Денис Калдаев

Семь миллионов сапфиров

© Калдаев Д. С., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Глава 1

Мне снова мерещится голос отца. Точно старый озлобленный призрак, он умеет проникать даже в самые укромные уголки моего дома. Чердак ли, закуток за кладовкой, темнота шкафа, отдающая нафталином и пылью, или же влажный подвал – укрытия искать бесполезно. Отец преследует меня повсюду.

– Запомни, Марк, – шепчет он. – Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти. Иначе он трус и бесхребетный червь.

Я прикрываю уши, но голос звучит еще громче, въедаясь в мои перепонки:

– Запомни, Марк…

Мы часто помним о детстве только хорошее, ибо память поступает очень мудро: она стирает плохие воспоминания. Но некоторые из них настолько живучи, что, словно глубокие шрамы, врезаются в нас на долгие годы.

Все началось давно, очень давно, когда мама любила петь, мир казался светлым и радостным, а сам я был мальчиком, до ужаса любопытным. Я всегда буду помнить тот вечер. Отец позвал меня в кабинет, пропахший горечью табака и одеколоном, посадил себе на колени и задал странный вопрос:

– Ты знаешь, о чем поют соловьи?

Соловьи? Я удивился, хотел даже улыбнуться, но отец был необычайно серьезен.

– Прислушайся, – сказал он.

В окно проникала свежесть вечернего сада. Я навострил уши, потянулся к окошку. И точно! Одна из яблонь касалась рам, и в гуще ее листьев раздавались редкие мелодичные трели. Пока не прислушаешься – не заметишь.

– Красиво, правда?

Отец хитро сузил глаза. На его губах замерла полуулыбка.

– О чем же они поют? – Мне не терпелось узнать.

– Многие думают, что их песни о любви. Особенно в этом уверены женщины. Но на самом деле они говорят нам, что жизнь коротка.

– Коротка?

Отец выдержал внушительную паузу, довольный эффектом от своей притчи. Подозреваю, что однажды мой дед точно так же хитровато посматривал на сына, рассказывая ту самую соловьиную басню. Но, очевидно, в глазах семилетнего мальчика отец был самым авторитетным человеком на свете.

– Ты уже взрослый, Марк, а потому должен узнать кое-что важное.

Помню, внутри меня все затрепетало.

– Я расскажу тебе про Анализ.

Открыв рот, я смотрел на отца.

Анализ. То самое причудливое слово, которое я слышал на каждом углу, но значения которого никогда не понимал. Наконец-то мне откроется тайна! Я потянулся к отцу и поцеловал его в колючую щеку.

– Я слушаю, папа.

Еще никогда я не был так счастлив.

«Это похоже на игру! – писал я на страницах дневника, выводя своей неумелой рукой закорючки букв. – Сегодня папа сказал, что все в нашей стране знают, когда умрут, с точностью до минуты. Он не шутил. Так принято, и для этого изобрели Анализ. Конечно, я ему верю, только пока не понимаю, что значит – умрут. Папа говорит, это означает – уснут навсегда. Это как освобождение из темницы. Бог позовет меня, и я полечу бабочкой на небо.

Когда я слушал, как поют соловьи, в кабинет забежала крошка Сью. Это моя сестренка. Маленькая вредина. Ей четыре годика, она любит наряжаться в платьица, а еще любит шоколадное мороженое. Все-таки она очень милая, не буду врать. В левой руке она держала карандаши, а в правой – рисунок. Она сказала, это подарок, и чмокнула меня в щеку. Я поморщился, назло ей. А рисунок-то замечательный! Это жук-носорог, она сама рисовала. Я очень люблю жуков. Папа похвалил ее и сказал идти в свою комнату. Сью надула губки и потопала к себе.

Папа сказал, что у нас серьезный разговор. Я кивнул. А потом он протянул мне красивую книжку с седым старичком на обложке. Она называется «Анализ для самых маленьких». Папа спросил, интересно ли мне. Я сказал, что да. Мне захотелось почитать ее перед сном. Я узнал, что Анализ – это когда у тебя берут капельку крови, а потом по ней определяют, сколько ты должен жить. Каждый человек на нашем острове сделал себе Анализ. Так написано в книжке. Папа сказал, что это подготовит меня к школе. Он посоветовал мне завести дневник, в котором я буду писать все, что про это думаю.

Вот такой странный день.

25 августа. Папа у нас большой начальник. Он командует людьми в небоскребе, и все его боятся. Потому что он грозный, как лев. Плохо, что папа часто ругается с мамой, и от этого мне становится не по себе. Сегодня они опять громко ругались. Пора бы уже привыкнуть. Я слышал, как мама уговаривала папу, чтобы мы все уехали с острова. Но папа ответил, что Эйорхол – это его дом и он никуда не собирается. Я стоял за дверью кабинета и смотрел в щелочку на родителей. Мне тоже не хочется никуда уезжать. Еще мама просила папу, чтобы мне не делали Анализ. Папа назвал ее старообрядкой и закричал, что не выдает ее только потому, что любит. Он сказал, что это будет позором, если мне не сделают Анализ. Мама расплакалась, и тогда мне стало ее очень жалко. Я не хочу, чтобы родители ссорились из-за меня.

Я каждый день по чуть-чуть читаю книжку, которую подарил папа. Она очень интересная. В первой главе написано, что мы живем в стране под названием Эйорхол и она расположена на острове. А дальше все про Анализ. Я узнал, что его открыл ученый, которого зовут Клаусс Мерхэ. Есть даже его фотография, немного жуткая. Он негр с большими выпученными глазами. На шее – белая бабочка. Клаусс Мерхэ – великий гений, написано в книжке. Гений – значит, очень умный. Анализ он открыл очень и очень давно. Я бы тоже хотел стать гением.

Еще я узнал, что Анализ нужно обязательно сделать в восемнадцать лет, но можно и раньше. Но все-таки торопиться не следует. Так я считаю. Еще в книжке много объяснялось, что такое смерть. Хотя я все равно с трудом понимаю, что это. Я представляю ее страшной старухой с белым цветком в волосах, которая крадется за каждым человеком. И однажды она догоняет его.

В книжке сказано, что каждому растению, животному и человеку еще при рождении отмерено, сколько жить. Число лет, месяцев, дней, часов и минут. Например, мотылек должен прожить один день, а потом умереть. То есть исчезнуть. Цветная капуста растет от весны до первых морозов. И тоже гибнет. Слон живет шестьдесят лет, синий кит – восемьдесят, а черепаха – сто пятьдесят лет. Так и человек. В книжке написано, что каждый из нас проживает ровно столько, сколько дал ему Бог. Это как срок годности у йогурта или сыра.

Интересно, а сколько я должен прожить?

28 августа. Мы собирали в саду яблоки, и я спросил папу: зачем нужно делать Анализ? Папа удивленно поднял брови. «Потому что твой дедушка делал его, потом я, а теперь и ты», – сказал он. «Раньше, во времена Эры Неведения, люди многого не знали о своей жизни. Они растрачивали ее на пустяки, – говорил папа. – Целый день мучились на нелюбимой работе, мечтая скорее сбежать с нее, а вечером смотрели сериалы. Они совершенно не ценили время и жили так, будто у них на счету тысяча лет. Они думали, что бессмертны. Сегодня же люди намного скромнее. Они знают свое место в этом мире, они знают, сколько им отмерено. Они мудрее». Так учил меня папа.

31 августа. Сегодня воскресенье, и мы всей семьей ходили в собор. Он большой и прекрасный. Наверху золотой блестящий купол и крест. Внутри пахнет очень странно. Как будто жгут осенние листья. Сотни людей, все склонили головы, и я тоже. Стены голые, и только в самом центре висит портрет Клаусса Мерхэ. Он все такой же жуткий. У меня от него мурашки по спине.

Мы стоим все вместе. Мама держит за руку крошку Сью. Я рядом с папой. У него такое довольное лицо, будто он захватил мир. Он ждет, когда пастор начнет говорить. Тот одет в черное, на его груди длинный крест. Пастор машет какой-то дымящейся штукой, от нее идет этот странный запах, и мне щиплет глаза. Пастор – посланник Бога, сказал папа. Я поклонился.

Я слышу, как папа молится, потом он крестится. Я повторяю за ним. Вокруг очень тесно – много людей. Сью тоже крестится. У нее так смешно получается! Папа одергивает меня, и я перестаю улыбаться. Пастор говорит что-то о пенсиях, а потом об Анализе. Это дар божий, так он сказал. Бог дал его нам, чтобы мы очистили себя от грязи. Я не понял, о какой грязи говорил пастор. Потом папа объяснил мне, что тот имел в виду грязь духовную. И опять я не понял. Тогда папа сказал, что Анализ делает людей лучше, и это я понял.

В конце пастор воскликнул: «Славься, Анализ!» И все повторили это хором, три раза. Я тоже старался крикнуть погромче. Надеюсь, что Бог нас услышал.

Вечером я пытался научить крошку Сью играть в шахматы, как однажды учил меня папа. Она совсем не умеет, и я много нервничал. Она такая капризная! Но мне удалось показать ей, как ходит конь и ладья. Мама сфотографировала нас. Получилось отлично. У Сью большие красивые глаза и ямочки на щеках. У нее всегда ямочки, когда она улыбается. Все бы хорошо, если бы она не ковыряла ферзем в своем маленьком носу! Вредина.

Перед сном мы пили чай с лимонными пирожными.

6 сентября. Уже неделю хожу в школу. Сегодня суббота, и у меня появилось немного свободного времени, чтобы написать. У нас в группе двадцать пять человек. Я сижу за одной партой с Жоржем. Он заикается – с трудом говорит. А еще он смуглый – как будто все лето провел в Африке, а не на севере Эйорхола. Не понимаю, почему ему сложно сразу что-либо сказать, без запинки? Но он хороший. Так мне кажется. Выручил меня, когда я забыл дату рождения Клаусса Мерхэ.

У нас куча предметов, и они невероятно интересные. Всего – совсем по чуть-чуть. География Эйорхола. Язык эйлит. Биология. Основы технологии. История Эры Неведения. Так называют устаревшие времена. Я узнал, что каждый, кто приезжает жить на остров, должен обязательно сделать Анализ.

Я спросил учителя: как же узнают время смерти? А учитель только загадочно улыбнулся: «Это большая тайна, Марк».

«Тех, кто его не сделал, называют старообрядцами. Они живут в состоянии Неведения, а жить так очень плохо. Неразумно», – сказал учитель.

Моя мама старообрядка, но папа запрещает мне об этом говорить, потому что старообрядцем быть незаконно. Оказывается, их ловят и заставляют либо сделать Анализ, либо покинуть остров. По-моему, это жестоко.

Сегодня я спросил маму, почему она старообрядка. Она сказала, что Анализ не от Бога. «Но как? – возразил я. Ведь папа говорит, что Бог даровал его нам!» Мама тихонько вздохнула и обняла меня. «Марк, мой милый мальчик, – сказала она. – Однажды ты поймешь. Мы все страдаем от этого».

Но мама не знает. В школе нам говорят, что нет ничего важнее Анализа. Его уважает каждый житель Эйорхола. В школьных кабинетах на стенах висят портреты Клаусса Мерхэ. Правильно говорить, что он – биоинженер. Он уже не так пугает меня. Теперь он кажется мне очень серьезным и умным. Он смотрит как будто сквозь меня. Я становлюсь мал, как букашка, и съеживаюсь под его взглядом.

Оказывается, он провел тысячи опытов, прежде чем изобрести Анализ. Нам сказали, что он уже давно умер, но после него живо очень многое. Причину смерти пока определять не умеют, но кропотливо над этим работают. Вычислить можно только точное время смерти. Оно называется «дата Х».

Клаусс Мерхэ – великий человек.

13 сентября. Жорж ноет, что ему не нравятся школьные занятия. Мне же они, напротив, очень по душе. Мне интересен Анализ. Он приятно удивил меня. Увидеть свою жизнь как на ладони. Фантастика! На такое человек никогда не был способен! Разве что волхвы могли предсказать время смерти. Так пишут в сказках. А может, про волхвов – это только миф, неправда.

Нам приводили много примеров из истории Эры Неведения. Я узнал, что Адольфа Гитлера (был такой немец) пытались убить сорок два раза. Но его враги ничего не могли поделать, потому что дата Х этого немца была лишь в апреле 1945 года. Нам рассказали, что почти сто лет назад с огромной высоты упал самолет, и выжила только одна женщина. Ее звали Савицкая Лариса. Позже в одной из газет она прочитала, что для нее уже выкопали могилу. Это вообще ужасно! Но причина того, что она не погибла, – та же.

Мик из моей группы проживет шестьдесят два года, тридцать четыре дня и восемь минут. Он всем об этом рассказывает. Ему сделали Анализ сразу, как он родился. Набо проживет девяносто четыре года и семь месяцев. Джейн – семнадцать лет и двадцать два дня. Очень мало.

Жорж сказал, что Анализ – это страшно, но мне так не кажется. Папа говорит, что я буду настоящим мужчиной, если сделаю его. «Поначалу немного побоишься, а потом уже нет». Так сказал папа. Он объяснил мне, что можно составить план своей жизни. Личный календарь. И скоро он научит меня этому. Папа хитрец, тот еще жук! Он спрашивает, нравится ли мне в школе. Я говорю ему «да», а он что-то бормочет себе под нос и ухмыляется.

Утром Сью уронила на себя шарик мороженого и запачкала свое любимое желтое платьице. Она так громко хныкала, что проснулся, наверное, весь остров! Пришлось ее утешать. Такая дурочка! Я вымазался оставшимся шариком по уши, она захохотала и назвала меня страшилой. Чудно́.

20 сентября. Папа говорит, что во всем остальном мире люди живут неправильно. У них нет Анализа. Бог не дает им шанса. Еще он говорит, нужно, чтобы я думал об Анализе круглые сутки. Потому что это – самое важное в жизни современного человека. Мы избраны Богом. «Пусть тебя чаще посещают мысли о величии Анализа, – говорит папа. – Ты должен готовить себя к восемнадцати годам, мой сын. Эйорхолец – это звучит гордо и весомо».

Папа часто повторяет, что конец не пугает его. Секрет в том, что нужно составить план своей жизни. В первый же день после получения своих результатов, много лет тому назад, он купил себе дневник и перьевую ручку с чернилами. Даже бумага в его дневнике особая. В такие листочки бабушка заворачивала пасхальный кулич, когда запекала его в духовке. «Шершавость бумаги успокаивает, – сказал папа. – Ш-ш-ш-ш-ш», – он водил пальцем по страницам.

«Ты же знаешь, в чем главная ценность Анализа?» – спросил он меня. Я приготовился слушать. «Грамотно планировать жизнь, – сказал папа, – каждую секунду помнить о своем конце, чтобы не упустить ни одной минуты. Ш-ш-ш-ш-ш, помни об этом». Он показал мне свой календарь. В нем все расчерчено по линеечке. Ровно на шестьдесят лет, два месяца, четыре дня и еще пару часов. И последнее число – его дата Х, обведенная в красный кружок.

Мне очень понравился папин календарь. Когда я сделаю Анализ, я составлю себе точно такой же. Так нужно. Так принято.

22 сентября. Я мечтаю стать долгожителем, и папа говорит, что я обязательно им стану. Жаль, что мама думает по-другому. Она хочет, чтобы мы уехали с острова. Но зачем уезжать? Здесь так чудесно! Однажды я получу класс «Д» (как однажды получил папа), стану очень богат и куплю маме огроменный дом с голубым бассейном. Моя мама любит плавать. Недалеко от нас будет стоять красивая часовня с золотым куполом, а внутри висеть портрет Клаусса Мерхэ. Теперь, когда я смотрю на него, мне становится гораздо спокойнее на душе. Словно мысленно он поддерживает меня. Да, я точно хочу часовню. Мы будем ходить в нее каждое воскресенье…

Глава 2

Я закрываю дневник. Глаза слезятся, и дальше читать невозможно. Я сижу в парке Орхидей, спрятавшись за ветви дуба, и чувствую себя ребенком, забывшим дорогу домой. Смуглые желтые странички, бабочки букв. Неужели это писал я? Как же давно это было! Все свое детство я восхищался Анализом – восхищался, точно особой, загадочной игрой, в которую играют взрослые.

Многое, что говорил отец, казалось мне забавным, словно он читал фантастический рассказ или пересказывал какой-то старый фильм. Но я видел, собственными глазами видел, что люди, прошедшие Анализ, становятся совсем другими людьми. В их облике появлялось нечто сверхъестественное, пугающее и завораживающее одновременно. У одних «отрастали крылья», другие же бледнели, словно призраки.

– В чем секрет Анализа? – спрашивал я отца. – Как его делают?

– Это магия генетики, – неизменно отвечал он и подмигивал мне, как пират. А подмигивать он любил, уж в этом я точно не погрешу против истины.

Книжный шкаф, громоздившийся в его кабинете, был завален трудами Мерхэ. Маловероятно, что среди них прятался хотя бы один художественный роман или детская сказка. Лишь серьезная литература. Я часто заставал отца за чтением очередного увесистого томика: «Карма», «История Анализа», «Современный человек и его отношение к смерти». И тому подобное.

– Марк, сын мой, запомни одну вещь. Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти, – доносится его густой желеобразный бас.

Я радостно киваю. Эта фраза напоминала мне клятву рыцаря, и ребенком я слышал ее сотни раз.

– Когда тебе исполнится восемнадцать, ты должен будешь сделать Анализ. На совершеннолетие это обязательно. Ты понял меня, Марк?

– Да, папа.

Оказывается, нас слышит мама. Параллельно читая отрывки из дневника, я мысленно возвращаюсь к событиям тех дней.

– Мой сын не будет делать Анализ, – раздается голос мамы. Худая и встревоженная, она стоит в дверях и с ужасом взирает на отца. – И Сью тоже. Мои дети станут старообрядцами.

Отец смеется, громко и зычно. Зачем же он так? Мама роняет связку ключей, торопливо поднимает ее и смотрит на меня как будто последний раз в жизни.

– Марк, милый мой мальчик. Анализ не от Бога. Это… страшная вещь.

– Это дар божий! – перебивает ее отец. – Почитай для начала мемуары Мерхэ.

Как же он груб с ней.

– Церкви выгодно так утверждать, – вздыхает мама. – В Библии об этом ни слова.

– Послушай, Кэтти, мы неоднократно поднимали эту тему, – каждое слово отец произносит твердо, словно чеканит монеты. – Марк не будет старообрядцем. Это позор. И для него, и для всей нашей семьи. Ты же не хочешь, чтобы его называли изгоем? Или чтобы он никогда не нашел себе работы? Или не женился? Он сделает Анализ как нормальный человек, и точка.

– Грег, пожалуйста, будь разумен. Я уже давно прошу тебя об этом. – Мама умоляюще смотрит на отца. – Давай уедем с острова.

Отец с минуту молчит. Он кажется огромным зверем в своем кресле. Плечи широкие, как у атлета или медведя. Непроницаемый взгляд, которого я всегда боялся. Только не сейчас.

– Эйорхол – наш дом, – отвечает он. – Я родился на этом острове, на нем и умру. Я и так всю жизнь скрываю, что ты чертова старообрядка! Лишь моя любовь заставляет меня молчать.

Он пускает в ход тяжелую артиллерию.

– Все вольны выбирать, – голос мамы дрожит. В нем чувствуется беспомощность. – Если Марк не захочет, он не станет…

– Мы уже все решили, – бросает отец.

От детства у меня остались лишь рваные лоскутки воспоминаний. И это – один из первых.

Последующие месяцы пролетели для меня незаметно. Я с удовольствием хожу в школу. Нас знакомят с основами Анализа, мы учим стихи и бьемся над математическими задачами. Основные предметы ведет учитель общественности, статный мужчина с медно-рыжими усами и сощуренными слезящимися глазами.

Идет очередной урок. Учитель скользит взглядом по ученикам, будто лис, наблюдающий за курами. Мы вжимаемся в парты. Скорее всего он класса «В», с присущими ему самоуверенными манерами воинов. Наконец, он находит себе жертву.

– Скажи-ка мне, кто открыл Анализ?

Он подходит к моей парте. Я начинаю ерзать на стуле. Но говорит он не со мной, а со смуглым мальчиком, моим соседом, который нервно грызет ручку. Обычный неприметный парнишка. Он замирает и испуганно смотрит на учителя.

– Я спрашиваю тебя, маленький грызун.

Все начинают смеяться, но учитель резко вскидывает руку, и в воздухе повисает тишина.

– К-к-клаусс М-мерхэ, – заикаясь, отвечает мальчик.

– Ха, заика, – шепчет кто-то.

– Тсс! Наш грызун ответил верно, – усмехается учитель. – Это случилось шестьдесят семь лет назад. Так и пришел конец Эры Неведения.

Все утыкаются в тетрадки, записывая сей драгоценный факт. И я тоже.

– Как тебя звать, грызун?

– Ж-ж-жорж П-перье, – мямлит мальчик. По его лицу видно, что он готов провалиться на месте. Я слышал, однажды он получил класс «Д», и это моментально вылечило его заикание. Не такое уж это и чудо, если после Анализа многие встают из инвалидного кресла. По крайней мере, так пишут в газетах.

Мне безумно интересно. Я как щенок, жадно лакающий молоко из блюдца. Я впитываю все, что слышу в школе, и вот что я узнаю. Оказывается, время смерти корректно называть «датой Х», а сам Анализ – символом «А1». Он умеет предсказывать даже несчастные случаи. Гениально же. «Его сила колоссальна, – загадочно говорят учителя. – Люди несведущие называют его черной магией и грязным колдовством, но это – чистая наука». Я узнаю, что официально гарантируется достоверность А1 в девяносто девять процентов. Это означает, что он ошибается лишь в одном случае из ста, объясняет учитель. Как правило, это случается из-за сбоя в программе или же мимолетной халатности в работе лаборатории. Человеческий фактор.

Нас в обязательном порядке заставляют зубрить биографию Клаусса Мерхэ. Я вижу его портреты в кабинете отца, на школьных стенах и даже в церкви. Он выглядит как сумасшедший ученый. Взгляд острее кинжала. Черная кожа. Лысый череп блестит, как огромное шоколадное яйцо. Но больше всего приковывает внимание белоснежная бабочка, восседающая на короткой шее.

Нам втолковывают, что религия преобразилась, и это – обновленное, эзотерическое христианство. «Мерхианство», – проникновенно говорит учитель теологии. Я узнаю, что в мемуарах Мерхэ дана трактовка евангельского текста, найденного в Палестине почти сто пятьдесят лет назад. Там сказано о том, что однажды Господь наш всемогущий приоткроет перед людьми дверцу, за которой спрятана великая тайна жизни. А в одном месте (глава шестая, стих третий) прямо написано, что эта тайна составляет знание «времени конца своего».

И вот это случилось. Открытие Мерхэ ознаменовало вступление человечества в новую эру. Ее назвали очень оригинально – Эра Анализа. Возможно, даже переборщили. И пусть церковь Ватикана отрицает ее, но, очевидно, они заблуждаются, ибо «только слепой не увидит в А1 божественного откровения». Средняя продолжительность жизни на острове составляет девяносто восемь лет, и это больше, чем в любой другой стране! Потому что мы избраны. Но об этом потом.

«В современном понимании смерть играет более значительную роль, нежели во времена Эры Неведения, – говорил изобретатель Анализа. – Каждый из нас обладает неприкосновенным запасом времени. Неважно, кто ты – богач или нищий, хитрец иль слабоумный – ибо существует сценарий, избежать которого не дано даже правителям мира».

Нам вдалбливают в головы, что люди рождаются с неравными ролями. Так написано в прославленных мемуарах. Разный запас времени определяет разную категорию человека. Его будущий класс. Это похоже на карму, о которой говорится в восточных религиях. Те, кому отмерено меньше, являются в основном «проходными звеньями» эволюции, несущими своей жизнью скромный, незначительный смысл, и наоборот. Иногда я прихожу в кабинет отца и беру из шкафа пособия Мерхэ. В них разжевывается эта непростая теория, но я мало что понимаю, хоть и хочу казаться умнее. В школе нам все подробно объясняют.

– Итак, мои милые детки, – диктует все тот же «медно-рыжий» учитель. – Существует пять классов эйорхольцев. Начинается все с класса «А», который в народе именуют как «агнцы». Это люди, чей запас времени на данный момент составляет менее пяти лет. Но бояться нечего – милостивый Эйорхол приютит и накормит каждого, – улыбается он.

Я где-то прочитал, что в Самшире, громадном детском доме на севере острова, воспитываются нежеланные малыши низших классов, а также дети, родившиеся у агнцев. Проще простого. Их отбирают у родителей, и лишь представители высших классов имеют право усыновить такого ребенка.

Довольно часто родители, свято верящие в А1, делают его своему чаду сразу после рождения или же в первые годы жизни: в семье воинов – мечтают о господине, в семье господ – о долгожителе, и так всегда, ибо увидеть смерть собственного ребенка – это худшее, что может случиться.

Однажды я узнал, что существуют даже хитрые врачи-шарлатаны, которые продают препараты якобы для предотвращения зачатия агнца. Иногда А1 делают зародышу прямо в утробе матери, и беспринципные мамаши немедленно соглашаются на аборт, если выясняется, что ребенок класса «А». Бывает, что мать сознательно рожает агнца, часто не имея моральной силы, чтобы совершить «дьявольскую операцию», а после избавляется от порочного младенца, отдав его в Самшир…

– Почему именно «агнцы»? – спрашиваю я, на что учитель молниеносно отвечает:

– Потому что все агнцы – седые как овцы и так же блеют от страха!

И по привычке усмехается.

Выходит, человек неспроста рождается с маленьким запасом времени. Это как наказание за грехи в прошлых жизнях. Все, что ты делал плохого, обязательно тебе аукнется. Такие мысли проносятся в моей полупустой детской головке. Поэтому одному отмерено прожить всего двадцать лет, а другому – все сто.

– Но ведь я не седой, – говорит мальчик по имени Перси, уже имеющий класс «А». Я помню, что он коллекционировал стекляшки и, когда вдруг незаметно исчез, от него осталась только двухлитровая банка, светившаяся на солнце разноцветными огоньками.

– Потому что ты еще не в полной мере осознал, что по тебе могила плачет. – От этих слов Перси начинает хныкать. Учитель безжалостен.

– Никогда не доверяйте агнцам! – восклицает он. – Они опасны и способны на что угодно. Многие из них безумны.

Учитель закатывает левый рукав рубашки, и мы видим на плече розовый уродливый шрам в форме буквы «S». У меня ползут неприятные мурашки.

– Это сделал один из них. Он решил, что судьба поступила несправедливо, дав ему месяц жизни, а мне почти тридцать лет.

Мы молчим, потрясенные до глубины души. Я замечаю, как одна девочка, приоткрыв рот, машинально выводит на полях тетради латинскую букву «S».

Учитель делает глубокий вдох и продолжает:

– Далее следует класс «Б» – «бродяги». Им отмерено от пяти до двадцати лет. Пишите-пишите в свои тетрадочки!

Я уже знал, что с психологической точки зрения бродяги очень похожи на агнцев, но не столь заражены страхом. Однако отношение общества к ним столь же презрительно, как и к первым.

– Затем класс «В» – «воины». У них на счету от двадцати до шестидесяти лет, – вывожу я в своем конспекте. Учитель объясняет, что воины, наряду с остальными высшими классами, составляют основную часть населения, и это – рабочая сила Эйорхола. В их число входят семьи, которые успевают воспитать детей.

– Далее престижный класс «Г» – «господа». Их диапазон – от шестидесяти до восьмидесяти лет. Зарубите себе на носу! Это могущественные люди, в руках которых заключена государственная власть и крупнейшие корпорации. – Становясь старше, я понимал, что учитель лукавил, ибо не каждый господин в полном объеме реализовывал свои права. Но этим людям действительно многое сходило с рук, а малейшая их прихоть выполнялась неукоснительно.

– И наконец, самый почитаемый класс, «Д» – «долгожители», – переходит на шепот учитель. – Это эйорхольцы с запасом времени более восьмидесяти лет, которые, если сравнивать с агнцами, обладают просто астрономическими привилегиями. Они самые благородные правители мира. И вы, жалкие воробьи, должны перед ними трепетать!

Годом ранее был опубликован известный бестселлер «Долгожитель», в котором воспевалась жизнь высших классов. Литература, обязательная для прочтения. Я как лучший ученик своей школьной группы прочитал его первым. Мне запомнился небольшой отрывок – слова маленькой девочки класса «Д»:

«Спасибо, Господи, что дал мне столько лет. Я очень тебе благодарна и каждую субботу хожу в храм. Вчера мне исполнилось восемь, и папа отвез меня делать Анализ. Я давно просила его об этом. Сегодня пришло письмо. Если быть точной, я проживу еще 90 лет, 3 месяца, 7 дней и 46 минут. Вот ведь умора, я умру дряхлой старушкой!

Папа говорит, что Анализ почти никогда не ошибается.

А еще он сказал, что я вся в него, и долголетие – это у нас семейное. Потому что у мамы тоже класс «Г». В нашей семье никогда не было агнцев.

Бр-р-р. Как думаю про них, так меня сразу начинает подташнивать. Они безобидные, но вечно ноют. Конечно, неприятно узнать, что умрешь через несколько лет, но ведь это не настолько уж и плохо. А 90 лет – вот уж где реальная пытка! Вдруг мне все наскучит, и я превращусь в ужасную брюзгу?

У нас огромный дом, два далматинца и даже теннисный корт во дворе. Однажды папа водил меня на свое поле для гольфа. Представляешь, у него есть личное поле! Там круто – зелено, как в раю. Спасибо тебе за все это. Я люблю папу и маму. И очень люблю тебя. Сейчас чудесные времена…»

Я узнаю интересный факт: классы «А» и «Б» – самые немногочисленные, их примерно по пять процентов от населения. Больше всего на острове воинов, чуть меньше господ и лишь горстка долгожителей.

Нам говорят, что при выборе профессий обязательно учитывается дата Х. Чем меньше у человека запас времени, тем меньше ответственности ему могут поручить: работодатели не доверяют низшим классам, в сознании которых может вспыхнуть внутренний конфликт, пакостное желание бросить работу или повести себя некорректно. Да к тому же многие агнцы употребляют психотропные препараты группы Т-23, пытаясь избавиться от страха. Я верю каждому слову учителя.

Но психология жизни людей высших классов совершенно иная. Однажды я заключил это по поведению отца. Долгожители живут так, будто у них на счету тысяча лет (в точности, как люди Эры Неведения). Обладая солидным запасом времени, о смерти почти не думаешь. Цифра расхождений результатов Анализа в один процент подсознательно приравнивается к нулю. Возникает уверенность в своем бессмертии до назначенной даты Х: человек чувствует себя неуязвимым, словно покрытым волшебной броней.

На серьезных должностях обязателен запас не менее нормированного времени. К примеру, пишем мы, министр в Парламенте Эйорхола должен иметь запас более шестидесяти лет или же в прошлом быть как минимум господином. То же самое можно сказать и о профессии хирурга, биофармаколога, семейного психотерапевта, инженера по безопасности аэросетей и так далее.

Но если на тебе значится класс «А», это может изменить все. Агнцу могут доверить разве что должность парикмахера, работника фермы или же обслуживающего персонала. В лучшем случае, швейцара захудалой гостиницы. Ни один банк не согласится выдать кредит столь «ненадежному человеку». Никто не вспомнит о тебе. Ты станешь изгоем.

В класс «А» можно попасть как сразу, после получения результата Анализа, так и со временем, спустившись с более высокой ступеньки. Например, из «Д» в класс «Г» и так далее. Класс меняется автоматически, когда запас времени пересекает границу диапазона.

– А кто обладает самым большим запасом времени? – доносится робкий голосок с задних парт.

– Вы должны были это узнать, когда еще гадили в пеленки! – рычит учитель, дрожа своими огненными усами. – Разумеется, на вершине пирамиды стоит самый великий из великих, самый долгоживущий гражданин Эйорхола – мудрейший Люциус Льетт.

Под конец голос учителя скатывается от гневных нот до самых почтенных низов. Одно только имя «Люциус», которое в переводе с латыни означает «сияющий», наводит ужас на всех и каждого. «Люциус заберет тебя, если будешь плохо учиться», – пугают нас. На его счету век с небольшим, узнаю я; действительно, больше, чем у кого-либо на острове.

Именно поэтому эйорхольцы относятся к нему с благоговением, ведь даже в учении древнего философа Платона «Государство» написано, что народом должны руководить самые мудрые из мудрейших. А таковым человека делает исключительно время. Почти ежедневно нам цитируют Платона и сыплют всевозможными примерами. Я узнаю, что во времена Эры Неведения дольше всех у власти находился мудрейший король Таиланда Пхумипон Адульядет, который вступил на престол в далеком 1946 году. Нам не устают повторять, что издревле на Эйорхоле правили именно старейшины. Если же на острове родится долгожитель, чья продолжительность жизни превысит самую большую в стране, то он станет потенциальным преемником главы государства. Многие в моей группе считают, что побьют рекорд Люциуса Льетта. Конечно, мне тоже хочется верить в лучшее.

Что я тогда знал про Люциуса? О нем ходило множество противоречивых слухов. Некоторые утверждали, будто он обыкновенный махровый эгоист, но большинство уверяли, что он величайший благодетель. «Он любит нас, простых людей… – причитала торговка дынями под одобрительные кивки и хихиканье напарниц. – Ах, какой мужчина! Он сделал бесплатной медицину, центры для бедняг-агнцев, а ведь еще успевает выделять миллионы на благотворительность. Это ли не чудо?»

Отец говорил, что авторитет Люциуса Льетта неоспорим, громоподобен, безграничен. Я никогда не видел его вживую, но знал, что он крепок (в прошлом – боксер-легковес), а глаза его – огромные и жуткие, как черепашьи. Кажется, еще чуть-чуть, и он сожрет тебя заживо.

А потом начинались другие предметы. Математика. Биоинженерные технологии. Психология жизни классов. Все эти годы нам без устали повторяли, что остров – дом для тысячи народов и народностей. Каждый житель, прошедший через А1, в точности знает, чего хочет от жизни. Все целиком зависит от «временны́х потребностей». А их определяет пластиковый паспорт, содержащий штрих-код, который по запросу выдает дату Х. В официальном бюро для каждого совершеннолетнего эйорхольца всенепременно подготовлено симпатичное свидетельство о смерти, правда, с пустой строкой, предназначенной для указания ее причины.

Глава 3

Собор. Огромный и величественный. Сотни людей, склонивших головы. Жаркий, «острый» воздух. Сомкнутый свод, расписанный витиеватым орнаментом. Голые стены. Пятигранный алтарь. По центру висит портрет негра с пронзительными глазами. Клаусс Мерхэ, изобретатель Анализа. А вот и моя крошка Сью. Она что-то шепчет, тихонько, чтобы никто не слышал, а потом крестится, тщательно, с «выражением», присущим маленьким деткам.

Толстый пастор в черной рясе. На его груди крест, длиной в две ладони. В руках скрученная в трубочку брошюрка. Он цедит низким утробным голосом:

– Братья и сестры! Да не усомнимся мы в том, что Анализ есть дар божий. Открытие, данное нам свыше.

