Ричард Флэнаган

Первое лицо

© Петрова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Никки Кристеру

Протокол заседания

Специальной комиссии по транспортировке осужденных

Лондон, 5 мая 1837 года

Вопрос. Много ли там книжных магазинов?

Джеймс Мьюди, эсквайр. В Сиднее, по моим сведениям, пять или шесть.

Вопрос. Какой ассортимент книгопечатной продукции представлен в магазинах, отличаются ли эти издания по своему уровню от тех, что можно найти в книжных Лондона?

Джеймс Мьюди, эсквайр. По уровню они, безусловно, ниже, там, например, преобладают романы. При посещении так называемых книжных аукционов я всегда отмечаю, что стоимость весьма ценных книг определенно ниже, чем в Англии. Припоминаю, что в зале, где выставлялся «Ньюгейтский справочник», было довольно шумно и каждый посетитель говорил: «О, это надо брать!» Не могу с уверенностью сказать, за какую сумму ушло это издание, но цифра оказалась чрезвычайно внушительной… Там вызывают большой интерес истории разбойников и подобные им опусы.

Из документов Британского парламента

Глава 1

1

Рождение стало нашим первым полем брани. Я был убежден, что об этом важно написать, – он категорически отказывался. Препирательства длились целый день и половину следующего. Он твердил, что факт рождения никак не повлиял на него как на личность. Впоследствии я начал понимать подобную точку зрения, но тогда его поведение казалось мне вздорным проявлением необъяснимого противодействия, словно ему претила сама идея мемуаров. Естественно, он не хотел писать мемуары, но суть данного эпизода заключалась для него в другом. Точнее, суть вообще заключалась в другом. Вот только понял я это позже, много позже, когда возник страх, что начало работы над той книгой положило конец мне самому. Иначе говоря, я все осознал слишком поздно.

Теперь я довольствуюсь созданием сценариев для телевизионных реалити-шоу. Вокруг пустота, беспросветность, колючая и оглушительная. Это страшно. Меня ужасает, что я, рожденный для жизни, вовсе не жил. И реалити-шоу здесь ни при чем. А в ту пору я совершенно растерялся. Мое окружение боялось, как бы я снова не увлекся художествами. Под художествами я имею в виду аллегории, символизм, танцующие временные планы, постоянное изменение (а то и полное отсутствие) завязки и финала. А под окружением имеется в виду прежде всего издатель, мужчина с необычным именем Джин Пейли. Человек в определенном плане весьма специфический, он требовал, чтобы я излагал сюжет как можно проще, а там, где переплетались нити изощренного преступления, велел упрощать и вставлять какие-нибудь байки, не допуская предложений длиннее двух строк. Джина Пейли, как поговаривали в издательстве, художества пугали. И не без причины. Во-первых, подлинно художественные произведения не находят сбыта. Во-вторых, они ставят вопросы, на которые – и это не преувеличение – сами же не могут ответить. В-третьих, они открывают читателю глаза на самого себя, а это в конечном итоге добром обычно не кончается. Читатель вдруг вспоминает, что жизнь – безнадежное предприятие и что недооценка этого факта выдает истинное невежество. Полагаю, в таких рассуждениях можно усмотреть нечто недоступное пониманию или даже мудрость, но Джин Пейли не увлекался причудливыми интеллектуальными играми.

Джин Пейли всецело приветствовал книги, где муссировались лишь одно-два события. Предпочтительнее – одно. Тираж, любил повторять Джин Пейли, просто так не продашь.

Я снова открыл рукопись, чтобы перечесть вступительные строки.

17 мая 1983 года в Австралийской организации по чрезвычайным ситуациям я подписал заявление о вступлении в должность сотрудника (руководителя) по вопросам безопасности (уровень секретности 4/5) двумя словами – Зигфрид Хайдль – и начал отсчет своей новой жизни.

Лишь значительно позже мне предстояло узнать, что до подписания этого документа Зигфрид Хайдль вообще не существовал как личность, а потому, строго говоря, все выглядело честно. Но прошлое всегда непредсказуемо, и, как мне суждено было открыть, далеко не самый последний из криминальных талантов Хайдля заключался в том, что лгал он крайне редко.

Зигги Хайдль считал, что его рукопись в двенадцать тысяч слов – тонкая стопка листов, по которой он привычно похлопывал ладонью вытянутой руки, как баскетболист по мячу, – содержит все, что способно пробудить у кого-либо интерес к похождениям Зигги Хайдля.

Моя задача как писателя заключалась лишь в том, чтобы отточить его фразы и, возможно, кое-где уточнить касающиеся Зигги сведения. Заявлял он об этом, как и о многом другом, столь уверенно и твердо, что я не мог (хотя должен был бы) указать ему на полное отсутствие любой полезной информации о его детстве, о родителях и даже, кстати сказать, о дате рождения. Его ответ засел у меня в мозгу на все последующие годы.

Жизнь – не луковица, чтобы снимать с нее одежки, и не палимпсест, чтобы продираться сквозь него к исконному, более правильному смыслу. Жизнь – это бесконечная выдумка.

А заметив мое изумление столь изящной фигурой речи, Хайдль добавил, будто объясняя, как пройти в общественный туалет: Тэббе. Это его слова.

Когда ему недоставало фактов, он прибегал к сдержанной убежденности; когда недоставало убежденности, обращался к фактам, порой вымышленным, придавая им достоверность легкостью подачи в неожиданном ракурсе.

Выдающийся немецкий инсталлятор, говорил Хайдль. Томас Тэббе.

Я понятия не имел (и не постеснялся в этом признаться), что такое палимпсест. И кто такой Тэббе, и чем занимается инсталлятор. Но Хайдль не снизошел до ответов. Весьма вероятно, изрек он в другом разговоре, что мы, черпая из своего и чужого прошлого, создаем себя заново, и залогом этой новизны служит, в частности, наша память.

Лучше всех эту мысль сформулировал Тэббе, которого я прочел лишь много лет спустя. У него сказано: «Может, и верно, что память – это чужая кровь, стекающая в пыль, но пыль – это я».

Подняв на Хайдля глаза, я просто из интереса спросил, в какой области Германии прошло его детство и юность.

Германии? – переспросил Хайдль, глядя в окно. Впервые я посетил эту страну в возрасте двадцати шести лет. Говорю же, я вырос на юге Австралии.

Но у вас чувствуется немецкий акцент.

Знаю, подтвердил Зигги Хайдль.

А когда он вновь повернул ко мне свое мясистое лицо, я постарался не смотреть на пухлую щеку, которую при улыбке дергал тик, тугой узелок на фоне общей расслабленности, единственный напряженный, пульсирующий мускул.

Понимаю, это странно, но так уж случилось: детство мое прошло в немецкоязычной семье и без друзей. Но я был счастлив. Так и запиши.

Он улыбался.

В его улыбке словно сквозило воспоминание о причастности к чему-то зловещему.

Что записать? – спохватился я.

Да вот это.

Что?

Напиши: я был счастлив.

Жуткая улыбка. Тик. Бум-бум, беззвучно повторял мускул. Бум-бум.

2

Работали мы в районе Мельбурнского порта, занимая угловой кабинет в здании одного издательства. Возможно, прежде здесь было рабочее место главного редактора или начальника отдела торговли, не то ушедшего на пенсию, не то уволенного. Кто знает? Нам не докладывали, но в этом кабинете Зигги Хайдль чувствовал себя важной птицей, что само по себе имело значение, а вот то, удобно или неудобно мне, никакого значения не имело.

Шел 1992 год, такой близкий и теперь уже такой далекий, когда у главы каждого издательства имелся просторный кабинет с баром; еще до нашествия «Амазона» и электронных книг, до сращивания таких понятий, как детальная аналитика, уровень удовлетворенности потребителя и выстраивание логистической цепочки в единую удавку палача; еще до того, как беспощадный рост цен на недвижимость и коллапс книгопечатного бизнеса превратили издательства в подобие убийственных сборочных цехов, где сотрудники теснятся на длинных скамьях, как, скажем, бойцы Советской армии в своей кабульской столовой образца этак 1979 года.

В ту пору издательский бизнес, как и ограниченный контингент советских войск, входил в стадию стагнации, еще не расцененную как кризис или агония. А под этими скамьями сокращение рабочих мест исподволь сверлило многочисленные дырочки, которые со временем образовали одну большую сливную дыру, куда через несколько лет в одночасье, неожиданно для всех рухнули несколько этажей и с грохотом схлопнулись в один-единственный этаж. Затем, когда пришло время, и этот единственный этаж стал сжиматься под натиском моря стартапов, финансовых компаний и сетевых предприятий, а коварный океан разрушения начал затапливать издательские офисы, урезав их до половины этажа, и книги превратились в контент, а писатели – в поставщиков контента, вроде мешков с песком для укрепления стен, и престиж их сословия опускался все ниже и ниже, если ниже вообще возможно…

Может показаться, что я пишу все это с определенной долей ностальгии и что у того издательства близ Мельбурнского порта была своя особая аура и своя атмосфера.

Но нет.

Ни ауры, ни атмосферы не было.

Хотя вдоль всех стен высились стеллажи, при ближайшем рассмотрении они, как и весь издательский мир того времени, являли собой удручающее зрелище. Полки из древесно-стружечных панелей с облицовкой под тик отталкивающего фекально-бурого цвета. А книги! На сверкающих полках стояли исключительно книги самого могущественного издательского дома того времени «Шлегель-Транспасифик» (известного также как «Транспас»). Их темы – шоколад, садоводство, мебель, военная история и пресыщенные знаменитости. На небольшую часть прибылей от нудных мемуаров и откровенной макулатуры выпускались немногочисленные издания, которые, на мой взгляд, только и заслуживали называться книгами: романы, эссеистика, поэзия, мифология, – но их-то на стеллажах и не было. Зато наряду с кулинарными книгами, альбомами по искусству и справочниками, которые все еще пользовались спросом, на полках красовались избранные произведения Джеза Демпстера: каждый том – как шлакоблок, украшенный тисненными золотом словами ДЖЕЗ ДЕМПСТЕР. Настоящий мусор. Полное убожество.

В ту пору меня впервые посетила мысль о том, что мои представления о книгах и писательском ремесле отражают лишь крошечный и весьма приблизительный фрагмент той махины, которую в «Транспасе» полушутливо, полутаинственно называли профессией. Профессия – всему голова. Хотя фразы типа «так принято в профессии» или «профессия переживает не лучшие времена» ничего не объясняли, считалось, что они объясняют все. И я с первого дня понял, что мои перепевы истории Хайдля почему-то ценятся в профессии куда выше, чем настоящая книга, которую я, по собственному убеждению, писал до той самой поры, и этой настоящей книгой виделся мне мой неоконченный роман. Такая ситуация выглядела полным абсурдом, но ведь и профессия тоже выглядела абсурдом. А разве не абсурдно выглядела, к примеру, совершенно непонятная для меня завеса строжайшей тайны вокруг мемуаров Хайдля? Сотрудникам издательства запрещалось их упоминать. В курсе дела были только лица, непосредственно причастные к созданию книги: сам Джин Пейли, хотя своей властью издателя он переложил большинство обязанностей на редактора Пию Карневейл, и еще один-два человека. Нам велели говорить, что мы работаем над антологией средневековой вестфальской поэзии. Не знаю, кто и когда это выдумал – то ли Зигги Хайдль или Джин Пейли в ту самую пору, то ли я сам на более позднем этапе, – но эта ложь звучала столь же внушительно, сколь и абсурдно. Почему издательство взялось за подобный проект – этим вопросом, насколько я знаю, никто не задавался. Для поля деятельности, где многое вызывает недоумение, это лишь очередная странность… но разве в профессии бывает иначе?

Мебель несла на себе тот же отпечаток дешевой помпезности: выполненный в псевдостиле эпохи короля Эдуарда и покрытый слоистым пластиком стол руководителя, за которым Зигги Хайдль постоянно вел разговоры по телефону, оказался слишком громоздким, а отведенный мне для работы конференц-стол – слишком маленьким, чтобы соответствовать своему первоначальному назначению. Придвинутые к столам немного засаленные кресла-бочонки были обиты искусственным жаккардом с лососево-серым узором. Когда вы прикасались к этой обивке, возникало ощущение, что она тает под пальцами. Ничем не оправданная, вымученная цветовая гамма всегда внушала мне ассоциации с живописью Фрэнсиса Бэкона. Меня не покидало ощущение, что все тут сострясается от беззвучного крика.

3

Киф, тебя вызывает Джин, сообщила с порога нашего кабинета молодая женщина. Нужно, чтобы ты подписал контракт.

Джину Пейли требовалось совсем другое, ведь контракт я подписал в первый же день: с трудом верилось, что это произошло в понедельник, а сейчас всего лишь среда. Насколько я понимал, Джину Пейли просто не терпелось узнать, как мы продвигаемся.

Медленно, доложил я, стоя перед начальником в его шикарном кабинете, где он изучал перфорированные бухгалтерские ведомости, закрывавшие всю поверхность письменного стола. Он не желает делиться… подробностями.

О детстве и юности?

Напускает туману: якобы родился в семье немцев на юге Австралии, в далеком шахтерском городке Джаггамьюрра.

И все? – Джин Пейли не поднимал головы.

Более или менее.

М-м-м.

Скорее менее.

А об аферах? Как я уже говорил, он не случайно вознесся на вершину криминального мира. Семьсот миллионов долларов. Это самый жирный куш за всю историю Австралии. Он говорил об этом?

Уклончиво.

А про ЦРУ?

Еще более уклончиво.

М-м-м, протянул Джин Пейли и умолк. Через его речь пунктиром проходило это угасающее мычание, словно знак очередной неудачи. И еще он без конца повторял: «Как я уже говорил». Его отличала неестественная манера речи: свои обрывочные высказывания он в начале реплики произносил быстро, а потом замедлял темп, как умирающий телекс.

Хорошие… – начал я и запнулся.

На одной из ведомостей шириной с небольшую второстепенную дорогу Джин Пейли черной авторучкой принялся быстро делать пометки, выделявшиеся как на полосатом бело-голубом фоне, так и на сероватых столбцах цифр, вышедших из матричного принтера.

Хорошие истории, договорил я. Только слегка…

Туманные?

Туманные? Возможно.

Как я уже говорил, писать ты умеешь. Джин Пейли отслеживал взглядом дорожки цифр. Но нам требуется, чтобы у него развязался язык.

Его маленькая голова, странно набухшие веки, нос-клюв, готовый, казалось, к неожиданной и решительной атаке, едва уловимый мучнистый запах – все это вызывало в памяти любимца Сьюзи, индийского кольчатого попугая, так и норовившего меня клюнуть, да побольнее.

Пусть бы он мне хоть что-нибудь рассказал, настаивал я. У него… у него, похоже, отсутствует всякий интересе к этой книге.

Джин Пейли оторвался от цифр и пробуравил меня беспощадным взглядом.

М-м-м, произнес он и, загадочным жестом вытянув перед собой массивную авторучку, совершенную по форме и столь же бесполезную, как обрезок хромированной ирригационной трубы, уронил ее на километры бухгалтерских цифр. Выстраданные десятилетиями, цифры тиражей, цифры продаж, цифры закупок, возвратов и списаний, цифры выплат маржи продавцам, цифры-обманки для других издателей и журналистов, цифры дьявольски реальные и воображаемые, истинные и ложные, цифры, отнятые алчными книжными сетями, цифры, вырванные когтями у скудоумных авторов и самовлюбленных агентов, отчаяние, красота и чистая алхимия цифр – их цифры, наши цифры, плохие цифры, хорошие цифры и даже (о Господи!) цифры в цифрах — все эти бессчетные цифры за долгие годы отточили тонкий нюх Джина Пейли, и теперь он граничил с шестым чувством, – нюх на возможные прибыли и на кошмарные убытки.

И нюх этот уже тогда подал сигнал тревоги, а может, и пробудил чувство страха.

Твой контракт предусматривает не просто создание книги, сказал он по-прежнему любезным, но каким-то более твердым, более решительным, что ли, тоном. Твой контракт предусматривает создание книги для нас в сотрудничестве с ним. Разговорить его – твоя забота. Не разговоришь – не напишешь книгу. Не будет книги через шесть недель – не будет и гонорара. На нет и суда нет. Да?

Да, ответил я. Нет.

Нет книги – нет и гонорара, повторил Джин Пейли. Надеюсь, за книгой дело не станет.

Нет, подтвердил я. Да.

Пока говорил со мной, Джин Пейли сложил ведомости в аккуратный курган, встал из-за стола и как ни в чем не бывало снял рубашку, оставшись в белой майке, болтавшейся на его тщедушном, бледном торсе.

Говорят, есть только три закона авторства, начал Джин Пейли, готовясь, похоже, рассказать бородатый анекдот, засаленный от многократных повторений. Правда, их никто не помнит.

Дряблые руки, выше локтя помеченные мелкими ярко-красными родинками, будто нанесенными старой шариковой ручкой, были словно весьма небрежно прикреплены к телу и явно не знали физического труда. Мне пришло в голову, что мужчина, получивший при рождении, как случилось с Джином Пейли, женское имя Джин и не испытывающий в связи с этим досады, стоит выше всяких обывательских комплексов, как я понимал их в силу своего воспитания. И вот через три дня работы над мемуарами Хайдля до меня стала доходить вся узость такого взгляда, наряду с общей ограниченностью моего мышления. И все же я не мог отрешиться от мысли, что выставлять напоказ такое тело стыдно: нужно ли демонстрировать туловище таксы, увенчанное головой попугая? Пожалуй, лишь Джузеппе Арчимбольдо мог бы отдать должное такому телу.

Открыв дверцу серванта, Джин Пейли достал оттуда свежевыглаженную рубашку.

Но ты все же постарайся, сказал Джин Пейли. Заканчивай черновой вариант. Да побыстрее. Настоятельно рекомендую.

Нимало не смущаясь моим присутствием и не заботясь о том, что о нем могут подумать, он надел свежую рубашку и в качестве объяснения произнес всего одну фразу, которую, видимо, счел достаточной.

Сегодня, сообщил он, застегивая пуговицы, обедаю с Джезом Демпстером.

Книги Джеза Демпстера продавались многотысячными тиражами. Если не миллионными. Джез Демпстер был крутым профессионалом.

Как я уже говорил, писатель твоего склада может многое перенять у таких, как Джез Демпстер, продолжил Джин Пейли. Да?

Да, не то ответил, не то повторил я: разница все равно невелика. Что же, к примеру?

Ну, к примеру: научись писать плохо и будешь купаться в деньгах. А ты идешь другим путем.

Я пишу хорошо?

Ты не купаешься в деньгах.

Притом что во взгляде из-под набухших век и в легкой улыбке Джина Пейли читалась мягкость и даже – осмелюсь предположить – доброта, его костлявое тело с дряблыми руками таило в себе острый, как стилет, инстинкт, заточенный на престиж и деньги. Превыше всего – на деньги. Вероятно, это качество было у него наиболее развито – почти шаманское чутье на все, что связано с деньгами: как на их нехватку, так и на потребность пополнения, на муки и радости, на мольбы и ритуалы. Это чутье делало его посредником между миром денег и миром простых смертных. Была в нем решимость, способная – уже тогда это до меня дошло – легко перерасти в жестокость, поскольку мужчина, которого не заботит мнение другого мужчины о его теле, спокойно пренебрежет любыми мнениями и даже уготованной тому судьбой.

Джез Демпстер мне объяснил, сказал он, расстегивая пояс брюк и опуская молнию, чтобы заправить рубашку, как распознается классика: это такие произведения, которые никогда не договаривают начатое до конца. Управившись с рубашкой, Джин Пейли застегнул брюки. Ты сейчас пишешь не классику. Ты пишешь бестселлер. И должен выдать в нем абсолютно все, что читатель пожелает узнать о Зигфриде Хайдле. А я, со своей стороны, желаю, чтобы книга была готова за шесть недель.

Признаюсь, меня нервировало, что Джин Пейли вздумал переодеваться у меня на глазах. Он повел себя как монарх, который, сидя на унитазе, разбирается с придворными, с просителями и с государственными делами. Разница в нашем положении стала куда более очевидной, чем если бы он обозначил ее словами. Лишенный множества сугубо мужских качеств, Джин Пейли тем не менее наглядно демонстрировал свое превосходство. Я возненавидел себя за неловкую позу, за нервозные ответы и некоторое соглашательство, хотя и внушал себе, что это одна видимость.

Не просто демонстрировал, впоследствии поправил меня Рэй, когда я напомнил ему об этом переодевании, а знал. Знал свое превосходство. Люди его круга всегда это знают – они так воспитаны.

Твоя обувь, указал Джин Пейли, когда, уже полностью одетый, жестом вытянутой руки направлял меня к двери.

Взгляд его опустился к моим кожаным кроссовкам: на правой ноге подошва отслоилась. Нельзя сказать, что кроссовки совсем уж разваливались, они еще могли послужить, и если при ходьбе не шаркать, то их, по моим расчетам, еще хватило бы на полтора месяца.

А что, другой пары у тебя нет?

Все то время, что я не сводил с него глаз, он меня пристально изучал и, судя по всему, остался недоволен. А правда заключалась в том, что другой пары у меня действительно не было – она оказалась мне не по карману, но признать это вслух, равно как и высказаться о чем-нибудь другом, я постеснялся. Мне оставалось только постараться разговорить Хайдля, чтобы получить гонорар и, наряду с прочим, предусмотреть покупку новых кроссовок.

4

Возвращаясь по длинному коридору, я слегка прихрамывал, чтобы хоть на несколько дней продлить жизнь кроссовкам «Адидас Вена», и наконец свернул в удручающий – чем дальше, тем в большей степени – директорский кабинет, где Хайдль, стоя за барьером директорского письменного стола, вел телефонные переговоры. Он помахал мне, так сказать, директорским жестом, небрежным, подавляющим и в то же время непринужденным, – жестом власти. Присев за маленький конференц-стол, я подумал, что тройку простых кресел отличает сходство не столько с усложненными портретами Фрэнсиса Бэкона, сколько с прямолинейными «Криками» Эдварда Мунка, и пока загружался мой «Мак-классик», стал наблюдать за Хайдлем. Он положил трубку и снова завел речь о токсоплазмозе, или, как он выражался, токсо. Токсо завораживал Зигги Хайдля; во всяком случае, Зигги Хайдль утверждал, что его завораживает токсо. Так или иначе, для него это была обычная тема разговора: возбудитель токсоплазмоза воздействует на мозг крыс таким образом, что те теряют инстинктивный страх перед кошками. Кошки немедленно пожирают расхрабрившихся крыс, и токсоплазмы воспроизводятся на следующей ступени цикла размножения. В свою очередь, кошки заражают людей через инфицированные экскременты. Более всего Хайдля интересовало, какое влияние токсо, фатально меняющий поведение крыс, способен оказать на людей. Он часами разглагольствовал о том, что сумасшедшие зачастую держат у себя дома множество кошек. Не использует ли токсо этих людей, чтобы они заботились о кошках и тем самым увеличивали шансы на выживание самого токсо? Были ли эти безумные кошатники безумны изначально или их свел с ума токсо? Он говорил о том, что токсоплазмоз нередко обнаруживают у самоубийц и шизофреников. Вопрос, на который никто не знал ответа, заключался в следующем: почему паразиты доводят человека до таких крайностей?

Если набраться терпения, чтобы это выслушать, Хайдля можно было счесть прекрасным в своем роде оратором, но почти ничего из им сказанного не представляло для меня никакой ценности. А когда он заговорил о дельфинах, которые теперь заражаются паразитами из сельскохозяйственных стоков, я с беспокойством подумал, что он и сам уподобился своим любимым токсо. На мгновение в голову пришла нелепая мысль: а ведь что-нибудь подобное вполне может завладеть моим разумом и заставить его действовать против собственной воли, вопреки собственным интересам. И тут я осознал, что уже стал боязливым до умопомрачения.

Пришлось сосредоточиться на том, чтобы сегодня написать еще несколько слов и дотянуть до нормы. Хайдль второй раз – или все-таки первый? – завел песню про козленка: однажды он выстрелил в голову козленку, но неудачно, а потому вынужден был наблюдать его очень медленную смерть. Еще один урок, полученный у Хайдля: запомнить что-то предельно просто, но невероятно трудно потом понять, есть ли хоть частица правды хотя бы в одном его рассказе. Самые лучшие побуждения подталкивают нас ко лжи, а ложь позволяет нам жить дальше.

5

Вспоминаю, как после рассказа (то ли первого, то ли последнего) про этого козленка я подошел к окну. Вдалеке уныло сутулились подъемные краны, а за ними клонилось к горизонту красное солнце, разливая серо-кровавый свет на простиравшийся внизу мир. На мостовой, тремя этажами ниже, гоняли мяч рабочие в спецовках защитного цвета. Я позавидовал их внезапной свободе. Свободен ли до сих пор я сам, мне было неведомо. Взгляд мой упал на вход в издательство: там я заметил Рэя в кожаной куртке на молнии. Он со скучающим видом свертывал самокрутку. Когда я обернулся, Хайдль все еще болтал по телефону. Жестом показав, что у меня перерыв, я спустился на три лестничных марша в вестибюль, а оттуда – к главному входу. Снаружи, как и внутри, все сияло новизной. На полоске накладного грунта вдоль тротуара не оказалось ни грязи, ни окурков. Граффити не испещряли серые монолитные панели складских помещений; нетронутыми оставались и коричневые с желто-зеленым оштукатуренные стены невысоких офисных зданий, с удивительной монотонностью тянувшихся вдоль всей улицы, насколько мог охватить взгляд. Повсюду царили порядок и чистота, ожидавшие превращения в однородную скуку, но пока все строения выглядели абсолютно новыми, и на некоторых окнах еще сохранялась защитная пленка, а кое-где колыхались на ветру длинные перекрученные хвосты синего полиэтилена.

Выражение «жопа мира», сказал Рэй, слишком льстит этой жопе мира.

Все тут было с иголочки и в то же время несло печать обреченности. Такое создавалось ощущение. А мне хотелось ощущать совсем другое: душевный подъем, прилив эмоций и идей, которые помогли бы представить воображаемое детство Хайдля.

Но меня заедала безграничная тоска. Будь я настоящим писателем, возможно, и узрел бы здесь постмодернистскую красоту или хотя бы несколько черт, что могли бы подтвердить возможность увидеть эту красоту. Но я – островитянин с острова, затерянного на краю света, где мера всех важных вещей нерукотворна, а потому виды, которые вдохновляют современную литературу, ничуть не вдохновляли меня. Я приехал, как мне сказали, из унылого захолустья и даже не умел правильно на все смотреть, так откуда же мне было знать, как правильно писать?

Фигня это все, сказал Рэй.

Он прислонялся к длинной, доходившей до груди бетонной кадке для цветов. К ней крепился лист алюминия с трафаретной надписью «ИЗДАТЕЛЬСТВО ТРАНСПАС» и прославленным логотипом – стилизованным изображением выпрыгивающего из воды белого кита.

Я объяснил, что Хайдль опять сидит на телефоне.

От резких, беспорядочных порывов ветра у меня саднило лицо. День пропитался запахом мокрого камня. Наверное, раздавались какие-то звуки, но я их не помню. Разве что отдаленный шум транспорта. Но может, и нет. Место было такое, где ничто не способно произвести впечатление – ни шум, ни тишина.

Ну что ж, сказал Рэй, на сей раз мы добрались до Австралии, не подвергая себя смертельной опасности.

Я, австралиец, ничего, по сути, не знал об Австралии, поскольку родился и вырос в Тасмании, о которой вообще никто ничего не знает, и менее всего – тасманцы: для них Тасмания – неизбывная тайна. Мельбурн, по собственным оценкам (которых другие не разделяют), – город самоуверенный, великий город, полагающий, что родился он в результате золотой лихорадки, а не благодаря переселенцам с мыса Ван-Димен, которые вторглись сюда за несколько лет до открытия золотых месторождений и прославились тем, что батальонами смерти обрушивались на тасманскую границу, выслеживая оставшихся в живых тасманских аборигенов, чтобы зверски убивать их по ночам у костров.

По мнению некоторых тасманцев, Мельбурн похож на Тасманию, только больше размерами, но сейчас это казалось мне такой же нелепостью, как утверждение о том, что Тасмания похожа на Нью-Йорк, только меньше размерами: столь же верно и столь же глупо. На самом деле глупостей в мире полно, однако без них у нас не было бы тем для разговоров, правда? Единственная разница между человеком и животным заключается в том, что человек наполняет свой день и всю свою жизнь целой вселенной глупостей, пока к нему не придет единственная реальность, смерть, чтобы положить конец этой чепухе. Теперь я завидую тем, у кого нашли то или иное смертельное заболевание. В минуты же, когда настроен оптимистично, я молюсь об онкологии.

Пойду пройдусь, сказал я.

Битумное дорожное покрытие, черное, сверкающее чистотой, напоминало кухонную столешницу в роскошных апартаментах; бордюры, по-прежнему светло-серые, слегка припорошила свежая цементная пыль, а гальванизированная ливневка светилась серебристым перламутром. После объяснений Джина Пейли, данных при нашей первой встрече, я понимал, что на этих улицах все указывает на процветание страны, что, невзирая на экономический спад, невзирая на ставки по кредитам, нация растет, ну или, во всяком случае, экономика идет на поправку. Экономика обсуждалась повсеместно, она стала подобна Христу Спасителю – люди верили в экономику, как прежде верили в политику, а до этого – в Бога; во время перекуров самые доверчивые обсуждали даже J-кривые и плавающий курс обмена, будто эти слова как-то объясняли их личности и судьбы. Но я, остановившись на перекрестке (и размышляя, не закурить ли мне снова – всего лишь до окончания работы над книгой), осознавал единственную кривую – растущую кривую распоротой кожи на моей правой кроссовке «Адидас Вена». Вокруг раскинулся океан примерно одинаковых улиц, лабиринт, однообразный до такой степени, что я на миг запутался и не сразу сообразил, как вернуться в издательство, которое в итоге оказалось всего в двухстах метрах позади. Я осторожно похромал обратно, продлевая жизнь своей обуви, и попросил у Рэя закурить.

Жесть, сказал Рэй, да тебе сначала нужно заменить тазобедренный сустав, а уж потом брать папироску.

Он наблюдал за игрой в уличный футбол. Рабочий в ковбойской шляпе, получив мяч, останавливался, выпрямлялся, сгибался, подтягивал носки, вспарывал гравий и с торжественным видом давал пас приятелю, а потом бегал вокруг него небольшими кругами, победно потрясая в воздухе пальцем.

Жесть? – переспросил я.

Дерьмо, с расстановкой произнес Рэй. У него была способность произносить одно-единственное бессмысленное слово с загадочной авторитетностью, достойной нобелевского лауреата, излагающего теорию струн.

Что?

Да все, дружище.

Что «все»?

Все, повторил он.

Я понятия не имел, о чем он, но мне вообще редко удавалось его понять.

Сам знаешь, дружище, сказал Рэй, подаваясь ко мне.

Теперь он улыбался, скручивая мне папиросу из своего табака «Чемпион Руби» и глядя сквозь меня, как будто после очередной победы в пьяной драке.

Как пить дать знаешь. Рэй подмигнул.

Протянув самокрутку, он приблизился ко мне едва ли не вплотную – мы чуть не столкнулись лбами. А потом украдкой огляделся и прошипел:

Ему втемяшилось, что его хотят убить.

6

Мертвым хочется поговорить. О простом, о повседневном. Ночами они возвращаются ко мне, и я их впускаю. Каждому позволяю поболтать. Свободные, как луна, бредущая в настоящей ночи, они рассказывают, что мы наблюдаем, что мы видим, что слышим и трогаем. Бесплотный воздух, написал Мелвилл. Но Зигги Хайдля нет. Рэя нет. Нет и других. В ту пору, еще ничего не написав, я уже знал о писательском ремесле все. Сейчас не знаю ничего. О живых? Ничего. О жизни? Ничего. Вообще ничего.

Глава 2

1

Это все банкиры, выпалил Хайдль на четвертый день, будто в ответ на мои неотвязные мысли. Это они хотят убить меня.

После смятения, надежд и волнений первых трех дней дело застопорилось. В лучшем случае Хайдль отвечал на мои вопросы досадными загадками, в худшем – был рассеян, а то и совершенно безучастен. Его в основном заботило, как бы вытянуть у Джина Пейли очередную авансовую выплату.

Вас? – переспросил я. Но за что, скажите на милость, вас убивать?

За то, что я сделал. За то, что я знаю. А знаю я много такого, что способно… ну… причинить вред. Известным людям. Облеченным властью.

Говорил он монотонно, завороженный романтикой собственной судьбы, но вскоре, как обычно бывало, его вроде бы посетила мысль, от которой он вдруг оживился.

Как по-твоему, Пейли заплатит мне половину следующей суммы, если ты сейчас предъявишь ему несколько страниц?

Пришлось сказать, что никаких страниц пока нет.

Но разве не в этом твоя задача?

Я помотал головой.

Заполнять страницы? Разве не этим ты занимаешься? А иначе зачем ты здесь?

Я предложил ему рассказать мне что-нибудь из собственной жизни, дабы у меня появилась возможность превратить это в текст, а Джин Пейли смог бы превратить этот текст в какие-никакие деньги.

Хайдль проигнорировал – если вообще услышал – это мое соображение.

Ни один банк не захочет вас убивать, сказал я, только чтобы не прервать нить беседы. Все банкиры знают, что вы в любом случае скоро отправитесь за решетку.

В таких случаях он обычно бросал на меня заговорщический взгляд и придвигался поближе, словно хотел поделиться со мной чем-то.

Они не допустят, чтобы тебе стало известно то, что знаю я. Кто может предугадать, что я скажу в зале суда?

Например?

Хайдль рассмеялся. Щека яростно задергалась.

Ничего я тебе не скажу. А они будут думать, что я проболтался. Но есть люди, которые подпитывают их страхи.

Какие люди?

Такие, как Эрик Ноулз. Ему известны все мои знакомства. Мои связи.

Связи с кем?

С людьми.

С какими?

С людьми, прошипел он и презрительно фыркнул, а потом покачал головой, осуждая мою наивность: мыслимо ли не знать людей?

И опять я смутился, поскольку мне не удалось сдвинуть с мертвой точки вопрос о людях, как не удавалось сдвинуть с мертвой точки многие другие вопросы.

Не хочу сказать, что эти люди существуют в твоем мире, продолжал Хайдль. Тем не менее они существуют. Причем в нашем, реальном мире с ними нужно разобраться или нанять человека, чтобы он разобрался с ними.

И что дальше?

А дальше то, что этим человеком оказался я.

Если вы имеете в виду ЦРУ, Зигфрид, мне нужно, чтобы вы так и сказали.

Я выполнял для этой организации поручения в начале семидесятых. В Лаосе. В ФРГ. Но после – уже нет. В Австралии – нет.

Итак: какова была ваша миссия в Лаосе? – спросил я, и Хайдль вновь разразился эвфемизмами, загадками, риторическим фигурами, которые могли означать все или ничего.

Или то и другое.

В Чили, продолжал он, словно решив еще меня помучить.

В Чили?

У меня был оперативный псевдоним, сказал он. Яго.

Но в его тоне опять засквозила какая-то неуверенность, будто он сам не мог решить, сколько должен знать и сколько знает на самом деле. Хайдль умел напустить туману, но как только ты приближался к разгадке, он старался развеять все свои намеки. Его первая уловка состояла в том, чтобы вовлечь тебя в создание тайны, заручаясь твоим согласием и поощряя. Заставить тебя придумывать лживые истории вместо него. И поначалу я каждый раз заглатывал наживку. А под конец, наверное, не всегда.

Наверное, я стал другим.

Я не тот, кем кажусь, вырвалось у меня.

А кто же?

Яго.

Ну я так и сказал.

Нет, это Яго так сказал. В «Отелло». Но чем открыть лицо свое – скорей я галкам дам склевать свою печенку. Нет, милый мой, не то я, чем кажусь[1], – процитировал я.

Понял тебя, ответил Хайдль. Это про меня.

Великий персонаж, заметил я.

Великой книги!

И нас отбросило назад, закружило в той же воронке из «может, так и было» или «может, такого еще и не будет»; «такого не было или так оно и есть»; «это было или этого нет».

Никто не настаивает, чтобы мы узнали всю вашу подноготную, сказал я.

Конечно, подтвердил Хайдль.

Но было бы хорошо чуть-чуть приоткрыть завесу – с вашей точки зрения.

Да-да, сказал Хайдль. Только у меня нет точки зрения.

Тогда можно приоткрыть завесу над вашей жизнью. Во-первых, этого ждут читатели. А во-вторых, ваш образ вызовет сочувствие. Вы предстанете человеком, который изучает жизнь, собственную жизнь.

«Неизученная жизнь не стоит того, чтобы ее прожить». Сократ.

…а тем более – чтобы о ней читать, добавил я, удивляясь, что Хайдль распознал аллюзию.

Сложность в том, сказал Хайдль, что изученная жизнь не стоит того, чтобы над ней задумываться.

В дверь постучали: Пия Карневейл заглянула в кабинет.

Киф, тебя вызывает Джин, сообщила она. Требует, чтобы ты с ним вместе просмотрел кое-какие тексты.

2

Ничего подобного Джину Пейли не требовалось. Он вновь хотел узнать, как идут дела.

Еще хуже, сказал я.

Мы с Джином Пейли стояли в подземном гараже, где он показывал мне машину одного из руководящих работников, которую вскоре предполагалось продать, – последнюю модель «Ниссан Скайлайн GT-R», завидный для своего времени автомобиль. Его планировалось передать мне в пользование на весь период моей работы в Мельбурне.

Поступим так, сказал Джин Пейли, барабаня по крыше своими очень белыми, очень мелкими пальцами, наводившими на мысль о лапках какого-то сумчатого. К пятнице ты представишь мне первую главу. Считай, что до этого у тебя испытательный срок. Если представленная глава нас не устроит, будем считать, что эксперимент закончен. На этот случай твой контракт, который ты прочел, предусматривает выходное пособие в сумме пятисот долларов. Если же, как мы надеемся, глава будет написана на должном уровне, наше сотрудничество продолжится.

Я ожидал совсем другого. И этот пункт, равно как и все остальные, прочесть не успел. Вначале я рассчитывал, что меня встретит щедрый чек или толстый конверт с банкнотами. Не тут-то было.

У нас со Сьюзи на банковском счете оставалось всего двести двадцать долларов – неприкосновенный запас, и мне, конечно, хотелось получить аванс. Но с какой стороны подойти к этому вопросу, не нарушая приличий, я понятия не имел. В любом случае теперь эта проблема становилась чисто гипотетической, поскольку вытянуть из Хайдля материал на целую главу к ближайшей пятнице не представлялось возможным. У меня зашевелился язык: это я пытался найти хоть какой-нибудь способ объясниться с Джином Пейли, выдвинуть наиболее веский аргумент о хлебе насущном. Но на стороне издателя был такой опыт, такой апломб – так много всего, да и потом: кто я и что я, вообще говоря?

И я промолчал.

Джин Пейли истолковал мое смущенное молчание как восторг по поводу машины. Он был мастером толкований. И поинтересовался, на чем я езжу.

На универсале «Холден», ответил я.

Он рассмеялся. Как было не рассмеяться? Почти тридцатилетняя тачка, слишком простецкая, чтобы ее полюбить, слишком старая, чтобы быть надежной, с примитивной механикой, подчинившейся даже мне. Я не признался, что вынужден был укрепить проржавевший пол стеклопластиком. Не признался, что в дождь протекает крыша, что в салоне нет обогревателя, а потому зимой невозможно разморозить лобовое стекло, что ездить по мокрому асфальту опасно для жизни.

Залезай, скомандовал Джин Пейли, поглаживая сверкающую крышу «ниссана». Прокатись.

На ковшеобразном сиденье я чувствовал себя как в кабине авиалайнера. Джин Пейли уселся рядом, подался вперед и, слегка покачиваясь, уставился в никуда: за его равнодушной невзрачностью мог бы скрываться сотрудник тайной полиции, серийный убийца или управляющий хеджевым фондом.

Если хочешь, сказал Джин Пейли, могу предложить тебе не наличные, а эту машину. Согласен?

Мы со Сьюзи уже распланировали, как потратим десять тысяч долларов: половина сразу пойдет на взнос в ипотеку, а на оставшиеся деньги купим сдвоенную коляску, вторую детскую кровать и сто одну вещь, необходимую любому новорожденному, то есть в нашей ситуации – двести две вещи.

В данный момент для меня важнее не машина, с сожалением ответил я, а наличные.

М-м-м, протянул Джин Пейли, и его губы искривились не то в улыбке, не то в зловещей гримасе. Взгляд его устремился вниз, как сила земного притяжения, а может, просто скука уничтожила крошечные ростки первоначального интереса к моей персоне.

А для меня важнее не беллетристика, Киф, откликнулся он, впиваясь в меня глазами, а триллер. За который не жалко отдать такую тачку.

Мы вернулись к нему в офис. Он стал шарить на полках в поисках мемуаров какого-то футболиста, чтобы всучить их мне в качестве примера и образца для подражания, но тут зазвонил телефон. Джину Пейли пришлось снять трубку. При звуках далекого, пробивавшегося сквозь помехи голоса его вдруг перекосило.

Джез Демпстер! – воскликнул он, акцентируя каждый слог, будто перед лицом неизбывного ужаса, и замахал свободной рукой, чтобы избавиться от моего присутствия.

3

За маленьким конференц-столом, отведенным нам для работы, Хайдль как-то сдувался, выдыхался, вилял. Он казался совсем мелким и незначительным. Я наверняка сто раз видел его на телеэкране и в газетах, но совершенно не запомнил, как он выглядит. А увидеть его в процессе совместной работы было и вовсе невозможно. Был он, помнится, лысоват, неопределенного возраста, приземист, чуть полноват, но в остальном, если не считать тика, сказать о нем что-то особенное не получалось. Рэй прозвал его хобгоблином и считал кем-то вроде лешего. Ничего лучшего для описания этого мелкого фокусника я предложить не могу. С самого начала он вечно присутствовал и в то же время отсутствовал. Однако, вернувшись в наш кабинет, я увидел за большим директорским столом совершенно другого человека. Он расправил плечи, вытянулся, приобрел важность и некую решимость. Создавалось впечатление, что исходившая от этого стола аура власти делала властным и сидящего за ним человека, тогда как я, располагаясь в кресле-бочонке за столиком для переговоров, стал уже не ровней ему, а жалким прислужником, стенографистом, угодливым клерком. Но если это и напоминало какое-то театральное действо, то, по крайней мере, его можно было использовать во благо делу.

Когда Хайдль встал, чтобы подсесть ко мне за столик для переговоров, я предложил ему не беспокоиться.

Ваше кресло намного удобнее этих, сказал я, ничуть не покривив душой. А кроме того, там вам будет удобнее заниматься другими делами.

Он улыбнулся и без возражений сел в директорское кресло, за директорский стол. До меня дошло, что я впервые вижу, как он расслабился. Он весь как-то вытянулся, его речь изменилась, теперь он говорил более непринужденно, вроде бы сумев найти нечто среднее между светской беседой и жесткими ответами на мои вопросы. И каким-то образом при этом Хайдль сохранил внушительность. От уклончивости он не избавился, нет, но в конце концов повел себя так, как, похоже, хотелось ему самому, я бы сказал, он держался как человек с положением и вместе с тем скромный, готовый затеряться в толпе.

Отлично работаешь, Киф, заметил Хайдль, откинувшись на спинку директорского кресла. Я сказал Джину, что ты произвел на меня самое благоприятное впечатление.

Спасибо, Зигфрид, отозвался я, стуча по клавишам и принимая смиренный вид.

Хайдль сцепил руки, положив их на директорскую столешницу, и принялся щелкать суставами пальцев, медленно раскачиваясь в кресле. Дворнягу хоть на трон посади – королем не станет, подумал я. Но зато все решат, что это и не дворняга вовсе. Наверное, у меня в душе уже закипала злоба.

Теперь нам нужно всерьез взяться за работу, произнес я.

Разумеется. Иначе зачем я здесь?

ЦРУ? Расскажите, на что это было похоже.

Уже рассказывал.

Лаос. Тайная война. Поведайте о ней.

Никогда не бывал в Лаосе. Кого ты слушаешь?

Лэнгли?

Не надеешься ли ты, что я буду откровенничать об этом с тобой?

Ну… да, ответил я, надеюсь. За двести пятьдесят тысяч, которые вам здесь платят, надеюсь. Не на полную откровенность, но хотя бы на частичную. Это реально. А что там насчет Германии?

Я лихорадочно рылся в памяти, перебирая свои скудные знания о Германии начала семидесятых.

Догадываюсь, что вы работали на группу Баадера – Майнхоф?

Водил знакомство с Шакалом. Карло – так его называли. Но это не для печати. Мы в основном концентрировались на Штази.

Шакал – это неплохо.

Что? – встрепенулся Хайдль, и я понял: все, чего удалось добиться, пошло прахом.

Хайдль подошел к выключателю верхнего света и с подозрением его осмотрел.

Знаешь, что с тобой сделают, если будешь много болтать? – спросил он.

Расскажите.

Смеясь, он приблизился к директорскому столу и поднял телефонную трубку.

Чтобы ты понимал: не образ жизни приводит к достижениям, сказал Зигги Хайдль. Взять хотя бы Папу Дока, Аугусто Пиночета, Уолта Диснея. Это их достижения определили им жизнь, если тебе требуется пояснение.

Это и к Диснею относится?

Вот именно. О том и речь.

Но почему так? – спросил я.

Почему? – Хайдль вдруг сорвался на крик и бросил телефонную трубку. Почему, почему! Пришло время, когда считается, что для всего должно быть объяснение. Но его нет! Почему происходит так? А не этак?

Вы о чем?

Никакого «почему» не существует! – взвизгнул Хайдль.

4

Но ярость великого мистификатора остыла так же внезапно, как и разгорелась, а ее место словно по волшебству занял дар прозрения.

Ладно. Одну историю, так и быть, расскажу, проговорил Хайдль. Но только одну. Потому что она и так на слуху.

Я выжидал. И он во второй, или в первый, или в последний раз рассказал мне историю про козленка.

Детеныш козы – как его?

Козленок.

Он ткнул в мою сторону пальцем.

Именно. Козленок! Так вот: тебе на откорм дают козленка.

В ЦРУ сотрудникам дают козла?

Верно, сказал Хайдль, обретая уверенность. С ума сойти, да? Это чтобы кое-чему их научить.

Его приходится кормить из рук?

Хайдль будто бы немного удивился.

Они же милые животные, эти маленькие козлики. Умные.

Козлята.

Козлята? Очень умные. Козленок всегда к тебе привязывается. А потом в один прекрасный день ты получаешь приказ его застрелить.

Чтобы научиться убивать?

Нет. Впрочем, возможно. Но дело не в этом.

И как его нужно убить? Выстрелом в голову?

В голову, подтвердил он.

Уверенности, похоже, у него поубавилось.

Или выстрелить в какое-то другое место?

Он поразмыслил, где именно может находиться другое место. Щека задергалась. Время шло. Наконец Хайдль заговорил.

В живот.

Почему в живот?

Хайдль ответил не сразу. Поводил пальцем вверх-вниз по столу. Казалось, что голова его занята чем-то другим, но чем именно – воспоминаниями или новой идеей – понять невозможно. Хайдля всегда было сложно понять. Он постоянно перемалывал что-то в уме: тебя, весь мир, очередную историю. Чаще всего – очередную историю.

Стало быть, он… он умирает.

Медленно?

Медленно? Да, нерешительно заговорил Хайдль. Если в живот. То медленно.

Создавалось впечатление, что он не столько произносит слова, сколько пробует их на вкус.

И вдруг тон его резко изменился, стал уверенным, даже властным.

А ты должен смотреть.

Это ведь ужасно, предположил я.

Да. Ужасно! – Хайдль улыбнулся. Ужасно! Тем более что козлик, умирая, не молчит. Он издает кошмарные звуки. А запах! Дерьмо, козье дерьмо! Моча.

В каком году это было?

Невыносимые звуки. Как человеческое дитя в агонии.

Я не знал, что и сказать. Не мог придумать ни одного уместного вопроса.

Просто жуть, вздохнул Хайдль. Не могу передать, насколько…

В какой период вас заставляли этим заниматься?

Хайдль вскинул руки.

Я и так разболтался.

Даты.

Понимаешь, тут вот какая штука: ты слушаешь, как умирает козлик. Можно подумать, что…

Год примерно семидесятый? Семьдесят первый?

…с кого-то живьем сдирают кожу, а ты стоишь и смотришь. Если, конечно, тебе под силу такое вообразить.

Или конец шестидесятых?

Не имею права говорить.

Где вас готовили? Расскажите.

Да какая разница где? – Он вмиг напустил на себя гнев. Суть в том, что есть козлик, маленький…

Козленок.

Да-да, козленок, и ты слышишь, как он умирает, а к тебе то и дело заходит офицер, который отдал приказ стрелять.

В Штатах?

Как там козлик? – спрашивает он. Видишь ли, это проверка.

В Лаосе?

В Лаосе козами не разживешься. В Лаосе велась не подготовка, а оперативная работа. Итак, с тебя не спускают глаз.

В Германии?

Психопаты им не требуются… во всяком случае, для моей работы… им не требуются бесчувственные чурбаны. Им нужны люди, способные чувствовать и вместе с тем понимать, что эти чувства необходимо побороть.

Я отчаялся задавать однотипные вопросы… оставил надежду получить хотя бы малейшие детали, которые придали бы этим россказням толику достоверности. Как и во многих других случаях, когда литературный негр отступаться не должен, я отступился. Но не сдался.

В этот миг Хайдль поднял взгляд, посмотрел мне в глаза – и я поверил. Пусть лишь на один быстротечный миг, но я поверил. Чему поверил, трудно сказать, но я старался следить за мыслью Хайдля, полагая, что это куда-нибудь да приведет.

Теперь ты знаешь: для них каждый человек – такой вот козлик, сказал мне Хайдль. Теперь ты знаешь, что любой будет умирать медленно, если поступит надлежащий приказ.

На Филиппинах?

Неохота становиться таким козликом.

Он умолк, зрачки превратились в пару черных пуговиц, пришитых к лицу.

И неохота становиться таким наблюдателем.

5

Рассказ про козленка удался на славу. Ну, может, не совсем на славу, но это было уже кое-что. Впрочем, когда я записал его черным по белому, он, как выразилась, ознакомившись с рукописью, Пия Карневейл, просто не выстрелил. В нем, по ее словам, отсутствовал стержень. И я понимал: редактор прав. Описанная мной ситуация казалась надуманной, хотя в устах Хайдля все звучало вполне достоверно. Многие его рассказы были именно такого рода: они прорастали сквозь дикое нагромождение моих предположений, надежд и страхов, вписываясь новыми загадками в историю его жизни, и при этом ни в какую не ложились на страницу. Они словно плыли и нипочем не опускались на землю; в них не было ни грязи, ни деталей. А в редакторском кабинете, представлявшем собой грот с машинописными стенами, с растущими повсюду сталагмитами рукописей, Пия сказала, пошевелив поднятыми кверху длинными, смуглыми пальцами:

У настоящего писателя, Киф, должны быть грязные руки.

Это не укладывалось у меня в голове. Стоя у окна в нашем рабочем кабинете, я смотрел на промышленные зоны и унылые проезды Мельбурнского порта. В одну сторону промчался грузовик, в другую – мотороллер. Оживленного движения здесь обычно не бывало. Город, как и положено городам, растворялся вдали, среди жилых кварталов и предместий грязного цвета.

Вы шарлатан, сказал я в тот первый четверг, поздно вечером, обернувшись к Хайдлю, который сидел за столом, теперь уже своим, и решал кроссворд.

Вот как?

Я промолчал. Что можно было к этому добавить?

Все мы шарлатаны, сказал Хайдль. Каждый знает, что притворяется кем-то другим. Почему же я должен выбиваться из общего ряда?

Так он заигрывал с разрушительными силами, подначивая меня толкать его дальше.

Сражаясь с ним всю неделю за какие-то детали его детства и юности, я терпел поражение за поражением, а потому решил больше не выпытывать его предысторию, о чем прямо и заявил.

Да мне плевать, где вы родились, сказал я.

Предсказуемо непредсказуемый, он обиделся. Резко повернул голову в мою сторону, но лишь ненамного и ненадолго.

Тебе плевать?

Да.

Но выведать-то любопытно?

Я ответил, что нисколько. И понял, что действительно нисколько. Хайдль изобразил крайнее удивление. Он раз за разом менял выражение лица, порой так стремительно, что маска разбивалась вдребезги. Выражение изумления давалось ему хуже других. Гримаса делала его похожим на дворового пса, рвущегося с цепи.

Но ты же хочешь знать, где я родился? Хочешь, правда?

Быть может, он расценивал мое равнодушие как угрозу своей власти. Быть может, ему просто хотелось проверить, как мной можно вертеть, до какого предела можно подталкивать: ведь он все время утверждал, что обстоятельства его рождения не играют никакой роли, а теперь вдруг принялся навязывать мне детали.

У меня созрела новая идея зачина, сообщил я, хотя никакой идеи у меня не было. Все идеи уже иссякли.

Но самому-то хочется узнать, а?

Да мне по фигу, Зигфрид.

И это была чистая правда. Я устал от Хайдля, мне осточертели его игры.

Но ты должен это вставить в книгу. Мое появление на свет – как же без него?

Нет, я больше ничего не должен. Джин Пейли велел мне закончить книгу любым возможным способом.

Я родился…

Знаете что?

Родился, с нажимом повторил он, на пустынном юге Австралии, в шахтерском городке. Назывался он Джаггамьюрра.

На самом деле вы мне совершенно не интересны, процедил я, надеясь спровоцировать оскорбительным тоном какой-нибудь отклик. Если честно, вы, с моей точки зрения, скучный человек.

Сейчас там никто не живет. Это город-призрак.

Эту историю я уже слышал и проверил по надежным источникам.

В Джаггамьюрре, бросил я, последняя запись о рождении была сделана в тысяча девятьсот девятом году.

Хайдль промолчал: возможно, не расслышал.

Вы неплохо сохранились, добавил я.

Мое рождение не зарегистрировали, сказал Хайдль, отрываясь от газеты, чтобы адресовать мне легкую, печальную улыбку.

Как такое возможно?

Сотни миль до ближайшего населенного пункта. Для моих бедных родителей это стало непреодолимым препятствием.

Я ничего не ответил, и Хайдль, насколько можно было судить, продолжал вдохновенно импровизировать.

Как можно усомниться в моих словах? – Воздев руки, он словно кого-то благословлял. Как можно не поверить?

Джаггамьюрра?

Уникальное место, бросил Хайдль.

Вы хоть раз там бывали? – спросил я.

А как же, в семьдесят восьмом, сообщил Хайдль.

Тут же осознав свою промашку, он поспешил добавить:

Возил туда семью – показать родные места.

Значит, вы хотите, чтобы в книге была упомянута Джаггамьюрра?

Хайдль посмотрел на меня в недоумении.

Ну… я же там родился.

Разумеется, кивнул я. И как вам понравился родной город?

Пылища.

Пылища?

Да.

Что-нибудь еще? Друзья? Истории? Уклад семейной жизни?

Одна пылища.

Все бесполезно. Он не собирался рассказывать мне ничего такого, что можно было бы использовать в книге. Мне предлагалось наскрести из этой пылищи главу о его детстве. С нарастающим ужасом я сознавал, что не имею представления, как справиться с мемуарами Хайдля и выбить свой гонорар, не имею представления, как начать, а тем более закончить книгу, чтобы приобрести новые кроссовки, а по возвращении домой, к Сьюзи и нашей растущей семье, создать хоть какой-то резервный фонд, которого хватило бы до завершения моего незавершаемого романа, до сих пор лишенного и сюжета, и плана. Пауза настолько затянулась, что у меня случился паралич души и ума, отчего я ненадолго потерял дар речи.

Но не совершить последнюю попытку было бы непростительно.

Каким вы были ребенком? – спросил я.

Ребенком? – переспросил Хайдль, листая свежий номер журнала «Вуменз дей». Не поднимая взгляда, он произнес: Ага, ребенком. Ребенком? Понятия не имею. С первых дней жизни я числился в розыске. И вернулся к чтению.

Я напечатал: «С первых дней жизни я числился в розыске».

Изучив эту строчку, я вырезал ее из конца документа и тут же поместил в самом верху, непосредственно под заголовком «Часть первая» и там, в начале текста, который, как я надеялся, еще мог превратиться в книгу, перечитал заново.

Это было уже нечто, хотя что именно, я так и не понял. Фраза звучала как глас вопиющего в пустыне. За неимением лучшего я решил последовать за этим гласом. Фраза расшевелила меня изнутри, а если точнее, эту строчку я услышал, и она, эта строчка, позволила мне услышать другие предложения: сначала одно-два, потом еще и в конце концов столько, что уже не умещалось в голове.

Все, написанное ранее, я стер. Понимая, что теперь у меня есть первая строчка и, возможно, необходимый ключ ко всей книге, я начал молотить по клавиатуре, словно под диктовку. Пусть некоторые фразы и были компиляциями из прежних, но сейчас они зазвучали свежо и чеканно. Вот как я приступил к созданию истории Зигфрида Хайдля, самого знаменитого австралийского афериста.

6

На другой день, в пятницу, сразу после четырех часов дня, я направился по коридору к офису Джина Пейли, где вручил секретарше отпечатанный на лазерном принтере текст первой главы. Как отнесется к нему Джин Пейли, я не представлял. Но для себя уже принял решение: описывая Хайдля, познавать себя. Другого способа написать эту книгу я не видел. Я – и я. Себя – и себя. Знал ли я на этом раннем этапе, какие преступления мне суждено совершить? Если и знал, то помалкивал, хранил молчание не только с посторонними, но даже с самим собой. Но думаю, уже тогда Хайдль догадывался. Именно он был первым лицом, и это, наверное, внушало мне самую жгучую ненависть.

Глава 3

1

Мне был тридцать один год, когда волшебство развеялось и зазвонил телефон (хотя, как вы вскоре поймете, события разворачивались в иной последовательности). На противоположном конце провода был Рэй: интересовался, как идут дела.

Представь себе, ответил я, хорошо.

Возможно, я ответил «неплохо». Не существенно, что я ответил. Возможно, это я спросил у него, как дела, и он рассказал, что только-только завершил работу в отдаленной тропической местности под названием Кейп-Йорк. Что мне ответил Рэй, тоже не существенно, но если ему приписать какую-нибудь реплику, эпизод будет читаться лучше.

Самое главное состоит в том, что собирался сказать мне Рэй, но вначале он спросил:

Не передумал быть писателем, а?

Рэй считал, что писательское ремесло сродни курсам подводного плаванья, которые он окончил, чтобы стать инструктором по дайвингу в районе Большого Барьерного рифа: сначала краткое освещение теоретических вопросов, затем изучение и отработка технических навыков и в конце концов погружение вместе с осточертевшими туристами-англичанами на глубину десяти метров, где косяками ходят рыбы-феи и груперы.

Помню, тогда, поздним вечером, а точнее поздним зимним вечером, Рэй задал мне вопрос по существу. Но воспоминания похожи на злокачественные опухоли, которые распространяются до тех пор, пока не переплетутся самым немыслимым образом со всем, что рядом: с хорошим и плохим, с истинным и ложным.

Действительно ли я запомнил, как слушал Рэя в тесной комнате, где коротал долгие темные ночи у тайваньской дровяной печки, которую сам же установил для обогрева почти всего дома, или этот разговор с начала до конца – лишь плод моего воображения? Суть в том, что я, не имея никаких средств, пытался создать роман и терпел крах, сам того не понимая. А если и понимал, то гнал от себя эту мысль.

Но что-то в тот вечер меня скрутило… какая-то угрюмость внешнего мира. Прижимая к уху телефонную трубку, я повернулся спиной к печке и слушал, как стонет чугун, расширявшийся от огня и обжигавший мне икры. У меня не было четкого представления, куда я двигаюсь и что станется с нами: со мной, Сьюзи, нашей трехлетней дочуркой Бо (полное имя – Бриджид). Если честно, дела шли паршиво. Я не паниковал, но, положа руку на сердце, чувствовал, как удлиняется тень, и всячески старался, чтобы она меня не накрыла. Опять же, положа руку на сердце, мы были по-своему счастливы, в меру того насколько место и время подпитывали наши чаяния, полны решимости жить своей семьей и прочно обосноваться на родном острове, который, как мы себе внушили, был нами любим. Рэй сохранял более кипучий настрой.

Любить Тасманку – все равно что смазливую наркоманку, повторял Рэй, а уж он-то знал, что говорит. Она в любой момент способна огорчить тебя своими пагубными привычками.

Нам тогда было неведомо, что это наши лучше годы. Многое из того, что неведомо, лежало в плоскости будущего, многое невероятное и злое, но ничто из этого нас не тревожило. Без денег, без перспектив, без ценного имущества, мы справедливо полагали, что жизнь чудесна. Нам принадлежала такая малость, что мы даже не догадывались, насколько она мала. И не желали знать. Все, чего нам не хватало, представлялось неинтересным и маловажным. А будущее виделось безграничным горизонтом, над которым по-прежнему занимался рассвет надежды. Все источало свой запах, и запах у всего был свеж: у рассветного воздуха, у солнца на битумной дороге, у вечернего ливня. Существовал только сегодняшний день, и его хватало с лихвой.

Понимание зла, всего зла, которое таится где-то там, но когда-нибудь, причем раньше, чем ты думаешь, окажется здесь, проникнет в сегодняшний день, внутрь тебя, – такие материи, пожалуй, были из области сказок и преданий, которые я читал Бо перед сном. Немецкие сказки о приносящих дары волках в овечьих шкурах.

Хочешь, перевернем страничку и узнаем, что будет дальше? – предлагал я Бо. У-у-у! – завывал я, и Бо, жмурясь, вцеплялась в меня ручонками. Ты только посмотри! Волк переоделся дровосеком! Смотри! Дровосек делает вид, что собирается помочь мальчику! Смотри! Волк его заглатывает целиком! И Бо пищала, смеялась, а потом переворачивала страницу.

А ночью, прильнув к спине Сьюзи, я закрывал глаза и видел, как мы, сгруппировавшись, взмываем ввысь, летим, сплетясь в объятиях, как на полотне Шагала, и смотрим сверху на вихревое движение дикого мира, на волков и прочих зверей, на языки пламени. Но пока мы держались вместе, над нами была не властна сила земного притяжения, нам не грозило ничто из подстерегавшего снаружи. Ранний талант Шагала со временем выродился в радостно-возвышенный китч. Наверное, при малейшей возможности то же самое могло бы произойти и с нами.

Однако мы жили не на полотне Шагала, а на острове Тасмания, в городе Хобарт, и летать в обнимку нам становилось все сложнее, поскольку Сьюзи была беременна двойней. Когда нам впервые сказали, что нас ждет такое чудо – рождение близнецов, – удивлению нашему не было предела. И мы, уже воспитывая одного ребенка и понимая, чего это стоит в плане работы, денег и уклада жизни, немного испугались. Сьюзи была уже на сносях и, откровенно говоря, сделалась просто огромной. Мы ознакомились с литературой: в то время еще допускалось пойти в библиотеку и взять книги по интересующему тебя вопросу, в частности по рождению близнецов. Ахая и смеясь, мы вдвоем разглядывали иллюстрации и невысокого качества фотографии китоподобных женщин, беременных двойней. Да, бывает же такое, приговаривали мы, но у нас-то все иначе. Понимаете, тогда еще мы разговаривали именно так, называя себя… ну… мы. И нам не грозило раздуться до похожих размеров, но очень скоро случилось именно это, причем Сьюзи, как ни странно, продолжала раздаваться вширь.

Мы.

Это великолепное, сладостное первое лицо, множественное число.

По ночам, когда Сьюзи требовалось перевернуться в постели, я подсовывал под нее руки и, как бульдозером, приподнимал ее живот с близнецами, только потом она могла повернуться. А в дневное время мы до упора сдвигали назад переднее сиденье пикапа «Холден» – и все равно живот упирался в руль. На седьмом месяце Сьюзи даже пришлось оставить работу машинистки, а сейчас до назначенного врачами срока оставалось три недели.

Жили мы на те средства, которые я получал, вкалывая по нескольку дней в неделю, а иногда еще и подхалтуривая швейцаром в муниципалитете. Заработки были скудными, и очень быстро стало ясно, что их не хватает. Писал я от случая к случаю: днем – если срывалась халтура, ночью – если не валился с ног от усталости, на рассвете – если мог себя заставить взяться за разрозненные заметки, мысли, истории, которые требовалось связать, чтобы получилось некое подобие романа. Дело было не в том, что меня преследовало желание стать писателем. Просто я не сомневался, что из меня уже получился писатель. Во мне жили и другие амбиции, но ни одна не обладала столь притягательной силой. У меня накопилось такое количество мнений, аргументов и сведений о писательском ремесле, что в другую эпоху и в другой стране я мог бы стать звездой какой-нибудь магистерской программы – и не одной – по литературному творчеству, а то и дорасти до преподавания.

Я мог бы заняться чем угодно.

Но тогда не стал бы писателем.

Надо мной довлела непростая дилемма: с одной стороны, у меня не получалось закончить роман, а с другой, меня преследовал невысказанный ужас – не потому ли работа застопорилась, что мне недоставало таланта? Я писал какие-то слова. Я писал какие-то байки, излагал теории, создавал лирические отступления, которые в минуты самообмана виделись мне вполне достойными. Но только в минуты самообмана. В другое время до меня доходило, что это мусор. Я не написал ничего. Но из ненаписанного у меня накопились чувства, воспоминания, мечты, история жизни – целая вселенная! Как получилось, что целая вселенная свелась к ничтожеству слов? Я вообразил, что в этой борьбе наберусь хоть какой-то мудрости, но лишь укреплялся в своем идиотизме. Из-под моего пера выходили только слова. Истории не получалось. Души не было. А как в романе появляется душа – это оставалось для меня загадкой.

Сумей я по чистой случайности найти эту душу, передо мной встала бы другая проблема: с какой стороны взяться за публикацию книги? Сумей я по другой случайности опубликовать свой роман, я бы еще менее отчетливо представлял, каким образом буду впоследствии зарабатывать писательским трудом такие суммы, которые вытащили бы нас из бедности. И дело не в том, что у меня отсутствовал план «Б». Проблема состояла в том, что у меня отсутствовал даже план «А».

2

И все же это была замечательная пора. Торжество глобализации, падение Берлинской стены, окончание Истории, начало всего. В том числе, казалось, и меня самого. И если нацию ненадолго выбил из колеи краткий, но резкий экономический спад начала девяностых, положение должно было вот-вот нормализоваться. Вследствие этого кризиса выросли размеры процентных ставок, отчего нация впала в состояние мстительной ярости. Как выяснилось, торжеству процветания предстояло растянуться еще на два десятилетия. Кризис оказался лишь отраженным импульсом, перегоревшим предохранителем, но для любого торжества нет ничего хуже, чем резко оборваться, едва начавшись.

Особое негодования в Австралии вызывали предприниматели восьмидесятых, которые всего несколько лет назад еще были национальными героями, выигрывали всемирные парусные регаты и скупали голливудские студии. Но к 1992 году эти воротилы значительно поблекли, а их хваленая коммерческая смелость обернулась целым рядом преступных махинаций, мошенничеством и хищениями. Банки прогорали один за другим из-за предоставления непомерных займов, и каждый австралиец, вписавшийся в ипотеку (настал короткий промежуток времени, когда казалось, что каждый австралиец вписался в ипотеку), рассматривал рост процентных ставок по кредитам как личный выпад со стороны предпринимателей, лишавших его прав на владение недвижимостью. Создавалось впечатление, будто эти предприниматели нарочно устроили кризис. Никто и слышать не желал, что сам участвует в «пирамиде».

Мы тоже не стали исключением. Наш ветхий дом в районе ленточной застройки был приобретен за счет того, что для выплаты первого взноса мы влезли в долги по кредитной карте и заняли немалые суммы у знакомых. Каждый месяц нам приходило очередное письмо из адвокатской конторы (занимавшейся своего рода ипотечным рэкетом, который впоследствии создал большие проблемы в США, когда малоимущим давали займы под самый высокий процент) с уведомлением о повышении следующих выплат. Тем не менее мы ежемесячно наскребали требуемую сумму, чтобы не оказаться на улице. Каждый месяц я отправлялся в Торгово-промышленную палату – такое помпезное название носила гнетущая, безвкусно оформленная контора, – и там ждал, пока операционистка рылась в старой, подклеенной скотчем обувной коробке в поисках нашей засаленной розовой регистрационной карточки, по которой с меня взимали банкноты и мелочь.

Но в тот самый вечер, когда раздался телефонный звонок, лежавшее на кухонном столе письмо сообщило нам о повышении ставки до девятнадцати с половиной процентов, что взвинтило нашу выплату до недостижимого для нас предела. Сьюзи уже не работала, мы едва сводили концы с концами, и с каждым уходящим днем на меня все сильнее давила моя неспособность закончить роман.

Допустим, я бы даже его закончил – что дальше? Моя начитанность не позволяла найти нужные ответы: ни Борхес, ни Кафка, ни Кортасар не жили под бременем устрашающих ипотечных выплат. Эти писатели затевали игры со временем и бесконечностью, складывали мифы из мечтаний и ночных кошмаров. Они вообще не имели представления о тех вопросах, казавшихся совсем не литературными, которые я пытался не задавать. Например: как выкроить средства, чтобы запасти подгузники? Как завершить роман в промежутках между ручной стиркой и ремонтом стиральной машины? Как собрать достаточно купюр, чтобы набить бумажник и пройти через весь город, прежде чем отдать их для пересчета молодой операционистке?

Стыд.

Унижение.

Боязнь ошибиться в расчетах. Естественно, перед выходом из дома я старательно пересчитывал всю сумму. По одну руку находился некий мир, по другую – мое писательство, и эти миры ничто не соединяло. Как заработать? Как выстроить забойный сюжет? На какие средства купить двойную коляску? Как создать убедительный образ героя, сидя в комнате? Иногда я проводил рукой по спинке нашего старого дивана, пытаясь нащупать недостающие монеты. По вечерам и в выходные дни я чинил старую мебель, подкрашивал комоды, прикидывал, как разместить троих детей в одной маленькой спальне. И бесконечно считал, но писательство всегда оказывалось вторым лицом, а быт – первым: порой не на что было купить продуктов, и мы дотягивали до ближайшей зарплаты на гороховом супе или чечевичной похлебке.

Рабочим кабинетом мне служила настолько тесная каморка, что в ней еле-еле умещался письменный стол и задвинутый под него стул, да и тот упирался спинкой в стену; а на противоположной стене, у меня перед глазами, висел единственный предмет внутреннего убранства – почтовая открытка, репродукция картины Караваджо, изображавшая Давида с отсеченной головой Голиафа, наделенной, по мрачной иронии судьбы, портретным сходством с самим Караваджо. Чтобы сесть на стул или встать, мне приходилось забираться на стол. Печальные незрячие глаза Караваджо смотрели сверху вниз, как я пересчитываю деньги, предназначенные для уплаты взноса, или на написанные за день слова – и того и другого вечно не хватало.

И вот раздался тот самый телефонный звонок.

Киф, продолжал Рэй. Не передумал, а? Скажи?

Ответа у меня не было.

Я ему так и сказал.

Что ты хочешь быть писателем. Правильно?

Еще бы, ответил я.

С тобой будет говорить мой знакомый, сообщил Рэй.

И в трубке зазвучал голос с немецким акцентом:

Алло, Киф.

3

Рэй, неравнодушный к насилию, наркотикам и женщинам, никогда не отказывался от насилия, наркотиков и женщин. Вероятно, мне все это тоже нравилось. Вероятно, я тяготел к насилию. Безусловно тяготел к женщинам – до нервной дрожи. Не обходилось без драк, полиции, автомобильных погонь. Были попойки. Мелкие правонарушения. Угоны машин, когда мы с ветерком мчались по шоссе под музыку с кассеты, которую всегда носили с собой: Stranded группы «Сейнтс». Иногда Рэй, работавший на производстве котлов, приносил маску сварщика, и мы по очереди ее надевали, подкурив гашиш и мечтательно глядя сквозь закопченный щиток, – таков был один из образов нашей юности. Другим образом был угнанный нами старый универсал «Валиант» с установленным домашними умельцами напольным рычагом переключения передач, обтянутым антилопьей шкурой. Расположение передач было необычным: первая передача помещалась на месте задней и так далее. Но мы не замечали столь мелких недостатков нашего претенциозного, надежного, видавшего виды транспортного средства. В отрочестве Рэй питал особую неприязнь к офисным клеркам, садившимся на автобус возле его дома, – к их свободного кроя костюмам, ворсистым джемперам, а также и складкам кожи, свидетельствовавшим, по его мнению, о чрезмерном потреблении мяса.

Обжоры поганые! – кричал он. Чтоб вам подавиться бараниной! И коРэйкой! И солониной!

Его презрение к их предполагаемому увлечению мясной пищей породило и прозвище этих унылых конторских крыс: окорока. Любой намек на окорок подталкивал Рэя к хулиганским выходкам.

Тем же вечером, но позже, мы, заложив крутой вираж, свернули с центральной улицы в какой-то переулок, чтобы припарковаться у очередного бара. В конце переулка неожиданно замигали синие и красные огни: в укрытии стояла полицейская машина. Числившийся в угоне «Валиант», летевший на предельной скорости, пропахший гашишем и гремевший забытыми песнями семидесятых, пронзили приближающиеся огни полицейской мигалки, и нас охватила паника. Рэй хотел дать задний ход, но упустил из виду особенности переключения передач, и «Валиант», как бешеный зверь, бросился прямиком на полицейскую машину. Копы, убоявшись лобового столкновения, ударили по тормозам, взвизгнули шины, заскрежетали гайки и маховики.