Отец как зачарованный смотрит на священника. Почти все одобрительно кивают. Я тоже киваю, хотя многого не понимаю.

– Велик день Господень, и кто выдержит его? – продолжает пастор. Раскаты его голоса гремят по всему собору. – Многие спрашивают меня, в чем же польза Анализа, и я отвечу на ваш вопрос. Все мы знаем, что Анализ имеет благотворное влияние. Он выявляет в нас пороки, и мы прозреваем. Наши слепые глаза начинают видеть. Только так можно очистить себя. Господь не дает неразрешимых задач. Мы должны стать лучше, мы должны прозреть.

Все крестятся и делают глубокий поклон.

– Славься, Анализ! – ревет пастор и смотрит под купол. Все повторяют. Голоса сливаются в восторженный хор.

Анализ. Он столь же прекрасен, сколь и уродлив. «Он живет в каждом из нас!» – кричат фанатики. «Убийца моих детей!» – рыдают несчастные. Кто он? Политик, которому невозможно отказать. Император вашей воли, не ведающий милости. Математик, творящий молитву над цифрами. Змей-искуситель, способный обольстить любого. Величайший пророк, неизбывный Всадник Времени, Жизни и Смерти.

Задувая по праздникам свечки, я всегда загадывал желания. Самые простые: ролики, миндальные конфетки, пазлы на пятьсот элементов и, конечно же, заветный класс «Д». Отец возлагал на меня большие надежды, он верил в меня, ведь я был его точной маленькой копией.

Однажды, за несколько дней до Хеллоуина, он показал мне свой паспорт. Казалось бы, ничего особенного: то была обычная пластиковая карточка телесного цвета. В углу – голографическая фотография. Она меня рассмешила, но я сдержался. Отец будто жует свои усы. Ниже примостился штрих-код, по которому так приятно провести пальцем. Он выпуклый – словно крошечные насечки. Я поднес его к считывающему устройству головизора, и высветились голубые цифры моего отца: класс «Г» и запас времени в шестьдесят с небольшим лет.

Отец был одержим Анализом.

Будто наяву я вижу перед собой его взгляд, пугающий своим безумным, маниакальным блеском. Отец мог часами рассуждать о пользе технологии и шутить о беднягах-агнцах.

Вспоминаю один из наших ужинов.

– Анализ гарантирует стабильность, – говорит отец, – и море социальных льгот. Только так можно стать полноценным Гражданином, который работает на благо Государства и делает мир лучше.

Я зеваю.

У отца прекрасное настроение. Он широко улыбается:

– Хочешь шутку, Марк?

– Хочу, – улыбаюсь я в ответ.

– Знаешь, почему агнцам так тяжело дается математика?

– Нет, – бормочу я.

Отец делает паузу и вдруг радостно выкрикивает:

– Потому что они не умеют считать дальше пяти!

У отца было слабоватое чувство юмора. Впрочем, как и способность рассказывать притчи о соловьях. Из меня вырывается смешок.

– Как жестоко! – хмурится мама.

Смех отца гремит по всему дому, и к нему примешивается мой звонкий голосок. Мне нравились шутки про агнцев. Мне нравился мир, в котором я жил.

Вера родителей передается детям точно опасный микроб, и я начинал верить так же, как мой отец – слепо и безрассудно. Лишь один человек не поощрял моего нездорового любопытства. Мама. Она не сдавалась. Когда мы были наедине, она пыталась вразумить меня, рассказывала о жизни в других странах и городах, о туманном Париже и знойной Барселоне, о краях, где цветет сандал и лотос, но я не прислушивался к ее словам. Мнение отца было для меня законом, истиной в последней инстанции.

Я боялся лишь одного. Вдруг кто узнает, что моя мама старообрядка? Несмотря ни на что, я всегда относился к ней с трепетом. Я переживал за нее. Отец же нарочито подчеркивал, что не выдает ее только из-за «высокого чувства любви». Так ли это было на самом деле? Не знаю. Мама работала иллюстратором в детском журнале, а иногда к ней обращались незнакомые люди с просьбой написать портрет на день рождения какому-нибудь господину. Мама обожала живопись. Я помню, как в глубине ее глаз вспыхивал едва заметный огонек радости, если она чудом получала заказ. Как правило, это был шарж или портрет тушью на яичной акварельной бумаге.

Почему, вспоминая детство, я начинаю задыхаться? На шее затягивают невидимую петлю. Ты слышишь меня, мама? Где твои теплые руки? Мне хочется заглянуть в твои глаза и попросить прощения. Мне хочется чаще думать о тебе, слышать твои колыбельные, больше ценить тебя и крошку Сью. Исправить все ошибки. Я снова и снова проматываю в голове те дни: наши праздники, колючую новогоднюю елку, подзорную трубу, книжки и раскраски моей сестренки. Я вспоминаю, как читал ей сказки или загадки про лесных зверей, учил буквам и даже шахматам. Как она удивлялась самым простеньким карточным фокусам и как мы вечно ссорились по всяким мелочам.

Все вокруг становится белым, ослепительно-белым. Режет глаза. Еще одно воспоминание, упомянутое в дневнике. И одно из самых прекрасных в моей жизни. Крошка Сью, худенькая, как спичка, в своем любимом желтом платье; она протягивает мне мороженое, как вдруг с рожка соскальзывает шоколадный шарик, пачкает ей платье и плюхается на землю.

Сью начинает хныкать, а я ее утешаю, целую в щечку и говорю, что мы купим еще. Но она расстроена не из-за этого, а потому, что хотела меня угостить.

– Ты газве не хосешь могоженку?

И тогда я улыбаюсь: мол, никогда не любил шоколад, а оставшийся клубничный шарик с удовольствием попробую. Я кусаю мороженое и стараюсь посильнее в нем измазаться, чтобы рассмешить сестренку. И она уже не плачет, а хохочет:

– Страшила! Страшила!

Иногда я корю себя за излишнюю сентиментальность, но ничего не могу с этим поделать. Я пытаюсь вспоминать, но память неподатлива, как мерзлая глина. Приходится прилагать серьезные усилия, чтобы выскоблить то, что я прятал в ней. То, чего всегда боялся коснуться.

Да, я по-настоящему боюсь этих воспоминаний. Возможно, я просто трус.

И вот передо мной мама. Заплаканная, она стоит в кабинете отца и держится за спинку стула. Мне хочется обнять ее, но я не могу и шелохнуться. Отец смотрит в сторону. Его глаза слезятся, будто в них насыпали соли. В руке он сжимает стакан виски.

– Зачем ты сделал ей Анализ? – плачет мама (как же ее трясет!). – Я просила тебя, слезно просила… Ты даже не посоветовался со мной. Увез ее тайком!

– В нашей семье решения принимаю я.

Отец даже не поворачивается.

– Как ты можешь говорить так спокойно?! – кричит мама. – Анализ показал класс «А»! Всего полгода, ты понимаешь, Грег?.. Всего полгода. Давай уедем отсюда… Хоть на край света. Умоляю тебя!

Отец опрокидывает стакан виски и наливает еще. Мама подходит к нему вплотную и берет за руку. С ее подбородка капают слезы.

– Анализ нужно сделать еще раз. Это ошибка, просто ошибка…

– Ты же знаешь, бесплатно делают лишь раз.

– Она твоя дочь, Грег!

– За вторую попытку нужно платить, и у нас нет таких денег! – рявкает отец и вскакивает с кресла. – Или ты хочешь продать дом?

– Хочу, – твердо говорит мама.

Отец лишь усмехается. Они стоят друг напротив друга. Мама молчит и вдруг тихо говорит, очень тихо:

– Я никогда тебе этого не прощу… Я заберу детей и уеду. Ты… ты чудовище…

Отец бьет ее наотмашь.

Звук такой, словно щелкнули кнутом. Мама теряет равновесие, но не падает. Выпрямившись, она в страхе смотрит на отца. На белый ковер капает кровь.

У меня шок. Я колочу отца в грудь своими крохотными кулачками. «Гад! Гад!» – кричу я. Он молчит и не реагирует.

Мама касается моего плеча. Я оборачиваюсь. Левую ладонь она прижимает к лицу, пытаясь задержать кровь. Но ее глаза… Я никогда не забуду ее глаз в тот момент. Прозрачные, полные смирения и обреченности. И тепла. Невыразимого тепла.

– Милый, иди в свою комнату.

Она говорит мягко и ласково. Только тут я чувствую, как по ноге скользит горячий ручеек, но ничего не могу поделать. Раньше такого никогда не случалось. Пряча глаза от стыда, я опрометью бегу за дверь.

Винил ли отец себя за то, что поднял руку на маму? Трудно сказать. Мне казалось, в него вселился демон. Я всеми силами старался не попадаться ему на глаза. Это было неизбежно. Я слышал, как он часто говорил маме: «Смирись. На то божья воля!» Он победил. Мама стала замкнутой и более нерешительной. Ночами она плакала, и скоро я заметил на ее лице первые морщины, «гусиные лапки» в уголках глаз. Все свое время она уделяла крошке Сью. Мы часто гуляли, ходили в парк аттракционов по субботам и даже купили щенка – лопоухого спаниеля Пита, который бегал за Сью, как за маленькой дрессировщицей.

– Он так забавно тявкает, – сказала однажды мама.

Глава 4

АНАЛИЗ.

Проклятое слово, полное ужаса.

Лотерея, в которой каждый из нас – игрок. Поэты писали, что он напоминает русскую рулетку или же китайское печенье. Что за ним прячется? Радость или обреченность? Или это всего лишь гениальное научное открытие? Достаточно сдать кровь – и вся твоя жизнь как на ладони. Красота…

Все произошло в ноябре. Зима была ранняя, снегом засыпало двор, и в этом белом, ослепительном-белом время застыло навечно. Как разморозить его? Как избежать ноября? Пойти другим путем, чтобы обогнуть случившееся. Почему мы не можем выбирать наши дороги?

Я сижу в детской, листаю книжку о роботах, а Сью беззаботно играет рядом. Пит дремлет у ее ног. Вдруг я слышу странный царапающий шум, бегу к окну и вижу маленький гробик, который выгружает из «Форда» отец. Он заранее купил гробик для Сью! Блестящий, лакированный, цвета бурого мрамора. Что-то прорывается из меня, я обнимаю сестру и плачу. Она тоже обхватывает меня своими тоненькими ручками. Она ничего не знает. Выходит, родители уже смирились. Естественно, они всячески ограждали ее от любой опасности, и в те первые дни лета она выглядела особенно счастливой.

Но они уже были готовы. Конечно, я понял это.

Утро одиннадцатого июня. Мама играет в ванной с крошкой Сью, и оттуда доносятся осколки смеха. Она как раз купила двух желтых уточек. Не успел загреметь дверной звонок, как отец уже бежит открывать. На пороге стоят два человека с абсолютно бесцветными лицами. Словно два вылинявших призрака.

– Мы производим вскрытие. Компания Бкркр, – бубнит один. Невнятно, я даже не могу разобрать. – Насколько нам известно, сегодня – дата Х Сюзанны Морриц. Это ваша дочь?

Отец тихо говорит:

– Она жива, – и смотрит на них дикими глазами. Захлопывает дверь. Я вижу в окно, как они семенят к своему черному «Аэрофорду». Один из них почему-то смеется. Твари.

Меня отводят в комнату и строго-настрого запрещают выходить. Но я не могу справиться с собой. Сердце барабанит по ребрам. Тревожно, слишком тревожно. Боже мой. Юркнув за дверь, крадусь к гостиной. Отец, мама и крошка Сью. Она сидит на диване и смотрит мультфильм про Микки-Мауса, родители же внимательно за ней следят. Все хорошо видно в щелку между дверью и косяком.

Милая моя Сью! Круглое личико с ямочками на розовых щеках. Белая блузка, юбка с узором из листьев. Я очень хорошо это помню, лучше, чем любой из моих дней рожденья. Ты болтаешь ножками. Микки-Маус играет на саксофоне, и это – последний кадр. Спустя мгновение случается страшное: твоя светловолосая головка легонько дергается вверх, ты вскидываешь ручками, оседаешь на бок, приоткрываешь рот и затихаешь. Я вижу в твоем ротике маленький блестящий язычок. В это невозможно поверить. Вспышка. Конец! Я в ужасе бегу обратно в комнату и слышу, как громко рыдает мама. А потом – прощание, на которое приходят всего три человека. Нет же, нет. Серое небо, густой снегопад. Музыка, похожая на реквием. Закрытый гробик. Кремация. Почему?

Свет взрезает мне веки, все вокруг меняется и преображается. Белое становится черным, правда – ложью, золото – камнем.

Так что есть Анализ?

Он дьявол? Бог, забирающий нас на небеса? Нелепая случайность или закономерность? Ты бросаешь игральный кубик и ждешь, прикусив язык, что выпадет нечто достойное…

Или это не так?

Я всегда был уверен, Анализ не просто предсказал дату Х, а именно убил крошку Сью. Да, черт возьми. Я видел собственными глазами то, о чем нам постоянно твердили в школе. Оказалось, что смерть – это иное, отличное от того, что мне представлялось ранее. Что случилось бы, если бы отец не сделал Анализ моей сестре? Осталась бы она жива? Или же ее смерть, которую связали с врожденным пороком сердца, пришла бы неожиданно и так же «раздавила» нас? Тогда я впервые подумал, что Анализ приносит лишь беды. Он начал вызывать у меня стойкое отвращение. Верно, его придумали какие-то ублюдки.

Как часто перед моими глазами возникал этот гробик, красивый, блестящий, полированный! Отец выгружает его из машины. Он судорожно вертится по сторонам, опасаясь, что кто-то его заметит. Но вокруг никого нет. Кроме меня, который стоит за окном и в ужасе зажимает рот, чтобы ненароком не закричать, не выдать себя. И вот июнь; я вижу Сью. Она беспомощно вскидывает ручками, падает на бочок и замирает. Эта картина бесчисленное число раз воскресала в моей памяти, заставляла просыпаться по ночам и бояться первых дней лета, когда отцветает сирень.

Все покатилось в тартарары. Отец перестал ходить на работу, много пил и в какой-то момент нас бросил. Мама сказала, он попал под аэромобиль, но я не верил. Много лет спустя я узнал, что он, вдребезги пьяный, оскорбил у ночного клуба почетного долгожителя, и ему выпустили кишки на асфальт. А может, то был просто слух. Впрочем, мне даже не хотелось об этом думать.

Я утешал маму, пытался радовать маленькими мелочами, дарил какие-то глупейшие открытки, приносил ромашки, сорванные с клумбы, но в последнее время она постоянно лежала в постели, безучастная ко всему миру. На ее тумбочке сгрудилась целая гора из таблеток. Бедная мама… У нее был пустой, абсолютно пустой взгляд. Как если бы человек был не больше чем кукла, простой манекен. Как же мне хотелось вернуть все – чтобы мама снова была со мной! Помню, я поклялся ей, что никогда не сделаю Анализ, она на мгновение ожила, едва заметно улыбнулась, и лицо ее снова окаменело.

Такое вот сучье лето. Однажды к нам заглянула соседка с острыми пытливыми глазками, а через месяц маму лишили родительских прав. Меня насильно отобрали от нее, уверяя, что это ненадолго, до выяснения обстоятельств. «Неделька, и ты вернешься домой», – сказал мне дядька в синей форме. Но я не вернулся ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Меня отвезли в Самшир, в тот самый детский дом, о котором я слышал самые гадкие вещи. Так началась моя ссылка.

Самое страшное то, что я больше никогда не видел маму. Когда мне стукнуло двенадцать, ее подруга Ева, глухая негритянка, прислала письмо, в котором рассказала о том, что маму признали больной и принудительно поместили в спецлечебницу. Неизлечимая болезнь Рю, так сказали. Ева писала, что мама буквально задыхалась от бессилия в своей темной палате. И скоро ее не стало. Она оставила мне свои сбережения и аккуратную стопочку акварельных рисунков, среди которых половина оказалась моими детскими портретами, а половина – портретами Сью. Они были приложены к письму отдельной бандеролью, стянутой желтым скотчем.

Я перерыл местную библиотеку, чтобы выведать все про мифическую болезнь Рю. Как выяснилось, этот бич современности, названный по фамилии ученого Христиана Рю, уже давно захлестнул планету. Странно, что я ничего не знал о нем ранее. Он отнимал у человека один за другим все пять видов чувств: зрение, слух, вкус, обоняние, а затем и осязание. Больной переставал видеть, слышать и терял абсолютно все, а после становился как тыква, выращенная в теплице, – мыслящая, но без малейшей связи с окружающим миром. И вскоре человек умирал от убийственного одиночества.

Я проревел всю ночь. Пустота. Темная пустота. Тюльпан вздрагивает от сквозняка, и кувшин падает, разлетаясь на мириады осколков. Мне никогда не собрать их. «Твоей мамы больше нет». Что может быть страшнее, чем эти слова? Мир стал казаться еще враждебней, и это, конечно, было написано на моем лице.

Можно легко догадаться, что я ненавидел Самшир. Мне сразу вспоминаются мрачные квадратные корпуса, выглядывающие из-за двухметрового забора. В их подвалах царил столь сильный голод, что обитавшие там мыши с удовольствием ели отвалившуюся от стен штукатурку. Угрюмые охранники и воспитатели, которым наплевать на все и всех. Однажды мадам Аравия выставила меня на улицу в десятиградусный мороз в наказание за то, что я (дерзкий преступник!) умыкнул с прилавка столовой маковую булочку. Я тогда мучительно хотел есть, нас плохо кормили, и можно было с легкостью посчитать число ребрышек на моем исхудалом тельце. Потому я и не сдержался.

– Ах ты, маленький недоносок! – зашипела Аравия тем вечером. Омерзительная бородавка над ее верхней губой колыхалась как прилипший изюм.

Я запомнил Аравию крупной женщиной, чем-то напоминавшей неповоротливую медведицу (наверное, потому что все уверяли, будто она долгожительница). Ее коллеги не были столь высокого класса, они побаивались ее, искренне не понимая, почему она выбрала себе низкооплачиваемую профессию, ведь с неисчерпаемыми правами долгожителя можно было стать даже судьей в Верховном суде Эйорхола. Или же открыть ресторан, кофейню, казино. Жить в варварской роскоши. Наверное, они даже не догадывались, что Аравия получала истинное наслаждение от работы, а ее любовь к детям граничила с жестокостью.

Помню ее причуду: она держала в кладовке серую сиамскую кошку Жужу, которую выгуливала строго на поводке. Однажды я слышал одно миленькое хвастовство Аравии. Она говорила своим изумленным коллегам, что знает дату Х своей кошки, а еще сокрушалась, что та «бродяга» как по жизни, так и по классу. Оказывается, ярые поклонники Анализа умудрялись сделать его даже своим домашним животным. Откуда у Аравии было столько денег, знала лишь одна Жужа.

Смутные, неприятные воспоминания – они повсюду плетутся за мной. В нескольких километрах от нас торчали скелеты труб, а потому у самширского воздуха всегда был угольный «привкус». Зевнешь широко раскрытым ртом – и на зубах полдня будет скрипеть песок. И опять нас учили восхищаться Анализом, презирать старообрядцев и весь остальной мир. Нам без устали повторяли, что в иных странах поощряется детоубийство и даже содомия. Там ненавидят эйорхольцев и средь бела дня могут смачно плюнуть тебе в лицо, если узнают, что ты с острова. Вот только все дело в зависти, говорили нам. Этим людям не хватает силы духа, чтобы сделать Анализ. Они тратят жизни впустую. Бесхребетные черви…

Я помню, в Самшир приезжал известный гражданин класса «Д» и говорил о прелестях жизни после Анализа. Он удачно шутил и, безусловно, понравился многим. Этот человек рассказывал историю Эйорхола, и многие слушали его как зачарованные. «Все произошло самым естественным образом, – обаятельно улыбался он. – Чем старше становилось человечество, тем глубже корни науки прорастали в нашу жизнь».

Оглядываясь назад, я начинаю понимать, что любопытным детям можно внушить что угодно. Юным королям вдалбливают в головы, что они короли, юным рабам – что они рабы. А потом человек всю жизнь смотрит на мир сквозь призму своих иллюзий, воспринимая его именно таким, каким ему показали в детстве. Он готов умереть за эти ценности.

Оказывается, все произошло стихийно. Когда сделали первый Анализ, весь мир напряженно следил за молодым итальянцем Адриано Ли, который был работником книжного бутика. Трансляция его жизни шла в режиме реального времени. Это больше походило на очередное дешевое шоу, но Адриано Ли действительно умер через пятьдесят два дня, три часа и семь минут – согласно прогнозу научного оракула.

Это пробудило живейший интерес общественности, и вскоре скептическое отношение к Анализу сменилось шоком. Процедуру провели еще несколько раз, и абсолютно все результаты совпали с реальностью. Как и любую техническую новинку (причем столь изысканную!), ее приняли «на ура». «Сенсация», – писали газеты. «Что-то на одном уровне с теорией относительности Эйнштейна и созданием квантовых компьютеров», – отмечали самые видные представители науки.

Люди жаждали чуда, и вот это чудо случилось. У многих смельчаков возникло подспудное желание поддаться искушению, и всего за полгода Анализ стал модным по всему миру. Люди ехали на Эйорхол со всех уголков Земли. По своей популярности эта тема заслонила даже политические распри – настолько оказалась возбуждена нервная система человечества!

Секрет изобретателей был прост: Анализ делали совершенно бесплатно. Любой желающий мог приехать на остров и узнать свою дату Х. В те годы людьми двигало первобытное любопытство, сопряженное с самонадеянностью. Потрясенная планета не успела опомниться, как миллионы людей не побоялись узнать дату своей смерти. Именно тогда появилось осознание того, что человеку отмерено гораздо меньше, чем он думает.

Люди брали жизнь в свои руки и начинали действовать по велению сердца. Многие уезжали обратно, мчались туда, где всегда мечтали жить, к золотому солнцу Таиланда или к берегам Индии. Они становились инструкторами по дайвингу, художниками и путешественниками, открывали свои кофейни, писали музыку – в общем, бросали скучные офисные профессии и занимались любимым делом.

Скоро начались беспорядки, массовые миграции, похожие на броуновское движение молекул; кто-то даже назвал это вторым библейским переселением народов. Но многие навсегда остались на Эйорхоле – благо климат острова был мягок, море в те зимы пахло особенно – розами, а для жителей гарантировались умопомрачительные льготы. На острове строилось новое общество с новыми ценностями и моралью, стали образовываться вольные города, свободные коммуны и даже поселения агнцев. Некогда мононациональное, государство стало полинациональным благодаря гениальному Анализу.

За этим словом скрывалось нечто большее, чем просто медицинская процедура: его «миазмы» насквозь пропитали наши жизни. Выйдешь из дома – и окунешься в толпу бывших европейцев, азиатов, африканцев и смуглых латиносов. Спроси любого – они назовут Эйорхол идеальным государством, ибо ныне важен лишь драгоценный запас времени, от которого зависит объем твоих прав.

Нам часто говорили, что на острове исчезло понятие «нация». Русский самовар дружно соседствует с кровавой корридой, колумбийской пианолой и африканскими бубнами, английским целомудрием и китайскими драконами, загадкой Моны Лизы и французским поцелуем.

Сотни языков отжили свое, когда ввели единый государственный язык, который назвали «эйлит». Целый институт лингвистов работал над его созданием. В эйлите сплелись все ветви индоевропейской языковой семьи. Хоть он и взял лучшие «плоды» с каждой из них, утверждали, что он гораздо совершенней эсперанто, мертвого языка двадцатого века.

Через год его успешно тестировали в нескольких городках, а после стали преподавать повсеместно. Забавно, что при этом отменили изучение старых языков Эры Неведения. Грамматика и морфология эйлита действительно проста (однажды мне удалось сравнить его с французским и немецким). Словом, когда я родился, все вокруг говорили на чистейшем эйлите.

Глава 5

Шли годы, а я так и не нашел себе настоящих, верных друзей, за исключением Тома Мьюзо, высокого итальянского парня с оспинками на лице. Наша дружба ограничивалась лишь приветственной болтовней и обсуждением погоды. Том был всегда добр ко мне, но даже ему я не мог полностью раскрыть свою душу. Переживания мучили меня, выворачивали наизнанку, превращаясь по ночам в невыносимые кошмары. Я слишком тосковал по семье. Все было чуждым и похожим на абсурдный сон.

Однажды я проснусь и увижу крошку Сью. Она будет сидеть на кухне в своем любимом желтом платье. Я нарежу из картона фигурки животных, и мы с мамой устроим театр теней. Медведь, белка, орел, леопард, енот, рыба, змея, бабочка. Мама повесит на стену простыню, а я закреплю в углу нашей детской фонарик. Театр теней готов! Крошка Сью будет показывать пальцем на парящую тень орла, заливаясь смехом. Мы с мамой разыграем целый спектакль. Я убаюкивал себя этим. Когда-нибудь это обязательно случится.

Самшир почти уничтожил меня, задавил своим равнодушием, но я открыл для себя нечто новое. Это произошло совершенно случайно. Однажды, вытирая пыль на чердаке корпуса, я нашел за вековыми одеялами паутин старую палитру акварели. Она была грязная, в хлопьях пыли; потрескавшиеся краски смешались между собой, но я заботливо промыл каждую кювету, промокнул ваткой, выдернутой из матраца, и увидел все великолепие радуги. Нужна была лишь кисть и бумага. Вместо специальной бумаги я использовал бланки, которые в изобилии скопились на столе дежурной, а кисточку сделал из пучка собственных волос и огрызка карандаша.

Вечером я увидел за забором худую лошадь, которая в одиночку ковыляла по заснеженной улице. Мне стало до боли жалко ее, и тогда в порыве сострадания я сотворил свой первый рисунок, который назвал «Хромая лошадь». Мне сразу представилось, как мама похвалила бы меня за него, ласково погладила по головке, и на душе моей стало тепло.

Я показал рисунок Тому, но он лишь пожал плечами и сказал что-то неискреннее. Наверное, он никогда меня не понимал. Том все больше превращался в фанатика Анализа, все чаще в его глазах появлялся нездоровый блеск, какой я замечал у отца, и к шестнадцати годам я перестал с ним общаться.

Сейчас рисунок выглядит смешным и несуразным, но так начался мой тайный путь в искусство, сопровождавшийся огромным риском быть пойманным: ведь это отнюдь не приветствовалось. Но я твердо решил, что стану художником в знак уважения к маме. Я стал посещать библиотеку, чтобы познакомиться с работами Леонардо да Винчи, портретами Рембрандта, мелодичными мазками Моне и природой Шишкина. Это было исцеление моего одиночества.

Дни тянулись медленно и тягуче, бесконечно похожие друг на друга; но один из них я не забуду никогда. Когда я достиг возраста шестнадцати лет, мне разрешили выходить за территорию детского дома. Город Самшир, ощерившийся сотнями труб, специализировался на добыче никеля. Но ничего интересного, кроме бесчисленных лозунгов, здесь не было. Я поневоле растерялся, глядя на пурпурные афиши и рекламные голограммы.

«Без А1 я не вырос бы Человеком!» – и рядом фотография какого-то франта с накрахмаленным воротничком. «Я стала уделять больше времени детям и любимому мужу», – и окольцованная золотом негритянка со спящим младенцем на руках. «А1 помог мне осмыслить самого себя», – печальный азиат, возносящий руки к небесам.

Самшир мог похвастаться разве что позеленевшей статуей Мерхэ у мертвого кирпичного фонтана да камерами, взиравшими на меня с каждого здания. Тысячи черных любопытных глазков на ножке-стебельке. Повсюду слонялись полицейские в серебристой форме, в предвкушении перекладывая дубинку из руки в руку. За кем они следили? За обезумевшими агнцами? Или же охраняли степенных долгожителей?

Одним осенним вечером я бродил по улочкам и наткнулся на старика, который в отчаянии кричал, что ему осталось жить три часа и двадцать семь минут. Ровно столько.

Я навсегда запомнил ту встречу.

Старик сидел на лавке, одетый в дорогую шелковую рубашку с прорехой на локте, а в руках непрерывно вертел обломок трости. Он казался похожим на затравленного волка, не сводящего глаз с устремленного на него дула винтовки. Когда я поравнялся с ним, он странно изогнулся и выпалил:

– Три часа, двадцать шесть минут! – и весь затрясся.

Я почувствовал себя неловко и ускорил шаг. Но что-то шевельнулось внутри меня, заставило резко остановиться и оглянуться. Я точно наступил на гвоздь. Лицо старика светилось молочной белизной. По нему было видно, что он уже не принадлежит этому миру. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, он – попеременно – то беззвучно смеялся, то всхлипывал и начинал плакать. Прохожие старались не замечать его, они посматривали искоса, ледяными взглядами, и лишь одна бойкая женщина бросила на ходу:

– Сумасшедший!

Мне стало жаль беднягу. Не успел я сделать и шага, как старик встрепенулся, сделал неестественное движение, схожее с ходом шахматного коня, рухнул ничком и начал рвать на голове волосы. Волосы пепельного цвета. Их пучки контрастно выделялись на фоне черного асфальта. Жуткое зрелище. Я подбежал к несчастному, поймав чей-то осуждающий взгляд.

– Тише-тише. Я помогу вам, – я старался говорить твердо.

От старика нестерпимо пахло мочой. Он сопротивлялся (скорее всего неосознанно), но мне удалось посадить его обратно на лавку.

– У вас есть Т-23?! – с какой-то безумной надеждой спросил он.

Тот самый препарат от страха. Я покачал головой.

– А вдруг… вдруг я выживу? – прошептал старик и застонал. – Вы знаете, сколько мне лет? Мне всего сорок девять.

Его била дрожь. С губ капала слюна. Вдруг он направил взгляд в сторону, точно в просвет между двух тополей. Будто увидел там что-то.

– Мари, моя Мари… Где ты? Обними папу. Моя девочка, ты слышишь меня? Мари!..

Я мог лишь утешить его, но мне стало страшно. По-настоящему страшно.

– Мари… моя принцесса. Не забирайте ее от меня!

Он звал свою дочь и рыдал, уткнувшись в мое плечо, пока под оглушительный вой сирен не прибыли санитары «Скорой помощи» и не облачили его в тугое белое одеяние. «Невинные цифры» свели его с ума.

Я видел, как увозят этого человека, и меня самого охватило отчаяние. Именно тогда в моей груди поселилось нечто отвратительное со скользкими щупальцами. «Три часа, двадцать шесть минут!» – кричал он. Бедняга был класса «А», неудивительно, что у него отобрали дочь. У меня непроизвольно сжались кулаки. Никто и никогда уже не вспомнит об этом человеке с тростью в руках! Он обречен. Как и все мы. Агнцы и бродяги. Воины и господа. Даже чопорные долгожители. Не было на Земле человека, который бы жил вечно.

Все эти годы я тайно презирал Анализ. Будто именно он разрушил мою семью. Будто именно он повинен в нашей трагедии. Я ненавидел бесконечные примеры о его величии, эти «агнец», «дата Х» и «восхвалим А1». Безумный мужчина выглядел как старик. Его силуэт постоянно маячил передо мной. Я не забыл, как он рвал на голове волосы, как истошно кричал и звал свою Мари. Кто захочет этого? Никто не застрахован от класса «А». Даже если мне отмерена пара лет, уж лучше умереть в состоянии Неведения, чем с ужасом ждать, пока смерть подбирается ближе и ближе. Так мне казалось.

Спустя год на мое имя пришло письмо. Письмо из родного города! Что-то невероятно теплое встрепенулось в моей душе, и я мигом разорвал конверт, обнаружив внутри лишь коротенькое нотариальное уведомление.

«Уважаемый Марк Морриц! Извещаем Вас, что по достижении возраста восемнадцати лет в Вашу собственность переходит дом с прилегающим земельным участком по адресу: г. Керлиг, ул. Миндальная, 7. Для оформления собственности явиться в местное нотариальное отделение с паспортом и двумя стандартными фотографиями. Нотариус Л. Рорх».

Вот это сюрприз! Адрес родительского дома. У меня ничего не было, и вдруг как гром среди ясного неба. Конечно же, я мечтал увидеть родной дом, хоть это и вызывало во мне болезненные отголоски. В этом городе я родился, с ним были связаны и другие – самые светлые – воспоминания. Наконец-то у меня будет крыша над головой. Я восстановлю дом, в саду посажу груши и вишни, а в гараже открою художественную мастерскую. Хорошие мечты.

Первые месяцы после письма мне снился один и тот же сон. Родительский дом. Он стоял высокий и прекрасный, несмотря на то что с фасада слезла белая краска, а окна и двери были заколочены крест-накрест. Сад зарос, но яблони наверняка могли плодоносить. Неистовствовал май. Дорожку к крыльцу поглотил густой колючий бурьян, и дом выглядывал из него гордым двухэтажным айсбергом. Уже набухли почки сиреней, готовые вот-вот взорваться ароматом весны.

В горле стоял комок. Балкон, входная дверь, выполненная аркой, витиеватое расположение эркеров – все вызывало острое чувство ностальгии. Захотелось вернуться в детство, услышать голос мамы и… даже отца. Поиграть с крошкой Сью в прятки. Здесь, у выломанной штакетины забора, ютилась ее песочница.

Нет, я обязательно должен остаться здесь, думал я. Отремонтировать фасад. Привести в порядок яблони… Но едва я отворял калитку, как сразу просыпался.

Скоро меня постигло жестокое разочарование. В нотариальное отделение требовалось явиться с паспортом, а его можно было получить только после процедуры Анализа. Других способов не существовало. Я с горечью узнал, что лишь полноценный гражданин Эйорхола вправе унаследовать недвижимость.

– Что же лучше? – спрашивает нас директор Самшира, наклонив вперед свое тощее, бескровное лицо. – Сбежать из Эйорхола и стать убогим старообрядцем или заглянуть в карты судьбы и грамотно распланировать жизнь? Решать вам. Но именно здесь вы станете по-настоящему успешными. Ни в одном уголке мира нет столь высокой продолжительности жизни. Вы боитесь получить класс «А»? Дорогие мои, каждый из нас рискует получить низший класс, но вероятность этого мала. Крайне мала. Согласитесь, ведь кто-то должен быть агнцем! Даже если так, это божья воля, и ей не нужно противиться. Высший класс – гарантия благополучной жизни. Это беспроцентные ипотеки, бесплатное обучение в университетах и другие льготы. Всем эйорхольцам без исключения гарантируется соцпакет и медицинское обеспечение. Я уж молчу про медкомиссии, которые мы проходим раз в три года. А вот уехать с острова – настоящий позор!

Все слушают, затаив дыхание. Директор – прекрасный оратор, он ловко «жонглирует» словами, и кажется, что даже самый закоренелый противник Анализа после часовой беседы с этим человеком пойдет на процедуру. Директор умеет убеждать, это стоит признать. Но я ему не верю. Чертов мошенник.

– В Анализе нет ничего страшного, – продолжает он. – Когда его делал я, мне тоже было восемнадцать лет. Я тоже боялся. Но потом ни капли не пожалел об этом. Кто-то скажет вам, что, получив результат, вы можете сойти с ума. Запомните на всю свою жизнь – а я желаю вам долгой и счастливой жизни! – что лишь неверующие становятся сумасшедшими. Верьте в себя. Верьте в Бога. Когда наступит дата Х, он будет первый, кого вы увидите. Так однажды сказал мудрейший Люциус Льетт.