Рэй нащупал заднюю передачу, универсал еще раз дернулся и взвыл, мы задним ходом выскочили из переулка на свет автомобильных фар. Чудом избежав аварии, мы проскочили на красный сигнал светофора и заметили, что нас преследует полицейская машина с мигалкой и сиреной. Мы оторвались от нее в районе товарной пристани. Бросив угнанный «Валиант» возле старой кондитерской фабрики, мы пешком вернулись в бар, где Рэй тут же сцепился с тремя вышибалами, но силы были неравны. Для наложения швов я поволок его в больницу, и он потребовал, чтобы я отдал ему свои штаны взамен его рваных и окровавленных – предстать перед медиками в таком виде он побоялся.

Рэй избивал своих недругов, чужаков и нечаянных свидетелей каждый вечер после десяти, кроме воскресений, когда он ужинал с матерью. У него была открытая рана, шрам от которой впоследствии вызывал восхищение у женщин и зачастую их ослеплял. Они не сразу понимали, что он не тот, кем кажется; у них открывались глаза, когда он оказывался в постели с их соседкой, подружкой, сестрой, а то и матерью, когда – такое тоже однажды случилось – от его ударов двое вышибал ночного клуба летели в витрину. Он был неуправляем. С виду хорош, а на поверку – нет. Собственно, он был таким, каким его рисовали досужие слухи, да только не совсем: Рэй мог быть и веселым, и добрым, и до странности нежным. Жизнь для него всегда была полна чудес. Ему хотелось все потрогать, трахнуть, ударить, лизнуть, вкусить. В его домашней морозилке хранились мертвые пернатые: совы, ястребы, радужные птицы, которых он где-то подобрал и принес домой, чтобы от нечего делать рассматривать вновь и вновь. Его трогали плавные переходы цвета, изящное оперение, форма клюва и смысл всех этих особенностей. Он жалел, что не умеет летать. Сидя за кухонным столом, Рэй, бывало, размораживал сову или орла, перебирал их перья и росистые хвосты, ощупывал грудки, будто потерял какую-то драгоценность и вознамерился отыскать.

В Рэе было добро. Не знаю, много ли, но было. Просто его не особенно беспокоило, каков он есть и чего ему недостает. У Юнга сказано, что каждый алкоголик по натуре искатель. Что же касается Рэя, по натуре он был просто Рэем. А кто мог сказать, что он собой представляет, если об этом он и сам не имел понятия. Возможно, в какой-то степени он тоже относился к искателям, когда не был пьян, укурен или зол на весь свет и не бросался на все, что можно проглотить, втянуть через ноздри или вколоть в вену. На производстве котлов он сделался сварщиком, начитавшимся Германа Гессе. Хотел летать. Был лицемером и негодяем. По большому счету он не поддавался объяснению.

И Рэй был моим другом. Самым близким.

Порой он сетовал, что у него раскалывается башка, словно там забыли оголенный электрод – из тех, что используются для сварки.

Чуешь запах? – спрашивал он, вцепляясь обеими руками в мою рубашку. Мозг взрывается. Чуешь запах? – рычал он. А потом, приблизив ко мне раскрасневшееся лицо, вопил: ЧУЕШЬ ЗАПАХ, МАТЬ ТВОЮ?

4

Что вдруг понадобилось Рэю? – спросила Сьюзи, когда я повесил трубку.

Помню, я задумался, чтобы осмыслить наш разговор и понять, что же он мог значить.

Рэй настаивает, чтобы я познакомился с его боссом.

Который разыскивается по всей Австралии?

Да. Именно так.

С этим аферистом?

Можно и так сказать.

И этот аферист желает с тобой побеседовать?

Угу.

Он же сейчас за решеткой, разве нет? После той масштабной облавы?

Пока нет. То есть его арестовали, но отпустили под залог.

И что понадобилось от нас этой криминальной личности?

Он хочет заказать мне свои мемуары. За десять тысяч.

На Сьюзи это не произвело никакого впечатления.

Он ведь мошенник, сказала она.

Это работа.

Как прикажешь тебя понимать?

Десять тысяч, повторил я. А дел всего на полтора месяца.

Чтобы напечататься под чужим именем?

Видимо, да.

Ты не ответил отказом?

Нет.

Это хорошо.

Ну я не сказал «нет».

А что же ты сказал?

Я сказал: пусть мне позвонят издатели. Тогда и поговорим. Я не собираюсь обсуждать финансовые условия с человеком, надувшим банкиров на семьсот миллионов долларов.

Значит, ты на это подпишешься?

Как я мог признаться жене, что польщен? Что взволнован? Что, по сути дела, ожил? Впервые за долгое время – ожил.

Не знаю, только и произнес я.

И не покривил душой. Я просто тянул время. Если мечтаешь о репутации серьезного писателя, имеет ли смысл размениваться на теневое авторство? Ответа у меня не было. Перевалило за полночь, но издатель все не звонил. Я не знал, что и думать. Мой роман достиг той стадии, когда уже требовалось придать ему форму, но в узкой комнатенке, больше похожей на коридор, форма день за днем от меня ускользала. Она уподобилась медузе, которая возомнила себя белой акулой. Сьюзи давно легла спать, но я застал ее с открытыми глазами, когда наконец вошел в спальню.

Этого следовало ожидать, сказал я, помогая Сьюзи сдвинуть живот. Обычный мошенник, которому нельзя верить на слово.

Рэй всегда так говорил.

Пожалуй.

Так почему Рэй до сих пор на него пашет? Это же бе-зумие – все равно как если бы вы вдвоем решили переплыть на каяке из Тасмании в Австралию.

Внизу зазвонил телефон.

Господи, это еще кто? В такое время? – возмутилась Сьюзи.

Оказалось, это Рэй.

У меня минутное дело, сказал он, когда я в конце концов спустился и поднял трубку. Мне срочно нужно ему перезвонить. Ты даешь согласие или нет?

Это не шутка?

Будь уверен, все на полном серьезе, заверил Рэй.

Не знаю, ответил я. Пусть со мной свяжется издательство, тогда я удостоверюсь, что он меня не кинет.

Соглашайся, дружище. Это будет полезно для…

На другом конце прикрыли трубку, Рэй на кого-то заорал, но потом вернулся к разговору.

Мне пора, Киф, сказал он, добавлю только одно. Ты соглашайся, но ему не доверяй. Усек?

Нет. Не очень.

О себе помалкивай. Усек?

Нет, Рэй…

Ничего ему не выкладывай. И не впускай в свою жизнь.

У меня в голове крутилось множество вопросов, но разговор прервался.

5

Мы совершали поступки, уводившие нас за пределы страха. Открывали для себя дурные привычки, от которых трудно отказаться. Убеждались в бессмысленности физической отваги наряду с ее легкостью и экстремальными удовольствиями. Обнаруживали в себе определенную жестокость, жестокость сильных – одну из тех иллюзий, которые впоследствии разбил вдребезги Зигфрид Хайдль. Мы жили как рептилии: спали, отдыхали, выжидали, когда можно будет полностью ожить. Отдых сводился к притворному безразличию, пьянству, наркотикам, сексу, ночным гулянкам.

В одной тасманской газете поместили фото, на котором мы во время паводка проходим на каяках пороги Катарактского ущелья; сопроводительная подпись гласила: «Близнецы-самоубийцы». Это была шутка, которая, впрочем, полностью отражала наши тогдашние выходки и показывала, что мы готовы к покорению любых порогов, даже самых протяженных и коварных, на любой реке. Вот почему мы однажды заблудились на Центральном нагорье Новой Гвинеи.

Мне исполнился двадцать один год, и Рэй, который был на год старше, организовал, если это слово не преувеличивает его способности, разведывательный поход на каяках по бурной новогвинейской реке, затерянной в глуши так называемого Колорадо Южных моРэй. До нас никто не рисковал по ней сплавляться. Почти все расходы взял на себя третий участник нашей экспедиции, Ронни Макнип, который до этого состоял на службе у семейства Тримбол – раз в неделю гонял на «Монаро» с полным багажником «травки» за полторы тысячи километров, от Графтона до Мельбурна, а потом возвращался той же дорогой. Рэй внушил нам с Ронни три мысли: что в горах Новой Гвинеи в это время года сухой сезон, а потому река обмелеет и пороги станут невысокими, что сплав займет семь дней и что у него уже припасены все необходимые карты местности. Однако мы добрались до истоков реки в самый пик муссонов, когда река выходила из берегов, а пороги стали небывало мощными.

На девятый день, чудом преодолев самый опасный участок, не сравнимый с теми, что встречались нам раньше (причем два дня назад закончились все наши запасы еды), Ронни и я потребовали у Рэя карты. Не понимая, как быть дальше, мы стояли на гигантском скалистом утесе над большим водопадом, куда ныряла река, и прикидывали, как действовать, докуривая последние новозеландские сигареты – двадцатисантиметровые самокрутки, свернутые из старых номеров «Сидней морнинг гералд». При первых затяжках крупно нарезанный табак резко вспыхивал. Сквозь эти вспышки пламени и струи дыма смутно виднелись зыбкие очертания поросшего тропическими лесами ущелья. Это был один из красивейших видов на Земле, но я отдал бы все, лишь бы оказаться как можно дальше оттуда, где угодно, в мало-мальски безопасном месте.

Рэй вытащил на свет засаленную, отксерокопированную бумажонку, озаглавленную «Атлас Джакаранды для школьников». На ней, как это ни абсурдно звучит, умещалась вся страна. В таком невообразимом масштабе это была скорее идея страны, картинка, нежели географическая карта для определения места, расстояния и приблизительного времени сплава по реке. В принципе, учитывая наше бедственное положение, мы могли бы обойтись даже картинкой, если бы не одна деталь.

Рэй! – окликнул Ронни Макнип, постукивая пальцем по нижнему краю листка. Здесь сказано: «Ириан-Джая».

Течение принесло два больших выкорчеванных дерева – корни, стволы, кроны, – которые далеко внизу, на середине водопада, разлетелись в щепки.

Ну? – не понял Рэй и сделал затяжку.

Рэй, повторил Ронни Макнип, в последний раз, когда я сверялся с указателями, мы находились на Центральном нагорье Новой Гвинеи.

Ну… и дальше что?

Рэй, Ириан-Джая – это левая страница атласа. А Новая Гвинея – правая.

И что из этого?

Это, видишь ли, по соседству.

Рэй уставился на Ронни и сказал, выдохнув колечко темного дыма:

Рожай наконец, Ронни.

Это соседняя страна, Рэй.

Я вас понял, мистер Макнип. Так чего вы от меня-то хотите, мать вашу?

Рэй, ты отксерил не ту страницу атласа.

И?.. – спросил Рэй.

Приехали. Не знаю, как еще объяснить, Рэй. Мы в полной жопе, а не в той стране, куда ехали.

Но Рэй иногда вел себя как пришелец с другой планеты.

Мы выбрались из джунглей по истечении пятнадцати суток, и только благодаря тому, что выклянчили в какой-то деревушке, застывшей в каменном веке, батат и кукурузу в обмен на унизительные трюки: бросались в воду прямо с каяками, затащив их на канатные переправы, пели, услаждая их слух, позволяли детишкам щупать нашу белую кожу, о которой они слышали разве что в преданиях, а старикам – расхаживать в наших пластмассовых шлемах для гребного слалома и ярких спасательных жилетах. Местные жители демонстрировали учтивость, великодушие и изумление. Мы, доведенные до крайности, не верили их щедрости, которая спасла нам жизнь. Тем не менее к концу наших скитаний у меня появились тропические язвы и началась малярия, Макнип вдобавок к малярии подцепил гепатит и лямблиоз, и только Рэй пребывал в прекрасном расположении духа.

Сойдя живыми на берег в Маунт-Хагене, на том же Центральном нагорье, мы с Рэем через пару дней отправились на ночную дискотеку «Чимбу-лодж», устроенную в большой, крытой соломой хижине, которую охраняли вышибалы с помповыми ружьями. Кому-нибудь другому такое зрелище могло бы внушить дурные предчувствия. В городке мы подружились с неким Майклом из племени чимбу – он-то и привел нас на дискотеку. Это ночное заведение предназначалось исключительно для местных жителей: туда не ступала нога белого человека. В «Чимбу-лодж» царили строгие правила – смесь родоплеменных и современных ритуалов общения представителей разного пола. Вдоль одной стены выстроились женщины из племени чимбу, вдоль другой – их соплеменники-мужчины. Танцпол в основном пустовал. Диджей собрал попурри из самых разных музыкальных произведений, от пьес для шотландской волынки до «Аве Мария», Мадонны и прочих. Эту музыку объединяло только западное происхождение. Майкл, Рэй и я сняли нескольких девушек из племени чимбу и повели к выходу.

Путь нам преградил заслон из почти голых воинов-туземцев, будто явившихся из каменного века: в боевой раскраске, головных уборах из перьев и травяных набедренных повязках, едва прикрывавших срам. Этот неумолимый кордон прирос к месту; раскрашенные лица не выражали никаких эмоций. Мы заулыбались, пробормотали какие-то приветствия, но ответом нам было молчание. Воины жевали бетель, изредка раскрывая рты и демонстрируя отвратительно охристое месиво. Стоило нам сделать шаг влево, как туда же сместилось несколько вооруженных чимбу. Нас взяли в кольцо. Рэй улыбнулся. Вечером в пятницу его любимый тасманский паб мог бы похвалиться только пьяной разборкой. Похоже, эта мысль его грела. А меня обуял внезапный страх.

Туземцы не уступят нам своих женщин, прошептал я.

До Рэя не доходило, что в здешних местах представители этого племени совершают убийства легко и привычно.

Чего?

Надо бы отпустить девчонок.

Ну нет, возмутился Рэй. Я потрахаться хочу. А заодно и помахаться.

Круг сжимался, как затягивается удавка. Подтянулись другие воины и образовали второе кольцо. Не в первый раз я оказывался на волосок от смерти, связавшись с Рэем. Девушки, проявившие больше сообразительности, чем мой друг, успели раствориться в толпе, и Майкл вместе с ними. А Рэй был доволен: привычные развлечения вечера пятницы обещали повториться хотя бы отчасти. Раскрасневшись от возбуждения, он повернулся ко мне.

Спиной к спине, Киф, скомандовал он. Бери на себя четверых сбоку, а я…

Ты спятил, зашипел я. Это тебе не в Хобарте… – начал я, но мои слова утонули в мощном реве.

Из темноты прямо на кольцо воинов мчались тусклые автомобильные фары, а сверху в кабине старого шеститонного грузовичка «Тойота», неистово размахивая одной рукой, восседал Майкл. Один воин упал ниц, когда его задел луч света, а остальные бросились врассыпную. Майкл с перекошенным лицом орал, чтобы мы на ходу запрыгнули в кузов. Мы с Рэем, который быстро овладел собой, так и сделали, улеглись на дно и вцепились в шаткие доски.

Горстка туземцев бросилась в погоню. Майкл включил неповоротливый дизель на вторую передачу, но мы только теряли скорость, а воинам-чимбу это добавило сил. Один из них уже поравнялся с кузовом, но Рэй, вскочив со дна, врезал ему ногой. Дальше путь шел под гору. Грузовичок набирал скорость, но в нашу сторону полетели камни, они рикошетом так и отскакивали от кабины. Один угодил Рэю в голову.

Ту ночь и еще двое суток мы скрывались в двадцати километрах от Маунт-Хагена, сверху наблюдая за племенными войнами, которые велись в долине, совсем близко. В какой-то момент один из туземцев пошел к реке за водой. За ним припустили примерно десять воинов и, как нам показалось с такого расстояния, изрубили его топориками.

6

Нам бы стоило увидеть в этих событиях предостережение, но мы по молодости прочитывали каждое из них иначе: как затравку, вызов, экзотический обычай.

А потому, когда наш приятель Бен Курз играл свадьбу в Сиднее, а мы не наскребли денег на авиабилеты, нам показалось вполне естественным загрузиться в каяки, чтобы махнуть из Тасмании прямиком через Бассов пролив, а это километров триста с лишним по океанским водам. Ступив на австралийский берег, мы собирались, выдвинувшись из Виктории, добраться до Сиднея и успеть на свадьбу. Но если честно, нас подхлестывало то, что прежде никто на подобное не решался и все талдычили о невозможности это сделать и о смертельной опасности.

Последнее казалось самой смешной шуткой на свете, и потому отказаться от затеи было невозможно.

Но то, что случилось в Бассовом проливе, на шутку никак не тянуло. Разразился девятибалльный шторм, наши суденышки пошли ко дну, а нас, одетых в футболки и спасательные жилеты, четырнадцать часов швыряло по гигантским волнам. Мы цеплялись друг за друга, но штормовые валы, эти ожившие горы, с легкостью разбрасывали нас в стороны. Напоследок я увидел Рэя – исчезающую точку на гребне далекой волны.

Потом знакомые говорили, что мы выставили себя идиотами. Это правда. Но что может знать тот, кто сам не побывал в нашей шкуре? Мы едва не сгинули в пучине, откуда, как мне казалось, возврата нет, и откуда я, положа руку на сердце, возможно, так и не вернулся.

Умереть в одиночку?

Умереть в одиночку.

Пока вокруг ревели волны, подбрасывая меня вертикально вверх и тут же обрушивая вертикально вниз, я всеми силами старался держать голову над водой. Я оказался в плену видений, обрывочных мыслей и спутанного сознания, ощущение нереальности происходящего слилось с таким жутким одиночеством и страхом одинокой смерти, что я до сих пор испытываю колючую панику, вспоминая те часы.

Перед наступлением полной темноты меня подняли на рыбацкую лодку, а потом перенесли на полицейский катер, который ранее успел спасти Рэя, обнаружив его за многие мили от того места, где находился я. С угрожающим видом Рэй подошел ко мне и как безумный стал требовать ответа:

Где Киф? Нужно его найти. Не вздумайте прекращать поиски.

Он меня не узнал. При мне он постоянно повторял, что Киф погиб, что Киф не погиб, что Киф есть и будет. Откровенно говоря, каждый из нас, оставшись в одиночестве, брал на себя вину за гибель другого, считая себя убийцей.

Через много лет судьба свела меня с одним из тех полицейских, которые были тогда на катере. Он рассказал, что Рэя выловили из воды в последней стадии гипотермии. Команда решила, что он не жилец, и уже приготовила черный мешок на молнии.

Многим эта история казалась смешной, но я после того случая целый год, а то и дольше, не мог смеяться. Вдали от чужих глаз я как полоумный бросался за землю и чувствовал, как земля подо мной вздымается и я поднимаюсь вместе с ней. Я вцеплялся в нее, чтобы она меня не сбросила. Прижимался крепче, пока не улавливал под своим телом ее дыхание, и только тогда мог расслабиться, да и то не полностью. В ту пору я встретил Сьюзи, в моем представлении она и планета стали единым целым. И я держался за нее, пока хватало сил.

Глава 4

1

Наутро после звонка Рэя мне предстояло отработать четыре часа вахтером на выставке в муниципальном центре. Это была одна из моих подработок – четыре дня в неделю охранять пустое здание, которое прежде занимала публичная библиотека. Я сидел за конторкой на лестничной площадке между первым и вторым этажами, у входа в бывший читальный зал, где сейчас были собраны немногочисленные разрозненные макеты, планы и пояснительные стенды, призванные стимулировать важные общественные обсуждения градостроительных проблем. У меня было две обязанности: вести учет посетителей при помощи механического регистратора и следить за сохранностью макетов.

Подсчитывать оказалось некого. Большую часть времени я занимался своими делами – набрасывал в тетради, задвинутой под конторку, эпизоды будущего, хотелось верить, романа. Но в тот день мне не давало покоя из ряда вон выходящее предложение Хайдля. С одной стороны, оно сулило верный заработок и публикацию. Публикацию написанной мной книги. Невероятно. Уму непостижимо. Вот-вот могла сбыться моя мечта: я всегда говорил, что буду писателем. И не важно, что речь пока шла о теневом авторстве. После долгих лет безденежья и растущей подавленности, а то и откровенной депрессии, вызванной безуспешными попытками создать роман, передо мной забрезжила прямая дорога к литературной карьере. А при наличии денег я бы смог оплатить счета, выиграть время и закончить роман.

Но с другой стороны, на той пыльной, безлюдной лестничной площадке витали мои страхи, мешавшие думать. Я опасался, как бы не погибла моя профессиональная честь, причем даже не публично, а у меня в душе, если поступиться самым святым ради фаустовской сделки. Ведь единственной причиной моего возможного согласия были деньги. Да пошли они куда подальше, эти деньги, подумал я и нацарапал в тетрадке: Пусть будут прокляты эти деньги! – заведомо ложное выражение моих чувств. Для кого на первом месте деньги, убеждал я себя, тот найдет занятие более прибыльное, чем просиживать штаны на вахте в муниципальном центре Хобарта.

Мыслями я снова вернулся к своей литературной репутации. Но через некоторое время вспомнил, что причин для беспокойства нет, поскольку литературная репутация у меня отсутствует. Даже роман не закончен. Несколькими годами ранее я с отличием защитил диссертацию по литературоведению, которая была встречена оглушительным молчанием, когда ее опубликовал издательский кооператив «Хоппи-хед пресс» в Брисбейне – даже не издательство как таковое, а раскрученное паевое общество, вначале преуспевшее благодаря связям с Ронни Макнипом, а затем – благодаря выпуску книги рецептов по диете Притыкина. Небольшую часть прибылей это предприятие впоследствии растеряло, взявшись по инициативе Макнипа за неизмеримо менее выгодный проект – мой опус «Тихие течения: история тасманского модернизма. 1922–1939».

Из-под моего пера вышли еще два рассказа, один из которых получил премию Эдит Лэнгли, присуждаемую муниципальным советом Уонгаратты, а обоснование этой награды значило даже больше, нежели чек на пятьсот долларов: меня превозносили как «возможно, новый голос в австралийской литературе». Вводное слово, хотелось верить, было избыточным, каковы, на мой взгляд, все вводные слова.

Я решил посвятить себя литературе. Продолжить работу над романом, не соглашаясь на роль писателя-призрака. Она воспринималась мной как оскорбительная (если не хуже) для настоящего писателя, даже для такого, как я, который еще не создал ничего настоящего.

Поправив на колене тетрадь, я продолжил записи. Те немногочисленные знакомые, кому я показывал свои заметки, не смогли сказать о моем творчестве ничего определенного. И не потому, что не снисходили до похвал. А потому, что даже ругать было, по большому счету, нечего. Рэй, которому я дал прочесть страниц десять, пришел в восторг от предложения ознакомиться – «почел за честь», так он сказал, а потом вернулся к нам на кухню, положил рукопись на стол и поднял на меня взгляд.

Много слов, дружище. Тысячи?

Эпизод с утоплением… – начал я. Как тебе?..

Потрясающе, сказал Рэй без энтузиазма.

По-твоему…

Тысячи, верно?

Каких оценок я ожидал, сам не знаю. Не знал этого и Рэй. «Гениально»? «Шедевр»?

Слов, через некоторое время пояснил Рэй. То есть… ну… это… сколько слов я прочел? Тысяч тридцать? Сорок?

Три, сказал я. Три тысячи. Навскидку.

Ни фига себе… Слушай, дружище, мне показалось, намного больше. И все нужные, продолжил Рэй. Слова-то есть.

Вот так-то. Слова – как сантехника, вилка или салфетка: все нужные. Значит, дело было за небольшим: писать дальше; вот только писательство превратилось в агонию. Простые слова невероятно усложнялись. Как-то утром я взялся читать отрывки вслух, акцентируя все более и более странное, даже загадочно словцо «и». Оно предполагало наличие и обязательность связи. Но у меня в голове никакой связи не возникало. В каждом предложении сквозила фальшь, и недочеты стиля проникли в мою повседневную речь: она рассыпалась на бессмысленные фрагменты, как только я заговаривал с Бо или Сьюзи.

Не отступайся, приказал я себе. Не ты первый впадаешь в отчаяние. Все образуется. Я пытался себя убедить, что слово за слово, фраза за фразой, абзац за абзацем в мир приходят любовные истории, войны, нации, а также книги.

По крайней мере, так мне представлялось.

Вот только слова почему-то не приходили и не обещали прийти. Чтобы их подхлестнуть, я обращался к таким музам (назову лишь несколько), как гульба, старательность, воздержание, марафонская дистанция, мастурбация, медитация, тантрическая йога, дешевая бормотуха, домашняя наливка, «дурь» и скорость. Временами я намеренно откладывал рукопись в сторону, чтобы в голове органически-мистическим образом началось рождение и брожение идей. Брожения идей не случилось: литература – это не опара и не простокваша; все эпизоды, все фразы провисали. В голове было пусто, как в выставочном зале без экспонатов. Но для меня только одно могло быть хуже писательского ремесла: отказ от писательского ремесла.

2

За вахтерской конторкой я думал о Сьюзи, о приближении родов, о рождении близнецов, которое вдруг показалось мне куда более значительным и важным, чем примостившаяся у меня на колене ученическая тетрадь, заполненная вымученными эмоциями и крадеными идеями, словами, что некогда звучали весомо, даже ярко, но теперь сделались постыдно-тривиальными.

Я пытался утешаться тем, что всякая ахинея – нормальная, необходимая прелюдия, неизбежная полоса неудач. Это наводило на мысль, что впереди маячит полоса удач. Правда, ничто не предвещало ее появления. Я разрывался между страхом не завершить свою книгу вовсе, оставшись в дураках, или завершить скверную книгу и остаться совсем уж круглым дураком, а то и хуже: амбициозным дураком, посредственным и тщеславным самозванцем. Мастерство, как я где-то прочел, состоит в том, чтобы отыскать свою центральную точку и писать, отталкиваясь от нее. И не то чтобы я опасался не найти ее – я боялся, что уже нашел свою центральную точку. А в ней – ничего.

На этом фоне Сьюзи оставалась загадкой. В моих способностях она была не уверена и в то же время не сомневалась. Ты такой, как есть, только и говорила она. По мере того как множились мои писательские неудачи, эта фраза злила меня все больше и больше. Естественно, думал я, она меня полюбила за мой талант. Но то, что для меня было всем (и не важно, имелось ли во мне то зерно, то средоточие, то сущее, что ценно само по себе, независимо от моей личности), для Сьюзи не играло никакой роли. Проблема, как я понимал, заключалась в следующем: любовь Сьюзи не зависела от наличия или отсутствия у меня таланта. Сьюзи любила меня праведным и грешным, хорошим и плохим, с тем же сущим и без оного – любила нечто совершенно отдельное и отдаленное от любого моего воплощения. В моих глазах такая любовь выглядела бессмысленной. И даже, можно сказать, внушала мне ненависть, поскольку не учитывала единственное мое качество, не отмеченное посредственностью, – мой талант.

Ибо засевший во мне страх перевешивал всякую благодарность, мой неуспех значил куда больше, чем ее безоглядная любовь, и я при всем желании не мог скрыть от Сьюзи свой нарастающий ужас и гнев, служивший его провозвестником. Поэтому в то утро, когда Сьюзи с уверенностью заявила, что я завершу роман и добьюсь успеха, я ответил, что это полный бред, а она – круглая дура, если верит в такую чушь: ведь мне просто-напросто не о чем писать. Тут она пустила слезу и сказала, что верит только в меня, а я обозлился на нее за невнимание к моим словам и запустил стул через всю кухню, да так, что у него треснула ножка от удара о противоположную стену.

Неужели не доходит? – орал я. Верить-то не во что!

Великую любовь стоит разрушить хотя бы для того, чтобы вспомнить, насколько мы заурядны. Так говорит Тэббе. Не знаю, можно ли назвать нашу любовь великой, но она дала трещину. Во время беременности Сьюзи ссоры участились. Безденежье нас не угнетало, точнее, угнетенность мы не распознавали. Однако с каждым днем от нас самих оставалось все меньше. Мы не задумывались, к чему ведет бедность, хотя постоянно экономили на еде и отоплении, то и дело чинили машину и регулировали тормоза, даже не имея возможности заправиться, без конца подновляли отслужившие свой срок вещи: купленную у старьевщика мебель, перегоревший тостер, наружные дверные петли. Могу добавить: холодильник не работал, на плите горела только одна конфорка, еле живая стиральная машина кое-как стирала изношенную одежду, радости подтачивала ржавчина, айсбергами надвигались тревоги. А мы, существуя так изо дня в день, не замечали скрытого даже от наших собственных глаз нарастающего, невысказанного отчаяния.

Сьюзи сделалась рассеянной и, казалось, направляла все свое внимание на гигантский живот. При ходьбе она клала на него ладонь, словно вводя пришельцев в новый для них мир. Еще это напоминало сцены из фильмов, где герои во время разговора кладут руку на шею лошади, прежде чем ускакать вдаль. Этот ее жест действовал мне на нервы по той причине, что беременность – дело индивидуальное и интимное. Она уводила Сьюзи в новые пределы, а меня, растерянного и обреченного на непонятную и непрочувствованную роль, оставляла позади. Как я ни старался вникнуть в это ее состояние, у меня никогда не возникало ощущения собственной причастности, за исключением сугубо биологического факта. Живот не становился моим. На мою долю приходилась только нищета вкупе с тревогами и новым страхом, и все это прорастало удушливым отчаянием.

Я стыдился таких ощущений.

Но избавиться от них не мог.

А когда выходил из себя, злость превращалась в нечто большее: в ярость и бешенство. Против этих вспышек я оказался бессилен. Ощущение бессилия стало постоянным, и, видимо, истинная моя проблема заключалась в этом. Я пнул ногой автомобильную дверцу, когда забарахлила только что отремонтированная коробка передач; я разбил кулаком раздвижную стеклянную перегородку, когда окончательно сдохла стиральная машина, а новая оказалась нам не по карману, так как все деньги ушли на ремонт коробки передач. По моим ощущениям, меня бесила привычка Сьюзи закрывать глаза на нашу ситуацию и внушать мне, что мы прекрасно справимся с прибавлением в семействе. Но нет. На сей раз бешенство нахлынуло из-за того, что во время своих увещеваний Сьюзи положила ладонь на живот, словно сообщая о своем желании окончательно отдалиться, и я заорал.

Как? Как мы справимся, Сьюзи?

Я кричал, потому что не видел выхода. В итоге на кисть руки мне наложили сорок швов, но рана внутри разверзлась еще сильнее.

В такие минуты Сьюзи меня пугалась. Я и сам себя пугался. Вечером, после того случая со стеклянной перегородкой, мы опять повздорили. Она обозвала меня чудовищем, сказала, что не понимает, в кого я превращаюсь.

Если честно, я тоже этого не понимал. Она ополчилась на несуществующую книгу, будто на живую душу, на физический объект, на силу, призванную нас уничтожить.

Возможно, так оно и было.

Сьюзи произнесла слово, которого я никогда от нее не слышал; произнесла не своим голосом, так энергично и четко, что я невольно поверил.

Я удручена, медленно сказала она, и слово это заскрежетало металлом. И удручена не без причины.

К этому она ничего не добавила, но каким-то образом высказала все.

А я, как последний идиот, принялся доказывать, что ради книги нужно идти на любые жертвы, что я поглощен ею целиком и потому не имею возможности устроиться на нормальную работу, что книга важнее всего остального. Сотрясая воздух пустыми словами, я вдруг понял, что точно такими же пустыми словами заполняю экран монитора.

И умолк.

В этой ужасающей тишине я услышал, как Сьюзи спрашивает:

Ты меня любишь?

Я не нашелся с ответом.

Устало махнув рукой, я промолчал, даже не подумав, что мне следовало бы ответить. И тогда Сьюзи, проведя рукой по нашим книжным полкам, сбросила на пол книги, которые в падении разбили кофейную чашку и плексигласовую крышку проигрывателя. Завопила, что я изменился, что во мне появилась одержимость, что книга моя ей ненавистна и что она перестала меня понимать. С этими словами моя жена повалилась на усыпанный бумагами пол, и я услышал, как сквозь рыдания она повторяет одно и то же:

Эта проклятая книга нас убивает.

В другие моменты диво беременности обрушивалось на меня с почти неистовой силой; обхватывая Сьюзи руками, я в паническом изумлении зарывался лицом в аэростат ее живота. Помимо воли, независимо от своей отстраненности или сопричастности, я слушал приглушенное двойное сердцебиение и чувствовал, что оно, судя по всему, допускает меня к себе, что это я и есть, что существует место, где ты – ничто и в то же время нечто. Но как достичь этого места, я не знал. Сьюзи подставляла руку мне под голову, а я только и мог заверить ее, что книга моя вскоре будет закончена.

Она никогда не будет закончена, Киф, сказала Сьюзи откуда-то издалека. Никогда.

3

Тем не менее по утрам я приходил на работу в муниципалитет и под конторкой тайно раскрывал на колене ученическую тетрадь. Во мне теплилась неистребимая уверенность, что надо писать – тогда и появится написанное. У меня созрело решение: если позвонит издатель этого афериста, я отвечу. В конце-то концов, разве не лестно человеку, который в глубине души сомневается в своих творческих способностях, оказаться в поле зрения настоящего издателя и получить предложение создать реальную книгу для реальной публикации? Мир задолжал мне такую честь, такую компенсацию.

И я отвечу отказом.

Страшно только подумать, что впоследствии мне придется рассказывать немногим оставшимся друзьям, как я, Киф Кельманн, был приглашен издательством для создания книги под чужим именем и отверг как само предложение, так и гонорар, чтобы не отвлекаться от собственного творчества и закончить свой дебютный роман.

В таком настроении я готовился стать бессмертным писателем, чем-то напоминающим Мопассана, который приставил к виску револьвер, покрутил барабан и, не сумев себя убить, именно в этом увидел доказательство своего бессмертия. Моим револьвером обещал стать звонок издателя: мне позарез нужны были деньги, чтобы не потерять ощущение цели, мне требовалась публикация книги, причем любой, требовались деньги, которые дают ощущение цели; мне позарез требовался счастливый случай. Я собирался переговорить с издателем на равных, как человек, способный нажать на спусковой крючок. И в этом разговоре надеялся доказать, что готов бросить вызов самой смерти, ответив «Нет!».

Киф!

Я оторвался от тетради. Надо мной нависла Джен Бирмингем, начальница департамента по корпоративной этике и равным возможностям, грузная женщина, которая появлялась на людях то грубой, то жалкой, то нетрезвой. Чаще всего – нетрезвой. По слухам, Джен Бирмингем когда-то была необычайно хороша собой. Ее властное лицо и сейчас говорило о покоренных империях. Ярко-рубиновая помада весьма приблизительно повторяла контур ее губ. Поговаривали также, что она способна как полюбить, так и погубить. Во время нашей последней встречи она подробно расписывала одну из своих дочерей, которая отказывается с ней общаться. Но сейчас ее голос, пронзительный и слегка ломкий, свидетельствовал, что любить она сегодня не склонна.

Так ты?..

Я не нашел правильного ответа. Муниципалитет уже вынес мне последнее предупреждение о недопустимости занятий посторонними делами на рабочем месте. Правда, никто не потрудился объяснить, какими полезными для муниципалитета делами призван заниматься вахтер в безлюдном вестибюле безлюдной выставки.

Ты тут работаешь… – Джен Бирмингем выдержала паузу, – …над той книгой?

Я даже не понял, что ее возмутило больше: какая-то книга или служебное упущение.

Опять, Киф? Кому было сказано?

Уставившись на свое колено, на ученическую тетрадь, я видел только двадцать шесть символов, хаотично объединенных в разные схемы. И это называлось книгой?

Нет, ответил я.

Ну извини, Киф. Тебя предупреждали не раз и не два, что тут недопустимо…

Миссис… – взмолился я.

Но осекся при виде реальных губ Джен Бирмингем, увеличенных помадой примерно на две трети, которые силились найти нужные слова для выражения ее гадливости. Не исключено, что под жестокостью этой женщины скрывалась ее ранимость, но от этого жестокость не становилось менее жестокой, а мое положение – более прочным. И когда губы Джен Бирмингем наконец-то нашли подходящее слово, она выкрикнула:

…заниматься ПИСАНИНОЙ!

Я вцепился в тетрадку.

Сегодня доработаешь смену, Киф. А завтра не трудись выходить на работу. Мы тебя увольняем.

После ухода Джен Бирмингем я снова остался в одиночестве на пустой лестничной площадке перед безлюдной выставкой и набросал следующее предложение. Но оно никуда не годилось. В нем не было ни полета, ни танца; ни паузы, ни движения. Ужасаясь от одной мысли, что главного героя необходимо поднять со стула и выпроводить из комнаты, я сам поднялся со стула и покинул здание.

Во второй половине дня меня ждала бездумная, а потому желанная подработка у знакомого каменщика. Я гнал мысли о том, что мы лишились последнего источника постоянных доходов и теперь могли рассчитывать только на такую вот случайную халтуру. В течение первого часа я помогал грузить и таскать на носилках глину для фундамента, в течение второго, еле живой, носил на себе листы стали вверх по крутой дорожке, а под конец два часа смешивал в чане цементный раствор для столбов. В тот ясный зимний день я перепотел, а когда остановился, сразу замерз.

4

Жили мы в глубине старой улочки, идущей круто в гору. Ветхие дома, оставшиеся с колониальных времен, настоятельно требовали расселения, которого так никто и не дождался. Обитатели этих домов, похоже, не утруждали себя работой. У нас за стенкой жили наркоманы: отец семейства имел восемьдесят три судимости по соответствующим статьям. Эти люди пробавлялись наркоторговлей, а потому неподалеку от дома что ни день парковался полицейский автомобиль без опознавательных знаков – копы выслеживали покупателей. Время от времени Мередит, супруга наркомана-хозяина, усаживалась на крыльце с кружкой чая, неспешно курила, грелась на солнце, дышала воздухом, глазела на проезжающие автомобили и на прохожих. Опустошив кружку и докурив сигарету, она вставала, перегибалась через низкий щербатый бетонный парапет и с неожиданной злобой орала: Валите отсюда, суки легавые! И два человека в припаркованном напротив автомобиле втягивали головы в плечи.

В тот же вечер, болтая со Сьюзи после ужина и наблюдая за Бо, игравшей в картонной коробке, я испытал неожиданное ощущение: необъятность чувств, вследствие чего мне показалось, что для нас троих истекшие пять минут вместили больше, чем способен поведать роман в тысячу страниц.

Нахлынувшие эмоции продержались недолго, но вместе с тем – целую вечность, вобравшую в себя легкое дыхание Бо, шорохи собранных ею в парке листьев и коры, украшенную фигуркой черной птахи ленту, под которую Сьюзи убрала волосы малышки, улыбку Сьюзи, смех Бо, со стуком упавшую под стол почти обезглавленную куклу, припорошившую линолеум серой трухой, тут же облюбованной набежавшими откуда ни возьмись аргентинскими муравьями… да, все сливалось воедино, и мельчайшие детали полнились откровениями.

И я понял: стоит мне уловить хотя бы малую толику увиденного, облечь в слова, вывести на экран монитора – и книга будет готова. Я бросился наверх в свой тесный кабинет, взобрался на столешницу и оттуда соскользнул на стул, едва втиснувшись между столом и стеной.

Но компьютер почти сразу завис. Я вытащил дискету при помощи скрепки, предназначенной исключительно для этой цели, перезагрузил системный блок и вернул дискету на место. За стенкой с криком ругались наркоманы-соседи. Я включил кассетник, спасавший меня в подобных случаях, но, по моим ощущениям, его звук, тонкий и надтреснутый, лишь усиливал вопли другого мира, грозившие обрушить стену.

После нескольких перезагрузок компьютер вроде бы одумался. Но всплывающие на экране слова не отражали моих чувств. Ни в коей мере, ни на йоту. Как только я принимался писать, все, что было мне близко и до боли знакомо, куда-то улетучивалось. И превращалось в ничто.

Из-под моих ногтей на клавиатуру упали крупинки цементной пыли. Я постучал по днищу, перевернув клавиатуру, и вернул ее в прежнее положение. Попытался опять войти в мечту, в поток, где за считаные минуты до этого видел Бо и Сьюзи. Но все исчезло. Я смахнул со стола цементную пыль в упаковку из-под пивных банок, служившую мне корзиной для бумаг. Экран снова погас. Перед очередной перезагрузкой я принялся вытаскивать дискету, но скрепка переломилась от усталости металла. За стеной разбилась бутылка, зарыдала Мередит, а потом все стихло. Я откопал какой-то блокнот и принялся писать от руки, но как только стержень прикасался к бумаге, слова уходили. А ведь был момент, но этот момент растворился.

5

Я так и глазел на издевательский курсор и пустой экран, когда внизу послышался голос Сьюзи – она звала меня к телефону. Я спустился в гостиную, где лениво теплился камин, и взял трубку. Звонивший не назвался, но спросил, не я ли буду Киф Кельманн. У него был образцовый, надменный выговор, какой прививают в дорогих англо-австралийских частных школах. Услышав мой утвердительный ответ, он представился как Джин Пейли, глава издательства «Шлегель-Транспасифик», где собирался публиковаться Зигфрид Хайдль. Я потерял дар речи.

Он поинтересовался моим творчеством. Я рассказал о своей «Истории тасманского модернизма» и о премии муниципалитета Уонгаратты за лучший рассказ. На некоторое время он умолк, и это молчание высветило полную ничтожность моей биографии.

И больше ничего? – в конце концов спросил он.

Еще у меня есть роман, сказал я. Почти законченный. Осталось только устранить некоторые шероховатости.

Я пролистал «Мертвые приливы». Удачное заглавие.

«Тихие течения», поправил я. «История тас…»

М-м-м, не дал мне договорить Джин Пейли. Неплохо. Заглавие – очень важный элемент. А мемуары по заказу написать сумеете?

Установилось молчание, которое все длилось и длилось.

Как по-вашему? – спросил через некоторое время Джин Пейли; тут Сьюзи вопросительно указала на телефон, а я, раскрыв рот, сделал изумленное лицо и жестом изобразил скоропись. Чтобы вы понимали: при условии найма ко мне на работу вам придется следовать нашим указаниям. Моим. Редакторским. И так далее. Если мы скажем здесь вычеркнуть, а там подправить, то будьте любезны соответствовать.

О редактуре я не имел ни малейшего представления. В «Хоппи-хед пресс» работали добросовестные, если не сказать педантичные корректоры. Дальше этого дело не шло. Помимо всего прочего, мне стало не по себе: я же пока не дал согласия и как раз собирался с духом, чтобы по мере возможности дать отпор Джину Пейли, то есть с легкой небрежностью маститого писателя сообщить о своей немалой востребованности. С отказом тянуть не стоило, поскольку Джин Пейли уже разглагольствовал о том, что моя работа в тесном контакте с Хайдлем потребует переезда в Мельбурн, а кроме того…

Я пока не сказал «да», вырвалось у меня.

А разве вы сказали «нет»? – уточнил Джин Пейли.

Нет.

Вот и славно, заявил Джин Пейли. После представления отредактированной рукописи вы получите десять тысяч долларов. Без отчислений с тиража. Без авторских прав. Десять тысяч баксов чистыми. Не скрою, придется попотеть. Но деньги хорошие.

Десять? – Я изумился, поскольку в свое время не очень-то поверил Хайдлю, но, как ни странно, своим тоном выразил не то уступку, не то согласие.

Именно так.

Накладные расходы, выговорил я, слабо представляя, с какой целью. У меня не было опыта переговоров, но интуиция подсказывала, что сейчас надо бы нажать. Пребывание в Мельбурне, жилье, транспорт, обеды и…

Сумма?

Простите?

Какая сумма вас устроит?

Этот вопрос застал меня врасплох. Ездить по городу я собирался исключительно на трамвае, покупать на обед кусок пирога или, к примеру, ролл с овощами и пару чашек кофе, а то и одну. Ночевать готовился у Салли, старинного друга нашей семьи, который в дни моих приездов на материк всегда проявлял радушие, – вот, пожалуй, и все. Я быстро прикинул в уме, что проживу долларов на девять в сутки.

Одиннадцать пятьдесят, заявил я вслух. Но…

Фраза повисла в воздухе. Даже в 1992 году одиннадцать с половиной долларов составляли пустяковую сумму. Сейчас, похоже, был не самый подходящий момент для отказа. Но я, оборвав себя на полуслове, почувствовал кое-что непредвиденное, некое нарушение скрытого равновесия сил, и утратил ведущие позиции в обсуждении.

Одиннадцать долларов пятьдесят центов? – донесся до меня голос Джина Пейли..

Да. Я стушевался.

М-м-м, протянул Джин Пейли.

До меня дошло, что предметом торга стало не денежное содержание, а нечто основополагающее: мое писательское достоинство. Но в подтверждение факта (вероятно, сомнительного) своей принадлежности к литературному цеху я выдвинул смехотворное требование компенсации расходов на пироги. Моя дилемма усугублялась тем, что Джин Пейли, кажется, все же склонялся к признанию меня писателем.

И мне в этот знаменательный миг не оставалось ничего другого, кроме как ответить согласием…

Да, сказал я. Именно так.

И тут же раскаялся, что дал слабину и не дожал хотя бы баксов до пятнадцати, нутром понимая, что это было бы такой же глупостью, поскольку я и без того слишком много на себя беру.

Что в итоге? – спросил Джин Пейли с легким недоверием в голосе, избавляя меня от болезненной необходимости притворяться, будто я стою перед трудным выбором. Мои нужды он (и, как я вскоре убедился, не он один) осознавал куда лучше, чем я сам.

Надо подумать, ответил я.

М-м-м, протянул Джин Пейли.

У меня сложилось ошибочное мнение, будто этот благовоспитанный издатель, прикинув, что овощной ролл, чашка кофе и трамвайный билет с лихвой уложатся в девять долларов, заподозрил меня в бессовестном рвачестве. Я содрогнулся, услышав сдавленный, как мне показалось, смешок.

Могу приносить с собой чайные пакетики, вызвался я. Или же…

Киф… давай без церемоний? Забудем о накладных расходах, Киф. На весь срок пребывания в Мельбурне я предоставлю тебе служебный автомобиль. Идет?

Вот здорово, выпалил я и тут же пожалел о собственной наивности. Я попался на крючок, но что еще хуже – это не укрылось от Джина Пейли.

А питаться будешь в нашей столовой, бесплатно.

Надо подумать, повторил я, пытаясь успокоиться и подготовить собеседника к своему отказу, но так и не нашел верного тона.

Добавлю к этому служебную топливную карту, продолжил Джин Пейли. Чтобы тебе не тратиться на бензин.

Я еще не сказал… – начал я и опять не смог придумать, как бы получше закончить. Слова просто ускользали. Я еще не сказал… что? Нет? Да? Что хочу больше денег? В телефонной трубке отдавалось мое собственное дыхание.

Киф, можно начистоту? Зигфрид сориентировал тебя насчет графика работы?

Он упомянул, что тянуть не надо.

Как я уже говорил, через полтора месяца Зигфрид Хайдль предстанет перед судом. Ему светит очень и очень большой срок. Книга должна быть закончена до начала судебных слушаний.

То есть через полтора месяца необходимо уже представить первоначальный вариант?

Окончательный вариант.

Мистер Пейли…

Сделай одолжение: просто Джин.

Джин. Вряд ли в такие сроки…

Ты сейчас не думай о сроках, Киф. У тебя есть сутки на размышление: дашь мне ответ завтра вечером.

На это я согласился – ответить согласием всегда легче, нежели отказать. А кроме всего прочего, моему самолюбию льстило, что мне предстоит принять столь важное решение, хотя в глубине души это решение было принято с самого начала: ни в коем случае не становиться на путь литературного негра. Книга, вышедшая из-под моего пера, должна быть моей и только моей. Мир начался со слова «да». И ад – тоже.

Глава 5

1

Мистер Пейли?

Я тебя умоляю: просто Джин.

Повисла пауза. Прошли сутки, мое решение не продаваться только укрепилось, и Сьюзи, хоть и слегка расстроенная нашими упущенными доходами, поддержала мою жесткую позицию. И все же второй разговор с издателем я начал неудачно.

Это очень великодушное предложение, Джин. Но…

Да, подхватил он, вполне солидное.

Я лихорадочно пытался сообразить, как словами сформулировать свой отказ, чтобы не разорвать отношения с Джином Пейли, единственным настоящим издателем, который снизошел до разговора со мной и в скором времени мог бы напечатать мой дебютный роман. Но меня сбивала с мысли не только вынужденная учтивость. Ощущение создалось такое, словно все в этом разговоре было предопределено заранее. Естественно, Джин Пейли знал свою выгоду. Я только не учел, что и мою выгоду он тоже знает.

Джин, вчера вечером, заканчивая свой роман…

Как же, как же! Ваш роман! Последнее слово он произнес нараспев, как будто ему по меньшей мере предлагали к изданию оригинальную рукопись «Улисса». Я взял на себя смелость поручить секретарше заказать вам билет на утренний рейс до Мельбурна.

У меня перехватило дыхание. С языка уже готово было сорваться «нет», но тут все сошлось одно к одному: авиабилет, работа, книга. Деньги. И все это – мое, стоило только сказать «да». Но и «нет» я тоже не говорил. Надеялся выиграть время за счет уклончивости, возражений и пауз.

Вы сказали, десять тысяч долларов? – переспросил я, не узнавая своего голоса и вроде как ожидая подтверждения сделки, которую по-прежнему намеревался отклонить.

Десять тысяч, да.

Я услышал, как рассказываю, что у меня жена беременна двойней и вот-вот должна родить, а потому мне как минимум все выходные нужно проводить дома, и не поверил своим ушам, когда Джин Пейли согласился и на это мое условие. Переведя дух, я набрался наглости, чтобы продолжить:

Если я окажусь в Мельбурне, когда у жены начнутся роды, то мне нужно будет безотлагательно вылететь домой, проговорил я, нервно заикаясь.

Без проблем.

И аванс в две тысячи?

Слова эти, как ни странно, исходили от меня, а обращение ко мне как к писателю (и что совсем уж невероятно – обсуждение гонорара) оказалось бесконечно притягательным.

Все подробности, Киф, мы обсудим на месте: график работы, знакомство с Зигфридом – до обеда вы с ним уже сможете приступить к работе.

Хорошо, услышал я свой голос, хотя на самом деле вовсе не был согласен. Вероятно, мне только хотелось про-длить эти мгновения.

Через несколько минут я повесил трубку, побежал на кухню и налил стакан воды, но тут же поставил его на стол.

Что стряслось? – забеспокоилась Сьюзи. Ты сказал «да»?

Нет, ответил я. Нет, не сказал.

Так оно и было. Меня захлестнуло разрывное течение, и вместо того, чтобы сопротивляться, я отдался на его волю.

И приплыл.

Впервые за сутки я сделал то, что и обещал сделать: подумал. Впоследствии знакомые предполагали, что от перспективы сотрудничества с преступником меня заела совесть; я отвечал, что так и произошло, но на самом-то деле, какой информацией о нем я располагал, кроме туманных намеков, почерпнутых из теленовостей и газет? Мне запомнились его улыбки, какие-то обвинения, слухи – ничего такого, что могло бы меня разозлить или убедить, что с нравственных позиций он не заслуживает моего внимания. В конце-то концов, я считал себя писателем. Моего внимания заслуживало абсолютно все.

Помнится, тревожил меня лишь один вопрос: можно ли в принципе написать добротную книгу за другого человека? Мастер на все руки, я успел побывать в шкуре дорожного рабочего, вахтера, маляра-кровельщика, а также бумагомарателя, который вечно говорит «нет», когда дело касается завершения собственной книги. А теперь меня непостижимым образом старались подрядить на создание совершенно другой книги – за кого-то постороннего. Причем ничто не указывало на мою способность к решению такой задачи. Сам я убеждал себя, что уже горбатился на других (пусть даже занимаясь неквалифицированной, а то и черной работой), а значит, уж как-нибудь справлюсь и с ролью наемного писаки. Это не то достижение, которым можно похвастаться в интервью «Парижскому книжному обозрению». Но других достижений у меня пока не было, и по необъяснимой причине я тешил себя этим, на ближайшее время – единственным.

Поднявшись в спальню, я принялся запихивать вещи в небольшую холщовую сумку, поскольку другой у меня не имелось.

Что ты делаешь? – с порога спросила Сьюзи. Я уж подумала…

И когда, подняв глаза, я увидел ее, огромную, будто линкор, с двумя нашими детьми в трюме, на меня, как ни абсурдно это звучит, напал радостный смех.

Собираюсь стать писателем, ответил я.

2

Издательство «Транспас» занимало шестиэтажный комплекс на пустыре в районе целевой застройки близ мельбурнского порта, где через неравные промежутки торчали черные стеклянные параллелепипеды. Неизбежный банальный пейзаж – именно такой, какой можно было увидеть повсеместно из окон домов престарелых и других прибежищ последней надежды: государственных школ, пакгаузов, супермаркетов за чертой города. Его украшали лишь преображенные бежевой акриловой краской бетонные кадки для цветов с остроконечными декоративными злаками – пучками коричневато-зеленых стилетов.

Из такси я заметил Рэя, который стоял как раз у такой кадки, склонившись к низкорослому бородачу в солнцезащитных очках и бейсболке. Когда я расплачивался с таксистом, Рэй подошел к машине. Вид у него был заговорщический и вместе с тем хитрый – таким своего приятеля я еще не видел.

С приездом, дружище. Иди познакомься с Зигги.

Он уже в офисе? – удивился я.

Да нет же, вон он стоит. Рэй кивком указал на коротышку в бейсболке.

Борода накладная, что ли?

Он замаскировался: опасается покушения. Рэй запнулся, будто в замешательстве, но вскоре вроде что-то понял, и двусмысленность собственного положения вызвала у него смех.

Киллером ведь может оказаться кто угодно, дружище, в том числе и ты!

Меня-то точно исключать нельзя, сказал я.

На улицах под плоским небом не было теней, и однородная посредственность квартала, где все сущее оказалось подчинено зарабатыванию денег, и только денег, как-то даже приободряла. Меня это по-своему тронуло. Здесь словно поселилось будущее, которое на какой-то миг затянуло и меня.

В таком вот пограничном состоянии духа я не разбирал дороги. Когда мы уже приближались к Хайдлю, я вляпался в фосфоресцирующую лужу и решил, что здесь разлили какой-то хладагент. Жидкость просочилась между подошвой и верхом моей адидасовской кроссовки и насквозь промочила носок; теперь каждый мой шаг отдавался хлюпаньем.

Мог ли я представить, что мое знакомство с Хайдлем и руководством издательства, а также начало работы будет ознаменовано нарастающим ознобом из-за промокшей ноги? Я снял кроссовку, вылил то количество жидкости, которое не вобрал в себя носок, и почувствовал, что весь позитивный настрой вытек вместе с этой маслянистой зеленоватой струйкой. Когда я, скрючившись, балансировал на одной ноге, меня окликнули по имени. Оторвавшись от дела, я увидел свою перекошенную физиономию в паре зеркальных линз. В один миг это скукоженное изображение исчезло, и показалась унылая эпоксидная лепнина, тонированные оконные стекла, черные силиконовые стыки бетонных плит издательства «Транспас», а прямо на меня сверху вниз глазел низкорослый, дряблый человечек в летчицких солнцезащитных очках и с нелепой приклеенной бородой. Маскировочным целям служила также американская бейсбольная куртка, в Австралии – большая редкость, обеспечивавшая человеку повышенное внимание окружающих, но никак не маскировку.

В наши дни мне интересно разглядывать отредактированные в фотошопе картинки из книг по кулинарии, рекламу часов, вселяющую светлые, но неосуществимые надежды когда-либо купить эти часы. Снимки разных блюд в «Инстаграме». Но в прежние времена – быть может, лучшие мои времена – я еще надеялся, что когда-нибудь полюблю разглядывать людей. Однако при встрече с одним из самых одиозных преступников Австралии меня удивила совершенно непритязательная внешность этого человека. Впрочем, найдется ли хоть один смертный, чья внешность соответствовала бы его деяниям?

Словно читая мои мысли, Хайдль мягко проговорил с немецким акцентом, менее ощутимым, чем в телефонном разговоре:

Все человеческое общение – это лишь одна из форм разочарования. И с улыбкой добавил: Тэббе.

До меня не сразу дошло, что это был камень в мой огород.

Рэй нас официально представил. Хайдль обратился ко мне «Киф», я обратился к нему «Зигфрид». Его отличали малоприятные, вкрадчивые, как у гробовщика, манеры, легко растягивавшийся в пустой улыбке рот, крепкое, продолжительное рукопожатие и пристальный взгляд в глаза собеседнику, притом что его собственные глаза прятались за солнцезащитными очками в золотой оправе.

Киф, должен тебя предупредить о полной конфиденциальности нашего проекта.

Это было неожиданное заявление, и, говоря это, он не отпускал мою руку, будто посвящал в некий тайный орден, продолжая улыбаться. Его самоуверенная улыбка, искажавшая лицо, словно параличом или гримасой ужаса, требовала согласия и доброжелательного отношения; если вдуматься, это была улыбка всей эпохи. Но мне не доводилось видеть, чтобы улыбка эпохи к чему-то принуждала, как в случае с Зигги Хайдлем: он продолжал улыбаться, подавляя вас, пока вы полностью безропотно с ним не соглашались. Его улыбка являла собой инструмент подчинения, власти, и моей естественной реакцией было отвести взгляд, но долго смотреть в сторону невозможно, а Зигги Хайдль, как я обнаружил впоследствии, мог держать улыбку бесконечно.

Никто не знает, Киф, сказал он. И никто не должен узнать. Это очень важно. У меня есть на то… – тут он повернул голову в одну сторону, потом в другую, будто внимательно наблюдая за дорогой, пакгаузами и офисными зданиями, чтобы засечь кровожадного хищника, – …определенные причины.

Я не столько слушал, сколько приглядывался, пытаясь уловить его сущность. Но все напрасно. Мне было неловко задерживать взгляд на его подергивавшейся тиком щеке, когда нерв бился, как пойманная в невод мясистого лица рыба. Хайдль был лишен отличительных черт, окутан тайной обыденности и внешне странно опустошен. На протяжении всего нашего разговора его улыбка ни разу не угасла, отчего создавалось впечатление, что каждая его фраза несет радостную для нас обоих весть.

В этом здании никого нет, продолжал Хайдль, и никто, кроме финансового директора, издателя и редактора, не должен знать, кто мы такие и чем тут занимаемся. Понимаешь, нам необходимо соблюдать секретность.

Но почему?

Да потому, с крайним удивлением ответил Хайдль, что это необходимо.

Я покосился на Рэя, и тот кивнул.

Так нужно, стоял на своем Хайдль. Он вытянул вперед руки, будто намереваясь поймать пляжный мяч, и стал похож на карикатурного евангелиста, хранителя зловещей тайны. Есть одна загвоздка. Хайдль заговорил так тихо, что мне пришлось к нему нагнуться: Люди.

Люди?

Как будто опасаясь прослушки, Хайдль огляделся и покивал.

Люди.

Так зачем мы здесь, Зигфрид? – спросил я.

Зови меня Зигги. Отныне ты мой друг.

Хотелось бы понять, Зигфрид: что я должен отвечать, когда меня начнут расспрашивать о роде наших занятий?

Меня о чем только не расспрашивают, Киф. Стоит мне сказать правду, как меня называют лжецом. Но стоит мне солгать – и все довольны.

Опять эта улыбка, неприятнейшая улыбка. Словно аббат, открывающий неофиту прискорбные тайны, он продолжал:

Меня удивляет, с какой стати все превозносят истину? Непонятно, зачем ее вообще придумали, ведь для выживания требуется обман, белая ложь, маска. Понимаешь меня?

Не вполне.

Как сказано у Тэббе, слова – это грубые метафоры, но люди уже не помнят, что это грубые метафоры. Дошло?

Дошло что? Нет. На самом деле не дошло.

Но в этом вся суть, Киф, с неистребимой улыбкой сказал Хайдль. Слова уводят нас от истины, а не приближают к ней. Как безумцы, что ходят задом наперед.

Я отвел взгляд, чтобы не видеть этой вечной улыбки, этой невыносимой уверенности.

Поэтому истины не существует, есть лишь толкования. А следовательно, лучше освободиться от истины, продолжал он. Уж поверь. Так вот: мы с тобой встретились для того, чтобы составить поэтический сборник.

Поэтический? – переспросил я.

Точно. Антологию. Вот для чего мы здесь.

Антологию чего? – не понял я.

Вестфальской народной поэзии пятнадцатого века, если уж быть точными. Мы – редакторы. Таково наше прикрытие.

Нам требуется прикрытие?

Прикрытие требуется всем.

Даже Рэю? – спросил я.

А как же? В этой истории на Рэя внезапно легла ответственность. Он читал Германа Гессе, это чистая правда. Уж не знаю – пока не знаю, – с какой целью и что он для себя вынес, поскольку он не способен поддерживать беседу на литературные темы. (Между прочим, сам он был вообще не способен поддерживать беседу. Точка.)

Он – консультант.

Я промолчал.

Ассистент, сказал Хайдль, изменивший, казалось, свое мнение. Это прозвучало более убедительно, полуправдиво, так как в качестве телохранителя Рэй действительно был своего рода ассистентом Хайдля. Просто мой житейский опыт, пусть даже весьма ограниченный, подсказывал, что Хайдль даже отдаленно не напоминает ни поэта, ни редактора. Впрочем, я в глаза не видел редактора средневековой немецкой поэзии, но подозревал, что среди сотрудников любого издательства был бы в этом не одинок.

Немецкая поэзия мне совершенно не знакома, признался я. Средневековая вестфальская поэзия – тем более. А вам?

Правда, я – лес, процитировал Хайдль, полный мрака от темных деревьев[2].

В первый, но не в последний раз я неожиданно для себя оказался под впечатлением от услышанного.

Но кто не испугается моего мрака, найдет и кущи роз под сенью моих кипарисов.

Вероятно, меня уже затягивало его влияние.

Это средневековая вестфальская поэзия?

Нет, ответил Хайдль, и улыбка его вобрала в себя кое-что еще – презрение? превосходство? Нет, это Ницше.

Пока мы поднимались по лестнице в редакцию, он продолжал говорить и улыбаться; лицевой мускул дергался, как своеобразный метроном, устанавливающий пределы моего повиновения.

3

Когда мы шли к лифтам, Хайдль держался, как большой начальник, каким некогда и был: он излучал развязную самоуверенность, демонстрировал фамильярность по отношению ко всем и всему, что попадалось по пути, по отношению к нам с Рэем, державшимся позади и уже превратившимся в сопровождающих лиц, отнюдь не равных ему, но просто положенных по статусу.

На другом этаже мы двинулись по коридору мимо секретарши прямо в просторный кабинет, где нас встретил проворно вскочивший со стула худощавый человек. Одной рукой застегивая пиджак, другой он похлопал Хайдля по плечу с ненужной и неискренней участливостью.

Пока они обменивались ничего не значащими фразами, я осмотрелся и устало отметил признаки того, чему, как я позже узнал, никто в «Транспасе» уже не верил, – корпоративной традиции. Одну стену от пола до потолка скрывали книжные шкафы французской работы из дакридиума: в этом здании нигде таких больше не было – старинные, величественные, излишне изукрашенные, выщербленные, в чернильных кляксах; на потертых, слегка прогнувшихся полках обосновался небольшой музей истории австралийской литературы.

На первый взгляд он включал едва ли не полную коллекцию первых книг в мягких обложках издательства «Тихоокеанская библиотека», которое в сороковых-пятидесятых годах двадцатого века сформировало австралийский рынок и читательские вкусы. Это были дешевые издания с эмблемой в виде смеющегося большого австралийского зимородка. А четыре полки отвели для солидных томов в переплете, изданных в семидесятые, когда «Тихоокеанская библиотека» объединилась с некогда славным оплотом национального возрождения девяностых годов, а к тысяча девятьсот семьдесят первому – с почти умершим издательством «Шнайдер энд О’Лири», образовав «Транспасифик паблишинг» и положив в семидесятые годы начало возрождению австралийской литературы. Не были забыты и международные блокбастеры, приобретенные в восьмидесятых годах двадцатого века немецким медийным конгломератом «Шлегель» и образовавшие «Шлегель Транспасифик». Постеры с изображениями нобелевских лауреатов, чьи представления об Австралии ограничивались подписанным в Нью-Йорке, Лондоне или Барселоне соглашением об авторском праве, соседствовали с равновеликими портретами ныне живущих местных сочинителей, таких как Джез Демпстер, обреченный повторить успех изображенных в профиль моржовоподобных усачей, создателей баллад девятнадцатого века, составивших в свое время славу «Шнайдер энд О’Лири».

Допустим, книги еще цеплялись за жизнь, но это издательство напоминало доживающий последние дни, истощивший все прибыльные золотые жилы прииск, где теперь лишь гремят старые кости да стонут деревянные подпорки.

Вот, привел тебе нашего призрака, сказал Хайдль, делая в мою сторону жест, который до сих пор описывается в беллетристике как хозяйский, а у нормальных людей как брезгливый.

А, Киф, сказал начальник. Приятно познакомиться. Джин. Джин Пейли.

Он пожал мне руку, а с Рэем поздоровался сквозь зубы, проявив к нему не больше внимания, чем к собаке или хозяйственной сумке. Нажав кнопку интеркома, он тихо попросил кого-то, а может быть, чего-то, и в следующий миг к нам присоединилась женщина лет тридцати.

Киф, позвольте представить. Ваш редактор, Пия Карневейл.

При мысли о Пие Карневейл на ум в первую очередь приходит ее смех. Во все горло, без манерности и притворства. Хотя услышал я его далеко не в первую минуту. Как ни странно, мне запомнились ее длинные пальцы и смуглое овальное лицо с волевыми чертами, которое в обрамлении поднятого парчового воротника красно-коричневого жакета напомнило византийскую икону. Впоследствии я выяснил, что ее внешность обманчива. До византийской святой ей, упрямой, вульгарной сплетнице, было очень далеко, но в памяти осталось именно первое впечатление.

Джин Пейли попросил Пию привести Хайдля и Рэя в отведенный нам кабинет, а мне велели задержаться, чтобы покончить с «нудной канцелярщиной».

4

«Почему именно я? Почему выбор остановили на мне?» – произнес Джин Пейли, когда мы остались с глазу на глаз. Я знаю, тебя мучит этот вопрос.

Этот вопрос меня не волновал, но я не стал спорить. Джин Пейли откинулся на спинку кресла. Похоже, он меня оценивал. Его рука взметнулась вверх, как у регулировщика, останавливающего движение на пустой улице.

Об этом потом, Киф. Посмотрев на меня еще пару секунд, он вздохнул. Я всегда говорю, что браться за собственное жизнеописание – ошибка. Куда лучше поручить это дело профессионалу. Но Зигфрид пожелал писать самостоятельно. Шли месяцы. Результат оказался нулевым. Нет, не так. Появился файл в двенадцать тысяч слов – вырезки из прессы. Он назвал это мемуарами. А зачем больше? Всю жизнь он старался, чтобы его не замечали и не запомнили. Он говорил, у него творческий кризис. Мы поручали трем нашим штатным редакторам по очереди с ним поработать. Каждый выдержал ровно полдня.

Почему? – спросил я.

Сказать, что они с воплями вылетали из кабинета, будет чересчур цветисто, ответил Джин Пейли.

То есть?

Они выползали в коридор, обливаясь слезами. Нет! Шучу! Но он действительно нагонял на них страху. Оскорблял. Игнорировал, не шел ни на какое сотрудничество. Вел себя настолько гнусно, что сотрудники сдавались. И после этого он потребовал нанять писателя. Лучшего в своем деле. Из тех, кого уже нанимали разные знаменитости. Спортсмены. Политики. Кинозвезды. Монстры! Такого, который умеет совладать с любым раздутым «эго». Но у Зигфрида «эго» отсутствует. По крайней мере, в общепринятом смысле. Писатель-призрак продержался два с половиной дня. И на прощанье сказал, что охотно поработал бы на Пол Пота или на Дракулу. Но его терпению тоже есть предел. Шутка!

Понять Джина Пейли бывало иногда не проще, чем собрать заново «Поминки по Финнегану», пропущенные через измельчитель бумаги. Но я, невзирая на смущение, все же хотел знать.

И все же: почему выбор остановили на мне? – рискнул я.

Я сказал Зигфриду так: не хотите работать с нашими сотрудниками, тогда сами выбирайте писателя на свой вкус. Он ответил, что знакомых писателей у него нет. А его телохранитель…

Рэй.

Вот именно. Его телохранитель подал голос: у меня, мол, есть приятель на Тасмании. Начинающий писатель. Тогда я раздобыл «Мертвый прилив». Прочел «Мертвый прилив». Должен сказать, особо не впечатлился, но Зигфрид – наоборот. Если честно, альтернативы у нас не было.

Тут Джин Пейли, видимо, решил прибегнуть к более традиционной издательской уловке – позолотить пилюлю.

А кроме того, вы производите впечатление. Молодой писатель с большими задатками. Так ведь?

Согласиться – значило бы показать себя высокомерным наглецом, поэтому я промолчал.

Джин Пейли сменил тему.

У Зигфрида внутри все же сидит книга. Верно?

Да.

М-м-м, протянул Джин Пейли.

Он скользнул взглядом по стеллажам, как будто на миг забыв, что такое книга, затем, покрутившись на кресле, протянул руку к одной из полок, схватил какое-то издание и тут же вернул на место.

Мне бы хотелось…

М-м-м? – Крутанув кресло, Джин Пейли вновь оказался лицом к столу.

Ну фигурировать. На титульном листе.

В качестве автора?

Да, автора, подтвердил я, чувствуя, что слово это, казалось бы, совершенно обычное, открывает простор для различных толкований. Да.

Об этом потом, Киф. Я всегда говорю: не нужно оскорблять читателей. Не нужно притворяться, будто мы обошлись без всякой профессиональной помощи. Но здесь все не так просто. Обсудим это позже. А сейчас – кое-какие формальности. Вот. Он подтолкнул ко мне тонкую стопку листов. Мы платим тебе пять тысяч долларов при сдаче книги в печать и пять тысяч в день ее выхода в свет. Без потиражных. Вот здесь. Он протянул мне ручку. Подпиши, где галочка.

Пока я силился разобраться в этих бумагах, которые, как мне стало ясно, и были моим договором, Джин Пейли задумчиво произнес:

Как я уже говорил, писатель-призрак занимает промежуточное положение между куртизанкой и уборщицей. Много чего знает, но держит язык за зубами.

Я отвлекся от бумаг. Джин Пейли смотрел на часы, пытаясь скрыть нетерпение. Мне показалось, что вникать в текст договора будет невежливо – нельзя же отнимать столько времени у делового человека.

Знаешь, как во Франции называют писателей-приз-раков?

Я не знал.

Негры. Увидев, что я поставил подпись на первом листе, он тут же перевернул страницу. И вот здесь.

Я подписывал один лист за другим с благодарностью и даже с гордостью.

То есть черные?

То есть рабы, негромко ответил Джин Пейли, переворачивая страницу. И вот здесь.

Глава 6

1

Стоило мне войти в отведенный нам кабинет в первый день нашей первой рабочей недели, как Хайдль в своей манере, которая вскоре стала привычной, собрался уходить.

В обеденный перерыв у меня назначена встреча, сказал он, хватая с большого директорского стола бейсболку, темные очки и накладную бороду. А ты пока организуй нам рабочее место.

Мы оба окинули взглядом кабинет, где царил аскетический порядок: кресла только для нас двоих, конференц-стол – только для наших совещаний, компьютер «Мак-классик» – исключительно для меня, чтобы набирать текст; здесь все предназначалось для нашей предстоящей работы над книгой, даже приставной стол, на котором аккуратной стопкой лежала рукопись Хайдля, а рядом – аналитические заметки; тут же стоял поднос с клубными сандвичами, – короче говоря, обстановка никак не вязалась с распоряжением Хайдля.

Организовывать оказалось нечего.

Устраивайся поудобнее, покровительственно изрек он, словно был владельцем и обитателем «Транспас». После обеда вернусь – и приступим.

Я собрался было предложить пару часов поработать вместе, и тут впервые увидел его глаза. Обычно я не могу вспомнить, какого цвета глаза у моих знакомых и даже у родных детей. Но забыть глаза Хайдля невозможно. В них таилось бездонное спокойствие темной воды смертоносных рек. Впоследствии я заметил, что временами у него, как у дикой собаки, противоестественно расширяются зрачки. В такие дни он смахивал на волка, рыскающего вокруг своей добычи. И все же чаще глаза его стекленели, как у сбитого на дороге зверя. Они и пугали, и завораживали меня полным отсутствием надежды. Под моим беспомощным взглядом его лицо, словно освежеванное, застыло в зловещей улыбке, полуглумливой, полуторжествующей, и на фоне всего этого ужаса только нерв на одной щеке еще сохранял способность к движению.

2

Ближе к вечеру Хайдль вернулся вместе с Рэем. Я отложил аналитические заметки, которые читал, и охотно вызвался задержаться, чтобы еще поработать. Без единого слова Хайдль повернулся к Рэю и кивком указал на открытую дверь. Рэй тут же захлопнул ее, вскочив, будто вышколенный пес, со стоявшего в углу кресла. Эти двое почти не разговаривали, но Хайдлю стоило лишь скосить глаза, как Рэй тотчас кидался выполнять команду. Только когда дверь затворилась, Хайдль сел и осклабился. Он вечно держался так, словно мы не просто беседуем, а плетем заговор.

Согласен, Киф. Но давай пообщаемся за ужином, чтобы продуктивнее работалось.

И мы поехали. Сначала выпить в баре. Затем поужинать в Чайнатауне, потом опять выпить. Разговор не клеился: я пытался расспрашивать Хайдля о его жизни, а он увиливал, задавая встречные вопросы о моей жизни, на которые я, в свою очередь, отвечал опять же вопросами.

Вечер безуспешных расспросов закончился так же внезапно, как и начался: Хайдль, встав, сказал, что нам всем нужно выспаться, поскольку с утра будет много работы. Мы вышли на дождь. Поджидавший у ресторана фотограф принялся щелкать затвором камеры. Хайдль достал бумажник и с улыбкой вручил Рэю пачку пятидесятидолларовых купюр. Словно марионетка, Рэй тотчас же развернулся и зашагал в сторону фотографа. Не дожидаясь его возвращения, Хайдль жестом поманил меня за собой. Издали доносились обрывки слов – Рэй препирался с фотографом, – а потом мы услышали, как что-то разбилось.

Не оборачивайся. Посадив меня в такси, Хайдль улыбнулся. Насчет Рэя не тревожься.

Через заднее стекло отъезжающей машины я увидел, как Хайдль поймал еще одно такси для себя и уехал без Рэя. Очень скоро до меня дошло, что я и сам поступаю, как вышколенный пес: не так, как мне хочется, а как желает Хайдль.

Я попросил таксиста развернуться, и мы отыскали Рэя, шагавшего по тротуару. Он забрался в такси, осыпая фотографа площадной бранью. В присутствии босса Рэй всегда хранил зловещий вид. Без Хайдля он был просто Рэем.

Что стряслось? – спросил я.

Будет знать, как без спросу щелкать Зигги, буркнул в ответ Рэй.

Потом он все же проболтался, что потребовал у фотографа пленку. Когда тот ответил отказом, Рэй выхватил у него камеру, извлек пленку, а фотоаппарат разбил об асфальт.

Я забеспокоился, как бы фотограф не заявил в полицию.

Да ничего он не сделает, сказал Рэй. Я кинул ему больше бабла, чем стоят его «мыльница» и снимок вместе взятые. А еще сказал: если он снова полезет фотографировать Зигги, то я ему не только камеру разобью.

Я спросил Рэя, почему он идет на это ради Хайдля, если, по его словам, не выносит этого придурка.

А хрен его знает, сказал Рэй.

Не понимаю.

Поймешь.

За окном стояла мельбурнская зима, мягкая и безликая. Глядя в окно на изморось, машины и слепящие огни, отражавшиеся от ночного асфальта, Рэй оживился при мысли о том, какие возможности открывает перед нами ночь.

Куда едем? – спросил он.

Но я и сам не имел понятия. Ни малейшего понятия.

3

В конце концов мы приехали в знакомый Рэю паб «Тернии и звезды». Без Хайдля мы вели себя как прежде. Но в его присутствии кое-что неуловимо менялось, и даже не потому, что он странно обошелся со мной в издательстве, а потому, что при нем в нас проявлялось нечто не столь очевидное, глубоко засевшее, какая-то бдительность, и отнюдь не нарочитая.

Рэй мечтательно рассказывал, как он и Хайдль работали на самом севере Квинсленда. После того как Хайдль был отпущен под залог, они провели год и три месяца на тропическом полуострове Кейп-Йорк, перемещаясь из одной часто труднодоступной местности в другую на вертолете или на вездеходе.

Когда же я спросил, чем они там занимались, Рэй сразу прикусил язык и стал бурчать о каких-то секретах. На мой вопрос, в чем дело, он ответил, что это коммерческая тайна.

О чем ты говоришь, Рэй? Какая, к черту, тайна?

Рэй уклонялся от главного, а я начал догадываться, что основных деталей он попросту не знает.

Это же не для книги, правильно я понимаю? – наконец сказал Рэй. Ты только лишнего не болтай.

Он заговорил тихо, едва слышно.

Мы искали место для полигона по запуску ракет.

Что?

Выгодное дельце. Та еще морока. НАСА.

То есть НАСА подрядило Хайдля, и теперь вы ищете место для полигона по запуску ракет?

Не совсем так. Немного по-другому.

И как же? Ты ведь сам…

Нет. Послушай. Больше ничего не могу сказать. Но… по всей видимости… в Южном полушарии необходима площадка для запуска спутников. Особых спутников.

Каких еще особых спутников?

Шпионских. Ну историю про «Звездные войны» помнишь? Военно-космическая программа, которую Рэйган начал?

И НАСА заплатило тебе и Хайдлю, чтобы вы на полтора года отправились в такое вот путешествие?

Может, и так. Затруднюсь ответить. Не знаю. Спроси у Зигги.

Абсолютно ему не доверяю.

И правильно делаешь, заметил Рэй.

Он обматерил Хайдля, заказал кружку пива, шесть рюмок ликера и прихватил несколько пустых стаканов. Забравшись на высокие стулья, мы облокотились на небольшую барную стойку, склонились, будто подпирали друг друга, и Рэй снова попытался объяснить, что мне не следует рассказывать Хайдлю о собственной семье. В каждый стакан Рэй отправил по рюмке ликера, долив доверху пивом. В результате пиво теперь отдавало гнильцой, но в алкоголе Рэй ценил не вкус.

Киф, ты свойский парень. Не раскрывайся. Он захочет влезть к тебе в душу. Не сближайся с ним.

Но ты с ним в приятелях.

Вот именно. Думаешь, почему я тебе все это говорю?

Он считает тебя лучшим другом.

Рэй посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

В аналитических заметках я нашел информацию о Бретте Гаррете.

Вдруг Рэй встрепенулся.

Что за информация? – спросил он.

Тот самый исчезнувший бухгалтер, пояснил я.

Я знаю, кто такой Бретт Гаррет. Так что за информация?

Задавал слишком много вопросов. Мешал Хайдлю развернуться. Путал все карты.

Странный был парень, сказал Рэй. И что?

А потом он исчез.

Говорю же – странный.

Вот и Хайдль твердит примерно то же самое. Его слова о том, что Гаррет, возможно, найдется через двадцать лет в каком-нибудь тропическом лесу, были внесены в файл.

Рэй издал странный прерывистый звук, будто пытался что-то проглотить и в то же время подавить рвотный позыв; он списал это на пиво.

Поговаривали, будто его убрал Зигги, начал я.

Убил? Или что?

Заказал, пояснил я. Такие ходят слухи.

И ты на это повелся? Надо же, какой доверчивый, неожиданно вскинулся Рэй. Кто сказал тебе эту чушь? Зигги?

Говорю же тебе. Вычитал в аналитических заметках, полученных в издательстве.

Казалось, Рэй погрузился в раздумья об этой истории, а может, о чем-то другом, столь же далеком, сколь и близком, что занимало все его внимание и мысли.

Так ты веришь, что Хайдль мог зайти так далеко? – спросил я.

Рэй осушил стакан пива, налил еще, залпом выпил и уставился на меня глазами умирающего хомяка – точь-в-точь Хайдль.

Дело в том, что через некоторое время его бубнеж застревает у тебя в голове. И приобретает над тобой некую власть.

Из этих слов я понял, что Рэй, который на моей памяти никого и ничего не боялся, теперь чем-то напуган.

Пусть он и дальше бубнит – ничего ему не рассказывай, бери пример с меня. Ни слова насчет Сьюзи. Ни слова насчет Бо.

Я хотел пошутить, но передумал.

Не признавайся, что Сьюзи на сносях. Если Хайдль тебе позвонит, не давай ей трубку.

Рэй наблюдал, как в полупустом стакане, где смешалось пиво и ликер, закручивается пена. Пахло оттуда застарелым, зловонным дезодорантом. Быть может, Рэю вспомнились вздыбленные от ветра пенящиеся волны и страх перед морской стихией, которые чуть не погубили нас обоих в Бассовом проливе.

Он как паук, проговорил Рэй, изучая последствия шторма в своем стакане. Опутывает тебя с ног до головы своей паутиной. И никак из нее не выбраться. Меня это даже во сне преследует. Хайдль всего меня опутал… настоящий паук… его поганая серая паутина обволакивает меня полностью, я снова и снова пытаюсь ее разорвать, но ничего не выходит.

4

В квартиру Салли я вернулся ближе к ночи и сразу взялся за чтение рукописи Хайдля. Много времени для этого не потребовалось. Передо мной был набор цитат из газетных статей, посвященных развитию Австралийской организации по чрезвычайным ситуациям (или, как он ее чаще называл, АОЧС), который дополняли выдержки из годовых отчетов, информационные сообщения, хвалебные отзывы от множества политиков и благодарности от известных фигур – послов, начальников полиции, командиров пожарных бригад, известных бизнесменов, отставных американских генералов, и эти материалы кое-где соединялись бессодержательными абзацами, написанными самим Хайдлем. Эта необычного вида рукопись оказалась малопригодной для чтения. Чтобы понять ее общий тон, достаточно обратиться к одному примеру. Назвав Хайдля поистине великим австралийцем, тогдашний премьер-министр пошел дальше и сказал, что он – вдохновляющий пример австралийского бизнесмена, проявляющего заботу о своих согражданах.

Стало понятно, зачем издательству потребовался писатель. Ни жизнь Хайдля до скандала, ни роспуск АОЧС и исчезнувшие миллионы, ни пострадавшие в результате скандала банки, предприятия и отдельные лица, ни охота за Хайдлем правоохранительных органов, последующий арест и предстоящий суд в рукописи не упоминались. По сути дела, факты, пригодные для включения в книгу, вообще отсутствовали.

Затем я дочитал папку с аналитическими материалами, касавшимися широкого освещения в прессе деятельности АОЧС. Рэй считал, что работа в АОЧС сравнима со службой в элитном военном подразделении: форма, строжайшая дисциплина, дорогие игрушки. Газетные статьи подтверждали его слова: АОЧС имела в своем распоряжении новейшую технику, какой не было ни у правительства, ни у предприятий, и обладала возможностями, невообразимыми и недостижимыми для других. Организация первой обзавелась пожарными вертолетами. Первой получила в свое распоряжение специальные поисковые суда с небольшими подводными лодками и вертолетами на борту.

Помимо вполне рутинной деятельности, такой как проведение инструктажей по технике безопасности для персонала нефтяных и горнодобывающих компаний, поиск пропавших альпинистов и рыбаков, тушение лесных пожаров, сотрудники АОЧС порой выполняли задания, приносившие им настоящую славу, а именно: устранение возгорания на нефтяной вышке в Тиморском море и предотвращение экологической катастрофы; уникальная операция по спасению всемирно известного французского яхтсмена-одиночки Оливье Эспазэ, заблокированного в кабине яхты, которая перевернулась в открытом море в полутора тысячах километров к югу от Австралии; прогремевший на всю страну подъем на поверхность «семнадцати из Баррингтона» – горняков, на десять дней погребенных под обломками тоннеля в долине реки Хантер.

Однако быстрое превращение АОЧС в столь разветвленную и могущественную организацию всегда считалось необъяснимым и оценивалось неоднозначно. Газетные вырезки делились на две группы: издания правого толка восхваляли АОЧС и называли ее новой моделью бизнеса двадцать первого века, левые же, наоборот, полагали, что за ее фасадом скрывается финансируемая ЦРУ организация, подобная пресловутому банку «Нуган-Хенд», и упоминали о «серых» парламентских объединениях, созданных Хайдлем.

Когда я окончательно разобрался в этих материалах, Салли, еще не ложившийся спать, читал в гостиной, расположившись в потрепанном красно-коричневом кресле. Похоже, он владел этой темой и, не отрываясь от своей непременной ночной порции дешевого игристого «Шираза», пустыми бутылками от которого были забиты его самодельные шкафы, рассказал, как в восьмидесятые годы правительство неожиданно утратило контроль над ситуацией в стране, в игру вступил бизнес, к работе массово привлекались сторонние подрядчики, и даже предприятия старались максимально сократить издержки, нанимая субподрядчиков для неосновной деятельности. И оказалось, что, за исключением политики и менеджмента, всё – от социальной сферы до тюрем и поисково-спасательных отрядов – квалифицируется как неосновная деятельность. Удивительно, как в то время парламент сам не превратился в стороннего субподрядчика. В любом случае, каждое новое предприятие, открывавшееся в указанных сферах, очень быстро разрасталось. Развитие АОЧС, по словам Салли, всего лишь совпало с этим новым проявлением глупости общества.

А я, прояснив для себя все вопросы, так и не понял, почему разрозненные ответы не складываются в единую картину.

5

Решив задать позитивный настрой, я приехал на работу с утра пораньше, но Хайдль меня опередил. Он стоял у отвратительных книжных стеллажей и разглядывал отвратительные книги издательства. При моем появлении, взяв с полки очередной томик, он добавил его в стопку, сложенную им на тумбе.

Когда я подошел к столу, Хайдль обернулся, и мы поздоровались. Мне впервые удалось как следует его рассмотреть. Думаю, я не видел похожего лица до появления телевизоров с высоким разрешением. В этом лице было немало изъянов: неровные зубы, непослушная волосинка над дугообразной бровью. Эти детали слишком бросались в глаза, я будто видел их то вблизи, то издалека, словно в бинокль. Возможно, именно поэтому сложно описать его лицо без риска оказаться неточным, ведь оно казалось и бесконечно размытым, и таинственно четким, даже ребенок мог бы нарисовать портрет Хайдля и добиться сходства, но это не дало бы вам ровно ничего, как и детский рисунок луны. Иногда казалось, будто он где-то далеко.

Зигфрид, как, по-вашему, мы будем работать? − спросил я.

Ты сам все сделаешь, с подчеркнутой любезностью ответил Хайдль. Вот как.

Но ведь не без вашего участия? − уточнил я, решив, что это шутка.

Мы тебе за что деньги платим? − бросил он, продолжая рыться в книгах.

Это заявление сбило меня с толку. Я возразил, что могу лишь перенести на бумагу его мысли, написать о нем, что он сам захочет, но взять текст с потолка невозможно.

Судя по всему, Хайдль не ожидал такое услышать и остался недоволен моей реакцией. Он посмотрел на часы и спросил, не видел ли я по пути сюда Джина Пейли.

Нет, не видел.

Дело в моем авансе, сказал он. Мне выплатили ровно треть.

За долю секунды безмятежное спокойствие сменилось звериной яростью, а негромкий голос взлетел почти до крика.

С чего? С чего, дьявол их раздери, они возомнили, что я буду здесь надрываться, если они, черти, зажимают мои деньги?

Таков порядок, объяснил я. Треть выплачивается при подписании договора, треть после сдачи готовой рукописи и еще треть – после публикации.

Хайдль пробубнил, что ему задолжали, ткнул пальцем в мою сторону, буркнул, что я сюда попал только благодаря ему, и вообще дело уже на мази, а значит, Пейли должен раскошелиться немедленно.

Стремясь увести Хайдля от этой темы, я задал вопрос о его детстве.

Злость улетучилась так же внезапно, как и вспыхнула, он замер и без единого слова вернулся к изучению книги в глянцевой обложке.

Я задал дежурный вопрос о его родителях.

Хайдль поставил книгу на полку и взял другую.

Я спросил, был ли он близок с матерью.

Вот, сказал он, подойдя ко мне с открытым «Путеводителем по Тоскане для шокоманов». Почему бы тебе не забрать его домой?

Это ведь не наши книги.

Хайдль ухмыльнулся.

Возьми.

Я не ворую.

Ты же писатель.

Нет, не возьму, я не вор.

Пусть так. Но ты ведь любишь книги.

Это не книга. Это макулатура.

А, протянул Хайдль, осматриваясь, будто за нами кто-то подглядывал. Понимаю. Ну а какую бы ты хотел?

Никакую, Зигфрид. Будь у меня такая необходимость, я бы спросил разрешения. Уверен, нам бы охотно уступили какую угодно книгу.

Так бери, ухмыльнулся Хайдль. Коль скоро владельцам все равно, то тебе и подавно. Ты же хочешь. Бери. Если тебе самому путеводитель не нужен, то возьми для жены. Напомни, как ее зовут?

Сьюзи, ответил я.

Сьюзи, повторил он, и мне вспомнилось предостережение Рэя. Сьюзи ведь любит шоколад, правда?

Я попытался задать ему очередной вопрос о родителях, но он перебил:

Любит, да? Рэй мне о ней рассказывал. И о близнецах! Я не ошибся? Она вот-вот должна родить. Ей безумно хочется шоколада, не так ли?

Я не знал, что и сказать, как направить этот словесный поток в нужное русло.

Ее прямо тянет на сладкое, продолжил Хайдль. Верно? У всех так бывает. Рэй говорит, она милая. А не поехать ли мне в Тасманию, чтобы поработать над книгой поближе к Сьюзи? Тебе ведь так будет удобнее, да?

Он продолжал говорить, оставив книгу открытой на странице с фотографией, где был изображен горячий шоколад, льющийся из медного ковша в форму. Впервые меня охватила паника.

Давайте приступим к делу, взмолился я.

6

В начале сотрудничества я намеревался конспектировать наши разговоры, чтобы накопить необходимый материал для мемуаров Хайдля, а затем придать записям форму книги и отразить индивидуальный стиль моего собеседника. Но у меня ничего не получалось. С тем же успехом я мог бы попытаться собрать разлитую ртуть ножницами. Пришлось сменить стратегию. Я решил прямо задавать ему вопросы по той или иной теме. Минут на пятнадцать-двадцать, выбрав ничтожные крупицы из его нескладных, расплывчатых ответов, я прекращал беседу и предлагал ему сделать пару звонков, а сам тем временем печатал несколько страниц.

В течение примерно получаса я работал, затем снова обращал на себя его внимание, непременно начиная разговор под надуманным предлогом: Зигфрид, можно у вас кое-что уточнить? Если мне удавалось отвлечь его от телефона, что оказалось нелегко, то я зачитывал плод своих трудов, выросший из его бредней и недомолвок. Он слушал, облокотившись на стол и оперев лицо на правый кулак. И чем причудливее, чем дальше по своей сути было написанное мной от его скупых, уклончивых ответов, чем более нелепо звучала эта история, тем с большим удовольствием, как мне казалось, слушал ее Хайдль и с большей уверенностью подтверждал ее соответствие его собственным воспоминаниям. А уже через пять минут он снова звонил какому-нибудь Чарли из программы «60 минут», или Грегу из «Гералд», или Марго из газеты «Семь». За первую неделю благодаря этим выдумкам ему удалось договориться с тремя журналистами о предоплаченных интервью.

Поскольку узнать хоть что-нибудь о деталях его рождения оказалось невозможным, а детские воспоминания оставались для Хайдля болезненными, я решил перейти к тому, что, вероятно, далось бы ему легче, – к отрочеству. Но я ошибся. За исключением единственного упоминания города Аделаида, что еще можно было использовать как реальный факт, его рассказ состоял из предельно расплывчатых фраз, и по истечении часа я заявил, что услышал достаточно и могу перейти к записям. Несколько минут я просидел, уставившись на подмигивающий курсор и мерцающий экран.

Потом еще несколько минут…

…и еще.

Иного пути не было. Мне предстояло выдумать всё самому. Проработав полчаса, пока Хайдль читал газету, а Рэй дремал, я снова попросил кое-что уточнить. Не отводя взгляда от газетной полосы, он кивнул, лизнул палец и перевернул страницу.

Я стал зачитывать скучную историю придуманного мной отрочества Хайдля в Аделаиде шестидесятых годов прошлого века. Описывая совершенно незнакомые мне время и место, я как мог обыграл затертые штампы вроде гнетущей жары, юношеского одиночества и небывало широких дорог. Получилась, конечно, не «Память, говори», но лучше описать неинтересное, по большому счету, отрочество Хайдля у меня не вышло. Как ни странно, ему вроде бы понравилось.

Я продолжил читать.

Угу, рассеянно бормотал Хайдль. Угу.

Я читал дальше. Самым ярким событием в молодости Хайдля стали гастроли «Битлз» в 1964 году – единственный примечательный факт, известный мне об Аделаиде середины двадцатого века.

Разумеется, сказал Хайдль, вслушиваясь.

Пример «Битлз», которых, по моей задумке, юный Хайдль видел издалека, когда подрабатывал коридорным в гостинице, где останавливалась знаменитая группа, вызвал у него желание прославиться.

Хайдль отложил газету, ткнул в меня пальцем и, для большей выразительности потрясая им в воздухе, по-змеиному зашипел:

В самую точку! Именно! Именно так все и было.

И заулыбался, словно только что нашел потерянную кредитку, а потом наклонился вперед, поднял трубку, набрал номер и начал говорить. И минуты не прошло, как он условился еще об одном предоплаченном интервью о своем отрочестве, самым ярким событием которого, по его словам, стал приезд «Битлз» в Аделаиду. Он пересказывал журналисту то, что пару минут назад услышал от меня, выдавая за эпизод своей биографии, чем, собственно, мои фантазии и становились прямо на наших глазах. Только у Хайдля это обрастало подробностями, на которые у меня и намека не было, словно моя версия была лишь блеклым отражением реальности.

Хайдль рассказал, как в отеле завязалась драка: некий фотограф пробрался на этаж, где остановились «Битлз». Джон Леннон врезал этому наглецу, разбил ему фотоаппарат, а самого окунул головой в унитаз. Хайдля, тогда еще юношу-коридорного, вызвали убрать обломки злополучного фотоаппарата. Леннон, который, как вспомнил Хайдль, имел привычку грызть ногти, был пьян и явился в компании нескольких девиц, из которых две прыгнули в постель к Ринго и, полуголые, как ни в чем не бывало распивали с ним чай.

Эта байка выросла в изумительное представление, настоящий мастер-класс, но самое интересное нас ждало впереди.

Ближе к полуночи, продолжал Хайдль, когда он уже собрался уходить, Леннон поинтересовался, давно ли началась его смена; Хайдль ответил, что в полдень.

Трудный день, сказал музыкант, протягивая коридорному пятифунтовую банкноту.

И я, растерявшись, продолжал Хайдль, только и смог промямлить: вечер трудного дня. Помню, Леннон засмеялся, сказав, что это отличное название для песни. А в один прекрасный день я услышал по радио новую песню…

И тут все, что еще оставалось от моего писательского достоинства, окончательно испарилось. Наверное, я даже не отдавал себе отчета в происходящем: я вынужден был работать с человеком, который, по всей видимости, даже не осознавал, что жизнь, которую мы описываем, принадлежит ему, однако с радостью перепродавал вторичные издательские права на отдельные ее главы, по мере того как я их сочинял, попутно превращая мои унылые выдумки в нечто гораздо более увлекательное.

Меня охватила тоска.

Когда-то занятия литературой были моей страстью, стремлением, надеждой. Мечты, мечты. Теперь я не знал, сам ли все это пишу, или, может, моим разумом овладел Хайдль, или даже кто-то пострашнее. Однако чем меньше во мне оставалось уверенности, тем больше мне приходилось искать смысл в жизни Хайдля и его абсурдных бреднях.

Все равно, говорил я себе, ведь у меня есть работа. Да и все атрибуты работы – график, стабильность, распорядок, коллеги – мне отнюдь не претили. Пересекаясь с кем-нибудь из сотрудников в кофейной зоне или в коридоре, я продолжал поддерживать миф о поэтической антологии. Эта ложь меня и тяготила, и забавляла, и будоражила, но, оглядываясь назад, я понимаю, что вряд ли кого-то заботило, лгал я или нет.

Антология средневековой немецкой народной поэзии, надо признать, – необычный заказ, но еще какое-то время издатели могли позволить себе брать нестандартные заказы и все равно оставаться в выигрыше. Каждый в издательстве трудился над своими книгами и отвечал за определенный участок работы: за редактуру, оформление, рекламу, продажи, распространение. С чего бы кому-то беспокоиться о конфиденциальном проекте, который поручен внештатному редактору и обречен на признание и в то же время на забвение сразу после публикации? В атмосфере повсеместной бездарности этот заказ ничем не выделялся. Теперь, по истечении времени, я понимаю, что наше прикрытие вряд ли кого-то ввело в заблуждение. Единственным, кто действительно поверил в эту ложь, оказался я сам. Хайдль с самого начала подцепил меня на крючок.

7

Мне не хотелось оставлять Сьюзи в Хобарте одну, на позднем сроке беременности, да еще с Бо на руках. Но с того самого момента, как я согласился на эту работу, мы с ней понимали, что для нас это единственный способ не оказаться на улице. Мы руководствовались не тем, что лучше, а тем, что необходимо. И создавалось впечатление, будто все наши действия определяет беременность, которая и влекла меня к Сьюзи, и отталкивала, словно неконтролируемая сила, в одно и то же время центростремительная и центробежная. Мы злились друг на друга из-за пустяков и все чаще ссорились. Вероятно, что-то у нас изначально пошло не так, однако мы не обратили на это внимания, так же как и на многое другое.

Часто ссоры заканчивались бурным примирением в постели. И то, что давно стало нерегулярным и бесчувственным, обернулось необузданным пылом, вероятно, главным образом потому, что Сьюзи будто всецело зациклилась на получении удовольствия. Словно только так мы могли объяснить все, выходившее за пределы нашего понимания. Ее трепещущее тело. Ее мягкие губы после… Ее приказ: люби меня. Слышал, как окружающие восхищались ее красотой, но они и понятия не имели, насколько она хороша. Однако то, что на мгновение нас сближало, потом каким-то образом увеличивало возникшую пропасть, усугубляло чувство опустошенности и одиночества. Каждый раз это подтверждало нечто такое, о чем мы избегали говорить вслух.

Мы прятались за хрупкими словами: любовь (в основном). Семья (нередко). И так далее. Кто-то скажет: ослепляющая ложь. Но в этих словах было столько же правды, сколько и лжи. Сьюзи вырастил отец-алкоголик, поэтому она тяготела к семье, к дому, к стабильности. Возможно, того же хотелось и мне. И я, конечно, прикрывался теми же словами, чтобы не подпускать к себе страх. Как и Сьюзи, я стремился к семье и спокойствию, однако за тем и другим пряталась смерть, мой страх смерти, страх, зародившийся где-то в глубинах моей души, посреди бушующего потока, когда смерть неотвязно звала меня и тянула ко дну. И сейчас мое желание подразнить смерть, напомнить ей, что я еще жив, вкусить хоть немного жизни до своего ухода придавало мне колоссальную внутреннюю силу.

Но как жить?

Этот вопрос меня буквально преследовал. И общение с Хайдлем порождало мысль, что на кардинальный вопрос я ответил неверно. Ведь кроме всего прочего, я почти неистово жаждал свободы, независимости, а самое главное – бегства от того, что приближалось и готовилось покрыть меня саваном с головы до пят, подобно паутине. Возможно, я давно планировал что-то вроде побега. Казалось бы несправедливым и ошибочным утверждать, что я просто себя обманывал. Я обманывал себя не просто, а всегда и во всем.

И все же одинокими ночами в Мельбурне, когда, лежа на ортопедическом матрасе в квартире моего друга Салли, я размышлял о Сьюзи, о наших детях, как уже имеющихся, так и будущих, об этом невероятном влечении, которое нас сближало, всего меня пронзала невыносимая боль, такая резкая, что впору было задохнуться.

8

Домой я добрался только в субботу днем. Сьюзи встретила меня в аэропорту, измотанная, но в добром здравии, что стало неожиданностью. Вновь и вновь нам предрекали худшее, но, если не считать бесчисленных трудностей, которыми отнюдь нельзя было пренебрегать, Сьюзи чувствовала себя превосходно и лишь изредка сетовала на бессонницу или несварение. Кроме того, она была необычайно спокойна, словно беременность близнецами спровоцировала выброс двойной дозы умиротворяющих гормонов или чего-то подобного, что выделяет по такому случаю женский организм. С ее лица не сходила улыбка.

Врачи говорили, что по прошествии шести месяцев роды могут начаться в любой момент. Однако шестой месяц плавно перетек в седьмой, когда мы буквально боялись дышать, затем наступил и восьмой, а мы все ждали, когда отойдут воды или подкатят первые схватки – короче, когда произойдет одно из этих странных и непонятных событий-предвестников. К нашему изумлению, недели все шли, наступил уже девятый месяц, а здоровью Сьюзи и близнецов можно было только позавидовать. Мы выискивали знаки, которыми тело Сьюзи могло сигнализировать о начале родов. Но, за исключением прибавки в весе, ничего не отмечалось.

Чтобы подготовить нас к возможности преждевременных родов, нам заблаговременно устроили экскурсию в отделение интенсивной терапии для новорожденных. Акушерка провела нас мимо гудящих и щелкающих аппаратов, трубок и ярких флуоресцентных ламп к инкубатору. Там, за стеклом, лежало крохотное инопланетное существо, под чьей полупрозрачной оболочкой поддерживали жизнь тонкие нити капилляров.

Это Джо-Энн, услышали мы. Наша красавица. Родилась на девять недель раньше срока, а сейчас ей уже три недели.

Имя Джо-Энн казалось чересчур громким для такого маленького сморщенного создания: две красные золотушные кочерыжки, на одной зияют прорези глаз, а от другой, покрупнее, тянутся четыре щуплые подергивающиеся конечности. Лишь веточки пальцев, дерзко сжатых в кулачки, выдавали отдаленное сходство с человеком.

Джо-Энн пережила все, что только можно, сказала акушерка. Но она не сдается.

Как нас предупредили, близнецы в любом случае рождаются преждевременно, намного раньше срока, и это естественно – совокупная масса двух эмбрионов ускоряет схватки. Последствия непредсказуемы. Многие страхи, которые современным родителям давно уже неведомы, для нас были реальностью. И все они касались либо смерти, либо той непомерной цены, которую придется уплатить в качестве отступного.

Пока мы были свидетелями этого душераздирающего зрелища – крохотные младенцы корчились в матовых плексигласовых инкубаторах, балансируя на грани жизни и смерти с помощью запутанных макаронин проводов и трубок для кормления, дренажа и дыхания, – нам объясняли, что один из близнецов или оба могут умереть при родах. А если и выживут, то испытания на этом не закончатся.

Наша жизнерадостная провожатая лет тридцати с ужасающе мрачными подробностями расписала грозящие нашей семье опасности. Проблемы с кормлением. Проблемы с дыханием. Проблемы в развитии. Раньше зачастую умирали оба близнеца. Теперь не так. В наше время чаще умирает один. У выжившего бывают хронические заболевания. Умственная отсталость. Лечение. Скоропостижная смерть, смерть в младенчестве, смерть матери. Казалось, из обычной жизни мы перенеслись в зону военных действий, где не существует гарантий, счастья, простых радостей молодой семьи, решившей завести детей, – на поверку эти радости оказываются далеко не простыми, да и они вытесняются подсчетами убитых и раненых, в лучшем случае – выживших. Повсюду маячит смерть, смертельный риск, угроза смерти. Следовательно, мы не могли даже мечтать о радостях интимных родов (в палате с приглушенным светом, при минимальном вмешательстве врачей), что покорили мир в конце двадцатого века.

Перспектива рождения близнецов перенесла нас в другую эпоху, в другое время, когда всем заправляли люди в белых халатах. Мы терзались от своей беспомощности, тряслись за детей и соглашались следовать всем правилам и запретам медиков. А разве у нас был выбор?

9

В воскресенье днем, за несколько часов до моего обратного рейса в Мельбурн, позвонил Джин Пейли и сказал, что прочел первоначальный вариант главы. Работа, по его словам, на данном этапе производила хорошее впечатление. Он оценил, что я сумел отразить кое-какие особенности личности Хайдля, но сейчас максимум внимания следовало уделить сюжету.

Читатель требует сюжета. Профессия, подчеркнул он, требует сюжета.

Итак, как я уже говорил, заключил Джин Пейли, будем отталкиваться от написанного, а к четвергу представишь мне синопсис всей книги.

Прежде об этом даже речи не было.

А… эта глава? – спросил я с досадой: Джин Пейли прожужжал мне все уши насчет этой главы, а теперь выяснилось, что она не имеет значения.

Я не представлял, как должен был выглядеть синопсис. Как письма Райнера Марии Рильке к молодому поэту? Полагаю, минимум так же. Как что-то в этом роде. Вот только моим критиком выступал Джин Пейли. Исключительно Джин Пейли. Видимо, в ту пору я еще не все понимал, но теперь ясно вижу, что Джином Пейли владело такое же отчаяние, как Хайдлем и мной. Мы, все трое, ввязались в историю, о чем теперь сожалели, и, образно говоря, оказались на краю неглубокой могилы, которую требовалось засыпать. Борясь с закипающей обидой, я спросил, что это за штука.

Ну как тебе объяснить, ответил Джин Пейли, это предварительный замысел. Как-то так. Понемногу про каждую главу. ЦРУ? Банки? Торговый отдел требует от меня конкретики, и правильно делает. Страниц двадцати-тридцати хватит. Но я должен получить их к четвергу, дабы убедиться, что у нас получится книга.

После этого разговора меня душили злость и подавленность. Что это за штука и с чем ее едят? Двадцать страниц – это немного. Но вместе с тем это громада. В том, что касалось жизни Хайдля, материала у меня не набиралось и на одну страницу. На протяжении всей недели Хайдль был непривычно болтлив, но не выболтал почти ничего. Каким-то чудом у меня выстроилась глава из тона, голоса, странных интонаций и горстки конкретных подробностей. Было бы нелепо ожидать, что какие-то несколько дней принесут намного больше.

Я рассказал Сьюзи об очередном требовании Джина Пейли. Признался, что ума не приложу, как подступиться к этому синопсису, и такая задача мне не по плечу. Она сказала, что я, несомненно, справлюсь, что провалов у меня еще не случалось. Я пребывал в таком отчаянии, что ее утешения вызвали у меня приступ ярости. Что она в этом смыслит? Да это же ясно как день, отвечала она. Неужели она настолько глупа, что не видит разницы между возможным и невозможным? А она твердила, что для меня ничего невозможного нет. Слово за слово – мы поссорились.

Моя нарастающая злость на Хайдля, мой подспудный страх провала выплеснулись на Сьюзи. Стоя над раковиной, я крутил в руках кухонный нож. Орал, что Джин Пейли повесил на меня невыполнимую задачу – неужели до нее не доходит? Бездумно размахивая рукой, я занес нож выше плеча, острием вниз.

Что ты в этом понимаешь?! – взревел я и заметил, как Сьюзи изменилась в лице. Она смотрела поверх моей головы. Над нами был занесен нож, готовый резать и кромсать. И сжимала его моя рука. Сам не знаю, на что мне сдался тот нож. Такое жутко чувство не накатывало на меня ни разу в жизни.

Киф?

От злости, от желания показать нечто такое, что даже сейчас не хочу облекать в слова, я рубанул воздух ножом прямо перед Сьюзи с такой жестокой силой, что пробил мойку из нержавеющей стали.

Нож стоял вертикально, впившись острием в металл, и дрожал мельчайшей дрожью, он был как приговор, ждущий своего преступления. Даже когда нож замер, от него продолжала исходить некая вибрация, которая передавалась мне. Вопреки желанию я поддавался неведомой силе, тянувшей меня вниз, отчего я становился другим, чужим, но вместе с тем смутно знакомым.

Наверное, мы осыпали друг друга оскорблениями в надежде на какое-то просветление, но открыли только низости, каких лучше было бы не знать. Я повернулся к Сьюзи. Услышал свой голос. Услышал, что пытаюсь защитить книгу, потраченное время, мои писательские амбиции, мое пренебрежение к жене. И с каждым новым словом проникался тщетой своих речей. И, не найдя подходящих слов, я вылетел из кухни и побежал наверх, чтобы и дальше поверять бумаге слова, не имевшие никакого значения.

Глава 7

1

Если первая неделя работы оказалась, невзирая на все трудности, более или менее продуктивной, то вторая началась скверно, и с течением времени все только ухудшалось из-за отношения Хайдля к созданию мемуаров. Вместо ответов я получал от него самые скупые реплики: сидя за своим столом, он утыкался в газету или названивал по телефону.

Помнится, у меня возник вопрос насчет Бретта Гаррета, который много лет служил бухгалтером в АОЧС, а в 1978 году бесследно исчез. Я предположил, что в небольшом коллективе все были опечалены, поскольку коллеги очень тепло отзывались о Гаррете. Мне верилось, что эта наводка пробудит какие-нибудь воспоминания.

Опечалены? – переспросил Хайдль и вернулся к чтению.

Газеты он любил, и через некоторое время, не поднимая взгляда и будто прося у меня помощи в решении кроссворда («то же, что удовлетворение, одиннадцать букв»), вдруг ответил:

Весьма опечалены.

Мне стало интересно, способен ли Хайдль вообще на выражение эмоций. Или же вместо эмоций у него в голове имеется коллекция жестов, и при необходимости он просто заходит в эту галерею и выбирает нужный образ, к примеру, сочувствие или гнев, ярость или участие.

А возможно, он и вовсе ничего не чувствовал, пребывая в каком-то другом мире, за пределами любви, скорби, боли. Возможно, он созерцал тот мир и играл с живущим там злом, как играл с нами: с Рэем, с Джином Пейли, со мной.

Он указал мне на заинтересовавшую его статью о том, что правительство Квинсленда опровергло сообщения СМИ о своих связях с НАСА в области секретного проекта по строительству ракетной пусковой установки, где подвизался Зигфрид Хайдль. Покачав головой, он раскритиковал все обвинения за неточности в деталях – как выступление идиотов, ничего не знающих о теневом мире. Из его разглагольствований следовало, что у него все же есть связи с НАСА, от которых он открещивался в ответах на мои прежние вопросы.

За обедом он внушал мне, что Кейп-Йорк – масштабный проект, финансируемый некой венчурной инвестиционной компанией из Сиэтла, через час заявил, что это все – абсурдные выдумки прессы, а ближе к вечеру – что это любимый проект сингапурского медиамагната, пожелавшего остаться неизвестным.

Нанизывая новую ложь на старую, он противоречил себе, а потом противоречил собственным противоречиям. Как будто его родной стихией была сумятица самоотрицания. Неизбежно неполные рассказы Хайдля служили не опровержением, а наоборот, подтверждением предполагаемых истин. Не хочу сказать, что Хайдль намеренно не состыковывал выдаваемые по капле и зачастую противоречивые истории. Но его инстинктивные обманки получались весьма эффектными. Ведь задача примирения таких возмутительных несоответствий возлагалась не на него, а на тебя, слушателя.

Тем не менее я мог извлечь из его методики уйму преимуществ, способных помочь мне добиться успеха на литературном поприще: их было так много, что я терялся в подсчетах; так много, что до меня дошло, сколько мне еще предстоит узнать о своей профессии. Сейчас я находился рядом с человеком, чей интерес к книгам выражался не в их чтении, а в их краже, но при этом он знал о них куда больше меня.

Когда я в очередной раз принялся допытываться, кто на самом деле поручил ему похитить информацию о пусковой станции, беседа снова приняла иной оборот. Хайдль намекнул, что в 1975-м совместно с ЦРУ организовал свержение австралийского министра Уитлэма, избежав ошибок, допущенных при неудачной попытке свержения правительства Альенде в Чили.

Тема чилийских событий тоже была коньком Хайдля, и хотя он обращался к ней реже, чем к токсо, рассказы его звучали куда более устрашающе. Иногда создавалось впечатление, будто он хочет взять на себя ответственность за все растерзанные тела и распухшие трупы, ставшие символом Национального стадиона Сантьяго и произошедших там событий, не говоря уж о тайной войне в Лаосе и о брошенных телах лаосцев, о которых он также упоминал, хотя и вскользь, снова и снова рисуя перед моим мысленным взором сожженные, изуродованные и брошенные тела погибших на Гаити, в Индонезии, в Никарагуа и многих других странах, где навечно забытых мертвецов осталось так много… Как же это низко и бесчестно… столько искалеченных и загубленных жизней, а его словно кто-то тянул за язык, принуждая кичливо намекать, что он приложил руку ко всем этим зверствам, но связан клятвой о неразглашении.

Когда он говорил особенно мягко и взвешенно, у меня закрадывался вопрос: есть ли в мире хоть какое-нибудь зло, к которому он не причастен? Складывалось впечатление, будто Хайдль видит в себе дар вырастать до неземных размеров и наводить ужас на весь мир. Это было нелепо, смехотворно и вместе с тем страшно. И все же, когда я требовал пояснений, он уходил от подобного рода глупостей и сыпал встречными вопросами, проникнутыми злобой и отрицанием всего и вся. В такие моменты речь его приобретала естественное звучание, уподоблялась манере талантливого писателя; в ход шли заурядные слова, но они ударяли словно обухом по голове, и я чувствовал, как на мои плечи опускается груз чего-то холодного и жестокого.

Ты любишь свою жену?

В понедельник, во время разговора о космической станции, он задал мне этот вопрос мягким, приглушенным голосом то ли исповедника, то ли пастыря, то ли дознавателя, который терпеливо ждет, чтобы обвинить тебя в несовершенном преступлении.

И когда вместо ответа последовало молчание, вопиющее об измене, лицо Хайдля скривилось в коварной усмешке.

Ну же: любишь, Киф?

2

Извините, Зигфрид, ответил я, так как в первые недели еще относился к нему с почтением, но если вам что-нибудь известно о вмешательстве ЦРУ в отстранение Уитлэма от власти, прямо так и скажите.

Я вот думаю, ответил Хайдль, что тебе и, откровенно говоря, книге пойдет только на пользу мой переезд в Тасманию.

Всего лишь какой-нибудь один факт, настаивал я.

Мы бы могли работать у тебя дома.

Просто скажите, и все.

И ты, находясь рядом с женой, мог бы ее поддерживать.

Не отвлекайте меня вопросами о личной жизни.

Как там ее зовут? Сьюзи?

Это не имеет никакого отношения к нашей книге, Зигфрид.

Сьюзи, повторил он. Точно. Знаешь, Киф, из тебя никогда бы не получился хороший начальник.

Зато из вас получился бы отличный писатель.

Хороший начальник умеет делиться. Обладает способностью раскрываться перед подчиненными.

Жуткая ухмылка. Нервный тик. Мертвые глаза.

Как я могу, продолжил Хайдль, сохранять лояльность к человеку, который скрывает от меня даже имена своих детей.

Это уже был перебор.

А как может ваша жена сохранять лояльность к мужу, ответил я, который скрывает от нее даже свое настоящее имя.

Твоя агрессивность, Киф, сказал Хайдль, бьет мимо цели. Будь у тебя возможность работать дома, ты бы не страдал от такого напряжения чувств. Надо будет обсудить это с Пейли.

Я ничего не ответил – вероятно, понадеялся, что ему надоест.

Но нет. Только не ему.

Не нужно принимать их сторону, Киф, и обвинять во всех злодеяниях меня.

Чью сторону?

Банкиров. Твоя обязанность – помочь мне рассказать мою историю.

У вашей истории нет сторон. Там больше углов, чем у разбитого зеркала.

А что же в ней есть?

Он меня подловил. Я замешкался.

В ней есть готовый роман, вырвалось у меня.

Наверное, в моих словах прозвучала нотка нескрываемого восхищения. Было у Хайдля особое качество, в наличии которого у себя я очень сомневался: ледяная воля, необходимая, по всей вероятности, для создания любого произведения. Способность украсть. А то и убить.

Хайдль откинулся на спинку своего претенциозного директорского кресла – кожаного, слегка потертого.

Надо признать, это дорогого стоит, продолжил я. Есть люди, которые грабят банки, вооружившись обрезами и надев маски. Их лиц никто не видит. Затем они скрываются, если удается сбежать. Добычу тратят осмотрительно. Но к вам это не относится… нет, вы грабите банки в открытую. Вы грабите банки, пожимая руки их владельцам, в присутствии фотографов и телевизионщиков. А потом у всех на виду спускаете их деньги на разные безумства. Ваши изображения повсюду. Вас, черт побери, даже наградили Орденом Австралии.

Предположение о том, что кража семисот миллионов долларов, с какой стороны ни посмотри, составляет преступное деяние, порой расценивалось Хайдлем как злобная и беспочвенная клевета. Но я уже не боялся задеть его чувства, тем более что в тот день он, как мне показалось, находился в благодушном настроении.

Одно безумство за другим, продолжал я. Вооруженные подразделения…

ВД, поправил меня Хайдль. Воздушный десант. Парашютисты. Спасатели, прошедшие обучение в военизированных структурах со строжайшей дисциплиной. Мы гордились их подготовкой. Они были лучшими, все пятьсот человек.

А что же подводная лодка, то есть она ведь существует?

Хайдль улыбнулся.

Две мини-подлодки и один батискаф, сообщил он.

Подлодка – это нечто, сказал я.

Хайдль рассмеялся.

Действительно, согласился он. Но внутри – ужас. Неописуемая теснота. Мы наняли психолога на полставки, чтобы решить проблемы подводников. Ведь нашей главной заботой всегда было и есть здоровье и безопасность. Киф, такое легко забывается. Запиши, это важно.

Он ненадолго ушел в сторону, будто еще оставался на посту генерального директора, который диктует годовой отчет, обращает внимание на высшие стандарты промышленности, условия поощрения, программы повышения квалификации, стратегическое планирование и так далее, и тому подобное, но вскоре вернулся к токсоплазмозу. Для подобного словоизвержения Рэй придумал слово хайдлинг. Пусть иногда Хайдль умел быть обаятельным, интересным, а пару раз даже показался мне остроумным, например когда заявил, что создание заказных мемуаров – это лишь подмена одного «я» другим, большая часть его высказываний являла собой нескончаемое пустословие. И снова я попытался вернуться к работе над автобиографией.

3

Вот только не понимаю, продолжил я, почему Совет АОЧС согласился со всеми доводами? Он же несет юридическую ответственность. Почему не возникло никаких вопросов?

Совет? – переспросил он, медленно покачивая головой, словно на него нахлынуло чувство легкой тоски.

Затем Хайдль подошел к куче коробок с документами, которые пылились в углу кабинета, открыл одну, порылся и наконец достал фотографию, которую и вручил мне.

Сам посмотри.

К обратной стороне фотографии скотчем крепилась бумажная этикетка с надписью «Совет АОЧС. 1986 г.» и списком имен.

Взглянув на фотографию, я внимательно изучил надменные лица всех тех волков в овечьих шкурах, которые и составляли совет правления. Я абсолютно ничего не мог понять.

Он указал на мужчину с седыми волосами в синем пиджаке, украшенного галстуком-бабочкой.

Эрик Ноулз, пояснил Хайдль. Председатель.

Он порылся в другой коробке и показал мне фотографию в рамке. На ней была запечатлена небольшая пришвартованная подводная лодка.

Название видишь? «Эрик Ноулз», указал Хайдль. Имя каждого члена совета красовалось на каком-то подвод-ном либо воздушном судне. А некоторые дали свои имена сразу и тому и другому. У Ноузла было все, что душе угодно: подлодка, буксир, вертолетоносец с вертолетом, яхта. А еще – наш самый большой самолет. Поставками занимался я, чтобы члены совета чувствовали себя важными шишками. Не слишком сложная работенка, скажу я тебе.

Потом он показал еще пару фотографий – торжественных спусков на воду и прочих событий, устроенных в честь членов совета.

А они не думали, что… – начал было я, но Хайдль с усмешкой прервал меня на полуслове.

Думали? Киф, люди по большей части имеют мнения других людей. Пока я снабжал их этими мнениями, они были абсолютно счастливы.

Он провел пальцем по фотографии и нашел на ней себя.

Узнаешь? Вот и я, рубаха-парень.

Глядя на эту выцветшую фотолетопись организации Хайдля, я в конце концов начал понимать гениальность его метода – он пытался сделать свое присутствие невидимым, играя роль этакого обывателя, свойского парня, австралийского консерватора, столь же заурядного, сколь и неуловимого.

Хайдль протянул мне еще одно крупное глянцевое фото Эрика Ноулза, который разбивал бутылку шампанского о борт корабля, названного в его честь.

Лесть, прокомментировал Хайдль. Все очень просто: она не гарантирует защиты от дурака, но тот, кто на нее падок, – гарантированно дурак.

Он взглянул на меня с легкой тоской в глазах.

Слушай, а ведь из этого у тебя получится хорошая книга… – Он сказал это так, словно я спускал на воду еще одно воображаемое судно.

4

Этот засранец Ноулз! – выпалил Хайдль, явившись на работу во вторник в 11:50, почти на четыре часа позже назначенного им самим времени. Вспышки его ненависти были непредсказуемы. В беседе он старался придерживаться доброжелательного тона, иногда граничащего с жеманством. Но время от времени создавалось впечатление, будто он готов кого-нибудь прибить или вот-вот кого-то прибьет, если бы сразу за объявлением убийственных намерений не следовала улыбка и сладкоречивые банальности, коих у него в запасе было множество. Но столь разъяренным, как в то утро, я его еще не видел.

Ну, ты посмотри! – сказал он, бросив у моей клавиатуры газету. Посмотри!

Заголовок гласил:

«НОУЛЗ: «ХАЙДЛЬ ЗАСЛУЖИВАЕТ ПОЖИЗНЕННОГО СРОКА».

Раздает интервью направо и налево. Хайдля трясло. Как будто сам вообще не при делах!

На тот момент выбранной из галереи эмоцией, кажется, стало отвращение.

До суда остаются считаные недели, а он утверждает, что я – ни много ни мало – гениальный преступник, черт подери, и обвел его вокруг пальца так же, как и банкиров.

Демонстрируя апатию и агрессию одновременно, он упал в директорское кресло, но тут же вскочил.

Ну, сказал я, думаю, нам нужно решить вопрос с книгой как можно…

Прежде всего мне нужно переговорить с Джином Пейли. Взгляд Хайдля метался по кабинету, будто он высматривал нечто за безвкусными книжными стеллажами. Чтобы остаться на плаву, мне необходимо двадцать тысяч. А это лишь малая часть того, что он мне должен.

Хайдль подошел к дверям и с порога обернулся ко мне.

Неужели он рассчитывает, что я буду здесь протирать штаны, не получив аванса?

С этими словами Хайдль вышел, однако через несколько минут вернулся, чего обычно не делал. Он рухнул в свое кресло и уставился прямо перед собой, барабаня пальцами по столу и что-то беззвучно бормоча.

В чем вообще смысл? – наконец выдал он вслух.

Я спросил, получил ли он свои деньги.

Если можно описать внешний вид как исполненный отчаяния, то именно таким выглядело его лицо при ответе на мой вопрос.

Он не выплатит мне ничего, пока не получит синопсис, взволнованно сказал Хайдль. Ты его набросал?

Я заметил, что набросать что бы то ни было проблематично, поскольку Хайдля постоянно нет на месте.

Манерно и возбужденно жестикулируя, как на сцене театра кабуки, он подался вперед в своем кресле, облокотился на стол, закрыл изможденное, растерянное лицо ладонями, а потом начал его массировать, словно месил густую глину. Так продолжалось с минуту, если не дольше, но когда он резко поднял голову, то стал неузнаваемым: лицо его излучало энергию и жизнерадостность. Отвращение исчезло, а что заняло его место, невозможно было определить сразу.

Довольно болтать, сказал он, хотя до этого в кабинете царила тишина. Довольно!

Он хлопнул в ладоши и начальственно сцепил руки.

Срочно за работу, с тонкой усмешкой скомандовал он, как положено шефу.

Итак, после недели разглагольствований, когда он, по всей видимости, думал только о выплате второй части аванса, мы с грехом пополам приступили к делу.

Как известно, АОЧС подвергают критике, начал он, хотя мы предоставляли работу сотням людей. Сотням! В период нашего расцвета мы создали более восьмисот сорока… нет, восемьсот тридцать восемь рабочих мест с полной занятостью и еще девяносто шесть – с частичной. И это не считая малых предприятий в Бендиго, которые мы поддерживали заказами на инженерные и другие проекты. Как это называется? Эффект увеличения? И что в этом плохого? Мы делали только хорошее. Так и запиши.

И барышей не получали, раздраженно заметил я, поскольку все это давным-давно стало достоянием общественности.

Разве государственные органы должны приносить барыши?

При чем тут государственные органы? У вас имелся бизнес.

Понял тебя. Мы были образцовой фирмой. Получили награду за экспорт.

Вы ничего не экспортировали.

Да, для меня самого это оставалось загадкой. Но бизнес процветал. За что меня и наградили Орденом Австралии.

Вы не были австралийцем.

У меня не нашлось австралийского паспорта. А это не одно и то же.

Не знаю, не знаю.

Понял тебя. Меня представили к ордену за «новаторство в бизнесе конца двадцатого века». Это…

Бизнес должен выдержать испытание рынком.

Мы выдержали это испытание на «отлично». Рынок дал нам семьсот миллионов долларов.

Но вы их не вернули.

Рынок на сей счет не переживал. Всем казалось, что за этим дело не станет.

Вы лгали банкирам.

Я был честен в отношении наших возможностей. Все видели наши грузовые контейнеры. Мы создавали рабочие места. Защищали жизни. Тушили пожары. Спасали моряков. Шахтеров. Подняли производственное обучение на новый уровень. Установили новые стандарты качества. Банки целиком и полностью нас поддерживали и финансировали.

Деньгами вкладчиков.

Целиком и полностью. А разве хоть одна компания развивается на собственные деньги? Почему я должен составлять исключение? Будь у нас больше времени, мы бы с успехом развернулись в мировом масштабе.

За счет чего?

За счет чего? Да за счет возможных прибылей, вот за счет чего. Почему нас обвиняли во всех смертных грехах, если остальным то же самое сходит с рук? Я лично разницы не вижу.

Остальные ведут дела честно.

И ты в это веришь? Кроме шуток?

Как вам удалось внушить банкирам, что вы действительно зарабатываете деньги?

Отвечая, Хайдль впервые поднял на меня взгляд: его черные глаза сияли убежденностью, которую в то же время можно было принять за пытливость.

Я пускал их деньги по магическому кругу. Кто давал, тот и получал. Разве бизнес делается иначе? Недаром же меня полюбили во всем мире. Согласен?

5

Не успел я в тот вечер добраться до берлоги Салли, как позвонил Рэй и сказал, что наш поезд вот-вот уйдет и хорошо бы на него успеть. При иных обстоятельствах, в другой вечер я бы отказался. Но сегодня мне просто хотелось выпить. Мы пересеклись в «Звере», посидели там примерно час, потом перебрались в «Тернии и звезды», а оттуда – в ночной клуб поближе к центру, где, как гарантировал Рэй, нас ждали все тридцать три удовольствия, на что в ночных клубах обычно рассчитывать не приходится. Ничего хорошего, впрочем, там и не оказалось. Но сниматься с места было уже слишком поздно.

Когда мельбурнский рассвет начал таять и стекать по тесноте заднего сиденья нашего такси, по Рэю, по мне и по двум девицам, которых Рэй окрестил Розочкой и Фиалочкой по цвету платья каждой, я задал ему вопрос насчет контейнеров, о которых не раз упоминал Хайдль.

Не могу понять, признался я. Сотни контейнеров, под завязку набитых оборудованием на миллионы долларов, а АОЧС якобы не получала прибылей.

Мой стиль жизни – лайфсерфинг, объявила Розочка.

Ага, подхватила Фиалочка, мой тоже. Мы это… вжжух! На месте не сидим.

Вжжух! – захихикала Розочка. Вжжухи-вжжух!

Розочка и Фиалочка могли поддакивать и Рэю, и друг дружке, потому что им, как и нам, больше некуда было деваться.

Да пусто в них, бросил Рэй, запуская пятерню под мини-юбку Фиалочки.

А вообще идея потрясная – запчасти, экспертный потенциал, заметил я.

Контейнеры стояли пустые, произнес Рэй с дурашливым акцентом.

Но денег не принесли, напомнил я.

Еще раз, откуда ты? – спросила меня Фиалочка.

Да из Норвегии он, вклинилась Розочка, тебе же сказано. Он – норвежский писатель.

А я обожаю Джеза Демпстера, призналась Фиалочка. Правда, я его еще не читала… Но обязательно прочту.

Поэтому он так смешно разговаривает, втолковывала Розочка. Скажи-ка что-нибудь, Рэйбан.

Олли-болли.

Во дает.

Серьезно, произнес Рэй еще более дурашливым тоном, они были пустые.

Эй! – взвизгнула Фиалочка. Ты что там вытворяешь, нахал?

Я обернулся: Рэй, как мне показалось, облизывал ухо Фиалочки.

Что ты сказал? – переспросил я Рэя.

Хайдль не велел тебе говорить, пробормотал Рэй, покусывая ушко Фиалочки.

Так в них вообще ничего не было?

Ну разве что пауки.

Скажи чего-нибудь на датском, попросила Фиалочка.

Вообще ничего?

Ага, вообще, ответил Рэй, продолжая забавляться с Фиалочкой, – двести клятых грузовых контейнеров, а внутри – шаром покати.

Это не датский, заныла Фиалочка, что ж я, датский, что ли, не отличу?

За окном Мельбурн тонул в потоках нескончаемого дождя, а огни автомобильных фар и светофоров смешивались в сплошное пятно. Все вокруг куда-то медленно текло, закручивалось, будто в воронке, а мы ехали дальше, в глубь этого калейдоскопа гноящихся красно-зеленых ран. Розочка попросила остановиться, чтобы ее не стошнило прямо в такси.

Водитель ударил по тормозам и приказал нам проваливать.

Пустые?! – повторил я еще раз.

Выметайтесь! – заорал водитель.

Мы стояли на краю эспланады Сент-Килда, и, пока Розочка блевала, а Рэй хохотал, я поднял голову и увидел, как в темноте и потоках дождя вырисовывается огромная разинутая в улыбке пасть, нависающая надо мной с пятиметровой высоты, и пасть эта – часть гигантской белой физиономии с выпученными, дьявольски-голубыми глазами, а выше – красные и желтые расходящиеся лучи, смутно напоминающие о восточном театре.

Оказалось, мы приехали к знаменитому входу в Луна-парк, а над нами нависло его главное украшение, Мистер Мун. Его широко раскрытые, кроваво-красные губы, глубокие борозды щек, странным образом изогнутые выщипанные брови смотрелись чудовищно – точь-в-точь грязный, ухмыляющийся Мефистофель.

Да это ж какое-то кривое зеркало, сказал Рэй. Если долго смотреть на Хайдля, тоже в конце концов увидишь себя, никого другого.

Фиалочка обиделась и пригрозила, что они сейчас уедут домой, а мы можем катиться хоть на Северный полюс.

Только увидишь уже как полного урода, добавил Рэй.

У нас на глазах девицы, пошатываясь, переходили на другую сторону, чтобы поймать такси.

Я кое-что усвоил, просто понаблюдав, как он ест вилкой, сказал Рэй.

Тасманцы-голодранцы! – выкрикнула Розочка, садясь с подругой в такси, а Фиалочка показала нам третий палец.

Валите уже, голые-драные! – заорал в ответ Рэй и весело помахал.

И что ты усвоил?

Не имею права говорить, отрезал Рэй, посылая воздушный поцелуй вслед машине.

Да ладно тебе.

Много всякого.

6

После двухчасового сна я проснулся с пересохшим языком и опоздал на работу. Хайдль уже сидел за своим столом спиной ко мне и разговаривал по телефону.

Я так и сказал, выговорил он приглушенно и вроде бы с раздражением. Ноулз. Эрик Ноулз.

Чтобы не мешать ему, я готовился к предстоящей работе бесшумно, раскладывал на столе бумагу, наметки и блокноты, а Хайдль все не вешал трубку.

Устранить. Десять тысяч. По рукам?

Я запустил «Мак-классик», и от его жужжания Хайдль резко развернулся в кресле.

Благодарю, произнес он, сверля меня взглядом. С вами приятно иметь дело.

Я отвел взгляд, а когда вновь посмотрел в его сторону, он улыбался своей отвратительной улыбкой.

Славная была ночка, сказал я и уточнил: Рэй.

И стал стучать по клавиатуре, как будто погрузился в работу. А сам думал: устранить? Эрика Ноулза?

Я догадывался, что Зигфрид Хайдль на многое способен… но не до такой же степени!.. Похоже, он спланировал заказное убийство… это меня потрясло. Но почти сразу я усомнился. Что, собственно, такого он сказал?

Хайдль встал и объявил, что отправляется на встречу с известным адвокатом, который хочет на него работать.

Мне казалось, ваши интересы представляет Томми Хиллер?

Так и есть, ответил Хайдль. Но много ли он смыслит?

Выждав десять минут после его ухода, я приблизился к директорскому столу и сразу отметил, как Хайдль успел изменить его под себя: добавил несколько офисных сувениров, документы, две семейные фотографии и одну профессиональную, совсем свежую, а также выцветший полароидный снимок, где он с маленькими детьми сидит на природе у костра на фоне бело-красного «Ленд Крузера» пятьдесят пятой серии. Подняв телефонную трубку, я нажал кнопку повторного набора. Пока шли гудки, кто-то постучал в дверь.

Здравствуйте, прошуршало из трубки записанное сообщение. Вас приветствует «Паста и пицца от Берти» в Глен-Хантли.

Тут распахнулась дверь и вошел Джин Пейли, впервые переступивший порог нашего кабинета. Я замер, не отрывая трубку от уха и сохраняя, как мне хотелось верить, видимость изумления.

Я видел, что Зигфрид ушел, объяснил Джин Пейли. Просто хотел сказать, что с нетерпением жду завтрашней возможности прочесть твои наброски.

«В данный момент наш ресторан закрыт, мы открываемся в…»

Вы мне очень помогли, сказал я в трубку автоответчику заведения «Паста и пицца от Берти». Благодарю вас. И положил трубку.

Как продвигается? – поинтересовался Джин Пейли.

Вроде бы я нащупал твердую почву.

Отлично, произнес Джин Пейли, щелкнул языком и подмигнул. За пределами личного офиса он, казалось, терял все свои преимущества и проявлял странную, неестественную нервозность.

Да, сказал я. Просто отлично.

Зигфрид, по-моему, в кабинете не засиживается.

По его словам, он оставляет мне личное пространство, чтобы я мог писать.

Но в его отсутствие, возразил Джин Пейли, тебе и писать будет не о чем.

Это было предупреждение. Когда Джин Пейли собрался уходить, я выстрелил вопросом. Спросил, каков должен быть оптимальный объем мемуаров.

Ну если речь идет о мемуарах знаменитого человека, сказал издатель, остановившись в дверях, то важен не объем, а вес. Увесистые книги нам всегда на руку. Взгляни на американские романы: каждый – страниц по шестьсот и больше, хотя кто их читает? Мы говорим об их значимости, но не каждый берется за подобный фолиант. Я даже на ночь их не читаю – боюсь вывихнуть руку. Но они получают положительные рецензии, поскольку ни один критик не станет дочитывать их до конца и сочтет за лучшее сказать, что произведение незаурядное. Австралийские мемуары – это те же американские романы. Большой объем – уловка, которая никогда не подведет.

То есть… шестьсот страниц? – уточнил я, чувствуя, как горлу подступает отчаяние, а сам подумал, что определенно не каждый американский роман чрезмерно длинен или зауряден. Сколько же это слов?

Ну, допустим, в нашем случае достаточно будет тысяч ста или ста пятидесяти.

Я признался, что далеко не уверен, наскребет ли Зигфрид Хайдль материала на сто тысяч слов. Если честно, вертелось у меня на языке, у него и одной связной фразы в запасе нет.

А минимальный объем? – спросил я.

Джин Пейли нахмурился.

Тысяч, думаю, семьдесят пять.

Прикидывать, смогу ли я написать столько, не имело смысла. Но я все равно подсчитал кое-что в уме. В самый продуктивный день работы над своим романом я выдавал триста слов. Умножаем на двадцать три оставшихся дня и получаем шесть тысяч девятьсот. Это еле-еле тянуло на рассказ. Выходило менее одной десятой определенного Джином Пейли минимума. А надо мной еще висел синопсис. Тут меня вдруг зазнобило.

Поля и пробелы можно сделать побольше, размышлял вслух Джин Пейли. Есть и другие приемы. Шрифт, например, взять покрупнее. Увеличить междустрочный интервал. Использовать более плотную бумагу для утяжеления. Но это связано с определенным риском.

Что, простите? – переспросил я, упустив все, что было сказано после сообщения о требуемом объеме.

Вдруг кто-нибудь действительно прочтет? Но я уверен, продолжал Джин Пейли, уже приоткрыв дверь, что ты сумеешь угодить даже читателям. Кстати, тут он внезапно нахмурился, видел последний номер журнала «Вуменз дей»? Там Хайдль рассказывает о встрече с Джоном Ленноном. Это же наш материал! У нас эксклюзивные права на его биографию. Я совершенно не обрадовался, когда узнал, но Зигфрид пообещал, что больше такое не повторится. На прощанье Пейли махнул рукой. Завтра, Киф, надеюсь увидеть подробный синопсис книги.

На меня обрушился весь ужас моего положения. Никакого синопсиса еще не было и в помине. Я даже не представлял, как он пишется. Казалось, меня сносит селевый поток и мне остается лишь пытаться устоять на ногах.

Джин, выдавил я, завтра нереально.

Нереально?

Извините. Просто у нас остаются значительные лакуны, понимаете? Чтобы их заполнить, потребуется время. Нужно…

Джин Пейли остановил меня жестом регулировщика.

Погоди, Киф, перебил он. Совещание по продажам и маркетингу назначено на следующую среду. Могу дать тебе время до десяти утра среды.

Цокнув напоследок языком и подмигнув, он вышел.

7

После ухода Джина Пейли я присел за конференц-стол. Альтернативы мне не оставили: пришлось углубиться в математику, которая никогда мне не давалась. Да и с Хайдлем проблемы у меня были не менее серьезные, чем с математикой.

Сопоставив свои подсчеты и особенности его характера, я пришел к более чем неутешительному результату. У меня имелось в запасе меньше четырех недель. По одной неделе на вторую и третью редакции – это курам на смех, думал я, и, попросту говоря, совершенно невыполнимо.

До завершения первой редакции у меня оставалось меньше трех недель, что по большому счету было чистым безумием. Для начала я мог использовать свои конспекты, в минуту оптимизма оценив их в 8000 слов. Ориентируясь исключительно на эту шапкозакидательскую арифметику, я разделил в столбик 75 000 на 21 день и понял, что теперь обязан выдавать 3571 слово ежедневно. 3751! И перед лицом этой практически недостижимой цели никакие скидки на мою неопытность или саботаж Хайдля в расчет не принимались.

Я стал набирать:

МЕМУАРЫ ХАЙДЛЯ: ГРАФИК РАБОТЫ

(дневная норма – 3571 сл.)

1-я неделя: 25 000 сл. (первая редакция) (2 дня прошли)

2-я неделя: 25 000 сл. (первая редакция)

3-я неделя: 25 000 сл. (первая редакция)

4-я неделя: Вторая редакция 75 000 сл. (редактура)

5-я неделя: Третья редакция (оконч.) 75 000 сл. (корректура)

План А, четкий и ясный, на который я сейчас уставился, требовал от меня нечеловеческого усердия. 3571 слово в день? 3571 слово каждый день? 3571 слово семь дней в неделю?

Я стал продумывать План Б. Убийство?

Будь у меня покладистый соавтор, готовый трудиться, отвечать на мои вопросы и заполнять пробелы деталями, я бы, возможно (только лишь возможно), справился. Но сейчас, удерживая клавишу Del, я следил, как курсор расправляется с напрасными надеждами.

И начал заново:

МЕМУАРЫ ХАЙДЛЯ: ГРАФИК РАБОТЫ

1-я неделя: отрастить крылья

2-я неделя: слетать на Луну

3-я неделя: открыть способ лечения бокового амиотрофического склероза

4-я неделя: побить мировой рекорд в беге на 100 метров

5-я неделя: написать книгу (оконч.)

Потом я и это стер. Сидел и смотрел на кошмарно пустой экран и трепыхавшийся курсор. За один рабочий день я был способен выжать из себя максимум 562 слова, да и то многие из них могли повлечь обвинения в плагиате. Оставалось утешаться тем, что подобная работа – плагиат по определению: хлеб литературного биографа-«негра» составляют сплошные заимствования из чужой жизни под предлогом создания книги. Именно этим я и пробавлялся. Для верности еще раз выполнив письменное деление в столбик, я получил те же самые цифры и остался с тем же самым вопросом: как этого добиться? Как ни старайся, не получится.

8

С деловой встречи Хайдль вернулся вскоре после обеденного перерыва в сопровождении непривычно подавленного и молчаливого Рэя. Он еще немного позанимался хайдлингом, бестолково и бесполезно. А минут через пять заявил, что снова вынужден отлучиться: очередная встреча с очередным журналистом, сказал он.

Очередная ложь.

Скорее из вредности, чем из любопытства я поинтересовался, с кем же он встречается.

Это секрет, ответил он.

Я спросил, почему из всего надо делать секреты, и он то ли с горечью, то ли с насмешкой, то ли сразу с тем и с другим стрельнул взглядом в мою сторону.

А как без них прожить? – спросил он.

И с этими словами ушел.

Мной овладели пораженческие настроения. Измученный Хайдлем и головной болью, я лег на пол и почти сразу забылся тяжелым сном без сновидений. Проснулся я уже под вечер и ухватил конец заката. Небо пошло синяками и лиловыми кровоподтеками. У меня на глазах красное солнце скатилось за горизонт, как отрубленная голова – в канаву.

9

В последние два дня второй недели, пока Хайдль пустословил и тянул время, я будто взвалил себе на спину и плечи тяжелейший груз и напряжением всех сил заковылял вперед. В моменты приливов оптимизма мне даже казалось, что я справлюсь. Теперь я почти не записывал слова Хайдля. Для этого я слишком медленно печатал, да и что толку было фиксировать его бормотанье? Меня все меньше и меньше интересовало содержание его речей, и я сосредоточился на их форме. Чтобы только дотянуть количество слов до установленной планки, я впитывал его голос, схватывал музыку телефонных переговоров, улавливал странные синкопированные предложения, которые мог бы поставить на арочный контрфорс, чтобы уравновесить придаточные, способные выдержать тяжесть фразы, и постепенно заполнять страницу придуманными абзацами. Моя проза начала приобретать новые формы – с аллюзиями и иллюзиями фразовых арок, составленных из двух противоположных косвенных вопросов, уходящих в пустоту: Быть может, поведай я вам то-то и то-то, или же, возможно, упомяни я то-то и то-то…

Это были арабески абсурда, но не лишенные музыкальности. Почти джазового звучания. Он был Телониусом Монком, а я лишь топтался рядом, подыгрывал, отбивал такт и добавлял ноты, до которых он не снисходил; я был нужен для придания ему цельности. В свете этого я почувствовал, что абсурдная цифра 3571 пробуждает у меня изобретательность, какая мне и не снилась при работе над романом.

Но теперь ясно, что в течение всего этого времени, когда я считал, что просто копирую тон, улавливаю ритм, в меня врастало нечто большее. Ведь я перенимал у него не столько внешние проявления, сколько силу внушения, мастерство уклончивости, способность отделываться одним-единственным фактом… скорее даже слухом об одном факте… и предоставлять читателю додумывать остальное.

Сам того не сознавая, учился я и отвлекать читателей от истины, и развлекать, и льстить игрой на их воображаемых достоинствах, на идеях добра и порядочности, а сам уводил их все дальше во враждебную тьму реального мира и, возможно, во тьму их душ, а в отдельных случаях, страшно сказать, во тьму моей собственной души.

И чем больше я проводил с ним времени, тем яснее видел фальшь каждой улыбки, каждого жеста и день ото дня все больше страшился. По пути домой, за рулем «Ниссан Скайлайн», я вздыхал с облегчением, что наконец-то уношу ноги из нашего кабинета и от него самого, но в действительности вовсе не удалялся, потому что, оказавшись у Салли, первым делом бежал под душ, до отказа поворачивал краны и в очередной раз опустошал бак, стыдясь признаться, что просто-напросто пытаюсь отмыться от Хайдля. И каждый вечер, думая, что отмылся, я испытывал заблуждение. Ведь он проникал в меня, и я не мог этому противостоять. Нутром, конечно, чуял, а как же иначе? Но не противился, поскольку он проникал в меня посредством слов, и с каждым из этих слов во мне оставалось все меньше меня самого. Я сорвался с якоря и вновь несся по воле волн. Только на этот раз сам того не ведал. Впустил его в себя, даже не подозревая об этом, а вот Хайдль с самого начала все знал.

10

Будь я более даровитым литератором, под моим пером эта история могла бы преобразиться в повесть о вампире. Но я лишь излагал события. И ведь нельзя сказать, что я не сопротивлялся. Еще как сопротивлялся. Но дело в том, что делал я не так умело, как мне думалось. И оттого выражение «матерый аферист» всегда казалось мне неуместным по отношению к Хайдлю. Матерые аферисты охотятся за чужими деньгами. Вероятно, таков был и Хайдль. Да, скорее всего, если учесть список его криминальных афер. Но он метил выше: охотился за чужой душой. И поначалу он предложил мне дружбу, теплоту, даже братство (в той мере, в какой личность его типа могла изображать подобные отношения), а вдобавок – то, что, по всей видимости, представляло для меня предел мечтаний: уважение к моим писательским способностям. Он даже обратился ко мне за помощью в составлении публичной речи – какого-то приветственного обращения, с которым, по его словам, он через пару недель должен был выступить на общенациональной аудиторской конференции в Олбери-Уодонге. Тема, по его словам, звучала как «Аудит: прозрачность и признание».

Не скрою, меня поразило, что он получил подобное приглашение, не скрою, у меня вызвал недоверие «черновой вариант» его речи – набор слов, лишь местами напоминавший связный текст, но, должен признаться, его словеса по поводу принципиальности, а также падения нравственных устоев современного общества произвели на меня впечатление своим размахом. Откровенно говоря, я бы сам не придумал более уместного начала: «Баранам пристало блеять, а не выть с волками».

Как я выяснил лишь многие годы спустя, фразу эту он беззастенчиво стянул из бестселлера адептов Нью-эйдж 1970-х годов о пастухе-баске. Был какой-то особый дерзкий шик в том, чтобы на конференции, посвященной борьбе с мошенничеством, начать речь с мошеннической уловки. Человек неожиданно поверхностный, в другой жизни он мог бы подняться до статуса эксперта по самопомощи, возглавить список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и за баснословные гонорары читать мотивационные лекции. А возможно, и на любые другие темы. О саморепрезентации личности. О парфюмерной линии. Но, как ни печально, ему пришлось ограничиться мной, мемуарами и съездом аудиторов.