Выпускники дружно хлопают. Синхронно. В один такт. Их лица самодовольны, их движения уверенны и точны, их решимость парадоксальна. Девяносто семь процентов из них смело идут на Анализ. Неумолимая статистика. Меня всегда поражала столь высокая цифра. Видимо, в школах над нами знатно трудились.

Мы – дрессированные дети. Мы сгораем от нетерпения скорее пройти процедуру. Сыграть в лотерею. Испытать себя. Мы не видим в Анализе ничего пугающего. Нас не смущает, что после процедуры уже нельзя будет уплыть с Эйорхола. Но мы и не хотим покидать остров, ведь за его пределами «процветает детоубийство и даже содомия». Здесь лучше. Безопасней. Все мы надеемся, что непременно отхватим себе высший класс, и повсюду цитируем несравненного Мерхэ: «Умереть – не страшнее, чем родиться». Но если мы и боимся, то прикрываем свой страх доспехами из юмора, переводя серьезные размышления в глупую шутку.

Том Мьюзо объявляет, что поедет делать А1 прямо на свои именины. Он даже не сомневается, что выпадет именно класс «Д». «Во мне кровь долгожителя!» – уверяет он всех, включая свою девушку, миниатюрную Грету. Так и выходит. Его запас времени просто громаден.

– Господи, это и есть счастье! – Он тараторит и чуть не лопается от восторга. – Анализ показал больше восьмидесяти лет.

– Расскажи нам, как все прошло? – спрашивает кто-то.

– Сначала я неделю проходил медкомиссию, – сияет Том. – Проверили сердце, почки и печень. Обследовали все. Здоров, как бык, говорят. И вот вчера захожу я в медицинский центр «А1 Эйорхол». Никого. Тихо и хорошо, никаких тебе очередей. Работают кондиционеры. Все вокруг белое, наверно, стерильное до безумия. Меня приглашают в просторный кабинет. Сажусь, закатываю до локтя рубашку. Небольшой укольчик. «Ваша кровь отправлена на Анализ, – говорит медсестра. – Ожидайте паспорт с результатом». Сюсюкает со мной, как с младенцем, а сама держит в руке корвалол. Немного покалывало сердце. Иногда так бывает после взятия крови. «Это связано с повышением давления из-за волнения во время процедуры», – щебечет медсестра.

Тома быстро окружает толпа. Слушок о новоиспеченном долгожителе успел разлететься по всему детскому дому, и вот уже кто-то хлопает Тома по плечу, а кто-то нервно покусывает губы, зеленея от зависти.

– Вечером принесли паспорт, – Том витает где-то в небесах. – Так вот. Я разворачиваю конверт и… Знаете, что я сделал? Я начал танцевать чечетку! Моя Грета смеется. Вот вам всем! Я утер нос каждому из вас, черт возьми! Обнимаю Грету. Она плачет: «Ты ненормальный, Том!» Ха-ха. Так-то! Я включаю музыку. Грохочет джаз (кажется, Синатра) – как раз то, что нужно. Никогда не испытывал ничего подобного… Конечно же, я предчувствовал, что будет «Д». Какие сомнения? Плевать, что запрещено говорить свой класс! Я с ранних лет знал, что стану долгожителем. «Чем ты будешь заниматься?» – спрашивает Грета. Дурочка моя милая. Мне выделят пособие для молодого долгожителя, и я открою свой ресторанчик мгновенной пиццы. Нет. Лучше куплю красный «Аэропорше». Тоже плохая идея. «Домик у озера», – говорит Грета. А что? Замечательно. Завтра сбегаю в церковь. Пастор благословит меня. Он спросит: «На что ты потратишь свои восемьдесят лет?» А я и не знаю, что ответить. Придется зайти в центр планирования жизни. Точно. Ничего позорного – все туда ходят. Даже агнцы. А знаешь, Грета, мне бы ни за что не выпал класс «А»! Я разве похож на сопляка? Богатырь, не иначе. Такие живут по целому веку. Я даже не боялся, что будет нечто другое. Профессор Лорк говорит, что Анализ – это лотерея. Моя дорогая, я сорвал джекпот, черт возьми! Так я кричал и ликовал. Грета тоже радовалась за меня. А потом мы весь вечер танцевали и пили вино урожая 2001 года.

Глава 6

Мне в равной степени не хотелось становиться ни агнцем, ни долгожителем. Пойти на смертный жребий? Нет, спасибо. Я не разделял радости Тома, не верил в слова директора, которые действовали как капли успокоительного. Грамотно расписать жизнь? Возможно, директор и прав. Когда мне было семь лет, отец показал свой Календарь планирования, но я ничего толком не разглядел. Лишь золотое тиснение на зеленой бархатной обложке да розовое ляссе. Красиво. Это произвело впечатление. Отец мельком пролистал страницы и «похоронил» Календарь в ящике стола.

Но я помнил, как однажды рылся в его книжном шкафу и случайно наткнулся на тот самый зеленый бархат. Я не смог удержаться и нетерпеливо открыл дневник. Насколько далеко отец продумал свою жизнь? Неужели до самой даты Х, которую обвел в красный кружок? Но улыбка быстро стекла с моего лица. Оказалось, что дневник пуст. В основном страницы были чисты. Никакого плана. Ничего. Я почувствовал себя обманутым. Выходит, отец попросту прожигал свою жизнь. Он ничем не отличался от рядовых старообрядцев, над которыми всегда ехидно насмехался.

Во мне жило лишь острое желание уплыть с острова. Подальше, хоть на край света! Однажды я заглянул в гости к одному самширскому художнику. У входа – голубая вывеска: «Рисую на заказ». Я постучал и вошел. Моя мечта. Нагие просторы мастерской, горы тюбиков, вымазанных засохшими сгустками красок, сотни этюдов и карандашных набросков, сваленных в углу. В воздухе, пыльном и солнечном, витал сладостный запах масляных красок и резкое амбре растворителя. Это было великолепно.

Минул мой восемнадцатый день рождения, и меня охватило предчувствие счастья. Я желал стать художником. Я представлял себе холсты, пейзажи и натюрморты, огромные прекрасные полотна, в которые я бы вдохнул жизнь; я видел себя с кистью в руках, вдали от прошлого, от этих коптящих труб, мерзких учителей и корпусов, подальше от слова «Анализ», которое вызывало у меня лишь рвотный рефлекс. Я хотел себе «тихую гавань».

Но куда я поеду? Во Францию? В Италию? Весь мир презирает эйорхольцев. Кем я там буду? Нищим юношей без высшего образования. Нет никакой гарантии, что я не зачахну. Я беспомощен, как котенок, не умеющий жить. Впрочем, я никогда не умел жить. Дилемма. Мне не хотелось уплывать с острова без единого гроша в кармане, но и на Анализ я идти не хотел. И тогда мне в голову пришла замечательная идея, хоть и немного рискованная.

Я выследил Тома в столовой, когда тот яростно пожирал рыбу с овощами. Благо он еще не покинул Самшир. Я купил стаканчик эспрессо и сел к нему за столик, пожелав приятного аппетита. Мы болтали о его семье, Том рассказывал про своего влиятельного отца, с которым возобновил общение двумя годами ранее, и тема незаметно перетекла в русло Анализа.

– Кто сказал, что Том Мьюзо ничего не стоит? – вещал мой приятель. – Том теперь долгожитель! Том – не пустое место…

Мне казалось, что после получения класса «Д» Том стал излишне высокомерен, словно аристократ. От него шел холод.

– У меня к тебе небольшая просьба, – осторожно начал я. Том замолчал. – Я собираюсь уплыть с острова…

– Ты не будешь делать Анализ?! – перебил он меня.

Я кивнул.

Он уставился на меня, словно я признался в чем-то подлом. Нахмуренные брови сошлись к переносице, лицо исказила гримаса недоумения.

– Я уже давно решил, – попытался объяснить я. – Я видел своими глазами, как умерла Сью, моя сестра…

– Но это неправильно! – возразил Том, лихорадочно озираясь по сторонам. – Мой отец говорит, что настоящий мужчина обязан знать время своей смерти.

– Мой говорил то же самое, – улыбнулся я. – «Иначе он трус и бесхребетный червь».

Том хмыкнул.

– Но куда ты поедешь? Ты просто дурак.

– Наверное, в Европу… Да не косись ты так на меня! – Я дружески хлопнул его по плечу, но Том только отшатнулся.

– Старообрядцы ненавидят нас. Ты же знаешь, они любят смотреть тупые шоу, им больше ничего не надо! Я тут узнал одно слово. Транжиры. Ты знал его?

Я подумал о маме.

– Послушай, Том, всего одна просьба. Ты мне очень поможешь. – Я откашлялся. – Правда ли, что твой отец занимается вопросами недвижимости?

Том ответил не сразу. Он кусал губы, о чем-то сосредоточенно размышляя.

– Да, он служит риелтором.

Прекрасно!

– Мне нужна помощь в продаже дома.

И я изложил свою идею. Мне хотелось продать родительский дом нелегально. С помощью связей Тома. Я предложил ему тридцать процентов от сделки, он долго мялся, но все же согласился. Его по-прежнему смущала моя решимость покинуть Эйорхол. Для него это было потрясением, и, возможно, уже тогда он относился ко мне словно к предателю.

Вечером Том сам подошел ко мне. В нем читалось простодушие, и я был приятно удивлен этим.

– Мой отец не против, – сказал он вполголоса. – Он пообщался с нужными людьми. Все пройдет как по маслу.

Я расплылся в улыбке.

– Завтра жди его человека. У старого фонтана в десять утра. Тебе все объяснят.

– Не знаю, как благодарить тебя, Том.

– Ничего и не нужно. Ты мой друг. – Глаза у него блеснули.

На следующий день я проснулся от мощного раската грома. На улице лил дождь. Город за окном походил на серую акварель, грязную, размытую, словно художник случайно смазал ее рукавом. У меня не было ни малейшего желания вставать. В такие дни хочется понежиться в теплых объятиях одеяла и с кружкой горячего чая разделить постель с книгой.

На часах половина десятого. Пришлось вставать. Я поскорее собрался, накинул на плечи плащ и бодро зашагал к месту встречи, стараясь не обращать внимания на ливень. Серое небо, как клок паутины, серые дома, унылые улицы. Еще более серые и невзрачные зонты наслаивались друг на друга из-за обилия людей на проспектах. Во всем ощущался немой укор. На тропинках парка противно чавкала грязь, но я не замечал этого. В моем кармане лежал билет на теплоход, добытый мной в порту Самшира, и я уже явственно предвкушал, как покину Эйорхол. Все просто. На таможне мое имя пробьют по базе данных и отпустят на все четыре стороны.

Тема Анализа стала для меня надуманна и смешна. Я мысленно прощался с людьми, окружавшими меня. Мне даже казалось, что я чем-то умнее и лучше их. Это был сладостный момент. Я изучал их, пытаясь осознать тот факт, что каждый из них в точности знает, когда умрет.

Дыханием смерти веяло от эйорхольцев. Они жили мыслями о неизбежном, ими же они и дышали. Не замечая дождя, они крестились перед храмами, бубнили дрожащими губами дату Х, а после громко, во всеуслышание, восхваляли Анализ, стараясь перекричать колокольный звон.

Все они пропитались Анализом насквозь, «проанализели» до мозга костей. Юноши и старики, женщины и дети. Они верили в подлинность своих жизней. Они преклонялись перед цифрами, как перед кукольными идолами. Однажды я собственными глазами видел, как улыбчивая мать хвасталась подругам датой смерти своего первенца.

Другие же – кого успел поразить страх, агнцы, болезненные и осунувшиеся, хаотично брели по улицам, словно обессиленные лунатики. Иные походили на персонажей классического фильма ужасов. Даже те, кто был одурманен препаратом Т-23. Я давно научился вычислять их по характерной бледности, а иногда даже подленько посмеивался над ними.

У фонтана меня никто не ждал. Дождь то ослабевал, то усиливался, словно не решаясь прекратиться раз и навсегда. Но на душе у меня было легко, и я закрыл глаза, прислушиваясь к волнообразному шуму. К черту Анализ! Еще немного, и я буду свободен! Хотелось поскорее снять с себя мокрое тряпье, включить Баха и залезть под горячий душ.

Неизвестно, сколько я простоял, прислонившись к парапету фонтана, когда чей-то голос вернул меня к реальности. Его грубоватые интонации напомнили мне голос отца. Я повернулся.

– Марк Морриц?

Ко мне подошли двое. Говорил высокий, в буром плаще с поднятым воротом. Лицо его было начисто лишено эмоций. Высеченное из мрамора, не иначе. Этот человек одним своим видом наводил мистический ужас, внутреннюю покорность перед любым его решением. «Класс «Г», – мелькнула мысль.

– Да, – ответил я. – Вы от Майкла Мьюзо?

– Именно, почтенный мой.

– Вы риелторы? – Я подозрительно смотрел то на одного, то на другого.

– Не совсем, – тихо сказал второй. Его лицо было столь же непроницаемым, как и у первого. Ниже меня ростом, он напоминал старого злобного гнома.

– Скажите, почтенный мой, – зашелестел первый, – вы собираетесь уплыть с острова. Это так?

Мне стало не по себе. Вдруг задрожали колени. Я невольно осел на парапет.

– Что вам нужно? – выговорил я окоченевшим языком.

Высокий подошел ближе.

– Нам интересна ваша личность. Так вы собираетесь уплыть с острова?

Значит, Том выдал меня. Но кому? Я решил не юлить. Им наверняка все было известно.

– Да, – твердо сказал я.

– В чем же причина, почтенный мой?

– До процедуры Анализа любой может покинуть остров, не объясняя причины! – раздраженно ответил я.

Я хотел показать, что не боюсь их, но голос мой предательски дрожал.

– Это так, – согласился высокий. Его лицо по-прежнему не выражало ни единой эмоции. – Вы добровольно отказываетесь от Анализа. Все же объясните нам.

Второй фыркнул, на его лице змеилась улыбка. Левую руку он держал в кармане.

Я с ужасом понял, что просто так они меня не отпустят. Надо было сразу уплыть с острова, в тот же вечер. Наивный, я сам забрел в ловушку! Бежать было некуда. За спиной фонтан, впереди – двое крепких мужчин.

– Мой отец обожал Анализ, – сказал я, обдумывая, как вырваться и убежать. – Но Анализ убил мою сестру…

– Прошу прощения, – изумился высокий. Впервые на его лице что-то изменилось. – А1 определяет день смерти. Но не способствует ей.

– Я видел, как умерла моя сестра Сюзанна! – закричал я, чувствуя, как быстро сходит с меня оцепенение. – Видел, как отец бил мать, как она плакала и утирала кровь. Я не хочу жить в стране, в которой молятся на смерть!..

На этих словах я рванулся в сторону гнома, отпихнул его в сторону, но переоценил свои силы; что-то бесконечно тяжелое зацепилось за мой рукав, я натянулся, как тетива, и рухнул на черный асфальт, погрузившись в него, точно в черные воды сна. Так мне представилась реальность, когда я терял сознание.

Глава 7

Очнулся я в ослепительно-белой комнате. Повсюду оседал ледяной свет, и все было белым: халаты, штукатурка, кафель. Все дьявольски белое! На потолке мерцал тусклый плафон. Я лежал в палате и беспомощно мотал головой по сторонам. Попробовал поднять руки, но мне не удалось – они были вялые, как дохлые змеи. Тошнило.

– Где я? – вырвался мой хрип.

– Вы в больнице номер сто пять имени Клаусса Мерхэ, – раздался женский голос. Тихий и напевный.

Над моим изголовьем стояла молодая темноволосая медсестра. Она улыбнулась. Доброжелательное личико смотрело прямо на меня.

– Не волнуйтесь, все хорошо. У вас лишь легкое сотрясение мозга.

Она положила руку мне на плечо, точно мать Тереза.

– Что случилось? – прохрипел я, не узнавая собственного голоса.

– Вас нашли в парке без сознания, – страдальчески проговорила медсестра. – Помните, был дождь и слякоть?

Я промолчал.

– Вероятно, вы поскользнулись на одной из тропинок и здорово приложились головой.

– Там были двое… – начал я.

– Вам нужен покой, – остановила меня медсестра. – И да, я должна вас уведомить.

– О чем же?

Только тут я заметил, что она держит в руке розовый конверт. Мое тело онемело с ног до головы.

– Вы поступили в приемный покой без каких-либо документов, – медсестра говорила извиняющимся тоном. – Выяснилось, что вы совершеннолетнее лицо. Без соответствующего оформления мы не имели права оказывать вам медицинскую помощь. Согласно инструкции номер триста двенадцать у вас взяли миллилитр крови и провели Анализ. Здесь лежит ваш паспорт, можете посмотреть.

Она опять улыбнулась и любезно протянула конверт. В этом движении чувствовалась торжественность. Мягкое, шиншилловое прикосновение руки, и медсестра вышла из палаты.

Нет, нет, нет! Они провели Анализ без моего согласия! Какое они имели право? Я лежал, сжимая от гнева кулаки. Подонки. Во рту появился металлический вкус крови – наверное, прокусил щеку. Я скосил глаза к груди, увидел розовое пятно и брезгливо отшвырнул его на пол. Все было так неправильно. Том предал меня. Потом эти безликие… Зачем же тебе понадобился дом? – услышал я внутренний голос. Алчность! Алчность, Марк, – вот что ты есть. У ножки кровати розовеет прямоугольник, смотри на него. Не отводи глаз.

Конверт – это ты. Самая яркая вещь в этой бесцветной палате. Сколько ты уже сверлишь его взглядом? За окном светает, а ты все не можешь отвернуться от этой проклятой картонки. Очнись. Пахнет фиалками и хлоркой. Чувствуешь? В палату проникает заря, разбиваясь о решетку окна на новые розовые квадраты и ромбы. Здесь больше нельзя оставаться. Ты должен идти.

Я подошел к двери и чуть приоткрыл ее. Коридор, дрожавший белым сиянием, был пуст. В груди грохотало сердце. Я оглядел напоследок палату и вдруг, подбиваемый странным желанием, подскочил к кровати, схватил конверт и сунул за пазуху.

Я закрываю глаза и снова вижу то утро. Вижу, как хлынула заря на остров Эйорхол, залив светом заспанных жителей. Вижу, как она явила миру беспокойное лицо девушки, глаза агнца, испуганного, как дитя, сальную улыбку долгожителя, бросившего монетку нищему. Просачиваясь сквозь серный чад заводов, она грязно-розовым ручьем разливается по фермам аэроразвязок, по шумным площадям и заросшим паркам, селам и деревням Эйорхола. Она наполняет светом прозрачные капсулы метро и красит мутной кровавой кистью фасады храмов, сгрудившихся сотнями в каждом городе, будто спелые яблоки в корзине.

Да, я хорошо помню это утро. Море уже давно не пахло розами. С него тянуло тошнотворным запахом гнили – разлагались тонны прошлогодних водорослей, тушки мертвой рыбы и горы мусора, выброшенные на прибрежные скалы. Запах старались заглушить мириады цветов, растущих в городах приморья, многоярусные клумбы с гвоздиками, махровыми астрами и георгинами, анютиными глазками и розами, но воздух столицы все равно был напоен зловонием. Отвратительно прекрасный остров. И вот он проснулся. Заскрежетал, как ржавая велосипедная цепь, заревел, точно раненый медведь, и окунулся в свою привычную жизнь.

Перед моими глазами плыли сотни казино, спящие в светлое время суток, прелестное здание цирка в форме правильного икосаэдра, десятки белокаменных соборов, хитросплетения аэроразвязок…

Но куда я шел? Не знаю. Ломило виски. Безумно хотелось пить. Я был недалеко от порта, когда произошла первая вещь, странная во всех отношениях. Лавируя в гудящей толпе, я случайно налетел на маленькую скрюченную женщину. Я хотел извиниться, но покоробленные слова застыли на моих губах. Передо мной стояла древняя сухая старуха с седой головой, в волосы которой был вплетен белоснежный цветок флердоранжа – апельсинового дерева.

Старуха выглядела не менее чем на сто лет, но по взгляду, покрытому пеленой, ей смело можно было дать и тысячу. Моментально проникнув в мои мысли, она вцепилась в меня мертвой хваткой. Я был уверен, что никто, никогда и нигде не видел ее молодой, со смуглой кожей и огненными волосами, с прекрасными зелеными глазами в охристую крапинку и с сердцем, окованным вечной мерзлотой. Так мне представилось. Боже мой, меня обуял настолько сильный страх и отвращение, что я буквально перестал дышать!

– Агнец божий должен сам нести крест Господень, – зашипела старуха, разрывая спекшуюся слюну на своем кривом рту.

Я не смог ничего ответить: слова застряли еще в гортани, будто сосновые иглы. Спустя мгновение старуха растворилась в толпе. Я был ошарашен, просто выбит из колеи. Прошла целая вечность, но я продолжал видеть перед собой этот образ. Все казалось ирреальным. Теперь же я уверен: старуха была лишь галлюцинацией, простым наваждением в моем сознании. Но в тот момент я так не считал.

Помню, кто-то громко кричал:

– Куда катится этот мир? Собачий мир! Живем и знаем, когда подохнем!

И вдруг тишина, слова оборвались, как лопнувшая струна. Никто не обратил на крики ни малейшего внимания.

Я чувствовал себя так, будто меня сунули в мешок, яростно измолотили палками, а потом бросили на произвол судьбы в неизвестном мне месте и в неизвестное время.

Нужно отдохнуть и тщательно все обдумать. Гостиница. Трехэтажная, с виду недорогая. Я нырнул в двери. Меня встретил толстый круглолицый консьерж и заботливо проводил в номер, предложив занести ужин. Я кивнул и попросил еще бутылку красного вина. Наконец я остался наедине с собой. Благословенная тишина. Покой. Единственное: в номере пахло горьким миндалем. Впрочем, я заметил это лишь спустя пару часов. Интерьер включал в себя потертый журнальный столик, мягкую бежевую софу, две резные табуретки и небольшой коврик с натюрмортом из фруктов. В стене тонула квадратная ниша с головизором.

Я зашел в душ и встал под горячую воду. Шипение воды всегда успокаивало меня. Все быстро стало побочным. Переживания отступили на второй план, и обнажилось лишь то, что меня окружало, – упругие струи воды, брызги, пар и шум «водопада». Я любил воду. Голос в глубинах моего сердца зашептал, что в целом все не так уж и плохо.

Теперь, вспоминая тот сумрачный день, я сожалею о том, что случилось дальше. Сотни раз я мысленно возвращался к нему и не понимал своих мотивов, своего загадочного интереса. Человек – слишком противоречивая натура, чтобы пытаться толковать его поступки с помощью законов логики. Наступил самый мрачный вторник в моей жизни.

Я вышел из душа. Солнечный свет крохотными лимонными дольками рассыпался по номеру. На окне покачивалась узорчатая штора. На столике стояла мутно-зеленая бутылка вина, рядом – поднос с ужином. Бифштекс с картофельным пюре и кукурузой. Конечно, консьерж занес его, пока я намыливал себе шею. Я управился с едой и осушил полный бокал. По телу разлилось вязкое тепло. Кончики пальцев приятно покалывало. Вино было кислое, но я пил жадно, даже захлебываясь. Помню, в соседнем номере пел женский голос. Как же прекрасно! Иногда так пела мама. Захотелось улечься в постель и послушать ее колыбельную.

Лишь одно меня смущало. Почему в номере пахнет миндалем? Очень странно. Я вспомнил, как отец водил меня к старой цыганке. От нее шел имбирный душок, смешанный с потом; позвякивали золотые украшения, а я дрожал от страха, когда эта женщина водила своим заскорузлым пальцем по моей влажной ладошке. Прорицательница была столь же зловещей, как та старуха у гостиницы. «Ну что?» – нетерпеливо спросил отец. Конечно, он ожидал услышать гораздо больше, чем она сообщила в тот вечер. Цыганка закашлялась, словно в приступе астмы, и сказала всего одно слово: «Миндаль». И никаких тебе комментариев.

Я подошел к окну. Солнце мягко окутывало улицы. Мир устало замер. За домами вздымались сотни труб, похожие на кубинские сигары великанов. Блестели прозрачные капсулы метро. «Видимо, мне суждено остаться на острове», – пробормотал я. Как же быть? Чем заняться? Может, все-таки удастся сбежать? Я не терял надежды, и в голове подолгу петляли подобные рассуждения… Или же просто принять правила игры? Стать образцовым эйорхольцем? Вернуться в родительский дом? Много лет назад Анализ казался мне особой, изысканной игрою, в которую вовлечены все взрослые.

Прошел час, может, два, и мне на глаза попался конверт. С минуту я смотрел на него. Помятый, сложенный пополам, он уныло лежал на полу, почти под софой. Я поднял его и повертел в руках. Бархатная бумага, расчерченная двумя бледно-малиновыми полосами, была приятной на ощупь. Сам конверт целиком умещался в ладони. Он казался похожим на рождественскую открытку, но внутри скрывалось отнюдь не праздничное поздравление – в нем была вся моя жизнь.

Лотерейный билет. В последние годы я был равнодушен к Анализу. Но теперь меня вдруг пронизала легкая дрожь от любопытства. Ведь одно дело, когда ты только воображаешь свои цифры, при этом отвергая желание их узнать. И совсем другое дело, когда ты держишь в руках реальный клочок бумаги, внутри которого прячется тайна твоей жизни. Видимо, в той ситуации, когда человек в одном шаге от чего-то ошеломляющего, есть определенная доля мистики.

Я даже не ожидал, что это желание окажется столь соблазнительным. Вдобавок ко всему, я проиграл: Анализ мне уже сделали. «Какая, в сущности, разница!» – подумал я. Меня захлестнула волна жгучего интереса, но в нем маскировалась скорее обреченность, чем детское любопытство. Так игроки на грани нервного срыва идут ва-банк. Так загнанный волк бросается на охотников. Так солдат с гранатой в руке мчится на танк, зная, что это верная смерть.

«А», «Б», «В», «Г», «Д» – я видел перед собой веер из цветных алфавитных карточек. Я был уверен, что морально готов к любому повороту событий. Каков будет худший вариант? Что может случиться самое плохое? «Класс «А», – сказал я вслух. Жизнь любит преподносить сюрпризы. Но разве ты не готов к этому, Марк? У тебя нет детей, ты не пишешь великую книгу, не сочиняешь гениальную симфонию, так скажи мне, зачем тебе судорожно цепляться за свое существование и дрожать от страха? Вспомни статистику. Вероятность того, что в паспорте указан класс «А» или «Б» – всего десять процентов. У тебя определенно будет класс «Г», не меньше…

Одной новогодней ночью меня так раздразнили хлопки фейерверков, которых не было видно в окно, что я выскочил на балкон в одной пижаме и моментально заработал себе воспаление легких. Конечно, меня быстро поставили на ноги, но после этого случая я каждую зиму болел ангиной.

– Слабое здоровье, – сокрушались врачи. – Пусть больше гуляет и ест яблоки.

– Он будет долгожителем, – неизменно отвечал отец…

Я допил остатки вина и включил головизор на канале классической музыки. Трехмерный оркестр, высветившийся из экрана, занял добрую половину номера. Мне было хорошо, и я даже протянул руку, чтобы коснуться лысины дирижера, которая блестела, как бронзовый чайник. Звучала симфония № 2 до минор Себастьяна Баха. Меня обволакивала приятная дрема. Легкое головокружение. Я держал в руках конверт, не решаясь открыть его. Но мысль, что в нем прописана моя жизнь, манила и жгла, будоражила все чувства. И когда на меня обрушилась очередная композиция, громыхающая буря из нот, я не выдержал, вцепился в уголок конверта и разорвал его в клочья.

Паспорт, освобожденный из бумажного плена, был в точности, как у отца. Серая пластиковая карточка, будь она проклята. Но она заворожила меня. Рядом с моей школьной фотографией (трехлетней давности, еще с медкомиссии в Самшире), под семибуквенным «Эйорхол» – выпуклые полоски штрихкода. Я провел по ним ногтем, и раздался звук, похожий на пчелиное жужжание.

Казалось, терять нечего. Будь что будет. Я подошел к головизору и поднес паспорт к лазерному устройству. Удиви меня, дружок. Но когда экран вспыхнул аккуратненькими голубыми цифрами, моя рука задрожала и выронила карту. Я постараюсь наиболее подробно описать то, что произошло потом. Меня словно облили ледяной водой.

Цифры гласили: «02.09.2102. 17.22».

Ниже пометка: «Класс «А».

Я оцепенел, сжав кулаки до крови. Смотрел и не понимал. Силился, но не мог. Прошел час, год, столетие, вечность… Весь мир исчез. Комната – огромный бетонный гроб – а в ней только я и голубые цифры. Что они значат? Сейчас июнь 2102 года. Выходит… Мне казалось, я допускаю ошибку. Снова начинаю считать. Бессчетное количество раз. Июнь. Второе сентября. И вдруг… как топор по голове… я понял. Это произошло внезапно, с кристальной ясностью. Как взрыв. Как цунами. Меня вырвало, и я упал прямо в лужу из вина и желчи.

Это означает, что мне осталось чуть больше трех месяцев!

«Ложь!» – захлебываюсь я. Дурацкое предсказание. Как можно поверить в это? Чепуха. Я пробую рассмеяться, но у меня не получается. Даже намека на улыбку. Тише, Марк, тише… Нужно успокоиться. Но зачем я себе лгу? Пытаюсь встать с колен. Падаю. Что-то звенит над левым ухом.

Этого не может быть. Кажется, номер уменьшается в размерах. Дышать становится все тяжелей. Раз. Два. Три. Четыре. Я делаю глубокие вдохи, сев по-турецки, словно ныряльщик за жемчугом.

Уж лучше бы я ничего не знал! Выбросил паспорт. Разрезал на кусочки. Расплавил. Сжег… В глубине души я верил в эти цифры. Я помнил смерть Сью, и я верил в них…

В книгах написано совсем по-другому. Страшная безысходность? Аффект? Это лишь слова. Наивный, я полагал, что готов к любому запасу времени! Но я ошибался. Глубоко ошибался. Значит, я гораздо слабее, чем думал. Меня словно приговорили к смертной казни за преступление, которое я не совершал.

О боги. Сколько это длилось? Полчаса? Час? Два? Тысячи образов преследовали меня. Бархатный конверт с паспортом. Плачущая мама. Крошка Сью в желтом платье. Блестящий гробик. Сумасшедший, срывающий с макушки пряди волос. Лицо Тома с бисером оспинок…

Номер становится все меньше и меньше, а стены его сдавливают меня, как громадные тиски. Короткий вдох. Выдох. Что это за звук? Будто трещат мои кости. Меня охватывает паника. Вдох. Бегу в ванную и вижу свое отражение, скомканное и отвратительное. Выдох. Волосы, прилипшие к вискам. Поджатые сиреневые губы. Во мне вскипает ненависть. Резкий вдох. Не контролируя себя, хватаю попавшийся под руку флакон с одеколоном и бросаю себе в переносицу. С оглушительным грохотом на кафель сыплются осколки. Выдох. Я кричу, что все это ложь, что я доживу до ста лет! Но едва прорываются первые струи крика, и я уже не могу остановиться. Я кричу и кричу, не разбирая слов, точно новорожденный, впервые увидевший мир; но вместо воздуха из горла течет что-то липкое и аморфное, как мед.

Бешеное коловращение мыслей. Какой меня ждет конец? Перед глазами мелькают хроники с различными видами смертей, начиная от самых банальных – утопление, авария или короткое замыкание, заканчивая экстравагантными: один отравился шпротами, другого сбил «Аэромерседес», третьего убила молния, четвертого – гиря, упавшая с балкона, пятого зарезала на улице банда агнцев, шестой подавился персиковой косточкой…

И вдруг, впервые в своей жизни, я услышал ее. Сначала она звучала тихо, едва-едва, но очень скоро ударила в аллегро, заиграла громче и наконец взвилась в полный рост. Я называю ее «Соната смерти». Не похожая ни на одно музыкальное произведение, звучащая в особой, мистической тональности, она являла собой концентрацию обреченности, страха, подавленности и гнета. И вместе с тем это была удивительно легкая мелодия, свободно льющаяся по руслам пространства.

Уверен, что ни один композитор мира не воспроизведет ее в точности. В ней был и тонкий плач скрипки, и монотонные всхлипы флейты, я различал угнетающий стон органа, рокот барабана, бьющий по ушам, и мелодичные, на первый взгляд, переливы фортепиано, вызывающие сильную тревогу. Ее главной особенностью было то, что она причиняла мне реальную физическую боль в области затылка. Словно в него загоняли раскаленное сверло.

Этот день был абсурден, сюрреалистичен, и я всегда с содроганием вспоминаю о нем. Возникла мысль: если бы мне приказали убить человека, чтобы результат Анализа стал иным, я бы согласился не раздумывая. Такое непозволительное сравнение.

Помню, мне снилась мама: она смотрела на меня серыми прозрачными глазами и что-то шептала. Я видел свой седьмой день рождения, когда отец впервые рассказывал про Анализ. Мне было жутко интересно. Я сидел у отца на коленях и слушал пение соловьев, когда в кабинет юркнула крошка Сью. Она поцеловала меня в щеку. Я специально поморщился, чтобы позлить ее. Ясноглазая малютка с двумя белоснежными бантами, она навсегда останется в моей памяти самым чистым, самым нежным и невинным цветком жизни.

В левой руке она держала «букетик» из карандашей, а правой – протягивала рисунок. Жук-носорог, раскрашенный неловкой детской ручкой.

– Это ты нарисовала, моя маленькая художница? – Отец потрепал ее по головке.

Сью радостно закивала.

– Неужели ты не боишься жуков?

Тогда мне казалось, что отец любит ее больше, чем меня. Я спрыгнул с его колен и подошел к окну. Он говорил про Анализ? Я не слушал, о чем они болтают. Солнце было почти осенним – его лучи не обжигали, а лишь ласково прогревали землю. За окном по узенькой тропинке мчался велосипедист. Парень в белой панамке запускал воздушного змея.

– Марк, подойди сюда, – раздался голос отца. – И вытри слезы.

Я повернулся. Мы были одни.

– Твоя сестра чудесно рисует. Ты заметил это?

– Да, но мне кажется, она станет балериной. – Я смотрел в пол.

– Почему ты в этом уверен?

– Она мне сама говорила…

Я вдруг вспомнил сестру так близко, так осязаемо, словно вернулся в детство. Увидел слезы мамы, ухмылку отца. Увидел Сью в желтом платье. Я любил это воспоминание; я словно касался сказочного мгновения. Мир вокруг замирал, мысли более не жгли меня, и несколько минут – счастливых минут! – я грезил и даже улыбался…

Меня разбудил поцелуй в лоб. Я открыл глаза и окаменел. На кровати, склонившись надо мной, сидела та самая старуха, которую я видел у гостиницы. Цыганка из детства. Ошибиться было невозможно, ибо ее выдавал белоснежный цветок флердоранжа, светившийся в лунном свете. Луна слишком хорошо озаряла номер, чтобы это все оказалось нелепой иллюзией. Старуха была реальна. Я рассматривал ее сантиметр за сантиметром. Она шамкала ртом и напоминала иссохшую мумию, которая легко могла рассыпаться от прикосновения, но ее глаза, замутненные старостью, горели так же, как и в прошлую встречу. Сквозь прозрачную истлевшую тогу были видны обвисшие чахлые груди, изрезанные морщинами и сетью голубых капилляров.