Я видел, что окружающие отмечают вокруг него сияние какой-то трудноуловимой ауры, почти гламурной лихости, заговорщической таинственности, которая непостижимым образом вовлекает тебя, и только тебя одного, а на вершине этой пирамиды – величественный мрак, не совсем злой, хотя и не вполне беззлобный. Но сам я – нет, я этого не отмечал, по крайней мере, на первых порах и, вероятно, потому, что Рэй до такой степени запугал меня предостережениями, что я уже не решался искать в экзотическом обаянии Хайдля что-либо иное, помимо прикрытия, обмана и желания манипулировать другими. Однако меня не покидало ощущение, что его качества вызывают у окружающих желание подчиниться и покориться, но, в конце-то концов, разве не этого втайне желает каждый? Чтобы ему говорили, как нужно поступать и как не нужно? Как поступить, чтобы не остаться в одиночестве? Кому не хочется, чтобы за него все было решено?

Будь я более рассудительным, у меня, вероятно, зародилась бы основанная на здравых размышлениях симпатия к этому человеку, и в итоге я бы смог создать вполне приемлемое, полное разумных мыслей жизнеописание. Но, как я ни пыжился, изображая благоразумие перед собой и другими, рассудка у меня отнюдь не прибывало. И на исходе второй недели, притом что у меня зародилось смешанное чувство преданности, сопереживания и сопричастности Хайдлю, я заметил у себя и другую, возможно, более сильную эмоцию противоположного свойства. И содрогнулся. Неужели ненависть всегда начинается с признания достоинств?

Глава 8

1

В восемь вечера пятницы «Зверь» демонстрировал характерную апатично-зловонную атмосферу, какая отличала пабы той эпохи; в воздухе висел липкий ком дыма, дрожжей и сладковатой едкости – вечернее отдохновение на поле боя во время затишья между бомбежками. Рэй напивался методично и эффективно, словно кухонный агрегат для опорожнения стаканов.

Опять Хайдль пудрит тебе мозги, сказал я Рэю, когда тот влил в себя очередную порцию.

Еще до знакомства с Хайдлем я слышал от Рэя, что они с ним продолжительное время занимались каким-то проектом на мысе Йорк. И все же с трудом верилось, что там они подыскивали место для строительства космодрома. Все это казалось откровенной выдумкой, но то обстоятельство, что администрация Квинсленда в конце концов объявила об отказе от этой затеи, выглядело сквозь перевернутую призму, – а смотреть на вещи так я научился от Хайдля, – подтверждением, хотя и косвенным, тех самых россказней. Однако сейчас слова Рэя снова вызвали у меня недоверие.

Я же не от Хайдля это знаю, возразил Рэй. Пару недель назад меня занесло на фуршет, где я столкнулся с Педро Морганом, бывшим начальником эксплуатационного отдела Службы организации аэронавигационных перево-зок. Был там и еще кое-кто из высшего руководства. Все они – люди, близкие к Хайдлю. Друзья-приятели. И разговор у нас зашел про «Космопортал».

«Космопортал»?

Это компания, поддержавшая планы строительства ракетно-космического комплекса на мысе Йорк. Основателем ее выступил Зигги, когда его освободили под залог.

Впервые слышу об освоении мыса Йорк. Это же у черта на рогах.

Именно так – идеальное место. Но поскольку Зигги обанкротился и вот-вот опять предстанет перед судом, он не может занимать руководящие посты в «Космопортале». Ему запрещено брать кредиты.

И что?

Да то, что он пригласил к себе шестерых бывших руководителей АОЧС; говорит: если вы – настоящие друзья, то останетесь со мной, потому как данный проект сулит огромные прибыли. Современный мир не может существовать без спутников: от них зависит связь, телевидение и многое другое.

Выходит, все же он занимает руководящий пост.

Официально – нет. Только неофициально. Он – банкрот. Закон против него.

Но неофициально?..

Вот-вот, сказал Рэй. Не сомневайся. Это же Зигги Хайдль. И он убеждает друзей перезаложить свои дома, чтобы инвестировать полученные средства в развитие «Космопортала». В благодарность им обещаны директорские кресла.

Не хочешь ли ты сказать, что проект на мысе Йорк финансируется не сингапурскими миллионерами, не НАСА? Это так? И даже не ЦРУ?

Я просто делюсь с тобой тем, что мне известно. Проект финансируется из личных средств бывших руководителей АОЧС.

В изложении Рэя прозвучало это весьма убедительно.

Получается, Хайдль теперь разводит своих дружков, заключил я.

Ну не знаю, сказал Рэй и пошел к стойке бара.

Это его последняя большая афера, заметил я, когда Рэй вернулся.

Возможно, сказал Рэй. Но вовсе не обязательно. Там ребята не простые. Не будь у них уверенности, что игра стоит свеч, неужели они стали бы рисковать своими домами ради строительства пусковой ракетной установки на мысе Йорк?

Да с чего ты взял, что игра стоит свеч?

В принципе, тому есть масса подтверждений. Оттуда ближе до Луны. Рэй покосился на меня так, будто ждал возражений. Скажешь, нет?

Откуда? От Австралии?

От мыса Йорк, уточнил Рэй и без прежней уверенности забормотал: Экватор? Он там… потолще. Верно?

Потолще?

Типа того.

Словно готовясь к монологу, он откашлялся и рассказал, что, по мнению научного сообщества, на всем земном шаре это одно из лучших мест для запуска космических ракет.

Подумать только, фыркнул я. И кто же такое сказал?

Ну… это… научное сообщество.

Какое еще сообщество, Рэй?

Бросив на меня недоуменный взгляд, Рэй осторожно предположил: исследователи?

Исследователи чего, Рэй?

Фиг знает. Я же не специалист, дружище. Но тема мусолится постоянно.

Ты сам ознакомился хотя бы с одной научной публикацией по этому вопросу?

Как сказать…

То есть нет?

Я лично – нет. Доволен? А Зигги ознакомился. И рассказал мне.

Тебе рассказал Хайдль?

Казалось, Рэя посетили несколько взаимоисключающих мыслей одновременно.

Он тебе показывал хоть какие-нибудь публикации? – не отступал я. Ответь, Рэй.

Поднеся к губам пустой стакан, Рэй осознал свою промашку и ругнулся. После чего подпустил таинственности.

У него были с собой… в кейсе… кое-какие статьи… научные статьи.

Ты с ними ознакомился?

Рэй задумался. Губы у него зашевелились, будто их дергали во все стороны рыболовные крючки самых разных слов. Можно было подумать, он вновь оказался на дне ущелья возле далекой новогвинейской реки, где сверялся с размокшей картой провинции Ириан-Джая.

Ну не так чтобы…

Не так, чтобы?..

Тут он раскололся.

И ты ему поверил?

Губы у него снова задергались, будто поддетые рыболовными крючками.

Да… Но если послушать, как ты это повернул… Не знаю.

И его закадычные друзья готовы раскошелиться?

Приятели. Ну… Да.

Это же все как вилами по воде, Рэй.

Не знаю, дружище. А кроме того, даже если дело не выгорит, это ведь не значит, что идея сама по себе плоха.

Как ты не понимаешь? Это очередная ложь.

Думаешь, в Австралии такое нереально? Создать наш собственный Хьюстон?

Для Зигги план просто замечательный.

Чем плохи хорошие идеи? Тем более что атмосфера там более разреженная, чем в тропиках. Разве нет?

А разве да?

Кажется, я это узнал от Зигги. Точно не помню. Или от Педро.

А Педро Морган в курсе?

По-моему, Зигги с ним поделился. Говорю же тебе, он располагает результатами исследований.

Хайдль?

Он самый, кто же еще? План ведь бесподобный, согласен? Австралия получит собственную ракетно-космическую базу.

Это он так говорит? И ему верят на слово?

Похоже на то. Рэй слегка умерил свой пыл. Впрочем, я знаю, какая заваруха была в парламенте в Квинсленде.

Когда правительство заявило о своей полной непричастности к этому предложению?

Угу.

Но Хайдлю это могло быть только на руку, заметил я. Если правительство выступило с опровержением, то общественность заподозрила, что ее обманывают, поскольку дыма без огня не бывает. Или что правительство замешано в чем-то неблаговидном – не наше, так другое, американское. И, как следствие, фигура Хайдля приобрела бы масштаб и значительность.

Рэй в очередной раз умолк.

2

А потом сказал:

Знаешь, там такая красотища. Аккурат в тех местах, где мы приземлились. Ночное небо.

И пошел разглагольствовать: купанье с дюгонями, охота с аборигенами, сладковатый, насыщенный вкус жаренного на костре варана, особый запах мангровых болот – нечто среднее между вонью и ароматом, и чтобы хоть с чем-нибудь его сопоставить, нужно намазаться болотной грязью, но восприятие всякий раз иное. А однажды, охотясь с аборигенами, они добыли большущую кожистую черепаху, и аборигены тут же переломали ей ноги, чтобы она не ушла, но и не издохла, поскольку в тропическом климате мясо быстро портится. Забили ее через двое суток.

Вкус был фантастический, сказал он. Великолепное мясо. Но знаешь, что самое поразительное? Я заглянул черепахе в глаза – она хотела жить. И не соглашалась умирать. Всего двое суток оставалось до того, как мы должны были ее съесть, а она не соглашалась умирать. Она хотела жить, повторил он. Уму непостижимо.

Мне запомнился тот вечер, продолжал он, тот пляж, и то, как она просто смотрела в небо. Как будто сразу после сотворения мира. Она была… Запнувшись, он подбирал слова.

…свободна.

Не исключено, что все сводилось именно к этому.

Не исключено.

Рэй сделал изрядный глоток пива, рыгнул и вытер мокрые губы тыльной стороной ладони.

Может, это кое-что, сказал он, а может, это все. Не знаю. Но это, черт возьми, было великолепно, я точно знаю.

Мы немного помолчали.

Вот ведь какая штука, сказал Рэй, черепаха хотела жить. Это мне запомнилось. Я заглянул ей в глаза. И увидел страдание. Но она не желала расставаться с жизнью. Даже в агонии.

Рэй, казалось, погрузился в какие-то другие воспоминания. Он водил большим пальцем вверх-вниз по запотевшему боку пивного стакана.

Они с Педро не знали, выговорил он.

Не знали чего?

Что все денежки тю-тю.

Их деньги?

Хайдль спустил все средства на вертолеты, которыми занимался года полтора. Приобрел новый «Ленд Крузер». Еще какие-то игрушки.

И ты не открыл людям глаза?

Шутишь?

Стало быть, они лишатся своих особняков.

Трудно сказать. Зигги, наверно, знает, как выцарапать их деньги.

Но ты сам сказал, что денежки тю-тю.

Ну не знаю я. Вероятно. Может быть. Так мне Зигги сказал.

Так вот зачем… сдается мне… вот зачем он тебе позвонил. Чтобы создать видимость, будто он собирается вернуть им некоторую сумму.

Если бы не мое отчаяние, я бы, наверное, разозлился и, наверное, поддался бы отчаянию, не будь я настолько зол. Но в итоге я остался безучастен.

Значит, я тоже обманщик?

Я этого не говорил, ответил Рэй.

Настал мой черед прикусить язык.

Если вдуматься, сказал Рэй, терзая картонную подложку под пивной стакан, он поступает правильно, так ведь? Использует аванс, чтобы понемногу с ними расплачиваться?

Так ли это?

А что он сам тебе сказал?

Я сообщил Рэю, как подслушал Хайдля, когда тот по телефону заказывал информацию об Эрике Ноулзе. Возможно, деньги понадобились именно для этой цели, предположил я. И добавил, как, повторно набрав телефонный номер, попал на автоответчик какой-то пиццерии. Рассказывал я со смехом, но Рэй, похоже, отнесся к этим сведениям более серьезно.

Тебе кажется, что ты его знаешь, а потом выясняется, что ты не знаешь о нем ровным счетом ничего. Тебе кажется, он говорит правду, но оказывается, что все это вранье. Тебе кажется, что он несет полный бред, но его россказни оборачиваются чистой правдой.

Я думаю, он попросту лжет. Деньги, возможно, его вообще не интересуют, и все это не более чем игра.

Возможно и другое, сказал Рэй. Аванс ему понадобился для того, чтобы успокоить Педро Моргана. Или он всего лишь хочет оплатить наши номера в отеле. Мы кантуемся там уже два месяца.

А книги нет и не будет, правильно я понимаю?

Рэй отвел глаза.

Говори, Рэй.

Фиг знает, ответил Рэй, глядя в стакан. Это у тебя нужно спрашивать. Писатель-то ты.

Никто не видел эту чертову книгу. Хайдль просто задумал новую аферу, чтобы частично оплатить старую и чтобы не стоять на месте.

А ты делай свое дело, и книга появится. Ты ведь именно к этому стремишься, верно? Писателишкой хочешь стать? Паршивым бумагомарателем? Вот и кропай книжку. А Хайдлю пофиг, чем ты занимаешься. Хочешь – пиши, не хочешь – не пиши. Дело твое.

Мы выпили еще.

Прошел не один час; Рэй безуспешно пытался флиртовать с девчонкой-готом, а после полуночи мы почему-то прислонились к стене и завели громогласную беседу, перекрикивая и оркестр, и толпу.

На что тебе сдался этот хлыщ? – спрашивал я.

Что? – прокричал Рэй.

Хайдль, пояснил я.

Хайдль? Насрать на него.

Это почему?

Да потому что он мне башку просверлил, ответил Рэй. Вот почему.

Как-как?..

Он и тебе башку сверлит, Киф, не сомневайся. Сложив вместе два пальца, Рэй поднес их к моему лбу и стал изображать буравчик. Сверлит и сверлит, так и ввинчивается в мозг, а ты… ты просто…

Что?

Не можешь… – Рэй опустил руку. Просто не можешь убежать.

И принялся что-то бубнить про липкую грязь.

Рэй будто растворился и больше не был виден. Рядом со мной стоял самый обыкновенный человек, похоже, слабый, которого я по ошибке слишком долго считал сильным.

Что на тебя нашло, Рэй?

В каком смысле? Он не…

Ты боишься, что ли? – Сказав это, я тут же пожалел: Рэй воспринял мои слова как величайшее оскорбление.

Он достал свой кисет с табаком «Чемпион Руби» и начал сворачивать самокрутку, уставившись на табак и бумагу.

Возможно, негромко ответил он и лизнул край тонкого листка. Возможно, боюсь, дружище.

Я предположил, что это связано исключительно с книгой.

Рэй рассмеялся.

Эх, дружище, сказал он, отрываясь от папиросы и покачав головой.

А потом наш разговор перекинулся на другие темы, и через некоторое время мои рассказы вновь стали его рассказами, мы опять достигли согласия по всем вопросам, а когда уходили из бара, между нами все уже было как всегда – душевно, по-братски.

3

Когда мы были молоды, я время от времени совершал поездки к отдаленному побережью Тасмании, где Рэй работал сварщиком на строительстве плотины – последнего крупного гидроэлектротехнического сооружения на реке Паймен[3], названной, как считалось, по имени тасманского беглого каторжника, пирожника по профессии, который убил и съел тех, кто бежал вместе с ним. Пять часов вверх по пустой и тоскливой гористой местности, а затем резко вниз, к диким лесистым ущельям на западе и дальше – через умирающие шахтерские городки, призрачные развалины в заброшенном лунном пейзаже, среди израненных синих и зеленых пятен, ярко-бронзовых утесов, сверкающих под вечным дождем в желтых лучах одиноких фар дальнего света, до поворота на север, мимо последних, шуршащих ржавыми листами железа хижин, мимо семи, если не больше, дорожных вех, а там – круто вверх зеленеющими горными перевалами, которые в конце концов приводили меня к деревне Тулла – последней великой стройке. Теперь, слушая Рэя в баре на пляже Сент-Килда в Мельбурне, я заметил, что он разрывается между жаждой свободы и рабской зависимостью от монстра, к которому, собственно, и привела его жажда свободы. Рэй вдруг уподобился беззащитному ребенку; он, пресловутый бузотер в том горном поселении, выдававший себя за аристократа-француза, который никому не спускал насмешек, а при входе в распивочную Туллы требовал, как считали местные выпивохи, по-французски, налить ему пива.

Je suis more drinko[4].

Кто-нибудь непременно смеялся, потому что звучало это забавно, да к тому же и сам он, и весь мирок тасманских горных поселений напоминали абсурдистский анекдот: местные жители тщились показать, что их не так-то просто сломить и превратить в инвалидов, которые пробавляются пенсионными купонами и простаивают в очередях за лекарствами от эмфиземы, диабета, сердечной недостаточности, надсаженного позвоночника и прогрессирующего слабоумия; они делали вид, что бессмертны, свирепы, несгибаемы – эти самые хрупкие и уязвимые особи рода человеческого: пьющие работяги.

Же сюи больше хренова питья? – повторял за ним второй повар в рабочей столовой, по слухам, – самый опасный человек в Тулле, хотя и не великий знаток французского.

Второй повар телосложением напоминал грузовик, увенчанный злобным красным шаром головы, набитой гравием. В ярости он переходил на фразы из одного слова или соединял множество слов в одну фразу и выплевывал их, как выбитые зубы.

Ты! Йоптамать! Наглец! Сосунок-лягушатник!

Преследуемые всеми завсегдатаями, они выходили на улицу и оставляли за собой трехметровый костер для обжига бревен толщиной с телеграфные столбы. А потом на мокрой гравийной парковке устраивали побоище не на жизнь, а на смерть. Длилось оно с четверть часа. Повар умел сносить наказание. Но и сам умел беспощадно карать: бил по коленям, валил на землю подсечками, избивал ногами. В некоторых драчунах чувствуется какая-то грация, эстетика, даже обаяние. Второй повар был не из таких. Это был зверь – носорог, аллигатор, доисторический ящер, похожий на тех, что сохраняются в смоляных ямах. Под ударами повара голова Рэя болталась из стороны в сторону. Рэй, даром что мелкий, двигался стремительно. Серии внезапных быстрых ударов слева в большинстве случаев позволяли ему держать второго повара на расстоянии, и этот громила, отдуваясь, начинал замедлять атаки. Ударом справа в середину грудной клетки Рэй, как ни странно, мог остановить противника: тот хрипел и лаял, а Рэй не упускал шанса и добирался до незащищенной физиономии: от удара в челюсть поварская голова запрокидывалась назад. Когда повар падал на землю, Рэй что есть мочи бил его ногами по голове, чтобы не дать подняться. Толпа замирала. Повар не мог продолжать драку, его разбитая, окровавленная голова с копной рыжих волос будто бы сама по себе плавала в глубокой луже, напоминая иконописный лик в золоченом ореоле натриевого фонарного света. Тело содрогалось в невообразимых конвульсиях.

Он изворачивается! – заорал мне Рэй, когда я попытался его оттащить. Сука, гад! – Он с размаху врезал и мне, чтобы я отстал и не мешал ему избивать повара. Хочет меня достать, СУКА!

Я еще раз сгреб Рэя в охапку, завел ему руку за спину, но он вырвался и отбросил меня на чью-то припаркованную машину.

А сам остался стоять над поваром номер два, выставив вперед кулаки, но не нанося ударов ногами.

Говори! – прокричал он то ли первобытному лесу и горному кряжу, то ли повару номер два. Признавайся сейчас же, гад! – ревел он. Что это такое: Что это? Что за хрень?

Но ответа не получил – ни от повара номер два, ни от кого-то другого, и толпа, вдруг вспомнив, что на улице дождь и холод, а в баре тепло и сухо, растворилась во тьме, а тот давний вечер перетек в нынешний – и в городской бар, где мы сейчас стояли за столиком. Неужели Рэй впервые в жизни уперся в какую-то преграду – непредвиденную, непреодолимую, неотвратимую, в преграду, которой был Хайдль? Такую преграду не втопчешь в гравий и слякоть, не превратишь в рыжего скулящего зверя, поверженного в грязный чан желтоватой жижи у подножья горы средь тропического леса. Нас сейчас придавливала какая-то тяжесть жизни, втягивая в зловещую бездну, от которой, как нам прежде казалось в силу нашего самомнения, мы ушли и отгородились: он – своими мускулами и приключениями, а я – своими книгами и творчеством. И его физическая сила, и сила моих слов были двумя сторонами одного обреченного бунта.

И я, кажется, впервые ощутил его страх, рожденный тем, что всех наших деяний, как прошлых, так и нынешних, не хватит, чтобы побороть нечто, таившееся внутри нас, нечто нерушимое, вроде бюргеров и политиканов, провинциальных дельцов и всяческих рыбин, которые нас извергли – и его семью, и мою, потомков каторжников, в которых все еще пульсировала медлительная, измученная кровь рабства, узников и тюремщиков и их нечистых игр, того способа, которым сама суть угнетения сотни лет проклинала горький, безумный, прекрасный остров.

Я вспоминал об этом с яростью: желание ненавидеть других и вызывать ненависть к себе, плевать на все и всех, бить это ногами, пока не перестанет двигаться, – безумное насилие и одновременно акт освобождения. Это было неправильно. В этом и заключалась его притягательность. Это было неправильно, потому что прав всегда только мир, и мы можем об него разбиться, а он по нам проедется.

Но это произойдет не раньше, чем мы с Рэем в последний раз зайдем в тот бар в Тулле, и он дурашливым голосом потребует у бармена:

Je suis больше питья!

И вот, пробегая глазами по барной стойке, он принялся разглядывать в упор каждого посетителя, пока те не опускали взгляд или не отворачивались, и подначивать всех переметнуться на сторону травившего его мира.

Лишь тогда, облокотившись на липкую барную стойку в Сент-Килде, я понял, что мой старинный приятель Рэй просто перестал существовать. Рэй, всегда уверенный, ничего не боявшийся, вдруг растерялся и впустил в себя страх. А если уж он испугался, подумалось мне, то я и вовсе должен обмирать от ужаса. Взглянув на него еще раз, я попытался разглядеть того парня, который мчался на угнанном «Валианте», наплевав на красные сигналы множества светофоров, азартно лавировал среди транспортных потоков, потому что мы в конце концов начали жить.

Но добром это не кончилось. Он растворился.

Глава 9

1

Выходные в компании Сьюзи и Бо пролетели быстро. Я вернулся к работе; в ответ на мои вопросы сидевший за директорским столом Хайдль более обычного демонстрировал уклончивость и показное раздражение. У кого повернулся бы язык его осуждать? Мне и самому надоели вопросы, равно как и фальшивый образ, который я должен был создавать по его настоянию: умеренный технократ, образцовый семьянин, а в силу стечения обстоятельств еще и лидер, настолько скромный, что небывалый успех АОЧС будто был достигнут без его участия. Теперь Хайдль через каждые несколько минут выдвигал целый букет новых требований: улучшить завтраки, назначить ему внеочередную авансовую выплату, повысить или понизить температуру воздуха, распахнуть опломбированные окна или держать закрытой дверь соседнего кабинета.

Но отъемы – колоритное местное словцо, обозначающее неприкрытые грабежи, которые вследствие наглости граничат с добродетелями, – в его мемуарах отъемы претендовали на особый статус, вплотную приближаясь к так называемой честности. Раскрывался Хайдль крайне редко, причем далеко не полностью, и вел рассказ, как мастеровой, описывающий свое ремесло – простое и бесхитростное, даже обыденное. Но в понедельник утром, именно в такой момент, когда, по моим ощущениям, должно было последовать какое-нибудь откровение, когда я почти проникся надеждой на завершение книги, Хайдль вдруг поднялся из-за стола и, надев пиджак, преспокойно объявил, что уходит на совещание с адвокатами и вернется уже к вечеру.

Заглянувшая в наш кабинет Пия Карневейл, увидев, что я, совершенно убитый, сижу в одиночестве, решила хоть немного меня приободрить и позвала пообедать с ней. Мы отправились в заведение, которое мне показалось экзотическим и даже чуждым: богемный ресторан в центре города. Там все оказалось для меня в диковинку – нас приветливо встретил сам хозяин, официантка держалась запросто. Пия продемонстрировала знакомство с разнообразными деликатесами, о которых я даже не слышал. Ни словом, ни жестом Пия не намекнула, что я здесь чужой: неотесанный провинциал в рваных кроссовках. Наоборот, она обращалась со мной как с равным. Сама Пия, по обыкновению, выглядела сногсшибательно, но как именно она была одета, я, конечно, не припоминаю. Помню только ее колючее очарование и ту непринужденность, которая рождается из уверенности в себе и комфортного ощущения себя в мире – нехватку того и другого я чувствовал очень остро.

Для начала Пия с непроницаемым лицом рассказала несколько пикантных историй о знаменитостях, причем с неизменным сальным хохотком в финале. Про писателя-мультимиллионера из Скандинавии, создателя остросюжетных романов, который в семьдесят восемь лет женился на двадцатисемилетней и регулярно требовал секса, выполнив свою дневную норму в пятьсот слов, но во время австралийского турне угодил в реанимацию, когда однажды утром так вдохновился, что выдал шестнадцать тысяч слов за раз; про некоего лауреата Букеровской премии, который после каждого мероприятия заказывал себе сразу двух жриц любви; про именитую американскую поэтессу, которая позвонила своему пресс-секретарю, занимавшему соседний номер, и настаивала, чтобы пресс-секретарь позвонил в службу доставки еды в номера и заказал для нее яйцо в мешочек; про литераторов, которые перед ответственным телеинтервью убивали себя алкоголем и наркотиками, и про другие случаи неуемного распутства, про демонов безумия, как скрытого от посторонних глаз, так и явного.

А по завершении очередной истории Пия слегка запрокидывала голову и пару раз моргала, изображая не то нервный тик, не то щелчок затвора объектива фотокамеры тех лет, словно фиксируя твою реакцию; так она, похоже, показывала, что полностью тебя раскусила, но не собирается судить.

Ее байки перемежались отступлениями. Насчет матери, умиравшей от деменции. Насчет честолюбивых помыслов. На темы мечтаний о работе с великими писателями и реалий работы над всяким мусором, который бойко продается. О страхе старости и старческого слабоумия. О том, как она сделала себе имя, создавая бестселлеры из горячечного бреда знаменитостей. О том, каких трудов ей стоило ежегодно переписывать опусы Джеза Демпстера, придумывая диалоги вместо убогих реплик. В какой-то момент она задала вопрос о моей личной жизни, чтобы, насколько я понял, тут же заговорить о своей. Пия была не замужем, но, видимо, пользовалась большим успехом и призналась в порочной страсти к внебрачным отношениям.

Как по-твоему, спросила она, можно ли влюбиться во влюбленность?

Под маской ее самоуверенности и непринужденности мне открылась какая-то застенчивость, нервозность, боязнь. Подробности жизни Пии Карневейл сходились в странной точке, оказавшейся точкой нашего обеда.

Киф… Киф… скажи: Зигфрид хоть когда-нибудь звонил тебе домой?

Я ответил, что у него даже нет номера моего телефона, а в справочник я не включен.

Меня тоже нет, сказала Пия. Но мой номер он как-то узнал. Мне пора бить тревогу?

Однако, как и все любители риторических вопросов, она не ждала ответа, и я не стал его навязывать. Пия с самого начала курировала мемуары Хайдля, успев поработать со всеми предыдущими редакторами и «неграми», которые были полностью и в очень короткие сроки деморализованы Хайдлем. Когда я в офисе Джина Пейли впервые увидел Хайдля вместе с Пией, эти двое показались мне старинными приятелями. Но потом стало ясно, что дело обстоит совсем иначе. Пия макнула кусочек сахара в свой эспрессо.

Зигфрид названивает мне домой. Заявляет, что хочет обсудить книгу, но по существу ничего не говорит.

Черная жидкость впитывалась в сахарный кубик.

А ты как поступил бы? – спросила Пия.

Я и сам этого не знал. От смущения даже не упомянул, что меня предостерег Рэй и что с Хайдлем я держу язык за зубами, хотя это не в моем характере. Я поинтересовался, что все-таки говорил Хайдль, тут же добавив, что это, скорее всего, не имеет значения.

Пия держала перед глазами пропитавшийся кофе кубик сахара.

Действительно, произнесла она, какая разница?

Некоторое время Пия смотрела в сторону, но вскоре нависла над столиком, глядя на меня исподлобья и окутывая запахом своих духов.

Вся штука в том… он слишком много знает, Киф. Даже странно.

Я попросил объяснить.

Он знает то, чего знать не должен, сказала Пия. Была у меня кошка. Очень старая. И у нее, так сказать, началось недержание. Писала где придется. Бедняжка. Я, конечно, выходила из себя, но что оставалось делать? С месяц назад я поделилась этим с Зигфридом. И на другой день моя кошка пропала.

Мокрый кусочек сахара начал таять. Она бросила его в чашку.

Иногда с кошками такое случается, разве нет?

Ответа у меня не было.

Наверное, промямлил я, они уходят.

Они убегают, продолжала Пия. Это так. Вот только на следующий же вечер мне позвонил Хайдль и…

Сам позвонил?

…и поинтересовался, легче ли мне стало без кошки.

Пия водила по столешнице кофейной ложечкой, словно что-то искала.

Дело в том, что ни одна живая душа об этом не знала. А следующим вечером он позвонил мне сразу после ухода подруги. Ну как, спрашивает с этим своим проклятым акцентом: ну что, мол, хорошо провели время с гостьей? Хорошо ли прошел вечер? Меня так и подмывало сказать: хорошо, если бы не твой звонок.

Я что-то ответил, но Пия не слушала. Ее глаза блуждали по сторонам. Наконец, опустив кофейную ложечку, она посмотрела на меня и оттолкнула чашку.

Что ты об этом думаешь? – И быстро добавила: Я лично вообще об этом думать не хочу.

Я спросил, поставила ли она в известность Джина Пейли.

У меня язык не повернулся, Киф. Хайдль – это прибыли нашей фирмы. Сейчас вся надежда на его книгу.

Я попытался ей внушить, что это само по себе еще ничего не доказывает – мало ли откуда Хайдль мог узнать об исчезновении кошки.

И впрямь бросает в дрожь, согласился я. Но это ведь не значит, что он живодер.

Конечно, нет, ответила Пия. Я ничего такого и не говорю.

Пауза затягивалась. В конце концов я признался, что в отношении Хайдля и сам теряюсь. Рассудив, что Пие можно доверять, я рассказал, что взялся за эту работу, на первый взгляд, несложную, только ради денег, чтобы обеспечить возможность завершить начатый роман. Однако на тот момент у меня не только срывалось создание настоящего романа, но и теневое авторство мемуаров третьеразрядной знаменитости оказалось под угрозой.

Пия Карневейл засмеялась и заверила, что у меня все срастется и что подобные сомнения – обычное дело. Ты, главное, с ним не ссорься, посоветовала она, делай, как он говорит. А затем вернулась к разговору о своей кошке – странно все же, куда она могла деться?

И мне не хватило духу признать, что уверенность моя пошатнулась.

Я сказал, что кошка наверняка вернется, что ничего с ней не случилось. У меня с языка слетали пустые слова, и Пия, запрокинув голову, пару раз моргнула.

2

После обеденного перерыва я воспользовался отсутствием Хайдля, чтобы на основе разрозненных заметок, полуоформленных обрывков прозы и объективных данных набросать заказанный Джином Пейли синопсис. Но как я ни пытался докопаться до сути личности Хайдля, у меня ничего не получалось. Во мне зрели опасения, что ему просто-напросто нечего предъявить. Как у жертвы деменции, как на бодряческом калифорнийском плакате, каждый наступивший день был днем заново начавшейся жизни Зигги Хайдля, а дня вчерашнего вообще не существовало.

И вот что характерно: Зигги Хайдль вновь не сдержал слово и прибыл почти сразу после моего возвращения.

Джин Пейли, начал я, требует составить этот синопсис…

Знаю я его идиотские требования! – рявкнул Хайдль, подходя к окну. Оглядел улицу, покачал головой. Ты хуже моих адвокатов, не оборачиваясь, заявил он, будто обвинял весь белый свет.

Некоторое время он смотрел в никуда.

Мои адвокаты долдонили, что мы сможем вытребовать отсрочку по меньшей мере на полгода, негромко продолжил он. В худшем – в худшем! – случае – на три месяца. А теперь судья нам и недели не дает.

Это как? – не понял я.

Это как? – повторил Хайдль.

Но он отвлекся. Впечатление было такое, будто он взирает на происходящее откуда-то издалека, уже покинув этот кабинет и больше не собираясь возвращаться, поскольку принял какое-то окончательное, судьбоносное решение.

Да вот так, проговорил он. Отсрочки не будет. А значит, мне надо готовиться к судебному заседанию, до которого остается две недели.

Разве не три?

Нет, не три. И не двадцать четыре. А ровно две. Может, чуть меньше. Так что всю неделю перед судом мне придется плотно работать с адвокатами. Ты уж извини, закончил он и взялся за телефонную трубку, чтобы позвонить не куда-нибудь, а в журнал «Вог». По завершении телефонного разговора он объявил, что назначил деловую встречу в ресторане, и ушел.

Как только за ним закрылась дверь, я позвонил секретарше Джина Пейли и продиктовал срочное сообщение для ее босса: Хайдль ошибся со сроками, и на завершение книги остается всего две недели.

Немногим более часа я поработал в одиночестве, потом вышел в ближайшую кофейню и на обратном пути засек Хайдля: тот стоял в переулке, где велись ремонтные работы. Прислонившись к ожидавшим укладки бетонным трубам, он погрузился в задумчивость и меня не заметил. Позднее, когда он вернулся в издательство, я спросил, как прошел деловой обед.

Все было бы чудесно, если бы не телевизионщики! От них отбоя нет! Пришлось растолковать, что права на экранизацию моей книги будут выставлены на аукцион.

Я позволил себе сказать, что у него вся спина серая от цементной пыли. Он завел руку за спину, а потом рассмеялся при виде пыльной ладони.

Веришь, нет? Перед нашим приходом в ресторане шлифовали цементные полы, и меня усадили в непротертое кресло.

Меня охватила внезапная злость: и на него – за эту ложь, за ту легкость, с какой давалось ему любое вранье, и на самого себя – за мою глупость, заставившую ввязаться в эту авантюру – создание несоздаваемой книги.

А больше всего на свете мне хотелось послать Зигги Хайдля куда подальше.

От Рэя мне стало известно, что контейнеры пустовали, вырвалось у меня.

Грузовые контейнеры? – уточнил Хайдль.

Они самые.

Хайдль грустно покачал головой, словно перед ним стоял непроходимый дурак.

Естественно, пустовали, подтвердил он.

3

В АОЧС грузовые контейнеры носили официальное название «Комплекты оборудования для межведомственных действий по устранению аварийных ситуаций», в обиходе – «КОМДУАСы». Широко разрекламированные прессой, они составляли ядро функциональных возможностей АОЧС. В толстой папке с газетными вырезками имелись материалы о техническом оснащении, разработанном для экстренной ликвидации самых разных катастроф. «КОМДУАСы» неизменно назывались не стальными ящиками, а системой – их можно было заказать, сколько необходимо: хоть один, хоть два, хоть десять, чтобы использовать вместе или по отдельности в случае чрезвычайных ситуаций, будь то обвал шахты или крушение авиалайнера. Размещение оборудования в стальных контейнерах обеспечивало легкость его переброски в любой регион страны наземным, морским, а в случае безотлагательных операций – и воздушным транспортом. Доставка грузовыми самолетами «Геркулес», имевшимися в распоряжении АОЧС, к местам природных катастроф – наводнений, лесных пожаров, цунами – обеспечивала развертывание оборудования и его подготовку к эксплуатации в течение тридцати минут после приземления. По крайней мере, так трубила пресса. Для эксплуатации спасательного обрудования был подготовлен целый отряд парашютистов в соответствии с нашумевшим лозунгом АОЧС: После катастрофы мы с вами быстрее всех.

От признания Хайдля я впал в ступор.

Если контейнеры стояли пустыми, значит, они были попросту бесполезны? – спросил я наконец.

Именно так.

Выходит, АОЧС не могла на них зарабатывать, правильно я понимаю?

Естественно, кивнул Хайдль. Мы не располагали никакими ресурсами для проведения даже половины работ, которые, как все думали, мы выполняли.

Но вы утверждали, что выполняете их, напомнил я.

Хайдль рассмеялся:

Даже сотая часть таких работ обошлась бы нам в миллионы долларов.

Я заметил, что миллионы у них как раз были. Для других целей.

Но вы-то утверждали, что как раз для этих.

Говорю же тебе: от нас многого ожидали. Людям хотелось верить в наши возможности.

Мне было непонятно, как он вытянул из банков такую уйму денег, если мы со Сьюзи не сумели получить даже жалкий ипотечный кредит и пошли на поклон к скользкому типу – адвокату, который потребовал два процента сверх установленной таксы.

Жалкий ипотечный кредит получить нелегко, изрек Хайдль. А кредит в тридцать миллионов долларов – проще простого. Когда у меня кончаются наличные, я иду в банк и говорю, что собираюсь расширяться.

Я не мог поверить, что он провернул такую аферу с пустыми ящиками. Хайдль уже представлялся мне колдуном, чародеем.

Простите, забормотал я, но мне все равно неясно, каким образом это сработало.

На доверии, сказал Хадль.

Я не забыл, как шарил между пыльными сиденьями фургона в надежде найти застрявшую там мелочь, как таскался пешком через весь город, экономя бензин, как унижался в склизкой от жадности адвокатской конторе. И теперь, слушая Хайдля и вспоминая, куда меня самого привели честность и доверие, я не мог взять в толк, о чем он говорит.

Это ничего не объясняет, возразил я, когда перед моим мысленным взором всплыла унылая обувная коробка с разделителями отчаяния и надежды, откуда помощница адвоката вытащила нашу учетную карточку, а потом взялась скрупулезно пересчитывать выложенные мной на стойку купюры и мелочь, чтобы я ни на один цент не обжулил ее босса.

Не сомневайся, Киф: доверием объясняется очень многое, сказал Хайдль. Доверие – смазка для шарниров мира. Причем ненависть не исключает доверия. Так уж повелось. И, как ни удивительно, это работает. Банкиры уверовали в реальность АОЧС, в реальность «КОМДУАСов», и в конце концов они стали реальностью. Ты же веришь автомеханику, который говорит, что привел в порядок твой автомобиль; ты веришь в надежность банка; ты веришь, что сильные мира сего знают свое дело. А вдруг тебе откроется, что ни черта они не знают? А их действо – просто фарс, еще похлеще моих пустых контейнеров? Что, если они и есть… – Тут Хайдль, посмотрев на потолок и в стороны, расхохотался так, что щека задергалась, и он заговорщическим тоном договорил:…настоящие мошенники?

С этими словами он откинулся на спинку кресла. Спектакль закончился, и ручейки аргументов утекли в море бессмыслицы. Невероятно, как он сумел плавно перейти от собственных преступлений к мысли о том, что истинные преступники – это обманутые им люди. Теперь я уже ни в чем не уверен; как сказано у Тэббе, любая уверенность готова сколь угодно долго ждать своего опровержения.

Печатаю этот текст и время от времени сверяюсь со своими заметками. Для книги они не пригодились. Уже в ту пору я понимал, что подобным откровениям в мемуарах не место. Наверное, в них таилось слишком много правды – мир принимает ее только в ограниченных количествах, а мемуары, если они на что-то претендуют, не принимают вовсе. Мне же требовалось только откровение, а это совсем другое дело, и сводилось оно к пустым контейнерам. Этого было достаточно.

4

Я вернулся к механике обмана, повторив свой вопрос: как удалось такое провернуть?

Говорю же тебе, ответил Хайдль. Допустим, я недоплатил банку «А» проценты на семь миллионов, а банку «Б» – на три миллиона. Тогда я прошу у банка «А» кредит, скажем, на двадцать миллионов. И получаю двадцать миллионов.

Но при этом еще глубже увязаете в долгах?

Слушай меня внимательно, Киф! Далее я выписываю инвойсы: фирме «Бритиш петролеум» – за ликвидацию возгорания на нефтевышке в Мексиканском заливе. Министерству обороны – за обучение личного состава Специальной авиационной службы по проведению глубоководных спасательных операций. И, допустим, Квинслендскому управлению национальных парков – за тушение лесных пожаров. И так далее, пока общая сумма не достигнет двадцати миллионов.

Неужели все платят по счетам?

Да с какой стати они будут платить? Счета до них не доходят. Потому что…

Потому что?..

Потому что эти работы нами не выполнялись.

То есть вы не тушили пожары?

Ну парочку небольших, чтобы только попасть в газеты.

И не спасали затерявшихся в океане мореплавателей?

Ну почему же, одного яхтсмена спасли. Одного! И получили широчайший отклик в СМИ.

Хайдль со вздохом очертил пальцем круг на своем письменном столе.

Я просто по капле вставляю последний заем в наш основной счет с некоего скрытого счета, как будто это оплата по тем инвойсам.

То есть не как долги, а как поступления?

Он ткнул пальцем в мою сторону.

Наконец-то стал соображать. И когда этот двадцатимиллионный доход становится нашим, у нас появляется возможность оплатить проценты, а то и часть основного долга. Мы были добросовестны.

Я справился, не было ли у банков нареканий.

Нет-нет. Они дают, но они и получают. Банки для того и существуют. Юридически мы позиционировали себя как благотворительную организацию. Чтобы смягчить требования аудита. Наша финансовая отчетность была в ажуре, если проявить доверие. Банки были готовы верить, а для доверия имелся необъятный простор. Они, как Господь Бог, любят, чтобы им молились. Я, знаешь ли, прислуживал у них в алтаре. Не гнушался преклонять колени, когда представлял им чудо заколдованного круга: выписать инвойс, сохранить копию, уничтожить оригинал, получить прибыль, направить прибыль на выплату десятимиллионных процентов, плюс четыре миллиона, списанные со счетов по ценным бумагам. Итого у АОЧС остается шесть миллионов на текущие потребности: начисление заработной платы, накладные расходы, обучение персонала. Формирование еще пары-другой контейнеров. Кстати, с нашей подготовкой, гордо заявил он, не могла сравниться никакая другая.

В этом и заключался ваш план?

План? – рассмеялся Хайдль. – Никакого плана не было.

Но это же не могло продолжаться долго, сказал я.

Ну почему же? На наш век хватает.

Ваш план заключался в том, чтобы наращивать долги ради выплаты долгов?

Именно так.

Но это же все равно что расплачиваться за кредит собственной кредиткой.

Если не считать того, что я, исчерпав возможности последней кредитки, тут же получал от банка новую.

Это чистой воды алчность.

А разве бывает по-другому?

Но ведь в итоге ваш долг превысит возможности займа, разве нет?

Именно так.

Я попытался вернуть его к деталям аферы.

В конце концов финансовые учреждения начали терпеть банкротство из-за ваших долгов, напомнил я. Банк «Квестнок» обанкротился. «Танталус» находится под внешним управлением.

С нашей стороны была игра. С их стороны – небрежность. У нас имелся один-единственный контейнер.

Но при этом их были сотни.

А «КОМДУАС» – один. Наш главный козырь.

5

Да, такое было время, сказал Рэй на рассвете, после расставания с Розочкой и Фиалочкой, когда мы стояли под дождем и ловили такси перед разинутой пастью мистера Муна. Хайдль сообщал мне, когда у него заканчивалась наличка и подходило время снова задействовать банкиров. К нам устремлялись проверяющие, и мы устраивали для них грандиозное шоу: полет над Джилонгом. Их сажали на вертолетоносец и демонстрировали нашу субмарину – эту долбаную субмарину, которая служила исключительно для развлечения банкиров.

Подводных лодок у вас имелось три, заметил я, держа над головой пластиковый пакет из универмага: дождь не утихал.

Да у нас, мать честная, был целый военно-морской флот. Прикольно же. Мне нравилось. Хайдлю нравилось. Он закупал все больше и больше всякого железа – катеров, кораблей, самолетов, вертушек… Так вот: он мог предъявить пару-тройку писем с предложениями солидных новых контрактов с правительственными учреждениями и крупными компаниями – нефтяными, горнодобывающими – выбирай на вкус… В Мельбурне у него был свой человек, поднаторевший в таких делах… Джорди… фамилию забыл… Должность его называлась «консультант по корпоративным связям», как сейчас помню… но по факту в его обязанности входило подделывать документы. В общем, из порта они возвращались в нашу штаб-квартиру в Бендиго, там перед ними маршировала пара сотен десантников, а я вместе с другими специально обученными ребятами прыгал с парашютом из самолета, пристегнув к себе ремнями служебную собаку – нам еще и не такие трюки были по плечу.

А потом наступал любимый момент Хайдля. Визитеров запускали в один-единственный «КОМДУАС», под завязку нашпигованный обалденным поисково-спасательным оборудованием. Самым современным, высокотехнологичным. На многие миллионы долларов. Начинка этого контейнера постоянно обновлялась и улучшалась. У проверяющих глаза на лоб лезли. И как только проверяющие выходили из «КОМДУАСа», рядом приземлялась вертушка. «Костюмчики» просто писали кипятком от восторга. А Зигги объяснял, что данный вертолет принадлежал Иди Амину и был свидетелем целого ряда покушений. В доказательство он тыкал пальцем в пулевые отверстия, которые по его указке прострелил я. «Костюмчики» забирались в вертолет и теснились там, как сельди в бочке.

Тут мы наконец поймали такси, я обернулся и увидел сквозь пелену дождя жутковатые, мертвые глаза мистера Муна, терпеливого сторожа погибающей ночи.

Глава 10

1

Ты за мной поспеваешь, Киф? – спросил Хайдль.

Стараясь не смотреть в его жуткие глаза, я ответил, что не отстаю, а сам вернулся в реальность рабочего кабинета, пришел в себя и вытеснил из памяти эпизод с мистером Муном; Хайдль продолжал рассказ.

Полетели мы вертолетом на север, все еще на малой высоте, миновали небольшую поросль кустарника, а там, на старом футбольном стадионе овальной формы, они и стояли. Весь запас.

Весь запас чего? – не понял я.

Грузовых контейнеров, чего же еще? Десятки контейнеров, составленные наподобие кубиков «Лего». Прямо гавань Сингапура! Когда мы кружили сверху, я объяснил банкирам, что «КОМДУАСы», которые они видят, стоят больше миллиона долларов (это соответствует действительности), и то, что они видят внизу, – основа потрясающе прибыльного инвестиционного проекта АОЧС. Что также соответствовало действительности. А они глазели на эти контейнеры, окрашенные в фирменные цвета АОЧС – оранжевый и синий…

Но «КОМДУАСы» были пустыми, перебил я.

Естественно, проговорил Хайдль так, будто я заявил, что воздух прозрачный, а вода – жидкая.

Все двести штук?

Двести семь, если не ошибаюсь. По моему заказу их изготовил в Джилонге один хорват-сварщик. Отто. Имя на самом деле не очень хорватское, но этот Отто и сварганил их для нас по две тысячи за штуку. Это были не «КОМДУАСы» и даже не настоящие грузовые контейнеры, уж очень они хлипкие, а просто дешевые подделки, как антураж съемочной площадки.

И вы внушили банкирам, что все контейнеры наполнены теми же устройствами, что и «КОМДУАС», который вы им показывали?

Нет-нет, ничего подобного я не говорил. Да и необходимости такой не было. Им самим хотелось так думать. Считать, что они смотрят на две с лишним сотни миллионов в объемных, длинных коробах. Мы подлетели совсем близко к одному заполненному стальному контейнеру, потом я обвел жестом двести семь, стоявших поодаль, – пустых. И когда мы в шлемах с наушниками и микрофонами облетали их на вертушке, я заговорил, используя беспроводную связь: Там – все наше! И это было правдой. Меня спрашивали: Значит, вы обеспечили им аналогичное применение? А я отвечал: Мы нашли им отличное применение: служить необыкновенным источником доходов, и поднимал вверх оба больших пальца. И у них большие пальцы тоже сами собой поднимались вверх, как шеренга вытащенных из грядки морковок.

После приземления, когда увеселительная часть заканчивалась, все обычно открывали портфели и с удовольствием вручали мне бумаги с гарантиями многомиллионных долларовых кредитов. Мы их подписывали, потом обмывали. И каждый раз я слышал, что самое большое впечатление на всех произвели оранжево-синие грузовые контейнеры на стадионе.

Когда я заикнулся, что, мол, ума не приложу, как это могло продолжаться так долго, Зигфрид Хайдль уставился на меня в глубоком изумлении, будто перед ним сидел первейший тупица на свете.

Неужели непонятно? – Хайдль склонился над письменным столом. Я это придумывал. Каждый день, в точности, как ты. Как писатель.

Он постучал по столу костяшками пальцев.

Я ходил в офис. Изо дня в день. Снова и снова, раз за разом. Придумывал, опять придумывал. И этого оказалось достаточно. Более чем достаточно. Все шло по нарастающей. И знаешь, что получилось? В мой кабинет потекли все увеличивавшиеся людские потоки: банкиры, журналисты, телевизионщики, политики, полицейские чины, отставные генералы, руководители фирм, послы, ученые. И я понял: чем меньше им объясняешь, тем больше они присочинят сами. Я был для них пророком. А знаешь, что Тэббе говорит о пророках?

Я не имел никакого понятия насчет каких бы то ни было мнений Тэббе.

Величайший из пророков изрекает лишь самые туманные фразы, сообщил Хайдль. Чем более неопределенно звучит прорицание, тем более велик его автор.

2

Я прекратил печатать. На этот раз я ему почти поверил. Может, и правда ЦРУ тут ни при чем, не существовало никакой большой лжи, а было лишь нечто настолько простое и очевидное, что не заслуживало включения в книгу?

На самом деле существуют две реальности, верно? – вопросил Хайдль, подняв палец, дабы придать своим словам весомости.

Есть, скажем, это офисное здание из бетона и стекла, а есть неомиф насчет «Протокола о безопасности и доверии» издательства «Транспас». И знаешь что? Миф «Транспаса» реальнее, весомее, чем этот бетон. Потому что бетон не в состоянии уничтожить «Протокол», а «Транспас» способен разрушить эту железобетонную конструкцию. И все потому, что люди верят в «Транспас». Мир полон бухгалтеров, редакторов, начальников отделов, маркетологов, и всех их объединяет убежденность в существовании «Транспаса». И эта вера представляет собой неомиф.

Если честно, я растерялся. Хайдль, напротив, заходил на новый круг.

Пойми, говорил он, есть море и суша, животные и растения, и есть такая тема: холодная война. И это понятие, скажу тебе, едва не уничтожило моря и земли, флору и фауну.

У меня завис монитор.

Кто такой, по-твоему, бизнесмен? Или политик? И тот и другой – мыслители: они что-то придумывают. Единственное, что нас с ними объединяет, – это новости. Религия, наука, финансы – все это лишь новостные темы. Австралия – это тема, религия тоже, как и финансы, вот и АОЧС была сенсационной темой. Просто банки перестали доверять моим новостям. А когда уходит вера, не остается ничего.

Вы лгали, сказал я, перезагружая процессор.

Хайдль же в этот момент выполнял странное и ужасное упражнение, к которому иногда прибегал: языком облизывал губы, а щека при этом пружинила, уподобляясь какой-то фантастической мембране.

Я рассказывал новости, произнес Хайдль.

Но, Зигфрид, не каждый рассказ представляет собой новость.

И людям они были нужны.

Вы лгали, повторил я.

Правда – это тема. Но и хорошему вину требуется бокал из простого стекла. Чтобы мы могли понять правду, ей должна сопутствовать ложь.

Правда – то, что вы идете под суд за обман.

У меня другое мнение.

Он был безнадежен. Я печатал, но буквы на мониторе не появлялись. И я понимал при этом: все, что он рассказал мне сегодня, не превратит записи в его мемуары, так как мемуары – это ряд избранных неправд, а он опять непостижимым образом вещал сейчас что-то близкое к правде. И меня просто накрыла волна недоумения и какого-то головокружения, что ли; мне стало дурно, потому что я будто падал сквозь какой-то лаз в иную жизнь, ибо мне непостижимым образом передался ход мыслей Хайдля, и кое-что от него стало переходить…

Мы – это чудо, услышал я его слова. Бог сотворил мир, но человек изо дня в день сотворяет себя. И наши истории объединяют нас на то время, пока мы в них верим.

На какой-то кратчайший миг у меня появилось ощущение, что я вижу все: свою жизнь до этого момента, свою жизнь в будущем. Причем произошло это в том же кабинете бедного злополучного директора, с инкрустированной доской на стене и глянцевыми иллюстрированными журналами, которые даже при ярком флуоресцентном освещении уже демонстрировали переход в блеклые цвета ностальгии: желтизну гниющих кишок и уходящую зелень старой гнили, а также коричнево-красный цвет засохшей крови, словно на размозженной голове неведомого издыхающего чудовища.

А потом? – поинтересовался я.

Потом садимся с наемным биографом и нащупываем новую тему.

3

Когда Хайдль хоть как-то работал, он тяготел к обычному офисному распорядку: приходил большей частью около десяти, уходил около семнадцати. Поскольку междугородные звонки требовали дополнительных расходов, я приспособился в отсутствие Хайдля звонить Сьюзи по рабочему телефону. На следующее утро я позвонил домой до его приезда. Запах от телефонной трубки (это был любимый Хайдлем лосьон для бритья – характерная для гробовщиков мешанина запахов, нечто среднее между техническим спиртом и детской присыпкой) так шибал в нос, что мне пришлось отстранять ее от лица, пока я ждал ответа Сьюзи.

К телефону подошла Бо. Она спела мне песенку, а потом расплакалась и спросила, когда я буду дома. Я услышал слова Сьюзи «через четыре ночи» и ее обещание в то же утро сходить с дочкой в парк, если та сейчас передаст трубочку маме.

Сьюзи рассказала, что накануне встревожилась после приема у гинеколога. Мелочи. Ничего серьезного. Но все равно страшно. Когда я спросил Сьюзи, почему сразу не позвонила мне, она заплакала. Сослалась на мою занятость, на разбухание счетов за телефонные разговоры, на нежелание меня беспокоить. Вероятно, какие-то ранние симптомы. В сущности, мелочи.

Я записал диагноз, чтобы почитать специальную литературу.

Пока ничего особо серьезного, заверила Сьюзи. Врач не волнуется, я и подавно.

И снова заплакала.

Когда приехали Хайдль и Рэй, я умолчал о разговоре с женой, поскольку вообще не имел привычки рассказывать Хайдлю о своей семейной жизни. Утро было на исходе, я печатал, а Хайдль читал газету, когда в дверь постучали и секретарша Джина Пейли передала мне сложенную записку.

Я открыл ее. В ней от руки вывели:

Киф! Получил твое сообщение о суде. Не надо представлять проект завтра. Просто напиши отличную книгу как можно скорее. Дж. П.

Что нужно Джину? – спросил Хайдль, опуская газету на стол.

Это не от Джина, сказал я.

Он пристально посмотрел на меня. Я запаниковал.

Это от жены, сморозил я.

Ты знаешь, процедил он, поднимая газетный лист со своего стола и впиваясь в него глазами, мне было бы приятно познакомиться со Сьюзи и, тут он сделал паузу, возвращая страницу на стол и округляя губы, прежде чем выпалить это слово, как пулю, с Бо.

Я вздрогнул от неожиданности. Как он узнал ее прозвище? Откуда?

Да, услышал я опять его голос.

Несмотря на мои опасения, на все попытки оградить свою личную жизнь, Хайдль, как я теперь понял, медленно, но верно накапливал сведения обо мне.

Думаю, было бы так интересно… – сказал он.

Я всеми силами старался не показывать, насколько меня это задевает и нервирует.

…познакомиться с твоей дочерью.

Я не выдержал. То ли от страха, то ли от злости – не знаю.

Бриджид, сказал я сухо. Ее зовут Бриджид.

Красивое имя, заметил Хайдль. А Сьюзи? Сколько ей осталось до близнецов? То есть роды, по всей видимости, уже не за горами. И вам, конечно, тяжело, учитывая, что ты здесь, а она… там.

Он меня доконал. Истекли две недели командировки, а у меня всего и было, что кое-какие заметки да несколько разрозненных фрагментов, но ничего такого, что по своей весомости хотя бы приближалось – будь то у меня в голове или на бумаге – к плану книги. Без всякого повода мне припомнились зловещие рассказы про бухгалтера Бретта Гаррета, тень необъяснимого исчезновения которого по-прежнему висела над Хайдлем, совершенно не склонным опровергать возникающие подозрения.

Киф, я тут думал… точнее, не только думал. Сегодня я сказал Пейли, что было бы целесообразно откомандировать меня в Тасманию вместо того, чтобы гонять тебя туда-обратно. Тогда ты сможешь быть рядом со Сьюзи.

Этого не требуется, отрезал я. Сьюзи прекрасно себя чувствует.

О нет, отнюдь, возразил Хайдль. Как ее здоровье, Киф?

Я запаниковал. Что он разнюхал?

У тебя масса забот, Киф. Пейли согласен.

Согласен с чем? – уточнил я.

Что мне, пожалуй, лучше заканчивать книгу в Тасмании.

Это лишнее, запротестовал я.

Это необходимость. Поверь, Киф. Так нужно. Мы сможем работать, где тебе удобно: хоть в моем гостиничном номере, хоть у тебя дома – в любом месте, где легче пишется.

Вы очень любезны, сказал я, но мне удобно здесь.

Да и мне было бы не вредно познакомиться с твоей семьей, чтобы лучше узнать тебя, продолжал Хайдль. Как чувствовала себя Сьюзи сегодня утром, когда ты ей звонил?

Я продолжал печатать.

Прием у гинеколога, напомнил Хайдль. Каковы симптомы?

Уставившись на экран, я прятал лицо. Он не может знать. И тем не менее, говорил я или молчал, смотрел на него в упор или отводил взгляд, между нами в любом случае нарастало мрачное соучастие, приближавшее какую-то беду, по поводу которой у меня зародились пока только смутные опасения.

Преэклампсия, произнес он. Хорошего мало.

Началось.

Ведь это не простое недомогание, не унимался Хайдль.

Он постепенно брал надо мной власть.

Я испробовал новый подход к постановке вопросов.

Данное обстоятельство мне нужно уточнить, сказал я. Даже если оно не войдет в книгу.

Конечно, ответил Хайдль.

Хотя и безуспешно, я все же пытался как-то ему противостоять.

Вам доводилось кого-нибудь убирать?

Сам не знаю, почему я задал этот вопрос. Можно только гадать, с какой целью я употребил эвфемизм убирать вместо убивать. Вопрос отдавал экранной мелодрамой, и я почувствовал себя полным идиотом, но от смущения еще больше разозлился на Хайдля.

По-твоему, мои воспоминания должны носить именно такой характер? – спросил Хайдль.

Сейчас речь о другом! – Я сорвался на визг. Отвечайте!

У меня внутри зрело что-то неописуемое. Оно разбухало, разрасталось. Выходило из-под моей власти.

Отвечайте на вопрос! – раскричался я. Отвечайте! Отвечайте!

Хайдль откинулся на спинку кресла и теперь взирал на меня как на зверя в клетке, словно это он писал книгу обо мне.

Потому что мне нужно знать! – услышал я свой крик. Ответьте на мой вопрос! Я должен знать!

Боже мой, Киф, осклабился Хайдль. В прошлом я – главный исполнительный директор, а не Дон Корлеоне.

И он, как всегда, вынудил меня ответить за него на мой же вопрос.

4

Это и был его метод: подталкивать тебя к созданию лжи из его правды. Не желая быть замешанным в его деяниях, я ушел в себя. Кроме того, у меня иссякли внутренние силы, вопросы, стремление продолжать. Как ни увещевал меня Джин Пейли, как ни бился я сам, мне становилось ясно, что книга останется незавершенной. Я понимал, что Хайдль, даже заручившись моими услугами, вовсе не стремится закончить мемуары. Скорее наоборот. До меня дошло, что Хайдль подло саботирует любую запись подробностей. Помимо всего прочего, запись предполагала работу, что наводило на него тоску, равно как и книги, история и грядущие поколения, а потому многое из моих знаний и умений было для него пшиком. До меня дошло, что Хайдль, будучи преступником, не желает фиксировать детали на бумаге.

Большая часть из того, что он говорил, оказывалась совершенно не пригодной к использованию. Менее опытные лжецы стремились бы придать вранью хотя бы видимость правды и логики. Но жизнь никогда не бывает логичной, и он в какой-то момент, задолго до нашего знакомства, понял, что полнейшая несостоятельность его химер служит вследствие некой алхимии самым убедительным их доказательством. Хайдль, подобно Всевышнему, имел в своем активе грандиозные свершения, но в книге нужно было обходиться лишь тем, что правдоподобно и реально осуществимо.

Я сидел молча. И, будто наперед зная мои мысли, Хайдль шагнул в зияющую между нами пропасть. Наконец-то он стал рассказывать правду о том, что происходило с ним раньше. Это были не очень откровенные рассказы, но захватывающие и даже в чем-то полезные; он говорил и говорил. Речь его, от которой голова шла кругом, лилась полноводным потоком, а потому стрелки часов ускоряли свой бег, приближая послеполуденные часы, предзакатное время, желтые катаклизмы сумерек и наступление вечера, чьи катастрофы цвета и тьмы превращали бесцветный кабинет в дивную обитель.

А Зигги Хайдль все не умолкал.

Одни рассказчики говорят непринужденно, переходя от легкой рысцы к резвому галопу. Другие уподобляются слонам, которые медленно тащат за собой поезд, но все же движутся вперед. Бывают и настоящие, неподражаемые рассказчики, вроде Хайдля. Они способны тебя оседлать, и ты поскачешь быстрее и быстрее, считая, будто сам этого хочешь, и совершенно не сознавая, пока не окажется поздно, слишком поздно, что верховой направляет тебя к гибели, а ты не в силах помешать этому рассказу стать твоей судьбой.

5

Я стоял в свете огней ночного города, готовясь уйти из кабинета, и вдруг вспомнил, как в отрочестве мы с Рэйем промышляли охотой, используя ружья двадцать второго калибра, капканы, силки и хорьков. Нам, мальцам, от роду было десять и одиннадцать лет. Мы убивали птиц, кроликов, опоссумов, вомбатов – любую живность, попадавшую нам на мушку. Поразительно, кому только мы не приносили смерть и муки. Когда добыча не подворачивалась, мы палили по коровам, и те сильно мучились от нанесенных им ран. У нас существовало смутное представление о зле, но очень размытое, а частенько и вовсе никакое; впрочем, когда оно давало о себе знать, в нем была притягательность, как и в других взрослых табу, которые нам случалось нарушать. По большей части мы упивались этим миром, своим образом жизни, предоставленной нам свободой и созерцанием смерти живых существ, причем это происходило по-разному: у одних стекала из пасти струйка крови, у других стекленели темные глаза, у третьих дергались ноги или билось в конвульсиях все туловище. А мы словно завороженные стояли над испускавшим дух зверьем.

Когда мы со смехом носились по пастбищам и лесу, нам и в голову не приходило, что мы – повелители смерти. Наблюдать за кончиной живого существа увлекательно, но в то же время как быстро все это забылось, но вот и всплыло вдруг – вместе с ощущением, что во мне теперь живет Мельбурн, когда я лежал на полу в квартире Салли. Отчетливее всего я помнил ощущение свободы.

Какое роскошество! Оно теперь испарилось, будто его и не было вовсе. Мне так и видится, как солнце в те дни вставало над неизведанной, по утрам зовущей нас в путь планетой и расцвечивало окутавший нас туман, пока он не начинал светиться, а затем капитулировал и рассеивался, оставляя за собой такой яркий свет на фоне покрытых инеем лужаек, что мы с полузакрытыми глазами шли на его зов. Я и сейчас чувствую, как роса медленно просачивается мне в башмаки и холодит ступни, а солнце согревает лицо, вижу зелень кустарников, красноту маслянистой почвы, напоминающей какое-то блюдо, и несравненное диво ручья, который мы переходили вброд. Всплески воды, разбивающейся, точно по диагонали, о бревно. Я и сейчас их слышу. Красоты, святыни… но я тогда этого не сознавал. Почему?

Если умерщвление и было видом познания, интерес к нему в какой-то момент пропадал, оно приедалось, и мы уходили, оставляя бьющееся, умирающее существо вне его привычной среды. Не всегда, впрочем: однажды, помнится, подстрелил я вомбата, вразвалку ковылявшего через пастбище. Мы поспешили к его подбитой тушке, в ужасе поглазели на окровавленный мех, на тонкую струйку крови, вытекавшую изо рта, еще живые глаза, видевшие или – вполне вероятно – не видевшие нас, но осознававшие, вероятно, нечто бесконечно большее.

Мы молча наблюдали. Зверек не хотел умирать.

Пойду я, сказал Рэй. Не нравится он мне.

Я, оставшись, смотрел на крупный кожистый нос, который изо всех сил старался дышать, сжимаясь и раздуваясь в неестественном ритме. Большие черные глаза уставились куда-то вниз, на землю. Зверек отказывался умирать.

Валим отсюда! – крикнул Рэй.

Это была тайна, которую мы низвели до уровня своей тяги к знаниям. Все, о чем нам больше всего хотелось узнать в том возрасте, – это смерть. Раздался громкий хлопок, похожий на шлепок. Подняв голову, я увидел, что Рэй чуть ли не в упор прострелил зверьку голову.

Мать твою, дай ты этому засранцу сдохнуть, сказал он.

6

Иногда я размышляю, какие мысли обо мне роились в головах тех загубленных зверей. О том, кто стоял над ними в их смертный час. А иногда вижу, как они толпятся надо мной. Но такие картины я стараюсь прогонять. Меня берут в кольцо птицы, звери, рыбы, и все сильнее крепнет мой страх перед замкнутым пространством, тесными помещениями, лифтами, салонами самолетов, толпами, где надо мной склоняются другие, давят и душат, устремляя пустой взгляд в землю.

По ночам теперь мебель в спальне движется, живет, превращаясь в них, – это преследователи приходят за мной. Сьюзи хотела жить со мной. А мне было трудно ужиться даже с самим собой. Знаете, всегда кто-то остается. Выживает. Всегда. Что представляет собой такое существо, трудно сказать. Но оно реально. Вот почему ты постоянно в движении. Меня всегда спрашивают: Почему? Почему ты продолжаешь делать то, что делаешь? Ну придумываешь все эти шоу, запускаешь новый сериал, следующий проект, хотя мог бы просто уйти на покой? Почему? И я отвечаю: мне это по душе – никто не отказался бы этим заниматься.

Но правда заключается в том, что любая остановка, любые раздумья о совершенных злодеяниях заставят меня покончить с собой.

Возможно, именно этого боялся и Хайдль.

Я стоял у окна кабинета, глядя на бесчисленные уличные огни, и тут зарядил дождь, напомнив, что час уже поздний. Огни начали расплываться, а с ними ушли и мои мысли. Унылая плоская территория мельбурнского порта преобразилась из монохромной в золотую и красную, а затем стала головокружительной тьмой, испещренной огнями автомобилей, строек и подъемных кранов, яркими вспышками белого, красного, синего и желтого, – поток движения, воплощенный в красоте и цвете какого-то потустороннего мира мертвых, где достигнуто окончательное примирение света и тьмы, добра и зла. Я ощутил неведомую прежде опустошенность и в то же время опьянение чем-то соблазнительным и прекрасным, объединившим мою судьбу, казенный директорский кабинет, ночной город, это было совершенно необъяснимо. Я ощутил волну теплого воздуха, поднимавшегося от системы центрального отопления, сладковатый, чуть тошнотворный, гнилостный запах, а внизу заметил фигуры, двигавшиеся тут и там с непоколебимой таинственностью привидений.

Только сейчас я понял, что Хайдль ушел некоторое время назад.

Я повернулся, прошел к директорскому столу, снял трубку, не прижимая ее к уху, чтобы не погружаться в ауру Хайдля, не вдыхать его запах и не впускать в себя запахи и звуки ужасного мира, способного в любую секунду меня поглотить и задушить, и уже собрался позвонить Сьюзи, как вдруг заметил рядом с аккуратно сложенной газетой Хайдля листок бумаги. Я поднял его. На нем читалось одно небрежно написанное слово – преэклампсия. Рядом с ним стояла жирная галочка, сделанная другой ручкой.

Собираясь вернуть бумажку на место, я заметил кое-что на обороте: Бретт Гаррет. И эти два слова были перечеркнуты одной линией, теми же зелеными чернилами.

Глава 11

1

Бывало, вечерами, находясь у Салли, вне пределов досягаемости Хайдля, я подходил к окну, выглядывал из-за гардины, убеждался, что за мной нет наблюдения, и только после этого шел на кухню, устраивался в кресле или на диванном уголке, и мы с Салли заговорщическим шепотом начинали беседу. Совершал ли Хайдль убийства? Способен ли убить? В один из таких вечеров я, не располагая, впрочем, никакими доказательствами, сказал, что Хайдль, с моей точки зрения, трус.

Трус? – Откинувшись назад в старом, с протертой, засаленной обивкой любимом кресле, тощий Салли даже забыл, что в пальцах у него тлеет косячок, и эффектно вздернул седую, лохматую левую бровь, что придало его помятому лицу совершенно другое выражение.

На свой же вопрос он ответил не сразу. Проговорил, что трус – это самый страшный человек, способный пуститься во все тяжкие, лишь бы доказать себе и другим свое бесстрашие.

Я невольно задумался, о ком идет речь: о Хайдле или обо мне.

Поздними часами, приведя в порядок свои записи, я обычно пил за компанию с Салли вино или пиво, а то и забивал один-другой косячок и ложился на брошенный на пол ортопедический матрас, предварительно взяв что-нибудь почитать с одной из узких самодельных полок, какие висели на всех стенах и, как добрые друзья, хранили мешанину из книг, географических карт, выцветших сувениров и увядающих воспоминаний, вспыхивающих на миг, как тлеющий уголек от легкого дуновения ветерка.

На полках у Салли я обнаружил Ницше, которого искал с тех самых пор, как Хайдль взял за правило постоянно его цитировать. Читал под пляску теней и света от пламени одинокой свечи, воткнутой в пустую бутылку из-под игристого «Шираза», пока не засыпал. В тот раз ночь выдалась на удивление непроглядной, и при чтении во мне оживали мертвые. Кое-что невозможное уже казалось возможным, хотя и не навсегда, и, время от времени, натыкаясь в потемках на какие-то преграды, я понимал, что живу.

Когда-то Салли был безвестным поэтом – в Мельбурне начала семидесятых такой удел ждал многих юношей, попавших под тлетворное влияние Бодлера, Берроуза и Бротигана. Щеголяя такими словами, как слезоточивый или чревоугодливый, он подвизался скромным архивариусом в муниципалитете Мельбурна. Салли считал, что Ницше по сей день остается неоцененным острословом.

Кто еще способен такое написать? – вопрошал он. «Я вынужден мыть руки после каждого соприкосновения с религиозными людьми»[5]. Неплохо, верно? Или: «Разве человек только промах Бога? Или Бог только промах человека?»[6] Хорошо, да?

Салли считал, что Ницше напоминает бесшабашного эстрадного комика, который постоянно выходит за рамки хорошего вкуса, чтобы посмотреть на реакцию публики.

Я возразил, что философ в Германии конца девятнадцатого века – это, на мой взгляд, не то же самое, что стендаппер в мельбурнском пабе.

По мнению Салли, до читающей публики никогда не доходило, что Ницше просто острит.

Я предположил, что до самого Ницше это, вероятно, тоже не доходило.

И тут Салли понесло: он принялся сыпать афоризмами, как расхожими анекдотами:

«Случайный визит в дом умалишенных показывает, что вера ничего не доказывает»[7]. «Живое – не более, как разновидность мертвого, и притом очень редкая разновидность». «Ложь необходима и составляет условие жизни»[8]. «Я бы поверил только в такого Бога, который умел бы танцевать»[9]. «На небе вообще нет интересных людей»[10]. Я вот думаю, не свихнулся ли он и не начал ли разговаривать с лошадьми, оттого что никто не понимал его юмора, заключил Салли.

Салли был намного старше меня; он сетовал, что страдает от головокружения и что задница теперь у него ни к черту: прежде чем выйти из дому, приходится заталкивать между ягодицами ком бумаги. Рассказывал он об этом с подозрительным спокойствием.

Засмеюсь – обгажусь, зарыдаю – обгажуюсь, а если подцеплю бабенку – боюсь осрамиться и ухожу, пока не засмеялся и не зарыдал. Чувствую, что опускаюсь все ниже и ниже. В мире так много ужасов, а моя работа абсолютно никчемна – от нее никаких перемен к лучшему. Что ты на этот счет скажешь, Киф?

Я ничего не сказал – предмета для разговора не было. Отделался пустыми, неискренними заверениями и утешениями, столь же выцветшими, как ковры в жилище Салли. Лежа в темноте, я видел в Салли прообраз нежелательного для меня будущего, призрак нереализованного творческого потенциала. Мир Салли в итоге оказался иллюзорным. Единственным реальным миром был мир Хайдля. В конце-то концов, Бог ведь не танцует. Все интересные люди отправляются в ад.

2

Обычно я просыпался под шум оживающего города, вставал с матов или пенопластовых матрацев, брошенных на пол, поддерживаемый сваями, и вскоре в полубессознательном состоянии садился за руль, чтобы ехать вдоль трамвайных путей по переполненным улицам на Эспланаду, где из зимней серости Мельбурна возникал мир моря, песка и пальм, а в конце этого оазиса находился украшающий вход в Луна-парк, огромный мистер Мун-Луна с зияющей пастью и гигантскими мертвецкими глазами, провожавшими, как мне казалось, меня до работы.

А там в нашем кабинете Хайдль тянул время: названивал по телефону и обсуждал условия интервью с журналом «Вуменз дей» и с утренними телешоу, обещая новые откровения, или встречался прямо у нас в кабинете с журналистами и другими лицами, которым хотел внушить, будто он все еще влиятельный человек, а не тот, кем являлся на самом деле – мошенником, выпущенным под залог до слушания дела в суде.

Посади за стол мертвеца, и люди увидят в нем босса, беспечно сказал мне Хайдль, опуская трубку после очередного звонка в средства массовой информации. Я, видимо, посмотрел на него слишком пристально, потому что он добавил:

Не стоит докладывать об этих звонках Джину.