Старуха улыбнулась и начала петь. Меня обдало дыхание тысячелетий. Она пела колыбельную.

Мой ма-лют-каАл-лад-дин

По-се-дел от А1.

Меня охватил настолько сильный ужас, что казалось, будто старуха прокралась в мою голову и навеки поселилась в ней. Сердце колотилось чаще пулеметной очереди. Чтобы прийти в себя, я воспользовался старым способом, который вычитал в каком-то романе. Я выдернул себе несколько ресниц. Но это не помогло. Старуха продолжала петь. Надрывно и сладко. Страстно и горько. Медленно качаясь из стороны в сторону.

Мой ма-лют-ка Ал-лад-дин…

Она пела про испепеляющий зной аравийских пустынь, про смертельный холод арктических льдов, про соломонову мудрость влюбленных в нее, а потом запела про меня. Я думал, что схожу с ума, настолько все было реально: этот контральто с легкой хрипотцой, кривая улыбка, ободок часов на стене, покрывало, застывшее в углу бесформенной кучей, клочки конверта, фиолетовые в лунном сиянии, и я, обессиленный, пригвожденный копьем страха, судорожно вдыхая сочившийся смрад, теряю сознание.

Глава 8

Когда я пришел в себя, номер было не узнать. Зеркала разбиты. По всему полу – осколки посуды. Пиджак с перевернутым на него чайником. Лужа рвоты у головизора. Отвратительный кислый запах. Я прижимал ладони к глазным яблокам, но все равно видел перед собой голубое демоническое свечение.

Какой толк, что Анализ ошибается в одном случае из ста? Это миф. Самообман. Никто и никогда не жил дольше отмеренного… Он дьявол. Неумолимый дьявол. Он всегда приходит в срок. Я даже не сомневался.

Три месяца – это девяносто дней, или две тысячи сто шестьдесят часов, или почти сто тридцать тысяч минут. Мизерный процент из восемнадцати лет жизни! Выходит, почти девяносто девять процентов уже за спиной. Финишная прямая. Конец. Меня парализовала простая мысль: пока я проводил вычисления, времени стало еще меньше. Замкнутый круг.

В мемуарах Мерхэ написано, что жизнь напоминает цветок астры. Ты рождаешься в центре соцветия и движешься по одной из бесчисленных иголочек равной длины. Каждая из них – это параллельная реальность. В конце одной ты можешь умереть от сердечной недостаточности, в конце другой – от опасной болезни, а в конце третьей тебя собьет зазевавшийся водитель «Аэромерседеса», и так далее. Неизвестно, как ты умрешь, однако известна длина твоего пути. Потому мы все – цветки астры разной величины.

Я ясно представлял себе мой цветок. Маленькое аккуратное соцветие с влажными иголочками, я держал его на своей ладони. Миг – и оно уже летит в грязь, чтобы быть втоптанным в мостовую миллионами, миллиардами ног, бегущих по дороге смерти. Все мы только и делаем, что торопимся в свою могилу. Так есть, и так будет всегда.

«Агнец для всесожжения», – упоминается в Ветхом Завете. Агнец. Так поэтично называют кроткого, смиренного человека. На деле это маленький ягненок, которого готовят для жертвоприношения. Его мягкая шерстка только-только начинает виться в причудливые кудряшки, а еще неокрепшие копытца робко топчут клевер зеленеющих полей. Над ним синеет небо, миролюбиво щебечут пташки, вокруг – лишь гармония природы, ее свобода и покой. Сначала в глазах агнца нет ничего, кроме доверия, но однажды в них поселяется тихий ужас, словно ягненок всецело осознает свою судьбу.

Самый ущемленный в правах класс. Изгои общества. Даже само прозвище «агнец» в былые времена считалось оскорблением. За свою жизнь я познакомился со многими представителями класса «А», и, честно говоря, некоторые из них действительно напоминали ягнят, слабых и беззащитных. Многих держал на плаву крошечный процент надежды, что Анализ ошибся. Но не всегда эта надежда спасала.

«В этом мире кому-то приходится быть агнцем, изгоем, уродцем, – читал я в одной из толстенных отцовских книг. Удивительно, но ничего подобного нам никогда не рассказывали в Самшире. – Существует пять моделей поведения граждан класса «А». Все зависит от темперамента и социотипа личности. Замечено, что при приближении даты Х уровень страха смерти взлетает до бесконечности. Ниже приведен график экспоненты.

Первый случай назовем психозом. Сотни агнцев пьют и принимают препарат Т-23, тысячи – моментально сходят с ума, десятки тысяч – замыкаются в себе, становясь тихими затворниками. Нередко это приводит к суициду. Такое бывает, когда человек не имеет под собой никакой духовной опоры.

Случается, что агнец продолжает жить в точности, как и раньше. Наблюдается устойчивая нейтральная реакция. Как правило, это глубоко верующие люди, которые не боятся смерти, и вы должны быть во всем похожи на них. Верить в рай или ад – это личное дело каждого, но вы должны помнить, что Анализ требует истинного мужества и правдолюбия.

В третьем случае человек пускается «во все тяжкие». Моральные и нравственные принципы обращаются в прах, и уже ничто не может остановить заблудшего. Подобные поступки легко объяснимы. «Мне не оставалось ничего другого, – говорил на суде один грабитель, ирландский парень. – Матушка больна, а мой Анализ показал всего полгода. Мне восемнадцать лет, и я ничего не умею. Откуда бы я взял деньги на ее лечение? Мы с другом Жаком караулили по ночам прохожих и просили «помочь». Если человек отказывался, приходилось его помутузить, правда, совсем легонько – чтобы нагнать чуточку страха. Но клянусь – это только ради моей матушки».

Четвертый случай – это жизнь ради удовольствий. Побеждает чистый гедонизм: человек пробует все «новое», начиная от экстремальных видов спорта и заканчивая сексуальными изысками. Конечно, вы слышали про любвеобильные дома, где даже сейчас чьи-то пальцы расстегивают чьи-то рубашки, где эйорхольцы тонут в зыбких наслаждениях, пытаясь скрыться от неумолимой реальности.

Следующая, пятая модель поведения, свойственна ограниченному кругу лиц. Это воплощение мечты, огонька самой большой страсти. Появляется невероятно сильная мотивация. Для художника это – написание великой картины, для писателя – романа, для ученого – научная сенсация. Для тщеславного – погоня за славой, для донжуана – связь с женщинами, для заблудшего – любовь. Что-то похожее вы найдете у Шекспира».

Первые пять дней я беспробудно пил, потратив почти все свои средства. Спускался к бару, брал бутылку водки или мартини и возвращался в свой стеклянный ад. Мне не хотелось этого делать, я был омерзителен себе, но понимал, что по-другому нельзя. Я сходил с ума. Под алкоголем становилось легче.

Несколько раз я порывался пойти в психиатрический центр для агнцев, который был на углу улицы, но вовремя одергивал себя, полагая, что препарат Т-23 – это столь крайняя мера, что на нее можно решиться лишь на грани истинного безумства. Первая мысль о том, что Т-23 сможет помочь, ужаснула меня. Раньше я лишь читал о нем, теперь же являлся его потенциальным потребителем. Препарат избавлял от страха, нормализовал сон, но вызывал сильнейшую зависимость. Мощный антидепрессант. Он превращал человека в растение-зомби. Недаром его выдавали бесплатно, правда, в умеренных дозах.

Я ненавидел себя. Лузер. Иного слова не подобрать. Потерявший семью изгой. Самонадеянный осел, не сумевший уплыть с острова. Неудачник. Ущербный агнец. Хотелось расцарапать себе лицо, выдавить глаза. Я разворотил весь номер и никого к себе не пускал. В голове царил кавардак. Однажды я выглянул в окно, увидел на небе белую царапину, прочерченную самолетом, и мне захотелось коснуться ее рукой. Настолько она была реальна, настолько лаконична по форме. Она прекрасна. В этом самолете мог быть я. Почему я не улетел с острова сразу? Почему не уплыл?..

Я в деталях помню тот вечер, когда увидел свои цифры, но от последующих дней остались только обрывки воспоминаний. Винегрет из мыслей. Я не замечал восхода солнца так же, как не обращал внимания на закат. Одно знаю точно: я не менее тридцати раз подносил паспорт к лазерному устройству головизора, перепроверяя дату Х, словно надеясь, что она вдруг отодвинется хотя бы на день. Однако цифры оставались прежними: «02.09.2102. 17.22».

Достоверность Анализа – девяносто девять процентов.

Девяносто девять.

Один шанс из ста.

Один шанс.

Один…

Помню, что на третий день я рисовал карандашом в блокноте. Пытался вспомнить мамино лицо, но у меня не получалось. Оно расплывалось, словно тушь по мокрой бумаге. Но как такое возможно? Руки не слушались меня. Я вырывал листок и, судорожно вцепившись в карандаш, начинал заново. Овал лица, контур глаз… Нет! Линии лживы, насквозь лживы. И опять все сначала, штришок за штришком, листок за листком, пока блокнот не закончится.

Я пытался отделить правдивое от ложного. Что означает старуха, эта старая карга? Я боялся, что обезумел. Что одичал. Я боялся, что снова ее увижу. К счастью, меня никто не тревожил. Я решил, что этот образ был соткан подсознанием для олицетворения моих скрытых страхов. Оно словно сопротивлялось ненужной информации, извергнув чудовищную галлюцинацию. Ведь в детстве я представлял смерть именно в виде старой цыганки.

Но страшнее было не то, что мне осталось три месяца, а понимание того факта, что я не знаю, чему их посвятить. В те дни я боялся далеко не смерти. Отнюдь не забвения. Страшнее смерти было щемящее чувство опасения, что я потрачу время впустую. Нет мысли болезненней.

Меня уже не интересовали ни родительский дом в Керлиге, ни выяснение отношений с Томом, ни поиск виноватых. Все это стало абсолютно неважным.

«Чего же ты хочешь, Марк Морриц? – спрашивал я себя. – Стать знаменитым? Написать гениальную книгу и остаться в веках? Путешествовать? Попытаться сделать мир лучше? Или грабить по подворотням? А может, просто принять Т-23 и успокоиться? Перед тобой громадный выбор. Ты стоишь у основания дерева, ствол которого разделяется на сотни ветвей, каждая из которых распадается на тысячи. Прислушайся к себе, Марк. Ответь мне, зачем ты живешь? Нет ответа. Кто ты? Пародия на человека».

Чем больше я прокручивал в голове варианты, тем сильней убеждался, что выбор мой целиком иллюзорен. Три месяца пролетят так же незаметно, как и предыдущие восемнадцать лет. Так думал я. Меня продолжала преследовать музыка, необъятная и гнетущая. Она звучала глубоко в голове, где-то в районе мозжечка, и словно сверлила меня. Я так устал от этого шума. Пустая жизнь! И вот ее конец. Зачем я жил? О чем мечтал? Стать художником. Увы, поздно. Мне не создать Венеру. Мне никогда не написать «Улисс». Не открыть Плутон. Даже если у меня будут дети, я не увижу их… Я не был у водопада Виктория, не вдыхал запаха гор, не видел вживую Гималаи, не слышал пения китов, не видел грустных глаз жирафа. Я никогда не любил женщину. По-настоящему. Всем сердцем, как пишут в книгах. Никогда.

Я спрятал лицо в коленях и задрожал от боли.

На пятый день Мелодия смерти играла уже тише, и я почти не замечал ее. Впервые за эти дни я включил головизор. В комнатной нише замерцал трехмерный экран-голограмма. Звучало приветственное слово Люциуса Льетта, оборванное на самых сердечных пожеланиях. Я тщательно рассмотрел его. Он ничем не отличался от любого другого человека. В этой внешности скрывалось нечто экспрессивно-неприятное и вызывающее доверие одновременно. Безупречный белый костюм, галстук в строгую диагональную полоску, черный жилет с цепочкой для часов. Кожа, золотистая от капризов печени. Но лицо светилось свежестью, мне даже почудилось, что экран смог передать едва уловимый запах духов. И наиболее яркое – глаза, огромные черепашьи глаза, проницательные и всевидящие.

– Дорогие эйорхольцы! – вкрадчиво рокотал голос Правителя. – Хочу еще раз сказать вам о самом главном. А именно – о разжигании межвременнóй розни. К сожалению, сегодня наша жизнь омрачается тем печальным фактом, что высшие классы недолюбливают низшие, и наоборот. В особо крайних случаях это разжигает сильную ненависть. А потому никому и ни при каких условиях не сообщайте своего класса, а тем более дату Х. Напомню, что это строго преследуется по закону № 211 о разглашении. Уголовное наказание предусматривает до десяти лет лишения свободы. Не забывайте, что самое ценное в нашей жизни – время, которое каждый из нас заботливо оберегает. Согласитесь: никто не захочет понапрасну терять свои годы!

Про это говорил еще отец. В последнее время контроль ужесточили в несколько раз. Размещение на своей IT-странице информации о классе или дате Х строго каралось. Разглашать ее близким, друзьям или работодателям разрешалось лишь после подписания специальных бумаг у государственного нотариуса. Для этого приходилось ехать в контору, и, таким образом, каждая выданная тайна вставала на строгий учет. Однако я неоднократно был свидетелем того, как этот закон все-таки нарушали, подло и цинично.

Конечно, в нем имелась неоспоримая логика, ведь агнец, к примеру, всегда будет завидовать долгожителю и обвинять судьбу в несправедливости. А долгожитель, вместо того чтобы благосклонно взирать на «собрата», может возомнить себя богом и отнестись к окружающим с пренебрежением. Оттого-то некоторые агнцы (в надежде скрыть правду) красили свои поседевшие от стресса волосы в естественные цвета. Позже я узнал, что близкая дата Х примиряет даже злейших врагов, ибо ничто так не сближает, как временно́е родство; а лучшие друзья, напротив, часто становятся заклятыми врагами, если распределяются по разным классам. И чем больше разница в запасе времени – тем больше желчи скапливается в сердцах людей.

Однажды в кафе я видел драку двух арабов. Эта встреча началась с дружелюбного «Шалом Алейхем» и закончилась тем, что молодые люди неблагоразумно назвали друг другу свой класс. После этого один из них в шутку бросил: «Выходит, Аллах любит меня больше», и их мирное общение в мгновение ока переросло в конфликт. Выходит, незнание – лучший выход.

– А1 – краеугольный камень современного человека, – продолжал Люциус, но с каждым словом его тембр «разгорался» все ярче и ярче. – Представьте только, насколько это нерационально – пускать запас времени на ветер! Как бедуин, умирающий от жажды в раскаленной Сахаре, стал бы безрассудно расплескивать драгоценные капли воды из своей и без того малой фляжки. Не лучше ли распределить на каждый день миллилитры целебной влаги? Не лучше ли эффективно распорядиться своим временем, чем убивать его, сидя у головизора за кружкой пива? Как много людей не достигли своей цели лишь потому, что им не хватило мотивации! Пробудите свою силу воли. Вы успеете сделать все, что пожелаете в жизни, – установи́те только час в своем календаре. Дата Х требует труднейшего осознания, но это того стоит. Мы – за священный Анализ!

Несмотря на нотки пафоса, это была речь настоящего Правителя. Я ловил каждое слово, надеясь хоть как-то облегчить себе жизнь. Но имело ли это хоть малейший смысл?

«Я уверен, что у каждого человека есть дело всей его жизни, – рассуждал я. – То, ради чего он родился. Это может быть как великая миссия, так и сущий пустяк, взмах шестерки в руках судьбы. Одно-единственное дело». Но как же дотянуться до той болезненно прекрасной глубины сердца, где скрыто призвание? Где-то я вычитал, что нужно лишь понять, когда пробил твой час. И тогда ты ощутишь небывалый прилив сил, он будет толкать тебя сам, нужно просто довериться и пойти на зов. Но это были лишь красивые слова.

Однажды ты понимаешь, что все хорошее, что случалось с тобой в жизни, уже было. Остались лишь ежедневная рутина, серое дождливое небо да череда прекрасных воспоминаний, которыми ты будешь «обезболивать» свою реальность. И больше ничего. Ты упустил самое главное в жизни, так и не решившись на это. Будешь просыпаться в холодном поту, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение кошмара, вспоминать о детстве – как был маленьким и любопытным, ростом не больше метра, выискивал диковинные узоры на коврах, придумывал собственные миры, а потом…

Потом идти на самую скучную работу в мире, вдыхать пыль офиса, мечтая о ярких красках и профессии художника. Но все это будет недосягаемо, и ты будешь метаться в агонии, понимая, что это – занавес, что все кончено и жизнь близка к финалу. Когда ты видишь цифры в жалкие три месяца, то чувствуешь себя крохотной пылинкой, попавшей в бурю. Пылинкой, от которой уже ничего не зависит.

В половине третьего ночи меня разбудили громкие крики. Я выглянул в окно. Двое подростков прижали к стене девушку, и тот, что в центре, в красной бейсболке, наносил удары, небрежно, наотмашь. Его отнюдь не смущала маленькая черная камера на углу дома, устремленная прямо на него. Я начал кричать как сумасшедший, угрожая вызвать полицию, но он даже не обратил внимания. Девушка рыдала и молила о пощаде.

– Мы агнцы, и нам плевать, что ты щебечешь, дрянь! – рыкнул на нее тот, что поменьше. – Сымай кольца!

А после сорвал с нее серьги. Девушка пронзительно завопила, но в ту же секунду первый разбил о ее голову пивную бутылку.

Гробовая тишина. Спустя мгновение в моей голове снова грянул зловещий оркестр, заиграла та самая Соната, наполнив меня тревожными нотами. Там-там-там. В тот момент они скорее напоминали не музыку, а скрипучие, лязгающие звуки, как будто трутся друг о друга две заржавевшие детали. Соната причиняла резкую боль, и я схватился за голову.

Когда через десять минут прибыл отряд полиции, компания уже растворилась в ночном мраке Самшира. Хорошо бы кинуть им вдогонку гранату! Это ужасало. Но больше всего меня поразила реакция эйорхольцев: никто даже не высунулся из окна, несмотря на истошные крики, злодеяние, которое было слышно повсюду.

Самшир стал ассоциироваться у меня с дном души человека, с чем-то грязным, пошлым и жестоким. Конечно, я слышал, что по ночам опасно бродить по городу, теперь же я воочию в этом убедился. Ведь когда терять уже нечего, не боишься даже максимального риска. Загнанный в угол агнец может пойти на самые гнусные преступления. Недаром людям с запасом времени меньше года настоятельно рекомендуется встать на психиатрический учет.

Я слышал о весеннем инциденте, когда арестовали педофила Альберта Руха, убившего трех девочек. Неприметный гражданин класса «А», которому оставалось около полугода. До Анализа он был простым аспирантом-химиком, вечно забитым парнем, не познавшим прелестей женского тела и тем более колдовских чар женской души. Но Анализ развязал ему руки. Рух выпустил на свободу своего внутреннего монстра, и тот вырвался из него, как гной из нарыва, вскрытого острым скальпелем.

Глава 9

На следующее утро я твердо решил изменить свою жизнь и первым делом навсегда отказался от спиртного. Я не допустил и типичную ошибку «новоиспеченного агнца», заключавшуюся в побеге от реальности в игровых домах и легальных казино. И главное – никакого Т-23! Я часто помышлял о нем, но теперь понял: к черту его! Почему-то я был уверен, что с легкостью обману смерть. Ведь врачи могли ошибиться. Только не со мной: пусть другие становятся агнцами, а я отрекаюсь от этого. Я тот, кто найдет способ выжить! Это была лесть самому себе.

Наверняка есть тайна, которая мне неведома, думал я. Какова технология Анализа? Она засекречена. Значит, нужно любой ценой докопаться до истины. Так я наткнулся на коварную идею фикс, которая преследовала меня всю жизнь.

«Я смогу перехитрить смерть». От этих размышлений становилось лучше, они словно успокаивали, убаюкивали меня. На лице появлялась воодушевляющая улыбка. В последующие дни я «плыл» волнообразно: то приходил к безграничной уверенности, что я избран и смогу обмануть неизбежное, то чувствовал себя как раздавленная виноградина. Мне кажется, тогда я впервые услышал голос отца, глухой и монотонный.

Был вечер, с неба лил солнечный кипяток, сжигая фиалки на подоконниках, опаляя нежную кожу белых женщин, а прохладный номер, вероятно, был единственным спасением от жары. Я взглянул в зеркало прихожей (от ванного остались одни осколки) и не узнал себя. До чего же я безобразен! Похоже, я здорово похудел за эти дни. Лицо осунулось. Под глазами расплывались темные круги. Волосы торчали жирными неопрятными пучками. Скорее по инерции, я умылся, причесался и привел себя в божеский вид.

Мне уже не мерещилась дьявольская музыка, и впервые я находился в более-менее человеческом состоянии. Я осмелился выйти на улицу, и тогда я увидел, что мир стал нестерпимо ярок и краски его ослепляют, что небо в зените голубее обычного (неправдоподобно синее, как глазурь на маминых фарфоровых чашках), а птицы поют даже звонче, чем в детстве. И пахнет так остро, так сладко и свежо, точно это не затхлые проспекты Самшира, а горные долины, благоухающие нежными цветами.

Это было удивительно. Невероятно. Будто галлюцинация. Я почувствовал себя настолько свободным, что мог при желании подойти и поцеловать любую женщину. Или же дать пинка любому господину. Самшир – как мне казалось, зловещий город, источающий желчь, словно преобразился в лучшую сторону. По развязкам с неиссякаемой радостью мчались «Аэромобили». Пропуская их под собой, царственно плыли «Аэротрамваи» в форме буквы «П».

Я подошел к парку Орхидей. У самых ворот стоял огромный транспарант: «А1 прочистил мои чакры: я смогла забеременеть», и улыбающаяся от уха до уха кареглазая островитянка. Забавно. Меня впервые взял смех. Я повернул на дорожки парка, которые скользили под сенью дубов, и замер от неожиданности. На одной из скамеек двое мужчин играли в шахматы. Настоящие деревянные шахматы! Редкая в наши дни игра, она напомнила мне о детстве, о том, как отец учил меня, как прыгает конь, а потом и я показывал этот трюк непоседливой крошке Сью.

Отец говорил, что любит шахматы за то, что они отражают саму жизнь. Львиная доля пешек и легких фигур исчезает с доски еще в начале партии, кому-то уготовано «дожить» до самого эндшпиля, но партия может завершиться и раньше, например, в результате блестящей комбинации. Ключевой момент как раз в том, что каждой фигуре отмерен свой срок. Все гармонично. Особенно ярко это проявляется, когда игрок «запланировал» жертву.

Оставаясь в тени, я прислонился к бугорчатому тополю, изучая позицию, и невольно стал свидетелем интересного спора. На доске была разыграна сицилианская защита, вариант Фишера. Толстяк в мятой рубашке, играющий белыми, что-то оживленно доказывал своему худому сопернику с птичьими чертами лица, голову которого покрывала бежевая шляпа. Последний не сводил глаз с позиции. Наконец он сделал короткую рокировку прямо под атаку белых, и толстяк тут же пожертвовал слона. Его соперник снова задумался. В это время толстяк заливался соловьем:

– Говорят, был сумасшедший, который разглядел закономерность между статистическими данными о датах Х разных людей и хаотичным расположением цифр в ряде числа пи; другой безумец связал их с простыми числами, третий – с числами Фибоначчи, а четвертый чудак настолько верил в нумерологию, в неоспоримую власть А1, что наколол на своем лбу дату Х, а однажды поймал своей восхитительной татуировкой, примером гордости и смелости, бандитскую пулю во время очередного мятежа где-то на западе Эйорхола, причем точно в указанную дату!

Худой незнакомец протянул руку к коню на f6, но сразу же ее отдернул. Первый продолжал:

– Согласно другому источнику, некто Платон К. безусловно сошел с ума и под видом нормального человека любил прыгать с борта самолета, причем настолько искушая судьбу, что никогда не брал парашют, но каждый раз, к своему фантастическому счастью, приземлялся ровнехонько в копну сена, которая оказывалась единственной копной в радиусе десятков километров. И однажды настолько заигрался собственной жизнью, что напрочь забыл про свою дату Х, сиганул с очередного самолета и действительно приземлился на заветную копну сена, из которой, правда, торчали вилы, вспоровшие ему брюхо. Нет ничего реальнее Анализа.

– И ты веришь в эти небылицы, в эти красивые россказни? – улыбнулся второй и принял жертву слона. – Мы в руках Бога, и это он решает, кого и когда забрать к себе. Мы все, словно новорожденные дети, спим у него за пазухой. Но человеку никогда не будет дано познать замысла Всевышнего, а тем более выведать его небесные планы…

– Это просто поразительно! – воскликнул первый. – Передо мной сидит бракованный пастор! Бедный Павел. Да ведь ты лучше других должен знать, что Анализ есть дар Божий. Ибо Господь испытывает нас.

– Поверь мне, Герман, все это ложь, – возразил ему собеседник. – Знание даты смерти для большинства из нас – тяжелая, подчас невыносимая ноша. Люди слишком беспечны. Они делают Анализ, даже не подозревая, на что идут. Так зверь бежит на ловца. Так наивное животное сваливается в нору кровожадной анаконды. Вспомни умалишенных, не выдержавших удара судьбы. Не в силах ускользнуть от реальности, они бродят по палатам, кои белее снега, и непрестанно бубнят под нос: «Я скоро умру; я скоро умру». Это ужасающее зрелище. А потом они пьют психотропные таблетки и становятся самыми счастливыми на свете. Т-23 – наркотик, и все это понимают.

– Ты про агнцев? Знавал я этих ребят! – поднялся первый, утирая с лица пот. – Ноют как дети малые. Посадить бы их всех в одно место, в тюрьму, например, и пусть хоть перегрызутся! Им ведь только одно и надо. Сбежать от смерти. Но нет такого способа! Еще никому и никогда не удавалось перехитрить священный А1. А они, наивные, верят. О, не хмурься. Пытаться обмануть его – так же безумно и нелепо, как надеяться создать вечный двигатель. Конечно, было достаточно глупых смельчаков. Я слышал о паре случаев, когда эти болваны запирались в бетонированный бункер или каким-то чудом уезжали на край света. Но их все равно настигала смерть в строго установленный день! Ведь никогда не поздно захлебнуться ложкой супа.

Он добродушно хохотнул.

Моя уверенность в себе быстро таяла. На последних словах по коже пробежал мороз. Меня пугал тот злорадный азарт, с которым говорил толстяк. Его собеседник, который, по-видимому, был пастором, поднял глаза с доски и в упор посмотрел на него.

– А ты видел людей, прокаженных болезнью Рю? – тихо спросил он. – Думаю, что нет. Нет ничего страшнее, чем мучиться от хвори и знать день, когда она сведет тебя в могилу! А рассыпанные по всему острову госцентры с бесплатной психиатрической помощью? Они ведь на каждом углу! Разве это нормально? Агнцы попадают в лапы дьявола, и остров уже давно распух от яда пороков. А как же ночные ограбления, порой совершаемые с невиданной жестокостью? Они никого не удивляют. Ты знал, что почти ежедневно полиция отлавливает сумасшедших? Что в темном переулке легко нарваться на психопата с финкой или на банду агнцев, вооруженную цепями? Их даже не смущают камеры и полицейские патрули! Между тем эти факты почти не освещаются в прессе.

– Да упрятать их всех за решетку, и проблема решится сама! – вскричал толстяк. – Нет ничего хорошего в агнцах. Либо психи, либо наркоманы, либо отморозки. От них неизвестно, чего ждать. Живет у меня один на том конце улицы. Стопроцентный агнец. Вот не понравится ему, к примеру, моя прическа, так пырнет ножом, чего доброго.

Пастор хмурился и смотрел в сторону. Толстяк молниеносно достал какую-то потрепанную брошюрку (видимо, он всюду таскал ее с собой), открыл на середине и начал декламировать, словно читая проповедь:

– Анализ показывает нас такими, какие мы есть на самом деле. Так пишет Люциус Льетт. С нас опадают тысячи масок; исчезает все побочное и незначимое. Разбойник, святой, гений, семьянин, кулинар – все показывают свое лицо. Каждый из нас в глубине души знает единственный путь к счастью – для одного путешествовать, для другого – любить, созидать или же разрушать. Все люди разные. Но часто мы не осмеливаемся на эту жизнь, мы сковываем себя и только мечтаем о ней. Но Анализ уничтожает эти оковы, он освобождает нас. Впервые в истории человечества граждане государства живут подлинной жизнью, и в этом кроется то самое незримое счастье быть самим собой, не играя чужой роли. У каждого древнего народа, будь то египтяне, римляне или греки, в мифологии был бог смерти. Смерть сопутствует нам везде, и теперь мы имеем над ней громадное преимущество. Она – источник вдохновения художников и поэтов. Ее сознание облагораживает нас, не позволяет человеку потерять себя. Жизнь обретает истинную красоту.

– Конечно, говорит он красиво, – кивнул на брошюрку пастор. – Но все эти преимущества разбиваются о серьезный этический вопрос. Разве имеем мы право приравнивать человеческую жизнь – это восьмое чудо света, священный Грааль, целую Вселенную – к безжалостному уравнению, в котором все переменные известны? Человек бесконечен, разве можно его ограничивать? Почему мы обрекаем наших детей на А1? Ведь это все равно что установить потолок над молодым саженцем, выше которого ему никогда не вырасти! Человек должен знать о наличии смерти, но никак не жить этим знанием. Анализ превращает людей в живых мертвецов!

– Не всех. – Толстяк стал предельно серьезен. – Другой половине он дарит крылья. Иного не дано.

– И ты не находишь это эгоистичным?

– Смерть сама по себе эгоистична, Павел. Насквозь эгоистична. Мы в ужасе оттого, что однажды нам придется страдать после потери близкого человека. Мы опасаемся лишь за себя. Вот и вся загвоздка.

Пастор с минуту молчал, словно решаясь на что-то, и вдруг вытащил из сумки блокнот, еще более засаленный, чем у своего собеседника.

– У каждого своя литература, Герман. Недавно я исповедовал одного умирающего. Он передал мне дневник с просьбой опубликовать его. Так послушай же, сколько обреченности в его словах:

«Осталось два дня. Нервы на исходе. Ночь. Я боюсь выглянуть в окно: повсюду черные, мрачные тени. Кричат птицы… Во мне не осталось ничего человеческого. Я так устал от всего этого. Боже, я так устал. Вчера я порезался и увидел, что кровь моя странного серого цвета. Будто молоко, смешанное с грязью. Что это значит? Ищу в цифрах сакральный смысл. Мир кажется игрушечным. Эта жизнь, небо, дом, я. Конечно же, это все понарошку, не взаправду. Сегодня громко хохотал. Я нахожу это смешным: смерть потеряла свой смысл… Через час придет пастор, и я передам ему дневник. Это очень мудрый пастор. Вчера внимательно меня выслушал. А потом все закончится.

Прошлой ночью мне снился сон. Отвратный сон. Будто я очутился в комнате, доверху набитой пауками, жуками и разными тварями. Вернее, это была камера с запертой дверью. Я метался в бешеном ужасе. Они кишели повсюду. Облепили мне лицо, руки, ноги. Я чувствовал, как они забираются мне в уши и в нос. Я начал кричать, но они моментально забили мне рот. Не могу про это писать. Я в агонии расчесывал тело, а проснувшись, обнаружил, что весь выпачкался в крови. На груди и шее остались глубокие царапины.

Забудьте про А1. Уезжайте из этой страны. Она забыта Богом, забыта всеми двенадцатью апостолами, святыми, великомучениками и даже ангелами!»

– Но я счастлив, Павел! – вдруг воскликнул толстяк. Он был красный, как стручок перца, и вопил на весь парк. – Я счастлив, что знаю все о своей жизни! У меня красавица жена, подрастает сынишка. И я знаю, что успею воспитать его. Я знаю, что все свое время, вплоть до последней секунды, смогу отдать Берну! Я счастлив, черт возьми! Разве не это главное? Веришь ты мне, Павел, или нет, но я не боюсь смерти. Мой отец всегда презирал ее. Когда наступила его дата Х, он заперся в своем кабинете и застрелился. Конечно, я против любых самоубийств. Но что такое смерть, если ты по-настоящему веруешь в Бога? Если твои походы в церковь – не показушничество, а истинное общение с Всевышним? Ты прав, мы полностью в его руках. Но я верую, что Анализ – это чудо, которое он нам даровал.

Они долго молчали. Сделали несколько ходов. Фигурки сухо постукивали по доске. Наконец пастор что-то сказал. Потом осекся, но снова заговорил. Его слова были полны грусти и безысходности.

– Настоящее чудо в том, что если уплывешь с острова, – успеешь воспитать внуков, – ответил он, каким-то магическим образом отбив атаку. На доске царила ничья. – А теперь, прошу прощения, мне пора.

Меня крайне встревожил этот спор. Переминаясь с ноги на ногу, я смотрел на удаляющегося человека. Впервые в жизни я видел пастора, выступающего против Анализа. Но меня всерьез напугали слова Германа, который утверждал, что перехитрить смерть – глупо и самонадеянно. Он говорил их, точно зачитывая приговор – так искренне, с таким жаром, что меня даже затрясло. Да еще эти рассказы пастора об умалишенных и других несчастных… Рубашка прилипла к спине. А ведь я только ощутил едва заметный ветерок перемен в своей жизни! Мое состояние постоянно менялось, точно хамелеон: от безмятежно светлых надежд до темных, парализующих страхов. Анализ стал навязчивой темой, моей паранойей, тюремной робой.

Моя скрюченная фигура брела по проспектам Самшира. По мне скользили тысячи взглядов, и казалось, будто все они знают, что я агнец. Точно это высечено на моем лбу. Город плавился от адской жары. Я шел среди покупателей индусских лавочек, среди голландских негров, скалящих белоснежные зубы, низкорослых дружелюбных китайцев, торгующих углепластиковыми велосипедами, и среди предпринимателей – вероятно, долгожителей – в ладно скроенных пиджаках, окруженных невидимым ореолом почета.

Должно быть, все они обожали Анализ, но впереди себя я опять видел лишь пустоту, черную, сонную, равнодушную. Будет ли кто-то по мне скучать? Хоть кто-нибудь вспомнит обо мне? Я чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Однако в тот вечер случилось то, что мгновенно изменило меня, заставило усомниться в своей жизненной позиции.

Проходя по улице Камелий, я ощутил на себе взгляд, повеявший словно непринужденный ветерок. Он будто оценивал меня, взвешенно и методично. Влекомый мистическим чувством, я повернулся и увидел «Аэротрамвай». Возможно, я приукрашиваю, но все было именно так. Мираж не рассеялся. Напротив, самым невероятным образом время замедлилось, превратившись в тягучий мед, и я увидел за пыльным окошком «Аэротрамвая» девушку.