Оставалось лишь несколько дней до суда и тюрьмы, а потому опасность срыва издательского договора, видимо, не играла для него особой роли. Тем не менее он, должно быть, что-то уловил в моем выражении лица, так как улыбнулся и с показной, не вполне уместной гордостью сказал, что на каждого афериста приходится тысяча простаков, желающих, чтобы их одурачили.

Если этот проект засекречен, почему же вы раздаете интервью направо и налево?

Я ничего не рассказываю журналистам о нашем проекте. Это они говорят мне, что и как, а я соглашаюсь. Кроме того, это моя биография.

На самом деле его россказни никакого отношения к биографии не имели, по крайней мере, в моих глазах, но работа есть работа, и я возвращался к ней. Мое время с Хайдлем теперь все больше проходило в какой-то странной атмосфере, по мере того, как один день перетекал в следующий, трудно становилось понять, идет третий или второй день второй недели или второй или третий день третьей недели, так как Хайдль то разыгрывал сцены, то позерствовал, то скучал, увиливал, тупил или изображал возмущение, злость, раздражение, а то и вовсе решал кроссворды. Вместо возвращения в Хобарт мы, по настоянию Джина Пейли, работали весь уик-энд и начало четвертой недели – или, если говорить точнее, я пытался писать, а Хайдль, как игрушка йо-йо, мелькал: появлялся и исчезал, оставляя книгу и меня в подвешенном состоянии наедине с черно-белым монитором «Макинтоша».

Порой Хайдлю удавалось получить доступ к закрытой информации; он сообщал об этом с неизменной ухмылкой, но никогда не делился сведениями. Время от времени казалось, что им владеют какие-то подспудные мысли. Несмотря на свои опасения, я ощущал в нем мудрость, какая, похоже, мне и не снилась, и жаждал, чтобы он изрек что-то мудрое. С трудом мирился со многими его глупостями и бессмысленными развлечениями. И невольно признавал: его многозначительные недомолвки и лукавая важность говорят о какой-то тайне, узнать и разделить которую стало пределом моих мечтаний.

3

В один их фантастических дней, когда мы вели разговор, точнее, когда я пытался возобновить разговор о крушении АОЧС, Хайдль спросил, видел ли я когда-нибудь мертвеца. Это был не вполне уместный вопрос, на который невозможно было ответить по существу.

У нас оставалось меньше двух недель, и время, отведенное для создания книги, не просто истекало, а исчезало со скоростью света. Разглагольствования Хайдля стали принимать иной, более жесткий тон. Токсоплазмоз и другие навязчивые темы отступили на задний план, а их место заняли тайные схемы, предприятия-ширмы, страшилки времен холодной войны, были восьмидесятых годов о рынке высокодоходных «мусорных» облигаций, и на фоне всего этого единственной исключительной фигурой оставался Зигфрид Хайдль, вечно и неизменно одинокий волк, поборник добра.

Видел когда-нибудь смерть человека в агонии? – не отступал Хайдль.

Слушая его, я понимал, сколь многое мне неведомо. Напоминал себе, что должен лишь фиксировать его рассказы, но при этом считал своим недостатком незнание того мира, о котором шла речь, – мира, управляемого некой темной силой, а уж ей могла оказаться тайная полиция, диктаторское правительство, некая международная корпорация или сомнительной порядочности коммерческий банк. В конечном счете суть была не в форме. Но именно питающий эту силу дух тьмы был доминантой мира Хайдля, и он начинал просачиваться в мое сознание. Временами я ловил себя на том, что пытаюсь вмешиваться в его рассказ. Риторика моя выглядела жалкой, но не из-за отсутствия у меня знаний по тысяче и одной затронутой теме, будь то действия объединившихся хмонгов, отмывание «горячих» денег или марка пистолета Карлоса Шакала. Нет, причина заключалась в другом: когда Хайдль, менторским тоном приоткрывая для меня тайные знания теневого мира шпионажа, торговли оружием и насилия, добавлял какую-нибудь мелкую деталь, в определенной степени превращавшую его в благосклонного наставника, я не мог скрыть подобострастной благодарности.

Мысленно я твердил, что Хайдль ни разу в жизни не наблюдал за умирающим человеком. Но вот его мертвые глаза встречались с моими – и мне становилось ясно, что сейчас он наблюдает за мной, сверлит меня взглядом, и я уже переставал понимать, кто из нас блефует. Мне хотелось вывести его на чистую воду, а он склонял меня к мысли, что действительно смотрел в упор на мертвецов и не потерпит в этом сомнений. Стоило Хайдлю растянуть губы в усмешке и обнажить редкие, торчавшие надгробными памятниками зубы, как я сбивался на скороговорку и путался в мыслях. При мне Хайдль твердил, что понимает мою позицию, что видит, насколько важны для меня книги.

Но понаблюдай за медленной кончиной человека, советовал он, и ты совершенно другими глазами будешь читать книги. Сейчас тебе кажется, что миром правят победы и успехи. Это не так. Миром правят поражения. Единственное, что движет жизнью, – это умение сносить очередное поражение от более могущественной силы, чем предыдущая, пока твоим неизбежным противником не станет смерть.

Его физиономия приняла хитроватый вид, и я в который раз проникся к нему восхищением. Как часто бывало в присутствии Хайдля, я ощутил, что меня лишили голоса, загнали в тупик, переиграли. И, что еще хуже, оболванили. Когда он вел беседу так, как сейчас, у меня неизменно возникало опасение, что за его бесконечными выдумками скрывается в большей или меньшей степени личный опыт – суть, которую мне следовало уловить и отразить в его мемуарах. Но суть, наряду с моей верой в собственные способности, ускользала в тот самый миг, когда я подыскивал слова, чтобы зафиксировать ее на странице. Из-за его бешеной неуступчивости книгу воспоминаний отбрасывало все дальше назад. Я указывал, что к концу недели мы обязаны представить рабочий вариант рукописи, а иначе ему не выплатят последнюю часть аванса. Хайдль отказывался этому верить.

Джин мне заплатит.

Неужели непонятно? Денег больше не будет.

Джин раскошелится.

Если до вас это не доходит, сказал я, то для меня вопрос ясен. Денег не будет.

4

Мне было все труднее находиться рядом с Хайдлем. Даже сущие мелочи вызывали у меня отторжение: его пухлые пальцы с черными волосками, нос, уши, рот, способный заглотить Луну. Во всем его облике сквозила нестерпимая чувственность, какая бывает у животных. Мне становилось не по себе, когда он придвигался слишком близко. Мне недоставало самоуверенности или какого-то другого необходимого в такой ситуации качества – смелости, высокомерия, чтобы отстраниться от резкого запаха старомодного лосьона и от негромкого, слегка женственного голоса, с которым я, при всех наших разногласиях, почему-то не мог спорить. Меня не покидало ощущение, что он вот-вот меня лизнет, как домашний пес, или полезет целоваться.

Понимаю, это наводит на мысли о том, что ему была присуща некая изломанная, потаенная сексуальность. Но нет; или, если выразиться точнее, в нем чувствовался лишь пугающий намек на нечто большее. На нечто большее, чем выдавали его бездонные глаза, которые всегда смотрели в сторону и всегда на тебя; от соседства с ним возникала мысль, будто ты заперт в одном помещении с бешеной собакой, жаждущей тебя растерзать, как только зазеваешься. В каком-то глубинном смысле у Хайдля была потребность утверждать свою власть над любым встречным. Временами он словно превращался из человека в какой-то вирус. Как и предостерегал Рэй, Хайдль норовил проникнуть в тебя, а если ему это удавалось, ты уже не мог от него избавиться.

Это физическое отторжение бывало настолько сильным, что я стал пользоваться туалетом, который находился двумя этажами ниже, лишь бы только не столкнуться с Хайдлем. И как-то раз, возвращаясь именно оттуда, я увидел в коридоре Джина Пейли. В таких случаях он зачастую даже не замедлял шага, а лишь кивал в знак приветствия, но сейчас остановился, спросил, как продвигается книга, и потом в достаточно неприятной для меня форме заметил, что не собирается «давить», но должен считаться с требованиями книжной торговли, ведь спрос после объявления о предстоящей публикации мемуаров Хайдля превзошел все ожидания.

Стало быть, мы преодолели определенный барьер, да, Киф? – заключил он.

Я подтвердил. А потом добавил:

И не один.

А Зигфрид? От него есть отдача?

Да, сказал я.

Джина Пейли это, похоже, не убедило.

Я высказал предположение, что Пия Карневейл довольна результатами.

Джин Пейли пришел в раздражение.

Пия – квалифицированный редактор… но порой ей не хватает твердости. Ты так не считаешь?

Я так не считал. Мне это даже в голову не приходило, но я не стал оспаривать точку зрения Джина Пейли: в его присутствии другие точки зрения не допускались.

Досаду Джина Пейли как рукой сняло; он уверил меня, что Пия Карневейл, конечно, не Макс Перкинс, но она может более чем компетентно задавать направление в работе над мемуарами, а потому ей можно полностью доверять.

Но главное, продолжил директор, это узнать, каким способом он проворачивал свои аферы. Каким образом вытянул из банков такую сумму. Семьсот миллионов! Как я уже говорил, это впечатляет. А ЦРУ? Какие данные ты получил у него на этот счет?

Кое-какие получил, уклонился от прямого ответа я.

Но суть вот в чем: книга у нас есть? Мы в игре?

Я ответил, что мы в игре.

Потрясающее известие, сказал Джин Пейли, и на его лице отразилась решимость. Отлично. Послушай. Я знаю, что просил тебя забыть про синопсис и просто добить книгу. Но! Сбыт и маркетинг меня подстегивают. Все желают хотя бы в общих чертах знать, на каком мы свете. Рабочий вариант – к четвергу. Сможешь, как думаешь?

Я растерялся. Был вторник. Оставалось два дня.

У Джеза Демпстера есть теория, продолжил Пейли, насчет организации литературного процесса. Программа от А до Я. Слышал о ней?

Ни о чем подобном я не слышал.

Начинать с начала и заканчивать концом. Это азбука писательского ремесла. Правильно?

Правильно? – повторил я, будто запоминая новое слово иностранного языка.

Не забудь, Киф. В четверг. Жду с нетерпением.

И тут он выполнил свой коронный номер – подмигнул, одновременно цокнув языком, отчего у меня возникло ощущение, будто он пришпилил меня степлером к огромному листу чистого ватмана, заполнить который было невозможно.

5

Минутку, сказал Хайдль, предупреждающе подняв руку, когда я вернулся в наш кабинет. Затем он опустил руку и продолжил расстегивать манжеты своей рубашки в красно-белую полоску, после чего засучил рукава и во-зобновил телефонный разговор, как артист, изображающий переход к делу, чего на самом деле избегал весь этот день. Как только Хайдль положил трубку, лицо его перекосила гримаса.

Этот долбаный слизняк Ноулз. Пять тысяч за его устранение. Но даже в десять раз больше было бы не очень дорого, правда?

Странная связь между рекламными звонками Хайдля в медийные организации в сочетании с чуть ли не ежедневными актерскими инсценировками организации устранения Эрика Ноулза по меньшей мере обескураживала. К стыду моему, должен признать, что эта же связь и привлекала меня непонятным магнетизмом. Тем не менее я, можно сказать, был потрясен.

Знаешь, сказал Хайдль сменив оскал на отвратительную улыбку, как у мистера Муна в Луна-парке, тебе не вредно прислушаться к моим словам, ведь, с твоей точки зрения, хорошие люди составляют большинство, а мир зиждется на добре и совершенствуется благодаря хорошим людям и благородным делам. Так?

Я ничего не ответил, следуя своему правилу не говорить о себе и не комментировать услышанное.

Добро, как и Бог, – жуткая ложь. Ты считаешь себя добрым, благочестивым и надеешься, что будешь вознагражден. Если не деньгами, то хорошей жизнью. По-твоему, миллионы голодающих или воюющих умирают ради добра? Многие из них, возможно, даже большинство, – хорошие люди. Но они страдают, ужасно страдают и умирают кошмарной смертью.

Я не давал ему втянуть себя в дискуссию.

Хайдль продолжил тираду, модулируя голос от ровного дикторского тона до ликующих возгласов спортивного репортажа.

Осмотрись вокруг, Киф: болезни, войны, нищета, превращающая людей в дикарей, и богатство, растлевающее их еще хуже. По-твоему, в нашем мире торжествует добро? О нет! Хорошие люди несут наказание. Подвергаются истязаниям и пыткам. С них сдирают кожу, их заживо вешают на деревьях и оставляют умирать. Все указывает на то, что наш мир – это мир зла, Киф. Торжествуют лгуны и мошенники. Торжествуют деньги. Торжествует насилие. Торжествует зло.

Я молчал.

Задумайся над этим, Киф. Я лучше знаю сегодняшний мир.

Я молчал.

Как говорит Тэббе, гигантская арка правосудия рушится под ударами молота. Делай свой выбор: будь глупцом, лги себе, что мир стоит на добре, и шагай с хорошими людьми. Но ты проиграешь.

Я отошел к окну, чтобы не оставаться лицом к Хайдлю.

Всё и вся в конце концов истребляется злом. Можешь выбрать добро. А можешь последовать моему примеру и принять мир таким, каков он есть.

Хайдль поднялся, подошел к окну и остановился рядом со мной.

Видишь там внизу мой «крузер»?

Я понял, что он имеет в виду внедорожник «ленд крузер», в котором возил его Рэй. В те временя это была очень дорогая машина, а у Хайдля – еще и навороченная: кенгурятники, ребра жесткости, разнообразные фары, лебедки и тому подобное.

Предпочитаю его своему «поршу». Он забавнее. Ведь когда я уйду, ничего с собой взять не смогу. Зачем же сейчас себе отказывать? Ты хотел бы такую машину? Женщину? На чем ты ездишь? Небось на какой-нибудь дерьмухе. На «валианте мицубиши», которому лет десять? Или у тебя раздолбанная «тойота королла»?

У меня «Холден».

«Холден»? Какой модели?

Двадцативосьмилетний «Холден-HE». Я выменял его на велосипед. Мне везет с подержанной техникой.

Он отошел от окна и стал просматривать книги в шкафу – очередная уловка, чтобы не садиться за стол и не приступать к работе.

Ты можешь выбрать себе другую машину, Киф. Но ты думаешь: буду выбирать добро и ездить на дерьме. Потому что это правильно. А вдруг правильного не существует? Вдруг есть лишь хорошие машины и плохие? Лишь то, чем можно разжиться и владеть, доставляя себе удовольствие? – спросил он, взяв с полки какую-то книгу.

А если только это и есть? Вот, бери, пожалуйста. Он протянул мне «Шесть шагов к успеху: стань свободным прямо сейчас!». Держи.

Спасибо, нет.

Потому что она уничтожит тебя, Киф, сказал Хайдль, возвращая книгу на место. Она уничтожит тебя. Она уничтожает нас всех. Я же, однако, буду брать все, что подвернется, – деньги, сладкую жизнь, радости. И, когда пробьет мой час, буду знать, что жил полной жизнью. А ты сможешь так сказать о себе?

Задав этот вопрос, он со вздохом взял с полки сборник рассказов Джеза Демпстера и осведомился, не предпочту ли я вот такую книгу.

Это был большой тяжелый том страниц на семьсот, в твердом переплете. Я почувствовал, что не столько сражен, сколько утомлен логикой Хайдля.

Нам надо работать, напомнил я.

Джез Демпстер! Говорят, он велик, как Большой Барьерный риф. Наверное, тебе до сих пор незнаком созданный им мир, но отрадно знать, что такой писатель существует.

Период, когда вы были в бегах, устало выдавил я. Расскажите немного о том времени.

Я не злодей, Киф, сказал Хайдль, засовывая толстую книгу в свой портфель. Не думай так, пожалуйста.

И заявил, что он – обыкновенный человек, которому просто довелось разглядеть наш мир лучше, чем другим. Почти без пауз он стал вспоминать, как они с Рэем облетали на вертолете заросший дикими джунглями полуостров Кейп-Йорк и время от времени совершали посадки на пустынных пляжах, где в пределах ста километров не ступала нога человека.

Хотя я гнал от себя зависть, но избавиться от нее не получалось: в конце-то концов, я ведь был на мели, прозябал в изоляции и самоизоляции, у меня была лишь семья, которую я не мог прокормить, и мечта, которую не мог сделать явью.

Все, что я ценил, вдруг сделалось тусклым и никчемным. Все мои мысли и убеждения оказались сентиментальными, наивными и хуже того – ошибочными. Рассуждения Хайдля сбивали меня с толку, но я не сдавался.

Книга! – твердил я себе. Книга!

А вслух сказал:

Начало деятельности АОЧС. Бухгалтер. Бретт Гаррет. Хороший он был человек?

Самоубийство по плечу каждому дураку, ответил Хайдль. А вот совершить убийство и продолжать жить – такое не всем дано.

И он снова предался хайдлингу: быть хорошим, дескать, еще полдела, а главное – это жизнь, наслаждайся ею или отойди в сторону, если твой удел – прозябать в ничтожестве. Выбор за тобой. Иначе ты будешь уничтожен, сказал он чуть ли не с ликованием. Уничтожен!

Он полез в шкаф и достал книжку «Малютка коала» – детскую австралийскую классику. Он протянул книгу мне и в этом жесте сочетались в равных долях трогательная забота, неискренность и криминальные наклонности, – а сам начал твердить, что книжка для Бо, компенсация за похищение ее папы Хайдлем на такой долгий срок.

Мне не нужно, сказал я.

Хайдль положил книгу на столик рядом с компьютером.

Дочурка будет в восторге, заметил Хайдль.

Немного о вашей матери, попросил я. Расскажите, пожалуйста, какой она была.

Но он уже звонил по телефону своему адвокату, какому-то журналисту, очередному киллеру или кому-то другому – быть может, Богу или дьяволу, – а потом сообщил мне, что должен срочно уехать якобы на встречу с командой юристов и будет позже. Тут их с Рэем как ветром сдуло – оба исчезли, испарились без следа.

6

Вернулись они уже под вечер. Рэй вел себя как-то иначе, даже был расстроен; сказал, что неважно себя чувствует, и вскоре ушел. Хайдль же был спокойнее, чем всегда, не заводил разговоров на посторонние темы, а отвечая на мои вопросы, старался делать это честно, как было лишь раз или два за все время. По совету Пии я решил выступить в качестве его союзника, а не противника. Поэтому вопрос мой касался нападок, которым он якобы подвергался с разных сторон.

Что они собираются делать, а? Эти нуганы и хенды?

Как вас понимать?

Объясняю. Кто меня уберет? Вот в чем суть.

Я ответил, что в его случае гораздо вероятнее будет смерть в каком-нибудь доме престарелых с коробкой нераспроданных томиков его мемуаров под кроватью.

Однако возможность небытия, обмана судов посредством выбора смерти до слушаний, казалось, не просто заинтересовала Хайдля, а чуть ли не увлекла. Не говоря уж о таинственной мелодраме, которой мог бы сопровождаться его уход.

Я не в восторге от старости, признался он и снова прибег к хайдлингу – принялся рассуждать с убедительностью Тэббе о том, что умирать от старости неестественно, чуть ли не безнравственно: с незапамятных времен люди умирают в любом возрасте от чего угодно, только не от старости. Уходят от болезней, злоключений, трагедий и глупостей, войн, преступлений и катастроф. Такие смерти придают смысл жизни; смерть от старости, напротив, предполагает спокойное развитие, эволюцию. Представление о жизни как о движении вверх, о карьерном росте было ему омерзительно, заведения для вышедших на пенсию и планирование похорон вызывали вспышки ярости.

Предпочел бы, чтобы меня убили, заключил Хайдль.

Я пошутил, что окажу ему, наверное, такую услугу, если мы не сдадим книгу.

Смерть от старости, продолжил Хайдль, – это редкая, необычная, экстраординарная кончина. Она поощряет людей вести жизнь ради неухода, а это есть способ нежития. Знать, что смерть приближается и придет скоро, а скорая смерть означает лучшую жизнь сейчас. А не этого ли мы все желаем?

Он говорил совершенно серьезно. Но я знал, что это не может быть правдой. Невозможно верить ему, как и не верить. Это же и сбивало с толку – что было реальным? Что – вымыслом? Каковы настоящие факты? Я знал лишь одно: кем бы и каким бы ни был Хайдль, мне он опостылел.

Если меня найдут убитым, как, по-твоему, это отразится на книге? – спросил Хайдль так, словно этот вопрос действительно не давал ему покоя.

Утомленный его невероятной леностью, обманами, жадностью и безумными сентиментальными отступлениями, я выпалил:

Она станет бестселлером.

Бестселлером какого калибра?

Гребаным бестселлером номер один.

Это жестоко, но высказаться подобным образом оказалось приятно. Кроме того, это была правда, но правда, как я узнал в ту пору, никогда толком не защищает от чего бы то ни было.

Мысль эта не только не разозлила Хайдля, а наоборот, казалось, успокоила и чуть ли не обрадовала.

Сильный сюжетный ход, сказал я.

Именно так я и подумал, улыбнулся Хайдль. Тик у него на щеке усилился. Я доставил ему удовольствие, и почему-то мне это понравилось. На меня нахлынуло неожиданное чувство сопричастности, странного потепления, чуть ли не близости. И во всем этом было какое-то неизъяснимое счастье.

7

У меня в записках есть вопрос, заданный Хайдлем: почему ты вопреки всему хочешь быть писателем? Не помню, что я ответил, но хорошо помню: я застыл, не в состоянии точно определить, что значит для меня быть писателем и почему это столь важно. Право, странно. В конце-то концов, никто и никогда не заставлял меня писать. Мать все еще надеется, что я, возможно, стану хорошим сантехником.

Потому что у тебя есть мозги, продолжил Хайдль. На самом деле, банкиры, с которыми я имел дело… их ничего не стоило обвести вокруг пальца. Работа писателя важна. Но приносит ли она удовольствие?

По правде говоря, пока не принесла.

И немалое, все-таки сказал я.

Ведь если не получаешь удовольствия, все теряет смысл. Я знаю, по-твоему, АОЧС – это рэкет.

Я этого не говорил.

Рэй передал мне твое мнение.

Рэй вам ничего не передавал.

Значит, ты это говорил?

Значит, вы соврали насчет Рэя?

Мы достигли немалых успехов. И стали в своем роде лучшими. Спроси Рэя. Класс. Прямо как «Морские котики». Или другие спецы. И нам было интересно. А хочешь знать, кто такие настоящие рэкетиры? Банки и корпорации, которые нас финансировали. Наверное, порой в угоду им кем-то приходится жертвовать. И я – такая жертва.

Откинувшись на спинку кресла, он крутил в пальцах шариковую ручку, будто предлагал мне повышение.

Бросай марать бумагу, сказал Хайдль. Поживи в свое удовольствие, пока еще способен.

Щека у него дергалась вдвое-втрое сильнее обычного, почти дрожала. Это зрелище меня преследует. Равно как и сопутствовавшие ему слова, произнесенные бесстрастным тоном, будто мимоходом, где-нибудь на улице:

Пока тебя не принесли в жертву.

Он продолжал говорить – я уже не помню, о чем, хотя и пытался сосредоточиться, чтобы извлечь хоть одно слово, фразу или мысль для книги, но речь его постепенно превращалась в бессмысленные звуки, которые сливались в неясное пятно, как и его жизнь, а моя собственная жизнь все отчетливее прорисовывалась линиями нищеты и безнадежной борьбы. И все, что говорил Хайдль, даже его ложь и уклончивые ответы, почему-то доказывали: глупо с моей стороны считать такую жизнь достойной внимания.

После ухода Хайдля я взял со стола «Малютку коалу». Это было шикарное издание к пятидесятилетию выхода в свет – книга, купить которую для Бо оказалось мне не по карману. Рассеянно переворачивая страницы, я размышлял над узостью и теснотой своего мирка: Сьюзи, наше сырое ветхое жилище с самодельной обстановкой – ограниченная и ограничивающая жизнь забытых богом островитян. Ведь пока Хайдль говорил, до меня стало доходить, что моя жизнь совсем не такая, какой казалась прежде: она не полна, не богата, а ничтожна и убога; выбрав писательскую стезю, я отрезал себя от мира.

Ибо мир, пусть странный и неправедный, а возможно, лежащий за пределами добра и зла, сосредоточился теперь в Хайдле и вызывал у меня отторжение вкупе с завистью и вожделением. Библейские грехи. Казалось, меня тянет совершить их все. Не признаваясь в этом даже себе, я жаждал войти в этот мир. Ведь миру не требовались ни я, ни моя книга, а мне этот мир был необходим.

Сейчас я вижу, какова была цель тирад Хайдля: он хотел внушить мне, что моя жизнь строится на иллюзиях – иллюзиях добра, любви, надежды, – и добиться, чтобы я предал нечто основополагающее в себе самом и принял его мир как свою реальность.

Тогда, вероятно, на меня снизошел бы тот великий дар проницательности, который, насколько мне известно, Рэй мимоходом подмечал у Хайдля. Я тоже хотел бы обладать этим даром, но он меня пугал, поскольку я видел, как из-за него что-то надломилось в Рэе. Притом что я вовсе не жаждал для себя надломленности, притом что Хайдль наводил на меня растущий ужас, я хотел вступить в его мир. Не могу толком объяснить. Но с каждым уходящим днем во мне крепло желание оказаться в его гребаном мире.

Захлопнув детскую книжку, я сунул ее в рюкзак, погасил свет и вышел.

Глава 12

1

Думаешь, из тебя получится не сидящий на двух стульях говноед-тасманец, а что-нибудь другое? – спросил Рэй. Ведь все тасманцы – вечно сомневающиеся говноеды, которые тянутся к своему предназначению изо дня в день жрать говно.

В тот вечер мы договорились где-нибудь пересечься и по-быстрому выпить. К моему удивлению, Рэя понесло. Я рассказал ему, что Джин Пейли требует первую редакцию книги к четвергу, но Рэй словно унесся куда-то далеко. Мрачнел. Злился. После его выпада – впрочем, я даже не уверен, что он расслышал мои сетования, – до меня дошло, что в его словах есть резон. Между нами пролегла пропасть. Нас обоих занесло в мир книгоиздателей и знаменитостей, но мы, вопреки моим устремлениям, знали, что по завершении книги разбежимся в разные стороны, оставив после себя лишь зыбкую тень, вроде занимательной истории, побасенки, которая со временем усыхает до одной ремарки, до анекдота, до умирающего смешка и уже плохо помнится влиятельными людьми, разве что в пределах издательского мира, да и то ровно до тех пор, пока кто-нибудь не расскажет что-нибудь посмешнее.

Полужизнь, уместившаяся в год, в месяц, в неделю, в один вечер, в одну порцию спиртного.

Еще выпьешь?

Нет, сказал Рэй своему пустому стакану.

Нам с Рэем недоставало чего-то важного. Нам недоставало того, что было у Джина Пейли. У Пии Карневейл. У Хайдля. Какой-то внутренней уверенности, что ли? Чего-то неопределенного, но вполне реального? Вероятно, ощущения равенства.

Но и Рэя, и меня, и Сьюзи роднило ощущение противоположного свойства. В нас жил только ужас. Тасманский ужас. Оттого, что мы – пустое место. Что мог знать о говноедстве Ницше, и, к слову сказать, Тэббе, и весь издательский мир?

Да ничего, ответил Рэй, когда я спросил, что он думает по поводу фразы Хайдля насчет возможности сделать книгу бестселлером за счет организации его убийства. Мне виделось в этом нечто зловещее.

Рэй вдруг непривычно ожесточился и заупрямился.

Да ни фига, отрезал он. Понятно?

Откуда мне было знать, что происходит у него в голове? Что он подразумевает не мое самосожаление, не мой грядущий провал, а нечто куда более серьезное и страшное?

Да ни хрена, йопта, вообще ни вот столько.

С этими словами Рэй влил в себя остатки пива и ушел.

2

Дома я слепил из имеющегося все, что мог. Согласно моему первоначальному замыслу, книга должна была состоять из двенадцати глав, но я набросал только полторы. По примеру Иисуса Христа, насытившего пять тысяч человек двумя рыбами и пятью хлебами, я использовал все свои способности для свершения чуда. Вырезал и перегруппировал половину главы, добавил немного «воды», которая впоследствии превратилась в лучшие страницы, и вышло три главы. Потом перекроил рукопись Хайдля: где-то подсократил, где-то прибавил мостики, где-то расцветил, тут и там дописал трогательные абзацы и с грехом пополам выстроил почти связный текст – еще четыре главы. В общей сложности получилось семь. Во вторник, уже за полночь, появился очень приблизительный набросок следующей главы, посвященной природе мошенничества. Итого к трем часам ночи я подготовил восемь глав. Но этого было недостаточно, даже в первом приближении.

В среду утром я сумел немного разговорить Хайдля, пока тот не смылся, на тему раннего этапа существования АОЧС. За послеобеденные, вечерние и ночные часы, взбодрив себя растворимым кофе и полученными от Рэя таблетками, я объединил разрозненные записи, разбавленные моими конспектами пассажи из воспоминаний Хайдля, а также наметки для связующих абзацев и кое-какие идеи, взятые из моего собственного романа. Когда я разобрался с этой частью, сведя к минимуму явные противоречия и повторы, над заливом Порт-Филлип серым ворсистым канатом забрезжил рассвет, и что-то меня заставило поехать в «Транспас». Вопреки своим благим намерениям, я вырубился и несколько часов проспал на полу в кабинете, где меня и разбудил Хайдль, появившийся в начале одиннадцатого.

В то утро он был до странности многословен, когда рассказывал о своем бегстве через австралийские просторы после падения АОЧС.

А странность заключалась в том, что, запинаясь и говоря загадками, выражался он в манере, совершенно не похожей на его обычное пустословие. Можно было подумать, его потянуло на правду, но он сам не мог ее распознать, а многое из случившегося вызывало у него недоумение. Прежде я пытался выяснить его мнение относительно развернутой против него масштабной кампании преследования. Он отвечал, что никакого мнения у него нет. В ту пору, когда компьютеры то и дело зависали, а дискеты приходили в негодность, Джин Пейли заставлял меня ежедневно распечатывать все мои черновики и заметки. Таких распечаток у меня сохранилось несколько коробок; в одной из них я нашел следующую черновую запись:

А знаешь, Киф, каково там, на равнине Налларбор? Дорога тянется через пустыню на сотни километров. Песок. Солончаки. Больше ничего. У меня был рабочий пикап. «Холден V8». Чем больше я его гонял, чем дальше забирался, тем прямее становилась дорога. Тем сильнее искривлялась земля впереди. Можно было видеть кривизну земли. Казалось, поезжай дальше – и упадешь с края земли. Я останавливал машину. Выходил. Бросался в пыль пустыни. Колючки соляных кустов, пустые пивные банки, туалетная бумага. Я зарывался руками в пыль. Пытался за что-то ухватиться. Когда лежишь, ты это ощущаешь. Вся земля движется. И я на ней. Еду верхом. Вцепился. Она вращается все быстрее. Но я держусь. Крепче и крепче. Но в какой-то момент приходится отпустить. Надо ехать дальше. Несколько сот километров – и опять чувствую, что планета готова меня сбросить. Останавливаюсь. Снова падаю ничком в пыль и всякое дерьмо, стараюсь держаться. Вот это я и ощущал. То бишь ничего. Просто пытался удержаться. Земля вращается быстрее и быстрее. Держусь, просто держусь. Но нужно двигаться дальше.

Даже сейчас, перечитывая эти заметки, я улавливаю призрачный свет узнавания. А когда эти слова исходили от самого Хайдля, он, как мне казалось, проговаривал то, что мне понятно, как будто его жизнь прожита мной или же часть моей жизни прожита – или вот-вот будет прожита им. Но это мгновение тут же сменилось другим, он утратил не то интерес, не то сосредоточенность на мне. Точно сказать не могу, но он опять повис на телефоне, а вскоре отправился на очередной деловой обед.

Это был единственный случай, когда я обрадовался, что Хайдль не пришел после обеда. Я, как и обещал, предъявил первый вариант Джину Пейли с самого утра, потом в полдень, потом в 17.00 и в 17.30. Это только так говорится – черновой вариант, но, по сути, у меня получились лишь основные тезисы, где целые разделы втискивались в один, над которым делалась пометка курсивом:

Доработать.

За тот день я, совершенно разбитый и расклеившийся, державшийся только на таблетках Рэя, кое-как состряпал из тех утренних набросков короткую черновую главу, двенадцатую по счету, пусть в самом что ни на есть приблизительном виде. Наэлектризованный, страдающий от тошноты, я принялся гнать отсебятину, и хотя получалось кое-как, хотя мне было страшно и стыдно за обман, я не останавливался, пока не завершил главу. Просматривая результат, я видел только зияющие лакуны. В панике добавил еще одну главу, составленную из ряда не связанных между собой отрывков, соединенных тайнописью. К этому я приписал наикратчайшие синопсисы еще четырех глав, чтобы залатать вопиющие прорехи в хронологии, и в итоге у меня получилась книга, насчитывавшая семнадцать глав, две из которых можно лишь с натяжкой счесть законченными.

В общем и целом вместе с примечаниями и многочисленными пометками вышло 27 000 слов – менее половины запланированного объема, но рукопись можно было сдать Джину Пейли и надеяться, что теперь она хоть как-то его удовлетворит. А увидит ли Джин в моем черновом варианте прообраз будущей книги, заслуживающей публикации, – это совершенно другой вопрос.

Джин Пейли прислал мне записку, в которой говорилось, что он не уйдет домой и будет меня ждать до победного конца. Когда, уже в начале восьмого, я протянул ему рукопись, он, похоже, был доволен, хотя и не удивился соблюдению сроков так, как я сам. До предела опустошенный, я дрожал от озноба и чуть не рухнул прямо у него в кабинете. Джин Пейли обещал за ночь прочесть материал и с утра высказать свои соображения.

У меня совершенно не осталось сил, да к тому же таблетки вкупе с бессонницей давали о себе знать, но я не решился ответить отказом, когда Рэй, поджидавший у выхода, позвал меня на ужин в паб Сент-Килда.

3

За стейком с жареным картофелем мы вспоминали прошлое, не касаясь острых углов и той темы, которая свела нас вместе за стаканом пива в этом городе, вдали от родного острова. В пабе наигрывали музыканты, и общий шум почему-то создавал атмосферу особой доверительности. Вероятно, в силу своей подавленности я признался, что недоволен этой работой, но когда Рэй поинтересовался, в чем причина, и напомнил о гонораре, у меня не сразу нашелся ответ.

Из кожи вон лезу, чтобы представить его в выгодном свете, в конце концов сказал я. Наверное, причина в этом.

А конкретно? – настаивал Рэй.

Человек, который промышляет грабежом, а то и убийствами…

Не исключено, перебил Рэй, выражавшийся в тот вечер довольно неопределенно. А сам он тебе об этом рассказывал?

Пожалуй, нет.

Так откуда ты можешь точно знать?

Ну… Это не точно, замялся я… Просто он врет как сивый мерин.

Рэй фыркнул:

Ну? Хоть бы и так. Может, да, а может, и нет.

Что ты имеешь в виду?

Кое-что похуже.

Например?

Да пошел он в задницу. Вот и все.

От усталости и таблеток на меня накатила раздражительность, я слушал вполуха. И сказал, что не знаю, найду ли в себе силы продолжить, но даже если смогу себя заставить и неплохо справлюсь с поставленной задачей, то максимум, на что буду способен, – это выставить Хайдля героической личностью.

Ну не знаю, Киф. Ничего не могу сказать, пока не прочел. Тебе придется наизнанку вывернуться, чтобы сделать из этого говна конфетку.

Я сказал, что провал мемуаров поставит крест на моей писательской карьере, хотя вполне возможно, что роковую роль сыграет и что-нибудь другое. Рэй не согласился, но при этом заметил, что мало в этом смыслит. Он явно старался держаться, как всегда – выглядеть беззаботным и жизнерадостным, но его явно что-то беспокоило. И я спросил, что случилось. Он молча обвел глазами паб и только после этого остановил взгляд на мне. Взял с меня слово держать язык за зубами, а главное – не проболтаться Хайдлю.

Я не понял почему.

Да потому… – неуверенно начал Рэй, как будто повторяя заученный текст, в который сам не верил, – …потому, что это секрет.

И рассказал.

4

Хайдль приказал Рэю тормознуть у спортивного магазина. Они вошли туда вместе, и Хайдль купил пистолет марки «Глок» и пару коробок патронов.

Зачем? – удивился я.

Вот я спросил о том же. Для чего, говорю, на кой черт он нужен? Зигги стал бухтеть, что, мол, банкиры хотят его завалить, что ему теперь надо защищаться, да только это была чушь собачья.

Рэй был сильно расстроен очередной выходкой человека, склонного к театральным эффектам. Я спросил в лоб: что же произошло?

Дело было позавчера, ответил Рэй. Хайдль сказал, что должен по-быстрому переговорить с адвокатами, но в контору, если помнишь, мы вернулись только под вечер. Ни на какую встречу с адвокатами мы не ездили.

Я так и понял – еще до вашего ухода.

У Зигги оставалось одно дельце. Сперва он купил этот «Глок». Потом велел мне гнать в Бендиго. Но в часе езды от Мельбурна приказал свернуть на проселочную дорогу. Приехали мы в какие-то густые заросли. Остановились. Иди, говорит, за мной, и – шмыг в кусты. Продирались мы минут десять, а потом он и говорит: Рэй, я взял тебя с собой для того, чтобы ты меня убил.

Я было рассмеялся, но быстро замолчал. Рэй без улыбки смотрел на меня в упор.

Ну Зигги такой: Я не шучу. Будет лучше, если меня убьешь ты. Свой человек. Ты же мне приятель, говорит. Да так пакостно. Будто на поводке меня держит. Мой самый близкий приятель, говорит. И так далее, кучу дерьма наговорил… дескать, настоящие друзья выполняют такие просьбы не раздумывая, на то друзья и нужны, на самый крайний случай, для грязной работы.

Рэй подливал нам в пиво виски «Джек Дэниелс», отчего пиво приобретало тошнотворный привкус. Мы выпили и взяли еще. Я не знал, что сказать.

И разговор зашел о другом. Рэй сказал:

Он заставил меня потренироваться.

Что?

На случай его убийства. Из купленного ствола. Показал, как вставлять дуло в рот, под каким углом. Всякую такую хрень. Мол, если облажаться, полчерепа снесешь, но не убьешь.

Рэй направил указательный палец вверх и вставил себе в рот. А потом сдавленным голосом проговорил:

Если вот так, то получится лоботомия.

Он медленно опустил палец, не вынимая изо рта, но направил под углом к виску и верхнему краю уха.

А вот так правильно. Мне Хайдль показал. Вот таким, йопта, манером.

Он вытащил изо рта слюнявый палец и вытер о джинсы.

До меня впервые дошло, что за всеми разговорами о приключениях, о вертушках, о диких просторах мыса Йорк, об охоте с аборигенами на дюгоней Рэй не знает счастья, и его несчастливая жизнь мучительна в своей безысходности. А еще до меня дошло, что оба мы оказались не на своем месте.

Почему ты все это не бросишь? – спросил я. Он себе другого телохранителя найдет. А ты ему ничем не обязан.

Да не в этом дело. Дело в нем самом. Тебе просто не понять, дружище.

Не понять чего? – уточнил я.

Он отнял руку от лица.

Его.

Что-что?

Его! Он не… как тебе объяснить… в общем, это невозможно.

Что невозможно?

Уйти.

Музыканты заиграли громче, и мне пришлось наклониться к Рэю.

Уйти невозможно. Он не даст. Говорит: раз ты действительно мой друг, ты этого не сделаешь. Если, конечно, дружба для тебя не пустой звук. Если ты умеешь дружить.

Это называется дружбой?

И Рэй заорал…

Нельзя – и баста, мать твою!

Откинувшись на спинку стула, он поставил локти на стойку.

Да, именно так он говорит. Я знаю. Есть в этом что-то жуткое. Но если его бросить, он может на все пойти. Достанет тебя где угодно…

У него дрогнул голос. Проведя пальцем по краю стакана, он поднял взгляд, и наши глаза встретились.

…и убьет? – спросил я.

Рэй снова отвел взгляд, постучал по ободку стакана, но что он хотел этим сказать, я так и не понял. Мои мысли занимали странные высказывания Хайдля о друзьях: я представил, как они звучали в его устах – полуамериканских, полунемецких, – с примесью австралийского сленга.

Друг? – переспросил я. Черта с два ты ему друг.

Ну… он считает иначе. Не могу толком объяснить.

Вот и прикончи его.

Ага. Думаешь, мне самому такое в голову не приходило?

И вновь он сунул палец в рот, направив к затылку, как леденец на палочке, и выдал:

Ба-бах! – Его лицо исказила маниакальная, кривоватая усмешка, которую он, видимо, приберегал для тех случаев, когда собирался настоять на своем, когда был пьян или укурен, когда намеревался угнать машину или отбить чужую девчонку, только на сей раз гримаса исчезла так же быстро, как появилась.

Вот так-то, Киф. Не думай, что у меня подобных мыслей не было. У меня постоянно возникают такие мысли.

5

В одиннадцать утра пятницы мое бесхайдлевое кабинетное одиночество нарушил телефонный звонок. Бессонные ночи, работа, «колеса», Хайдль, сомнения в том, что можно закончить книгу в срок, – все это меня доконало. Я сидел как вареный. В голове была только тина. Все утро я бился над одной главой, но ничего не выходило, ничего не срасталось, и я опять погрузился в раздумья о Хайдле: меня сразило его непонятное желание расстаться с жизнью, пусть только лишь зафиксированное на бумаге. Я поднял трубку. Звонила секретарша Джина Пейли.

В своем кабинете директор «Транспас» извинился, что слишком давил на меня, требуя ускорить работу над рукописью. В его тоне слышалось тревожное сочетание жеманной учтивости и небрежной грубости.

Но, видишь ли, мне необходимо быть в курсе, добавил Джин Пейли.

Взяв с приставного столика рукопись, он переложил ее на свой рабочий стол и подтолкнул ко мне, как будто возвращал продавцу неисправный тостер.

Я в курсе ваших с Хайдлем замыслов. В курсе ваших возможностей.

Наверное, меня слегка передернуло, но это вполне могло сойти за подобие улыбки.

Здесь есть отличные фрагменты, Киф, изрек Джин Пейли. Книга – это зеркало. Если обезьяна-капуцин будет вглядываться в страницы, то оттуда на нее не посмотрит Альбер Камю.

Я пробормотал что-то невнятное.

Нужно раскрыть историю для читателей.

Она уже раскрыта, сказал я.

Еще нет.

Я раскрою.

С моей точки зрения, Киф, на сегодняшний день ты продвинулся с Зигфридом до предела. Завтра летишь к себе в Тасманию?

Сегодня вечером.

До вторника можешь не возвращаться, Киф. Посиди дома, причеши этот текст. Насколько возможно. А во вторник согласуешь исправления с Зигфридом. После чего у нас останется чуть более недели на доработку и редактуру. Договорились?

После, так сказать, рекорда в беге на три мили мне теперь предписывалось выйти на старт двухчасового марафона. Я кивнул, по-видимому, от отчаяния.

Один вопрос.

Да?

Какова тема?

Она лежит на поверхности, ответил я.

Джин Пейли медленно постучал тонкими, как у сумчатого, пальцами по моей рукописи.

И все же: как она формулируется? Миниатюрные, бледные пальчики барабанили по бумаге.

История утраченного будущего? – рискнул я.

Тебя послушать, сказал Джон Пейли, так он у нас прямо рассветная заря. Новое завтра.

Он – аллегория, возразил я, а может, только понадеялся возразить.

Аллегории цифрами не измеряются, Киф. Их не продашь. Разве что в Америке. Да и там их больше ценят как инструкции по самосовершенствованию.

А у нас?

Пожалуй, у нас в Австралии больше всего ценят настенные календари… Ну что у нас… дерзкие покаяния в преступлениях. Веселье висельника. Йо-хо, простите, парни, но если трахнул власть, значит, власть трахнет тебя. Пусть понесут наказание, но не утратят гордости.

Умри, но не сдавайся.

Вот именно.

Что же еще вам требуется? – не выдержал я, так и оставаясь в неведении.

Как он работал на ЦРУ. Как обирал банки. Как не раскаялся.

В самом деле?

Да. Австралийцы любят отрицательных героев. Нераскаявшихся. Вот в чем соль.

Он немец, заметил я.

Это он тебе сказал?

Нет. Мне он сказал, что австралиец.

М-м-м.

Мои глаза скользнули чуть ниже. На белой крахмальной рубашке Джина Пейли мутноватым пятном отпечатался призрак подмышки.

Вот здесь интересно, Киф. Но нужно, чтобы происходили события.

Кое-какие происходят, – сказал я.

Пока нет.

Нет – так будут, пообещал я.

Не сомневаюсь.

Глава 13

1

Через несколько часов после разговора с Джином Пейли я улетел домой, на Тасманию. По трапу в зимних сумерках мимо меня устало стекал людской ручеек и под дождем устремлялся к терминалу. А я остановился в одиночестве на мокром летном поле. Меня ждала Сьюзи. Наверное, тоже стояла в одиночестве, готовясь встретить и не встречая.

Передо мной замаячил вопрос: кто она? И, если уж на то пошло, кто я после трех недель, проведенных с Хайдлем? И самый трудный вопрос: почему мы – это мы?

Ответа у меня не нашлось.

Мы просто существуем.

По меркам нашего острова и нашего времени (и то и другое как-то отдалилось) для свадьбы мы были староваты. Сьюзи исполнилось двадцать, мне – двадцать три, и мы, вполне в духе фатализма, свойственного нашему миру, поняли, что настал момент, когда нужно что-то предпринимать. Вот мы и предприняли. Приготовились встречаться – и не встречались.

Как и следовало ожидать, брак оказался загадкой для нас обоих. Вступать в брак было принято, и, выполнив этот ритуал, мы его поддерживали заведенным порядком, и поддерживали, и поддерживали, не терзаясь сомнениями. Нас объединяла великая решимость, закаленная великим сожалением. На нашем отдаленном острове все еще преобладала традиция брака без предварительной договоренности двух семейств, и такой брак столь же случаен и обречен, столь же мечтателен и нелеп, столь же гнетущ и освободителен, как его аналог – брак по предварительной договоренности двух семейств. Считалось, что брак удачен, если он не закончился крахом; в последнем случае полагалось найти виновную сторону: злодея или злодейку. Но обычай как таковой не подвергался ни сомнению, ни критике.

Я вошел в здание аэровокзала и обнаружил, что Сьюзи, вопреки моим самым смелым прогнозам, сделалась еще огромнее, чем неделю назад. Когда единственная багажная лента со стоном ожила и тяжело двинулась по эллиптической орбите, мы с женой обнялись, для чего обоим пришлось неловко изогнуться, чтобы не потревожить ее гигантский живот. Сьюзи давно казалась мне чужестранкой, потому что все в знакомой стране изменилось до неузнаваемости: ее тело, запах, – голос звучал нежнее, все реакции стали замедленными, а улыбка – без повода, без адреса, без смысла – отсутствующей. Наши чувства слабели? Или прирастали? Не знаю. Предвидя нежелательные расспросы, я сообщил, что книга вскоре увидит свет.

У нас будет тройня: книга и близнецы! – сказала Сьюзи.

Да! – откликнулся я. – Тройной выигрыш!

Так мы общались, вернее, старались общаться. Сосуществовали, ладили. Демонстрировали жизнерадостность. Я не всегда излучал жизнерадостность, но мирился со своей судьбой или, во всяком случае, мирился с тем, что вынужден был с ней мириться. А Сьюзи не оставляла стараний и тем самым вызывала мое восхищение. Мы привыкли к труду, и семейная жизнь мыслилась нами как работа. Сьюзи, чем бы она ни занималась, работала не покладая рук.

Срок ее беременности перевалил за тридцать восемь недель, хотя врачи, акушерки и разные другие специалисты по родовспоможению, компетентные, слегка докучливые люди, которые чересчур часто улыбались, делая прогнозы, вбили нам в головы, что близнецы по ряду причин рождаются преждевременно, а последствия преждевременных родов могут быть самыми неблагоприятными. Но прогноз лечащего врача по поводу преэклампсии не оправдался, и наши близнецы – судя по всему, крепенькие и хорошо развивавшиеся, – терпеливо дожидались своего часа.

Если не считать заторможенности и трудностей входа и выхода через двери помещений и маневрирования с дверцами «Холдена-HE», а также при передвижении среди прохожих и предметов мебели (это не живот, а таран, сказала Сьюзи, когда столкнула им вазу и два стула), моя жена не могла пожаловаться на свое состояние: ни ломоты в спине, ни варикоза, ни диких эмоциональных выбросов – вообще никакого дискомфорта, если не считать редкой утренней изжоги. А потому в тот вечер, прочитав Бо ее любимую сказку про волков и дровосеков, я вернулся к своей писательской каморке, потом к Сьюзи и, наконец, к дивану в гостиной.

За письменным столом я тупо смотрел на лист бумаги, на пустой экран и мигающий курсор. Внизу тихо играла пластинка – наивные песни семидесятых годов. Я спустился в гостиную, освещаемую только одной низкой боковой лампой. Мы со Сьюзи потанцевали под пару песен, но вчетвером это получилось довольно неловко, с медленным шарканьем.

Прости, что прилетел без денег, шепнул я на ухо Сьюзи. Приступая к этой работе, я не знал, что мне задержат аванс. Вторую кроватку я найду.

У нас до сих пор была лишь одна кроватка, которую я купил почти даром на свои чаевые и довел до ума перед рождением Бо.

Все образуется, сказала Сьюзи. Мы справимся.

Сейчас, когда пишу это, стараясь уловить настрой того вечера и наших осторожных объятий, меня больше всего поражает не мягкость и не ласка. Нет. Меня поражает отсутствие у нас сомнений. Устрашающее отсутствие сомнений в том, что завтра будет лучше, чем вчера, что все у нас получится. Зная меня, зная тебя, как пелось в песне. Медленно кружась, мы знали, что нам не грозят опасности, что мы есть друг у друга, зная… зная… зная, а на деле – ничего не зная вообще.

2

Компьютер завис. Я чертыхнулся, разогнул канцелярскую скрепку и с ее помощью извлек дискету, несколько раз перезагрузился, заново вставил дискету, и потянулось нескончаемое ожидание. Компьютер пыхтел и скрежетал, как переполненная кофемолка. Я оглядел свою клетушку, больше похожую не на комнату, а на шкаф, – стенки, казалось, каждую ночь понемногу сдвигались к центру, – потянулся и зевнул. Время было за полночь, но у меня, как ни странно, работа спорилась. Когда компьютер наконец ожил, я открыл файл с последней главой.

Все внесенные изменения пропали. Работа за целый вечер пошла коту под хвост. Меня душила не столько злость, сколько тошнота. Времени и так оставалось в обрез, а теперь меня отбросило на полсуток назад. Неудача еще больше укрепила меня в убеждении, что эта книга – фарс, что никакой книги нет и, хуже того, никогда не предполагалось. А отсюда, в свою очередь, возник вопрос: неужели Хайдль так и планировал с самого начала? Ведь ему требовалось скрыть столько лжи и завуалировать столько полуправды, что писатель, способный привнести хоть какой-то смысл в его абсурдную жизнь, был ему совершенно не нужен. Вдобавок его криминальное прошлое препятствовало сохранению каких бы то ни было записей, пусть даже отрывочных и малоправдивых. Они все равно могли служить документальными свидетельствами. Не объяснялось ли его крепнувшее доверие ко мне простым расчетом не на то, что я напишу книгу, а на то, что я никогда ее не напишу? Неужели я служил для него лишь прикрытием, этаким дурачком, который помог ему выцарапать у Джина Пейли последнюю часть аванса? Не потому ли он выбрал именно меня?

За окном по Хобарту плыл сырой ночной туман, оставляя на черном фоне желтые пятна. Мои надежды увидеть в себе писателя испарились, а неспособность обеспечить семью представлялась попросту анекдотичной. Но самый скверный анекдот заключался в том, что Хайдль вытащил меня из безвестности, разглядев мою неспособность написать книгу.

Я вышвырнул страницы рукописи в коридор. Каждое слово вызывало у меня ненависть. Мне был ненавистен компьютер, за которым я работал, и стол, который я сам приспособил под этот компьютер, и разлетевшиеся во все стороны листы – не книга, а материальное доказательство моей бездарности. Мыслимо ли быть таким идиотом! Я говорил себе, что мог бы выбрать сотню профессий и ремесел, но, как только задумывался, что именно предпочел бы, ни один род занятий не казался мне привлекательным. Быть может, решил я, так и проверяется писатель, тот, для кого литература была наваждением, а теперь стала единственным делом, которое он знает.

Вот только, пришла ужасная мысль, я-то этого не знаю.

3

Я прошел в спальню. Мне требовались уют и прощение, которые могла дать Сьюзи. Она лежала с открытыми глазами: у нее внутри толкались близнецы и не давали спать.

Ты должен за столом сидеть и писать, а не со мной тут прохлаждаться, сказала она мне.

Стоило ей это произнести, как вся моя нежная любовь обернулась ненавистью. Такое произошло не впервой: случалось, что ей достаточно было налить чашку чая или поднести ко рту вилку, чтобы во мне вскипела ненависть.

А иногда я ненавидел ее за сущие мелочи: за то, как она заплетает косички Бо или – господи, прости – как раскладывает по шкафчикам кухонную утварь. Любовь и ненависть переплелись во мне настолько тесно и прочно, что ощущались как единое целое. И это служило мне опорой: даже в худшие минуты я утешался тем, что ненависть каким-то извращенным образом служит подтверждением моей любви. Страшило меня другое: что настанет день, когда я не испытаю ни ненависти, ни любви, – забрезживший впереди миг, когда, может статься, я не испытаю к Сьюзи вообще никаких чувств.

Порой Сьюзи ощетинивалась, но умеренно и разумно, отчего я бесился еще сильнее. Она утверждала, что понимает меня. Понимает мои страхи. И это было хуже всего.

Уж если я сам не понимал, что со мной происходит, как могла это понять она? Если я сам не мог дать определение смыкающемуся вокруг меня ужасу, который, впитываясь мне в душу, поднимался беззвучным криком, с чего она возомнила, что понимает хоть что-то?

Временами я замечал, как страдает Сьюзи из-за моих приступов ярости, и испытывал удовлетворение. Но недолго. Очень скоро я ужасался содеянному и самому себе, не понимая себя. Среди растущей груды обломков, в которую превратилась моя жизнь, передо мной возникал провожатый – Хайдль, и у него имелось противоядие от того мира, который можно лишь познать и использовать, но нельзя обжить и сделать своим.

У меня есть доказательства.

Так и было. Меня охватил ужас.

Иди работай, повторила Сьюзи.

И я взорвался. Бо взяли к себе на несколько дней родители Сьюзи, чтобы дать дочери возможность хоть немного отдохнуть, и я, не стесненный присутствием малышки, спящей за стенкой, услышал, как обрушился на Сьюзи с криком.

Какого хера ты смыслишь в писательском ремесле?

С отчаянным удовлетворением я смотрел, как у нее брызнули слезы. Из дома я уходил под ее рыдания. Приятно было шагать по утренней прохладе, подставляя лицо ветру со снежных гор. На пути попался грязноватый ночной бар. Опрокидывая рюмку за рюмкой, я твердил себе, что Сьюзи не вредно понять, какое бремя лежит на плечах писателя.

Направляясь к мрачному уличному сортиру, я угодил в свежую паутину, затянувшую угол дверного проема. Почему-то меня охватила паника. Я смахивал ее, а потом оттирал щеки, но, вернувшись в бар, так и не избавился от липкого савана паучьих нитей. И внезапно Хайдль предстал передо мной не как человек, давший мне возможность получить работу и гонорар, а как неизбежность, наподобие неотвязной, удушающей паутины. По мере того как нарастал мой страх, злость шла на убыль, и у меня возникло ощущение, что Сьюзи – единственное мое прибежище. Я невольно признал, что в ее словах не было ничего дурного, тогда как мои собственные слова уже казались излишними: что плохого, если писатель пишет и написанное им вот-вот увидит свет?

По какой-то причине, отскребая липкое лицо, я решил, что избавиться от этих чертовых нитей можно единственным способом: вернуться к Сьюзи и сказать, что я очень сильно ее люблю. А потом я вспомнил, как довел ее до слез, как она обиделась. Мне подумалось: насколько же она беззащитна, а я просто хам, и моя гордыня скисла, превратилась в стыд от проявленной мной жестокости. Моей выходке не было оправдания, и, не допив оплаченное спиртное, я побежал домой извиняться. Но дома никого не застал. Сьюзи исчезла.

4

На кухонной раковине была записка, нацарапанная явно дрожащей рукой. Сьюзи сообщала, что у нее отошли воды и она своим ходом поехала в клинику. Терзаясь угрызениями совести и тревогой за жену, у которой начались роды, я схватил такси и ринулся следом. Сьюзи лежала на каталке в коридоре, на удивление спокойная, как будто бы я и не сбежал, когда больше всего был ей нужен. Сделав какое-то непривычное движение, она взяла меня за руку и объяснила, что схватки еще редкие и не слишком болезненные, примерно как сильные спазмы. К счастью, она ни словом не обмолвилась о ночной сцене. А я был слишком пристыжен и слишком взбудоражен алкоголем и раскаянием, чтобы извиниться. Так я и сидел рядом с ней на пластиковом стуле, глядя на ее восковые сомкнутые веки, пока меня самого, перебирающего и прогоняющего от себя мысли о Хайдле, тоже не стал одолевать сон. Тогда я стал прикидывать, как бы раздобыть вторую кроватку, новую стиральную машину, и Хайдль мало-помалу растворялся, в то время как флуоресцентный больничный мир, пропахший хлоркой, полный какого-то лязганья и позвякиванья, приобретал все большую конкретику и в конечном счете дал мне покой.

Когда я проснулся, Сьюзи расхаживала по коридору: схватки усиливались. Я бросился к ней, чтобы обнять, но она со стоном посмотрела сквозь меня, как будто впервые видела. Перепугавшись, я кинулся на поиски персонала. В дальнем конце коридора у сестринского поста болтали девушки. Я попросил их чем-нибудь помочь. Но то, что страшило меня, считалось у них совершенно обычным делом. Когда я стал молить о помощи, круглолицая акушерка, чтобы только от меня отделаться, пообещала в скором времени кого-нибудь прислать. Как в воду опущенный, я вернулся к Сьюзи. Через некоторое время – ожидание показалось мне вечностью – пришла медсестра, вместе с двумя санитарами она отвезла Сьюзи в четырехместную предродовую палату – тихую, пустую, с приглушенным освещением. Вскоре туда же доставили совсем юную роженицу, лет пятнадцати, не старше. Она безутешно плакала.

Ее крики, полные одиночества и безысходности, были невыносимы, но она не умолкала, издавая то тихие всхлипы, то протяжные стоны. С ней была немолодая женщина с парнишкой, видимо, будущим отцом. Вместо усов у него под носом пробивался пушок, из-под закатанного рукава фланелевой рубашки торчала пачка сигарет, а паучий торс и палочки ног и рук, будто пораженные артритом, придавали ему старческий вид. Он не знал, что говорить и куда себя девать, ни разу не прикоснулся к роженице. Вероятно, он и сам появился на свет при схожих обстоятельствах: упал в жуткую пропасть и с тех пор так и не замедлил падения. Минут через десять, страдая от неловкости, он ушел, а через полчаса исчезла и пожилая женщина. Девочка-роженица вновь разрыдалась.

Ее крики были ужасны – бессловесные стенания брошенного, одинокого ребенка. Им не было конца; время от времени они сменялись то воплями, то глухим хныканьем ужаса. Сидя в потемках и слушая эти крики, я размышлял о том, что люди рождаются отнюдь не равными. Одни – в горести, другие – в тоске и отчаянии, третьи – в неизбывном страхе. Понятно, что у этой девочки были все основания для страха и никаких – для благодарности. Мир для нее только открывался, и с каждым днем он являл ей свою жестокость. Я тут же вспомнил темные картины мира, которые рисовал Хайдль, и содрогнулся. Утром ее перевезли в родилку, и больше я не видел и не слышал эту девочку-мать.

5

Нам была доступна только бесплатная медпомощь, а потому рассчитывать на внимание узких специалистов не приходилось. Какая-то особа в белом халате сказала нам, что все идет своим чередом, но сменивший ее белый халат помоложе решил, что Сьюзи необходима стимуляция. Он только отмахнулся, когда я сослался на мнение его старшей коллеги, и отрицательно помотал головой, услышав от меня, что роды начались и продолжаются благополучно. По его словам, речь шла о здоровье моей жены и двух неродившихся детей, а этим шутить нельзя – мы же не собирались шутить?

Появилась рослая медсестра с капельницей, поставила Сьюзи катетер, подсоединила его к пакету с прозрачным раствором и поправила стойку. Нас перевели в родильный зал. Некоторое время ничего не происходило. Мы не могли понять, зачем потребовалось это вмешательство. Но когда схватки стали ударами кувалд сотрясать тело Сьюзи, все стало ясно. Неспешный, мерно нарастающий темп движений тела уступил место химически вызванному катарсису, и боль накатывала чересчур стремительно и чересчур жестоко.

Сьюзи, измученная и притихшая, все глубже погружалась в свой одинокий мир страданий, ее лицо, покрытое пигментными пятнами, не выражало никаких эмоций, но потом крики вырвались снова и стали невообразимо нарастать. Однако если бы не эти крики, которые здесь считались чем-то обычным, не стоящим внимания, то можно было сказать, что тут царила атмосфера странной безмятежности. Вокруг Сьюзи собрался улыбчивый персонал, все перешучивались и даже тихонько сплетничали.

Но в ее криках мне вдруг послышался его хохот. Под предлогом, что мне срочно понадобилось в туалет, я выбежал из палаты, спасаясь и от криков Сьюзи, и от хохота Хайдля. В неожиданно ярко освещенном коридоре я нашел другой мир, где жизнь текла как обычно: сестрички насмешничали над стареющей рок-звездой, поступившей в отделение пластической хирургии, а двое врачей спорили по поводу войны на Ближнем Востоке. Обстановка изменилась так резко, что я невольно посмотрел на часы, соображая, не пора ли перевести их в связи с изменением часового пояса, где вдруг наступило не то утро, не то вечер. Но в считаных метрах от меня, за тонкой перегородкой находилась – я это знал – другая страна. По ту сторону перегородки происходило чудо, именуемое родами; я бы не удивился, если бы родильное отделение заполонили голубые бабочки или Сьюзи поплыла бы вверх тормашками – и такие явления были бы восприняты как нечто естественное, само собой разумеющееся. Чудом было все происходящее, но любые намеки на чудо отметались персоналом, списывавшим всё на наивность горемычных отцов.

6

Часы превращались в минуты, а минуты – в сутки. Ни с того ни с сего наступала ночь и так же нежданно – новое утро, а потом опять ночь. А может, просто все длился и длился один день или одна ночь. Все это долгое время, тридцать шесть часов, как мне потом сообщили, я тайно боролся с собой. В палате поселилось добро, исходившее от людей, которые стремились привести в мир новую жизнь, а мне слышался голос Хайдля, вещавшего: все-все происходящее – зло. Чтобы заглушить голос, грохотавший у меня в голове, я промокал вспотевший лоб Сьюзи, успокаивал ее, массировал ей поясницу, тревожился и досадовал.

Всеми силами стараясь быть полезным Сьюзи, сквозь пиканье пульсометров, обрывки тихих разговоров и ее крики я все же слышал Хайдля, и, как всегда, он не умолкал: Все не так. Вы проиграете. И меня охватывал ужас оттого, что Хайдль прав, оттого, что все мои чувства – ложь, что мои реакции сводятся в лучшем случае к смутному любопытству, а в худшем – к нездоровому равнодушию, что я всего лишь играю роль: мужа, отца, хорошего человека.

И вдруг, перестав понимать себя, я проникся отвращением ко всем своим лицемерным жестам и фальшивым словам. Мою боль за Сьюзи заслонил ужас непонимания себя самого, и каждая схватка у нее ощущалась теперь как удар по моему собственному телу.

Временами ее муки вплотную приближались к тому, чтобы захлестнуть и меня. Сьюзи страдала, но все понимали, что избавить от этих страданий может только рождение. А единственный путь к нему пролегал через новые боли и новые страдания. Сьюзи предложили обезболивающее, я умолял ее согласиться, но она – ни в какую. Как видно, боялась, что утрата физической чувствительности могла привести к потере близнецов. Не знаю. Только теперь до меня дошло, что эта тема была одной из многих, которых мы никогда не касались.

Она заплакала, но слезы пересилила следующая серия схваток, от которых она мучительно застонала. Больно, хрипела она таким низким голосом, что я усомнился: Сьюзи ли это? Больно, Киф.

Губы ее сделались тонкими, лицо раскраснелось, глаза, обычно яркие и живые, уставились в одну точку. Вся она превратилась в нечто иное, нечто глубинное. И я понял, что она не сдастся, что всем своим существом она собралась и сосредоточилась для потуг.

Родильный зал наполнился новым напряжением и незнакомыми белыми халатами: два врача-акушера, два педиатра – на каждого из близнецов по паре. А поскольку вслух ничего не произносилось, я осознал, что все, что прежде шло хорошо, стало идти плохо. Сьюзи, которая страдала, но оставалась сильной, мучилась от нараставшей боли и постепенно слабела. Волнообразные схватки перемежались секундами покоя, речь Сьюзи утрачивала связность, а сама она уже не замечала моего присутствия, уносясь туда, где я не мог до нее дотянуться.

7

Какая-то странная пустота окутала нас. Теперь все выжидали. Я ощутил, как улыбки и разговоры идут на убыль, и понял, что счастливый конец вовсе не предначертан, что равновесие между жизнью и смертью чрезвычайно не-устойчиво. Ко мне приблизился один из врачей, атлетически сложенный молодой человек, и, не представившись, глядя на меня как на привратника, распорядился: Скажите своей жене, чтобы тужилась сильнее. От новых схваток Сьюзи билась всем телом, как от жестокого насилия, а в промежутках стонала от изнеможения. Врач шмыгнул носом.

Она старается как может, враждебно заявил я и впервые всерьез испугался за Сьюзи.

Если в ближайшие десять минут не будет никаких изменений, сказал врач, начнем делать кесарево. И опять шмыгнул.

Я спросил, что вообще происходит. Он вытер нос мятым платком в красный горох и объяснил, что, по мнению медперсонала, близнецы переплелись конечностями и застряли в родовых путях. Если положение не изменится, естественные роды станут невозможными. Чтобы извлечь младенцев из чрева матери, скорее всего, понадобится полостная операция.

Затем он добавил обычные в таких случаях оговорки – это, дескать, предварительное мнение, и естественные роды еще возможны. Но более чем десятиминутное промедление может иметь роковые последствия как для младенцев, так и для матери.

Когда мы начнем манипуляции, сказал он, приоритетной для нас будет жизнь матери.

А как же дети?

Он еще раз вытер свой изящный нос. За мятым носовым платком скрывалась гримаса.

Сделаем все возможное, пообещал он.

Я приблизился на четыре очень долгих шага к Сьюзи, чуть живой от нескончаемых мучений.

Сьюзи, сказал я. Послушай, пожалуйста. Это серьезно.

Это прозвучало фальшиво; нет, хуже – оскорбительно. И все же Сьюзи сумела сфокусировать на мне взгляд почти бесконечного доверия, как будто я один мог избавить ее от страданий. То, о чем я собирался ее просить, само по себе казалось низостью.

Ты должна как следует постараться, Сьюзи.

Я стараюсь, выдавила она, и я понял, что нанес ей удар и что она потеряла веру в себя.

Стараюсь изо всех сил, едва слышно прошептала она.

Старайся еще больше, сгорая со стыда, приказал я.

Никак, судорожно выговорила Сьюзи, содрогаясь от новой волны схваток. Не могу, Киф! Нет! – вдруг закричала она. Нет, умоляю! Не надо! Нет!

У нее вырвались хриплые, какие-то животные стоны; я снова ее терял; содрогаясь в конвульсиях, она проваливалась в пропасть. Лицо изменилось до неузнаваемости. Склонившись над ней, я повторял, что она справится. Но теперь стало ясно: чуда не произойдет. Кто-то похлопал по моему плечу, это был все тот же красавчик врач. Я отошел с ним в угол.

Ваша жена обессилела, сказал он, шмыгнул и продолжил: На младенцев приходится слишком большая нагрузка. Нужно оперировать.

Пять минут, взмолился я. Всего пять минут, большего не прошу.

8

Я вернулся к Сьюзи. Без всякой необходимости вытер ей лицо, без всякой необходимости взмолился. Она была далеко. Все ее существо было поглощено какой-то первобытной борьбой, оказавшейся ей не по силам. У нее вдруг вырвался такой вопль, каких я еще не слышал, – утробный, жуткий, полный ужаса. Как будто откуда-то из неведомых глубин к ней пришли новые силы; она призвала на помощь всю свою изнуренную плоть для следующих потуг.

Пока продолжали звучать эти леденящие душу крики, нечто среднее между предсмертными воплями и мольбой о жалости, между принятием и отторжением жизни, палату заполнило напряженное внимание, но для медиков это была повседневность, они сняли у Сьюзи все основные показатели, за негромкими разговорами проверили жизненно важные признаки. Сьюзи – ей это казалось необходимым – нашла мою руку. Пожатие было слабым, едва ощутимым, точнее сказать, она просто вложила свою ладонь в мою, не более того. Но когда я попытался вернуть ладонь жены на кровать, все ее тело содрогнулось, а пальцы сжались в замок. Сьюзи уплывала в недоступную даль, и я понял, что отпускать ее нельзя.

По палате пронесся взволнованный гул. Оторвав взгляд от Сьюзи, я заметил, что белые халаты оживились.

Головка показалась, услышал я голос щекастой акушерки. Сьюзи высвободила руку из моей; между разведенными в стороны бедрами склонились сосредоточенные лица, а потом вперед пропустили акушерку. Несмотря на скопление профессионалов, она, похоже, оказалась единственной, кто способен был помочь Сьюзи при родах, – остальные ограничивались редкими пристальными взглядами и шепотом изрекали свои компетентные мнения.

Я заметался. Между окровавленными бедрами Сьюзи то возникал, то исчезал осклизлый волосатый шарик. Повсюду была кровь и какая-то слизь. С каждым разом головка высовывалась чуть дальше, словно дразня этот мир, словно еще не решив, войти в него или остаться. В родильном зале установилась тишина.

Приготовиться, скомандовал кто-то.

И в этой тишине, когда решающий момент был уже совсем близко, я услышал Хайдля.

У меня есть доказательства!

Из недр Сьюзи появилась сформировавшаяся головка, которая казалась мне слишком большой, невероятно большой. Вся в кровавых сгустках, она напоминала скорее голову рептилии, какого-то земноводного, а не человеческую. И опять до меня донесся все тот же проклятый голос:

Бери, что можешь! Пока тебя не уничтожили!

Акушерка посуровела. Врачи взирали на нее с почтением, а она вновь давала указания Сьюзи, негромко требуя тужиться, расслабляться, напрягаться, будто руководила женским выступлением.

Сьюзи погрузилась еще глубже в свою боль, кричала, извивалась, звала Господа. Голубой больничный балахон сполз с одного плеча, обнажив сосок; на это никто не обращал внимания, в том числе и сама Сьюзи, но я все же прикрыл ее и тут же увидел, что балахон снова сполз.

Она подняла взгляд; мокрые волосы облепили потное лицо, глаза просили у меня совета или наставления, но я ничего не мог ей дать.

Всем присутствующим было ясно: среди многочисленного хорошо обученного персонала Сьюзи осталась наедине со своим телом. Одна как перст.

Ей дали маску; я не уследил, долго ли она дышала газовой смесью; не признающая ни газа, ни петидина, Сьюзи вдыхала с жадностью. А я не мог выбросить из головы Хайдля. Сьюзи смотрела на меня откуда-то издалека, с немыслимого расстояния, как на какого-то пришельца, монстра; лицо ее искажалось, словно целиком превращаясь в крик.

Вот умница, сказала акушерка, умница, тужься сильней.

Я стараюсь, умоляюще выдавила Сьюзи, и тут у нее вырвался нутряной вопль, сопроводивший появление покрытых слизью хрупких плечиков, вслед за которыми высвободились ручонки и лягушачье тельце, все в крови и в первородной смазке. С последней схваткой выскользнули ножки.

Младенца приняли, взвесили, а я даже не успел его толком разглядеть. Из дальнего угла донесся вскрик, больше похожий на сухое кряканье, вырвавшееся из еще мокрых легких. Сквозь шеренгу белых халатов я увидел брыкающиеся ножки-палочки и пенис, болтающийся под грушевидным тельцем. На меня нахлынула целая буря чувств: благодарность, страх, изумление, опустошенность и смятение оттого, что мне дозволили причаститься к такому.

Сьюзи застонала. Я повернулся к ней и увидел слегка опавший, содрогающийся живот.

Замедлите! – гаркнул какой-то белый халат. Еще не время.

Но было уже поздно. Что-то пошло не так. Я забыл, что все это время внутри оставался второй младенец.

9

И вновь общий настрой в родильном зале изменился. Сьюзи просили сдерживать схватки, но они уже стали сутью ее самой.

Господи! Пошел уже, ужаснулась побагровевшая акушерка. Да как быстро…

И когда она заняла свою позицию, из Сьюзи выплыло прозрачное яйцо, которое акушерка приняла в ладони как бесценный дар.

В этом яйце плавало крошечное существо.

Медики восторженно закричали, увидев розоватый и вместе с тем синюшный комочек, высоко поднятый акушеркой. Мы не могли отвести глаз от безмятежного создания, похожего на корень женьшеня в идеальном жидком мирке тесного плодного пузыря. Я чуть не задохнулся, когда акушерка бесцеремонно ткнула в него пальцем. Будто по мановению волшебной палочки пузырь просто исчез вместе с жидкостью, оставив в ладонях акушерки младенца-мальчика.