Она сидела полубоком, освещенная ярким солнцем, в светлом платье в горошек. На щеках рассыпаны звезды веснушек. Я увидел ее миндалевидные глаза – голубые, живые – и они смотрели прямо на меня. Сомнений не было. Все замерло вокруг, умолкло, стихло… Такое легкое, трепетное чувство – будто биение крохотных крылышек колибри. Я смутился как мальчишка. Непослушный голос уже хотел было что-то выкрикнуть, а губы начали расплываться в улыбке, но через секунду «Аэротрамвай» растворился в перспективе улиц, унеся с собой одно из самых прекрасных воспоминаний из моих восемнадцати лет.

Я словно обрел новый смысл в жизни. Ни разу и никого я не любил по-настоящему – несколько жалких интрижек, и все. Любовь?.. Про нее и пишут в великих книгах. Я даже не испытал этого! Меня как гром среди ясного неба сразил. Мой взгляд всегда привлекало Прекрасное, то непостижимо чистое, что так редко встречается в людях. Да не прозвучит это оскорблением, но большинство людей приземлены: их души совсем не дышат тайной. Они напоминают шумный базар, где почти всегда царит спешка и дисгармония.

Еще в детстве я вбил себе в голову, что среди обычной людской толпы все-таки встречаются сердца настолько чистые, что на просвет напоминают венецианский хрусталь. Они олицетворяют божественный храм, в котором живет умиротворение и покой. Но я знал, что вероятность встретить такого человека в реальности – один шанс на всю жизнь.

И впервые я столкнулся со смутной надеждой, что эта девушка – и есть человек с сердцем ангела. Воодушевленный, я написал несколько портретов ««Аэронезнакомки» по памяти. Я искал ее повсюду. Все эти злосчастные дни я точно зомби бродил по дворцам и стадионам, заглядывал в библиотеки и кофейни, в рестораны и белые церкви. Я буквально сходил с ума. В ее облике было нечто очаровательное, неуловимое для грубого человеческого глаза.

Однажды я целый день проблуждал по Самширу в своих глупых поисках и даже не заметил, как на город опустился поздний вечер. Светила луна, трусливо выглядывая из-за облаков. У дороги толпились ночные бабочки, которые в силу своего низкого класса не могли найти достойной работы. Пробудились ото сна тысячи казино и теперь ласковым неоновым свечением приманивали клиентов.

Я спешил обратно в гостиницу, по привычке срезая через парк. Фонари почему-то не горели. После ярких, сверкающих огнями проспектов парк казался черным и мрачным. Огромные дубы сторожили аллею, уснувшую под незрячими фонарями, а над ними замерло чертово колесо. Глаза еще не привыкли к темноте, и я двигался почти вслепую. Впрочем, мне было безразлично. Я грезил о своей прекрасной незнакомке, о ее ювелирных веснушках и голубых глазах. Как зашоренная лошадь, я видел перед собой лишь одно. Ее взгляд. Волшебный кусочек воспоминания. Но едва я обогнул один из дубов, чуть сбившись с дороги, как вдруг меня резко дернуло назад, и я почувствовал у горла что-то холодное.

– Одно движение, урод, и ты искупаешься в собственной крови.

Гундосый, но решительный голос. Меня будто швырнули с небес на землю. Агнцы. Недаром их презирают. Уверен, что если бы это произошло со мной раньше, до Анализа, я бы уже трясся от ужаса. Но я задрожал от другого. От ярости. Удивительно. Я видел перед собой прекрасную незнакомку, я смотрел ей в глаза – и тут меня вернули в эту мерзкую реальность! Я приподнял руки, демонстрируя покорность. Совсем рядом мелькнул огонек сигареты.

– У меня ничего нет, – сказал я.

– Помолчи, дружок, – дошла до меня волна лукового дыхания. Я чувствовал, как сталь любовно прижимается к кадыку, и ничего не мог поделать.

Мне вывернули карманы. Звякнули по земле несколько монет. Грохнулись ключи от номера. Платок. Сложенный вчетверо портрет девушки. Глаза понемногу привыкали к бледному лунному освещению, и я уже различал в темноте два призрачных силуэта.

Недочеловеки.

Так однажды выразился отец.

Один, длинношеий, постоянно озирался, словно страус. Второй курил, подсвеченный снизу огоньком сигареты. Рослый детина со сросшимися бровями – он, несомненно, был главным. Третий стоял сзади, прижимая лезвие к моему горлу.

– Ничего ценного, – загнусавил он.

– Таблетки есть? Ищи таблетки! – раздался громкий командный голос.

Они ищут Т-23, вот в чем дело! Я слышал, что препарат выдают по два грамма на человека в день, но через полгода приема все возвращается на круги своя. Организм начинает требовать больше. Потом еще больше. Агнец уже готов на что угодно, лишь бы получить зеленоватые капсулы. Ночные ограбления, а затем покупка драгоценного пакетика в подземном переходе. Известная картина. Дозы становятся громадными, и лишь это спасает от адских кошмаров.

Передо мной блеснул взгляд детины: он напомнил мне взгляд того ополоумевшего старика, взгляд волка, загнанного на флажки. Злые звериные щелки. Не знаю, сколько я в них смотрел, но я возненавидел эти глаза, потому что в них увидел себя. Терять было нечего, я чувствовал, как кровь стучит в висках, как снова играет Мелодия смерти, громко и неистово, и звук ее саднит уши.

– Режь его, – равнодушно сказал детина.

Огонек сигареты скользнул к земле.

И вновь все застыло: перестали трепетать дубовые ветви, а тени вальсировать по аллее, затихло жужжание города, лишь чей-то едкий шепот забирался мне под кожу; но огонек не достиг земли, лезвие не полоснуло по горлу… все взметнулось в недосягаемую высь, и я увидел себя точно со стороны.

А может, рискнуть и проверить, что будет дальше? Скользнет нож по горлу или нет? До даты Х больше семидесяти дней. Любопытно, что же со мной случится? Но нет. Моя левая рука резво вклинилась между чужим запястьем и шеей, освобождая меня от захвата, тело дернулось по часовой стрелке, и правый локоть влепился точно в челюсть врага. Он рухнул ничком в отражение луны в луже и забулькал. Мне просто повезло.

– Сука!

В ту же секунду длинношеий сбил меня четкой подсечкой и загоготал. Я упал в какую-то клумбу, разломав заборчик. Хрусь! Колено заныло, как после удара молотком. Тут я увидел детину. Он быстро двигался в мою сторону, сжимая в руке что-то сверкающее.

Вспышка!

Конец. Нет, ему не успеть.

Моя ладонь тонет в чем-то мягком, рассыпчатом, и на миг я представляю себя умершим, недвижимым на века, обращенным в пепел. Я хватаю полную горсть этого спасительного и мечу в лицо детине. Он ревет, как дьявол, и трет глаза! Невзирая на боль, бегу прочь. Чую за спиной их сопение, оглядываюсь – бежит первый, за ним лопочет этот «страус». Темная подворотня. Огибаю мусорный бак. Роняю велосипед. Чиркаю плечом по кирпичной кладке и вперед, вперед! И чудо. Отворяется дверь – плавно, беззвучно, благословенно, и приходит мое спасение.

Глава 10

Противники Анализа утверждают, что он швыряет человека в сети пороков. Они с ног до головы опутывают несчастного, и его сердце начинает источать алчность, жестокость, преступную страсть, злонамеренность и другие пороки, по отдельности или же все сразу.

То, что большинство агнцев были бедны и перебивались грошами, а львиная доля долгожителей и господ обладала солидной казной, еще не означало, что среди бедняков не было людей высших классов, а среди агнцев не водилось богачей. Так же глупо полагать, что все агнцы, не промышлявшие разбоем, были «ангелочками», белыми и пушистыми, а долгожители – исключительно злодеями.

Во все времена правила будут иметь свои исключения, нелепые расхождения и, казалось бы, противоречивые нюансы. Таким исключением был нейтральный к Анализу, флегматичный мужчина класса «В», который меня спас.

– Прохода нет от этих подонков. Надеюсь, вы в порядке? – обеспокоенно спросил он, когда я влетел к нему в прихожую. Я лишь мотнул головой.

Он был похож на уставшего осунувшегося пса, а близко посаженные глаза напоминали прозрачные кусочки бутылочного стекла. Седина пощадила его волосы, легонько коснувшись их лишь на висках. На щеках рассыпались пигментные пятнышки. Впрочем, они не старили его.

Я согнулся в позе футболиста, держась за колени, и пытался отдышаться. Хозяин заботливо предложил мне чашку кофе.

– Я сам его варю. Лучший кофе на острове. Не горький, но и не бурда, какую разливают в кофейнях.

– Спасибо вам, – сказал я и протянул руку. – Меня зовут Марк Морриц.

Он долго смотрел на меня взглядом лечащего врача. Словно обдумывая диагноз. Наконец пожал мне руку. Странно.

– Арктур же Софен.

– Арк… Извините. Арктур? Как звезда?

Он коротко кивнул, но больше ничего не добавил.

Все в доме говорило о том, что Арктур любит одиночество. Старомодное кресло-качалка. На столе – высоченная стопка книг, накренившаяся, как Пизанская башня. Розы, засохшие в графине. Камин. В углу мурлыкал огромный рыжий кот, взирая на нас, точно древнее божество. В целом все выглядело скромно, однако я был уверен, что попал в гости к человеку как минимум из среднего класса. Возможно, даже к господину.

Арктур принес поднос с двумя чашками божественного напитка, и мне стало жаль его пить – настолько он был прекрасен. Мы молчали. Я не знал, о чем говорить, и просто отдыхал. Не обсуждать же, в самом деле, как мне чуть не перерезали горло!

И вдруг Арктур спросил:

– Меньше года?

– Простите? – поперхнулся я.

– Вы ведь агнец? – В его голосе мелькнуло сочувствие.

Я был поражен его проницательностью. В конце концов, об этом неприлично спрашивать!

– С чего вы взяли? – резко спросил я.

Может, этот человек тоже следит за мной и ему все известно? Но я тут же одернул себя. Абсурд… Еще немного, и я превращусь в параноика.

– Боюсь, на вашем лице все написано, друг мой.

Разве это возможно? Конечно, в толпе легко засечь агнца. Бледное снулое лицо, потухшие глаза – явные признаки. Но неужели с такой точностью?!

Я вдруг сказал:

– Да, семьдесят два дня.

Я ожидал утешений, слов соболезнования, но Арктур лишь кивнул и отвернулся.

Что-то загремело в углу. Кот умудрился уронить на пол подсвечник. Арктур шикнул на него и опять уткнулся взглядом в пол.

– Вы мой первый гость за последние четыре месяца.

Меня обожгли его слова.

– А вы разве не господин? – спросил я. Мне всегда казалось, что высшие классы исключительно общительны.

– Свети-свети, моя радость, – туманно ответил Арктур. Он будто был не здесь.

– Что это значит? – не понял я.

Он очнулся:

– Ох… Я уже давно в классе «В».

– Вы сказали «свети, моя радость». Что вы имели в виду?

Я почему-то доверял этому человеку. От него шло нечто теплое и домашнее. По всей видимости, он тоже решил мне полностью открыться.

– Мои родители, высокопоставленные долгожители, дали мне имя почти самой яркой звезды ночного небосвода, оранжевого гиганта, – начал он. – «Свети-свети, моя радость», – так пела мне матушка. Она рассказывала, что это звезда, имя которой с древнегреческого переводится как «страж медведицы», а со старогавайского – «звезда счастья».

– Открою вам секрет. Я впервые слышу это имя, – улыбнулся я. Колено почти не болело. Кофе, уют и этот загадочный человек успокоили меня, и я почти не вспоминал о встрече в парке.

– То была негласная тенденция – называть ребенка, воспевая имя светоподобного Люциуса Льетта. Мода всегда водила людей за нос, играя на их чувствах как на расстроенном рояле. Но я всегда стеснялся своего имени. Я…

В глазах Арктура вдруг сверкнула молния.

– Я впустую потратил свою молодость, – сказал он.

И опять я изумленно смотрел на него.

– Но Анализ… – сказал я и запнулся.

– Мы живем не в той стране и не в те времена, когда можно быть просто человеком… Я отнюдь не скрываю своего класса. Пусть меня хоть сто раз арестуют. После того как я получил класс «Д», мне не помог ни календарь планирования, ни заветы Мерхэ. Если, конечно, вы это хотели услышать. Они никому не помогают. Это как золото-обманка – блестит, но ничего не стоит. А ведь когда я был молод, как и вы, в глубине своего сердца я мечтал очистить остров от скверны. Хорошая мечта. Жизнь промчалась со скоростью кометы, и я потратил ее на бесконечные светские рауты, на которые меня с ранних лет водил отец… Дешевые драмы и пустые слова. Мы часто осуждаем старообрядцев и людей Эры Неведения, но сами лучше иных умеем разбазаривать свои жизни, не так ли? И вот я незаметно спустился в класс «Г», а потом столь же быстро стал воином… Мне не хватило уверенности в себе, возможно, и твердости характера. А может, я просто не родился тем революционером, который положил бы конец страданиям миллионов…

Сколько горечи было в словах Арктура! Казалось, он говорит сам с собой: его прозрачные глаза смотрели в пустоту. Он хорошо помнил себя восемнадцатилетним, веселым и энергичным, ошалевшим от счастья, когда получил на руки паспорт долгожителя. Он помнил шампанское, которым его отец играл в дуэль с друзьями, дурачась от избытка чувств и любви к сыну. Он слышал, будто наяву, те торжественные тосты, посвященные Эйорхолу, – за счастье быть избранными, а также жаркие речи молодого Люциуса, звучавшие из головизора.

– Анализ страшен, – продолжал он, раскачиваясь в своем кресле. – Я слышал одну жуткую историю про испанца, который завещал продать себя на органы. Заранее составили особый договор, который должны были строго по пунктам выполнить поручители. Точно в свою дату Х испанец лег на стол к хирургу, чтобы тот вынул из его тела почки, печень и сердце. То ли у этого человека оставались огромные долги, а он хотел умереть с чистой совестью, то ли все деньги, вырученные с продажи, он решил пожертвовать на благотворительность. Неизвестно. Однако факт неумолим: эта история случилась год назад в моем родном городе.

– Бог мой, – поморщился я. – Надеюсь, что это просто выдумки.

– Человечество не должно было допустить становления режима А1.

Арктур закашлял и долго не мог остановиться.

Во мне вдруг вспыхнуло любопытство.

– Но каким же образом они делают Анализ? Как определяют время смерти?

– Я не знаю, – пожал плечами Арктур. – Наверное, какая-то генная технология. Ведь известно, что в нас самих содержится информация о том, когда тело погибнет.

– Но неужели по капельке крови действительно можно узнать, когда человек подавится персиковой косточкой? – недоумевал я.

– Нам остается лишь верить. Анализ и в самом деле определяет дату смерти. И в девяноста девяти случаях из ста – правильно. Плюс-минус, конечно.

– А существуют другие, не научные, теории?

– Разумеется, – ответил всезнающий Арктур. – Одни говорят, что день смерти определяют по некой инопланетной технологии или аппарату, попавшему на Землю. Кто-то уверен в мистической природе Анализа. Мол, нечто наподобие Дельфийского оракула или цыганки-прорицательницы. Большинство же называют его даром Божьим, что неудивительно. Кто-то не сомневается, что это изобретение самого Дьявола. А иные вообще считают, что Анализ есть святое знамение Второго пришествия Иисуса Христа. Руководствуются при этом библейскими текстами. Мнений масса. Приверженцы одной из сект даже верят в некоего бога Анализа «Чарха», который забирает души точно в срок…

– Но как же обмануть Анализ? – спросил я.

– Боюсь, что вопрос поставлен неверно, – вздохнул Арктур. – Зритель никогда не сможет обмануть фокусника.

Мы разговаривали почти до утра, и мое стереотипное мнение о людях из высших классов кардинально изменилось. Арктур был добр, но закрыт от людей. Он жил в выдуманном им мире, но трезвее иных оценивал сумасшедшую реальность. По вечерам он грустил, писал коротенькие детские сказки и, вздыхая о несбыточных мечтах, пил свой любимый напиток.

Я не знал, как отблагодарить его за сердечность. Он называл меня дорогим гостем, мы сыграли две партии в шахматы, снова выпили по чашке кофе, а после он провел меня в свою громадную библиотеку, украшенную копиями старинных картин. Наслаждаясь филигранной техникой мастеров, я переходил от одной работы импрессионистов к другой, от «Кувшинок» Моне до эскизов Сезанна, пока не наткнулся на фотографию в простенькой рамочке.

Я не поверил своим глазам и, до потемнения надавливая на сомкнутые веки, стал потирать их. Это была она. Высокий лоб, два легких штриха бровей, те самые живые, миндалевидные глаза и нос с горбинкой. Внутри меня что-то запело, громко и радостно. Фото было сделано не так давно, максимум пару лет назад, но в отличие от многочисленных картин и книг на нем не лежало ни пылинки. Я был взволнован, в лицо ударила краска, и Арктур заметил это.

– Что-то случилось? – спросил он и испытующе посмотрел на меня.

– Это ваша дочь? – Мой голос дрожал.

Он кивнул, вынул из кармана халата свежий платок и бережно протер фотографию. В груди закипал жар, мне остро захотелось увидеть эту девушку вживую; но все это казалось очень странным: я так отчаянно искал и… вдруг очутился в ее отцовском доме – как тут не поверить в судьбу?! «А потом можно будет смело умереть. Может, для того я и живу, чтобы полюбить и в одночасье погибнуть?» – подумал я тогда.

Словно неодолимая сила тянула меня к этой девушке, и я принимал неотвратимость смерти, лишь бы краешком глаза посмотреть на это чудо. Этого мне ужасно недоставало. Но влюбился ли я тогда по-настоящему? Или то была всего-навсего химерическая мечта, а я лишь отчаянно цеплялся за любое проявление жизни?

Я спросил, где же она. Арктур поднял на меня свой прозрачный взгляд и сказал, что Иона (так ее звали) очень редко к нему заезжает, а сейчас она скорее всего в Фарфалле.

– Моя дочь – агнец, – прошептал он, поднял подол халата и промокнул глаза. На его лице было такое выражение, какое бывает у человека, увидевшего мертвого младенца.

Весь следующий вечер я собирал вещи. На закате, под теплым июньским дождем, я уже спешил на «Аэроэкспресс», у которого была остановка в районе Фарфаллы. Одна ночь в душном вагоне – и я буду на месте, за триста километров от Самшира.

– Смотри – это же хромой агнец! – зазвенел чей-то голосок, и мне в спину прилетел камешек. Я оглянулся и увидел двух мальчиков лет десяти. Они осмелились кинуть в мою сторону кусочек щебня. Я грозно сдвинул брови, в ответ мальчишки состроили рожи и убежали. Неужели у меня действительно написано на лбу, что я класса «А»?

Аэроэкспресс, вытянутый, как пуля снайпера, и столь же быстрый, решительно рассекал ночь. И опять мне почудилось, будто в купе пахнет горьким миндалем. За иллюминаторами тихо свистело, плыли размазанные огни городов и деревень, коммун и поселений, сменяясь вязкой темнотой. Я упорно вспоминал наш разговор с Арктуром. Но скоро мое сознание переключилось на тему, которая волновала меня гораздо больше.

Я думал о той девушке. Что, если я ее не найду? Что, если игра не стоит свеч? Я был похож на маньяка, ведущего нелепые поиски. Так откуда же взялась эта слепая уверенность, мистическое знание того, куда приведут меня ветры нового дня? То было чутье, странное наитие, не больше.

Со мной в купе ехал молодой математик.

Он представился – Франц Гилберт. Когда я увидел его впервые, он показался мне словно бестелесным, вырезанным из тонкой газеты, а сейчас я даже не в силах вспомнить его лицо. Оно расплывается, как акварельный портрет, на который опрокинули стакан воды.

Помню, мне не верилось, что этот узкоплечий анемичный парень, похожий на детское папье-маше, – живой. Спутанный чуб из рыжих волос почти полностью закрывал левый глаз, который зеленым окуляром непрерывно смотрел в блокнот. Однако чем-то мне этот человек приглянулся, несмотря на свой пришибленный вид.

Франц что-то считал на засаленных страничках, которые были испещрены сотнями формул. Делал он это взахлеб, даже фанатично. Под его ручкой витиевато скользили значки интегралов. Листок за листком. Уравнение за уравнением. Я успел налюбоваться пейзажами за иллюминатором, прочитать одну из сказок Арктура и немного поспать, а Франц все вычислял как заведенный, без малейшей передышки.

Мы перекинулись парой фраз, и выяснилось, что парень решает сложнейшую задачу, которая именуется проблемой Грецена. Оказалось, что она напрямую связана с опытами биоинженеров по продлению жизни.

Я задал вполне логичный вопрос: «А разве квантовые компьютеры не могут за доли секунды разбить эту задачу в пух и прах?» На что Франц вразумительно ответил, что эта проблема соседствует с теориями искусственного интеллекта, что уже подразумевает парадокс, а этот самый интеллект, в свою очередь, настолько непредсказуем и трансцендентен, что…

– Довольно, я все понял, – скромно улыбнулся я. Мне было неловко (конечно, я ничего в этом не смыслил), но ученого словно прорвало. Сначала он сообщил мне, что за решение Открытым математическим обществом обещана громадная премия. А потом случайно брякнул, что ему осталось чуть больше недели.

– Я не успеваю с проектом! – со злостью сказал он. – И не смотрите на меня так, будто понимаете мое состояние.

Я вспомнил шутку отца о математиках класса «А» и поморщился, как после дольки лимона. Мне хотелось сказать, что и на моем счету совсем крохи, но я все-таки придержал язык за зубами. Что, если рядом со мной далеко не «случайный» пассажир?

– Вы даже не представляете, как мне страшно, – лепетал Франц. – Я ведь даже и не жил по-настоящему. Шесть лет назад мне выпал класс «Б», и знаете, что я сделал?

– Что же?

Он улыбнулся, точно грустный Арлекин.

– Я потратил все свое время на математику.

– Но Анализ может и ошибиться, – я попробовал его утешить.

Франц лишь фыркнул.

– Мне легче поверить во второе пришествие, чем в этот ничтожный процент!

Точную цифру он так и не назвал – лишь намекнул на закон о неразглашении. Я тогда даже не спросил, куда он направляется. Под глазами Франца выступали фиолетовые круги, взгляд был безумен, а руки дрожали, как у пьяницы, расплескивая чай из чашки. Он признался, что не спит уже третью ночь подряд.

– Я обязан решить эту задачу, – то были его последние слова. Он отвернулся и погрузился в свои математические моря.

Я встречал на своем пути много людей, но именно этот человек намертво отпечатался в моей памяти. Голос, взгляд, манера держаться. Но не лицо.

Меня восхитила его решимость одержать верх над гениальной задачей. На его напряженном лбу выступили капли, взгляд быстро забегал по строчкам, и вновь зашелестели страницы блокнота. Я припомнил урок в Самшире, когда один из учителей обмолвился о мотивации. Думаю, нам пудрили мозги, что агнцы – лишь проходные звенья эволюции. Порой именно они стоят за научно-техническим прогрессом. Теперь я своими глазами видел, что страх перед неизбежным способен сотворить чудо.

Конечно, это справедливо лишь в отношении узкого круга лиц – тех амбициозных людей, которые желают если не увековечить себя в памяти человечества, то оставить после себя хотя бы крошечный след. Они превращаются из неспешного грузовичка в «Феррари», который на бешеной скорости мчится к своей цели! Кто-то создал целую империю по добыче горючих сланцев, кто-то написал бессмертный хит, который уверенно занимал лидирующие позиции в мировых чартах, и тому подобное. Я даже слышал теорию, будто такие люди и восходят на гордую ступень, которую называют «сверхчеловек по Ницше».

Некая Эдит Лофе утверждала, что Анализ – это хитрая, тщательно продуманная штука, как осьминог с множеством щупалец. В частности, он ускоряет развитие общества. Ведь ранняя дата Х заставляет людей жить более продуктивно и достигать самых высоких результатов, подталкивает ученых к серьезным открытиям и даже воспламеняет новые направления искусства (в которых, к моему сожалению, слишком очевидно прослеживался культ смерти).

Из соседнего купе доносились обрывки разговора, вероятно, двух представителей высших классов. Один из них сомневался в превосходстве одного класса над другим, периодически упоминая слово «иллюзия». Он привел уже кучу аргументов, но его оппонент лишь саркастически усмехнулся: «Только не говорите мне о жалости к агнцам. Вы, братец, излишне сентиментальны. Согласно законам природы (а они справедливее иных законов) выживает всегда сильнейший. А кто в наши дни сильнейший? Очевидно, что высшие классы. Это естественный отбор, и с ним не поспоришь. Антилопа не виновата, что родилась антилопой и потому попала в лапы льва. Так стоит ли жалеть низшие классы, если они во всем уступают высшим?» Его собеседник ответил, что да. И тогда второй сказал: «Поймите важную вещь, мой дорогой. На каждые пятьдесят овец должен быть один пастух и один волк».

Этот разговор меня даже не удивил. Я лишь в очередной раз убедился, что разные классы живут в совершенно разных мирах. Значит, где-то разгуливает и мой жирный заносчивый пастух. «Тик-так. Тик-так», – стучит в голове таймер. А ведь я своими руками завел его! Проклятое вино. Как же хочется винить не себя, а кого-то еще! Отца, Тома, тех безликих господ, пусть даже и вино. Но только я был причиной всего того, что происходило со мной тем летом.

Скоро я уснул и видел странный сон. Он подкрался как неслышная тень и целиком захватил меня, прекрасный, но тревожный. Мне снилась дочь Арктура. Иона. Словно я спешил за ней по какой-то горной тропе, уходившей ввысь, к снежным шапкам, а она оглядывалась и смеялась так задорно и заливисто, что ей подпевали птицы, выпрыгивали из ручья рыбы, качали ветками сосны. Это напоминало театральный мюзикл.

А я все не мог за ней угнаться, запинался о корявые корни, раздирал колени о лапистый можжевельник, падал, катился кубарем по шишкам, а она все смеялась и смеялась – нежно так, напевно. А потом расправила свои огромные ангельские крылья и воспарила над перевалом, и очень скоро смех ее скрылся за подушками облаков.

Глава 11

Я стоял на вершине холма, и городок Фарфалла лежал передо мной как бело-голубая мозаика. Городок сплоченного одиночества, он целиком состоял из агнцев. Никто особо и не скрывал этого. Чтобы добраться до него, мне пришлось пройти через густой, буреломный лес с десяток километров от «Аэростанции». На входе висела новенькая, словно вчера установленная табличка, в которой сообщалось, что в Фарфалле живет ровно тысяча двадцать один человек. Что же общего между этими дружелюбными людьми? Ничего, кроме того, что их сплачивает общая трагичная участь: всем известно, что чем меньше у людей разница в запасе времени, тем проще они сближаются.

Еще издали я приметил синюю ленту на горизонте. Это и было то самое Великое озеро, на берегу которого мирно спал городок. На самом деле даже не городок, а простое поселение с несколькими рядами глинобитных и деревянных хижин, из круглых окошек которых открывался вид на сверкающее зеркало вод.

Почти все хижины были белыми, и лишь с десяток трогательно голубели на фоне других лачуг, сливаясь своим цветом с небесами и россыпью незабудок, растущих у дороги. Словно несколько голубых минералов среди белых мраморных кубиков. Меня это удивило, и скоро я раскрыл для себя эту загадку. Тогда ж я узнал, что по не известной никому причине птицы облетают Фарфаллу стороной, а потому в городке никогда не слышно их пения, как и не видно их самих. Исключение составляли лишь домашние петухи.

Всего два цвета. Белый и бледно-голубой. Как выяснилось, баночка с синей краской была в каждом домике, а в городке царил негласный закон – не заводить разговоры на тему смерти. Потом я узнал про красивый, но страшный обычай. За день до даты Х человек красил свою хижину в этот цвет печали, цвет утреннего неба. Таинство имело большой символический смысл и являло собой совершенно уникальную церемонию, ибо примиряло человека со Смертью, очищало и сближало с небесами.

Ни один житель Фарфаллы не принимает Т-23. Так мне говорили. Друзья, завидев траурный знак на хижине, приходили прощаться к своему брату, однако существовало железное правило: все должно было выглядеть как поход в гости, веселый и невинный. Ни слова о смерти, ни намека.

Тем утром улочки, посыпанные разноцветной галькой, были пусты. Городок безмолвствовал. Кусты роз и сирени трепетали от легкого ветерка и, казалось, благоухали еще тоньше, еще смелее. Таково было мое первое впечатление от Фарфаллы, городка близкой смерти, похожего на деревню из сказки Андерсена. Наконец, когда запели петухи, из домиков стали появляться сами жители.

И тут пришла пора удивиться еще раз, но уже от поразительного сходства этих людей: сначала я даже подумал, что в Фарфалле живет одна большая семья, с близнецами и родственной похожестью друг на друга. Но потом я понял, что же было общего на лицах этих людей.

Смирение. Они все смирились с близостью смерти, пропустив этот факт через себя. Они жили наедине со своей черноокой болью. Но они так много улыбались, смеялись и шутили, что какой-нибудь проходимец мог решительно заявить, что они счастливы. А может, так оно и было? Почти всегда мне удавалось разглядеть за этим смирением крупицу надежды.

Я постучался в один из домиков, и спустя минуту мне открыл пожилой мужчина шестидесяти лет. Он спешно утирал свои воспаленные глаза рукавом, будто от недавних слез. На нем была желтая панамка, рубашка в шахматную клетку, а на груди висели толстые очки в черепаховой оправе. Он вежливо поклонился и сказал, что всегда рад гостю. Хозяина звали Амаду. На вопрос об Ионе он отрицательно покачал головой.

Я помню, когда проходил мимо его окна, то ненароком заглянул внутрь и изумился от обилия в доме икон. Строгие лики святых, золоченые рамки, лучистые нимбы наводили на мысль, что Амаду был глубоко верующим человеком. Я спросил, можно ли снять комнату, и начал уже было доставать деньги, но мужчина наотрез отказался от них. Тогда я подарил ему сборник стихов одного забытого поэта, и Амаду, благодушно кивая, отвел меня в просторную летнюю кухню, внутри которой оказалась пружинная кровать, закопченная печка-буржуйка, небольшой обтесанный столик, пахнущий сосной, и несколько десятков ваз с цветами.

Это была обычная комната со старыми обоями и ковром, усеянным звездными хлебными крошками, однако она преобразилась и словно засветилась изнутри, когда я заметил в зарослях цветов картины. Так с рисунка глядела полная дама в шелковом платье, на которое ниспадали густые каштановые волосы, а ее «карманный» чихуа-хуа смотрел так, будто хотел с удовольствием цапнуть зрителя. На противоположной стене пронзал рассветные облака небоскреб, над которым, словно маковые росинки, рассыпались птицы. Что ж, так даже веселее умирать: в этом раю из сочного розового, лимонного, бледно-бежевого и фиолетового.

Я побрился и направился прямиком к озеру в надежде искупаться после дороги, после прошлого, что отравляло мне сердце. Я долго искал тропинку, чтобы спуститься вниз со скал, и наконец очутился на пляже. Под слепящим полуденным солнцем вода казалась покрытой миллионами серебристых блесток. Она выглядела кристально чистой, и зеленовато-серые камни на дне озера, необычной угловатой формы, лежали как на ладони.

Воздух змеился от зноя. Противоположного берега даже не было видно – недаром озеро нарекли Великим. Веяло приятной прохладой. Долгожданным покоем. Я скинул ботинки, носки, закатал до колен штанины и пошел на разведку. Но едва я коснулся мокрой гальки, как подступившая волна рухнула на мои щиколотки и обожгла ледяным прикосновением. От неожиданности я отпрыгнул – столь холодна она была!

Вдруг за спиной послышался звонкий смех, он ударился о скалы и рассыпался вдребезги многоголосым эхом. Я оглянулся. На курящемся жаром песке, словно обманчивый мираж в пустыне моего сознания, возник силуэт девушки в развевающемся платье фиолетового цвета. В это сложно поверить, но это была она. Дочь Арктура. Откуда же она появилась? Наверное, вышла из-за скал, зигзагом спускавшихся к берегу. Но неужели судьба бывает настолько щедра?

– Вы знали, что Фарфалла со староитальянского переводится как бабочка? – Это был очень приятный, мягкий голос. Странно, но он напомнил мне запах земляники.

Я замешкался и не нашел ничего лучше, как невнятно ответить, что не знал. Как же комично я выглядел! Девушка подошла ближе. Мы смотрели друг на друга с тем секундным любопытством, какого обычно достаточно, чтобы составить представление о человеке.

Сказать, что она была хорошенькая, значит не сказать ровным счетом ничего. Она была прекрасна. Я не могу подобрать иных слов, кроме слов поэтических. Детская выпуклость щек, словно флорентийский очерк лица с бисером тех самых веснушек, и эти глаза – чистые, как слеза ангела, повергнувшие меня в восхищение тем далеким вечером.

– Меня зовут Иона. – Она протянула свою ладошку.

От волнения сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Оно стучало гулко и протяжно. «Ух-ух-ух», – отзывалось в ушах.

– Марк.

Длинные тоненькие пальчики, как у пианистки. Они были теплые.

Как же все просто.

– Сегодня чудесная вода! – улыбнулась Иона, зачерпнула пригоршню воды и окатила меня салютом из брызг.

– На мой взгляд, она ледяная, – поморщился я.

– Вы отпрыгнули от волны, точно маленький львенок.

Столь непринужденным было наше знакомство. Но что же она во мне нашла? Был ли я красив? Нет. Был ли богат? Тем более нет. Что это, если не любовь с первого взгляда? Что это, если не скрупулезно выверенный план судьбы? Ведь именно эта встреча сделала меня отчасти фаталистом, и этим я стал похож на отца.

Когда я нырнул в голубую бездну озера, меня словно ударили током тысячи маленьких разрядов, и когда я, ошалевший от свежести, выбрался на раскаленный песок, то почувствовал себя так, будто родился заново.

Мы купались, смеялись и много говорили. Иона сразу раскусила, что я не местный. Я же рассказывал, что обожаю живопись и с удовольствием нарисую ее портрет. Мы обсуждали художников, стихи, книги, музыку и еще сотни других вещей. Наши вкусы во многом совпадали. Но ни разу наш разговор не поворачивал в русло А1, ни малейшим намеком на близость смерти, ни на йоту.

Но я все никак не мог до конца осознать, что перед моими глазами была та самая незнакомка из «Аэротрамвая». После череды бессмысленных поисков в моей голове возник почти мифический образ этой девушки. Однако я так и не удосужился спросить, помнит ли она тот вечер, тот случайный взгляд, который привел меня сюда. Разумеется, я никогда не говорил, что именно ради нее приехал в Фарфаллу, словно подыгрывая внезапности нашей встречи.

По своему взгляду на вещи Иона была жизнерадостна, постоянно шутила, а когда смеялась, то очень мило запрокидывала голову вверх. Спину она держала всегда прямо, что, помимо подчеркнутой стройности, добавляло ей элегантности.

Но она не считала себя красивой и привлекательной: ее смущали мои комплименты. Она жила в своем тихом придуманном мирке, в котором свет казался ярче, а мрак – не столь пугающим. И это благодушное отречение от жестокой реальности поддерживало пламень чистоты и веселости.