У него были голубые глазенки, цвета неземного голубого фарфора, большие, широко распахнутые, похожие на бездонные летние небеса. Пару мгновений в приглушенном свете родилки они спокойно и неподвижно смотрели на меня в упор, подчеркивая мою ничтожную роль, и тогда все наполнилось смыслом, стало так, как и должно было быть.

И опять я услышал Хайдля. Нечто произошло, но что именно? Я видел только своих родных, а слышал лишь Хайдля, Хайдля, Хайдля. Мне хотелось их оградить, но как? Я боялся, что Хайдль вот-вот нагрянет за ними, за мной, за нами. Все случилось так, как должно было, хорошо, умом я понимал, что лучше не пожелать. Только что я надеялся, что познаю некую правду жизни и она меня освободит. Так и произошло, но лишь на считаные мгновения.

Почти сразу эта правда исчезла, как плодный мешок, растворившись в кровавом месиве, и мою эйфорию уничтожил голос Хайдля. Все, что виделось мне освобождением, вдруг обернулось лишением свободы, вся радость обернулась отчаянием.

Передо мной была пара незнакомых, дергающихся зверушек, чуть ли не инопланетян с вихляющимися конечностями и с перекошенными лиловатыми мордочками. Мое земное существование грозило сделаться совершенно никчемным, если я не совершу чего-нибудь такого, что сможет сравниться с их рождением. Но что, кроме смерти, могло встать в один ряд с тем, что сейчас произошло у меня на глазах?

Мне отчаянно хотелось что-нибудь прочувствовать, что угодно, но голова заполнялась только словами Хайдля, его безумными мыслями, на меня накатывал какой-то ужас, и, как я ни противился, мне не удавалось стряхнуть ощущение, что его слова правдивы.

Мир – это зло.

Я провел пальцем по щечке малыша, родившегося первым.

Ты проиграешь.

Я коснулся ладонью крошечной теплой головки второго близнеца.

Понеси наказание. Будь уничтожен.

Меня вдруг захлестнула лавина чувств. Но все слова исходили от Хайдля.

Оглянись вокруг, Киф. Доказательство этого мира принадлежит мне.

Я вижу, у вас просто нет слов, сказала акушерка.

Ничего правильного не существует. There is no right thing.

Да нет, неуверенно пробормотал я, а слова юродствующего Хайдля звенели у меня в ушах. Просто… просто такого я не ожидал.

Весь пол был покрыт скользкой жидкостью, которая все еще сочилась из Сьюзи.

Такое всегда неожиданно, сказала акушерка.

Потом отошел послед: огромный, похожий на печенку, он не то вытек, не то шлепнулся в подставленный почкообразный лоток из нержавеющей стали, туда же вылились остатки крови и жидкости.

И на этом все наконец-то закончилось.

Глава 14

1

В лохматую обивку сидений мельбурнского такси въелся запах мельбурнского такси: вонь горелой пластмассы и застарелой мельбурнской блевотины. Открыв засаленный городской атлас Мельбурна, я показал водителю, каким маршрутом проехать через город Мельбурн в порт города Мельбурн. Таков уж был этот город. Наверное, таков он и сейчас.

Вы кто будете по профессии, я не расслышал? – переспросил таксист.

Писатель, – ответил я без особой убежденности.

Уж не Джез ли Демпстер, часом?

Я опустил стекло окошка, глубоко вдохнул свежих выхлопных газов и стал думать, как смогу общаться с Хайдлем в этот последний день нашей совместной работы. У меня оставалось девять часов, чтобы преодолеть непреодолимое.

Поразительно, что дело дошло хотя бы до этой черты. Когда я после рождения близнецов уже был близок к тому, чтобы позвонить Джину Пейли и поставить крест на этой истории, не кто иной, как Сьюзи убедила меня не сжигать мосты, сказав, что делать этого никак нельзя, поскольку нам нужны деньги. Как расплачиваться за дрова? За детскую кроватку? За детские стульчики?

Ей и самой все это не нравилось. Накануне ее выписали вместе с близнецами. Изможденная сверх всякой меры, она нуждалась в моей помощи, а я часами просиживал в своем, с позволения сказать, кабинете. Но, говоря ее словами, разве у нас был выбор? Мы слишком увязли. И оба понимали, что речь идет уже не о моих литературных или каких-либо иных амбициях, не о моем тщеславии, не об искусстве, а только о презренном металле – о наличности, которой нам не хватало на ипотечные выплаты и просто на выживание.

После появления на свет близнецов, когда Сьюзи еще находилась в роддоме, а Бо – у ее родителей, я сразу засел за вторую редактуру, приготовив отдельную рукопись с пометками цветом в тех местах, которые вызывали у меня тревогу. Составил список предельно конкретных вопросов, чтобы задать их Хайдлю и устранить хотя бы самые вопиющие противоречия, – на этом настаивала Пия Карневейл. Я даже распечатал график, чтобы положить его перед Хайдлем. В графике предусматривался конкретный отрезок времени для работы над каждым спорным эпизодом с целью завершения рукописи за оставшиеся считаные часы. Затея была смехотворная. Надежды как-то по-другому заставить Хайдля сосредоточиться на работе уже не оставалось.

Помимо этой нешуточной задачи, передо мной стояла и другая, не менее проблематичная. Учитывая полное равнодушие Хайдля к завершению мемуаров, Джин Пейли велел мне взять у него расписку (над формулировками акта приема-передачи потрудились юристы «Транспас») в том, что моя рукопись является подлинной и точной записью реальных событий.

Как только такси остановилось перед зданием «Транспас», у главного входа я увидел Рэя – на его обычном посту, возле бетонной кадки для цветов. День выдался сумрачный, собиралась, но еще не близилась гроза, и Рэй, казалось, застыл в таком же бесконечном ожидании. Он был настолько поглощен мыслями или воспоминаниями, что не замечал моего появления, пока я не окликнул его по имени.

Медленно подняв голову, он все еще не отводил взгляда от земли, словно высматривая, не падают ли на нее редкие капли дождя, готовые тут же испариться.

Зигги для нас потерян, сообщил Рэй.

Что такое?

Да черт его знает. Вчера вечером на него было покушение.

Кому это понадобилось?

Вот и он ломает голову. Думает, что… – Рэй покачал головой. Да откуда мне знать, что он думает? У него на шее следы удушения, я сам видел. Тут Рэй наконец посмотрел на меня. А кто знает? Ты? Я? Зигги?

Но ты же с ним встречался, заметил я.

Я? – спросил Рэй, искренне удивленный, что разговор принимает такой оборот.

Ты с ним переговорил. Ты узнал от него про эту заваруху, о которой сейчас рассказываешь мне… и что же он себе думает? Давай поднимемся в кабинет.

Он говорит, что я должен был находиться рядом с ним. Что я его подставил.

Брось, Рэй.

Но он сам отпустил меня на весь вечер. Сказал, что я ему не понадоблюсь.

Идем же.

Не могу, дружище.

Пошли.

Он приказал мне ждать здесь.

Чего ждать?

Быть начеку.

Йопта…

Вдруг опять появятся те, кто пытался его убить. Вернутся, чтобы закончить дело. Не знаю.

Так ведь они могут войти оттуда. Я указал на дальний вход. Или вот оттуда, с парковки.

Это ты ему расскажи! – взвился Рэй. – Вдолби ему в башку, мать твою! Отсюда мне его не защитить! Я должен рядом находиться.

Пойду наверх, сказал я и оставил Рэя нести бессмысленную, нелепую службу, которая почему-то завладела всем его вниманием, коль скоро он даже не заметил моего появления. При входе в «Транспас» я взглянул на его отражение: Рэй и сам уже выглядел не как телохранитель, обязанный принять на себя пулю, а как убийца, готовый нанести смертельный удар.

2

В директорском кабинете Хайдль опять не сидел за директорским столом, а расхаживал от стены к стене.

Зигфрид! – окликнул я.

Он поднял на меня взгляд, покачал головой и даже не остановился. Но в этот день я твердо решил сохранять спокойствие и не вестись на его уловки. Не поддаваться на провокации. Не злиться, не отвлекаться, не идти у него на поводу. Не терять терпения, не утрачивать интереса, а просто придерживаться намеченного графика. Тем или иным образом к концу дня следовало придать тексту если не точность, то хотя бы связность и – что самое главное – получить подпись Хайдля на акте приема-передачи работы.

Сев за стол, я разложил рукопись и вопросы. Хайдль и бровью не повел.

Зигги, сказал я, поймав себя на том, что впервые перешел на развязный тон, но при этом не мог понять, возник он от презрения, от установившейся близости или от чего-то совершенно иного.

Черт бы тебя подрал, молча твердил я. Черт бы тебя подрал.

Никого там не видишь? – Хайдль ткнул пальцем в окно. В машине?..

Он изменился: пришел в возбуждение, побагровел, едва ли не взвился.

Зигги, сегодня у нас масса дел…

При подъезде? Или за полквартала? За квартал?

Он обвел рукой расстояние от Европы до Мекки, от Хьюстона до Лэнгли и до Лаоса, от Северного полюса до Южного, от прошлого до будущего, охватив все, что вертелось в промежутках.

Вот там, сказал он. Видел?

Мне был ненавистен абрис его рта, редкие зубы, запах лосьона и леденцовый рисунок рубашки. Хотелось спросить: ты – счетовод средней руки, который кудахчет над полугодовым отчетом, или знаменитый аферист, сохранивший гордость преступника? Вместо этого я, совсем как Джин Пейли, растопырил пальцы и похлопал по стопке листов, надеясь, видимо, выказать начальственную похвалу за добросовестную работу.

Осталось всего ничего: снять последние вопросы, сказал я с застывшей улыбкой, обычно сопутствующей демонстрации чего-то вроде решимости. И книга будет закончена.

Да, ты у нас дальше своего носа ничего не видишь, откликнулся Хайдль. Верно, Киф? Что ты можешь знать? Вот же эта штука… прямо тут.

И как я должен был трактовать эту штуку? В том-то, по всей вероятности, и состояла основная загвоздка. Я не имел понятия, что такое эта штука. И Рэй тоже. А Хайдль, в свою очередь, вкладывал в это выражение слишком многое, но все это не имело никакого значения. Мне оставалось только вернуться к иллюзии, которой я посвятил свою жизнь.

Книга, Зигги.

Мой призыв не возымел действия. Книга, насколько я понял, вообще ничего не значила. Хайдль опять подошел к окну, выходящему на проезжую часть, и прижался спиной к грубой бетонной полуколонне между двумя окнами. Едва не свернув шею, он осмотрел улицу, будто там мог скрываться снайпер. Мне это напомнило абсурдную мелодраму; я разъярился еще больше.

Книга? – повторил Хайдль. – Ты что, всерьез считаешь, что я хочу о ней говорить?

Я ответил, что да.

О книге? – полувопросительно, полуизумленно прошипел Хайдль, будто речь шла о каком-то трюке, или проклятье, или неизбежном повороте судьбы, а скорее, о смертельно опасном капкане, воплотившем в себе и то, и другое, и третье.

Хайдль покачал головой. Сегодня, понял я, словно разгадав примитивную, как всегда, загадку, мы будем изображать эмоцию отчаяния.

Да, подтвердил я, совершенно верно: о книге.

Причем о его книге, ведь нас обоих привела в издательство именно его книга.

А как, с твоей точки зрения, произошло вот это? – спросил Хайдль, поворачиваясь ко мне и указывая пальцем на воротник рубашки. Просвети меня!

Рывком опустив ворот, он обнажил устрашающие кровоподтеки, сине-черным рубцом опоясывавшие половину его шеи.

3

Я отвел взгляд и наобум ударил по нескольким клавишам, не в силах более разглядывать эти синяки – непристойные, необъяснимые.

Нет, ты смотри! – прошипел он.

Я сказал, что работа не ждет.

Хайдль подался вперед, весь его вид выражал гнев, а тон стал заговорщическим.

Подкину тебе одну идею, сказал он.

Любая идея, согласился я, будет нам полезна. И привнесет хоть какую-то новизну.

Банкиры! – театрально прошептал он.

Чтобы проверить, насколько внимательно он слушает, я спросил, не наезжают ли на него за неоплаченный чек.

Банкиры! – заорал он. Сраные банкиры, Киф, решили меня прикончить!

Да, он не слушал. Собственно, мне это было на руку. Я подошел и протянул ему список вопросов, а также график, объяснив его назначение.

Двое пытались задушить меня удавкой, продолжал Хайдль.

Я сказал, что не могу их винить, но Хайдль меня не услышал.

Он оторвался от простенка, подошел вплотную ко мне и завопил, размахивая отпечатанной рукописью и графиком, словно изобличающими документами.

Киф… вчера меня пытались убить! Я возвращался из ресторана в гостиницу, меня скрутили двое и уволокли в какой-то проулок. Один принялся меня душить, а потом… я задал самоочевидный вопрос: за что? Вот и ты спрашиваешь, за что. Вероятно, за то же самое, за что убили Фрэнка Нугана.

Я словно проваливался в какую-то дыру.

Кого? – переспросил я.

Фрэнка Нугана. Он слишком много знал. Я выставил их дураками перед всем миром. Я слишком много знаю. Им не понравилось, что их выставили дураками. Семьсот лимонов! Если я расскажу тебе все, что мне известно о них самих, о методах их работы, если назову имена – если я все это выболтаю, они точно не оставят меня в живых. А я предпочту наложить на себя руки: так будет легче.

Я все проваливался в дыру, и ухватиться было не за что, но Хайдль, как всегда, добился, чего хотел, – моего падения на самое дно.

Наложить на себя руки или сказать правду? – уточнил я.

И то и другое. Потому-то за мной и пришли. Видимо, они считают, что я обо всем написал черным по белому, а значит, мне не жить.

Вы хотите сказать, что банкиры наняли киллеров, чтобы вас убить?

Господи! – воскликнул Хайдль. Меня пытались задушить, Киф. Герой из меня никакой, но я понял, что это конец, сумел одного сбить с ног, освободиться от проволоки, наброшенной мне на шею, и пустился бежать из последних сил.

Кровоподтеки у него на шее были самыми настоящими, но как знать, откуда они взялись? Если ему набросили проволочную удавку, почему странгуляционная борозда оказалась такой широкой? Или это такое неудавшееся уличное ограбление? Злостное хулиганство? Эти вопросы я не озвучил.

Зачем банкирам идти на риск, связанный с убийством, если у них есть возможность на долгие годы упрятать вас за решетку? – спросил я. Процесс они безусловно выиграют, а большего им и не нужно.

А что, если в зале суда я выложу всю правду?

Умоляю, Зигги, давайте поработаем, не выдержал я. Не то я сам пойду на убийство первой степени. Вы же мне ничего не рассказываете: ни правду, ни даже закамуфлированную ложь. Моя книга написана наперекор вам, и сейчас я прошу только одного. Помогите мне исправить очевидные погрешности в том потоке вранья, который я состряпал от вашего имени.

Слушая себя, я не улавливал смысла этих речей. Погрешности в потоке вранья? Моя книга? Я считаю его мемуары своей книгой?

Что ты имеешь в виду? Какие потоки вранья? – осведомился Хайдль изменившимся тоном.

Находиться рядом с ним было все равно что есть мороженое, которое по ходу дела превращается в дезодорант для подмышек, который по ходу дела превращается в ехидну.

Вранья? – переспросил он.

Вранье – это все, чем я располагаю…

Вранье? – перебил Хайдль, словно не веря своим ушам. Я в одиночку схватился с двумя, которых подослали меня убить, и дело еще не закончилось. А ты называешь меня вруном? После всего этого я врун? Врун! – повторял он раз за разом все громче и пронзительнее. Это мои мемуары, Киф!

Просто скажите мне, о чем вы можете говорить, а о чем нет. Остальное я возьму на себя.

Хайдль пробормотал что-то насчет звонка Филу Монассису, его адвокату, и снял трубку, но, нажав три-четыре кнопки, вернул ее на место и подошел к окну. У него вырвалось приглушенное ругательство.

В тех местах книги, где есть очевидные расхождения с известными фактами, продолжал я, можем ли мы представить дело так, будто это своего рода гипотеза? И если нет, то намекнуть, что это не моя ошибка?

Хайдль покосился на меня, а затем стал смотреть в окно на черно-синие тучи и унылые бетонные бункеры порта.

Если захотите что-нибудь добавить, только скажите. И опять Хайдль посмотрел на меня непонимающе, словно раздумывая, какую маску надеть теперь, а лицо его вспыхнуло гневом.

Добавить? – зашипел он. Вы с Джином Пейли отказываетесь меня слушать; это вы с ним наворотили кучу вранья. А теперь хотите, чтобы под ней стояло мое имя? Черт меня дернул связаться с такой подлой компанией.

И выдал козырь:

Нужно было пригласить настоящего писателя.

Его охватило безумие, продолжать стало немыслимо. Он лишил меня последних сил, разозлил, оскорбил, постоянно втаптывая в грязь, как очередного легковерного идиота, готового купиться на любой его бред.

Вы лжец, бросил я. Но мне уже все равно. Просто сегодня нам необходимо сверить эти страницы, вот и все.

То есть ты, сочинитель, смеешь говорить, что я – лжец?

Никто не собирается вас убивать, Зигги, кроме меня, сказал я. И уж точно не банкиры. Они просто упекут вас за решетку, причем надолго. Это и будет их местью.

Они хотят меня убить.

Они хотят прикончить вас медленно. Для такого поручения нанимают адвокатов, а не киллеров. Теперь мы можем приступить к работе?

Налицо след «Нуган-Хенд».

Зигги, мы можем приступить к работе?

Его убили.

Кого?

Фрэнка Нугана. Они убили Фрэнка Нугана.

4

В семь часов вечера у меня самолет, сказал я. Такси вызвано на половину шестого, и к этому времени мы должны снять все вопросы по рукописи, которую я после этого за неделю доведу до ума в Тасмании. У нас осталось менее пяти часов.

Хайдль стоял ко мне спиной.

Вам необязательно перечитывать ее от корки до корки, добавил я.

Паника теннисным мячом застряла у меня в горле. Перевалило за полдень, а я так и не уточнил ни единого факта и ни на шаг не приблизился к получению подписи Хайдля.

Пусть делают что хотят, обратился Хайдль к стакану и потер синяки на шее. Пусть разрежут меня на куски и по почте отправят их Долли. Они уже здесь, Киф.

Кто?

Возможно, я – козел отпущения. Понимаешь меня?

Что вы хотите этим сказать? – насторожился я.

Людей убивают и за меньшее, Киф, изрек он, поворачиваясь ко мне лицом. Вот что я хочу этим сказать.

Что же?.. Кто, Зигги? ЦРУ? Или ребята из забегаловок фастфуда? Вероятно. Вероятно, банки в сговоре с ЦРУ. Но быть может, и нет. Они не знают, что я здесь. Беседую. Творю.

Хорошо бы нам…

У них общая цель. Вижу, Киф, ты меня услышал, а это самое главное.

Что самое главное?

Кто убил Фрэнка Нугана. Вот что я пытаюсь сказать.

Утверждение, что я исчерпал свои возможности, будет самой точной характеристикой моего состояния. Я исчерпал их во всех отношениях и даже не представлял, какой лестью или уловкой подтолкнуть Хайдля к завершению книги. Четыре недели я денно и нощно, за исключением полутора суток, проведенных со Сьюзи в родильном отделении, корпел над книгой. Мне требовалось хоть немного перевести дух, изобразить согласие, а тем временем придумать, как вернуть его к работе над книгой. Я рискнул покивать.

Вижу, до тебя наконец-то доходит, Киф, сказал Хайдль.

Но я никогда не слышал этого имени: Фрэнк Нуган.

Вот именно, Киф. А про банк «Нуган-Хенд» слышал?

Я сказал «да» – так было проще, чем сказать «нет», но помимо комментариев Хайдля и немногочисленных вырезок, хранившихся в папке, я ничего не слышал и не читал об этом банке: вскользь упоминался какой-то скандал, теории заговора ЦРУ с целью смещения более умеренными методами, нежели те, что использовались при устранении Альенде в Чили или Мэнли на Ямайке, левого правительства Уитлэма в 1975-м. Я тогда был слишком зелен, чтобы всерьез интересоваться такими проблемами.

Это был один из торговых банков Австралии, сказал Хайдль. Основал его в начале семидесятых юрист-алкоголик Фрэнк Нуган и отставной «зеленый берет», американец Майк Хенд. Только банк не был австралийским, знаешь ли. И вот в чем прикол…

Он, можно сказать, уже в этом, вставил я.

Под его вывеской орудовало ЦРУ.

Хотел уточнить: в каком году вы…

Он кишел цэрэушниками, перебил Хайдль. Такого количества агентов под прикрытием и бывших генералов хватило бы для захвата небольшой страны. Главным юрисконсультом этого незаметного австралийского банка стал Билл Колби, некогда возглавлявший ЦРУ. Не странно ли, а? Да и другие были ему под стать. Пост президента банка занимал Бадди Йейтс, адмирал американских ВМС. Нетривиально? А еще Дейл Холмгрен. Я его знал еще по Лаосу, славный парень, ведал там воздушными перевозками ЦРУ.

Ну и что? – не выдержал я. Пол Пот тоже был не ахти какой фигурой, но если мою машину изымут за долги, я ведь не стану подозревать «красных кхмеров»? Так вот, записанное с ваших слов на странице сорок семь явно противоречит тому, что зафиксировано на странице…

В Индонезии – отмывание прибылей от торговли героином, продолжал Хайдль, обращая на меня не больше внимания, чем дождь – на солнце или море – на песок. И куда они шли? Прямиком на счет ЦРУ в Тегеране для финансирования спецопераций.

Я поднял машинописную страницу, как изобличающий Хайдля документ, требующий немедленного ответа.

Вот смотрите, сказал я. Когда банк «Тантал» утвердил для вас вторую кредитную линию на сумму в тридцать семь миллионов долларов: в мае 1988-го или…

Но Хайдль был глух к моим мольбам, не давал ответов и лишь подробно расписывал, какие схемы использовал банк «Нуган-Хэнд» для отмывания барышей, в чем заключались функции лично Нугана и в чем – Хенда, некогда работавшего на ЦРУ в Лаосе, по каким каналам шла торговля наркотиками, а по каким – торговля оружием.

Зигги, уже второй час. У нас остается чуть более четырех часов, и это все.

«Нуган-Хенд» был вездесущ, сказал Хайдль. Поставлял режиму Каддафи взрыватели замедленного действия и пластит. Гнал оружие в Анголу, разведывательные корабли – в Иран. И вдруг грянул 1980-й – ба-бах! Фрэнк Нуган застрелен в Литгоу, в собственном «мерсе». Майк Хенд исчезает из Австралии, о нем больше ни слуху ни духу, а все активы из банка выведены в течение предшествующих месяцев, остались только долги на пятьдесят миллионов долларов. Ясно тебе?

Зигги, какое это отношение имеет к книге?

Ну, Киф, если ты этого не понимаешь, то больше я ничего добавить не могу.

В сумраке зимнего дня он вернулся к созерцанию унылого индустриального парка Мельбурнского порта – архитектурной катастрофы бетонных громад из наклонных плит под наклонным бетонным небом. А потом негромко заговорил.

Когда меня найдут мертвым, всем все станет ясно.

У меня больше не было сил это терпеть. Мне хотелось убить Хайдля, но, насколько я понимал, хотелось этого только мне одному. К несчастью, такое поручение не смог выполнить для своего босса даже верный Рэй. Нутром я чуял, что за идеей убийства скрывался очередной трюк, который Хайдль сейчас изобретал для всех нас: в орбиту этой игры были втянуты вчерашнее покушение, смакование темы самоубийства, покупка «Глока», намеки на посмертную загадку, великий заговор…

Я не переваривал эту фальшь, обволакивавшую окружающих, это извращенное любопытство, с которым он играл людьми в экстремальных ситуациях, чтобы только понаблюдать за их реакцией. Мне не удалось объяснить это, но я не сомневался, что ситуация была куда более банальной, нежели покушение на его жизнь. И мне уже стало все равно. Я понял: все россказни Хайдля преследовали одну цель: не дать мне закончить книгу. Он и сейчас не умолкал, а я ненавидел его все сильнее.

5

Заткнись! – вырвалось у меня.

Оттолкнув свое кресло-бочонок, наводившее на мысли о Фрэнсисе Бэконе, я выпрямился с каким-то странным чувством, а может, и не с одним: терпимость, равновесие, внушенные воспитанием приличия перерастали в ослепляющую ярость. Подойдя к стоявшему у окна Хайдлю, я начал.

Умоляю, Зигфрид. Пожалуйста. Замолчи.

Хайдль резко развернулся и некоторое время смотрел на меня с ледяной сосредоточенностью, как ящерица на муху. Потом он неожиданно воспрял и принял почти удовлетворенный вид. На его лице не осталось ни следа досады и страха, и заговорил он совершенно новым голосом, звучным, примирительным голосом начальника, увольняющего презренную мелкую сошку.

Откуда такое количество отрицательной энергии, Киф?

Да заткнись же ты! – услышал я собственный вопль.

Я давно заметил, что в тебе сидит злоба.

Мы можем наконец доделать эту сраную работу?

Тебе нужно обратиться за помощью, если ты не способен обуздать подобные эмоции, Киф. Вероятно, в штате есть какой-нибудь специалист. Могу переговорить на эту тему с Джином…

Я вытянул перед собой трясущуюся руку. Предупредил Хайдля, что с меня достаточно.

Где-нибудь тебе помогут, Киф. Помни. Это же прекрасно, это самое важное. Вам со Сьюзи будет только…

И тут я заорал, что он ленив, примитивно ленив, что не внес никакого вклада в общий проект, но сейчас, в порядке исключения, просто обязан, черт подери, взяться за работу.

Хадль застыл, словно перезагружая мозг. А через несколько мгновений, как будто сменив пиджак, облачился в праведный гнев. И разорался примерно так же, как и я.

Да пошел ты! – завизжал он. Я думал, ты мне друг! Я тебе доверял… а теперь… Вот что получил! Пошел ты в жопу!

Меня так и тянуло ему врезать. А точнее – сделать ему больно. Он отошел, я – за ним. Мы кружили один вокруг другого. Во мне кипело бешенство, рвавшееся наружу. Окажись он рядом, я бы его ударил. Не сдерживаясь. И не один раз. Я был готов. А он и не догадывался. А может, догадывался и потому держался на расстоянии. При такой грузности он весьма проворно передвигался. Я бы не удивился, узнав, что он хорошо танцует.

Наглый засранец! – орал Хайдль, описывая круги. Я пристроил тебя на такое место! А ты, кем ты себя возомнил? Ты же ничего не достиг в своей убогой жизни! В тридцать один год называешь себя романистом, а романа-то нет и в помине!

Я почувствовал, как у меня онемело лицо.

Или он есть? То есть я прав, да? А Сьюзи? Бедняжка. Она ведь тебя содержит, разве нет? А ты тем временем пыжишься, пытаясь доказать, что талантлив, самому себе и всему миру. Делаешь вид, будто вот-вот добьешься успеха.

Тут я бросился на него, но он увернулся.

Не видать тебе успеха как своих ушей, Киф, согласен?

Засеменив, он шмыгнул за конференц-стол и теперь орал из-за этой преграды.

А я еще представил тебя Джину Пейли! Поручился за тебя! Дал ему слово, что ты справишься. И что мы от тебя получили? Вот эту кучку говна?.. Я прочел. Какое позорище! И что прикажешь мне делать?

Ленивый ублюдок! – завопил я. Ничего ты не прочел. Ты даже сейчас не даешь себе труда прочесть хоть слово – скажешь, не так?

Из своего укрытия Хайдль сыпал бранью. Но ярость его казалась притворной. Все в нем было притворным. Я выложил ему то, что думал, и в первую очередь – насчет его трусости. Припомнил его лень. Вранье. Алчность. Интриганство. Все его дерьмо. Заметил, что завершить работу мы должны менее чем за половину рабочего дня, а иначе мемуаров не будет вовсе.

Но теперь до меня дошло, что его хитрость намного сильнее, намного решительнее и коварнее, чем мое терпение. Мы опять ходили кругами, вопили и орали друг на друга, причем он смехотворно подражал моей злости, а я от этого с каждой минутой злился еще больше. Он подражал моей злости, но не мог скопировать мое бешенство.

Наконец мне удалось поймать его за лацкан. Другая рука сама собой сжалась в кулак, но когда я рванул на нем двубортный спортивный пиджак (который он надевал, когда не маскировался: если шел в бар яхт-клуба или на ужин с ротарианцами), под мышкой мелькнула кожаная черная кобура.

И в ней был пистолет.

6

Моя хватка мгновенно ослабла. Наверное, между нами как-то нарушилось равновесие сил. Хайдль перевел свои влажные собачьи глаза вверх от моего кулака и разомкнул влажные собачьи губы.

Он перехватил мой взгляд.

Быть может, он понял, что я опасаюсь выстрела. И действительно, теперь я опасался, что он безумен – такой выстрелит не моргнув глазом. И у меня возникло ощущение, будто я угодил в ловушку, в силки, но кто запутался в силках, тому очень трудно выпутаться. На мгновение я подумал, что моя единственная проблема сродни проблеме читателя: она заключается в незнании, нетерпении, но если проявить терпение, то достаточно перелистнуть несколько страниц, продвинуться немного дальше, и все тайны откроются, а путь к спасению обозначится четко.

Однако я с нарастающим ужасом понимал, что лежащие передо мной страницы служат определенной цели, что пистолет служит определенной цели, и побоялся, что эти цели поставлены Хайдлем; мне оставалось только надеяться, что его кончина никак меня не коснется.

Лицо Хайдля, по-прежнему находившееся прямо перед моим, поскольку я не отпускал лацкан пиджака, накрыла более привычная бесстрастность.

Похоже, он снова меня оценивал.

Ты – чудовище, выплюнул я.

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем.

Господи, неужели нельзя просто заняться этой…

И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя[11].

Это еще что?

Афоризм номер сто сорок шесть, ответил он.

Снова твой долбаный Тэббе?

Его ученик, Ницше.

Плевать мне на Ницше, сказал я, вновь притягивая Хайдля к себе, плевать мне на Тэббе, плевать, что ты нагоняешь своего немецкого тумана, плевать на твой бубнеж насчет тяжелого положения, на все дерьмо вокруг ЦРУ, Лаоса и гребаного Хенда. Ты – подонок, которому прет по жизни, как проперло тебе со мной, поскольку я получу десять кусков, а ты – двести пятьдесят, притом что всю работу приходится делать мне. А от тебя требуется лишь одобрить текст и подписать акт, чтобы нам никогда больше друг друга не видеть.

Но я уже знал, что потерпел поражение. Напрасно я отвел глаза. Нужно было смотреть в его пустую физиономию. Как в собачью морду. А я вместо этого отпустил его лацкан и сделал шаг назад.

У него снова переменилось настроение. На него вдруг снизошло спокойствие. А может, даже счастье. Определенно, Хайдль улыбался.

Какой улыбкой?

Самой мерзкой: снисходительной.

Самой мерзкой: понимающей.

Но он хотя бы промолчал. Язык высунулся изо рта, облизнул верхнюю губу, словно клапан конверта, и убрался восвояси.

7

Тут в дверь постучали, это секретарша Джина Пейли принесла нам обед – остывший пирог со шпинатом, греческий салат, роллы и пирожные. И как ни странно, как ни поразительно, мы уселись за стол и вполне мирно поели. Можно было подумать, этот холодный пирог символизировал перемирие, заключенное нами по окончании боевых действий.

Однако Хайдль, никогда не страдавший отсутствием аппетита, ел мало: пару раз откусил от края пирога, развернул ролл и довольствовался только начинкой – курицей с помидорами.

За обедом я попросил его подписать акт. Хайдль сказал: Конечно-конечно, вот только решим все возникшие вопросы. После этого он полчаса трепался по телефону с Монассисом.

Наличие пистолета, во всяком случае, так мне думалось, внушало ему чуть ли не безмятежность. Мы по-прежнему обменивались скупыми фразами, но бешенство улеглось, и я видел себя со стороны почти таким же, как он, – насквозь фальшивым лицедеем.

Вернувшись к работе, я решил снизить свои притязания и ограничиться восьмеркой самых вопиющих нестыковок. Когда Хайдль наконец повесил трубку, я взмолился, подчеркнув, что без подписанного акта никаких выплат мы больше не увидим. Но на этот раз мне было его не пронять даже упоминанием о деньгах. Он отделался от меня очередным тэббеизмом («Творение – это исправление погрешностей во избежание более серьезной ошибки»), а потом, насколько я мог судить, погрузился мыслями в другие, более насущные дела. Но какие – оставалось для меня загадкой.

Твоя писанина исправлению не подлежит, издевался он. Тебе и ответ держать. Но раз уж я здесь, пользуйся, уточняй, что там тебя тревожит, – что правильно, что неправильно.

И я вновь задавал вопросы, а Хайдль по-прежнему не давал ответов по существу, хотя бы туманных, и таким способом убивал время, отчего миг моего поражения растянулся на несколько часов. Мне никак не удавалось привлечь его внимание к тем или иным противоречиям, которые, как он заявлял, были следствием моей несостоятельности, а вовсе не его обмана, принявшего космические масштабы. Хайдль продолжал храбро бренчать погремушкой своих уверток и отступлений: в ход шло все, что можно, – от философии руководства АОЧС до воскрешения тонтон-макутов банком Нугана и Хенда. Но даже на эти, свои излюбленные темы он рассуждал равнодушно и утомленно. Как будто даже для него, доблестного смельчака, это уже было чересчур. Но в конце концов даже Хайдлю надоело хайдлить, и в половине четвертого игра завершилась.

Он вновь позвонил по телефону и объявил, что отправляется на неотложную встречу с Монассисом, а затем поедет к себе домой в Бендиго, чтобы подготовить речь для аудиторского совещания, назначенного на следующий день.

И пожелал мне как следует «причесать» рукопись.

Ничего причесывать не буду, сказал я, потому что причесывать нечего.

Я с ним порвал, но он со мной – нет.

Но это твоя обязанность, указал он, направляясь к стеллажам, чтобы умыкнуть очередную книгу. Другого способа выполнить работу у тебя нет.

В этот момент дверь открыл Рэй, который, встретившись со мной взглядом, только покачал головой, когда Хайдль запихнул в портфель несколько краденых книг, щелкнул замком и ушел.

Я сидел в мрачном кабинете один. За окнами наконец-то разразилась гроза, дождь неистово бил в стекло. Мой взгляд упал на директорский стол. Там лежал акт приема-передачи. Неподписанный. Я поднес его к глазам и рассматривал, пока текст не стал расплываться. Тогда я перевел взгляд на свою рукопись с аккуратной разметкой – плод мучительных и напрасных трудов. Отсутствие необходимых исправлений и подписанного акта лишало Джина Пейли возможности отправить рукопись в печать. Книге не суждено было увидеть свет. Десять тысяч долларов уплывали сквозь пальцы. Вместе с моим писательским будущим. Впервые с того момента, когда я в возрасте… в каком?.. лет семи или двенадцати, точно не помню, вознамерился стать писателем, моя мечта развеялась.

Это был конец.

8

Я встал. Мне хотелось только одного: уйти. Но прежде я все же решил повидаться с Джином Пейли, предупредить, что книга не выйдет. Миссия была неприятнейшая, но я знал, что она сулит мне облегчение и освобождение. Я спешил домой к Сьюзи, к Бо, к близнецам, к новому началу.

По коридору я плелся, будто с похмелья, а в голове крутилась только одна мысль: все кончено.

Секретарша Джина Пейли встретила меня лучезарной улыбкой.

Киф, сказала она, я как раз собиралась тебе звонить. Твой рейс отменили из-за нелетной погоды.

Меня настиг жестокий финальный удар, впрочем, он ничуть не противоречил медленному ритуальному умерщвлению, в которое превратился этот день.

Но это сегодня последний рейс на Тасманию, выдавил я.

Понимаю, Киф! – ответила секретарша, словно засвидетельствовала какое-то чудо. Я перебрала все возможности, но отправить тебя смогу только завтрашним рейсом в полвосьмого вечера. Ужасно жаль! – Она скорбно улыбнулась. Ты к мистеру Пейли? К сожалению, у него в данный момент совещание, ты зайди через часок, возможно…

Нет, отрезал я. У меня ничего срочного.

Вернувшись в кабинет, я собрал бумаги и дискеты, а потом ушел. На улице был потоп. Заехав в паб, я взял стакан пива. Время шло. Я повторил заказ.

Потом еще раз и еще.

В голове метались одни и те же мысли. Акт не подписан, значит, книгу издать невозможно. Даже будь у меня на руках подписанный акт, необходимого материала все равно не набиралось. Я не хотел признаваться Джину Пейли, что потерпел крах, и возвращаться домой с выходным пособием в пять сотен. А какой у меня был выбор?

В тот вечер я в одиночестве уселся перед телевизором. Салли был у в гостях у старых друзей. В книжном шкафу, поверх выцветшего томика стихов Майкла Дрэнсфилда, я нашел початую бутылку дешевого джина, но разбавить его оказалось нечем, кроме как апельсиновым ликером. По вкусу эта смесь напоминала очищающее средство для рук, в котором растворили леденцы. По вкусу эта смесь напоминала мою жизнь, а потому пришлась весьма кстати.

В ночных новостях показали серьезное дорожно-транспортное происшествие дня: автомобиль сорвался с трассы Грейт-Оушен-роуд близ Лорна. В салоне автомобиля, продолжал репортер, находился только водитель, известный мельбурнский бизнесмен Эрик Ноулз. Он был доставлен в больницу, где вскоре скончался. Я налил себе еще стакан джина с ликером.

Вот, значит, как, беззвучно сказал я и велел себе ни о чем больше не думать. Но в моем сокрушенном, одурманенном мозгу медленно кружили все те же упрямые мысли. Зазвонил телефон. Я не стал подходить. Решил напиться до одури, завалиться спать, а завтра по пути в аэропорт заехать к Джину Пейли, чтобы сообщить безрадостные вести и получить свои пять сотен. Можно было, конечно, запросить пять тысяч на том основании, что свою работу я выполнял добросовестно, однако я знал, что Пейли только прижмет пятерней мой контракт и процитирует его условия.

Вот тогда действительно все будет кончено.

Телефон зазвонил вновь. Плеснув еще джина, я выпил, запил опять же джином и погрузился в размышления о своем будущем. Опустошив очередной стакан, я снова взялся за бутылку, но телефон не унимался. Чтобы ответить, пришлось выйти в коридор.

Звонил Зигги Хайдль.

9

Рэй дал мне твой номер, начал он.

Я сделал изрядный глоток джина.

Говорят, из-за грозы аэропорт закрыли.

Я наполнил стакан.

Завтра сможешь приехать?

Не испытывая потребности отвечать, я набрал полный рот джина.

Я у себя в усадьбе, сообщил Хайдль. Думаю, работаться здесь будет куда лучше, чем в офисе. Нам с тобой нужно кое-что довести до ума и разобраться с твоими вопросами.

Он продолжал в том же духе, но недолго. Говорил непривычно четко. Почти любезно. Хайдль даже изложил подробные указания, как делал, вспомнилось мне, в тех случаях, когда мелкими правдивыми деталями маскировал какую-то большую ложь. Но я больше не желал играть в эти игры и хотел только забыть о своем провале.

Я ответил, что на работу больше не выйду.

Мы заспорили.

Он: Деньги, обязательства, данные обещания.

Я: Леность, невозможность, бессмысленность.

Нет, сказал я. Ответ окончательный.

По дружбе.

Нет.

Для завершения книги мне нужна твоя помощь как друга.

А как же аудиторское совещание? Мне казалось, завтра ты должен выступить с речью.

Ах, вот ты о чем! Забудь. Я уже выбросил это из головы. Сейчас важно другое, Киф. Поверь, мне было очень тяжело примириться с тем, какой была моя жизнь и какой стала.

Значит, твоя поездка отменяется?

Поездка? Куда? Нет. Дело в том, Киф, что ты – единственный, кто понимает мое положение. Знаю, тебе приходилось нелегко, но ведь и мне приходилось нелегко. Сделай одолжение, приезжай и давай покончим с этой чертовой писаниной.

Извини, сказал я и бросил трубку.

Книга представляла собой сплошную путаницу: загнутые уголки, недостающие листы. Создавалось впечатление, что она попросту заброшена, мертва и не содержит четкого чистового материала. В силу привычки я вернулся к обеденному столу, за которым работал в течение последних суматошных недель.

Просмотрев свои заметки, я нехотя взялся за страницы последнего варианта, чтобы вымарывать и добавлять придаточные, вписывать то тут, то там одну-две новые фразы, а то и целые абзацы. Мной овладело мечтательное настроение. Чем больше я выдумывал Хайдля на отдельно взятой странице, тем больше страница уподоблялась Хайдлю, а он – мне, после чего и эта страница, и книга превращались в меня, а я – в Хайдля. Впервые в жизни я испытал умопомрачительное единение, которого всегда жаждал как писатель, но так и не познал. Все обрастало двойным смыслом: его жизнь, эта книга, мое ощущение себя и своего ремесла. До меня дошло, что мой собственный дебютный роман пострадал от автобиографичности, но теперь я опасался, как бы моя первая автобиография не превратилась в роман. Все расплывалось и растворялось, а когда наконец свелось воедино, я неведомо как оказался в «Ниссане Скайлайн» на пути в Бендиго.

Глава 15

1

Случается, что раннее утро зачаровывает каким-то особым светом и особыми облаками, но более всего – странным ощущением исхода. В заливе Порт-Филлип чернели немногочисленные суденышки, словно кляксы на сверкающих осколках стекла. Такой и должна быть книга. Глядя, пусть считаные мгновения, на этот свет, на эти облака, я ощущал свободу. И понимал, что можно написать сотню книг, но не уловить и малой доли тех эмоций, которые сейчас, в эти считаные мгновения, захлестнули меня целиком.

Я впервые увидел вытянутые в длину пригороды, исследовал киоски, торгующие фалафелем, кофейни и вьетнамские ресторанчики, пекарни и продуктовые магазины, подле которых пестреют цветочные букеты в ярких пластмассовых ведерках, – и ни о чем другом не думал. Я проезжал мимо пляжей и пальм, вторгался в менее живописный деловой мир индустриальных парков, безлюдных и беззвучных, которые сменялись тихими фермами и прерывистым бушем, а восходящее солнце уводило меня в сторону от шоссе, на проселочную дорогу, и через несколько часов пути – на гравийную подъездную аллею заброшенного сада, где из выветренного грунта торчат кустарники, словно пружины и конский волос из дырявого дивана.

Я не узнавал себя в том человеке, что сейчас выходил из автомобиля навстречу Хайдлю, стоящему у большого дома из белого кирпича постройки 1970-х, низкого, как оговор, с бурыми рамами и черепичной крышей цвета вяленых апельсинов; этот приезжий с улыбкой говорил хозяину, что жаждет поработать с ним у него дома.

Подле моей лодыжки возникло какое-то шевеление, я посмотрел вниз и увидел голубоватую сиамскую кошку: та, выгнув спину, терлась о мою ногу и мурлыкала. Хайдль, который в моем присутствии почти никогда не прикасался к людям, положил руку мне на спину и не спешил убирать. Он с улыбкой отметил, насколько мы похожи.

А поскольку соглашаться полезно, я с ним согласился. В конце-то концов, разве мы оба мало-помалу, через все стычки и пререкательства, через необходимость работать бок о бок, не начали меняться? Разве постепенно не сблизились даже внешне, как колонизатор и коренной житель? Можно было подумать, что дверь, в которую я ломился всю жизнь, внезапно распахнулась и я, шагнув за порог, упал в бездну. Вероятно, я как человек отдавал что-то, присущее только мне, в обмен на нечто другое, свойственное писателю, лишаясь части своего достоинства или гордости, а то и чего-то большего. И неважно, что это… во что я превращался… но тем утром в Бендиго этот обмен производил впечатление потенциально успешного.

Поскольку мы снова закорешились… – начал Хайдль.

Немецкий акцент, приобретенный неведомо где, отдавал шипением, не свойственным австралийской манере речи; губы Хайдля изгибались змеей: закореш-ш-шились. В 1980-е годы слово кореш, как и многое другое, незаметно переиначилось. В нем теперь читался подтекст не то соучастия в преступлении, не то скрытой угрозы, не то разделенной вины. Точно сказать не берусь, но что-то нехорошее. Зато шипящие согласные меня уже не трогали. Впервые за все время я уловил в Хайдле какую-то непринужденность, едва ли не безмятежность.

И от этого сам успокоился.

2

Хочу просить тебя о помощи, Киф, сказал Зигги Хайдль, пропуская меня в кухню с куполообразным потолком, отделанную простыми сосновыми панелями, на которых все дефекты были замаскированы средством для полировки мебели. Уж не знаю, куда канули семьсот миллионов, но интерьеров они, по всей видимости, не улучшили. Быть может, именно потому этот непримечательный дом показался мне чем-то вроде очередной маски. Согнав с деревянной столешницы маленькую рыжую кошку, Хайдль пригласил меня садиться.

Как друга, добавил он.

Без проблем.

Это серьезная услуга, сказал Хайдль. Несложная, просто… как бы выразиться… на первый взгляд… необычная.

Дальше беседа потекла ни о чем; я сообщил несколько тривиальных и, по моему мнению, безопасных деталей об отъезде Салли в гости к друзьям, живущим в районе Голубых гор; он рассказал, как отвез детей в школу и проводил Долли, которая уехала на весь день в Каслмейн проведать тетушку. Он весь пузырился, как нетронутое игристое вино, и это немного настораживало.

Я ожидал, что разговор свернет в обычное русло: токсо, Тэббе, Лаос, организация. Но нет. В тот день Хайдль был насторожен и о многом умалчивал. Налил нам кофе из капельной кофеварки. Сквозь задние окна, под которыми лежали еще три или четыре кошки, просачивалось утро. Мне показалось, что Хайдль – таким я его еще не видел – всем доволен. Почти умиротворен. И вдруг он остановил на мне взгляд своих собачьих глаз и осведомился, можно ли попросить меня о помощи.

Как друга, повторил он. Как кореша.

Конечно, ответил я, жестом отказавшись от протянутой мне кофейной кружки с надписью «ДОЛЛИ».

Киф, заговорил Хайдль, выливая кофе в раковину и ставя кружку в посудомоечную машину. Я хочу, чтобы ты меня убил.

Через некоторое время до него дошло, что ответа не будет. Вернувшись за стол, он продолжил.

У меня мало времени, Киф. Очень скоро за мной придут. И прикончат. Во какая штука, Киф. Спасения нет. Тебе известно, на что они способны. В тот раз мне просто повезло. Возможно, повезет опять. Раза два или три. Но каждый раз мне придется одерживать верх. А им достаточно одержать верх лишь однажды.

Я молчал.

Ну, сделаешь? – поторопил он, как будто отправлял меня в ближайший магазинчик за молоком.

Что конкретно? – спросил я, словно уточняя заказ.

Он полез за пазуху красной бейсбольной куртки и вытащил тот самый пистолет, который я мельком увидел накануне. С фактурной рукоятью из черного пластика, он выглядит почти игрушечным.

«Глок», безразличным тоном отметил я, делая вид, что мне не в диковинку работать с людьми, которые за утренним кофе вытаскивают из-за пазухи оружие.

Точно, подтвердил Хайдль. Не замечал за тобой таких познаний.

Если честно, никаких познаний у меня не было – я просто догадался, что это и есть тот самый пистолет, который он пытался с той же целью всучить Рэю.

Стало быть, тебя учить не надо, сказал он, извлек из магазина обойму с патронами и театрально прицелился в меня.

Потом он поднял ствол к потолку и нажал на спусковой крючок, демонстрируя полную безопасность. Похоже, эта театральщина грела ему душу.

Вот как-то так, сказал он. Давай научу.

В меня впился его жуткий собачий взгляд, а мне просто некуда было девать глаза. Хайдль отвел от меня пистолет и прицелился в себя.

3

Он медленно вставил уродливый квадратный цилиндр ствола в рот, направляя его к затылку. В такой омерзительной позе он и застыл передо мной, и лицо его расплылось в своей головокружительной бескрайности до размеров пустыни или океана.

Прошло, вероятно, несколько секунд, растянувшихся на минуты, годы, десятилетия, прежде чем он легким движением вынул изо рта черный металлический ствол, блестящий от слюны.

Спокойно, Киф, тихо сказал Хайдль.

Вытирая пистолет бумажной салфеткой, он рассмеялся. До сих пор не знаю, над чем или над кем: надо мной, над собой или над всем миром.

Нет, отрезал я.

Простого отказа было недостаточно: он ощущался почти как согласие.

Ни за что, сказал я.

Но он услышал лишь мою неуверенность, уловил, что голос изменил мне, и я готов был поддаться тому, против чего предостерегал меня Рэй: он ведь говорил, что Хайдля нельзя впускать в свою жизнь.

Ни за что, черт побери, сказал я под смех Хайдля.

Но только сделал еще хуже.

Мы ведь друзья, Киф? – спросил Хайдль и сам ответил: Мы – друзья.

Я кивнул в надежде, что получилось уклончиво и отстраненно, однако почувствовал в себе какую-то пассивность, если не покорность.

Нужно приниматься за работу, – сказал Хайдль с широкой, добродушной улыбкой, выгнув брови и шутовски надув щеки, как у физиономии над входом в Луна-парк; этот неожиданный комизм был невыносим.

Киф?

Да?

Друзья.

Естественно, ответил я, открывая жесткую папку с рукописью и неподписанным актом.

Кореши?

Кореши?

Кореши, подтвердил Хайдль.

Естественно, повторил я. Естественно, кореши, Зигги.

И тут же одернул себя: зачем я это говорю? Теперь любое мое согласие делало меня слабее, а его – сильнее.

Тогда помогай, сказал Хайдль.

Хочешь себя убить, разве что не заикаясь, выдавил я, – убивай.

Ну пожалуйста, Киф.

Меня-то зачем втягивать?

Да я боюсь облажаться, Киф, ответил Хайдль. Все очень просто. Боюсь, что в решающую минуту нанесу себе тяжкое увечье, разведу пачкотню и буду умирать медленной смертью. А может, и вовсе останусь жить овощем. Я же трус, Киф. Всего боюсь. Вот, держи. И на ладони протянул мне «Глок». В полной исправности, смотри.

Он сунул мне под нос эту ненавистную штуковину. Показал предохранитель, расположенный на спусковом крючке: он освобождается при нажатии спускового крючка.

Вот так, показал он.

Своим мерзким, пухлым указательным пальцем он нажал на спусковой крючок.

Раздался щелчок.

Он повторил действие, инструктируя меня, как одновременно нажимать на спусковой крючок и предохранитель без резких движений.

Еще раз, сказал он. Нажимаем.

Щелк.

И когда он второй раз протянул мне пистолет, предварительно накрыв рукоять и спусковой крючок бумажной салфеткой, чтобы не осталось отпечатков, я подтолкнул к нему акт приема-передачи.

Подписывай, скомандовал я.

4

Вот спасибо, сказал он совершенно ровным тоном. Спасибо тебе, Киф.

Не знай я его как облупленного, я бы, пожалуй, решил, что это искренне. Да и во взгляде Зигги сквозила такая униженная благодарность, как будто я уже его застрелил.

Давай потренируемся, предложил он.

Нет, произнес я, но почему-то мой отказ прозвучал как вынужденное согласие, тем более что я, еще не высказав готовности, уже держал в правой руке пистолет.

Прямо сейчас. Хайдль взял в ладони мою руку и просунул мой палец в петлю спускового крючка. Вот так.

Это было просто безумием, равно как и его жажда смерти. И еще большим бредом представлялось то, что своим палачом он выбрал меня. Но почему-то с каждой своей фразой я все глубже увязал в его безумии.

Давай отложим, Зигги, выдавил я, лишь бы только уклониться, и передал ему пистолет. Хайдль, судя по всему, воспринял это спокойно и положил пистолет на стол, как раз между нами.

Ну нет, мягко возразил он. Нужно провернуть это сегодня. Ни Долли, ни ребятишек дома нет, Рэю я дал выходной, твой квартирный хозяин, как ты сам сказал, сейчас в отъезде, так что о твоем визите никто не знает, да? Более удобного момента не представится. А если не ты, то кто же?

Рэй, выпалил я и тут же пожалел, что сделал столь чудовищное предложение.

Рэй исключается, сказал Хайдль. Подозрение сразу падет на него. Он будет главным фигурантом дела и не отвертится: его посадят за убийство. А я этого не хочу. И ты тоже этого не хочешь. Что плохого в том, что я обратился к тебе? Никто не знает о твоей поездке сюда, никто тебя не заподозрит. Писатель-призрак пишет о призраках. Он рассмеялся. Вот увидишь: книга станет невероятно популярной. Похоже, вся эта ситуация его веселила. Да ты и сам знаешь! Я ведь говорю с твоих слов!

Он потянулся к коробке с разноцветными латексными перчатками и вытащил для меня пару синих.

Надевай, бодро сказал он, давай потренируемся.

Я уставился на синие перчатки.

Прошу тебя, не отставал Хайдль. Это следующий этап.

Акт, напомнил я. Ручка нужна?

Сначала давай потренируемся в перчатках, твердил он.

Я стал натягивать синие перчатки, а он подробно, как в примитивном фильме, стал объяснять, что после выстрела мне нужно будет вложить «Глок» ему в руку и оставить гильзу в том месте, которое он сам укажет мне в последний момент. А затем мне предстояло без промедления вернуться в Мельбурн, оставить, как положено, машину на парковке возле издательства и вылететь домой, в Тасманию. И никто никогда не догадается, что в тот день я был у него.

Но ты уверен, что о твоем приезде никто не знает? – уточнил он.

Я же сказал…

А в издательстве? Джин Пейли?

В издательстве я никому не говорил.

А Пия Карневейл?

Я никому не говорил.

Вот и чудненько.

Взяв со стола «Глок», Хайдль опустил голову, чтобы еще раз показать, под каким углом нужно вставить ствол ему в рот, и стал похож на коммивояжера, демонстрирующего покупателю действие электрической зубной щетки.

Чудненько, чудненько, оживленно бормотал он. Теперь ты давай.

Встав со стула, он опустился передо мной на колени. И в третий раз я сделал то, чего он требовал, поскольку это было проще, чем сказать «нет», и позволяло, как я считал, выиграть время. Я сжал в руке пистолет.

Вот сюда. Указательным пальцем он ткнул в направлении гортани.

Нет, выговорил я, совершенно потрясенный, обводя глазами кухню. Только не здесь.

И вновь предполагаемый отказ прозвучал согласием.

Нет-нет, мягко произнес он. Конечно, не здесь. Это было бы ужасно. Мы выберем другое место, чтобы Долли и ребятишки не увидели месиво.

Нет. На сей раз у меня получилось более твердо.

Ты меня презираешь, Киф?

И поскольку мне не оставили выбора, я ответил:

Нет, Зигфрид, что ты… Просто дело в том…

Да или нет?

Я хочу сказать: мы, конечно, друзья, но мне не по себе…

Ты настоящий друг?

Хайдль умел быть жестоким. Этот приземистый шаман играл не со мной, а со смертью, ставки подскочили до небес, но игра велась, как и должна была вестись: с подначками, с вызовом и блефом, на полном серьезе и в то же время не без лукавства, как будто меня вовлекали в какое-то сокровенное шутовское действо, коим и представала вся эта история. В таком же духе мы ее и разыгрывали.

Ведь если ты – настоящий друг, продолжал Хайдль, стоя передо мной на коленях, то должен выполнить мою просьбу. Ты мне друг, Киф?

Больше от смущения, нежели по каким-то иным причинам, я поднес пистолет к губам Хайдля, и ствол скользнул ему в рот. Что-то легко коснулось моей ноги; послышалось мурлыканье. Я вспомнил, что рассказывал мне Рэй о направлении ствола, и, не дожидаясь подсказок, стал медленно поднимать дуло кверху, пока оно не уперлось в податливое нёбо.

Хайдль слегка подправил мою руку своей. Прикосновение оказалось неприятно теплым. Я сам освободил предохранитель, чтобы Хайдль меня не трогал.

Клик.

Мы раз за разом повторяли эту пантомиму…

клик

клик

клик

клик

клик

…пока я не вытащил у него изо рта обслюнявленный ствол; тогда Хайдль предложил мне чашку чая.

5

Его спокойствие поражало. Но даже столь уверенный выбор дня Икс не заставил меня ответить согласием.

Чая не надо, бросил я и достал из жесткой папки аннотированную рукопись – мой спасательный жилет.

Хайдль обтер пистолет и убрал его в кобуру под мышкой.

Зигги, начал я. Всего пару вопросов.

Разумеется, ответил Хайдль, стирая носовым платком потеки слюны с подбородка.

Но пока он возился с чайником, его намного больше занимали детали предстоящей реальной смерти, нежели вымышленной жизни. Он наполнил кружку с надписью «ЗИГФРИД». Когда Хайдль заверил меня, что его смерть будет расценена как самоубийство, где-то у него под боком зловеще взвыла серая персидская кошка. Потягивая чай, он признался, что уже заготовил предсмертную записку и вообще продумал все до мелочей. А моя роль сводилась только к помощи, к проявлению милосердия: он якобы с первого дня узрел во мне добрую, милосердную душу.

Он разглагольствовал не умолкая: почему банкиры убьют его в любом случае, не сейчас, так в тюрьме, и насколько лучше умереть свободным – я ведь ценю свободу? – избежать мучений, принять смерть не от врага, а от друга, и, хотя сам он против суицида, смерть его необходимо представить как суицид, чтобы окружающие задались вопросом о преследованиях, которые… и прочее, и прочее, и прочее – чем дальше, чем более вязко, путано, невнятно, нелогично и вместе с тем логично, связно и вместе с тем бессвязно. Чем дольше я прислушивался, тем более идеи его удивляли меня своей разумностью, даже неоспоримостью, они будто частично отражали мой собственный ход мыслей, хотя, если вдуматься, ни одну из них я не поддерживал.

Я напомнил себе о цели своего посещения. За чаем Хайдль успел просмотреть несколько страниц рукописи и даже распутать за счет ловких финтов пару вопиющих противоречий.

Так прошло около часа, для Хайдля, вынужденного сосредоточиться, – промежуток времени, равный целой геологической эпохе. Встав из-за стола, он подошел к раздвижным стеклянным дверям, сопровождаемый разномастным и разношерстным кошачьим клубком.

Тут великолепный вид с холма, вот в той стороне, хочу тебе показать.

Как только Хайдль заговорил, кошки мягко заурчали – то ли в ожидании, то ли в предвкушении, то ли просто от голода.

Ты подумаешь, что у меня не все в порядке с головой, но здесь мне кажется, будто вся Австралия, сбегая с этого холма, распростерлась у моих ног.

Не желая ничего говорить, я не отрывался от рукописи. Хайдль со вздохом повернулся ко мне спиной и сказал стеклянным дверям, что неплохо бы сделать перерыв и прогуляться.

На склонах растут потрясающие эвкалипты «железная кора», сообщил он. Эта кора, падая на землю, обеспечивает азотом следующие поколения деревьев. Ты буквально слышишь, как образуются годовые кольца. Ты видишь, как небо поддерживают своими крыльями вороны-флейтисты – курравонги.

По моим сведениям, Зигги Хайдль не испытывал ни тяги, ни интереса к миру природы, и поэтому его импровизации, псевдонаучные и пародийно-поэтические, звучали вымученно. От прогулки я отказался, и он опять проявил удивительную покладистость, когда разговор вернулся к рукописи.

Мы поработали еще часа два-три. Для него такая выдержка была внове, и работа, можно сказать, шла не без приятности. Мы свели концы с концами – наконец-то, думал я, – наконец-то! Хайдль расслабился, а следом за ним и я.

Об отвратительной пантомиме убийства мы больше не заговаривали, и у меня возникло ощущение, что Хайдль и сам хочет выкинуть ее из головы как безумное проявление своего ужаса. Он откликался на все мои предложения, к чему я совершенно не привык, а в какой-то момент даже подошел к книжному шкафу и вернулся с забавными письмами от банкиров насчет добросовестности АОЧС, а кроме того, вручил мне засаленную брошюру на тему «горячих денег», чтобы я лучше понимал его рассуждения об отмывании капиталов.

До меня лишь позже дошло, что только сочетание интриг и удачи обусловило и события того дня, и последовавшие пертурбации. Предоставленный Рэю выходной, отъезд Долли к родне, чтобы, по совету Хайдля, «развеяться», запланированная на тот же день аудиторская конференция, где ожидалось его выступление, – являлось ли все это правдой? Он манипулировал и мной, вынудив приехать именно в тот день. Но не все было подконтрольно Хайдлю, и он, я уверен, это понимал. Затея оказалась рискованной, идея возникла спонтанно, в связи с отменой моего рейса, а в такие моменты он с особым удовлетворением подстраивал реальность под собственные нужды.

Пока Хайдль готовил себе сандвичи на подсушенном хлебе (мне кусок не лез в горло), на меня с кухонной столешницы глазел раскормленный полосатый кот. Перекусив, Хайдль не спешил возвращаться к работе: настаивал, чтобы мы, по его выражению, совершили эту прогулку. Меня должно было бы насторожить использование им указательного местоимения, но я это приписал его несовершенному владению английским. Хайдль испробовал лесть, давление, мольбы. Заверял, что эта прогулка будет только прогулкой и ничем иным, и хотя, по моим ощущениям, его изощренная идея убить себя моими руками сошла на нет, мне совершенно не улыбалось оказаться в буше с Хайдлем, несущим оружие. Я убеждал себя, что он-то меня точно не убьет.

Но это был самообман. На самом деле мне думалось, что он вполне может меня убить и что все его хитрые уловки подчинены этой цели. Почему я согласился отправиться на эту прогулку, сам не понимаю.

Наверное, во мне, даже по прошествии столь длительного времени, говорил писательский апломб: я ставил себя выше него, хотя сам от него зависел. По сути дела, я не представлял, на что он способен.

Навязчивая идея прогулки захватила его целиком, а поскольку он все время был так предупредителен и даже мил, то моцион уже стал казаться мне частью обязательной программы. А кроме того, как еще раз подчеркнул Хайдль, раздвигая стеклянные двери, нам обоим будет полезно проветриться перед новым этапом работы.

Застегнув молнию на красной бейсбольной куртке, он предложил, чтобы мы прямо на ходу сняли наиболее серьезные вопросы по рукописи. Жизнерадостно пообещал по возвращении уделить внимание и другим вопросам, а также подписать акт приема-передачи и, если потребуется, прочие документы. Впервые он, казалось, ни о чем не тревожился и ничего не боялся, пребывая в почти радостном настроении.

Переступая через скопище урчащих кошек, я вышел следом за Хайдлем через стеклянные двери, и мы двинулись вперед.

6

Он провел меня через задний участок, ощетинившийся бурьяном полтора столетия назад после опустошительной золотой лихорадки. Мы шли по расчищенной противопожарной полосе. На свежем воздухе, при ярком и сильном живительном свете зимы Хайдль разговорился.

Знаешь, в чем твоя проблема, Киф? – спросил он, шагая по гравийному шраму в сторону пересеченной местности с кособокими красноватыми и скрюченными эвкалиптами с железной корой, на вид твердыми, как топорища.

Ты стремишься не наживать себе врагов. Внушил себе: если я такой белый и пушистый, никого не осуждаю, то и врагов у меня не будет. Но они будут, просто ты пока об этом не знаешь. А они уже близко, и ты скоро с ними столкнешься. Хоть проявляй бдительность, хоть притворяйся, что их не существует, они все равно тебя настигнут. Уж поверь. Ты предпочел бы жить как песик, всеобщий любимец, но не родился еще такой песик, которого никто не захочет стукнуть или прикончить. Ты бы предпочел, чтобы все были тебе друзьями. Зачем? Чего ради?

Его монологи, все более нелепые, сводились к тому, что надо мной нависло что-то страшное и неизбежное, от чего нужно спасаться бегством. Но я почему-то продолжал идти вперед и слушать эти речи, углубляясь вместе с Хайдлем в густую эвкалиптовую рощу, где меня обступали извивающиеся черные стволы, задевали листья, тихо шуршавшие на ветру, и на каждом повороте цепляли мелкие сине-зеленые медальоны, почему-то слишком многочисленные и до боли знакомые. С расчищенной полосы Хайдль увел меня на другую тропу, которая терялась в гнетущих, вызывающих клаустрофобию зарослях.

Человека страшит не смерть, Киф, говорил он. Его страшит жизнь. Мы боимся перед смертью понять, что еще не жили. Смерть показывает, что мы жили впустую. Я не согласен на такую смерть. Нам дается лишь краткий миг, чтобы сверкнуть, но мы об этом забываем.

День утопал в жарком, дрожащем зимнем свете, вытеснявшем в тень голубой свет эвкалиптовых крон. От этого скрюченные стволы с железной корой казались еще более черными и причудливыми, приобретая вид стоячих обугленных трупов. Точки света, играя с тьмой, испещрили веснушками наши лица.

Хайдль с улыбкой посмотрел вверх; солнце падало прямо на его мясистую физиономию, а тик на щеке будто отбивал такт.

Я воровал солнце, сказал Хайдль. И души. Я воровал души. Заглатывал их целиком, пока никто не видел. Я пожираю мир. Я пожираю себя. Не понимаю, чего требует от меня Господь.

Казалось, он цепляется за слова, как утопающий цепляется за подпрыгивающие на волнах обломки корабля в надежде спастись, но с каждым словом Хайдль лишь уходил все глубже в бездонный океан бессмыслицы.

Я хожу, ем, пью, думаю, осязаю. Я хочу, знаю, боюсь, мечтаю. Но я ли это, Киф? Я ли? Мне нужен я сам.

Смысл его речей теперь выражал лишь тон голоса, но что это был за тон, я описать не берусь. Я постарался его запечатлеть в памяти, надеясь впоследствии оттуда выкрасть. Как и все самое интересное, что было в Хайдле, эта особенность оказалась совершенно непригодной для использования в книге.

Когда тропа пошла еще круче в гору, он – это я точно помню – сказал, что никогда не стремился контролировать всё. У него была другая задумка: выпустить всё из-под контроля и посмотреть, что из этого выйдет.

И что же из этого вышло? – спросил я.

Хаос, ответил он, но не столь масштабный, какого можно было ожидать. Люди повторялись, заново изобретали старые правила и пирамиды. Я надеялся на большее, но вскоре меня стало поражать, что люди всегда довольствуются меньшим.

Тут мне впервые в жизни пришло в голову, что он безумен. Барахтанье в словах сделалось еще более отчаянным.

Я хочу величия, продолжал он. Хочу, чтобы из меня перло величие. А потом сказал: я от тебя умираю. И сам засмеялся.

Мы поднялись на вершину, и Хайдль, одетый в красную бейсбольную куртку, остановился передо мной в своем величественном умопомрачении.

Посмотри на меня и возлюби меня. Я умираю с рождения.

Голова его странно дернулась, он изумленно уставился на меня, словно я возник ниоткуда, словно я представлял собой плод его помутившегося рассудка, и прошептал:

Не странно ли быть тобой?

7

Хайдль отвернулся и обвел взглядом холмы, вечнозеленые заросли, фермерские угодья.

Красота, произнес он.

Я сказал, что нам пора возвращаться и садиться за работу.

Понял тебя, ответил он.

А может, просто покачал головой. Его манера соглашаться, не соглашаясь, всегда отдавала жуткой фальшью.

В тот миг его охватило какое-то космическое отчаяние, которое оказалось также одной из форм пугающего терпения.

Мы стояли в молчании минут пять или десять. Возможно, дольше. Меня тревожило, что, задержись я слишком долго, он опять вернется к дикому плану убийства себя моими руками. Я выждал еще несколько минут, возможно, даже двадцать, и все происходящее одновременно замедлялось и ускорялось.

Книга, напомнил я.

Его поглотила новая тревога, а то и не одна. Он несколько раз посмотрел на часы. Даже не попытался отреагировать на мое напоминание.

Сухую землю слегка окропило дождем.

Что-то закончилось.

Я знал, что нужно уходить. Он нагонял на меня страх. По правде говоря – а в этой призрачной тишине мне доступна только правда, – по правде говоря, мне казалось, что, оставшись здесь, я не доживу и до темноты. Увещевать его насчет рукописи не имело смысла. Не потому, что у меня было предостаточно материала. Материала даже в первом приближении отнюдь не достаточно. Но теперь я знал, что его не прибавится. Поблагодарив Хайдля за уделенное мне время и теплый прием, я объявил, что уезжаю.

От этих моих слов его как прорвало. Он стал распинаться о том, насколько ему одиноко, сколь много значит для него дружба, как он раскаивается, что напугал меня своей пушкой и этой болтовней, дурацкой, безумной болтовней. Но ему и самому страшно, посетовал он, до чего же ему страшно думать, что станется с ним в тюрьме. Разумеется, он не собирался склонять меня к убийству. Нет-нет, правда, что угодно, только не это. Просто в нем говорит страх. Идти на самоубийство он тоже не хочет. Но он страшно боится смерти, боится тех людей, которые придут по его душу. Он разрыдался. У меня хватило ума не бросаться к нему с утешениями. Речь его сделалась еще более обрывочной: он стал рассказывать, что ему было видение.

Сон, поправился Хайдль, сон… я видел что-то, Киф! И на какой-то миг поднял это на руки… и этим чем-то был я, ты понимаешь, Киф? Это был я. Все правила, все моральные устои, все тайны отступили. Некоторое время я парил над ними в вышине, потом скрывался за ними. Я был миром, и мир был мной, Киф… Ты меня слушаешь, Киф?.. Потому что я был, Киф, я был, но я не был ими и не был связан необходимостью подчиняться. Ни их правилам, ни их моральным устоям – ничему. Я прятался у всех на виду, притворяясь, что меня стало меньше, хотя меня все время становилось только больше, больше и больше, но и этого мне было недостаточно, Киф. Всегда недостаточно.

Он и дальше нес этот бред.

А потом непринужденно, как авторучку, вытащил из-за пазухи «Глок». Я подумал, что сейчас он меня пристрелит, что это все. Конец.

Понял, Киф? – Рука с пистолетом обвела все вокруг. Я знаю, ты понял; я знаю, теперь ты знаешь. Все, что осталось, – это я, Киф. Бог – это капюшон заплечных дел мастера, как сказано у Тэббе. Возможно. А я – удавка. Все, что они выдавали за самое ценное, мной растоптано. Ты получишь тот финал, которого жаждет Пейли, – я умру, и все безнравственное похоронят вместе со мной. Но мы-то с тобой знаем, что на самом деле этому не бывать. Мы знаем. Я продолжусь.

Он повернулся спиной к северу, и предзакатное зимнее солнце подсветило его силуэт странным красноватым нимбом.

Ад кишит призраками, которых я послал вперед и которых увлеку за собой, изрек Хайдль.

Уронив руку, он небрежно держал «Глок» у бедра. В качестве то ли угрозы, то ли приглашения, а может, того и другого, определить не представлялось возможным. Солнце спряталось за облаком, свет за спиной у Хайдля померк, а глаза, остановившиеся на мне, подернулись влагой и, казалось, его взгляд устремился куда-то далеко сквозь меня, в такую даль, которая, возможно, еще не существовала на свете.

Мир будет гореть в огне. А из-за чего? Да из-за меня, Киф.

Я не мог отвести взгляда от его локтя, от руки, от пальца, лежащего на предохранителе.

Потому, что я поместил себя в центре, Киф. Сам себя. Я есть путь, свет и центр. И это меня пугает, Киф.

Мне пора, сказал я.

Мне страшно, Киф.

Его трясло.

Глава 16

1

Я скрылся. Но не побежал. Просто развернулся и ушел, не слыша слов Хайдля. Пока двигался, ожидал выстрела, который мог оборвать как его жизнь, так и мою. Я пытался вспомнить школьные уроки физики. Если я услышу выстрел, будет ли это означать, что Хайдль промахнулся, целясь в меня, или что он выстрелил в себя? Слышит ли человек звук фатальной пули? Но я слышал только одно: как в ушах стучит кровь.

У меня были опасения, что Хайдль бросится следом, чтобы меня пристрелить. Спускаясь по склону, я украдкой оглянулся. Преследования не было. На полпути мое терпение иссякло. Я остановился и, обернувшись, выждал. И опять ничего – ни признака, ни шороха. Поскольку в буше никакого движения не наблюдалось, я решил, что Хайдль собирается покончить с собой. Или уже это сделал. Или ждет, чтобы я пришел его убить.

Я твердил себе, что человекоубийство – мерзкое, отвратительное изуверство. Я твердил себе, что ни за что не лишу его жизни. Но должен признаться: подержав в руке пистолет, я уже начал об этом задумываться. Коль скоро возможность его убийства была упущена, почему бы не порассуждать о такой возможности? Конечно, в глубине души я открещивался от этого деяния не столько с ужасом, сколько в страхе, что меня поймают, засудят и отправят в тюрьму, что расплатой за его сумасшествие будет моя жизнь. Но если честно, то всякий раз, когда возникала мысль об убийстве Хайдля, на меня накатывало необычайное волнение, по всей вероятности, от перспективы приобщиться к его миру, которым он меня искушал и манил, даря надежды и обещания.

Даря будущее.

Я так и не определил, как отношусь к Хайдлю – с ненавистью или с восхищением; кем ему прихожусь – другом или врагом; о чем помышляю – спасти его или прикончить.

Мне хотелось найти опору в каком-нибудь суждении: о себе, о жизни, о некоем предмете – о чем угодно. Но в чем заключалось это суждение? Чтобы успокоиться, я нашел опору в книге. Постарался себе внушить, что книга еще может состояться. Но все мои мысли были устремлены к Хайдлю: если он покончит жизнь самоубийством, то я вообще останусь ни с чем. А значит, нужно, чтобы он остался в живых, и я получил свои десять тысяч долларов. А для этого необходимо завершить книгу и заставить его подписать акт.