Тогда я и подумал, что в такую девушку невозможно не влюбиться. А редкая в наши дни жизнерадостность казалась тем более удивительной, что Иона была класса «А». У меня даже мелькнула несуразная мысль: неужели она тайно принимает Т-23? Однако кое-что прояснилось, когда я провожал ее вечером до домика, в котором она жила.

– Кем же ты работаешь? – невзначай спросил я.

Ее лицо стало лучиться светом.

– Ты слышал про компанию «Гипно Счастье»? – ответила она вопросом на вопрос, и хитринка скользнула по ее улыбке.

Я честно признался, что нет. Она широко распахнула глаза:

– Правда? Эта компания способна сделать счастливым и беззаботным любого агнца!

Я требовал подробностей:

– Каким же образом? Разве это возможно?

Конечно, в моих словах была ирония. На секунду Иона стала невероятно серьезной и выдала, видимо, коронную фразу:

– Специалисты в нашем центре – именитые гипнотизеры – после безболезненного и даже приятного пятиминутного сеанса способны стереть из вашей памяти всю информацию о дате Х. Вы будете продолжать помнить, к примеру, о своем классе «А», но совершенно забудете, на какой день намечена ваша дата. Вы станете меньше беспокоиться и думать о ней. Это лучше ромашкового чая. Это лучше любых антидепрессантов. И это абсолютно законно!

Она торжествующе смотрела на меня.

– Иона, неужели ты тоже… – спохватился я, но вдруг запнулся об эту невозможную мысль.

– Да, я агнец и даже не подозреваю, когда все закончится. Поэтому я счастлива. – Она поправила соломенную шляпку-канотье, и на губах ее затрепетал смех.

Такой я ее и запомнил на всю жизнь: смеющейся и нежно-бледной, несмотря на палящее солнце. Компания «Гипно Счастье» отправила Иону в командировку в Фарфаллу, ибо это была настоящая золотоносная жила – городок, сплошь состоящий из агнцев! Даже в Эру Анализа бизнес оставался бизнесом, мастерски играющим на человеческих чувствах. Но разве это правильно – так бесцеремонно перепрограммировать сознание людей? Или же это – тот самый единственный путь к реальной свободе без страхов и сомнений?

Однажды Иона предложила и мне пройти процедуру, но я твердо решил оставить все на своих местах. Мне показалось мнимым, невесомым это «счастье», которое могло достаться столь легким путем.

Возвращаясь в летнюю кухню, я радовался как ребенок. Я шел вдоль пролеска и что-то напевал. Во мне не было ни боли, ни зависти, ни желчи. Больше не звучали саднящие ноты Сонаты смерти, она затихла. Головокружительный запах сирени сводил с ума, и какая-то энергия, неведомая доселе, переполняла меня. Закрывая глаза, я видел эту девушку воочию, и мне безумно хотелось жить, сбежать от неподкупной реальности, чтобы наши свидания с Ионой длились вечно.

Острое, мучительное желание жить, когда ты словно кричишь об этом в тишину и надрываешь от напряжения связки.

Я понял, что лукавил, когда, мечтая встретить Иону, клялся, будто готов умереть за эту встречу. Выходит, я просто лелеял в себе ростки надежды, а теперь же – невыразимо хотел жить, творить, любить ее, если уж это задумано судьбой. Так правду ли говорят восточные мистики и последователи буддизма, что наша жизнь предопределена с самого рождения? Правду ли пророчат хироманты, читая письмена с линий, прочерченных на наших ладонях? В то лето я действительно чувствовал себя послушной марионеткой в руках судьбы.

Я готовился ко сну, когда услышал тихий, утробный плач. Я вышел из летней кухни и двинулся на этот звук, похожий на всхлипы раненой флейты. Он тянулся из хозяйского дома. Я ринулся на помощь и увидел в окошке Амаду, сотрясающегося от слез, рядом с какой-то мятой, «увянувшей» фотографией. Я долго стучал в дверь, но он не открыл. Когда я вернулся к окошку, шторы уже были наглухо задернуты.

На следующий день Иона рассказала его историю, о которой знали в округе все, и это меня обожгло. Опять все перевернулось с ног на голову, и меня охватил первобытный ужас, с которым я едва мог справиться. В его истории тоже звучала ужасающая Соната обреченности.

То была история несчастного человека, мечтавшего о смерти, каждое утро и вечер молившегося небесам, чтобы ему ниспослали милость уйти раньше. Его сердце жило лишь воспоминаниями о безвременно ушедших сыновьях, любимых мальчиках, как две капли воды похожих друг на друга, грустно смотревших в небеса, когда сорок лет назад их загрыз сорвавшийся с цепи соседский бультерьер.

Амаду жил глубоко внутри себя, глядя на мир своими заплаканными, но беспредельно ясными глазами, и такое скорбное было у него лицо, когда он оставался наедине с собой, что об его огромном одиночестве шептались даже за пределами Фарфаллы. Однако на публике он тщательнейшим образом прятал свои слезы, оставаясь предельно молчаливым, сохранившим былое мужество и гордость.

Но по вечерам, когда я проходил мимо его лачужки, увенчанной зеленой пирамидкой, можно было слышать голос, полный слез. Однажды я случайно услышал отрывок его вечерней молитвы.

– Зачем я сделал им А1? – шептал Амаду. – Я знал, когда ты их заберешь, Отец, я знал. Они не знали. И ничего я не смог изменить. В мгновение ока они выскочили во двор, точно в ту роковую минуту… Я кричал им: «Том! Уилл! Домой, сорванцы!..» Но они не послушались. Я побежал на улицу, в одной майке, утопая в снегу босыми ногами, но было поздно. Было поздно… Они лежали под кустом рябины, осыпанные горькими ягодами, растерзанные, разорванные этим псом-людоедом, вымазавшимся в их крови; они лежали и смотрели своими застывшими глазками вверх, замерев на небе. Простите меня… Зачем я пережил их, Отец? Зачем я знал об этом с самого их рождения? Зачем я сделал им А1?

Мне было бесконечно жаль Амаду, который мог утешиться только в своем одиночестве, перед иконами. Воспоминания о том смутном дне терзали его совесть, и этот бедный человек вымаливал смерть, плача, что устал жить, устал винить себя в том, что на первый взгляд казалось неминуемым, начертанным на скрижалях Судьбы. И он звал смерть, но она упорно не приходила, оставляя его в мучительном ожидании, ибо до его даты Х было еще пять невообразимо долгих лет.

«Уйти сегодня было бы для меня освобождением, праздником», – это его слова.

Глава 12

Иона. Такое простое, лиричное имя, словно звон предрассветного утра, словно чарующее тирольское пение. Я рисовал ее каждый вечер, и ей это безумно нравилось. В Ионе было нечто детское, красота не земная, но поэтическая, и я стремился перенести этот флюид на рисунок. Своенравная акварель. Густой запах масла, который ни с чем не перепутаешь. Нежнейшая пастель. В профиль, в три четверти, анфас. В полный рост у розовых кудрей иван-чая. У Синей скалы. Рисовать получалось легко, словно кто-то невидимый двигал моей кистью.

Я верил, что это начало новой, пусть и недолгой, жизни. Когда мы гуляли по пляжу Великого озера, усеянному обломками скал, мне вдруг точно открылась сокровенная тайна мира, и простейшие образы окружавших нас вещей – природа, причудливые ветви сосен, ароматы цветов, жгучее солнце, кружка холодной воды, от которой бежали восхитительные мурашки, – обрели вдруг новое звучание, предстали в более совершенном облике.

Иона. Я был глиной в ее чутких ладонях. Она – моим скульптором. Все вокруг меня изменилось. Я погрузился в свои любимые книги, и они открылись мне с неожиданной стороны. Я перестал избегать людей, что ранее было столь свойственно мне.

Любовь вспыхнула между нами как разряд молнии, и я уверен, что этому способствовал сблизивший нас класс «А». Он обострил наши чувства, он же ускорил восприятие дней. Каждый вечер мы читали вслух стихи поэтов Эры Неведения, пели под старенькую гитару, которую подарил нам Амаду, смеялись и дивились, как же это чудесно – любить.

Что же осталось? Быстротечный июль. Тихие слова, шепот листьев, крыло ласточки… «Ты слышишь?» – спрашивает Иона. «Да», – отвечаю я. Где-то далеко-далеко, мне уже никогда не найти… Смутно вспоминается привкус вишни на губах. Сладкая горечь миндаля. С чем это связано? Не знаю. Я закрываю глаза и опять вижу то лето, безоблачное и прекрасное.

Фарфалла. Абсолютно не криминальный, тихий городок с часовней-башенкой вселял доверие и то, к чему мы все тогда рьяно стремились, – чувство безопасности. И действительно, словно бабочка, жизнь здесь казалась столь же порхающей и легкой, сколь и трагичной.

По утрам Иона стучалась в двери фарфалльских хижин и предлагала сеансы гипноза от фирмы, агентом которой она была. Мало кто соглашался, но некоторые агнцы буквально расцветали на глазах, когда проходили курс у местного гипнотизера, араба колоссального роста.

Я вдруг выяснил одну весьма любопытную вещь. Главным увлечением Ионы были бабочки. После работы, примерно к полудню, словно приступая к особому ритуалу, она доставала свою роскошную коллекцию и долго ею любовалась.

Каких только бабочек у нее не было! Радужные махаоны, огненные монархи, бледнокрылые лимонницы, мохнатые мотыльки и даже одна «мертвая голова» – аккуратно приколоты иголочками к поролоновой подушке. Для полной коллекции не хватало всего одной бабочки – Lumia Characterus.

– Она словно выточена из хрусталя, – сказала Иона.

А потом показывала мне порхающего за окном «павлиньего глаза» или пестрокрылую медведку и с трепетом рассказывала о своей мечте – той самой небесной Lumia Characterus, которая водилась лишь в этих редких местах.

Я верил, что впереди лишь лучшее, но я боялся ее потерять. Боялся все разрушить. Помимо светлых и теплых чувств, я ощущал внутри себя некую крамолу, зернышко сомнений в окружающей меня реальности. Безусловно, я полюбил Иону, и, если понадобилось, мог бы пожертвовать ради нее собой – теперь я в этом абсолютно уверен.

Но я был болен Анализом. Этот злобный вирус отравлял меня изнутри. На моем счету оставалось пятьдесят дней, и я задавал себе неизбежный вопрос. Что же потом? Занавес, небытие, забвение. И опять я задумывался над тем, что же самое значительное я совершил за неполные девятнадцать, ведь Моцарту было дано писать симфонии еще в восемь лет, другим же – отмерено гораздо меньшее и за всю жизнь. И тогда я осознал, что кроме моей любви к Ионе, схожей с мимолетной, однодневной жизнью мотылька, нет ничего, и когда любовь исчезнет, необратимо исчезну и я.

Однажды, когда мы подрезали сирени в саду Амаду, Иона вдруг покачнулась и упала в обморок. Я едва ее поймал. Она стала мертвенно-бледной, губы плотно сомкнулись, веки подрагивали. Я запаниковал. Скорее отнес ее в тень и дал холодного зеленого чаю. Обнял ее и начал баюкать как младенца. Когда она пришла в себя, еле слышно зашептала:

– Я вспомнила… Кажется, я вспомнила свою дату. Боже мой…

Она была напряжена и страшно дрожала, хоть и стояла нестерпимая жара. Только не это. Я налил ей еще горького чаю. Выходит, гипноз дал слабину, а значит, Иона испытала те же ощущения, которые возникают после получения результата А1. Беспредельный ужас, отчаяние… Я прокручивал в голове все возможные варианты, что же делать. Суетился как ненормальный. Но спустя минуту она была уже спокойна, словно ничего и не случилось. Ее голос стал звонким и уверенным, как и прежде:

– Наверное, просто причудилось… Это все проклятое солнце. Так что пойдем лучше купаться! И хватит поить меня этой гадостью! – И опять вернулась моя Иона, прежняя, улыбчивая и задорная.

Но я долго не мог выкинуть из головы тот случай. Мысли о нашем будущем мучили меня не меньше, чем ее. Но мы оба молчали на эту тему.

Иногда я спрашивал ее о прошлом. Поначалу она отвечала весьма уклончиво, будто скрывая некий секрет, которого стыдилась или боялась. Столь же неохотно она говорила о своих личных переживаниях относительно Анализа.

Но однажды мы так далеко забрели от Фарфаллы, что решили провести ночь у озера и насладиться звездным дождем. Волны тяжко ухали о берег, мы сидели у костра и пили чай, настоянный на чабреце.

В термосе плавали тоненькие веточки, прежде осыпанные розовым пухом соцветий, теперь же – бледные, выцветшие, отдавшие себя целиком напитку янтарного цвета.

Иона тихонько мурлыкала песенку Эры Неведения и любовалась небом. Горизонт озаряли тусклые вспышки метеоров. Мы были у самой кромки берега.

– Тебе удобно? – спросил я.

– Да. Здесь замечательно, – улыбнулась она и вдруг по-кошачьи ко мне прильнула. – Пусть это будет нашим лучшим вечером.

В ее глазах отражались крохотные огоньки костра, волосы чуток сбились, взлохматились на макушке, но она была столь естественна и непринужденна, что это лишь подчеркивало ее красоту.

Я почувствовал, как между нами установилась особая, эфемерная связь. Словно серебряная нить соединила наши сердца в одно.

– Холодная вода напоминает мне север, мое детство, – вдруг призналась Иона.

– Так ты северных кровей?

– Вовсе нет. Я родилась на острове, в семье, про которую наверняка слышали все, – она говорила тихо, словно робела от своих же слов. Точно это была ее исповедь, горькая правда, которой она почти ни с кем не делилась. – Но из-за одного очень плохого случая мама бросила отца и уехала со мной в северный городок Сан-дель-йен. Мне было всего несколько дней от роду. Через семь лет маму арестовали и отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику, где в скором времени она скончалась. Но я знаю, что она была невиновна. Ты сам поймешь. А после ее ареста меня увезли в Самшир.

– Но я ни разу тебя не видел, – меня это удивило.

– Наверное, это потому, что я жила в левом отделении, а ты – в правом, вот мы и не встретились.

Я действительно всю свою юность провел в правом отделении.

– …мне каждую ночь снилась мама, полярные сияния Сан-дель-йена, алые полоски маяков. Я помню все смутно, очень смутно. Мой отец стыдился меня, а потому и предал… Он относился ко мне как к досадной ошибке, не больше. Разве можно искупить предательство?

Я покачал головой. «Но неужели Иона говорит сейчас про Арктура? – подумал я тогда. – Он показался мне столь любящим отцом… Как же заботливо он протирал тогда ее фотографию!»

Но тут же все прояснилось.

– В двенадцать лет меня удочерил один очень хороший господин, – улыбнулась Иона. – Я называла его «добрый самаритянин», прямо как в Библии. Его зовут Арктур же Софен, и он живет в Самшире. Он первый, кто стал относиться ко мне как к личности. Арктур действительно очень хороший… Мне ведь уже делали Анализ – кажется, на второй день после моего дня рождения. Я расскажу об этом позже… А ведь Арктур души во мне не чаял. Он не хотел меня терять и все повторял, что с радостью отдал бы свой запас времени мне…

Иона закрыла глаза и полностью отдалась воспоминаниям. Она все так же тихонько рассказывала свою историю, и те далекие образы озаряли ее лицо, словно отблески догорающего костра. Я не смел ее перебивать.

– Недавно я чудом устроилась в компанию «Гипно Счастье», а потом узнала, что это случилось по большому блату, ведь на собеседование допускались только люди с классом не ниже воина. Меня взяли, и я, омраченная последними событиями, сама решилась на процедуру, и после этого моя жизнь изменилась. Как будто я сбросила с плеч тяжеленный рюкзак. Я особо не тревожусь по поводу… смерти. – Тут Иона помолчала несколько секунд, словно набираясь мужества перед последним словом. – Ведь мне неизвестна точная дата: я знаю лишь то, что я агнец, а значит, мне осталось не больше пяти лет. А потом… Потом я встретила тебя и поняла, что ты тот самый человек, который никогда не предаст. Я не терплю предательств… А еще ты чудесно рисуешь. – Она коснулась моей руки, и внутри меня все затрепетало, пробежало легким морозцем по спине. Ее рассказ взволновал меня.

– Ты сказала, что твоя семья была известна. Кто же твой родной отец? – не выдержал я.

Иона долго молчала, и в глазах ее вспыхнули искры презрения и разочарования, отчего я стал жалеть, что с моего языка сорвался вопрос, причинивший ей боль.

– Ты желаешь знать? Ну что ж, его зовут Люциус Льетт. И он ненавидит меня. – Она понуро опустила голову и стала чертить на песке барашка.

Меня точно током ударило. Иона молчала. Я обнял ее, озадаченно, несмело и стал приободрять, что не все так плохо, что люди с высшим классом, как правило, все высокомерны по своей природе. Разумеется, кроме ее отчима, Арктура же Софена, которого она должна считать своим истинным отцом.

По правде говоря, у меня не укладывалась в голове ее история, а особенно то, что Иона рассказала мне следующим утром. Но эта ночь была нашей, нашей неприкосновенной ночью. Мы долго всматривались в плещущие воды, начинавшие багроветь от горизонта до прибрежных камней. Из озера выплывала огненная луна. А потом Иона посмотрела на меня в упор, и тогда я целиком и полностью осознал, что она одинока не меньше, чем я. И я увидел это одиночество в ее глазах, а она – в моих.

Я поцеловал ее. Это было прекрасно. Тогда как фейерверки вспыхнули между нами, мы закружились в вихре счастья, словно два кудесника, околдовавшие друг друга, и утекла на песок блестящая струйка цепочки с запястья Ионы. Я медленно раздевал ее – ее руки раздевали меня. Я восхищался чуткостью губ, которые имели сладковатый привкус, напоминающий вишню и все цветы мира. А сам мир казался столь крошечным и огромным одновременно, что терял свои грани; мы становились теплом и дрожью друг друга среди ледяного дыхания озера. Мы сами сотворили этот мир.

Глава 13

Тем же утром Иона рассказала мне про случай, из-за которого мать, Маргарита Льетт, забрала ее от отца-деспота. Конечно, многое она почерпнула непосредственно с ее слов. Эту же историю, напоминающую кошмарный сон, увешанную слухами и бахромой предрассудков, я слышал бессчетное количество раз от самых разных людей.

Как и любой человек, всю свою жизнь Люциус мечтал о счастье – простом, земном счастье. Но оно всегда ускользало от него, и в какой-то момент он даже искренне поверил, что оно вращается в низших классах и редко заглядывает в высшие. Он подолгу мечтал о том, чтобы по наследству передавался не только разрез глаз, форма носа и цвет волос, но и драгоценный класс. Однако лучшие врачи Эйорхола разводили руками, пока не нашелся один гений, способный на это.

Иона рассказывала про Люциуса на удивление бесстрастно, словно не имела к истории ни малейшего отношения.

Этот человек, говорила она, возжелал, чтобы у долгожителей рождались исключительно долгожители, у господ – господа и так далее, и тогда не происходило бы кровосмешения разных классов, можно было бы обосноваться в городке долгожителей среди мудрых старейшин, и рядом не было бы опостылевших низших классов! И хотя у многих друзей-долгожителей Люциуса рождались дети-долгожители, фортуна не улыбнулась ему, а преподнесла, мол, «червивое яблоко».

Люциус тайно сделал Анализ своей новорожденной дочери Ионе и с ужасом узнал, что она второсортного класса «В». В то солнечное утро он надел любимый халат с китайскими драконами, взял колыбель с малышкой и зашел в просторную ванную своего богатого особняка, напоминавшего изыском средневековый дворец.

«Видно, это какой-то неудачный розыгрыш! – жаловался он утром Маргарите. – Какому-то недоноску взбрело в голову меня надуть, посмеяться над моим бедным сердцем, которое терпеливо дарит любовь этим сукиным детям, этим отбросам, бродягам и даже вездесущим агнцам. А они только и делают, что летают, пищат и сосут кровь, словно чертов гнус – подавай им манну небесную, золото сыпь в карманы да пои лакричной водичкой! Горите вы в аду!»

Тогда точно исполинская сила овладела им, захватила рассудок, залила черепашьи глаза лавой и стала полноправной царицей его тела и души. Однако Люциусу казалось, что он абсолютно хладнокровен. Он стыдился своей новорожденной дочери, как стыдятся самого порочащего поступка, совершенного в жизни.

Глубоко в душе он ненавидел все эти презренные классы – «А», «Б» и «В» – это чернолюдье, грязные отбросы, которым никогда не будет суждено постигнуть великие тайны жизни, не взобраться на вершину существования Человека, ибо они не имеют на это драгоценного времени, дарованного Всевышним только избранным.

Он искренне верил в это. Они жалки и мерзки, как слизняки, пожирающие урожай и не приносящие пользу, от которых проще избавиться, чем терпеть; а потому недостойны называться людьми, Людьми с большой буквы, ибо только великовозрастные мудрецы способны стать истинными правителями мира!

Люциус достал плачущего ребенка из шелковой лилейной колыбели, разрисованной узорами из ландышей и ирисов, и обратил в глаза дочери свой взгляд, не ведавший в тот день ни понимания, ни человеческого сострадания.

Ему нужен был достойный наследник или наследница, которая продолжит его святое дело, дело семьи. Но врач-генетик, шарлатан, пообещавший, что у Люциуса родится дочь с запасом времени в сто сорок лет, обманул его. Хотя Люциусу в целом было наплевать на Анализ, и он не особо разбирался в научных тонкостях, он, безусловно, осознавал ценность этого изобретения, дававшего ему роскошь и бесконечные привилегии, а потому на привычных светских обсуждениях придерживался только стороны защитников А1. Именно он был основоположником его религиозного культа, в который свято верили миллионы эйорхольцев.

Люциус знал, что малышку нужно утопить. И это желание пересилило рассудок, утверждавший, что до даты Х ребенка ничего не выйдет. Разве что сыграет свою роль один процент. Тот самый один случай из ста, когда Анализ ошибается. Не исключено, что где-то в закоулках своего сознания Люциус решил проверить, насколько правдив А1.

Он взял на руки дочь, взирая на нее с беспредельным отвращением. «Неужели это моя дочь? Частица меня?» – он не верил в это. Девочка перестала плакать и смотрела на отца огромными удивленными глазами, в которых Люциус прочел неосязаемый укор. Так он потом говорил Маргарите, своей обезумевшей жене. Маленькая Иона даже перестала махать своими пухленькими ручками, мир замер, застыл в ожидании необратимого, бесконечного кошмара, и лишь тихонько журчала лазурная вода в купели у ног отца-чудовища.

Люциус не чувствовал волнения, вместо этого он ощущал безграничное чувство долга, которое и двигало им. Словно выполняя таинство церемонии, он опустился на колено и стал погружать малышку в прозрачную пену. И тогда Иона испугалась: она закричала и забарахталась, обдав отца предсмертным салютом брызг. Но на лице Люциуса не дрогнул ни один мускул. Он смотрел свысока на родную дочь, на собственную плоть, на опальную частичку самого себя, которую он презрительно отвергал. Светлая головка девочки скрылась под водой, и захлебнулся последний крик. Казалось, все кончено.

В этот же момент в ванную влетела Маргарита, услышавшая из гостиной плач, который пробирал до костей. Она увидела Люциуса с опущенными руками в купели, она увидела воду, кипящую пузырями, и исторгла страшный вопль – крик Матери, теряющей дочь. Она ощутила неистовую энергию разрушения, негодования и ужаса и потому в мгновение ока смела могучего мужа с блестящего кафеля. Люциус рухнул на мраморный пол, как буйвол, поймавший грудью тридцатиграммовую пулю. Маргарита вытащила дочь из «логова смерти», схватила за дергающиеся ножки и стала отчаянно трясти.

И случилось чудо – малышку вырвало вспененной жижей и она заплакала, громко и пронзительно, даже не подозревая, на какой поступок решился ее отец, почтенный долгожитель, первое лицо государства, грозный Люциус Льетт, на счету которого было еще сто тридцать пять лет, больше, чем у кого-либо в величайшем государстве всех времен и народов, чудесном и невообразимом Эйорхоле.

В тот же вечер раннего марта, наполненного теплом и ароматами рождавшейся весны, Маргарита Льетт навсегда уехала из дома с дочкой, маленькой Ионой, не ведая, какие еще подарки приготовит ей судьба, не позволившая убить ее в то безмятежное утро високосного года, отмечавшего шестидесятилетний юбилей со дня сотворения Анализа.

Эта история глубоко шокировала меня; в ней тоже жила громогласная Мелодия смерти. Чем-то она напоминала трагедию с моей сестренкой Сью. Я долго молчал, не в силах произнести ни слова. Тогда же я понял, что Иона дарована мне небесами и я должен беречь ее как зеницу ока.

После того как она поведала мне свою биографию, у нее словно камень с души сошел – видно, она долго держала внутри себя эти плохие воспоминания. А достаточно было просто выговориться, освободить себя от прошлого, от бремени извечного ужаса. Ее тайные горести стали нашими общими. Я стал ею, а она – мной.

Была лишь одна тема, которой мы не смели касаться. Иона не знала моей даты Х. Однажды мы прогуливались по влажному рассветному лесу, и разговор наш впервые свернул в опасное русло. И тогда Иона оборвала меня на полуслове:

– Прошу тебя, Марк, очень прошу, никогда не называй мне свою дату! Пусть это будет твоей тайной. Я не хочу, чтобы мы думали о нашей смерти, а тем более готовились к ней.

Я согласился. Это мудро. Иона улыбнулась улыбкой королевы, и я обнял ее. Ее глаза блестели радостным неведением, и я был счастлив, что она далека от этого гротескного, жалящего ужаса.

Бывало, я подыгрывал ей, когда она предлагала одну своеобразную игру. Например, говорила с утра: «Сегодня мы с тобой угрюмые старцы. Будем ссориться и вечно ворчать друг на друга!» На второй день: «А сегодня мы восьмилетние дети. Пусть твое поведение будет непредсказуемым. Просто радуйся жизни!» Но больше всего мне нравились дни, когда она говорила, что мы возлюбленные, которые встретились после десяти лет разлуки.

Иона. Она казалась похожей на ангела: голубые миндалевидные глаза, звездочки ювелирных веснушек, серое ситцевое платьице в дождливые дни и туфельки-лодочки по воскресеньям. Я был счастлив, когда мы гуляли по улочкам Фарфаллы, ныряли с пирса в ледяную воду Великого озера и загорали под смеющимся солнцем нашей любви. Восемнадцать лет пролетели быстрее, чем эти неполные три месяца. Впервые я жил по-настоящему.

Порой я начинал верить, что Анализ ошибся. Что смерть минует меня. Казалось, любовь – это могущественная броня, которая непременно меня защитит. Будто я избранный. Попавший в один процент. Я цеплялся за это чувство, как утопающий за соломинку, и всячески гнал от себя плохие мысли. Третье сентября пройдет в точности, как и любой другой день. Ничего не произойдет, убеждал я себя.

Но в глубине меня жил интимный, тщательно скрываемый страх. Это было довольно странно. Допустим, сейчас ты безмятежен и не думаешь о смерти, но через минуту тебя охватывают самые неприятные переживания. Спустя еще минуту – ты вновь сплошной позитив. Будто колебания маятника.

Помню, как третьего августа мне стало не по себе. До моей даты Х оставался ровно месяц, и тогда я впервые задумался о том, как рассказать об этом Ионе. Вдруг чуда не произойдет и меня просто не станет? Конечно, не стоило допускать, чтобы моя смерть стала для нее чудовищной неожиданностью. Так мне казалось. Тогда я решил, что расскажу обо всем утром второго сентября. Мне хотелось, чтобы до самого последнего дня Иона была со мной предельно счастлива.

Я закрывал глаза и силился представить себе обычную сцену признания. Сколько счастливых пар разлучила смерть? Как это происходит тысячи и тысячи раз между влюбленными, ежедневно, с неумолимой периодичностью?

Итак, настает роковой день. Освещенная первыми лучами солнца, девушка читает в постели книгу. Ее возлюбленный, немного сгорбившись, сидит рядом. На его лице сгущается глубокая печаль, и кажется, будто он находится на другом краю Вселенной. Он готов к неизбежному, но боится за свою «половинку» и совершенно не знает, как сообщить ей предательскую новость. Нельзя просто так исчезнуть из ее жизни, не предупредив ни о чем. Он уверен в этом.

Весь последний месяц он тщательно подбирает слова, точно нанизывая бусины на тонкую паутинку, чтобы как можно меньше ранить свою любовь. Но у него ничего не выходит: слова напоминают груду камней, рухнувшую в ущелье. Однако будет преступлением молчать и дальше. Он поступает просто.

Заключает руку любимой в створки своих ладоней и тихо говорит:

– Сегодня моя дата Х.

Эти четыре хлестких слова точно угли обжигают ему горло. Они сопоставимы по силе с признанием в любви или убийстве. Они означают неумолимую власть рока, на милосердие которого не приходится рассчитывать.

– Умоляю, скажи, что ты шутишь.

Книга с грохотом падает на пол.

– Это правда.

И тогда на глазах девушки выступают слезы, по щеке скользит капля и срывается вниз.

– Сколько же осталось? – шепчет она.

– Пять часов.

О, эти глаза, полные боли! Глаза, в которых, словно маячок надежды, отражается всполох рассвета.

– Все будет хорошо, обещаю, – утешает ее юноша.

Он освободился от части груза, который так мучил его. От него исходит спокойствие, и возникает ощущение, будто сегодня – не дата его смерти, а банальный день, константа времени, круговорот Света и Тьмы, Добра и Зла, протекающий ежесуточно. Девушка замирает на плече смиренного человека. Теперь уже она должна влачить эту часть груза. Ее немигающий взгляд следит за стрелкой настенных часов.

Кажется, будто возлюбленные приходят к немому соглашению, что новый день станет самым обычным днем на свете, и благополучно забывают о дате Х. Но на самом деле они идут на жесткую сделку с собственной совестью, которая подталкивала прожить каждую минуту заново, броситься в жаркие объятия друг друга, заняться самым неистовым актом любви, а после прорыдать вплоть до первых петухов. Они делают это лишь мысленно, потому что страх ранить друг друга небрежно сказанным словом или действием сковывает их по рукам и ногам. Их жадные объятия – лишь верхушка айсберга.

Помню тот странный день. Шел дождь, и его плотные косые струи насквозь просвечивались солнцем. Я проснулся от легкого чувства голода. Свежесть озона вкупе с ароматами цветов создавали неповторимую смесь, но в ней почему-то проскальзывали неуместные нотки чего-то горького. Ионы рядом не было.

Я включил свои любимые симфонии Баха и развел огонь, чтобы пожарить себе омлет с кусочками помидора и щепоткой укропа. Дождь яростно барабанил по крыше; я вернулся на кровать и прикрыл глаза. Скоро дождь прекратился, и лишь одинокие мелодичные капли звенели где-то в пустоте. И тут случилось оно самое.

Внезапный прерывистый стук заставил меня взглянуть в окно, и то, что я увидел, было очень странным. К затворенному окну слетелись десятки птиц: пестрые воробьи и сизые голуби, маленькие бурые клесты и угольно-черные дрозды, несколько перепелок и даже два дятла с аленькими полосками на макушке. Это было ненормально. Они настойчиво просили пустить их в комнату, словно желая послушать мелодию великого композитора.

Где-то в сознании всплыло призрачное воспоминание из детства, когда февральским утром умерла бабушка. Тогда мама говорила про плохую примету: если птица стучится в стекло – это к смерти. Но я поспешил отогнать эту иррациональную мысль и рассмеялся от своей глупости. Ведь это просто бредовое совпадение!

Я вспомнил тот день, когда сделал Анализ. Теперь он померк, выцвел под солнцем последнего месяца. «Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти», – прогремел голос отца. Я опять усмехнулся. Смешно и нелепо.

Скорее всего птицы голодны, или же они мне снятся. Тем более я не верил байке, что, мол, ни одна птица за тридевять земель не приближается к Фарфалле. Но то, с какой напористостью они пытались проникнуть на кухню, встревожило меня, я громко хлопнул в ладоши, и крылатые странники, которых никто и никогда не видел в Фарфалле, мгновенно улетели по своим небесным делам.

С каждым днем я все больше чувствовал свое раздвоение на двух диаметрально противоположных личностей: с одной стороны – светлая и любящая, с другой – движимая темной, зловещей силой, которая вот-вот была готова вырваться наружу. Я одновременно ощущал себя как бы двумя разными людьми. Все началось с того дня, когда Иона рассказала мне про Люциуса. Я все больше становился похож на яблоко, в котором завелась червоточина. Дни, наполненные беззаботной радостью, перемежались днями черной меланхолии, когда мой разум заполоняли мысли о смерти.

В августе меня стала мучить бессонница. Причина была проста. Я боялся погружаться в сон, ибо каждую вторую ночь «возвращался» оттуда в холодном поту. Мне снились унылые кладбища и чугунные оградки, черепа, гладкие, как бильярдные шары, мраморные ангелы без рук, какие-то затхлые склепы и даже собственные похороны, когда тебе на глаза кладут холодные монетки и ты не в силах поднять веки, словно ресницы твои склеены суперклеем. Ты чувствуешь только холод. К счастью, удары жирных комьев земли по крышке моего гроба заставляли меня проснуться.

Однажды мне показалось, что я уже не сплю. Я лежал и смотрел в желтоватый потолок, который был на удивление близко от меня. Попробовал поднять руку, но не смог и пошелохнуться. Меня словно зацементировали. Едва я опустил взгляд себе на грудь, как увидел, как между ребер проворно снуют личинки. И опять я просыпался с криком.

Иногда в своих кошмарах я заживо сгорал в огне крематория. Иногда тонул в ледяных водах озера. Падал со скалы. Давился рыбной костью. Встречал ту жуткую старуху. В иную ночь мне снились голубые мерцающие цифры: «02.09.2102. 17.22». Прямо во сне я начинал считать, сколько же осталось дней. Где-то громко тикали часы. И вдруг я в ужасе понимал, что считать уже незачем, ведь дата Х наступит именно сегодня! И тогда перед глазами появлялся образ того сумасшедшего, который рвал на себе волосы. Снова и снова. И опять по кругу. Я блуждал по своим воспоминаниям, как по лабиринту, заключенному в другой лабиринт, который в свою очередь спрятан еще в одном, и так до бесконечности.

И только Иона успокаивала меня. Бесконечно нежная, она обнимала меня сзади, оплетала руками и баюкала как младенца. За окном шумело Великое озеро. Пахло цветами и ночной свежестью. «Все пройдет, все перемелется», – шептала Иона. Ангел, не иначе как ангел. Она не презирала меня за эту преходящую слабость, скорее относилась с пониманием, крепко прижималась ко мне в тяжелую минуту, и лишь тогда я погружался в спасительную дрему без снов.

В один из первых дней августа на меня нашел совершенно непонятный детский восторг. Я проснулся спозаранку, разбудил ничего не понимающую Иону и потащил ее за дверь. Солнце едва выглянуло из озера, которое в те минуты отливало перламутром, и теперь на гладкой водной поверхности стелилась красная дорожка до самого горизонта.

– Смотри! – воскликнул я. – Ты видишь? Ты видишь это?