Подумав обо всем этом, не приняв в расчет особенности натуры Хайдля и мое отвращение к ней, я поставил свои личные интересы выше ненависти и против воли ринулся назад по тропе через эвкалиптовые заросли к вершине холма.

Меня гнало подозрение, что Хайдля уже нет в живых; оно же добавляло мне сил, и я ускорил бег. Однако на подходе к вершине у меня поубавилось резвости, да и отвращение испарилось, а его место занял страх: уж не капкан ли это, ловко расставленный Хайдлем? Замедлив ход, я постарался восстановить дыхание и ступать по возможности беззвучно, чтобы ни одна сухая ветка не треснула под ногами.

Между покрытыми железной корой стволами, которые черными рамками делили мир на бесчисленные и почти одинаковые узкопленочные кадры старого цветного кино, мелькала красная фигура. Я упал на колени за купой красных эвкалиптов. Хайдль то появлялся, то исчезал там, куда проникал неверный австралийский свет, он расхаживал туда-сюда, как мираж или ожившая тепловая волна. С целеустремленной сосредоточенностью, достойной сверяющегося с картой искателя кладов или тайных захоронений, он то останавливался, то сворачивал с тропы и делал несколько шагов в другом направлении.

Через пару минут я медленно пополз в его сторону, стараясь двигаться кругами, и метрах в ста от него замер под прикрытием какого-то кустарника. Хайдль продолжал шагать, но вскоре остановился. Он разговаривал сам с собой, размахивая руками, но я был слишком далеко, чтобы разобрать что-то. В конце концов он словно нашел место, помеченное на карте крестиком. Остановился, умолк, застыл и обвел взглядом холмистый пейзаж, который считал воплощением Австралии.

Трудно сказать, что он увидел: надежду, неудачу, землю, которая в конечном счете показала ему бессмысленность его существования? Или же нечто другое, находящееся вне этих пределов, движущееся сквозь облака и беспокойную землю. В любом случае, увиденного оказалось недостаточно. Быть может, он хотел большего. Быть может, увидел нечто большее. Быть может – завтрашний день. Кто знает? Этот великий обманщик стоял передо мной, неведомый никому, даже тем, которые считали себя его знакомцами, и меньше других его знал я. Возможно, он и сам себя не знал.

Потупившись, он полез за пазуху красной куртки и вытащил «Глок». Стал рассматривать его как совершенно незнакомую вещицу, словно только что попавшую к нему необъяснимым, волшебным способом. Покачивая головой, он изучал это странное оружие и обдумывал предоставляемую им власть, будто только сейчас понял, что это не просто кусок металла с рифленой пластиковой рукоятью. Расправив плечи, Хайдль вытянул руку с пистолетом и поддержал ее под локоть другой рукой. Одним изящным движением, пожалуй, единственным изящным движением, какое я у него отметил, он описал пистолетом дугу и сунул ствол в рот. Запрокинул голову, закатил глаза, поправил угол наклона.

Раздался щелчок.

С изумленным криком Хайдль дернулся вверх и назад. Ноги его подогнулись. На один быстротечный миг тело приняло форму перевернутого вопросительного знака и тут же рухнуло на землю.

Несколько мгновений он валялся в пыли, дергался и бился в конвульсиях, настоящий австралийский безумец. А потом вытянулся и застыл.

Я забыл, как сильно его ненавидел. В этот миг, вероятно, я его любил. Мне хотелось подбежать. Но я не сдвинулся с места. Я едва дышал и боялся, что это очередная проверка или новая ловушка. Если я шевельнусь, вдруг труп поднимется, чтобы меня прикончить? А если не шевельнусь, вдруг он вскочит, подбежит к моим спасительным колючим кустам и пристрелит меня, как собаку? Мне хотелось убежать, но я весь оцепенел и боялся умереть безропотным козлом отпущения.

Он не двигался.

Во мне нарастала решимость.

Только минут через десять, если не позже, я медленно пополз к Хайдлю. С расстояния метров сорока я увидел, что над его черепом кружат мухи, погружаясь в жирную кашицу из крови и серого вещества, капавшую на прелую листву и обломки коры эвкалиптов.

Из положения лежа я присел на корточки, потом, сгибаясь, встал, готовый спрятаться, упасть, убежать, если Хайдль вдруг встанет и откроет огонь.

Примерно метров с двадцати я разглядел жуткое выходное отверстие раны, прежде скрытое от моего взгляда. Кровь, мозги, лиловое месиво – все это вытекало у него из головы, хотя головы как таковой уже не было: рядом лежал отдельный кусок, напоминавший фрагмент мозаичной картинки, так и просившийся обратно, на свое законное место.

А потом я выпрямился над ним в своих рваных кроссовках. Мелкие черные муравьи облюбовали кашицу с красными точками возле его уха. По воздуху плыл запах нечистот. Я забыл и о книге, и о неполученном гонораре, и о собственной ярости, и о вранье и лени Хайдля. Сверху кружила черная сойка.

Но вот что самое страшное.

Его глаза следили за полетом птицы.

Он был жив.

2

Порыв ветра тронул эвкалиптовые ветви и поднял с земли вихрь листвы и коры. Среди шепчущего, летучего сора как воплощение отчаяния, безмолвного и неподвижного, лежал Хайдль, а муравьи продолжали свои вечные труды, пожирая вытекшие мозги еще одного существа, желавшего родиться заново и уже терпеливо несущего бремя токсо, Тэббе, ЦРУ, банков-убийц к их истокам. Изо рта вытекла струйка крови, но куда меньше тех, что показывают в кино. Предзакатное солнце опустилось на эвкалиптовые кроны. От красоты и покоя этого зрелища перехватывало дыхание.

Почему же он не умирал? Он не издавал ни звука, если не считать текучего шелеста борьбы за воздух, медленно перераставшего в леденящий душу посвист. Дыхание то и дело прерывалось паузами, и тогда я думал, что Хайдль наконец-то скончался, но всякий раз ошибался: шелест и свист возвращались. Порой слышалось даже подобие хрипа, но веки так и не смежились.

Его кошмарный взгляд был прикован к кружащейся сойке, будто он не хотел прогневить эту рану на жуткой, истекающей кашицей голове. Лицо, на самом деле уже превратившееся в маску, стало каким-то детским, податливым, бесформенным. Здесь больше ничего не оставалось от Хайдля. Вся его жизнь обернулась пустыми исканиями. Словно он так и не нашел свое истинное предназначение, величие и влечение, столь же бесконечное и безоглядное, бодрящее и непостижимое, как необъятные земли вокруг этого холма смерти, несоизмеримые с расстояниями, что отделяют Москву от Лондона, и при этом являющие собой Австралию – изобретение абсурдное, под стать ему самому, страну, которую он до последнего считал своей родиной.

Вероятно, в каком-то глубинном смысле так и было. Эту страну невозможно довести до бесконечного совершенства, но можно ввергнуть в бесконечные пороки. Она готова продавать себя по частям, и с каждым разом все дешевле. В такой стране он мог бы далеко пойти, бесконечно далеко. Наверно, он удивился, почему его восхождение завершилось столь бесславно. Мне хотелось с ним заговорить – молчание в такую минуту равносильно грубости, но, наверное, глупо было полагать, что разговор сейчас хоть что-нибудь для него значит. Я это понимал, равно как и то, что он и сам хотел бы поведать очень многое или, может, просто не знал, как заговорить о самом простом.

Это же сон, вертелось у меня на языке, потому что я так чувствовал. Чувствовал я и жуткую пустоту всего сущего, пустоту, которой можно защититься разве что от близости друг к другу. Но у меня не хватило духу сказать, что я с ним рядом, ведь он мог неправильно это истолковать и пристрелить меня тоже, тогда как сам не был в состоянии сказать, что он со мной, поскольку это было не так. Что есть сон и что есть явь, вот в чем вопрос, и нам требовалось расспросить об этом друг друга, поскольку он, вероятно, нашел ответ перед смертью, а я, вероятно, нашел ответ, наблюдая, как он умирает.

Он молчал – просто грезил, а может, думал, или же грезил, будто думает, или же думал, что грезит. Трудно сказать, невозможно узнать. На фоне неба затрепетала белая мозаика из крыльев желтохохлых австралийских какаду – глаза Хайдля провожали птиц, пока те не скрылись из виду, вернув небу его ровную синеву.

Именно в тот миг до меня и донесся едва различимый скрип. Посмотрев вниз, я ужасом понял: это голос Хайдля. Я вглядывался в его устремленные к небу глаза, в дрогнувшие губы, бормотавшие что-то мокрое, невнятное, медленное и склизкое… от слюны? от крови?

Пристрели… меня… – выдавил он.

Я бездействовал. Просто смотрел. Я его ненавидел. Заглядывая ему в глаза, я внушал ему эту мысль. Не знаю, много ли он понял и много ли это для него значило. От его тела шли короткие прерывистые звуки, но вскоре это прекратилось.

Прикончи меня, взмолился он, а может, мне это послышалось.

Уж слишком слаб был его голос. Каждая фраза вылетала с колючим выдохом, напоминая козлиное блеянье. Он снова начал задыхаться. Я мог бы добежать до усадьбы и привести подмогу. Быть может, это спасло бы ему жизнь. По крайней мере, я мог бы его утешить. Но желания спасать его у меня не было. Мне хотелось, чтобы он умер. Хотелось стряхнуть с себя это наваждение. Избавиться от него и стать свободным.

Пожалуйста, прошелестел Хайдль.

Чувства меня не подводили, но я понимал, что должен с ними совладать.

Вы – сволочи, книжные черви! – Он вдруг стал выплевывать слова неожиданно окрепшим голосом. А ты – просто гад! У тебя нет жалости!

Его правая рука дернулась вверх, пальцы распрямились и задрожали, словно что-то нащупывая – последнюю надежду? проклятие на наши головы? возможность кого-то приветствовать или задушить? Жест был неясным и устрашающим..

Рука упала обратно, в грязь. Черные собачьи глаза яростно сверкали, ноздри гневно раздувались, не попадая в такт с нервным тиком щеки. Голос ослаб до бессвязного лепета и мычания… угроз?.. проклятий? А может, и молитв, но это едва ли. Скорее всего, смысла там искать не приходилось. Но от напряжения Хайдль лишился последних сил и умолк. Я сверлил его глазами. Он продолжал существовать. Я позволил ему заглянуть мне в душу и прочесть мои чувства. Его рассудок, казалось, помутился, утонул во тьме.

Внезапно голову Хайдля сотряс мощный спазм, как будто его посетило какое-то жуткое предчувствие, невыносимое видение.

Уже близко! – прошипел он. Уже близко!

Я напрягся, чтобы не пропустить его слова. Но больше ничего не услышал.

Минут по меньшей мере десять-пятнадцать спустя глаза его остановились. Щека застыла.

И я понял.

Даже мертвому ему нельзя было верить. Я выжидал, не смея шевельнуться. Но мое тело опережало рассудок. Медленно развернувшись, оно сделало шаг, потом еще один и еще. И я стал тихо, с невероятной осторожностью уходить. Меня не настиг ни шорох, ни выстрел. Я перешел на бег и уже не мог остановиться.

3

Тьма накрыла меня плащом разбойника с большой дороги. Тьма заполонила мир, куда я очертя голову ворвался в свете фар, лавируя по гудрону среди грузовиков и легковых автомобилей. Стенания Хайдля разгневали Вселенную: клаксоны грозили небесам, когда я входил в слепые повороты, вспарывая черные пространства предместий, города, издательской парковки, а через несколько часов я уже летел над морем, затаившись в липкой борозде ночного неба, и реактивные снопы огня толкали меня навстречу судьбе.

Пристегнув ремень безопасности, я спокойно сидел в кресле и с изумлением понимал, что мир ничуть не изменился, что дремлющие или читающие рядом со мной пассажиры вполне довольны моим соседством, а этот самолет, мое кресло, деревья, дорожное покрытие, автопоезда, овцы на зеленеющих внизу выпасах, остающиеся позади меня глубокие реки с каменистыми берегами, мрачные бетонные громады шумозащитных экранов, к которым я приближался в преддверии посадки, – все это осталось прежним. На иллюминаторах сохранились потеки от дождя, от цементного порошка для разгона туч, от антифриза, а на внутренней поверхности – дымка конденсата от дыхания пассажиров. Столь многое осталось неизменным, что сам собой напрашивался вывод: я тоже ничуть не изменился, и ничего вроде бы не произошло, все как прежде. Но каждый раз, когда эти ощущения перерастали в надежду, меня захлестывало другое, более сильное ощущение. Переменилось все. Потому что переменился я сам. Из-за того, что произошло.

Голова шла кругом, на душе было пакостно, я был раздавлен и растерян.

И все же я до конца не понимал: а что, собственно, произошло? Допустим, я бы сбегал за подмогой, чтобы попытаться спасти ему жизнь, рассуждал я, или чтобы зафиксировать его смерть? Убил его я или он сам покончил с собой? И почему я вернулся: не потому ли, что он желал показать, кто главный, а значит, я убил его, как он и добивался?

В такси, которое везло меня из аэропорта Хобарта, тошнотворно пахло свежим клеем. Таксист включил радио. В новостях объявили, что Зигфрид Хайдль найден мертвым: смерть наступила от огнестрельного ранения в голову.

Я опустил оконное стекло и стал жадно глотать свежий воздух. Меня как будто что-то душило, что-то поработило, а я не мог от этого избавиться.

Надо же, какая кровавая история, заговорил водитель. А диктор продолжал.

Полицейские обращаются за помощью к населению и готовы выслушать всех, кто видел Хайдля в последние часы его жизни.

Кому понадобилось его грохнуть? – спросил водитель.

Мне, ответил я. За перекрестком остановите, пожалуйста.

Я не мог отделаться от кошмарного предсмертного шепота, от тех двух бессмысленных слов, посеявших у меня в душе непонятное предчувствие, от шипения, засевшего у меня в ушах. Мне хотелось сказать в ответ кое-что еще, но после перелета на меня напала дурнота от недосыпа, от страха, и, когда я раскрыл рот, он тут же наполнился потоком воздуха. Я попытался вызвать в памяти термин, услышанный от Джина Пейли в день нашей первой встречи, но припомнил его лишь тогда, когда такси затормозило у моего дома и я принял у водителя свою дорожную сумку.

Литературные негры.

Глава 17

1

Близнецы вопили в переноске у меня на плечах. Пока Сьюзи дремала на диване, я расхаживал по гостиной и смотрел вечерние новости. У всех на устах был только Хайдль, один сплошной Хайдль. Когда на экране замелькали кадры о деятельности АОЧС – вертолеты, пожары, вручение Хайдлю Ордена Австралии, торжественное построение и парад выпускников спецучилища, Хайдль после задержания: в наручниках, под прицелом СМИ, – у нас зазвонил телефон.

Первой моей мыслью было: полиция, – но оказалось, это Джин Пейли. Он сообщил, что сведения обо мне засекречены, дабы я мог спокойно завершить работу без вмешательства газетчиков.

Джин Пейли умолк в ожидании моего ответа. Но я не ответил. Краем уха я слышал, что на данном этапе в интересах следствия детали трагедии не разглашаются. Мне хотелось подтверждения, но я его не получил. На меня нахлынула досада. Растерянность. Нервозность. Вина. Страх. Нахлынуло слишком много разного.

Одну минуту, сказал я и отошел, чтобы выключить телевизор. Джин Пейли счел, что я просто хочу скрыть свою скорбь. Я задумался: о чем, собственно, мне скорбеть? У меня даже не получалось определить владевшее мной чувство.

Я знаю, Киф, тебе будет очень нелегко.

Хотелось бы верить, что Джин Пейли это знал, но на самом-то деле он не знал ровным счетом ничего. Он имел в виду только книгу. Я вздохнул с огромным облегчением. А потом огорчился, что он ничего не знает, даже не подозревает и не задает вопросов. Да ведь это я! – вертелось у меня на языке. Это все я! Каким же глупцом показал себя Джин Пейли, тонкорукий, с мертвенно-белой кожей, весь в жутковатых красных точках, недалекий и во всем заблуждавшийся.

Ну что ж поделаешь, сказал я. Раскисать нельзя.

Но я видел перед собой лишь дрожащие губы да еще глаза, провожающие черную сойку. Придерживая свободной рукой телефонный аппарат, я заметил у себя под ногтями чернозем из эвкалиптовой рощи, где я ползал по земле, – он попал туда несколько часов назад и успел засохнуть.

У настоящего писателя, Киф, должны быть грязные руки.

Виден ли конец нашей работе, Киф? – спросил Джин Пейли.

Он уже близко, ответил я.

И с тревогой почувствовал, как во мне что-то изменилось, загрубело и ожесточилось.

Сколько готово?

Примерно треть.

А остальное?

Он же умер, сказал я.

Джин Пейли опять умолк. Я злился, как будто это он заставил меня взяться за работу, а теперь вытягивает признание в том, что книги-то и нет.

Прости, заговорил Джин Пейли. Я знаю, Киф, насколько ты привязан… был… к Зигфриду.

Привязан? – перепросил я, опасаясь, что не справлюсь с той силой, которая поднималась у меня в груди, обжигала шею и искривляла рот.

Зигфрид… – Джин Пейли кашлянул и продолжил: Зигфрид что-нибудь… подписал?

Возможно, оттого, что мне требовалось как-то обнадежить нас обоих или хотя бы только себя самого, я пробормотал, что в принципе, да. И не стал признаваться, что на самом-то деле – нет. Не знаю, зачем я солгал, но так уж вышло. Наверное, мне хотелось поскорее закончить разговор и навсегда отделаться от Джина Пейли.

Он подписал акт приема-передачи? – Джин Пейли настырно повысил голос. Заверил подписью, что окончательная редакция текста соответствует фактам и является точной?

Мир давил на меня всей тяжестью; раздражение нарастало.

Я что сейчас сказал? – слетело у меня с языка.

Хорошо, хорошо, Киф, это самая лучшая новость.

Проблема заключается не в том, сказал я, что документа, удостоверяющего подлинность и точность окончательной редакции текста, не существует в природе. Проблема в том, что заверяй – не заверяй, а окончательной редакции попросту нет.

Это понятно, Киф. Но у тебя на руках имеется подписанный им акт приема-передачи.

Теперь никто не сможет восстановить события его жизни, сказал я.

Смерть – это еще не точка, заметил Джин Пейли. Смерть – это многоточие перед пустой страницей.

В том-то и дело.

Повисла короткая пауза.

Рассматривай это как плюс, проговорил Джин Пейли. Заполни пустую страницу.

2

Утром о смерти Хайдля сообщили все газеты. Целый день о нем рассказывали в каждом выпуске теле- и радионовостей; связи и сопоставления, о которых он так долго заговаривал, теперь выявлялись незаинтересованными лицами: комментаторами, учеными, экспертами, журналистами. Упор, как он и ожидал, делался на имена, обозначения и термины: Нуган и Хенд, убийство, ЦРУ, шпионаж, Альенде, заговор, Уитлэм, киллер, холодная война, секретные операции. Предлагались толкования непостижимой природы АОЧС и ее деятельности, включая милитаризованные подразделения и черт-те что еще. Причем толкования совершенно дилетантские. Не остался в тени и Джин Пейли: широко цитировалось его заявление о том, что Хайдль оставил весьма откровенные мемуары, полные сенсационных подробностей, о которых издатель умалчивал даже под давлением.

Оно и понятно.

Эти подробности я все еще вымучивал у себя дома, в Хобарте.

Читая или слушая информацию о Хайдле, я всякий раз досадовал на Джина Пейли, который скрывал меня от прессы. Разве не был я единственным человеком, знавшим истину? Разве не мне принадлежало право ее обнародовать? Но тщеславие вскоре вытеснилось паникой. Полиция не дремлет! Меня непременно вычислят, это лишь вопрос времени, и что я скажу? В горле застрял ком. Я мысленно прокрутил тысячу разных сюжетов и понял, что лучше придерживаться самого примитивного: того, который был у меня заготовлен для Сьюзи и в завершающей части соответствовал истине: последний день своей мельбурнской командировки я провел в квартире Салли, где поработал над книгой, а вечером отогнал «скайлайн» на служебную парковку издательства, взял такси до аэропорта и вылетел домой.

Тебе придется перезвонить Джину Пейли и как-то объясниться, – заключила Сьюзи, когда я за завтраком обрисовал ей ситуацию, хотя и не во всей полноте (неподписанный акт, неоконченная рукопись, неразгаданная смерть – почти наверняка самоубийство, которое, как она поняла, меня совершенно не трогало). Мы пили кофе, от которого она впервые после беременности получала наслаждение.

У Сьюзи было несомненное достоинство: мне не приходилось ей лгать, за исключением безвыходных ситуаций. Вообще-то я планировал с ней поделиться, но время текло, время упиралось в дамбы, время вихрилось и ветвилось, образуя преграды, время двигалось вперед, тогда как истина, ранее насущная, отступала на задний план, становилась излишней и бесцельной, терялась где-то позади. Я хотел рассказать Сьюзи все начистоту. Но чем дольше откладывал этот разговор, тем меньше видел в нем смысла. И потом: что в моем случае означало «все начистоту»? Что, собственно, произошло? Неясно. Просто… неясно.

Скорее в силу привычки, чем с определенной целью или надеждой, я поднялся в свой крошечный кабинет-чулан, который с каждым уходящим днем казался мне все более тесным, способным вызвать приступ клаустрофобии. Джину Пейли и остальному миру требовалась книга. Когда я залез на письменный стол и оттуда соскользнул в конторское кресло, чтобы поскорее разделаться с работой, до меня дошло, что считаных дней, отпущенных на завершение окончательного варианта, явно недостаточно для проработки известных мне сюжетов, которые хотелось включить в текст. Но именно те сюжеты, которые столь настойчиво требовали включения в текст, почему-то не давались. И все мои попытки воссоздать по памяти хотя бы один из них заканчивались неудачей.

Я порылся в рюкзаке. Перед вчерашним бегством я собрал все разложенные на столе Хайдля бумаги, чтобы не оставлять улик. Полученную от него брошюру про грязные деньги я вынул из рюкзака вместе с рукописью. Поверх распечатки лежал неподписанный акт.

С чего мне втемяшилось обманывать Джина Пейли насчет подписи Хайдля? Бессмысленное вранье. Возможно, оно порадовало издателя, но я сам теперь был обречен. Ложь есть ложь, а в моем случае она, ко всему прочему, оказалась идиотской и никому не нужной. А теперь я обманул и Сьюзи, причем совсем позорно – путем недомолвок. Но ложь, преподнесенная Джину Пейли, неизбежно влекла за собой новое вранье, которое грозило разрастись, как соляной кристалл. На короткое время это заставило меня почувствовать тошнотворный страх.

Но при этом я испытывал и нечто противоположное, едва ли не радость от опасной и раскрепощающей выходки. И в тесной каморке с грозно обступившими меня стенами этот контраст казался мне странно волнующим, как обещание неведомых свобод – совсем другой жизни, построенной на обмане: такая жизнь, очевидно, увлекла бы и Хайдля.

Но рукопись, гнетущая бумажная стопка, не подпускала меня к себе. Чтобы немного отвлечься, я открыл прощальный дар Хайдля – брошюру о грязных деньгах. В правом верхнем углу титульного листа стояло его имя, выведенное неровным, узловатым, в чем-то даже слегка детским почерком. Полистав брошюру, я не нашел в ней ничего интересного или хотя бы полезного. И вернулся к рукописи.

А через несколько минут я вновь открыл брошюру на титульном листе. На меня смотрели два заветных рукописных слова. Правда, теперь в них читался Божий промысел. Я взял со стола ручку. Немного отступив от шедевра Караваджо – головы Голиафа с остекленевшими глазами и разинутым ртом, я, имитируя в меру своих способностей корявый почерк, вывел:

Зигфрид Хайдль

Первая попытка оказалась неудачной.

Зигфрид Хайдль

Со второй попытки вышло лучше. Я даже почувствовал, как в меня входит нечто новое. Мне вспомнился тот голос и открылось удовольствие от воспроизведения чужого имени…

Зигфрид Хайдль

…как своего. Стряхнув с рукава пиджака клок слежавшейся кошачьей шерсти, я поднес страницу к свету. И удостоверился, что получилось приемлемо.

Зигфрид Хайдль

Зигфрид Хайдль

Зигфрид Хайдль

Взяв акт приема-передачи, я осторожно положил его перед собой, датировал числом двухдневной давности, а потом расписался в строке «Подпись»:

Зигфрид Хайдль.

3

Сложив рукопись, я убрал ее в рюкзак и направился в сторону гавани Саламанка. Мир был тих и великолепен. Я шел знакомыми улицами, любуясь красотой канав и помоек. Прохожие были в тот день особенно приветливы, день дышал непривычной, безмятежной радостью.

Я заглянул в таверну Нопвуда, где в одиннадцать утра было безлюдно, и заказал пиво. Выпил его залпом, с благодарностью, чувствуя, как что-то меня покидает, а что-то другое приходит на освободившееся место. Заказал второй стакан, выбрал место в углу, рядом с липким шахматным столом, вытащил из рюкзака рукопись и аккуратно опустил на край столешницы.

Затем открыл блокнот для записей. Перепроверил свои подсчеты. Для включения в книгу годился отрывок в 30 000 слов. До установленного минимума не хватало 45 000 слов. По срокам: у меня оставалось, за вычетом двух дней на редактирование, девять дней; делим 45 000 на 9 – и получаем дневную норму: 5000 слов. Теперь, усвоив, в чем состоит задача и кем я стал, я мог приступать к делу.

Я бегло просмотрел готовый текст, делая рабочие пометки. Те части, которые не сводились к откровенным домыслам и очевидным банальностям, оказались невыносимо скучными. Ко мне вновь подступало отчаяние. Без Хайдля завершение работы сделалось маловероятным. Я видел одни вопросы, оставшиеся без ответов, начиная с мелких подробностей и заканчивая главной историей, которую я так и не услышал. Но Хайдль теперь не мог поведать ее ни мне, ни кому-то другому. Надежной информации у меня не было, равно как и времени для бесед с его вдовой и друзьями, каждый из которых, впрочем, наверняка слышал только состряпанные на ходу россказни.

Но главная проблема заключалась в следующем: то немногое, чем я располагал, не вписывалось ни в какие известные мне каноны жанра мемуаров. Из Хайдля невозможно было слепить образ главы корпорации, афериста или обвиняемого. На безвинно пострадавшего или на оболганного пророка он тоже не тянул. Но при этом в разные периоды он одновременно или последовательно выступал в каждой из этих ипостасей. А потому моя задача свелась к тому, чтобы создать цельный, достоверный, жизненный образ человека, способного с равным успехом играть роль принцессы Дианы, Ли Якокки или папиойна. А то и всех троих в одном предложении.

Ведь Хайдль не просто раз и навсегда сделал себя сам – он создавал себя безостановочно. Он неоднократно появлялся на свет в самых разных семьях, и его происхождение было покрыто такой же пеленой мистики и имело такое же множество толкований, как и происхождение языческих богов. Каждое его воплощение оказывалось загадочней прежних: Хайдль родил Хайдля, который родил Хайдля.

Или же (как свидетельствовал более или менее достоверный документальный фильм, показанный через несколько лет по телевидению), это всегда был один и тот же человек, только с разными именами и с разной биографией? В том фильме развивалась тема вечных превращений. Рассказ начинался с баварского мошенника Генриха Фродерлина, работника транспортного предприятия в Мюнхене конца 1960-х, который нагрел Управление дорожного строительства Баварии на несколько миллионов дойчмарок и растворился без следа, но при этом, судя по всему, породил венского жулика Фридриха Томека, который в свой черед породил Тильмана Фродека, который породил Карла Фридльсона, который породил Зигфрида Хайдля. Это походило на историю «Чужого», только еще более зловещую: кто знает, из чьего лона – из моего? из твоего? – и в каком обличье появится новое воплощение монстра-паразита?

Каким образом Зигфрид Хайдль, возглавивший управление безопасности Австралийской организации по чрезвычайным ситуациям, нежизнеспособного благотворительного фонда, который дышал на ладан с тридцатых годов прошлого века и добивался, чтобы рабочие-станочники носили сеточки для волос, как подтверждала серия плакатов и, вскользь, учебных фильмов, – каким образом этот человек сумел покорить очередную и последнюю ипостась, чтобы преобразиться в кого-то другого, выходило в ту пору за пределы моего понимания.

На момент прихода Зигфрида Хайдля весь штат АОЧС состоял из пяти человек. В служебные обязанности Хайдля (до эпохи всеобщего помешательства на технике безопасности) входило посещение заводов и фабрик с целью проведения краткого инструктажа по предотвращению чрезвычайных ситуаций на производстве, то есть по безопасным способам установки стремянок, поднятия тяжестей и работы на станках. Но прежнее существование Хайдля ничем не подтверждалось, никакой документально подкрепленной биографии Хайдля не существовало: были только россказни Хайдля, обнародованные в той форме, какая устраивала его самого и переиначивалась им день ото дня, месяц за месяцем.

Наверное, так и бывает с теми, кто живет в состоянии вечного преображения, но полное равнодушие Хайдля к немногочисленным бесспорным свидетельствам его прошлого ставило меня как биографа в очень трудное положение.

В жизни часто царит хаос, но книги призваны создать обманчивое впечатление, будто жизнь – это упорядоченность.

В отдельных эпизодах сквозила доля правды или хотя бы не самая откровенная ложь. Например, по словам Хайдля, за год до поступления в АОЧС он работал счетоводом в резервации для аборигенов Австралии на плато Кимберли, и это вроде бы подтверждалось газетной фотографией из «Нозерн территори ньюс» (хотя текстовка, в которой могло содержаться его имя, отсутствовала) и парой нечетких любительских снимков, запечатлевших его на фоне красноватых от железной руды грунтовых дорог, окаймленных низкой солончаковой растительностью, отдельно стоящих баобабов, а также буйных тропических зарослей, которыми он любуется из окна своего красно-белого «ленд крузера» пятьдесят пятой модели.

Так или иначе, каждая история частично опровергала и частично дополняла следующую. В итоге оставалась пляска россказней, игра с испытанием их на прочность. Тем самым он признавал, что склонность окружающих к самообману, к принятию желаемого за действительное намного превосходит его собственную склонность к измышлениям.

Я не уверен, что он был таким уж искусным лжецом. Ведь рассказанная им история не могла, строго говоря, считаться его историей: основу ее составляли его мании, в которые он посвящал слушателя: АОЧС, «Космопортал», банк «Нуган-Хенд». Великий сочинитель, Хайдль, подобно Господу Богу, был вездесущ и незрим в своем творении. Всем окружающим он неустанно внушал потребность веры. За счет этого он и умыкнул или, если посмотреть с других позиций, получил в дар семьсот миллионов долларов. За ним, как я порой думал, тянулись и более тяжкие преступления. Он ведь откровенно намекал на убийства, хотя мне это казалось сомнительным.

Чего у него не отнимешь – он умел удивлять. Казалось, Хайдль был невеждой, но время от времени он доказывал, что это не так. Как-то раз, когда он пристал ко мне с расспросами о Сьюзи и предстоявшем рождении близнецов, я открыл ему глубоко личные обстоятельства.

Помнится, Хайдль указал, что слово «персонаж» приходит от латинского persona, что означает «маска».

А ведь что такое «персонаж», Киф? – спросил он. Разве не маска?

Его собственная маска, когда он снисходил до того, чтобы надеть ее в моем присутствии, была невероятно унылой, этакой приглаженной личиной обывателя, который любит свою семью и готов прийти на помощь ближнему, добропорядочного гражданина, который своими руками построил империю на фундаменте бескорыстия, трудолюбия и здравой предусмотрительности простого человека из низов, окруженного вселенской глупостью. Для того, кто расставлял эффектнейшие ловушки для других, его собственное изобретение себя самого как унылого обывателя стало одним из самых дерзких достижений.

4

Я заказал себе пива, выпил его залпом вместе с пеной, вытер губы и, не зная, чем бы еще заняться, приступил к рукописи. Взял первую страницу, положил перед собой и стал на полях переписывать всю книгу. Вкалывал, как привык, работая подручным каменщика, – без радости, но и без досады, без надежды и отчаяния, без амбиций. Сказать мне было нечего, но, как убедило меня знакомство с австралийской литературой, это не всегда является препятствием. Когда слова, стоявшие рядом, складывались в ряды, углы и стены, из них мало-помалу возникало нечто доселе мне незнакомое, отличное от простого нагромождения малозначащих фраз. Кое-где требовалось подбирать и поставлять новые слова и выбрасывать или обрабатывать имеющиеся, но раз от раза, все чаще, приходилось что-нибудь изобретать, и в процессе этого изобретения вызывать к жизни нечто большее, чем просто слова. И постепенно при поддержке непривычного упорства и трудолюбия на поверхность стало медленно всплывать вдохновение, незнакомое, сладостное – от простого труда.

Когда я подошел к стойке за вторым стаканом, бармен полюбопытствовал, чем я занимаюсь. Я ответил.

Писатель, говоришь? – протянул бармен. Ни разу писателя живьем не видал. Но на Джеза Демпстера подсел. Только его и можно читать – это тебе любой скажет.

Я лихорадочно строчил, прервавшись только на ленч, еще пару раз подходил к стойке за пивом и ушел лишь ближе к вечеру, когда в пабе стало прибывать работяг. Дома я приготовил для Сьюзи ужин, но ее подташнивало, и она даже не перекусила. Тогда я перепеленал близнецов, вытряхнул и простирнул один комплект подгузников, развесил белье на просушку и почитал Бо ее любимую сказку про волка и дровосека.

В ту ночь я вставил в уши купленные в аптеке ярко-оранжевые затычки, чтобы не слышать, как скандалят соседи-наркоманы, и заглотил пару полученных от Рэя «колес». Отрешившись от мира, я долго не ложился спать, вбивал в новый файл рукописные фрагменты, которые испещрили всю распечатку, и приходил в радостное возбуждение, когда видел связи и схемы, ранее никак мне не дававшиеся.

Меня не покидало ощущение, что я сбросил с себя обязательства, которые диктовались мне истиной и желаниями Хайдля относительно формы изложения его истории. Да они и прежде были абсурдными. Правду о Хайдле было уже не узнать. И я решил брать пример с самого Хайдля: в меру своих возможностей придумывать правду изо дня в день.

Я поймал себя на том, что пишу свободно, и, хотя слова поначалу приходили как-то криво, они тем не менее приходили, и чем дальше, тем легче, по мере того как я обнаруживал в себе личность без нравственных устоев, способную изображать любые чувства, чтобы одурачивать других. Подобно Хайдлю, я примерял на себя эмоции, носил их, сколько требовалось, а потом переодевался во что-нибудь свежее. На меня снизошли силы божественного вдохновения – для этого потребовалось лишь усвоить, что рассказать о Хайдле вполне можно без его участия. И, освободившись от него, я в конце концов смог рассказать его историю честно, хотя теперь каждое слово было частью мифа. Когда силы меня покинули, я проверил статистику. Оказалось, что за этот день прибавилось 6452 слова.

Теперь до меня дошло, что имел в виду Джин Пейли, убеждая рассматривать отсутствие истории Хайдля как преимущество. Смерть Хайдля развязала мне руки, позволила придать уникальность и узнаваемость тому, кто не обладал ни первым, ни вторым качеством.

5

Далее последовали дни, затуманенные чашками кофе, жжением в груди и непривычной лавиной слов, которая, как я знал, не бесконечна, хотя поначалу, правда, лишь краткое время, казалась неиссякаемой: я просто позволял одному слову соединяться с другим. Текст танцевал, и не из-за моей целеустремленности, а благодаря небольшим деталям; текст пел, но не в результате моих всепоглощающих амбиций, а лишь в силу простой решимости выстраивать стройные и сильные предложения.

С каждым днем я все теснее срастался с книгой. Не то чтобы она виделась мне великим или хотя бы выдающимся произведением. Такими категориями я не мыслил, не мог мыслить. Если даже я лишился честолюбия – пусть. Это была книга – нечто куда большее, чем все мои прежние достижения. Меня волновало только одно: чтобы это сработало, а если не будет получаться – чтобы я сумел его исправить так, чтобы сработало. Вот и все. Остальное, как я понял, несущественно.

Я не собираюсь хвалиться. Написанное мной о жизни не могло встать в один ряд с Борхесом или Кафкой. Не претендовало на лавры Джойса, который перерывает останки Полидора или Тэббе, чтобы понять, чем занимался Тэббе, когда жизнь выходила за пределы эффектного афоризма. У меня жизнь описывалась как жизнь: как полная катастрофа. А вдобавок, исписывая с небывалой скоростью страницу за страницей, я еще и чинил сломанные кроватки, бегал по комиссионным в поисках дешевых сдвоенных колясок, делал запросы по объявлениям насчет автомобильных люлек для младенцев и как мог избавлял Сьюзи от стряпни и уборки.

Спал я урывками, когда и где придется: несколько часов вместе со Сьюзи, пока близнецы, обычно ревевшие на два голоса, не стали занимать всю нашу кровать, после изгнания – на надувном матрасе у кровати, порой прямо за столом, а иногда просто сползал под стол, если не хватало сил написать еще хоть слово. Пока я работал, Сьюзи старалась заниматься детьми, но на деле это не всегда получалось, и я, в панике от каждой минуты, потерянной для рукописи, с ужасом и досадой кидался помогать. Окружающие удивленно интересовались, как мы справляемся. Мы отвечали: плохо. Но выбора не осталось, так что справлялись как могли.

Я не видел радости в том, что должно было радовать больше всего на свете. Я раздражался, когда Сьюзи заводила разговор о наших крошечных сыновьях, и стыдился своего раздражения. От кормления двух младенцев у нее ввалились щеки и нарушился сон. Силы ее были на исходе, но у меня на уме крутилось другое: навязчивые видения кишащих муравьев и кружащихся птиц, запахи влажной земли и коры. Как я их ни гнал, они заслоняли все остальное. И чем нежнее была со мной Сьюзи, чем больше старалась мне угодить, проявить внимание к моей книге, тем больше я уходил в себя и злился, потому что не мог признаться ей, о чем думаю. Для этого даже не существовало слов.

У нас вспыхивали ссоры, но разве при таких обстоятельствах могло быть иначе? А потом волей-неволей приходилось жить дальше, стирать, мыть, кормить, а мне еще и писать – с утра и далеко за полночь, а когда хватало сил, то и до следующего утра, сходя с ума от спешки, отсутствия иного выхода, постоянного безденежья и отсутствия понимания, что же именно мной движет.

Как-то поздно вечером из уличной телефонной будки в Порт-Дугласе позвонил Рэй: он сообщил, что нанялся матросом на траулер, будет заниматься промыслом креветок и, очевидно, в ближайшее время не объявится. На линии мешали сильные помехи – оно и понятно: нас разделяли тысячи миль. Он рассказал, что его дважды допрашивали копы, но он ни слова не сказал насчет «Глока» и просьбы Хайдля выстрелить в него. Копы вроде удовлетворились его показаниями, так что можно было надеяться на закрытие дела.

Но я все время ждал, что мне позвонят. Небрежности следствия можно только поражаться. Меня не оставляла тревога. Порой я лишь ценой сверхчеловеческих усилий превозмогал ужас, чтобы напечатать очередное слово. Но меня никто не беспокоил, не вызывал для дачи показаний, не спрашивал о моем приезде к Хайдлю в тот роковой день, потому что, как я не уставал себя убеждать, меня там и не было.

И все же я час за часом ждал звонка из полиции. Чтобы предвосхитить неизбежное, чтобы в этой игре на шаг опередить соперников, я, случалось, поднимал телефонную трубку – хотел сам позвонить копам и… что-нибудь сказать. Сообщить о своем приезде… а дальше что? Сообщить, что меня там не было… а смысл? И я опускал трубку на рычаг. Так повторялось раз десять. То поднимал трубку, то опускал. Все думал, что могу поделиться чем-нибудь, какой-то истиной. А по большому счету, в чем заключалась истина? Потом меня отвлекали другие заботы, и я охотно отвлекался. Почти с радостью.

В распространенном полицией заявлении с уверенностью говорилось об отсутствии подозрительных обстоятельств. Всеобщий интерес к делу Хайдля вскоре пошел на убыль, и газетные площади стали заполняться совсем другими событиями. Как будто в строго рассчитанном движении от сенсации к безвестности история Хайдля передвинулась с первой полосы на вторую, затем на четвертую, причем с каждым днем объем публикаций сокращался ровно вдвое. Как-то раз мне на глаза попалась небольшая заметка, похороненная в нижней части одной из средних полос: там строились догадки относительно возможного содержания готовящихся к печати мемуаров Хайдля. Сверху поместили рекламу стиральных машин, а рядом – куда более внушительный материал о наемном убийце из Мельбурна. Мое внимание привлекла фотография заведения «Паста и пицца от Берти» в Глен-Хантли. Его владелец, некто Альберто Риччи, был арестован по обвинению в четырех убийствах. Пиццерия служила ему прикрытием; сообщения оставлялись на автоответчике. Дальше второго абзаца я читать не стал.

Ситуация переплавлялась. Раньше я думал, что творчество заключается в нахождении соответствия между словом и его точным смыслом, но теперь оказалось, что самое увлекательное – высвобождать слова из оков, позволять им творить чудеса и бесчинства, наблюдать со стороны, как они совершают непристойности, и удивляться их неожиданному изяществу и откровению. Меня учили, что слова – это зеркало, но я обнаружил, что они подобны луне, которая окружает зыбким ореолом тайны все, что залито ртутным светом. Ничто не было неподвижным. Слова все сильнее и сильнее тянули меня за собой.

Прежде я думал, что писать можно лишь о том, что тебе хорошо известно, однако через некоторое время понял: чем отчетливее ты сознаешь собственное неведение, тем ближе подходишь к некой истине. Я терпеть не мог Хайдля, но теперь был обречен повествовать о нем его же голосом в надежде подвести читателя к тому рубежу, какого достиг сам: к человеку, который был Хайдлем и в то же время не Хайдлем, который был мной и в то же время не мной и воплощал собой зло. И сделать это следовало так, чтобы книга проглатывалась до последней точки.

Каждый день, на каждой странице он умирал у меня перед глазами, но я с нездоровым упрямством воскрешал его к жизни – победно, изумленно. Нет, сын не бросил отца, а отец не проклял сына, так имело ли смысл терзаться вопросом: кто есть кто? Ведь мы теперь образовали святую троицу, непостижимую и неделимую: субъект, повествование, автор.

Хайдль не знал удержу, не прекращал своих измышлений, даже не был мертвецом, и более того, когда его не стало, когда мне больше не приходилось пресекать его бредни, его возмутительные нелепости, я стремился подогнать свои новые домыслы к его старым. Теперь, когда его не стало, он мог жить при моем посредстве, и мой рассказ змеился былыми ритмами и напыщенным китчем, составлявшим, как он заявлял, его суть; это удивительное творение, которое прежде было одновременно им и плодом его вымысла, теперь стало плодом моего вымысла и изобретением меня.

Я был святым Павлом на пути в Дамаск.

Мне больше неведомы были смятение и злоба; все, что нас разделяло, испарилось, как испарилось и то, что отделяло меня от правды обо мне. Я сохранил зрение, слух, способность мыслить, но видел, слышал и мыслил не так, как раньше. Вся моя жизнь прошла в туманной долине, а теперь туман рассеялся, обнажив передо мной глубинную реальность этого мира – вовсе не того мира, который раньше казался мне реальным. Перестав быть собой, я писал свою собственную историю и в конце концов становился настоящим.

Так прошло одиннадцать дней и двенадцать ночей.

И чудо свершилось.

Я вытащил из ушей ярко-оранжевые затычки. По крыше лупил дождь, я должен был бы впасть в эйфорию, но на самом деле ничего не ощущал, и этого оказалось достаточно.

Дискеты я отправил в издательство по почте; через два дня в моем кабинете-чулане затрясся подержанный факс и начал разматываться бумажный рулон, похожий на туалетный, только с отталкивающим блестящим покрытием, от которого несло жженой известью, и на нем появилась первая из множества страниц, испещренных редакторскими пометками Пии Карневейл. Ровно через неделю, согласно нашему графику, редактура была завершена, а еще через четыре дня я прилетел в Мельбурн для решения заключительных вопросов: мне оставалось подписать гранки, согласовать обложку и элементы оформления.

Глава 18

1

Мы с Пией прошли по коридору мимо директорского офиса, где в течение краткого отрезка времени, показавшегося очень долгим, я ощущал себя вечным узником. Но то было целую смерть назад, в другом мире и в другой жизни. Дверь офиса была открыта. В помещении, как я успел заметить, шла фотосессия: крупный, возможно, даже тучный мужчина позировал за разрезанием окорока, водруженного на стол, который совсем недавно занимал Хайдль, пытавшийся сфабриковать самую последнюю империю иллюзий.

Джез Демпстер, объяснила Пия. Снимается для своей кулинарной книги.

Мне казалось, он пишет беллетристику. Разве нет?

Он только выписывает счета, а мы по ним платим. Надумай он сделать отпечатки своего анального отверстия, мы бы их тоже отправили в типографию, чтобы получилась книга.

Книга! В конечном счете Хайдль даже здесь потерпел крах. А я, лишившись возможности общаться с Хайдлем, вздыхал в какой-то степени с облегчением, а в какой-то степени торжествовал, поскольку, примерно как Джез Демпстер, написал книгу и мог этим гордиться, хотя и недолго. Снова заглянув в офис – тот же стол, вызывающие кресла в духе Фрэнсиса Бэкона, вид из окон на бесконечное, умноженное отчаяние, – я почувствовал, как прежние страхи вкупе с ощущением несвободы отодвинулись в далекое прошлое. И меня охватило нечто противоположное скорби: радость перерождения. Я создавал мемуары покойного ныне автора, зная, что мне предстоит отвечать не за безумие мнимого творца, а лишь за логику повествования.

Подбородком прижимая к груди кольцевой магазин для слайдов, Пия толкнула дверь диапроектором, который несла в руках, и мы оказались в конференц-зале без окон.

Чудесные новые кроссовки, – при входе отметила она, указывая на мои ноги.

Я поблагодарил и, пока она пристраивала проектор на одном конце стола, нашел переключатель, чтобы опустить экран. Со щелчком присоединив магазин к проектору, Пия объяснила, что это оборудование и еще кое-какие снимки Хайдль отдал ей в свой последний рабочий день. Она выложила на стол большой плотный конверт, откуда посыпались фотографии.

Барахло, скучища, бросила Пия.

И правда, это была скучища: стандартные семейные фото Хайдля, на которых от раза к разу повторялись пикапы «Холден» образца семидесятых и автомобильные тенты, облегающие плавки и махровые тюрбаны, облезающая кожа и полноприводные внедорожники в буше.

Мы отобрали те снимки, которые сулили удачное воспроизведение, и перешли к следующему конверту. Находившиеся в нем фотографии относились к периоду деятельности Хайдля в АОЧС: профессионально выполненные черно-белые рекламные изображения морпехов: прыжки с парашютом, марш-броски, строевая подготовка; тут же сам Хайдль в военной форме: наблюдает, командует, улыбается. Цветные глянцевые фото членов правления АОЧС, включая Хайдля, с разными высокопоставленными лицами, такими как полицейские чины, политики местного и государственного масштаба, послы, главы крупных корпораций. Самые безликие снимки мы сразу отбраковали. Но все же для иллюстрированного издания там было очень мало интересного. Я залез под приставной столик и нашел розетку для проектора. Пия выключила верхний свет. В темноте она не сразу смогла включить проектор. Но, начав просмотр, мы поняли, что слайды столь же невыразительны, как и фотографии: никчемная подборка любительских семейных кадров и более четких, но ничуть не более интересных профессиональных: десантники АОЧС прыгают с парашютами из самолетов, взбираются на нефтяные вышки, ведут борьбу с пожарами.

В твоей книге, изрекла Пия, он выглядит куда интереснее, чем можно представить, глядя на эти снимки.

По-видимому, так оно и есть, размышлял я, когда Пия щелкала пультом, чтобы проектор, жужжа и позвякивая, сменял один неубедительный образ другим. Если бы не хищение у банков семисот миллионов долларов, кто угодно мог бы решить, что Хайлдь был так же скучен, как его снимки.

Ну он хотя бы собрал воедино эти фотоматериалы, отметил я. В них просматривается хоть какой-то сюжет.

И в самом деле. При всей банальности в них все же была последовательность, какой обычно недоставало Хайдлю в беседах со мной. Его образ представал в развитии: от добродушного семьянина до рядового сотрудника АОЧС, который проявил себя как человек действия, стал одной из центральных фигур корпорации и, наконец, занял руководящий пост.

Насколько я знаю, сказала Пия, он зациклился на идее зла. Но эта идея, вполне возможно, служила ему ширмой для сокрытия того факта, что он всего-навсего грязный мелкий жулик.

После очередного щелчка пульта экран засветился белым. Слайдов больше не осталось. В луче света заплясали пылинки.

Сеанс окончен, объявила Пия. Больше нет слайдов.

Я встал со своего места, вытащил карусельный магазин и забрал отложенные нами немногочисленные слайды, которые годились для включения в книгу.

Кажется, здесь один застрял, сказал я, указывая на магазин.

Действительно, после пустой ячейки виднелся одинокий диапозитив.

Когда Пия повторно взялась за пульт, у меня в сознании что-то щелкнуло и закрутилось одновременно с кольцевым магазином. Мне наконец-то открылся Хайдль, тот самый Хайдль, который так долго доставлял лишь беспокойство и неприятности, тот самый Хайдль, от которого я каждый вечер отмывался под душем, тот самый Хайдль, который вдруг оказался, как я понял, куда ничтожнее, чем я привык считать. Он даже не воплощал собой зло. Эта грандиозная идея не укладывалась в его приземленную сущность. Он был попросту жалок.

Оторвав взгляд от диамагазина, я увидел, как на экране возникло размытое изображение темных деревьев. Пия настроила резкость, деревья подались вперед и так же быстро отступили назад, образовав мягкую картину лесных зарослей; в центре кадра было тропическое дерево, с которого что-то свисало. Я повернулся к Пие.

Ты права. Хайдль – грязный мелкий жулик.

Киф… – начала Пия, но тут же осеклась.

Впиваясь глазами в экран, она сосредоточенно крутила ручки настройки, будто надеялась, что они каким-то образом подретушируют и преобразуют увиденное.

Я опять повернулся лицом к экрану.

Настройка не помогла. Крутить ручки можно было до бесконечности. Не веря своим глазам, я двинулся вдоль стола.

Боже, прошептала Пия.

На дереве висел обнаженный труп.

Этот лес – я.

Замерев, подойдя почти вплотную к экрану, я не мог отвести взгляда.

И ночь темных деревьев.

Он был окровавлен с головы до пят. В следующий миг до меня дошло почему.

С него содрали кожу, выдавил я.

В молчании мы уставились на освежеванный труп, раздираемые отвращением, любопытством и тошнотой. Сомнений не оставалось: мертвое тело было лишено кожи. У правого края диапозитива я с трудом различил нечто похожее на большой тропический куст, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это размытое изображение красно-белого капота автомобиля: «тойота ленд крузер» 55-й серии.

Мы могли бы пошевелить мозгами. Но нет.

Даже сейчас эта странность не выходит у меня из головы. Почему мы не сделали лежащих на поверхности выводов? Очевидно, потому, что встретились по рабочему вопросу, а увиденное к нашей работе не относилось. И для нас, возомнивших себя творческими личностями, эта реальность оказалась за гранью понимания. А вдруг это задумывалось как заключительный, загробный акт мошенничества, последний розыгрыш? Или просто как обманка – очередной пустой контейнер. Мы пытались ужать свои впечатления до скромного книжного объема, а не открывать себя необъятности жизни. По крайней мере, именно это я себе внушал. Нам хотелось поскорее закрыть все вопросы и больше к ним не возвращаться. Осторожно подтвердить свои предвзятые мнения, а не выставлять их напоказ.

Хайдль умер, только и произнес я вслух.

2

Пия в знак молчаливого согласия нажала на кнопку пульта. Шторка закрылась. Карусельный магазин неловко прокрутился еще на один шаг. Экран сделался белым. Его струившийся в помещение лунный свет, строгий, даже аскетичный, в ту пору еще казавшийся непривычным, уже обещал, однако, стать вездесущим.

Функциональные поверхности, скрытые кабели, исчезавшие под придвижным столиком, пастельные тона – все это предвещало грядущую космическую пустоту. В этом ртутном свете сугубо функциональный зал с черным стальным напылением, меламином, ламинексом, огнеупорным промышленным ковровым покрытием превращался в почти полную абстракцию, где сила притяжения настоящего идет на убыль, а сила притяжения будущего крепнет.

Я проделал неблизкий путь от своего убогого домашнего кабинета за пределы офиса с фанерованными стеллажами в какое-то плывущее царство, в головокружительный мир, пребывающий одновременно повсюду и нигде, существовавший этим утром, ставшим теперь таким далеким, но и вобравший в себя будущее. Казалось, это небытие без окон, где мы приклеились к настенному экрану, преследует одну цель: показать нам то единственное изображение. Можно было подумать, что отныне мы будем лишь двигаться сквозь это небытие, сквозь пустую бесконечность.

Одинокие, совершенно одинокие странники.

Все это мы ощущали, но гнали прочь. У нас продолжался негромкий профессиональный разговор об окончательном выборе иллюстраций для книги. Ни я, ни Пия не упомянули тот диапозитив с освежеванным трупом. Вероятно, для этого не оставляла места недавняя смерть Хайдля, или нам просто не хватало духу задуматься, что все это могло означать. Книга подошла к концу, а конец – это конец, правда?

Если бы стоявший у нас перед глазами образ противоречил написанному мной тексту или нашим мыслям, его можно было бы попросту отбраковать. Как очередной неудачный снимок. Однако он захватил наше воображение, стало глупо убеждать себя, что он – лишь мелкая досадная случайность. Сама же книга, которую мы с таким трудом собрали, как мозаику, из выдумок Хайдля и моих собственных, оказалась – теперь это ясно как день – очередным трюком, очередной неправдой.

И, как уже бывало, рядом внезапно появился Хайдль и принялся нас высмеивать, если не хуже. От моего благодушного настроя не осталось и следа, я весь взмок и застыл в напряжении. Кто же сделал этот снимок – неужели сам Хайдль? А если кто-то другой, то как это изображение оказалось у Хайдля? Ведь в 1992 году Интернета еще не существовало; легко ли было передать в чужие руки фото освежеванного трупа, болтающегося на дереве?

Устройство для перекачки сточных вод ужаса со всех концов света прямо в твой дом еще не считалось символом прогресса. Да и зачем Хайдль под конец жизни вдруг решил вставить в кольцевой магазин именно этот слайд? Чтобы утвердиться в роли злодея? Чтобы предстать в своем извечном облике Яго?

В моем сознании навязчивое видение повешенного трупа попеременно трансформировалось то в Пию, то в Хайдля, то в меня самого, а то и в наше с Хайдлем переменчивое двуединство. Как и все видения, оно было преходяще, возникало одновременно передо мной и где-то совсем в другом месте, показывая при этом, во что мы все превращаемся.

Пия пережила десятилетия, когда издательский бизнес рубили под корень: в этом редеющем лесу она умудрялась на каждом этапе забираться на новое дерево, еще выше прежнего, и в конце концов осела в Нью-Йорке, работая в «Пингвин Рэндом-хаус», последнем великом издательстве, связанном с последним великим европейским городом и со всеми соответствующими обстоятельствами, которые некогда казались нам существенными.

Она достигла таких высот, которые намного превосходили даже самые смелые ожидания Джина Пейли: ее деятельность в нескольких редакциях, отмеченная рядом премий, включала в свою орбиту прославленных авторов и литературных поденщиков, иски по делам о клевете и неотработанных авансах, бестселлеры, циркуляры и платежные ведомости, а когда пришел ее срок, умерла она не от деменции, которой боялась как огня, а от рака желудка, пожалев лишь о том, что ее судьбой стал заваленный бумагами письменный стол, а позднее – экран монитора с растущими метастазами электронной почты, оповещений и предупреждений, которые разъедали ей душу и проникали в нутро, где, пустив корни, и убили ее на пятьдесят седьмом году жизни. Ее рукописи, некогда предмет любви, обрекли ее на неустроенность, а напоследок даже перестали давать успокоение.

А я?

Я еще жив.

Мне предстояло возвращение в Хобарт и ожидание знаменательного момента, который так и не выпал на долю моего собственного романа.

3

Возвращаясь из конференц-зала, мы столкнулись с Джезом Демпстером, Пия представила меня этому титану. Впервые в жизни я познакомился с другим писателем именно как с писателем. Мне это было лестно и потому отвратительно.

Вы непременно должны продегустировать мой хамон, сказал Джез Демпстер, возвращая нас в тот самый офис, где в прошлый раз я смотрел на револьвер Зигги Хайдля. У меня есть ферма в горах на мысе Отвей, продолжал он, и после Хайдля его манера общения казалась чрезвычайно приятной и непринужденной. Держу свиней уэсекс-седлбеков, сообщил Джез Демпстер. Кормлю их, как принято в Испании, только желудями, и вот результат – этот хамон, первый в Австралии.

Джез Демпстер намного опередил свое время в плане небольших специализированных агрохозяйств, в плане комплекции и во многих других отношениях. Его широкое лицо украшала, как полоска молотого перца – свиную шкварку, короткая бородка. Хотя поваренная книга якобы вышла из-под пера самого титана, рецепты для нее предоставил его тощий шеф-повар, андалузец. Джез Демпстер, сдабривая свой голос певучей искренностью, поведал нам, что повар был более чем щедро вознагражден за свою анонимную помощь.

Это лучшая книга из всех, которые я не читал, признался Джез Демпстер.

Желая продолжить рассказ о своей свиноферме, он повторно предложил мне попробовать хамон. Взяв нож с длинным плоским лезвием, тонким и гнущимся, как бумага, он отрезал едва ли не прозрачный ломтик свиного окорока и протянул мне на плоскости ножа. Я уставился на ломтик мяса, розовый и невообразимо тонкий, словно кожа.

Кто раз попробует, тот навсегда войдет во вкус, сказал Джез Демпстер. Они ведут счастливую жизнь в прекрасном сумрачном лесу и умирают мгновенно, сказал он, будто произнес заклинание.

И не страдают?

Это вдруг показалось мне важным. По какой-то причине только что увиденный нами труп, свисавший с дерева, и картина, на которой свиные туши были подвешены на крюках скотобойни, слились перед моим мысленным взором воедино.

Джез Демпстер благосклонно улыбнулся, словно говоря: жизнь слишком хороша, чтобы задумываться о подобных материях.

Я расстроился.

Животные, уточнил я, потому что в этот миг принял сторону свиней против Джеза Демпстера. Они не страдают?

Проигнорировав мой вопрос, он стал меня учить, как нужно пробовать мясо: в какую часть ротовой полости отправлять кусочек для лучшего пережевывания и всасывания сока.

Обычно седлбеков на хамон не пускают. Дескать, не такая это порода! – продолжал он. Но лишь потому, что этого не делают испанцы. Никогда! Нечто подобное наблюдается в нашей литературе: и европейцы, и американцы требуют, чтобы мы перенимали их правила, их образцы, но я никогда не позволю, чтобы мне диктовали чужие условия. Мы должны создавать нашу собственную австралийскую традицию, ты согласен, Киф?

Охваченный невыразимым ужасом, я промолчал. В этот миг я принял сторону свиней даже против литературы, которая, несмотря на многочисленные выдающиеся достижения, ничего не сделала ни для этой конкретной свиньи, ни для всех убитых свиней, вместе взятых. Я объединился со всеми загубленными свиньями против австралийской литературы, против всех литератур, против издательских полчищ, против того, что было ничуть не лучше, а то и хуже: моего убогого тщеславия, подтолкнувшего меня к позорному заговору с чем-то еще большим, деструктивным и неправедным.

Меня точил вопрос: это живое существо страдало? Почему мы, хоть свиньи, хоть люди, должны страдать? Почему мы мучаем друг друга? Но вслух я, конечно, ничего не сказал.

Дарю тебе одно слово в честь приближения грядущего века, с энтузиазмом объявил Джез Демпстер, лоснившийся от испарины и по-прежнему протягивавший мне нож с прозрачно-розовым кусочком мяса. Шаркютри.

4

В первую ночь, проведенную дома после сдачи мемуаров и получения пяти тысяч из обещанных десяти, в ожидании следующих пяти тысяч через каких-то три месяца, я, уверенный в своем ближайшем будущем и в скором завершении собственного романа, лежал в постели со Сьюзи, вдыхал ее тепло и пытался разобраться: что за чувство захлестнуло и заполонило меня сейчас? Ее тихое сонное дыхание, запах ее кожи… что это? Казалось, это всеохватно, и тем не менее чего-то мне недоставало, но чего – я так и не смог определить. Это было всеохватно, однако за пределами нашего мирка текла какая-то другая жизнь, и я жаждал ее, какой бы она ни была. Я уже дрейфовал за пределы нашего единства, глядя на нас сверху вниз.

И даже сейчас, построив свою жизнь за пределами Тасмании, вдали от этого несчастного, сожравшего нас острова, я думаю, что нас двоих связывали узы, которых мы никогда, по сути, не понимали, – любовь, что оборачивается досадой, семьи, которые наказывали нас так же крепко, как любили, свобода, что оборачивается неволей, красота, что калечит и мучит. У этого острова была какая-то власть, а может, это в нас была какая-то слабость, коль скоро мы не могли или не считали возможным от него оторваться, коль скоро разрыв почему-то ощущался как предательство. Не исключено, что так оно и было, а может, и нет.

Не исключено, что во мне говорила ревность или зависть, жадность или голод, амбиции или неудовлетворенность; а может быть, и незнание тех материй, которые не описаны в книгах. Определенный недостаток внимания к реальности, скажете вы, к ее важным составляющим, к тем качествам, которые люди вроде Сьюзи изо дня в день носят в себе, в сердце, но в лучшем случае они обозначаются лишь намеками, так и не получая названий.

В тот вечер, перед сном, она сказала, что любит меня, а я замешкался с ответом; у нее на лице отразилась мука, а для меня в тот миг любовь значила совсем немного, и я уже не был уверен, что знаком с этим чувством. Я все еще принадлежал к миру Сьюзи, но уже соприкасался с другим миром, миром Хайдля, и она, видимо, почувствовала, что я ухожу от нее в этот мир, похожий на клин, на топор, на снаряд, способный разъединять, способный ломать предметы и таких людей, как мы.

Но она поначалу решила, что причиной тому стали книги, и я сам поначалу думал точно так же: мир книг.

Да пропади он пропадом, сказал я. Что он есть, что его нет.

Как будто у меня был хоть какой-то выбор. Как будто мы через это уже прошли, как будто мы это преодолели. Но на меня повлияли не книги. А смерть Хайдля. Она и составляла другой мир.

Я ради тебя готова на все, сказала Сьюзи. И так будет до самой смерти. Не сомневайся.

Усомниться было невозможно, и я знал, что никто и никогда не предложит мне такого дара, но этого оказалось недостаточно – мне уже всего стало недостаточно. Я начал что-то говорить, но осекся. Все мы слишком много говорим – о непрочувствованном, о необдуманном. Ищем резоны и символы там, где их нет. Строим миры из причин и следствий, думая, что найдем объяснение и сумеем его понять, хотя и ужаснемся миру, которым правит случайность и хаос. Пытаемся убедить других и уговорить себя. И думаем, что все должно быть наоборот. Сколько ни размышляй – мудрости от этого не прибавится. Сколько ни узнавай – знание не принесет покоя. А не находя ни мудрости, ни покоя, мы слышим: нужно смириться и безропотно переносить смирение. Но как быть, если знания не существует, равно как принятия и безмятежности? Вот что не давало мне покоя.

Через пару дней она сказала то, чего я предпочел бы никогда от нее не слышать:

Уходи. Жизнь коротка.

В этих словах не было утешения. Хотя нам предстояло еще решить кое-какие вопросы, с этого момента мы двигались разными курсами. Но расставание шло с самого начала.

5

Когда книга вышла из печати, я ее возненавидел. Сам не ожидал, что моя ненависть будет настолько жгучей. Получив картонную коробку с двенадцатью типографскими экземплярами, я поставил ее на кухонный стол. Покружил, наверное, с час, если не дольше, время от времени выбегая на улицу и возвращаясь; разглядывал коробку с чувством, в котором наконец распознал страх. Это было позорно. Разрезав клейкую ленту, я откинул клапан. В коробке среди бумажных обрезков лежали эти книги. Одну я вынул. От взгляда на нее, от прикосновения на меня накатила легкая дурнота. Вероятно, ее вызывало знакомое ощущение, которое, считай, каждый раз возникало у меня в присутствии Хайдля. Это было вроде неистребимого запаха и привкуса курятины, который остается во рту, хотя в животе начинается бунт. Вечерами в квартире у Салли я долго стоял под душем, чтобы смыть этот запах и избавиться от дурноты.

С первой минуты я возненавидел обложку, на которой красовался разорванный пополам газетный портрет Хайдля: лицо его присутствовало и отсутствовало одновременно. Я возненавидел этот неопределенный дизайн, в какой-то степени пригодный для триллера, а в какой-то – для мемуаров; мне был ненавистен весь неопределенный, призрачный вид этой книги, каким был и сам Хайдль. Понравилась же мне одна-единственная деталь, против которой я в свое время боролся как мог, – мое имя значилось не на обложке, а только на корешке, да и то едва различимым шрифтом: ЗИГФРИД ХАЙДЛЬ при участии Кифа Кельманна.

Но мое облегчение быстро сменилось паникой, как только до меня дошло, что мое имя, пусть и набранное петитом, отныне будет ассоциироваться с этим изданием, о котором совсем недавно я мог только грезить. Меня тревожил неизбежный позор – результат моего участия в таком примитивном, во всем посредственном издании: мягкая глянцевая обложка, дизайн, намекающий на острый сюжет, дешевая, грубая, как половая тряпка, бумага, широченные поля и отбивки, призванные создать видимость большого объема, чтобы чахлая неправдоподобная байка смахивала на солидную, убедительную драму. Вид книги полностью отражал ее ближайшее будущее: она грозила стать однодневкой – недолговечной, одноразовой. Забытой. Единственная рецензия, которую при других обстоятельствах я счел бы оскорбительной, поступила от организации под названием «Кредо мое – не поощрять жулье». Впрочем, авторы зря старались: вряд ли нашлись бы желающие прочитать эту книгу.

Пустой рассказ мозолит глаз; да это и рассказом нельзя было назвать. Мне стоило немалых усилий пролистать этот опус; в нем виделась только мешанина из лжи Хайдля и моих измышлений, нигде не перераставшая, вопреки моим усилиям, в достоверное повествование. Мой стиль – в силу самонадеянности я все еще переживал из-за подобных неудач – был то невнятно-унылым, то буквалистским, то нарочито аффектированным, и моя цель – сделать образ Хайдля притягательным, чтобы читатель проглотил книгу от корки до корки, – обернулась иллюзией. Книга, одним словом, воспринималась как провальная.

Экземпляр вернулся в коробку. Бо смотрела мульт-фильмы. Близнецы ревели. Сьюзи, которая только что закончила их кормить, совершенно вымоталась. Я их перепеленал, отнес в машину и закрепил детские переноски рядом с коробкой сигнальных экземпляров, а затем поехал на вершину Макробиз – Галли, откуда и выбросил коробку в море. Снизу взметнулась стая чаек, как растревоженный пепел потухшего костра.

Когда мы приехали домой, близнецы уже спали. Я занес их домой и усадил перед дровяной печью, в которой погас огонь. Сьюзи повела Бо гулять в парк.

Близилась весна. Я еще не знал, что никогда не стану писателем. С писательством было покончено, а что пришло ему на смену – непонятно.

От силы через час должны были проснуться близнецы. Чтобы разжечь огонь в печи, я принес растопку, но она отсырела и не разгоралась. Наведя порядок в кухне, я вернулся в гостиную, сел перед холодной печкой и стал смотреть на близнецов. Смотрел, смотрел – и ужасался грядущей боли, которая поджидала нас всех.

6

Гонорар, полученный за мемуары Хайдля, позволил нам прожить полгода в режиме строгой экономии; таким способом я купил себе время для работы над романом. Мне хотелось верить, что теперь я сам буду творцом собственной жизни. Но я ошибался. Создавалось впечатление, будто Хайдль даже из могилы неустанно направляет мое перо, чтобы получилась история, которую можно бегло просмотреть от начала до конца и спокойно выбросить.

Когда у соседей-наркоманов разгорелся очередной скандал, я вставил в уши затычки и призвал на помощь самообладание, которое выработал за полтора месяца трудов над мемуарами Хайдля. Фраза за фразой стали заполняться страницы, и вскоре роман приобрел более или менее завершенный вид. Но слова, составившие мой роман, были пусты: они ничего в себе не несли, ничего не значили и оставались ничем. Рукопись я заканчивал в подавленном настроении. Все запланированное было сделано, но не принесло мне ни малейшего удовлетворения.

Я распечатал на принтере шесть экземпляров, перевязал каждый найденным дома зеленым шнуром и затянул его не бантиком, а сложным, перенятым мной у отца, занимавшегося промыслом лангустов, бочкообразным узлом, известным лишь немногим. Один экземпляр представил на национальный конкурс неопубликованных романов, а другие отправил издателям. Первым в моем списке значился Джин Пейли.

Через три месяца были объявлены результаты первого тура конкурса на лучший неопубликованный роман. Своего имени я в списках не нашел. И все же не терял надежды, но вот на что конкретно – это было все менее и менее понятно. Еще через несколько месяцев, не получив ни одного ответа и сделав три безуспешных звонка Джину Пейли, я удостоился коротенькой записки от младшего редактора из «Транспас» с благодарностью за присланную рукопись. Эта девушка сообщила, что мое произведение не вписывается в планы издательства, и пожелала мне всяческих успехов. Тогда я написал Джину Пейли. Как ни удивительно, от него пришел ответ. К несколько высокомерным вариациям на темы стандартных издательских отписок того времени («при всем нашем восхищении Вашим произведением мы, по всей видимости, не сумеем найти возможность такой публикации, которая оказалась бы коммерчески приемлемой для Вас как автора и для вверенного нам издательства»), Джин Пейли добавил более вразумительную фразу: «Данный роман не вписывается ни в одну из признанных традиций австралийской литературы». Письмо было выдержано в доброжелательном тоне, отчего я, как ни странно, совсем пал духом.

Примерно через месяц мне доставили небольшой пакет, надписанный моей собственной рукой. Только распечатав его, я понял, что получил отвергнутую рукопись, которую отправлял на конкурс: в ту пору от конкурсантов требовали прислать конверт с почтовой маркой и адресом. Я выложил на стол жалкую стопку листов. И лишь тогда заметил, что она перевязана все тем же зеленым шнуром.

Осторожно повертев эту стопку, как неразорвавшийся снаряд, я с подозрением рассмотрел ее под разными углами и не поверил своим глазам.

Мой палец скользнул по шнуру до бочкообразного узла – того самого, которым были стянуты листы перед отправкой. Я сжал этот узел большим и указательным пальцами.

До меня не сразу дошел очевидный смысл произошедшего.

А потом снаряд взорвался, превратив мой мир в облачко пыли. Этот узел даже не развязывали. Мой роман никто не читал. И никто никогда не прочтет.

Писатель – это тот, у кого есть читатели.

Я не был писателем.

Та распечатка хранится у меня до сих пор, правда, не знаю где. Стянутая тем же шнуром с тем же узлом, на много лет пережившими мою мечту. Когда меня не станет, кто-нибудь из моих детей, видимо, наткнется на нее, разбирая мои вещи, и даже прочтет пару страниц. А может, и нет. Теперь я вижу, что фабула (перед утопающим мелькают картинки всей его жизни) не отличалась ни самобытностью, ни увлекательностью. Это была книга юнца. А смерть, хоть Хайдля, хоть главного героя неопубликованной книги, – ну это просто смерть. Она не тянет на роман. Из нее получается разве что точка перед пустой страницей, ждущей, чтобы ее заполнил посторонний.

Пошел я в местный бар. Попытался запить, залить, замять, забыть эту историю. Ничего не получалось, сколько пива я в себя ни вливал. Со мной было покончено, и я это знал.

7

Позвонил Рэй. Или не позвонил. Если вдуматься, то он не давал о себе знать чуть ли не год, но в один прекрасный день объявился. Никто не знал, где его носило. Ближе к вечеру он возник на пороге моего дома с большой бутылью портвейна «Пенфолдс» и пачкой шоколадного печенья. Бо прыгала на батуте, а я, наблюдая за ней, выпивал, теперь вместе с Рэем. Мы походили на престарелых супругов, каждый из которых забыл имя другого; мы походили на чужаков, которые раз в жизни обменялись кивками, так ничего и не узнав друг о друге.

Он бежал на север и полгода ходил в море на креветочном траулере с некой супружеской парой и ручным какаду по кличке Сэнди – с птицей он особенно сдружился. У попугая были подрезаны крылья, и в штормовую погоду, не удержавшись на плече или на поручне, он, по рассказу Рэя, всегда падал задницей на стальной палубный настил и частенько разбивал себе клоаку, которую Рэй потом смазывал ему вазелином. Помимо таких эпизодов, если верить Рэю, на траулере ничто больше не заслуживало упоминания, за исключением улова креветок. Он всегда был неразговорчив и малообщителен. Его замучили ночные кошмары. В них к нему являлся Хайдль, только это был не Хайдль. Это была зеленая слизь, которая липла к телу и плохо отчищалась. На реке Маргарет Рэй познакомился с девушкой, милой и доброй. Ему уже стало сниться, будто он летит над горными перевалами и приземляется на сочном зеленом лугу. Но в конце концов ей тоже приспичило его разговорить, она стала донимать его вопросами, и он, по собственному выражению, сделал ноги.