– Что я должна видеть, Марк? – Иона казалась совсем растерянной. Она терла глаза, слипшиеся ото сна, и недовольно морщила нос.

– Взгляни на воду! – Я же, напротив, был полон сил. – Неужели ты ничего не понимаешь?

– Я понимаю только то, что ты, дуралей, вытащил меня из теплой постели, чтобы показать рассвет, который я видела тысячу раз! Здесь холодно, Марк.

Я притянул ее ближе к себе.

– Это не обычный рассвет. Присмотрись. И это не солнце, а огромный мак, который расцвел над горизонтом.

Я поднял плоский камешек и запустил «лягушку». Семь мягких всхлипов разорвали тишину утра.

– Ты не умеешь, – сказала Иона, села на корточки и стала шарить руками по гальке.

– Учись! – Она неуклюже размахнулась, и ее камень с диким шумом обрушился в воду, оставив вокруг себя столбик брызг и кольца красноватых волн.

– Мне кажется, лягушки так не прыгают, – заметил я.

Иона фыркнула.

– Именно так они и прыгают! Или ты думаешь, они скачут по воде как попрыгунчики? Ха. Пойдем, мне нужно взять халат. Очень зябко.

Где-то в вышине крикнула чайка. Опять птицы! Я удивленно задрал голову вверх – в небе никого не было.

– Тебе тоже показалось? – спросил я.

– В Фарфалле полно птиц, – возразила Иона. – Не верь тем прибауткам. Вчера я слушала, как поет иволга.

Мы пошли обратно к домику, и за весь этот день я ни разу не подумал об Анализе. Всего один день. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Глава 14

Однажды, убираясь на чердаке летней кухни, я нашел нечто интересное. На полке, покрытой густым слоем пыли, стояло несколько старых книжек и древних фолиантов, попорченных жучками и влагой. Как любитель чтения, я, конечно, не преминул возможностью изучить их. Но лишь одна из них, тонкая и жухлая, с пожелтевшими страницами, отдающими плесенью, целиком поглотила меня. На обложке можно было разобрать: «Мои опыты». Неужели это опять про Анализ? Я сразу вспомнил Самшир, где нам вдалбливали в головы, что эта книга – чуть ли не священный свод Амон Ра, мол, она обязана быть в библиотеке каждого эйорхольца.

Мне хотелось брезгливо отбросить книгу в сторону, но я все-таки раскрыл ее и даже не заметил, как углубился в чтение. Я ошибся. Это было очень редкое издание, и в нем рассказывалось скорее о тех вещах, которых среднестатистическому гражданину знать не положено. Небольшой рабочий журнал. Повествование велось от лица Клаусса Мерхэ, того самого лупоглазого негра, изобретателя Анализа. Его опыты показались мне достаточно любопытными, а в определенных местах я даже находил мысли и переживания, схожие с моими. А один отрывок, имевший для меня первостепенное значение, я запомнил почти наизусть.

«…мы не сразу решились провести эксперимент на человеке, понимая, насколько это может быть опасно как для него самого, так и для общества в целом. Но профессор Колдин настоял на своем. Мнения в нашей коллегии разделились. Кто-то был уверен, что эксперимент обязательно выгорит, и в этом – безусловная польза науке, другие же сомневались в самой технологии. Однако никто из научного состава не решался провести его на себе.

Впрочем, после долгой волокиты с документами и страховками эксперимент все же провели. По объявлению мы нашли молодого человека итальянского происхождения, Адриано Ли. За солидную сумму денег он подписал договор.

Это был высокий юноша со светлыми волосами, астенического телосложения.

Выписка из истории болезни: «Рост 182. Вес 69. Биохимия крови в норме, болезнь Рю и гепатит отрицает. Холост. Работает в книжном магазине».

Исследование провели очень быстро. Посему выходило, что испытуемому осталось жить пятьдесят два дня, три часа и семь минут. При этом мы могли гарантировать достоверность не более 99 %.

Это вызвало ожесточенные дискуссии. Мнения в научных кругах опять разделились – на сей раз в неравном отношении. Треть полагала, что мы обязаны сообщить испытуемому правду. Остальные говорили об опасности этого знания и непредсказуемости исхода.

– Мы не можем давать голословные заявления такого порядка, – высказал свою позицию председатель комиссии.

Но буквально на следующий день испытуемый пришел к нам сам, с требованием раскрыть результат.

– Вы обязаны сообщить его. – Он был непреклонен.

После долгого совещания и нескольких расписок, разграничивающих ответственность, мы уступили и сообщили все как на духу.

Конечно, от испытуемого стоило ожидать именно такой реакции. Он не поверил нашим словам.

– Это смешно! – пожал он плечами. – Ну, хоть деньги получил.

Тем же вечером он дал интервью журналистам, и спустя несколько часов эта новость стала известна по всей Европе.

Нам оставалось лишь терпеливо ждать. К чему мы стремились? Разумеется, с одной стороны, никто не желал скорой смерти этому человеку. С другой же стороны, неверный результат дискредитировал бы все наши исследования. Нас бы просто подняли на смех как лжеученых, а о госфинансировании можно было забыть.

Через две недели испытуемый явился сам.

– Я потерял сон, – сказал он.

Мы рекомендовали ему успокоительные и ромашковый чай.

– Что именно вас беспокоит? – спросил доктор Сечин.

– В основном, конечно, репортеры, – покосился на окно испытуемый. – Преследуют меня всюду. Вредные, как клопы.

– Если дело только в них…

– Не совсем. Пожалуй, я пойду.

Спустя десять дней он стал ходить к нам почти ежедневно. Выглядел апатичным и измученным. И лишь тогда он признался:

– Боюсь, я начинаю верить в эти проклятые цифры.

– Вам нужен покой.

– К черту утешения! Судя по вашим табличкам, мне осталось жить меньше месяца. – Он швырнул о стену кружку Сечина. Она разбилась вдребезги.

С каждым днем его самочувствие ухудшалось. Мы узнали, что он бросил работу и круглые сутки сидел дома. Это был переломный момент – именно с того дня я искренне пожалел, что решился на эксперимент. Больше всего был недоволен доктор Сечин. Но, мне кажется, при его равнодушии к личности испытуемого, это недовольство скорее было вызвано «пострадавшей» кружкой.

Однажды испытуемый явился к нам радостный и довольный.

– Я знаю, что ваш Анализ – полный бред! – воскликнул он. – Я долго размышлял над тем, как вы его сделали. Что, если сейчас я пойду и прыгну с Вестлендского моста? А? Совпадут результаты? Шиш с маслом! Вы не можете просчитать все варианты. Это же попросту невозможно! Ну переедет меня трамвай, утону ли я в ванне, или же мне на голову свалится рояль. Не все ли равно? Кто гарантирует, что я умру именно через двадцать один день, в эту «дату Х»? Что молчите? Шарлатаны!

Он тараторил скороговоркой.

– Больше я не поверю ни единому вашему слову! – И захлопнул за собой дверь.

Я выглянул в окно. Испытуемый, качаясь из стороны в сторону, бежал по улице.

Вечером я позвонил ему. Удивительно, но он сразу взял трубку.

– Что нужно?

– Я знаю, что вам страшно, – сказал я ему.

Он молчал. Я выдержал паузу.

– Приезжайте завтра. Мне действительно жаль.

– Вы втайне надеетесь, что Анализ сработает.

Мне показалось, что я услышал всхлип, похожий на плач.

– Я жду вас.

Но он не приехал.

Не явился он и на следующий день.

– Это может обернуться серьезным скандалом, – сказал Сечин.

– В первую очередь, подумайте о чувствах этого человека, а не о себе! – Я вышел из себя.

– Но именно вы целиком поддержали идею эксперимента. Разве нет? Забыли, что человек – это не просто крыса, над которой можно безнаказанно ставить опыты!

Я перевел дыхание.

– Нужно обследовать испытуемого.

Утром мы поехали к нему домой. Он не открывал, и мы приняли решение ломать дверь. Вызвали слесарей и полицию.

«Как бы не случилось ничего плохого», – подумал я.

Несчастный лежал на кровати в позе зародыша и глухо стонал. Телодвижения его были неточные. Лицо бледное. Руки мелко дрожали.

– Прошу вас, уйдите, – сказал он.

– Адриано, мы вам поможем.

Мы увезли его на обследование. Он прошел несколько тестов Роршаха, Люмена и тест на IQ. Через пару часов мы сделали снимки мозга и кардиограмму сердца. Это ужаснуло нас. По результатам было принято решение перевести испытуемого в отделение психиатрии на особый контроль.

Шизофрения под вопросом.

При обследовании выявлено недостаточное кровоснабжение лобной доли мозга, вероятно возникшее после объявления результата Анализа. Мы считаем, что травмирующее эмоциональное событие вызвало непереносимый стресс, который привел к подобным расстройствам.

Вместе с тем интеллект и логические функции мозга оказались в норме. Несмотря на частичную дезорганизацию мышления, они были в прекрасном состоянии. Тесты на IQ показали очень высокий уровень интеллекта (оба раза отметка за 150 баллов). Удивительный случай.

Испытуемому были назначены психотропные препараты группы Т-23 и социальная терапия.

За несколько дней до наступления срока отмечена полная дезорганизация мышления, присутствие в сознании стойких бредовых идей и признаки галлюцинаций. Испытуемый уже не понимал, где кончается реальность и начинается вымысел. Он был буквально одержим параноидальными мыслями о том, что Анализ – ложь.

Адриано Ли умер во сне, точно через пятьдесят два дня, три часа и семь минут после Анализа.

Мы зашли к нему в палату всей врачебной коллегией, так как знали, что придется освидетельствовать смерть. Он лежал на левом боку, положив под щеку ладонь. Лицо его было расслабленным, рот приоткрыт.

Вскрытие показало острую сердечную недостаточность…»

Этот журнал перевернул все мое мировосприятие. Я невольно съеживался во время чтения. Неужели меня тоже ждет безумие? Ведь больше всего я боялся сойти с ума и причинить вред Ионе или еще кому-нибудь. Меня вдруг царапнула мысль: верно ли то, что сумасшествие отнюдь не грозит человеку, если ему сделали Анализ сразу после рождения? Что, если бы я знал об ограниченности своей жизни еще с пеленок, а благоразумное воспитание заставило бы меня воспринять это как неоспоримую данность? Боялся бы я тогда за свой разум?

Я вспомнил город Лье-де-сад. Тот самый мегаполис-эксперимент, о котором однажды рассказывал мне Арктур же Софен. Еще со времен образования Эйорхола там было принято делать Анализ детям сразу в палатах роддома. Каждый житель Лье-де-сада уже с молоком матери впитывал информацию об отмеренных ему годах.

– Это невероятно странное место, – говорил Арктур. – Я был там проездом. Все жители словно под гипнозом, вечно улыбаются такой жуткой, растянутой улыбкой. А на каждом втором плакате: «Внесем в нашу жизнь меньше неопределенности!» Вы не поверите, но почти у каждого из них начисто отсутствует страх перед смертью. Вернее, его мистическая составляющая. По-моему, их совсем не заботит дата Х.

– Неужели они все довольны отведенными им годами? – спросил я.

– Видимо, да. Это знание вкладывается в голову ребенка еще с младенчества. А потому смерть воспринимается как данность. Там даже случаев суицида почти нет. Помню, при мне один мальчик гордился, что проживет 72 года и еще пару месяцев, при этом другой без тени зависти говорил, что умрет в 23 года, какая-то крохотная девочка хлопала глазками – мол, ей жить еще меньше – 15 лет и 3 месяца. Я осторожно спросил, боится ли она. Она сказала, что «так надо».

– «Так надо»? – изумился я.

– Именно! – воскликнул Арктур. – А взрослые лишь посмеиваются над скорой смертью, а если она далеко, то и вовсе не помнят о ней. Там даже разработаны и введены особые стандарты – «Правила жизни разных классов». Все разложено по полочкам, что делать и куда стремиться, если на твоем счету год, пять лет, десять лет и так далее. Очень доступно.

– Странно, что до сих пор повсеместно не ввели этот «ранний Анализ».

– Думаю, дело за малым, – сказал Арктур. – Уверен, что скоро его будут делать всем новорожденным деткам…

В начале августа до Фарфаллы дошла новость о самоубийстве директора детского дома Самшира. Одному Богу было известно, каким же образом этот человек, к своему почтенному возрасту ставший агнцем, до сих пор оставался на столь ответственном посту.

Вспоминая его тощее испитое лицо, его безграничную преданность Анализу, я не мог поверить в трагедию. По городку ходили слухи, будто виной всему было безумие. Директор сошел с ума от любви к одной девице легкого поведения.

Эта красавица, бесподобная Патриция, чье тонкое запястье обвивал золотой браслет с кулончиком в виде бразильской пумы, в своем чарующем обличье могла обворожить любого мужчину. Директор долгие годы добивался ее руки, но однажды Патриция исчезла, просто исчезла, и больше ее никто не видел. Мысль о том, что она уже никогда не войдет в его жизнь, ее едва уловимый запах, который еще витал по мрачным комнатам, привели его в сад, где распустились черемухи, осыпанные белым конфетти нежных цветов.

Говорили, будто он вспомнил некую забытую притчу, которую рассказывала ему мудрая бабушка, притчу о шестилистных цветочках сирени, несущих счастье и избавление от бед. Что сто́ит найти такой цветок – и в жизни снова наступит белая полоса, все возобновится с чистого листа, и он возблагодарит Бога за оказанную милость. Словно пятилетний ребенок, лелея в груди чувство надежды, он подошел к роскошной сирени, которая раскинула свои фиолетовые кудри рядом с беседкой.

Он был уверен, что в этой сирени заключено все его существование – сто́ит найти драгоценное соцветие, и все изменится. Это был последний шанс на лучшее. Он даже убедил себя, что тогда неземная Пат вернется к нему, он бросит проклятую работу, и они вместе откроют ювелирную лавочку, как он мечтал с детства; у них родятся две прелестные девочки, которые будут изумительно играть на рояле, а сам он умрет стариком, счастливым и древним. Так он рассуждал вслух, и его случайно услышал садовник с соседнего участка.

Директор протянул руку к благоухающим сиреневым гроздьям, заострил свой взгляд, но тотчас же побежал к другому кусту, вгляделся в ветви и вдруг начал бешено рвать ароматные соцветия и листья, а после швырять их на раскаленную землю. Затем он глубоко втянул искалеченный запах весны со своих мокрых ладоней и опрометью помчался в дом: казалось, будто он обезумел.

– Они все шестилистные! Как такое возможно? Абсолютно все! – Гримаса боли исказила его лицо. – Они все обманывают меня, все презирают… Они просто смеются надо мной! Даже эти мерзкие цветы! Они все заодно с дьяволом.

Он вбежал в темную комнату и налетел на книжную полку. Она рухнула, образовав пыльную бурю, в которой в мгновение ока утонули сотни разноцветных энциклопедий и доисторических фолиантов, древнеегипетские папирусы и пергаменты, его собственные писательские труды и почетные медали. Он запрыгнул на лакированный столик, сорвал с петли турмалиновую люстру, сокрушил ее о паркет, сдернул с себя мягкий кожаный ремень, который в знак уважения подарила ему Пат, и, даже не подозревая, что именно в эту секунду наступила его дата Х, связал морскую петлю и повесился.

Я еще помнил те дни, когда директор говорил на лекциях, что дата Х совпадает даже у самоубийц. Если психика человека ломается, время для него начинает течь по-особенному. Один день кажется целой неделей, а неделя – днем. Человек начинает бродить по закоулкам своего сознания, запутываясь в навязчивых идеях и мечтах, прячась от страхов и бесконечных кошмаров. Возможно, это и сыграло с директором Самшира злую шутку.

Я ловил себя на мысли, что слишком часто думаю об Анализе. Во всех разговорах людей мне чудилась лишь эта тема. Я выхватывал ее из контекста, игнорируя беседы о спорте, еде и искусстве. Однажды я вычитал, что это называется «избирательное восприятие». Так, беременная женщина начинает повсюду замечать других беременных женщин, хотя раньше это случалось в лучшем случае раз в год. По-видимому, я все больше становился пленником подобных размышлений.

Я вспоминал сумасшедшего, который рвал на себе волосы, вспоминал директора, качавшегося на ремне, и мне тоже начинало казаться, что безумие охотится за моим разумом. Я был ровно в одном шаге от него. Эта мысль всегда жила со мной, но я не решался признаться Ионе, что боюсь причинить ей вред.

Дни плавно перетекали один в другой, и вдруг случилось нечто вопиющее.

Об этом трубили на каждом углу. Вышло то самое постановление № 12 Правительства Эйорхола о запрете агнцев в Самшире. Говорят, на улицах столицы было невероятное столпотворение, и у многих от этой дикой новости волосы вставали дыбом. Мгновенно замерла работа на заводах, а студенты нескольких специализированных университетов для воинов неожиданно вышли на забастовки, которые пришлось разгонять с помощью ледяной воды. В постановлении было сказано о запрете въезда и проживания на территории Самшира лиц класса «А» с запасом времени меньше года, и это означало, что десятки тысяч агнцев, оказавшиеся по ту сторону закона, должны были в течение трех суток покинуть пределы города.

Агнцы выставлялись как неблагонадежный слой общества, пресыщенный криминалом, психически больными индивидами, другими словами – классом, который мешал нормальной жизни иных классов. Но изгонялись отнюдь не все. Появились официальные списки агнцев, которых власти признали «социально опасными», тем самым определив их дальнейшим местом проживания специальные поселения. Об этом писал еще Клаусс Мерхэ в одном из своих драгоценнейших опусов. «Неприкосновенными» остались лишь «почетные агнцы», имевшие на своем счету как минимум три перехода из класса в класс, верой и правдой служившие идеалам Эйорхола.

Нас, жителей Фарфаллы, эта новость почти не коснулась, однако породила опасения, что политика Правительства не ограничится одним Самширом. Все так же, тихо и беззаботно, протекала жизнь в нашем крошечном городке, все так же люди перекрашивали лачуги в небесно-голубой оттенок и уходили в лучшие миры. И, как будто им на замену, приезжали новоиспеченные агнцы, в глазах которых мерцал либо безудержный страх, либо смирение. Они начисто белили незабудковые дома известкой, и вечная карусель Жизни и Смерти нашего городка вставала на круги своя.

Люди умирают по-разному. Как правило, бо́льшую часть населения подстерегает естественная смерть или несчастный случай во время падения или купания. Однако я знал несколько случаев самоубийства и даже одного самосожжения (то был молодой монах-отшельник, живший на окраине Фарфаллы): даты Х этих людей, разумеется, совпадали тютелька в тютельку. Некоторые приходили в состояние крайнего помешательства, много буянили и в конечном итоге напивались в хлам, запершись на тугой засов в своем домике; на следующий день приходилось ломать двери. Иные, напротив, тщательно прибирали свою комнату, начисто подметали пол, аккуратно складывали на тумбочке вещи, а после с отрешенным видом уходили в лес или на скалы, и больше их никто и никогда не видел.

Ко многим агнцам, глубоко верующим, за несколько дней до конца прибывал местный пастор, который исповедовал их и причащал перед смертью, чтобы праведная душа с легкостью вознеслась на небеса. Откуда-то, с другого конца света, приезжали далекие родственники, мать с отцом, дети, братья и сестры, чтобы попрощаться с лежащим на мнимом смертном одре. Это до ужаса странно – отправлять человека в последний путь, когда он жив-живехонек и на первый взгляд ему совершенно ничего не грозит.

Глава 15

Я имел честь познакомиться со многими фарфальцами, но особенно хорошо мне запомнились два человека: взбалмошный писатель Дориан, неутомимо работавший над своим «бессмертным романом», и, конечно, неповторимый Оскар, с которым я подружился в первых числах августа. Он был старше меня примерно вдвое, и он же пробудил во мне глубочайший интерес и любопытство.

Оскар не боялся смерти. Совсем. Мне никогда не забыть его лица, луноподобного, красивого и очень живого. По своим этническим корням он был индийцем, улыбающимся и раздобревшим, предки которого славились умением завораживать диких кобр и аспидов, играя на тростниковых дудочках. Но в отличие от своих прародителей Оскар вырос обычным рыбаком. Он ужасно пах рыбой – да будет это ему комплиментом! – однако душа его благоухала лишь любовью к людям. К несчастью, он страдал болезнью Рю и стремительно терял зрение. Слепота развивалась неумолимо, однако Оскар был к ней равнодушен.

Столь же равнодушен он был и к смерти. Он часами медитировал на берегу озера, распевая причудливые мантры. «Ом… Ом…» – я будто наяву слышу его голос, который всегда напоминал мне прозрачные воды Великого озера.

Однажды Оскар пригласил меня в гости и показал золотую статуэтку Будды, размером в две ладони. Так я узнал, что он буддист.

– Мир прекрасен, – любил повторять он. – Мы рождены, чтобы понять это.

Еще до зари он брал бамбуковую удочку, крохотный крючок на леске-паутинке и алый поплавок из гусиного пера, спускался к озеру и рыбачил почти до полудня. Так случалось только по воскресеньям.

Однажды он учил нас с Ионой искусству рыбалки: мы сидели на нагретых солнцем камнях, пили чай и следили за черточками поплавков, колеблющихся на волнах. Оскар был одет в длинное желтое платье с широкими рукавами, похожее на одеяние монахов, какое я видел в энциклопедиях, и напоминал молодого Махатму Ганди. На его груди покачивались толстые роговые очки.

Но я не отводил глаз от Ионы. Она сидела, закинув одну ножку на другую, статная и гордая. Я ненароком любовался, как она поправляет свою шляпку-канотье, и даже забыл о существовании поплавка.

– Почему ты не боишься смерти? – неожиданно спросила она Оскара.

Я чуть не упал с камня. Оскар категорически не любил говорить на эту тему: казалось, она совсем его не волнует. Однако он скромно улыбнулся и ответил:

– Разве это важно, боишься ты ее или нет? Намного важнее, что ты любишь жизнь, заботишься о близких и учишься думать о том, что жизнь ускользает быстрее, чем песок сквозь детские ладошки.

– Но однажды мы все равно умрем, – заметил я.

– Смерти нет, – безапелляционно сказал Оскар. – Она лишь переход из одного вида жизни в другой. Это перерождение.

– Все дело в карме? – Иона поджала губы.

– Да, – кивнул Оскар. – Каждый из нас несет ответственность за свою жизнь, за все страдания и наслаждения, которые она нам приносит. Все зависит от наших намерений, они могут быть как хорошими, так и плохими. И это несет последствия.

– Поэтому ты медитируешь круглые сутки? – пошутил я.

Оскар рассмеялся, и голос его окрасился легкой печалью.

– Но если ты допускаешь ошибки, – продолжал он, – то в следующей жизни можешь родиться животным. Тот, кто везде считает себя правым, легко может стать свиньей, а тому, кто много гневается и поливает окружающих грязью, достанется жизнь змеи.

Я вспомнил отца, но тут же поспешил отогнать эту мысль.

– Мне близки твои рассуждения, – сказала Иона.

Оскар мягко подсек и вытащил серебристого хариуса, который стал бойко трепыхаться в его руке. И тут случилось нечто странное, даже забавное. Оскар бережно снял рыбу с крючка, что-то над ней прошептал, а после опустил в садок.

– Ты попросил у рыбки прощения? – удивился я.

– Любое существо есть искра божья, – улыбнулся Оскар. – Не исключено, что мы встретимся в следующей жизни.

Его называли самым улыбчивым жителем Фарфаллы. Я любил его. Я восхищался им. Такой человек рожден, чтобы быть гуру, духовным наставником. С ним мне становилось гораздо легче, и, хотя той же силой обладала Иона, способная одним объятием успокоить меня после самого жуткого ночного кошмара, я не мог не признать, что Оскар был словно из другой Вселенной.

– Когда я узнал, что умру в тридцать три, я только рассмеялся, – признался он тем вечером.

На следующее утро я проснулся еще засветло. Тем летом я привык вставать рано. Свернувшись калачиком, рядом тихонько посапывала Иона, и чем-то она была похожа на милое спящее животное. Золотистые локоны, рассыпавшись по подушке, светились в солнечных лучах. Иона была прелестна. Я поцеловал ее в лоб, вышел за дверь и застыл от неожиданности.

Хижина Дориана (того самого обаятельного писателя) была бледно-голубого цвета. Мой взгляд застыл, как парализованный, и долго не мог двинуться с места. Выходит, прошлой ночью Дориан перекрасил ее – следовательно, завтра его дата Х.

Я судорожно сглотнул.

Дул сильный ветер, и по поверхности Великого озера гуляли тревожные волны, вспыхивая белоснежными барашками. По небу скользили огромные кучевые облака, окаймленные рассветным свечением, и пахло старой древесиной сосны. Казалось бы, обычный августовский денек. Но случившееся глубоко поразило меня.

Вдруг я увидел Дориана – он вышел на крыльцо и сладко потянулся. На нем был белый парадный костюм, который немного топорщился по бокам, а утренняя голубоватая тень, отбрасываемая им, почти сливалась цветом с хижиной.

Мне стало не по себе. Я не знал, как повести себя правильно, как подобрать наиболее аккуратные, безобидные слова. Но все оказалось проще.

Дориан заметил меня, невинно улыбнулся и помахал рукой.

– Я закончил роман. Приходите вечером, будет много гостей! – воскликнул он настолько весело, что это никак не вязалось с его датой Х.

Так я впервые столкнулся с истинным проявлением смирения.

– Мы обязательно придем, – мне стоило большого труда сказать эти слова как можно непринужденней.

Я решил преподнести подарок, а потому отправился писать его портрет. И через пару часов с холста на меня смотрел Дориан в очках с тонкой оправой и с пером в руке. Бледное лицо исполнено одухотворенностью, лишь на лбу слегка напряжены морщины раздумий, тайной силы интеллекта: именно так должен выглядеть настоящий писатель.

Иона проснулась, подкралась на цыпочках и обняла меня сзади.

– А вот меня никогда не нарисует! – И надула губки.

Юмористка. В летней кухне все стены были увешаны ее портретами. Я рассмеялся и мазнул ее краской по носу. Иона была в чудесном настроении. Но, подойдя к окну, она вдруг уронила полотенце и прошептала:

– Очень жаль.

– Мы приглашены на вечер, – сказал я.

В этот день мы не ходили купаться, лишь прогулялись до скал. В воздухе витала тихая грусть: мы все осознавали свое соучастие и неизбежность. А ближе к вечеру пришел Оскар с маленьким букетиком незабудок.

– Это для Дориана. И да, я уже пообещал сделать все возможное, чтобы его роман был опубликован. Завтра я поеду по издательствам…

На закате мы постучались в двери голубой хижины. Дориан вел себя сдержанно, ничем не выдавая грядущую трагедию, будто тот день был самым заурядным днем на свете. К нему действительно пришло много друзей – порядка сорока человек, и все они соблюдали строжайшее правило церемонии – никто не говорил ни слова о смерти. Напротив, много шутили, а после ужина – пели. Еще с порога я вручил портрет, который, правда, еще не просох. Дело в том, что масло затвердевает на картинах только спустя неделю, а потому оно еще блестело на солнце сырыми мазками.

Дориан восхитился портретом и сказал, что будет хранить его до конца дней своих. В этой самоиронии чувствовалась болезненность, но все улыбнулись. Пока было светло, он достал свой драгоценный роман, толщиной всего в мизинец, и торжественно поднял над головой. Грянули аплодисменты уважения.

– Надеюсь, вы прочтете нам свой шедевр? – спросил Оскар. Дориан учтиво поклонился, и наступила тишина.

– Я ничего не придумывал, – начал он. – Однажды все случилось на самом деле.

Роман был великолепен и страшен. Эта история про двух братьев-близнецов, Патрика и Ника, попавших после Анализа в разные классы, являла пример глубочайшей несправедливости.

Сразу после рождения у мальчиков взяли кровь, определили группу и резус-фактор, задатки (у Патрика были к математике, у Ника – к музыке) и точный день смерти каждого из них. Внешне малыши ничем не отличались. Здоровые, пухленькие и розовощекие, они с потрясающей ловкостью выпутывались из самых тугих пеленок. Голоса их сливались в унисон; смеялись малыши также одинаково, чересчур звонким, заливистым смехом, а засыпали словно по команде, в одну минуту. Про таких говорят – похожи как две капли воды. Но вот беда: Патрик должен был прожить семьдесят семь лет, а Ник – лишь девятнадцать да три неполных месяца.

Родители замерли в ужасе, когда узнали правду. Отец долго утешал мать, но день сменялся днем, месяц месяцем, и вскоре родители смирились. Ведь, несмотря на трагичную участь одного сына, другой еще мог прожить вполне сносную жизнь! И на Патрика по умолчанию сделали ставку. Как говорится, ва-банк. Его любили чуточку больше, чем Ника, вкладывали в него также чуточку больше, и однажды эта «чуточка» переросла в нечто иное.

Любовь родительская безмерна, но она досталась лишь одному из близнецов. Ника стали воспринимать словно приемного, нелюбимого сына. Хоть родители и корили себя за подобное отношение, но они понимали, что все происходит само собой: даже мимолетный взгляд на малыша Ника вызывал в них нестерпимую боль, и проще было просто не смотреть в его сторону. А вот Патрик катался словно сыр в масле. Эти два мальчика, неразлучные с раннего детства, общались все меньше и меньше. Между ними пролегла трещинка. Они поняли, что они разные.

Бедный Ник узнал обо всем, когда ему было двенадцать, за семь лет до конца. Он сразу вспомнил бесконечные обвинения отца, которые тот высказывал матери, он понял слишком многое и, не попрощавшись ни с кем, убежал из дома. А обвинения были вот в чем: отец постоянно упрекал мать, что та не согласилась отдать Ника в Самшир сразу после рождения. «Мучений было бы меньше», – как-то отметил отец.

Линии жизни Ника и Патрика так никогда и не пересеклись. Будучи уже в серьезном возрасте, Патрик жалел, что однажды бросил своего маленького брата, соблазнившись жизнью господина, оказавшейся лишь сладким обманом. А Ник к своим девятнадцати уже ненавидел весь мир, как ненавидел и свою семью. Он промышлял разбоем, при этом был невероятно жесток с жертвами, вымещая на них всю боль, накопившуюся за долгие годы унижения и равнодушия. Он мастерски орудовал ножом-бабочкой и им же вскрыл себе вены, не оставив после себя даже записки. Так его и нашли, в крошечной каморке, которую он снимал, в ванне, наполненной водой, темной от крови, когда самому Нику было девятнадцать лет и три неполных месяца…

Все слушали затаив дыхание и лишь изредка перешептывались о том, что роман «задевает за живое». Мы поняли одно: роман никогда не будет опубликован на острове. Я увидел, как по щекам Ионы бегут слезы, а это означало, что Дориан написал действительно стоящую вещь. У меня тоже намокли глаза: роман напомнил историю моей семьи. Я вспомнил самонадеянность отца и милое личико Сью. Вспомнил маму. Лакированный гробик. Настолько все было похоже – слишком похоже.

Когда Дориан дочитывал, слова его вызвали не просто комок в горле, а ужасающую волну мурашек. Все сгорбились, уткнули взгляды в пол и замолчали. Потому что в этот вечер, украшенный шутками и доброй атмосферой, словно беспощадный вердикт прозвучали последние слова.

– Моего отца звали Патрик, – добавил в конце Дориан. – Он всю жизнь винил себя за смерть брата.

Прощались все очень тепло. Когда очередь дошла до нас, Дориан ласково обнял Иону, что-то шепнул ей на ухо, и она не сдержала улыбки. Я видел его влажные глаза. «Ты очень хороший человек, – сказал он мне. – Береги Иону. Она достойна самого лучшего».

Утром мы нашли его спящим. Но Дориан не проснулся.

Глава 16

Через неделю после смерти Дориана пришел конец. Это началось ясным утром двадцать третьего августа, в преддверии зноя. Я спешил на другой конец Фарфаллы, чтобы купить немного молока и овощей к обеду. Тогда же я и сделал первое неприятное открытие, встретив по пути того самого загадочного агнца, чьи глаза с фиолетовыми кругами напоминали анютины глазки, а именно – молодого математика Франца Гилберта.

Не столько то поразило меня, что этот человек выглядел свежим и отдохнувшим, словно вернувшимся с горного курорта, сколько тот непонятный факт, что этот математик был жив, несмотря на уже минувшую дату Х. Это противоречило любой логике. Ведь тогда, в душном экспрессе, он прямо сказал, что ему осталось всего несколько дней, а с той ночи прошло целых два месяца. Мягко говоря, я был ошеломлен. Опять лилась пресловутая Мелодия смерти, но тихо, едва заметным ручейком сомнений. А может, он попросту солгал мне тогда? Или же я неправильно его понял?

Нахмурив брови, я перегородил дорогу этому человеку, глядя на него как на воскресшего Лазаря:

– Франц? Не верю своим глазам… Ты жив? Но как ты обманул смерть? Неужели Анализ ошибся?!

– Извините, уважаемый, не имею чести вас знать, – отчеканил незнакомец, похожий на Франца как две капли воды. – Я так полагаю, вы были знакомы с моим братом?

Я растерялся. Я был готов поклясться, что этот человек – Франц Гилберт, тот самый ученый, который ехал со мной в купе. Разве что без фиолетовых кругов под глазами и с зачесанными назад волосами. Я смотрел на него, и теперь он представлялся мне склеенным вовсе не из бумаги, а из прозрачного стекла и серебра. Сверкающий на солнце, как зеркало. Я не сомневался: как бы это смешно ни звучало, родившаяся после Анализа привычка замечать мелкие детали и неуловимые нюансы сделала меня наблюдательным словно Шерлок Холмс (впрочем, как и любого другого агнца – решил я однажды), а потому я не мог не приметить родимого пятна, похожего на маленького дракона, розовеющего на левом виске Франца. К слову, незнакомец обладал той же самой отличительной особенностью.

Это был первый звоночек. Но что, если у Франца действительно был брат-близнец с абсолютно таким же причудливым родимым пятном? Но какова вероятность, что этот самый брат тоже шепелявил, часто неловким движением поправлял ремешок часов, а еще шаркал левой ногой, как досточтимый Франц Гилберт? Это определенно был он. Но почему же он так откровенно лжет? Разрешил ли он сложнейшую математическую задачу? Получил ли заветную премию? Но я не хотел докучать этому человеку, а потому вежливо извинился и зашагал по своим делам.

– Одна ласточка весны не делает, – сказала мне Иона за чашкой чая. – Вероятно, тебя хватил солнечный удар, и тебе все померещилось. Бедный, бедный мой мальчик.

Она так забавно это повторяла: «Бедный, бедный мой мальчик!»

– Утром было прохладно, так что не думаю, – мягко урезонил я. – Это точно был он, Франц Гилберт. Он перехитрил смерть.

Иона ласково улыбнулась и сказала, что агнцы – выдумщики с богатой фантазией. Она была уверена, что мне просто почудился призрак.

В тот день она вернулась домой, светясь от счастья: в ее ладонях лежало хрустальное чудо – редчайшая бабочка Lumia Characterus, о которой она мечтала всю жизнь. Может быть, это был знак самой судьбы, а я, несчастный слепец, не разглядел его? Я видел, как над Ионой порхали ангелы, когда она говорила: «Я нашла ее на коре сосны, рядом с твоим домиком! Представляешь? Словно добрый волшебник оставил ее для меня. Она увязла своими лапками в смоле». Тонкие крылышки сверкнули на солнце, и Иона аккуратно переложила бабочку в маленькую ореховую шкатулку.

Смеющаяся, ликующая, она достала папку с нотами и отправилась к подруге, которая обучала ее игре на фортепиано. Помню, что на прощание я поцеловал ее в щеку и шепнул:

– Твои волосы пахнут розами…

Тем вечером пришел незваный гость. Я поливал астры, когда в дверь постучал Амаду. Поправляя дрожавшими руками свою панамку, он сказал, что у калитки меня ждет какой-то представительный мужчина, похожий, по его словам, на адвоката. Амаду ушел в свой домик, я надел тапочки и вышел во двор. У забора действительно стоял некто в строгом темном костюме, укрытый английской шляпой. На лице, лоснившемся от жары, сидели черные непроницаемые очки.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Марк Морриц?

Я коротко кивнул.

– У меня для вас серьезный разговор, – сказал незнакомец. – И лучше тет-а-тет.

– Отворите калитку и проходите.

Этот человек, которого я видел впервые в жизни, уверенным шагом двинулся в тень веранды и опустился на скамью.

– Что вам угодно? – спросил я.

– У меня есть деловое предложение, – сверкнул он отточенной улыбкой.

– Неужели? – усмехнулся я.

Уж больно подозрительным тоном он говорил, однако я все же готов был слушать дальше.

– Вы знакомы с Ионой же Софен? – Незнакомец снял очки.

Его четкие, лаконичные движения, схожие с ритмикой робота, напугали меня. Я вспомнил двух таинственных типов с полумертвыми лицами, которые допрашивали меня у фонтана. И опять появились зловещие ноты Сонаты. Они звучали громко и тревожно.

– Вижу, что вы знакомы, – мягко сказал незнакомец. – Тогда все просто. Вам нужно ее ликвидировать. Незаметно, самым безболезненным способом. Взамен вы получите…

Что он сказал?! Внутри меня полыхнуло огнем. Безмятежность, в которую мы успели поверить с Ионой, наш маленький уютный мирок, дарующий безопасность, был разрушен, сметен этими словами. Во мне все яростно задрожало. Но вместо того чтобы остановить этого человека, броситься на него с кулаками, пусть даже рискуя поймать пулю, я совершил непоправимую ошибку.

– Вон отсюда! – закричал я, не слыша собственного голоса.

Этот ирод уставился на меня немигающим взглядом, и это длилось вечно.

– Вам стоит меня дослушать…

– Вон! – оборвал я.

– Прощайте, – процедил он, исчезая за воротами.

Собственно, было глупо его отпускать. В этом одномоментном желании скрывалась моя внутренняя слабость. Вскоре я бежал как безумный. Не разбирая дороги, я мчался к подруге Ионы, которая учила ее играть на фортепиано. «Зачем я его отпустил?!» – губы сами вылепляли эти слова. Я запыхался, сбил ноги, но через несколько минут был уже на месте. Сейчас я обниму ее, я защищу ее от любой мрази, я…

– Иона ушла полчаса назад, – развела руками та девушка.

Меня начало лихорадить. Я глухо застонал и рванул на Великое озеро в надежде, что Иона решила пройтись до дома по берегу. Ноги плохо слушались, они то и дело цеплялись за кусты, которые будто бы назло тянули ко мне ветки. Я направился по тропинке к Синей скале, где был пляж с пирсом, уходящим на глубину. Гудели катера; солнце, угомонившись к вечеру, почти не палило, я спускался по крутой скале, запнулся и скатился кубарем, ободрав себе локти и колени.

Но Ионы на пляже не было. Лишь коряги, поросшие бурым мхом, да обломки скал, о которые хлестали волны. Никого. Казалось, время меняет свой темп. То немыслимо ускоряется, то застывает вокруг меня льдом, и я словно топчусь на месте. Реальность ускользала. Я пробежался по пляжу вперед, вернулся назад и, как челнок, опять засеменил туда и обратно. Сколько уже прошло? Полчаса? Час? Мне хотелось думать, что Иона уже дома и мы просто разминулись. Я вдруг понял, что повторяю вслух ее имя, почти кричу. Все будет хорошо, хорошо…

Вдруг я заметил ласточку. Птицы никогда не появлялись в Фарфалле, но это была самая натуральная ласточка. Сначала она летела низко, предвещая дурную погоду, но потом, ослепленная солнцем, попыталась найти гнездо, прорытое тоннелем в глинисто-скальном утесе. Наугад, набрав скорость, устремляла она тело в родное убежище, но не находила его, встречая грудью лишь твердый лоб утеса. Я карабкался вверх по тропе, но мои глаза упрямо следили за ласточкой. Весь мир сошелся на ней. Она безнадежно хлопала крыльями, взметая в воздух охристую пыль, и пыталась снова и снова попасть в гнездо. После самой отчаянной попытки, отлетев от выступа скалы, она сорвалась в штопор и упала в воду, оставив лишь столбик из брызг. И когда осатанелые волны вынесли тельце на берег, прибежал Оскар и сказал, что Иона мертва.

Я вижу ее в каждом встречном человеке. Потому-то все люди прекрасны. Правда, от этого не легче. Горько и страшно. Воспоминания вьются вокруг меня, как мотыльки около губительного пламени. Куда бы я ни шел, они преследуют меня всюду.

Иона. Мой ангел.

Ее задушили шелковым платком, который нашли там же, рядом с ее бездыханным телом, в зеленом подлеске, под огромной печальной елью. Платок алел у ее ног. Она лежала ничком рядом с папкой для нот, с растрепанными волосами, в которые забились желтые хвойные иглы, осыпанная солнечными зайчиками, бедная, бедная, бедная…

Я плакал. Все было кончено. Мне чудилось, будто весь мир готов обрушиться на меня в припадке безумия. Я бесцельно бродил по улочкам Фарфаллы, полный ненависти к самому себе.

– Крепись, ее дата Х совпадает с официальной, – успокаивал меня Оскар, поговорив с лейтенантом полиции.

Я не спал две ночи подряд, меня била дрожь, жуткая дрожь. Многие безликие, «одинаковые», утешали меня, выражали всяческие соболезнования, но я столь же плохо помню те дни, как и дни после Анализа.

Почему я не остановил того человека?! Почему не вонзил в него нож? Почему? Все рассыпалось на миллионы крохотных осколков, и я знал, что мне никогда не собрать их. Меня преследовала неумолимая Соната смерти, и ноты ее вызывали лишь жгучее чувство вины. Я начал вслух разговаривать с Ионой, словно она продолжала быть рядом со мной. Иногда до меня доносился ее теплый обволакивающий голос, напоминающий запах земляники, но мне не становилось спокойней.

Почему?

В Фарфалле редко случались убийства, и этот случай наделал много шума, тем более что на следующий день тело Ионы исчезло, словно испарилось, вместе с уликами. «Кому это было нужно?» – спрашивал я себя и не находил ответа. Сначала я был уверен, что это сделал тот подонок, но однажды я понял, что все оказалось намного сложнее. Но на тот момент я понимал, что шансы найти убийцу равны нулю.

На третьи сутки слез уже не было. Осталась лишь пустота. Холодная черная пустота. Порой она становилась столь невыносимой, что я приходил к выступу на Синей скале, но так и не решался прыгнуть на камни. Я проделывал это три раза кряду и столько же раз убеждался, что это невозможно, ибо до моего конца оставалось чуть больше недели.

Все умерло внутри меня. Я стал бесцветен и просто ждал свою смерть, когда повсюду заговорили о полном запрете «социально опасных» агнцев по всему острову. В газете «Правда Эйорхола» появились именные списки людей, попавших в эту категорию. «Чепуха», – вяло пробормотал я, услышав эту новость, которая показалась мне совершенно незначимой и побочной.

Агнцев стали отлавливать как заклятых преступников, отправляя затем в особые поселения. Формулировка «социально опасный» выглядела слишком размытой, и непонятно было, какими принципами руководствовались составители списков, помещая в них того или иного человека. Один журналист подчеркнул, что действия Правительства все больше стали походить на нацизм, только опиравшийся не на «чистую» нацию, а на «чистую» дату Х.

Но мне было все равно, полностью наплевать. Все переполошились, бегали как сумасшедшие, впопыхах уезжали, а я просто сидел в своей летней кухне или же на берегу Великого озера, отрешенный, мертвый, и видел в отражении вод личико моей любимой с живыми миндалевидными глазами, звездами веснушек и улыбкой, полной нежности.

Все случилось очень быстро. Через неделю в Фарфаллу нагрянули правительственные войска, арестовали тех, кто не успел уйти в бега, и огнеметами подожгли дома. Неужели они признали «социально опасным» этот тихий, миролюбивый городок? Над Фарфаллой взвился огненный смерч, пожирая белоснежные и незабудковые лачуги, а выжившие ринулись в тайгу и десятками тонули в горной речке, спасаясь от жестокости. Как спичка, вспыхнула летняя кухня с рисунками и фотографиями Ионы: она осталась жить лишь на полотнах моей памяти.

Я просто вышел навстречу судьбе, когда увидел, как заковывают в наручники Оскара. Он был поразительно спокоен, хоть с его губ на песок капала кровь. Скоро я потерял его из виду. Военные не тронули лишь старика Амаду. Он стоял в полном безмолвии у своей догорающей хижины, когда вокруг него, точно ураганный ветер, сновали солдаты. Я вел себя покорно, а потому сразу предъявил паспорт, в котором значился класс «А». Ничто меня больше не держало. Ничто.

Нас, около двух сотен человек, везли в поезде в крытых вагонах. Кричали женщины, ни на секунду не умолкая, плакали дети, и в этой дикой неразберихе ползли слухи, что по распоряжению Люциуса агнцев не только арестовывали, но и делали особую метку – специальным лазером выжигали радужку глаз.

Несчастный оставался зрячим, но его глаза становились дьявольски черными и напоминали сплошной зрачок. Теперь, даже после побега из поселения, человеку невозможно было бы скрыться среди других классов, а тем более жить нормальной жизнью. Еще сложнее – бежать с острова. Все это походило на безусловный маразм, но мне по-прежнему было глубоко наплевать, ибо на моем счету оставалось всего пять дней.

Нас отвезли в тюрьму Альтаир, что недалеко от Самшира. Меня проводили в камеру с огромным гориллоподобным верзилой, который лишь безотрывно смотрел в зарешеченное окно и молчал. Было душно, с потолка срывался конденсат и с угнетающей периодичностью разбивался о бетонный пол. Серые стены, исцарапанные непристойными выражениями, внушали отвращение, как и чадные испарения, тянувшиеся от нечистот в дальнем углу.

Я лежал на втором ярусе нар, подложив правую руку под голову, и следил за растущими каплями на потолке. Я боялся думать об Ионе, потому что будить память о ней представлялось мне священнодействием, и было бы тяжким грехом вспоминать ее здесь и сейчас, в грязной вонючей камере. Это было бы совершенно немыслимо. Я насчитал ровно тридцать семь видов смерти и возжелал уйти во сне, как Дориан, чтобы утром меня обнаружили словно спящим, с лицом, полным мирного вселенского блаженства.

Вдруг верзила завыл, гулко, протяжно, схватился за голову и стал раскачиваться на табуретке. «Мама… мама… я потерял маму…» – и начал молотить кулаком стену, отчего моментально его раскровил. Должен сказать, я никогда не видел его раньше, вероятно, он совсем недавно приехал в Фарфаллу, за пару дней до ареста.

Он вел себя точно запуганный ребенок. В камеру ворвались охранники, быстро угомонили его и сказали, что нам невероятно повезло и процедуру «метки» проведут только завтра, так как их чертов аппарат «накрылся медным тазом» после того, как с утра, пытаясь перевыполнить план, выжгли глаза почти трем тысячам агнцев. Весь оставшийся день сосед молча лежал на своем матрасе, свернувшись в позу огромного эмбриона. Он дрожал всем телом, как щенок на сильном морозе, и хлюпал носом. Я пытался с ним заговорить, но он не реагировал.

На следующее утро нас по очереди отвели ко врачу, похожему на тучного пингвина, и он, не мешкая, провел процедуру. Меня привязали ремнями к какому-то устройству, похожему на школьный микроскоп, окуляры которого крепко прильнули к глазам. Мне приказали смотреть в центр картинки, на маленькую белую яхту, и меньше чем через минуту мои радужки стали черны как эбеновое дерево. Это было совсем не больно, но в воздухе нестерпимо запахло жженым волосом, отчего у меня случился приступ рвоты.

Полдня я проспал, и мне снился кошмар. Опять мои скрытые страхи, мои обманутые надежды не давали мне покоя: сон точно даровал мне шанс все исправить, спасти Иону. Он был таков: будто я иду по лесу, огибаю огромные сосны и ищу ее. «Ио!» – пытаюсь кричать, но словно онемел, и речь моя безмолвна. Давно уже сбился с тропы, иду напролом сквозь густые кусты, в какой-то слепой уверенности. И вот уже бегу, непонятно куда, а в груди появляется давящее чувство бессилия, чувство, что могу не успеть, что до катастрофы остаются считаные секунды.

И вот я ее вижу – в едва уловимом просвете между соснами мелькает ее серое платье. Я вне себя от радости. Она спасена! Я мчусь к ней и только в этот момент замечаю в своей руке алый шелковый платок, свернутый в трубочку. Вздрагиваю. Он превращается в тонкую струйку крови, скользящую по предплечью: словно в кулаке раздавили гроздь рябины. И вдруг просыпаюсь.

Меня разбудило сопение верзилы, я открыл глаза и обнаружил, что он сидит в полуметре и сверлит меня блестящими черными глазами, похожими на отполированные пуговицы. От неожиданности я отпрянул, и он вдруг отпрянул тоже – видимо, настолько большой психологический эффект нес в себе выжженный взгляд. Отвращение, страх, неприятие – автоматически переносятся на личность такого человека, а потому эта процедура, без сомнения, была предложена поистине гениальным злодеем.

Но между мной и соседом антипатии не возникло. Верзила наклонился ближе и сказал, что эти ублюдки схватили вчера его мать и он поклялся отомстить, любой ценой. Я ответил, что понимаю его – я тоже потерял самого близкого мне человека. Он вопросительно глянул на меня, и я рассказал ему все про смерть Ионы. А потом про этот ужасающий сон, после которого я проснулся в ледяном поту. Верзила встал в полный рост, обреченно вздохнул и на секунду зажмурился. И тут-то все произошло.

– Иона… Редкое имя, – пробасил он и вдруг спросил: – Вы знаете Оскара Шарма?

– Да, это мой хороший друг, – растерянно ответил я, не понимая, к чему он клонит.

Он немного подумал.

– И давно вы виделись?

– Позавчера вечером.

Верзила подошел к окну, и решетка расчертила на его лице солнечные квадраты.

– Вчера по дороге сюда я познакомился с ним в вагоне. Он говорил про какой-то бумажник, а еще про Иону. Думаю, вам нужно срочно встретиться, – и посмотрел на меня как на родного брата.

Глава 17

На следующий день нас повезли в Самшир, чтобы влить нашу горстку из двух сотен человек в многотысячную Колонну. Это было феноменальное столпотворение, пик фанатизма Эры Анализа. Колонна агнцев, окруженная военным конвоем, двигалась через площадь Науки, через самое сердце Эйорхола, направляясь в специализированные поселения.

Караван медленно полз, являя народу людей «падшего» класса «А», глаза которых, помеченные огнедышащим лазером, были черны, как вороньи крылья, черны настолько, что взгляд в толпу инстинктивно приводил в ужас. Создавалось впечатление, что Правительство целенаправленно демонстрирует эйорхольцам этих людей, именуемых агнцами, чтобы подчеркнуть свою безграничную власть, устрашить, но возвысить остальных граждан государства, ибо все познается в сравнении. Это было показательное шествие.

Я флегматично брел по правому краю и выискивал взглядом Оскара, вероятность встречи с которым фактически равнялась нулю. О каком еще бумажнике говорил верзила? Что Оскар хотел мне передать? В недрах моей души зародилась какая-то неуловимая кроха надежды, которая могла бы разрешить вопрос: «Зачем кому-то понадобилась смерть Ионы?»

Меня окружали исключительно «социально опасные» личности, к коим принадлежал и я. Кто внес нас в этот немыслимый список? Ходили слухи, что в него попадали люди с запасом времени меньше года, но это был далеко не определяющий фактор.

В Колонне шли хмурые женщины с европейскими чертами лица; китайские мужчины в выцветших панамках; славянки с грустными глазами; удивленные мексиканские дети в маленьких соломенных шляпах; испуганные африканки с шоколадной кожей и белоснежными бусами на шее; негры с татуированными плечами; тысячи мужчин неопределенной национальности; целые и разрозненные семьи; ребенок, отнятый у матери; сестра от брата; даже прекрасные леди с плачущими детьми, завернутыми в клеенки или кухонные «вафельные» полотенца…

Агнцы. Несчастные агнцы.

Все шли и украдкой переглядывались. Многие были в пунцовых ушибах, ссадинах, а некоторые даже перевязаны кровавыми бинтами. Какой-то бедолага, словно наблюдая перед собой невидимого собеседника, картавым голосом рассказывал ту самую историю про то, как Люциус пытался утопить свою родную дочь. Стоило ли ему верить? Хоть это и было столь похоже на то, что однажды поведала сама Иона, знакомые нюансы этого рассказа все равно ужасали меня.

Колонна тянулась бесконечным конвейером, и не было ей конца. Если несведущего человека спросили бы, что общего между всеми этими людьми, он и за тысячу лет не нашел бы ответа на поставленный вопрос, ибо впервые за всю историю человечества классовое расслоение общества происходило не по внешним признакам, а по внутренним. Человечество шагнуло на новую ступень дискриминации, оставив позади признаки расы, цвета кожи, пола и нации. Ключевым фактором была дата Х, которая как дамоклов меч нависла над агнцами. Полчища эйорхольцев вышли на улицы, чтобы поглазеть на невиданное – на проклятых людей, на презренных изгоев.

– Это же геноцид, матерь божья, – зашептала в толпе эйорхольцев пожилая женщина в зеленом платке, прикрывая ладонью рот, но кто-то зло шикнул на нее, и она моментально стихла.

Казалось, что человечество вновь наступает на грабли, на которые не раз натыкалось во времена нацизма, коммунизма, религиозных, гражданских и сотен других войн, в которых всегда страдали невинные люди. Конечно, эйорхольцы узнавали своих родственников и друзей в Колонне позора, но не смели и шелохнуться или подать какой-нибудь знак «бывшим» близким. В народе возмущались, откровенно негодовали, но тем не менее большинство осуждали агнцев.

– Они опасны… Опасны… Опасны! – слышался отовсюду хищный говорок. – Это правильно. В тюрьму их, в тюрьму! Невменяемые. Преступники. Детоубийцы!

Многие из эйорхольцев изрыгали проклятия, пожирая Колонну ненавистными взглядами. Они походили на злобных футбольных фанатов, которые в глубине души равнодушны к футболу и просто хотят почувствовать себя частью чего-то сильного и сплоченного.

Ко всему прочему, по острову весь месяц бродил совершенно нелогичный слух (о котором мы в Фарфалле, разумеется, не слышали), будто от агнцев рождаются только агнцы, что это как зараза, и никакие, даже самые разумные, доказательства и доводы не могли изменить столь категоричного общественного мнения, подкрепленного новыми законами Эйорхола.

Шли разговоры о недопустимости кровосмешения высших классов с низшими, и граждан класса «А» истребляли без суда и следствия. Никого не интересовала их реальная дата Х, ибо реальнее смерти, увиденной собственными глазами, ничего не существовало; и не было никакого сомнения, что предсказанное число совпадает абсолютно у всех.

В гуще эйорхольцев росло напряжение. Все понимали, что в Колонне идут люди, которые загнаны в угол, а потому готовые на все. Но они были столь подавлены и угнетены, что покорно брели вперед, словно на убой. Колонна охранялась военными, которые шагали по обе стороны от нее, абсолютно непоколебимые, а оттого немного рассеянные. Вдруг от Колонны, метрах в тридцати от меня, отделился человек в капюшоне и заковылял короткими шажками в направлении театра «Райские кущи». По его сомнамбулическим движениям легко можно было догадаться, что сделал он это неосознанно, находясь в состоянии транса или глубокого душевного переживания.

Не успел человек сделать и трех шагов, как уже находился под прицелом автоматов. Но еще быстрее отреагировали местные подростки.

Белокурый мальчишка с воробьиными глазами, одетый в футболку с яркой буквой «Д», что скорее всего означало причастность к классу долгожителей, поднял с земли обглоданный временем осколок кирпича и с криком «Бей агнцев!» метнул его в сгорбленного человека. Кирпич разрезал густой полуденный воздух и рассек скулу бедняги, оставив на ней алую печать. Прохожий покачнулся и побежал в сторону Фиалковой улицы, но его ноги заплетались одна за другую, как непослушные гибкие змеи, и очень скоро оглушенный человек рухнул на лоно мостовой, слившись со своей синей тенью. Будоража воздух звонким улюлюканьем, толпа подростков, вооруженная камнями, неслась позади.

Военные ухмылялись и наблюдали за происходящим. Им казалось, что все полностью под контролем.

Подростки настигли незнакомца на углу Миндального и Апельсинового проспектов, рядом с медной, позеленевшей статуей Клаусса Мерхэ, легендарного изобретателя не менее легендарного А1. Человек поднял свое измученное лицо, сочившееся кровью, и все увидели его распахнутые глаза с выжженными радужками, в которых плескался ужас. И вдруг он громко сказал, почти выкрикнул:

– Прошу, у меня дома трое детей! – Голос, полный отчаяния и боли.

Толпа, лицезревшая происходящее, застыла в изумлении. В ответ маленький главарь недоуменно засмеялся:

– Что за хухры-мухры? – словно не поверив, что у агнцев (!) могут быть семьи.

– Прошу! – повторил человек.

Конечно, в белокурой головке мальчика были только те представления о классе «А», которые в нее с детства закладывали родители. Испокон веков люди «лепят» детей по своему образу и подобию. Мальчик был не виноват. Все вложенное в него за долгие годы, подобно сжатой пружине в пистолете, распрямилось, ударило по бойку и выстрелило. Все произошло очень быстро, и никто не успел вмешаться. Да и собирался ли кто-нибудь?

– Социально опасным не место среди людей! – завопил мальчишка.

И в тот же миг на не известного никому агнца обрушилась «Кара небесная» – сотни камней самой различной породы, от вулканического базальта и кусков розового гранита, которыми обычно выкладывали благоухающие цветники Самшира, до полупрозрачного кварца, покрытого фальшивым золотом пирита.

Он остался лежать там, с обезображенным лицом, переломанными ребрами, линчеванный за то, что родился в год Меркурия, гостившего в созвездии Скорпиона, а потому и вытащил себе неудачную карту, которая завещала ему смерть именно в тот жаркий день, именно в ту роковую секунду.

Ноты Сонаты разрывали пространство. По толпе эйорхольцев зашелестела волна тихого ужаса, просочилась в Колонну агнцев и вызвала настоящее помешательство. Белокурого зверя улиц никто не тронул. Паника охватила всех, и против нее оказались бессильны даже военные, которые явно просчитались, наслаждаясь Зрелищем: ведь до этого именно страх за свое будущее держал Колонну в своих цепких лапах, теперь же он, словно неудержимая лавина, выплеснулся наружу. Он поглотил всех. Обезумевшая толпа побежала вперед, разбилась на перекрестке Мерхэ и утонула в тысяче воплей и криков. Тарахтели автоматы военных, и агнцы десятками валились на землю, дергаясь в страшных судорогах.

Мне повезло, что я оказался у самого края. Я машинально рванул в сторону узкой неказистой улочки рядом с пиццерией, обогнул нескольких бородатых зубоскалов и вдруг увидел Оскара. В первую же секунду мой больной ум отказался это признать, но ошибки быть не могло: в двадцати метрах от меня находился тот самый миролюбивый индиец, который так полюбился мне.

Словно сама судьба привела меня к нему. Я закричал что есть мочи, сквозь грохот стрельбы Оскар услышал меня, и я замахал ему рукой. Мы просочились в подворотню и по инерции пробежали еще пару кварталов, остановившись под деревянным балкончиком, увешанным сохнущими простынями.

Оскар выглядел крайне плохо: из разбитого носа капала кровь, а левый глаз почти целиком заплыл, но за его разбитыми очками на меня глядели целехонькие радужки, ясного небесно-голубого цвета.

– Здорово тебя отделали, дружище! – обнял я его. За эти два месяца, проведенные в Фарфалле, он стал мне точно родным: я радовался как пятилетний ребенок. Весь ужас, увиденный мной на площади, вдруг отступил на второй план.

– Да и ты выглядишь не лучше! – улыбнулся он.

Я старался не смотреть ему прямо в лицо, стыдливо пряча взгляд. Но он перехватил его и побледнел, словно чахоточный больной.

– Боже мой, что они с тобой сделали…

– Я все равно не жилец, Оскар. Мне осталось несколько дней, ты же знаешь.

Никогда еще я не видел столько грусти в его глазах!

– Не спеши хоронить себя, – сказал Оскар. – У меня для тебя кое-что есть.

Он пошарил в кармане, вытащил небольшой кожаный бумажник размером с ладонь и протянул мне.

– Я не имею права молчать.

И он рассказал, что же произошло с ним после нашей последней встречи в Фарфалле.

Тот августовский вечер ничем не отличался от других вечеров, но, когда Оскар поймал уже нескольких хариусов, которые теперь нарезали круги в низеньком цинковом ведерке, поплавок, дремавший на глади озера, вдруг резко нырнул. Опытная рука Оскара моментально подсекла рыбину, его сердце на секунду замерло, и он начал ее вываживать.

К великому разочарованию моего друга, трофеем оказался всего лишь тяжелый бумажник, насквозь пропитанный влагой и украшенный зеленой тиной. Вероятно, он плыл в толще воды и умудрился наскочить на острый крючок. Оскар неохотно вытащил его из воды и намеревался бросить в ближайшие кусты, ибо не горел желанием поживиться за счет человека, потерявшего портмоне. Это противоречило мировоззрению буддиста. Однако загадочное любопытство, не свойственное ему доселе, все же заставило расстегнуть кожаную вещицу, вылить оттуда полстакана мутной воды и изучить содержимое.

Оскар нашел лишь несколько пластиковых карт и заламинированную визитку оранжевого цвета с тиснением: «Франц Гилберт». Чуть ниже: «Ньюханд». Но это было далеко не все. Внутри также находилась какая-то размякшая записка, вложенная в потайной кармашек, но поначалу мой друг не обратил на нее внимания. Он с минуту вертел в своих смуглых руках пойманный трофей, как вдруг неодолимая сила заставила его снова открыть застежку и достать мокрую записку.

Безусловно, Оскар не знал этого человека. Но может, на записке указан адрес этого Франца Гилберта, и тогда ему можно будет вернуть законную собственность? Оскар осторожно развернул слипшийся клочок бумаги, напряг слепнущие глаза, и – удивительное дело! – чернила, расплывшиеся от воды, еще не достигли предела нечитаемости, каждая буква воспринималась однозначно, а потому Оскар с легкостью прочитал содержимое записки, которое обожгло его огнем ужаса.

«Все гениально и просто, почтенный мой. Требуется убрать девушку по имени Иона же Софен. 23 августа, 15.17. Фарфалла.

P. S. Мы поступаем исключительно в ваших интересах».

Снизу красовалась маленькая круглая печать – синяя заглавная литера «Л», которую словно разморило от влаги. Оскар знал, что каждый человек, от агнца до долгожителя, никогда бы не спутал ее с любой другой, и никто ни под каким предлогом не согласился бы сотворить подделку, ибо это была личная печать от перстня легендарного сатрапа Эйорхола – великого Люциуса Льетта.

Глава 18

Как же я был близорук.

Мне стало очевидно, что убийцей был Франц Гилберт, а заказал Иону ее родной отец. Боже мой. Но сначала агент предложил именно мне пойти на преступление. Я долго обдумывал эти рассуждения, я мозговал их, разжевывал, пытаясь осознать случившееся. Внутри меня гремела чертова Музыка, однако я был рад ей. Равнодушный ранее, теперь я постоянно думал о Люциусе.

Я был полон желчи. Во мне вспыхнуло чувство мести, настолько сильное, будто моя любовь к Ионе переродилась в это страшное желание. Я принял за чистую монету все свои домыслы. Как же легко обвинить во всех бедах другого человека! Мне повсюду мерещились глаза Люциуса, огромные и черепашьи, дряблая золотистая кожа, улыбка в уголках рта… Мои руки сами сжимались в кулаки, а ногти вонзались в ладони. По правде сказать, я совершенно не понимал, зачем он поступил так нечеловечно, я не понимал, каким же сверхъестественным образом Гилберт оказался в Фарфалле – я многого тогда не понимал.

Оскар покинул меня и уехал к своей тетке Сати, которая умирала от болезни Рю в восточном городке Мале. На прощание он подарил мне маленькие песочные часы. «Отныне время – твой лучший друг, – сказал он. – Но всегда поступай разумно». Больше я никогда его не видел, впрочем, как и Родриго, Амаду, Пабло и других добрых людей.

Надвинув на лоб кепи, чтобы не выдать себя полиции, я направился прямиком к Арктуру же Софену. Арктур встретил меня радушной печальной улыбкой. Он выглядел так, словно постарел с нашей последней встречи на десять лет. Он уже знал, что Ионы больше нет с нами, и эта новость подкосила его на корню.

– Анализ не ошибается, – повторял он как заведенный.

Глаза его стали безжизненны, волосы окрасились в пепельный цвет, а щеки глубоко ввалились, отчего он походил на живого мертвеца. Арктур даже не заметил мои черные радужки, лишь молча выслушал о моих подозрениях и назвал меня сумасшедшим. Я не спорил.

Одних предположений было недостаточно. Даже неопровержимые факты подвергались сомнению, ибо я чувствовал острейшую необходимость заглянуть в душу убийце, в его глаза, чтобы полностью удостовериться в своих скороспелых выводах. И тут – как гром среди ясного неба! Арктур сказал, что по головизору транслируется Прямая Линия с Правителем.

– Но это вряд ли поможет. В прямой эфир невозможно попасть, – добавил он рассеянно.

Меня переполняла злоба, и я сразу же включил канал. Люциус стоял, окруженный свитой из министров, щебечущих как птицы-говоруны. Я уставился на него, меня всего перекосило. И пусть я сотни раз представлял его тем днем, картинка сбивала с толку: невозможно было поверить, что этот человек действительно мог совершить столь подлый поступок.

Я удивленно разглядывал ненавистное мне лицо, лучащееся светом, мягкую улыбку и решительный взгляд, который совсем не подходил этому лицу. «Он добр и любит каждого из нас», – выплыли из памяти слова торговки дынями. «Люциус Льетт – наша поддержка и опора», – чей-то приятный бас из самширской юности. Неожиданно у меня появились мысли, яркие, неподвластные мне образы, как я заживо сдираю с него кожу. Я видел, как обнажаются красные пучки мышц, нити артерий, белые веревки сухожилий. Я слышал его крики о помиловании и чувствовал свою усмешку… Как же непросто оказалось выгнать из головы эти вещи! Я закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.

На связи была женщина с плаксивым голоском, просившая за своего сына-насильника. Я поморщился и набрал номер, указанный на экране. Конечно, вероятность того, что я попаду в эфир, была попросту ничтожна. Я понимал это. Чуткие протяжные гудки, и оператор спросил меня, какой же вопрос я хочу задать.

Без всяких колебаний я выпалил, что меня интересует проблема повышения пенсий для почетных агнцев. Мне сказали ждать, и в трубке зазвучала мелодия моего любимого Баха. Арктур, равнодушный ко всему миру, раскуривал сигару и монотонно раскачивался в плетеном кресле. Его кот бросал на меня ленивые неодобрительные взгляды.

Прошли тяжкие минуты ожидания, показавшиеся мне часами, и я вдруг попал в прямой эфир. Вот и настал тот момент, который решит все! Арктур так и замер в своем кресле. Первым делом я действительно задал актуальный вопрос о пенсиях и приготовился слушать. Люциус охотно отвечал, забираясь в непролазные дебри рассуждений, но я оборвал его на полуслове.

– Это правда, что вы убили свою родную дочь Иону? – отчеканил я громко и внятно.

Повисла мертвая тишина, и от моего взгляда не ускользнуло ничто: ни округлившийся рот секретаря, ни нервный тик брови толстого министра, ни выступившие блестящие капельки на лбу Люциуса. В этот момент он напомнил мне моего отца, когда тот ударил маму. Так явственно, так близко, словно это не далекое воспоминание, а эпизод, случившийся вчера вечером. Люциус смутился на долю секунды, а потом умело перевел вопрос в шутку, дурацкую шутку, но и этой мимолетной реакции мне хватило, чтобы каждой фиброй своего сердца почувствовать, что это он. Он. Человек, чужими руками убивший родную дочь, мою Иону.

Был ли это субъективный вывод? Безусловно. Мог ли я ошибаться? Да. Но допускал ли я возможность ошибки? Нет.

Моя жизнь вновь наполнилась смыслом.

Загнанный в угол зверь способен на все. Я стал рабом ненависти, пленником злобы, жаждущим отмщения. От меня не отступал образ Люциуса, падшего ангела, его круглые черепашьи глаза преследовали меня повсюду, однако я находил смелость смотреть в них. Он хохотал надо мной, но то был не его голос, а голос моего отца, низкий и зычный. Все перепуталось в моей голове. Месть казалась невесомой дымкой, окружающей меня, и я вдруг начал представлять одну картину расплаты за другой, смакуя каждую возможность. Я увидел себя стоящим над поверженным Люциусом, который молит о пощаде. Как я обвиваю руками его шею, а он покорно смотрит мне в глаза. Пальцы сладострастно сжимаются, доносится четкий хруст смятой гортани… Боже ты мой.

Я знал, что никогда бы на такое не пошел. Я мстил за Иону только в своем воображении. Мне не хотелось, чтобы мой враг мучился, истекал кровью, таращась вокруг себя обезумевшими глазами, и так далее и тому подобное. Нет! Это отвратительно. Если смерть и досягаема, она должна быть мгновенной. Так мне казалось. Но когда я вдруг подумал об Ионе, светлые, чудесные воспоминания заставили меня содрогнуться. Ведь я не убийца! Не преступник. Я простой парень… И тут я подумал: да, я простой парень, которого лишили счастья, лишили всей жизни!

Я долго убеждал себя свернуть с этой дорожки, но все внутри меня противилось этому. Ты должен сотворить это любой ценой, Марк, потому что иной расплаты за убийство дочери не существует. Ты слышишь меня, Марк? Впереди два дня. Зачем же ты тогда ходишь по этой земле? Очнись. Нельзя уйти просто так, ибо так ты предашь память. Все будет бессмысленно.

Иона.

Я вспоминал нашу последнюю прогулку – ярко, во всех подробностях.

Мне всегда казалось, что от нее исходит какой-то невидимый согревающий свет