Ну, почему людям неймется? – спросил Рэй.

Да она вроде еще ничего, заметил я.

А была б еще лучше, кабы не трындела.

Это не худший вариант, настаивал я.

А зачем трындеть-то? – не отступался Рэй. Я только-только крылья расправил, почище морского орла, а эта как начнет меня за язык тянуть – и опять я попугай с подрезанными крыльями и разбитым задом.

Да ладно тебе, неплохая девчонка.

Может, и неплохая, согласился Рэй, но сколько можно трындеть? Пришлось мне ноги сделать.

А ты не пробовал хотя бы ненадолго остановиться на какой-нибудь одной подруге? – спросил я, когда портвейн был уже на исходе.

Так пусть бы она с вопросами не приставала. Я ей говорил: мол, твоя проблема в том, что ты вбила себе в голову, будто на все есть ответы.

И он рассказал мне, как его отец, напившись, избивал мать, как привязывал их обоих к столу и лупил. А когда Рэю исполнилось шестнадцать и отец, в очередной раз ввалившись в дом пьяным, поднял руку на мать, Рэй не стал больше терпеть.

Начистил я рыло этому говнюку. Думал, прикончу. И прикончил бы. С тех пор он ее пальцем не тронул.

А сейчас? – спросил я.

Не хочу я превращаться в моего папашу. Вот и все. Как почувствую, что меня торкнуло, сразу отваливаю, пока сам таким не стал. Пока ему не уподобился.

Ты никогда об этом не рассказывал, сказал я.

Может, и зря. Это ведь тоже жизнь, правда?

Я же не знал, произнес я.

Он посмотрел на меня как на последнего идиота.

А чего тут знать-то?

У него был взгляд маньяка, в мозгу опять заискрили живые электроды.

Чего тут, на хрен, рассказывать?

И я уловил запах, который рассказал мне все.

Глава 19

1

Рассказ о дальнейших событиях можно начать с того, что к нам во двор забежала чья-то собака, изловила принадлежавшего Сьюзи попугая и загрызла. Сьюзи в своем попугае души не чаяла, а я на дух не переносил этого ядовито-зеленого индийского кольчатого гада, который не упускал возможности оцарапать меня до крови. Зато Сьюзи управляла им, как марионеткой. Теребила его длинный хвост, сворачивая кольцом, а взамен получала клевки-поцелуи. По ее команде он гонял поперек стола шарик для пинг-понга. Когда Сьюзи смотрела телевизор, попугай садился ей на плечо и бережно водил клювом по волосам сверху вниз, как будто причесывал.

Стоило мне высвободить непривычно вялую тушку из слюнявой собачьей пасти, как Сьюзи расплакалась и уже не могла остановиться. Лежа в кровати, я всю ночь ее обнимал, но она была безутешна, совершенно убита несоразмерным, как мне казалось, горем. Когда-то она подрезала своему любимчику крылья, чтобы он только гулял в саду и не мог улететь. А теперь постоянно винила себя, воображая, как это привязанное к земле пернатое создание, делая голубиные шажки, пытается увернуться от собачьих челюстей. Пытаясь заснуть, я спиной чувствовал, как она тяжело содрогается от неудержимых рыданий. Можно было подумать, со смертью попугая на нее обрушились все мирские печали, но успокоить ее мне не удавалось.

Будет у нас другая птичка, прошептал я в темноту.

Я прямо… не знаю.

Будем ее воспитывать, продолжал я.

Себя, поправила она и содрогнулась от новых рыданий. Умоляю, Киф! Себя!

Возможно, именно тогда я и почувствовал этот дикий внутренний разлад, хаос, тупую боль в животе, тяжесть в желудке – они преследовали меня день и ночь. Порой становилось совершенно невыносимо, и я едва дышал. Откуда это взялось – ума не приложу. Мне то и дело приходилось останавливаться и делать над собой усилие, чтобы не грохнуться на пол. Какая-то сила со всех сторон давила мне на грудь, как будто вселенная, расширяясь, навалилась на меня всей своей тяжестью. И уже не я сверху вниз заглядывал в глаза умирающих, а мои глаза таращились из побежденной, исковерканной плоти на всех живых. Мне просто нужно было продержаться, пока мысли, надежды и мечты камнями не подступят к горлу, чтобы дать мне возможность либо задохнуться, либо проблеваться. Срыгивая кисловатую слизь то в раковину, то в унитаз, я падал на ближайший стул или диван.

Что происходит? – спросила Сьюзи через пару суток, придерживая меня за локоть и за плечи, чтобы уложить в постель. Господи! Киф, почему же ты молчал?

Что происходит? – задумался я. Почему я молчал? Почему не был в состоянии об этом рассказать? Язык дергался во рту в поисках слов, которые могли бы истолковать скрюченный знак вопроса, серую труху, муравьев, шорох коры, дрожащие губы…

Поделись со мной, Киф, настаивала она.

Но подобрать слова, чтобы описать кружившую надо мной черную птицу, оказалось мне не под силу: чем чаще я ее видел, тем безнадежнее запутывался в ее кружении.

Иначе это тебя убьет, я же вижу, Киф! Это тебя убьет!

Как мог, я старался держаться ради нее, ради себя, ради нас, но силы у меня таяли, зато у Хайдля только прибывали. Я смотрел сквозь нее. Я замечал, что Хайдль не сводит с меня глаз. Я ничего ей не рассказывал.

Той ночью я проснулся в пустой постели. Обойдя весь дом, я нашел ее на заднем дворе, где она уснула на газоне, в спальном мешке. Внезапно проснувшись, она увидела меня и заулыбалась.

Глянь. Она указала куда-то вверх. Звезды сегодня удивительные, просто не верю своим глазам.

Зато она верила звездам. Точнее, Сьюзи верила, как сама говорила, прелести всего сущего. Этой верой она защищалась от внешнего мира, который в остальном предлагал таким, как она, совсем немного: начатки образования, скромные перспективы, угасающие надежды. На такой компромисс я бы, пожалуй, не согласился. В прелести сущего есть нечто невыносимое для менее благодушных и нечто досадное для более невежественных, которые от нее отмахиваются, не находя в ней ни притягательности, ни значимости. К их числу принадлежу и я. Душа Сьюзи была запредельна. Быть может, именно этого я и не смог выдержать. Мне хотелось всего, что даровано ей, но это было недосягаемо.

Какие звезды, Киф, ты можешь в это поверить?

Нет, поверить я не мог. Она носила в себе лето; теперь лето ушло.

2

Рассказ можно начать и с другого: сказать, что я изо-лгался, что перестал заботиться о Сьюзи и в конце концов ее бросил. И это тоже будет честно. Но, возможно, мы просто не сумели выстоять.

Эту версию я мог бы начать с того, что на время потерял голову, хотя никогда не забывал о житейских реалиях, и прежде всего – о заработках. Я опять стал разнорабочим, но случайный звонок телевизионного сценариста, приятеля Пии Карневейл, изменил мою судьбу. Тот человек изучал возможности для съемок сериала в Тасмании. Мы встретились в баре, и он, выслушав и одобрив мои идеи, предложил мне за выходные написать синопсис драматического сериала. А я понятия не имел, что такое синопсис. И вместо этого написал рассказ, который остался невостребованным, но все же произвел мало-мальски положительное впечатление.

И пошло-поехало. То тут, то там по рекомендации этого человека меня нанимали кропать какие-то тексты для всевозможных телешоу. Я соглашался. Это выгоднее, чем вкалывать разнорабочим. Мне даже понравилось. Порой я тешил себя мыслью, что вот-вот поправлю свои дела и вернусь к художественной прозе. Впрочем, амбиции медленно, но верно шли на убыль. Быть может, телесценарист – это и есть прозаик без амбиций. Видя себя совестью нации, писатели все чаще опускаются до банальной продажности; думается, и я не стал исключением. А кроме того, порой у меня возникал вопрос: что лучше – написать книгу или выжить? Второе само по себе казалось достижением, особенно если учесть, что других достижений у меня не было. В юности, еще не зная жизни, я стремился познать ее при помощи литературного труда. Но теперь я ее познал. Во всяком случае, настолько, чтобы не париться.

Так или иначе, любой тасманец, претендующий на роль серьезного писателя, связан естественными ограничениями, как в первый же день дала мне понять ведущая сотрудница сценарного отдела.

Тасманские писатели, фыркнула она, это кто такие: чудо природы или просто уроды?

И тогда до меня дошло: чтобы не выделяться из общего ряда и не слышать подобных реплик, нужно умело мимикрировать, как поступают опытные аферисты и мошенники. И телевидение предоставило мне необходимый камуфляж.

Я не стоял на месте и проделал путь от юморесок для ночных шоу до диалогов для мыльных опер, одно время составлявших гордость Австралии. И опять же – пошло-поехало: на сиднейском телевидении я вскоре сделался ведущим сценаристом и принял участие в создании некой долгоиграющей мыльной оперы, после чего стал двигаться вперед и вверх, выступая единоличным сценаристом мини-сериалов.

И в один прекрасный день, проснувшись в своей собственной шикарной, абсурдно дорогущей квартире, купленной в районе Бонди, я понял, что в этой жизни главный мой талант заключается в определенной посредственности, которая идеально совпала с общим уровнем австралийского телевидения той поры. Я нашел себя. На телевидении царила тирания, подпитываемая главным тираном – золотым тельцом, но меня ничуть не смущала моя золоченая клетка. У меня было все, о чем только мог помыслить человек моего возраста, – высокий доход, приличный секс, личный авторитет и работа по душе.

Телевидение той поры зиждилось на рекламе, которая подражала искусству, тогда как само телевидение подражало рекламе. Как выяснилось, австралийское телевидение 1990-х годов не меньше моего страдало от нехватки амбиций. Мы дискутировали – ах, какие у нас велись дискуссии! – о создании качественного, новаторского телевидения. А на деле занимались тем, что рабски подгоняли свои замыслы под стандартные требования рекламодателей, чьими агентами влияния служили исполнительные продюсеры и выпускающие редакторы – все они обладали правом первой ночи на любой сценарий. Мы выпускали откровенный хлам, но чем более убогим был результат, тем выше он оценивался. Наше фанфаронство не знало границ.

Однако притом что работа была в равной мере напряженной и смехотворной, я все время открывал для себя нечто новое. Через два года меня включили в креативную группу, где я с переменным (но в основном все-таки с немалым) успехом подвизаюсь до сих пор. Возможно, вы успели посмотреть и тут же забыть какие-то мои телешоу. Это нормально. Я и сам их забыл. Не в пример моему достопамятному роману, который не вписывался ни в одно узнаваемое направление австралийской литературы, все мои сценарии вписывались в узнаваемый, сугубо австралийский стандарт и тут же забывались.

Не подумайте, что это какое-то унылое брюзжанье. Нет, просто я освобождался от иллюзий гениальности и бессмертия, которые в моем тогдашнем представлении ассоциировались исключительно с книжной формой. Работа на ТВ была искусством превращения денег в свечение экрана, а свечения экрана – в живые деньги. Хайдлю и не снился такой магический круг. Все, чему я научился у Хайдля, пошло в дело на телевидении. Не хочу сказать, что я нарушил правила игры. Хочу только спросить: где они – правила? Где черта, за которой твою работу, твое занятие начинает разъедать эрозия? Где? Просто хочу разобраться. Нет, правда. Вот Хайдль знал, где проходит граница, или, точнее, хотя бы это он знал. Я самодовольно считал, что мыслю так же, как и он. Но наши мысли совпадали редко. Иначе я бы неизбежно наворотил ошибок.

В ту пору я рвался к вершинам, полагая, что главное в жизни – успех. Потом я изменил свое мнение. Главное в жизни, как сказал Рэй, – совершать ошибки. Только желательно, чтобы это сходило тебе с рук. Жить – значит терпеть поражение за поражением от все более могущественных сил. Возможно, на поражениях мы учимся, но поражения мы терпим главным образом из-за приобретенных знаний. Смысл жизни, как я теперь понял, заключается в осознании масштаба собственных неудач.

3

Дети остались со Сьюзи в Хобарте. Им (как и мне) понятно, что я давным-давно освободился от силы их притяжения, чье второе имя, наверное, любовь. Но и осталось немало: теплота, какие-то воспоминания – в основном надуманные; ну и еще, видимо, дружба, так я полагаю. То есть надеюсь. Однако есть темный груз, тот самый, что пульсирует в запястьях и в сердце, что будит тебя по ночам, отстукивая ритм гибельного марша, что неумолчно кричит, как рваная плоть или покореженный металл, и этот груз каждый несет в одиночку. Не стоит приравнивать его к нам самим. Осознание этого факта перевешивает как обиду моих детей, так и мою горечь. Нам не суждено жить как отцу и детям. Многим, конечно, приходится еще тяжелее: например, студенту-христианину в северной Кении, суматранскому орангутану в зоне лесоповала или беженцу-мусульманину в любой точке земного шара; но когда я вижу, как молодой папаша играет со своими детьми, эта радость – именно эта радость – вызывает у меня чувство утраты, столь неизбывное, что я будто бы лечу в бездну вечности и не могу остановиться.

Что же до Сьюзи, у нее, по слухам, была пара ухажеров, но она так ни с кем и не сошлась, в отличие от меня – я кручу один роман за другим. У Тэббе сказано, что только больные становятся однолюбами. Во мне жила внутренняя потребность – ребяческая, вначале милая, затем постылая – в поддержке и общении: чтобы рядом была живая душа, готовая отправиться со мной в дорогу через ночь и через все сопутствующие ей кошмары.

Чтобы держаться друг за друга, так я думаю. Чтобы…

Впрочем, я уже ни в чем не уверен.

Я восхищался стойкостью Сьюзи, ее мужеством, изяществом, открытостью и великодушием размеренной жизни, с виду мудрой и уверенной, в отличие от моей. После нашего расставания некоторые сочувствовали ей и завидовали мне. Уж как трогательно они за нее переживали, полагая, что в выигрыше остался только я. На самом деле все мои шикарные квартиры, виллы на берегу океана, ванные комнаты, кухни, вереницы романов, интерьеры, известные читателям архитектурных и гламурных журналов, – все это требовало постоянного обновления, только и способного заполнить бездну.

Но бездна зияла по-прежнему. Бездна ширилась и мрачнела. Я стал похож на черепаху из рассказа Рэя. С отрубленными конечностями, с утраченными надеждами, я не находил в себе сил расстаться с жизнью.

4

Одно тысячелетие сменилось другим, башни-близнецы рухнули в каком-то выдуманном мире, ставшем реальностью, а я сделал себе имя на реальном ТВ, которое показывало выдуманный мир. Журнал «Теленеделя» назвал меня «неподражаемым гением данного жанра». Я был задействован во всех драматических сериалах, освещавших кошмары совместного ведения хозяйства, ремонта, кулинарии, похудания, а мир тем временем создавал кошмарные войны из ничтожных выдумок, и жуткая реальность этих войн становилась проклятием для все большего количества людей. С годами я прошел путь от сценариста до разработчика проекта, от разработчика проекта до креативщика, от креативщика до исполнительного продюсера, от исполнительного продюсера до совладельца продюсерского центра и, наконец, продавшись американцам, стал директором австралийского филиала компании «Зеробокс энтертейнмент».

Я понемногу старел, но женщины в моей жизни – и важные для меня, и не очень, а сейчас так и вовсе не важные – оставались в среднем такие же, как в мои тридцать лет. Это так же непреложно и бессмысленно, как и все остальное, что мне дано.

Снова Тэббе: «Есть в наших страстях что-то неисчерпаемое; мы до гробовой доски любим кого-то одного лишь для того, чтобы открыть в себе способность любить многих других. Мы боимся прослыть легкомысленными и пошлыми, а потому не понимаем, что это, возможно, и есть то беспредельное и лучшее, что живет в каждом из нас».

Наверное, впрочем, я и сам пытаюсь так думать, когда приходится обращаться к подобным материям. Вот чем хороша работа на телевидении: она почти не требует самокопания.

Последняя подруга ушла от меня, когда ей стукнуло тридцать восемь, а я забыл поздравить.

Кто ты после этого? – визжала она во время нашего заключительного скандала. Кто?

Я и сам не знал. Было два часа ночи, я печатал эти мемуары и в них старался ответить именно на такой вопрос, а потому промолчал.

Кто? – вопрошала она и тянулась захлопнуть крышку моего ноутбука.

А в самом деле: кто?

Я всем сердцем хотела тебе верить, Киф, сказала она. А теперь не смогу верить ни единому твоему слову. Ведь я тебя люблю, добавила она. Милый мой. Почему ты не рассказываешь, что произошло?

Рассказывал уже, отвечал я.

Рукопись твою я прочла.

Ну вот… оно самое и произошло.

Неужели? – не поверила она. У тебя сюжет постоянно меняется.

Вовсе нет, возразил я.

Ты написал, что Хайдль просил тебя его застрелить. Что ты стоял над ним, умирающим, а он за тобой наблюдал. Так у тебя написано. Но мне ты всегда рассказывал, как тайком поднялся следом за ним в гору, а он так и не узнал, что ты шпионил.

Как я написал, так и было.

Она раздвинула длинные шторы, скрывавшие окно высотой от пола до обшитого деревом потолка.

Я тебе не верю, повторила она.

У нее перед глазами через все море тянулась лунная дорожка, переходившая на автомобиль и садовый стол со стульями под стройным эвкалиптом и дотягивавшаяся до ее профиля; рассеченная пополам картина с одной стороны тонула в густой черной мгле, а с другой ярко серебрилась, отчего все предметы увеличивались в размерах и делались еще реальнее.

Мне казалось, я тебя знаю, произнесла она. Но это совсем не так.

Передо мной на экране было только одно слово: Хайдль.

Я медленно удалил его, букву за буквой.

Хайдл

Хайд

Хай

Я хочу ребенка, сказала она.

Ха

Нашего с тобой ребенка, Киф. Хочу его с первого дня.

Х

Киф!

│

Я откинулся на спинку кресла, безучастно глядя на мигающий курсор, и руки снова легли на клавиатуру.

Кто ты? – спросила она, и в ее голосе я услышал нарастающую тревогу.

Хайдль, набрал я заново.

Кто ты? – настаивала она. Кто?

…с помощью этого жалкого лабиринта из двадцати шести символов я прошу только об одном.

Ты действительно убил Хайдля? Я не буду тебя винить.

Запомни меня, Киф – врага, съевшего душу твою.

Но, к сожалению, я не могу тебе доверять.

Этого я не желал слышать. Я – писатель. Я смотрел, как передо мной на мониторе проступают слова, сюжеты, судьбы.

Нашего ребенка, Киф, повторила она.

Я по-прежнему уничтожал память, пытаясь научиться жить заново.

Рождение стало нашим первым полем брани, напечатал я.

Глава 20

1

Я прожил славные годы, золотые десятилетия – было тяжело, зато нескучно, сколотил состояние, но растерял, считай, все остальное. Приятное времечко – грех жаловаться. Себя, конечно, не критикую, чтобы не выглядеть ущербным. В последние годы, когда очередная женщина растворяется на горизонте, меня пронзает сильнейшая боль, которая, правда, с каждым разом все слабее; а в тех редких случаях, когда я вижусь с одним из близнецов или с обоими сразу, боль, наоборот, усиливается. В них живет душевная чистота. Уж простите, но эта чистота… их чистота… меня поражает и трогает. Я твержу себе, что их доброта, их бескорыстие унаследовано от матери, и эта мысль меня греет.

Но после расставания меня словно зажимает в тисках. Обессиленный, я, кажется, способен только сидеть, сохраняя спокойствие; не знаю, как это назвать, но вновь и вновь слышу пульсацию крови, рвущейся наружу из беспощадной тюрьмы моего тела или меня всего, и начинаю бояться, что их чистота идет также и от меня, что некогда и во мне было нечто чистое, да я его не сберег, а то и оттолкнул, или разменял – в общем, упустил вместе с чем-то самым важным. Вы же знаете, такое бывает. Что человек теряет самую важную часть себя. А вернуть ее не получается. Никогда. Остается пустота, как у жертвы рака, лишившейся конечности, печени или молочной железы. У этой пустоты нет названия. Или же оно есть, а ты не смеешь его произнести даже шепотом. Нечто бесценное. Что потом исчезает. Как звезды. Как птица в собачьей пасти. Как сожранный волком ребенок из сказки.

2

Ко времени нашего знакомства все, что было в Хайдле человеческого, давно атрофировалось, как сейчас во мне; когда я, натянув улыбку, смотрюсь в зеркало, оттуда мне улыбается он. Порой мне на мгновение даже кажется, что у меня тик. Судьба подобна телевидению: и тут и там приветствуется подобие известному, сюжеты строятся на одинаковых схемах, звучат мелодии симметрий и сопоставлений, и я теперь понимаю, что всю жизнь главным образом подражал Хайдлю. В меру своих невеликих способностей выдавал ложь за правду и стал, как сейчас вижу, лишь банальным аферистом.

Во время рабочих совещаний и изысканных деловых обедов я сплошь и рядом отключался и просто разглядывал всевозможных торгашей и толкачей, напористых банкиров и ловких продюсеров, в который раз пытавшихся продвинуть еще одну тухлую идею, а сам вспоминал Зигги Хайдля.

Его гротескный образ был чудовищным, каким-то искривленным. Но я тем не менее уверен, что за его нескончаемой болтовней скрывалась бездонная пропасть тех предметов, о которых он умалчивал. В нем чувствовался некий ужас, рожденный отчаянием, и какое-то жуткое, абсолютное, вселенское одиночество, сводившееся для него к неизбывному злу, которое вынужденно принималось с феноменальной ясностью и покорностью. Если требовалось, он подолгу, но сухо и холодно разглагольствовал о добре, этике, нравственности. Свои абсурдные речи он произносил монотонно и устало, как молитву перед вакханалией. Впоследствии мне встречались его двойники, как среди мужчин, так и среди женщин, но им чего-то не хватало – убежденности? опустошенности? запала? безумия?

Иногда я задаюсь вопросом: не был ли Хайдль той единственной реальностью, которую я знал в жизни?

Десятки лет назад я еще пытался отстраниться от Хайдля, но с возрастом все меньше и меньше углублялся в видеозаписи, а позже в электронные копии своих старых телешоу, и все больше – в него: в его рассказы, нравоучения, а по большому счету – в преступления, ставшие теперь и моими тоже. Вероятно, его преступления и мои сюжеты – одно и то же. Я давно отошел от его мемуаров и сделал немало нового: развлекательные программы – это ведь прекрасно, сколько идей я продал по всему миру на темы булимии, реальных конкурсов среди онкологических больных, но по сути это его изобретения, и теперь я понимаю, что он завладел мной, как никто другой.

Взять хотя бы мой последний succès de scandale[12] – шоу «Умереть не встать». Снимали в Китае, где не работают ни привычные нормы, ни какие-либо узнаваемые законы; рейтинг этого шоу остается непревзойденным. За всю историю. Идея достаточно проста. Есть клуб «Черный туз», куда вступают те, кто хочет умереть, и те, кто хочет помочь умереть своим близким. Каждый эпизод начинается в затемненном игорном доме, оформленном в мрачном стиле довоенных шанхайских притонов.

Задача каждого из шестерых игроков – покинуть зал. Те, кому выпадают черные тузы, треф и пик, выигрывают для себя возможность эвтаназии и ее осуществление. Это, конечно, вкратце – там присутствует и многое другое, но, должен сказать, даже меня приятно удивляет зрительский интерес и активность рекламодателей.

Ну вот: я впервые так близко подошел к автобиографии.

3

Два года назад мы с Пией Карневейл встретились, чтобы просто поболтать.

Я приехал в Штаты по работе, и после давнего утреннего разговора в конференц-зале это была наша с ней первая и, как потом выяснилось, последняя встреча.

Понимаешь, какая штука, говорила Пия, у меня есть парикмахер. Милейший человек, гей; зовут его Черри. Хожу к нему каждую неделю, но не ради прически, а… стесняюсь сказать…

Ну продолжай, раз уж начала, сказал я.

Пия привела меня в ресторан на набережной Гудзона, холодный и по нью-йоркским меркам почти безлюдный. Где-то в районе Виллидж или немного дальше – я не понял. Может, и вообще в Бруклине. Никогда не ориентировался ни в Нью-Йорке, ни в изменениях его социальной иерархии, в рамки которой он себя загнал, как в тюрьму. Пия склонилась ко мне через стол.

Ради его прикосновений, прошептала она.

Посмеялась, откинувшись на спинку стула, и сразу отвела глаза, но спустя мгновение робко покосилась на меня.

Смешно, да?

А что смешного? – не понял я.

В зрелом возрасте Пия утратила юношескую аппетитность форм и похудела до популярной среди деловых женщин кондиции нью-йоркских манекенщиц; тонкая, как струна, она перекрасилась в брюнетку и поблескивала перламутрово-белыми, выдающимися вперед зубами. Ее пестрый, слегка хаотичный гардероб сменился темной одеждой, более качественной и стильной, но совершенно безликой. Зато манера общения осталась прежней.

При мытье головы он так бережно поддерживает мне затылок, словно принимает на себя всю тяжесть моих забот. Тревоги уходят, и он это знает. Не понимаю откуда, но он это знает.

У меня закрались совсем другие, менее романтические мысли. Но вслух я произнес:

Любопытно.

Я бы сказала, в его прикосновениях есть доброта. Раз в неделю я на несколько минут сбрасываю с себя весь груз тревог.

И много у него клиенток?

Ну я, конечно, не единственная. В этом городе полно неприкаянных женщин. Иногда по жизни что-то случается, ты просыпаешься среди ночи и понимаешь: вот тебя и накрыло, ты совсем одинока, отныне и вовек.

Пьем какую-то дрянь, заметил я.

По-моему, я перебрала, спохватилась Пия.

Дрянь ужасная.

А с тобой такое бывает? – спросила она.

Раньше бывало. Частенько.

Никогда, соврал я и жестом попросил официанта повторить напитки. Пия прикрыла бокал ладонью.

Представляешь, до чего дошло? – вздохнула она. Приходится деньги платить, чтобы ощутить прикосновение.

Теперь наступил мой черед отвести глаза: я разглядывал барную стойку, старомодный кафель, как в метро, круговорот лиц.

Ты меня слышишь, Киф?

На мгновение я окунулся в болтовню окружающих, но ее прорезал голос Пии.

Иногда начинаю думать: когда же я сдохну? – выговорила она. Хотя бы обрету покой. Это будет как счастье. Чтобы раз и навсегда. Головой в омут.

От возникшей неловкости меня спасла протиснувшаяся к нашему столику женщина из числа авторов, с которыми работала Пия. Звали ее Эмили Коппин; когда она отлучилась поздороваться с какими-то знакомыми, сидевшими за стойкой, Пия шепнула, что у Эмили большие связи в Бруклине.

У нас она идет в серии «Голоса поколения», сообщила Пия. Хо-хо.

Я сказал, хоть и не вполне искренне, что Пии очень повезло дружить с такими выдающимися личностями. Она ответила, что это не совсем так. Она, конечно, встречается со многими, а некоторых даже неплохо знает, но, если честно, выдающихся среди них – раз-два и обчелся, а настоящих друзей и вовсе нет. Для таких знакомств, как пояснила она, есть специальное слово: сервисные.

Пия от души расхохоталась гортанным смехом.

Люди – это сервисные друзья, заключила она, и на сей раз мы посмеялись вместе.

А как это понимать? – спросил я.

Она объяснила, что люди оказывают услуги тебе, а ты – им. Такого выражения на самом деле не существует, продолжила она. Но сама идея – просто жуть. И ведь никто этого не понимает. Ни у кого даже не хватает смелости назвать вещи своими именами.

Грабеж? – предположил я.

Изнасилование по договоренности, ответила она. Как-то так.

Она умолкла и, озираясь по сторонам, погрузилась в раздумья. А затем повернулась ко мне и пригвоздила меня взглядом, не дающим облегчения.

4

Пия хотела поговорить о том, что тогда произошло, но я понятия не имел, что тогда произошло. К счастью, вернулась Эмили Коппин с другом – бородатым парнем, призванным, казалось, поддакивать каждому слову Эмили Коппин, а Эмили Коппин могла говорить только об Эмили Коппин.

Я поинтересовался, над чем она сейчас работает.

Над автобиографией. Сейчас все пишут о себе. Кнаусгорд, Лернер, Куск, Каррьер. Все лучшие писатели выводят литературу на новые рубежи.

Пия деликатно вмешалась, сообщив, что на этой неделе третий том мемуаров Эмили вошел в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс».

Поздравляю, сказал я. Это потрясающе.

Почему жанр романа завел меня в тупик? – задала риторический вопрос Эмили.

Она вещала, будто на пресс-конференции. Прямой взгляд, уверенные жесты, риторические вопросы служили ей лишь поводом для затяжного бахвальства.

Да потому, отвечала она, что сам жанр романа изжил себя как способ повествования. Думаю, все присутствующие это понимают.

Вероятно, Эмили Коппин было под тридцать, ее преждевременно постаревшее лицо типичной нью-йоркской карьеристки выдавало стремление выглядеть моложе. По левому плечу тянулась изящная татуировка – красные розы, обвитые колючей проволокой: работающая на контрасте иллюстрация ее негласного превосходства. Казалось, она заключила сделку с миропорядком, чтобы считаться обворожительной, хотя при ближайшем рассмотрении весь ее шик ограничивался лишь холеной мордашкой пучеглазой ручной обезьянки. Но это мое субъективное мнение: возможно, она была настоящей красавицей, просто в тот момент я ее ненавидел. Конечно, она раздувала свой скромный опыт до вселенских масштабов. А может, просто не улавливала хрупкости бытия. Трудно сказать.

Это все ненастоящее – выдуманные сюжеты, которые ничего не объясняют, вещала дальше Эмили. Жили-были Джек и Милли. Меня воротит от одной только мысли, что придуманный герой совершает придуманные поступки в придуманном мире. Надеюсь, мне больше не придется читать романы.

Романы подрывают действительность, изрек бородатый.

Эмили сделала вид, что сует два пальца в горло, и изобразила рвотные позывы. Бородатый громко рассмеялся. Тогда Эмили посмотрела на него в упор. Вокруг ее головы вилась какая-то мушка.

И не только, Люк, сказала Эмили, отгоняя насекомое.

Бородатый замолк. Когда она продолжила, я впервые разглядел ее тусклые глаза цвета старых улиточных раковин.

Каждый хочет быть главным героем. Автобиография – наше все. А разве на телевидении, в реалити-шоу, не так?

Сам толком не знаю, ответил я. Просто прихожу каждое утро на работу и что-нибудь выдумываю.

В том-то и разница, произнесла Эмили. Я ничего не выдумываю. Терпеть не могу выдумки. Мы все их ненавидим. Это перепевы старого. А нам нужно разглядеть самих себя.

Типа литературного селфи, сказал я.

А что предосудительного в хорошем селфи? – вскинулась Эмили.

Бородатый снова засмеялся. Эмили Коппин посмотрела на него, как на экспонат в зоологическом музее.

Люк – преуспевающий нарцисс. Для него нет лучшего секса, чем когда я смотрю, как он мастурбирует. Кстати, у него много подписчиков. Он рассказывает им обо всем. Чем больше он рассказывает, тем больше получает лайков. А чем больше получает лайков, тем больше рассказывает.

Пия склонила голову ближе ко мне.

Жизнь Люка так же важна для Марка Цукерберга, как среда обитания степного бизона для железнодорожных магнатов.

Бородатый просиял.

Запостить. Перепостить. Умереть, сказал он, расплываясь в улыбке.

Он многому меня научил, продолжала Эмили Коппин. Муха не давала ей покоя.

Не помню, как и в связи с чем, но после кислого мохито, который на поверку оказался не мохито, а прогорклым зельем, именуемым фирменным коктейлем, потому что мохито – это отстой, разговор зашел о недавнем исчезновении двух малолетних сестер, четырех и шести лет. Кто-то брякнул про злые силы. Не помню кто.

Злые силы? – переспросила Эмили. Только не говорите, что верите в зло.

Она покачала головой и ухмыльнулась. У Эмили, похоже, были не подлежащие критике мнения по многим вопросам. Я уже перестал понимать, каких мнений придерживаюсь сам.

Дело не в вере, сказал я.

Я все понимаю, произнесла Эмили. Конечно, нет. Зла ведь не существует, правильно? Зло – лишь идея, не более того. Где оно, зло? Ни увидеть, ни потрогать.

Бородач согласился. Эмили Коппин с ученым видом покивала.

В этом и суть, продолжала она. Ну есть, допустим, окружающая среда, причины, неуважение. Так? Например, в биологии? Нейропластичность. Но она не есть зло. Плохо, конечно, если мы станем ее жертвой, а если мы, например, станем жертвой маньяка? Страшно подумать. Но это лишь химический дисбаланс, какие-то ошибки в нейронных передатчиках, то есть сумятица в мыслях. Мы не называем злом минестроне, в котором тоже всего понамешано?

Нет, вставила Пия. Мы называем его «жидкий кетчуп с комками».

Вот именно. Спасибо, Пия.

Мне хотелось рассказать Эмили Коппин про освежеванный труп. О том, во что мы можем превратиться. О том, как я читал сказки Бо. Необъяснимое желание. Непостижимое. Невыразимое словами, как и автобиография. Но я лишь обозначил свое несогласие.

Зло – понятие относительное, Киф, заявила Эмили, впиваясь в меня непреклонным взглядом. Ее мутные глаза, еще больше потускневшие, напоминали грязные лужицы на асфальте.

Вы так считаете?

Тому есть научное подтверждение. Зло – конструкт старых иудеохристианских представлений. В которых Бог предстает белым, а дьявол – черным.

Бородатый улыбнулся. Эмили тоже. В конце концов, она как американская писательница по определению тяготела к морализаторству и хотела жизнеутверждения, ответов на все вопросы, уверенности, знаний, а ее герои в силу происхождения и психической организации укладывались в удобные рамки объяснений и неопровержимых истин.

И что я мог ей сказать? Что испугался и до сих пор напуган случившимся, что для меня нечто изменилось и никогда уже не станет прежним? Что нечто сломалось у меня внутри, сломав и меня самого?

Ну кто я такой, чтобы судить? – улыбнулся я, разводя руками. Всего-навсего продюсер австралийских реалити-шоу.

Теперь мне уже казалось, что сильную сторону Эмили составляют не трогательные прикрасы, а интуиция. Превратив разговор в состязание и одержав победу, она восстановила естественный порядок вещей. В этот момент бородатый выбросил вперед руку, схватился за воздух и тут же раскрыл ладонь, бросив на пол раздавленную муху. Эмили снова рассмеялась, а потом вместе со своим другом перешла от нас к небольшому кружку в дальнем конце стойки, где витийствовал известный актер.

5

Вроде бы девяносто второй год был совсем недавно, выговорил я, вглядываясь в дальний конец бара. Но среди сильных мира сего уже есть такие, кто тогда еще не родился.

Насколько я помню, сказала Пия, именно в те годы время, как безумное, внезапно ускорилось. Потекло с безумной быстротой. Все вокруг резко изменилось. Людей охватил бессмысленный оптимизм, они говорили, что время устремлено к чему-то важному. Неясно, к какой точке, но к очень важной. Если надавить, они начинали мямлить что-то про демократию.

И про свободу, добавил я.

Да-да, улыбнулась Пия. Знакомая песня. Но главное – мир летел вперед с такой скоростью, что само время чуть не остановилось. Это был бы конец истории.

Лучшая шутка истории.

Безусловно, подхватила Пия. Мы думали, что покоряем мир, а на самом деле теряли нечто существенное. Помнишь такую штуку – карусельный диапроектор? Если проследить жизнь Хайдля от конца к началу, можно подумать, что слайды закрутились в обратном порядке.

В памяти всплыли выцветшие снимки, и я тоже увидел десантников, парашютистов, совсем молодую семью, волосы на голове Хайдля, капот красного с белым «ленд крузера», на фоне которого позировало семейство.

Возможно, все было именно так, сказала Пия. Никто не замечал, что на самом деле это был не прогресс, а регресс. Никто не мог предугадать начала крушения или возврата к прошлому, вселенского разрушения ценностей, за которым следовало примирение с новым насилием и новой несправедливостью.

Тебе было бы полезно ходить к Черри два раза в неделю, заметил я.

Пия окинула меня строгим редакторским взглядом: когда она говорила, мне надлежало слушать.

И самое непостижимое, Киф, это не насилие и несправедливость сами по себе, а отношение к насилию и несправедливости как к чему-то естественному. А заодно и такое же отношение к культуре солипсизма, к пандемии одиночества и к политике ненависти; короче говоря – наша причастность к созданию убийственных историй, которая в конце концов ограбила нас самих.

Мне были чужды размышления в таком ключе как о прошлом, так и о будущем.

Мир был в коме, не унималась Пия. В коме, длиной не в один десяток лет.

Я не мог понять, почему нельзя просто обменяться новостями, похохмить и приятно провести вечер. Но Пия завелась не на шутку. А я тщетно пытался возобновить разговор о Черри.

Да пошел он, этот Черри. Я хочу поговорить о том, что меня гложет, Киф, сказала Пия. Как ты считаешь: если бы наша планета могла выбирать свое будущее в обличье одного человека, выбрала бы она Зигги Хайдля или нет?

Но я не мог принять такой ход мыслей. Не мог – и все тут. Для этого мне пришлось бы поверить, что он самый обычный человек. А как можно сравнивать деяния одного мелкого преступника с неким кризисом, крахом, масштабы которого не позволяют даже приблизительно осознать его границы? Со страшным насилием, которое подкрадывалось ко всем и каждому? Быть может, мне просто не хотелось замечать, что мир катится в тартарары. И поэтому я ответил «нет» – в ее рассуждениях мне виделся не австралийский, а сугубо американский образ Хайдля.

Что значит австралийский образ? – Она рассмеялась. А есть немецкий? Или американский?

Нет, снова возразил я, но развивать тему не стал: а вдруг она права или, может, не права – я просто отшутился и заказал еще выпить.

А потом Пия спросила, помню ли я, что было на последнем слайде.

6

Возникшая перед мысленным взором картина застигла меня врасплох, резко окрасив розовым кожу, под которой проступили синие бороздки вен.

Я вспомнил, что мы, застыв как вкопанные, смотрели на качавшийся труп, не в силах оторвать взгляд. Само собой, труп на снимке не раскачивался – разве такое бывает с неподвижными фотографиями?

Пия припомнила, как ей тогда в конференц-зале мерещилось, будто что-то еще в той комнате шевелится. Или сама комната, или нечто за ее пределами.

Я знал, что она имеет в виду под этим мощным движением (по всей вероятности, ход истории, наше будущее, или наши души, или все вместе) и ощущением сиюминутного понимания, которое растворилось так же быстро, как и пришло ко мне.

Мы разглядывали его во всех деталях, говорила Пия, я помню, как ты впился взглядом в экран.

Я заказал «Апероль шприц» в надежде, что он поможет перевести разговор в другое русло. Но Пия решительно и, похоже, давно хотела излить загрубевшую на новой земле душу, побеседовать о том, чем можно поделиться только с человеком из своего прошлого пространства и времени… из другой страны… ошибочно полагая, что с ним – наконец-то – можно будет говорить на одном языке.

Но нет.

И все же она продолжала, слегка склонив голову, хотя раньше я не замечал за ней такого странного упорства.

До последнего я надеялась, произнесла Пия, что это постановочный трюк.

Официант вернулся со скверными новостями: для нас не могут сделать «Апероль шприц», но предлагают что-то похожее – свое фирменное.

По словам Пии, сначала она не понимала, где произошел сбой, – в проекторе или в наших глазах, и ждала, что вот-вот все станет на свои места.

Два «Псевдонегрони», обратился я к официанту.

Я думала, у меня глюки, проговорила Пия.

А я подумал, что, возможно, в мире на смену старому порядку пришел несусветный новый, которому мы не в силах противостоять, и поэтому нам остается только наблюдать, ожидая резкого пробуждения и не подозревая, что на самом-то деле впереди у нас лишь непроглядный сумрак в этой жизни, где ни одно сердце не может достучаться до другого.

Пия одарила меня полным нежности взглядом. Так смотрят на ускользающие материи. Так смотрят влюбленные. Она наклонилась и взяла меня за руку.

Ей явно хотелось сделать какое-то важное признание, а у меня не было причин ее отговаривать.

Можно кое-что сказать, Киф?

Конечно.

Меня не колышет, честное слово. Возможно, на твоем месте я поступила бы точно так же.

Пия наклонилась еще ближе, впившись в меня испытующим взглядом. Через мгновение я понял ее чувства. В равных долях – безысходность и восхищение. Морщинки вокруг ее глаз наполнялись слезами. Пару раз моргнув, она запрокинула голову.

Думаю, ты убил его, Киф. Но это не убить. Правда?

Я видел, что Пия искренне верит, что так все и произошло; ей необходимо было верить.

Правда, сказал я. Это не убить.

Глава 21

1

Все, с кем я встретился в тот вечер, оказались мне чужими. Они утверждали, что знают меня, и тепло приветствовали, как доброго старого друга. Но я их не узнавал. Их тела мучительно балансировали между вздутием и сжатием, а лица были какими-то отсутствующими. Поначалу казалось, что все они в масках – причудливых и по большей части застывших в изумлении. С эрозией организма все лишнее ушло. С ними происходило нечто, о чем они не знали, а сейчас все уже было закончено. И как бы в качестве последнего приговора добродетели и пороки нивелировались, проявляясь в виде обвисших щек, пустых слезливых глаз и истончившейся, вялой кожи. Обнимавшие меня руки были дряблыми, ввалившиеся щеки – необычно сухими, а настрой этих людей и отношение можно описать лишь как усталое смирение. Увидев тем же вечером и свое схожее отражение в оконном стекле паба, я с ужасом понял, что время не пощадило и меня – вынесло мне свой приговор, столь же суровый, как и для всех. Прошло слишком много времени, и я стал другим.

Назад возврата нет.

Оглядывая бар, я не узнал белесого человека, чуть ли не альбиноса, который, улыбаясь во весь рот и приветственно подняв руку, направлялся ко мне шаркающей походкой. Даже с поправкой на минувшие десятилетия узнать его почти невозможно. Он стал меньше ростом, был замотан шарфом и глубоко натянул вязаную шапку. Волос на голове не имелось. Не было ни бровей, ни ресниц – они выпали за шесть курсов химиотерапии, пройденных им на тот момент. Даже умирая, Рэй, как во времена, когда жил полной жизнью, ни в чем не знал меры.

2

На одну эту ночь я прилетел в Хобарт. Старый, неприветливый, дерьмовый Хобарт. Прощание (так он сам называл нашу встречу) с Рэем происходило в ярко освещенном пивном баре, единственным плюсом которого были столы для бильярда. Снаружи в окна то и дело бил снег с дождем, превращая потоки уличного движения в растворяющиеся радуги. Рэй был похож на умирающую черепаху: глаза навыкате, карцинома лица, вместо прежде широкой грудной клетки – грушевидная раковина. Но больше всего поразило меня нечто другое. Поразил его мягкий, добрый юмор.

Я теперь покладистый, сказал он. Что хорошо для Мег. Так звали новую подругу Рэя, и он думал только о ней. С ней, похоже, он нашел себя.

Мег следит за моим весом, продолжил он. Я худею, и она пичкает меня отвратными протеиновыми коктейлями. Так что теперь я на несколько килограммов легче, но все еще жирный там, где не нужно.

Он засмеялся, и наши глаза впервые встретились. Он был необычайно взбудоражен, однако сознание оставалось четким. Онколог направил его к специалисту, который вознамерился обсуждать с ним его переживания.

Нет у меня никаких переживаний, сказал Рэй психоаналитику. Мне жить осталось полгода.

Он прозвал свой рак «Тэсси».

Ленивая зараза, сказал он. А должна быть крайне агрессивной. Онколог впервые столкнулся с подобным случаем. Пять курсов химиотерапии, сообщил Рэй, были как мертвому припарки.

Он хотел прожить как можно дольше, но при этом готовился к смерти. Ему определили срок до декабря.

Думаю, я дольше протяну, сказал Рэй. Возможно, месяца на четыре. Но я обречен.

Живые – лишь подвид мертвых, причем редкий подвид.

Он засмеялся. В тот вечер он много смеялся и шутил: по поводу больниц, врачей, самого себя. Рассказывал в основном о Мег, с которой съехался за год до постановки диагноза.

Знаешь, что меня поражает? – спросил он и продолжил, не ожидая ответа: что люди бывают такими хорошими. Дерьмовыми никого не удивишь. Но Мег?

А сам все смеялся и смеялся, радуясь, что ему посчастливилось встретить Мег, что жизнь – это чудо и сплошные перемены. Что он многое обрел и вскоре потеряет навек. Похоже, перед неминуемым концом Рэй смог переступить через смерть.

Он смеялся, а я чувствовал неприятный запах у него изо рта, химический и вместе с тем гнилостный. Однако при упоминании Мег в его дыхании появлялся стойкий запах металла.

Запах был какой-то иной. Но дело, вероятно, было в том, что у меня поизносился нос. Когда ты молод, все пахнет иначе. Люди пахнут иначе, молодость пахнет иначе. Теперь, поздними вечерами, я скачиваю песни моей молодости. Надеюсь, что, слушая их, смогу хоть на миг ощутить прежние запахи людей, мест, времени – любви, радости, ревности и смятения; они кажутся сейчас необыкновенно важными, и более того – кажутся неотъемлемой частью моей жизни.

Откуда эта связь между звуком и запахом, не знаю. Но она точно есть. Я слушаю не для того, чтобы услышать нечто, а в надежде почувствовать запах. Такое случается редко. Однако запахи эти, в тех редких случаях, когда мне удается вызвать их из прошлого, способны обеспечить более точную и более полную реконструкцию того времени, чем просто слова. Вы бы поняли, каков я был в юности. И кое-что еще. У Сьюзи был сильный запах. Наверное, как у дерева после шторма. У наших детей был запах мокрых диких зверенышей. Все обладало запахом, и каждый запах был целой вселенной. Даже дорожка у нашего порога имела запах, даже битум и разлитое масло имели для меня пьянящий запах.

Мег говорит, ей нравится даже исходящий от меня запах химии, сказал Рэй. Потому что, говорит она, если этот запах иссякнет, то…

Рэй не стал продолжать. Он отвернулся, но потом, когда опять повернулся ко мне, лицо его осветила улыбка.

Знаешь, что помогает мне жить?

Нет.

Когда я уже ни к черту?

Нет.

Я воображаю перед собой сиськи, признался Рэй.

И он засмеялся, потому что в этом была правда и смехотворная ложь, видение красоты и вульгарная шутка; кроме того, на самом деле, какие кулаки, кроме своего смеха, мог он теперь противопоставить враждебному миру?

Как ты думаешь, Мег мечтает о членах? – спросил я.

Надеюсь, да, ответил он. Коль скоро это мой инструмент.

Он подмигнул, при этом веко его было таким же мерзким, как белая кожа саламандры.

Когда я буду умирать, Киф, сказал он, ты узнаешь, что я вижу.

И на одно мгновение мне показалось, что я снова чувствую запах Рэя таким, каким он был в молодости.

3

Когда через полчаса я уезжал, соврав, что у меня видео-конференция с руководителями кабельного телевидения Лос-Анджелеса, Рэя неожиданно захлестнули эмоции.

Ты приехал! Представить не можешь, как много это для меня значит, дружище.

Он был искренне тронут. Не знаю почему. Наши пути разошлись после смерти Хайдля, или, возможно, моя жизнь резко переключилась, разломалась или потекла по иному руслу. За прошедшее десятилетие мы виделись лишь раз, да и то случайно, на улице в Бонди-Бич. А теперь он смотрел на меня с такой открытостью, что мне приходилось отводить глаза. Каким-то образом он приобрел стариковскую способность вызывать откровенность и, хуже того, доверие. Иначе не скажешь: наше общение давалось мне с трудом.

Не могу забыть годы, когда работал на Хайдля, сказал он. Мы все время что-то делали. Что-то настоящее.

Да, подтвердил я, настоящее.

Мы стояли у входа в гостиницу. Было, как ни странно это звучит, одновременно душно и холодно, и, когда входная дверь распахивалась или закрывалась, внутрь залетали потоки морозного, колкого воздуха.

Зигги обладал даром предвидения, да, это так. Мало у кого он есть. Вот что существенно. Эти долбаные сегодняшние идиоты – что они знают?

Не имею представления, ответил я.

Вот именно. Зигги же знал, дружище. Зигги знал.

Перед моим мысленным взором возник Рэй вместе с Зигги Хайдлем, когда Рэй опасался убийцы, не зная, что я уже там.

Мы его любили, сказал Рэй.

Да, произнес я, люди его любили.

Ты знал его.

Я изобретал его, сказал я, но это не одно и то же.

Он испытывал что-то к тебе – я это видел. Иначе он не стал бы держать тебя.

Какой у него был выбор? – спросил я.

Ты, блин, просто не понимаешь. А ведь знал его не хуже, чем любой из нас. Возможно, лучше. Разве нет?

Пугающая возможность того, что он прав, была реальной. Я пытался не думать о ней, сказать «нет», но, словно введенный в транс – когда? кем? – он устремил неподвижный взгляд на мои губы, заставляя их плясать по его желанию в соответствии с его прозорливыми воззрениями.

Я не мог… – начал я, подыскивая какую-нибудь успокоительную формулировку, но глаза его продолжали меня сверлить, – …не мог им не...

…не восхищаться им? Что в этом плохого? – удивился Рэй. Так я говорю, когда ко мне пристают с расспросами. Разве плохо создавать рабочие места, давать людям работу, спасать им жизнь? С этим невозможно не согласиться.

Невозможно, подтвердил я.

При этом я ощутил нечто вроде паники – в этом жалком помещении с флуоресцентным освещением, жарой и холодом, с людьми, пререкающимися друг с другом за игрой в бильярд, – что они понимают?

Невозможно, сказал я. С этим невозможно не согласиться.

А создавал он то отношение, которое необходимо нам сейчас.

Глаза Рэя, лишившиеся ресниц, были спокойны, но в их влажном блеске сквозило отчаяние, желание ухватиться за что угодно – за какую-нибудь цель, какую-то надежду, когда уже ничего не оставалось, нужно было найти некий смысл в предстоящей или прожитой жизни.

Да, кивнул. Знаю, что ты парень толковый, работаешь на телевидении и все такое. Посмотри на наших политиков! Позорище!

Позорище, подтвердил я, не понимая, о чем идет речь. С возрастом я стал все больше поражаться тому, что из-под крана течет питьевая вода, что от щелчка выключателя зажигается свет. Все это казалось немалыми достижениями, заслуживающими, на мой взгляд, огромной признательности.

Сейчас нам требуется такой человек, как Зигги, продолжил Рэй. Человек, который действует, человек, который организует действия. Не для себя. Для других. Для нас. Да, он надрал какие-то банки, но все банки надирают нас. Может быть, их следует надирать еще больше. Знаешь, люди его высоко ставили. Достаточно было посмотреть на его достижения. И понять, что старался он не для себя. Если ты видел его дом, там все скромно.

Видел фотографию, в самом конце, сказал я. Был поражен.

Ну вот. Поэтому-то люди к нему и тянулись. В нем они видели себя.

Ты так считаешь?

Абсолютно уверен, сказал Рэй. А ты разве нет?

В нем?

По большому счету, уточнил Рэй.

Да, согласился я, по большому счету.

Вот видишь? Ты и сам знаешь! Это был великий человек.

И по мере того как Рэй продолжал распространяться о Хайдле, его неспешная, слегка невнятная речь стала путаться, смешиваясь в моем сознании со взмахами рассекающих воздух крыльев сойки у меня над головой.

Он был для всех примером, говорил Рэй. Он был… – Рэй подыскивал подходящее слово, – …идеей. И, наверное, чтобы удержать мое внимание, добавил: Идеей, как бывает у вас, писателей.

Но какой писатель мог бы похвастаться такими достижениями? – в недоумении подумал я. Великие книги были всего лишь произведениями дилетантов по сравнению с изобретениями Зигги Хайдля. С их помощью он завораживал финансистов, валил коммерческие банки, побеждал суды и вызывал восхищение народа. И тем не менее имена писателей продолжают жить, а его имя забыто, и даже анналы бесчестья давно обходятся без истории Хайдля, предпочитая более простые, более жестокие или банальные истории мерзавцев и убийц, тщетные деяния которых не стали ни для кого поучительными.

Идеей, да, повторил я. Полагаю, был.

Иногда похоже, что это и сейчас так. Будто он стоит здесь, прямо передо мной, сказал Рэй, поднимая руку и тут же бессильно опуская ее. Я его вижу. Педро Морган считает, что видел его в прошлом году, живьем, у выхода из магазина «Баннингс» на побережье Голд-Кост. Мне даже сделалось не по себе. Педро сказал, что Хайдль сильно сбросил вес, сообщил Рэй.

Наверняка сбросил. Выпьешь что-нибудь?

Бухать мне нельзя.

Возьму тебе еще кока-колы, сказал я.

Если выпью больше, описаюсь, признался он, держа в руке полупустую бутылку сладкого напитка. Он поставил ее и, странно оглядев, сказал: Я иногда думаю о его смерти.

Огромные глаза Рэя, круглые и темные, пристально смотрели на меня. Порывы вечернего воздуха наполняли их слезами. Он, казалось, не чувствовал этого, а если чувствовал, не обращал внимания.

О том, как он умер.

4

По-моему, он умер так, как хотел, сказал я.

Он ушел свободным, продолжил Рэй так, будто это имело значение; на его щеках заблестела влага.

Не знаю.

Ты же видел его в конце, сказал Рэй. Ты это видел.

Пожалуй, видел.

А запомнил? Тот последний день в офисе?

Никогда не забуду.

Стало быть, ты знаешь правду.

Правду? Он мог бы стать великим человеком, лидером. Мы верили в него. Он умел побуждать людей к действию.

Это редкость, сказал Рэй. Это талант.

Рэй, хочу тебе кое-что сказать. По-моему, Хайдль… – Тут я запнулся, но все же произнес это вслух:…он вроде бы убил бухгалтера. Гаррета. Бретта Гаррета.

Ты имеешь в виду счетовода?

Да, бухгалтера. Думаю, Хайдль его убрал.

Чушь.

Почему ты так уверен, Рэй?

Да потому, что это сделал я.

Глаза наши встретились.

Я его застрелил.

Неверно было бы сказать, что у меня возникла масса вопросов. Скорее я услышал ответ, которого всегда боялся. Рэй смотрел на меня, не отводя глаз, с полным доверием. Жуткое чувство.

Вот так-то, дружище, сказал он. Совсем тихо.

За что? – спросил я.

Ни за что. Просто убрал. Хайдль запланировал охоту на кабанов. Сказал, что Гаррет ему мешает. Шантажирует. Не знаю. У него на все имелась своя история. Прежде мне не доводилось стрелять кабанов.

А потом?

Ты о чем? Потом Хайдль сказал, что с трупом разберется сам. Ну я спорить не стал. Ума не приложу, почему такое случилось. Ты же знаешь, как он вел тебя шаг за шагом, пока ты не забывал, откуда ты родом и куда движешься.

Я содрогнулся.

Подумать только: на что он мог тебя толкнуть, как жестко был способен тобой управлять!

Я покачал головой.

Меня тогда впервые занесло в район Залива. Жуткие джунгли, йопта. Дождь хлещет. Грязища. Чувствовал себя дерьмом, полным. Никчемным кретином. Как он всегда говорил…

Кто говорил? Хайдль?

Да нет же, сказал Рэй, удивляясь такой недогадливости, мой старик. Он всегда говорил, что я неудачник. А Зигги давал мне почувствовать, будто я на коне. Как человек. Сечешь? Но я его боялся. Он объяснил: нужно, чтобы я это сделал. Для него. Кто-кто, а ты должен это понимать, Киф. Ты же помнишь, как он тебя обрабатывал.

Я отметил, что Рэй, простояв со мной вместе на сквозняке, умрет, не ровен час, не от рака, а от простуды. Он, похоже, меня не услышал.

Он взялся меня обрабатывать. Грузил своей обычной фигней насчет взаимовыручки. Мол, я вроде как обязан это сделать. Типа, ему помочь. Тебе нужны подробности? Могу рассказать. Только ни к чему это. Всякие мелочи нужны лишь копам и сплетницам. Да и потом, какой вообще прок от мелочей? Я в него пальнул, он рухнул в грязь, встал, облепленный этой зеленой жижей, я еще разок пальнул. Вот и все дела. Уехал, а ближе к вечеру полетел домой. Штука в том, что… – Тут губы у Рэя дрогнули, а лицо без бровей и ресниц уподобилось залитому слезами рыльцу, будто ему явился призрак, и призраком стал он сам, – …нажимать на спусковой крючок было приятно. Приятно.

Рэй качал головой, будто не верил себе, или пришел в ужас, или сокрушался; глубокие, будто выгравированные борозды на его сморщенном лице серебрились от влаги. Он продолжил.

Да, Киф. Именно так. Приятное ощущение. Я всегда хотел с тобой поделиться. Такое было чувство, словно гора с плеч, перемена какая-то, словно я наконец освободился и постоял за себя. Но все это я похерил. И разобрался много позже. Похерил на фиг все. Допер, что он и меня уберет, если я сболтну лишнего. А жить стало совсем невмоготу. И я в самом деле начал подумывать, как бы избавиться от Хайдля. Сперва решил застрелить, но ведь он и сам хотел умереть от пули. Так что подарков ему я делать не стал. Тем более после Гаррета. Думаешь, это бред?

Ответа у меня не нашлось.

Убей я его своими, а то и чужими руками, он бы меня не отпустил до скончания века.

Мне казалось, Рэй описывает события моей жизни.

Странное дело, Киф. Я, собственно, об этом не вспоминаю, разве что сейчас, когда тебе рассказываю. И не без приятности. Потом-то совесть заест, но через какое-то время все пройдет. Абсолютно все. Гаррет, кстати, испустил дух раньше, чем я в него пальнул.

Мне захотелось убежать от Рэя, выскочить из этого злосчастного гостиничного бара на дождь со снегом и умчаться домой.

Я просто был орудием, заключил он. Как ствол или пуля. Укорял себя, конечно, а за что – трудно сказать. Но мне ведь помнится, что Хайдль и добро делал, не унимался Рэй. Наверно, это главное.

У меня не хватило духу признаться, что сделал я.

Ты, Киф, башковитый чувак. Поправь, если ошибаюсь. Добро – вот что важно. Согласен?

Вскоре после этого я уехал. Было ли мое молчание одним из следствий проклятия Хайдля? Но ведь даже сейчас, много лет спустя, я еще меньше понимаю содеянное. Слишком трудно подытожить и оценить. А по большому счету лучше не вникать.

Той ночью мой сон был тревожным. То ли воздуха в номере не хватало, то ли удобной подушки. Я в ужасе проснулся – или увидел во сне, что проснулся, – на влажной простыне, весь в зловонном поту. Вокруг роились стаи подстреленных птиц, теснились полчища умирающих зверей; под машинами, на ветвях деревьев, на коре и листьях застыло небытие. Влекомые отчаянным безумием и жаждой мести, несчастные создания подступали, склонялись надо мной, затягивали все дальше во тьму, душили, толкали куда-то вниз, глядя прямо перед собой.

Глава 22

1

Наконец я полностью проснулся и в особенной черноте гостиничного номера мог думать только о Хайдле, о том, что Хайдль, вероятно, был своего рода лидером, лидером будущего, лидером грядущего века и его приближающихся наваждений; как и все великие лидеры, он оценивал себя достаточно скромно и всегда умел сосредоточиться на решении насущных задач, как то: выживание, грабеж, мошенничество, самозванство, извращение истины и доминирование.

Наверняка роль Хайдля в выполнении этих задач будет почти в каждом случае квалифицирована как преступление – суды того времени готовили целые тележки слов для доказательств, но я читал, что такая оценка его личности неубедительна и неадекватна, хотя мне трудно представить, возможна ли здесь объективная оценка.

В самые темные минуты той ночи меня преследовал вопрос: уж не стала ли для него работа со мной величайшим вызовом, последним и, вероятно, самым выдающимся достижением. Убедить меня сделать то, что я сделал, но взять на себя ответственность за собственную смерть – все это ставит множество вопросов! О том, кто мы такие и на что еще способны. А окончательная победа осталась за ним – да еще какая!

Из всех людей, кого я знал, он ближе всех стоял к гениальности.

Но во мне всегда жила склонность к тщеславию, и, вероятно, она вновь подала голос. Очевидно, Хайдль знал, что игра окончена. Очевидно, он родился трусом. Впрочем, в его жизни сложно было не заметить повторов, уловок, трюков, раздутого самомнения – все это нашло своеобразное продолжение в моей жизни. Не будет преувеличением сказать, что во мне изменилось все, что в ту пору я был другим человеком и что некогда чужая жизнь теперь видится мне моей собственной. В любом случае, он остается со мной… вероятно, в какой-то момент он превратился в меня или, что еще хуже, мы оба – в него. Как знать?

Быть может, гений – это человек, которому вплотную удалось приблизиться к тому, чтобы стать самим собой.

Он нагрел банки на семьсот миллионов, но вскоре миру предстояло увидеть и более масштабные аферы, которые проворачивались тем же способом приобретения и приращения капиталов из пустых грузовых контейнеров, и не просто пустых, а физически не существовавших – их заменили спекулятивные высокодоходные облигации, не подтвержденные документами кредиты, вторичные ценные бумаги. Грузовые контейнеры носили имена: «Энрон», «Леман бразерс», «Нозерн рок», «Беар Стернс». На их стенки по трафарету наносились товаро-транспортные накладные, указывающие, что находится внутри: «просачивание благ сверху вниз» – от экономического подъема выигрывают все, вдохновляющие возможности, перспективы развития, демократия для всех. И так далее, и тому подобное. Каждая надпись с расстояния впечатляла, каждая обещала что-то хорошее. А на поверку оказывалось, что это пустые ржавеющие черные дыры.

В философии Хайдля была резонансная истина, которую никто так и не посмел озвучить на протяжении последующих десятилетий. Его недоумение по поводу всеобщей потребности верить и его решительная эксплуатация этой потребности в ходе любопытных экспериментов, ставивших целью выяснить, в какой точке эта вера все же ломается и отчего, а дальше открывалась еще более великая истина: потребность верить не пропадает никогда. Каждое безумное испытание веры, как узнали впоследствии джихадисты, а тем более испытание суицидом только укрепляет веру.

В какой-то момент вспыхивал пожар, готовый поглотить нас всех. Время устает от многого: наверное, даже от себя, и, возможно, мы уже носим в себе наше зловещее будущее: заброшенные дома, города и целые земли, пытки незадачливых, убийства невиновных, утопление детей, шокирующая скорбь, – мир всепоглощающего страха. И ошибка Хайдля, по всей вероятности, совпадала с нашей общей ошибкой: мы привыкли считать, что жизнь – это спринтерская дистанция, а на самом деле жизнь – марафон. Если бы мы просто бежали трусцой в направлении нового столетия, он бы успел сокрушить целые страны, а не только свой собственный бизнес да несколько инвестиционных банков.

Да-да, я знаю, что он не первый и не последний корпоративный преступник. И все же – думаю, я не одинок во мнении – он заслуживает лучшего, или, если угодно, большего. Человечество не способно к коллективным мечтаниям, но если бы дело обстояло иначе, стал бы мир, как спрашивала Пия, мечтать о Зигги Хайдле? Кто знает? Кто сможет ответить? Но теперь, когда Зигги Хайдля нет в живых, могу сказать одно: больше я ничему не удивляюсь.

2

Все, что я видел, – это тускнеющие глаза Зигги Хайдля, устремленные в небо, но когда я, запрокинув голову, попытался проследить за его взглядом, вверху ничего не оказалось, и, вернувшись с небес на землю – в Хобарт, в Тасманию, в свою жизнь, ко всем известным мне людям, к смеху и дружбе, к доброте и любви, я понял, что все это давно исчезло вместе с угодливой глупостью и ненавистью, с идиотизмом, который правил Тасманией, островом глупости, как своей вотчиной. Здесь не оказалось, да и не было никогда ровным счетом ничего.

На следующий день после прощания с Рэем я сидел в своей взятой напрокат машине и больше всего хотел уехать, но в том-то и штука, что остров – это образцовая тюрьма: ты можешь перемещаться с места на место, но не можешь сбежать. У меня был покрытый яркой краской спортивный автомобиль с откидывающимся верхом: когда-то такие машины не вызывали у такого водителя, как я, ничего, кроме насмешки. Но я никогда не говорил, что отличаюсь последовательностью. Я позвонил Хаву, одному из близнецов, но тот был занят и подъехать не смог, а второй, Генри, по словам брата, находился где-то за городом. Отношения у нас сердечные, хотя и не тесные – потому и сердечные, что не тесные. А Бо…

Бо погибла.

Я не упоминал? Кажется, упоминал. Об этом я никогда не распространяюсь, но постоянно думаю. В автокатастрофе, Бо было тогда двадцать. И я ничего не мог поделать. Несколько лет – точнее не помню – мы не общались. Я храню ее щетку для волос. И во всем виню себя. После той аварии минуло восемь лет. Ее волосы: черные, блестящие, как птичьи перышки.

Сидя во взятой напрокат спортивной машине, я в который раз ощутил невыносимую тяжесть всех потерь. Чтобы скоротать время до обратного рейса, а заодно и восстановить дыхание где-нибудь на просторе, я поехал на вершину горы, что высится над Хобартом и над всей южной частью острова. А может, отправился я туда лишь потому, что все дороги, казалось, вели в гору, но, если честно, никаких дорог я не видел, как не видел и дерьмового Хобарта с приземистыми уродливыми домишками, каждый – как бельмо на глазу. Я старался не смотреть по сторонам, чтобы ничего этого не видеть.

В юности мы с Рэем частенько ходили, а то и бегали на гору далекими тропами. Бегали! Теперь это казалось немыслимым. Такая радость, такое чудо. Перед глазами красота. Нам не верилось, что эта красота принадлежит нам. Нам, голодранцам. Это не укладывалось в голове. Нам было неведомо, что эта красота – мы сами.

Познавая этот мир, мы выстроили его философию – философию пляжей, моря, тропических лесов, диких рек, а гора, эта безликая громада, стала нам дорогой к небу, падавшие с нее камни приносили с собой яркий свет небесного равнодушия. И в мире дикой природы мы, как стало ясно, не были пассивными рабами судьбы, обреченными на эту роль нашей историей. Нет. Мы обнаружили, что свободны выбирать каждый шаг и каждое решение, мы могли надеяться на что угодно, и надежда жила в нас самих, пока мы об этом помнили.

А почему забыли? Что произошло? На что мы обменяли нашу свободу? Быть может, она вызывала у нас головокружение? Или мы не сумели ею распорядиться? Или она пугала нас? Не знаю. В возрасте двадцати лет мы приняли решение жить. А потом? Потом мы сделали другой выбор.

Нам только и оставалось, что бежать во весь дух, и смеяться, и ускорять бег еще и еще, по скалам, по каменистой тропе «Зигзаг трек», становившейся все круче, все рискованнее, все неприступнее, в жару и в снег; бежать, задыхаться, отдуваться, гореть, подниматься и бежать, бежать без остановки. Окружавшая нас дикая местность обладала мощью, почти всемогуществом. За горным пиком тянулись нетронутые земли, простиравшиеся на запад и юго-запад острова, не прерываемые ни дорогами, ни поселениями, – по ним можно скитаться, десять дней не встретив ни одной живой души и не видя ничего, кроме этого мира, приводившего в конце концов к дикому морю. Мы бежали и бежали, мы были ничем и в то же время всем. Это уму непостижимо. Это непередаваемо. Можно его пробежать и огласить смехом. Но описать словами невозможно. Слова не способны выразить наших чувств, наших познаний и моих потерь. Слова – часть этого мира, но они еще и клетки в поисках птицы.

А мы летели птицами все выше, все быстрее и упорнее.

3

Я заехал на гору. Но все изменилось. Буйство исчезло. Большие, ничем не примечательные деревья уступили место непримечательным деревьям поменьше, потом кустарникам и, наконец, камням. Неподалеку от автостоянки на вершине горы был прогнивший настил смотровой площадки с видом на Хобарт и окрестности.

Площадка с видом в противоположную сторону отсутствовала: некогда прекрасные нетронутые земли теперь местами были выжжены напалмом лесозаготовок или просто брошены засыхать и выгорать, а испепеленные тропические леса уже уступили место будущему: сырой пустыне, мху и ягелю, да еще вечно мокрому, обугленному гравию.

Подгоняемый холодом, я поднялся по каменистой тропе к единственной площадке, на ходу похлопывая в ладоши. Увидел там трех туристов-китайцев с моноподом и какого-то приземистого мужчину с трехлапым грейхаундом. Знаменитый вид не произвел на меня никакого впечатления. Я бросил взгляд на скучные информационные стенды с пояснениями и живописными картинками, которые, как я понял, выдавали желаемое за действительное.

С Бо мы перестали разговаривать после ее семнадцатилетия. Не знаю почему. О чем-то поспорили, а о чем – не помню, хоть убей. О Сьюзи, о ней, обо мне – о чем же еще? Пойми, сказала мне потом Сьюзи, здесь нет ничего личного. Просто они такие.

Есть свободные люди. Оказывается, был среди них и я, сам того не зная. Свою свободу я обменял на что-то другое. Почему мы с Рэем не можем бегать, как раньше? Почему я не могу снова сидеть в той тесной кухоньке со Сьюзи, Бо и близнецами? Почему? Почему все это исчезло? Испарилось? Почему Бо погибла, а я живу? После ее смерти мне нужно было как-то существовать дальше. Я искал цель, причину, объяснение, смысл. Ничего не добившись, продолжал поиски. Но видел одну лишь горькую правду. Снова, снова и снова.

Подо мной раскинулся город, мое прошлое, будущее, аэропорт. Где-то там мои сыновья, абсолютно чужие. Там, внизу, умирает Рэй. Там не стало моей дочери. Я хотел, чтобы вся боль прежде никем не тронутого мира позади меня, а теперь израненного больше любого из нас, пронеслась мимо, упала с горы и поглотила все.

Я мечтал, чтобы этот жуткий безжалостный мир положил меня на лопатки, раздавил и уничтожил всех остальных в своей предсмертной агонии. Ради того, чтобы вернуть нас в миг смирения. Мне хотелось именно вернуться, испытать и разделить чувство благодарности, найти утешение.

Я ждал так долго.

Проплывая над вершиной горы, темные облака кучковались у меня перед глазами. Я искал надежду в темном небе. Я хотел, чтобы во мне отозвался давно забытый голос.

Словно Адам, ожидая возвращения в Град Божий.

Понимая, что этому не бывать.

Черная сойка, рыскающая по леднику, подняла глаза, ее голова медленно покачивалась, словно вторила маховику божественного часового механизма. В янтарных глазах, вопия о конце времен, окаменел век, сломленный еще до начала.

Никто не сказал мне, что я давно умер.

4

По какой причине?

Нет никакой причины.

Я даже не помню, как это случилось. Подробности… Ну, вероятно, я их придумываю. Больше мне неизвестно. Помню только самый конец, странные последние слова.

Оглядываясь назад, часто задаюсь вопросом: почему я согласился на роль палача? По какой причине, когда Зигги сунул мне в руку пистолет, я не бросил его, не вернул, не опустил? Нет никакой причины. Я просто послушался. А потом еще раз, и еще, и чем дальше я шел по пути Хайдля, тем точнее знал, каков будет мой следующий шаг. Какая-то доверительная связь, или договоренность, или понимание, нечто глубоко человеческое проросло между нами, и было бы неправильно с ним порвать… предать его, если хотите. А может, я не хотел наносить Хайдлю обиду. Мне показалось дурным тоном сказать «нет»: я понял, что имел в виду Рэй – невежливо прерывать шаги к смерти только потому, что это может привести к смерти. Согласиться, сказать «да» намного легче. Всегда.

Во всяком случае, что-то изменилось, за главного теперь был не я, а он, мы шли по этому скалистому пути к забвению, он направлял, я следовал; я, отчаянно желавший вырваться на свободу и не видевший способа это сделать.

Я хотел написать книгу. Так я себя оправдывал. Вот и все. Но в ту пору не было ничего важнее, чем ее закончить.

И мне, видимо, казалось, что совершенное мной в тот день этому посодействует. То есть даст мне новый опыт – самый иллюзорный из всех мифов искусства, тот абсурд, за пределы которого мы должны выйти самостоятельно, чтобы открыть мир, притом что открыть хоть какую-то истину можно, лишь уйдя в себя. Это единственный способ.

Опять Тэббе: поиск опыта – это ложь о том, что наша жизнь идет на убыль.

К черту Тэббе.

Что впереди? Я иногда задумываюсь. А ответа нет. Или, точнее, ответ один.

На самом деле такие мысли меня почти не посещают. Если честно, они меня вообще не посещают. Мне следовало бы сказать, что я испытываю сожаление.

Помню только его последние слова.

Уже близко! Уже близко!

Я ни о чем не сожалею.

Примечания

1

У. Шекспир. Отелло. Перевод Б. Пастернака.

2

Здесь и далее: Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.

3

Букв.: пирожник (англ.).

4

Je suis – я, я есть (фр.); more drinko – больше пить, больше питья (искаж. англ.).

5

Ф. Ницше. Esse Homo. Перевод Ю. Антоновского.

6

Ф. Ницше. Сумерки идолов, или Как философствуют молотом. Перевод Н. Полилова.

7

К. Душенко. Г. Гейне. Мысли и афоризмы.

8

Ф. Ницше. Философия жизни.

9

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Перевод Ю. Антоновского.

10

Е. Н. Трубецкой. Философия Ницше. Критический очерк.

11

Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего. Перевод Н. Полилова.

12

Скандальный успех (фр.).

Content

Ричард Флэнаган
Первое лицо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания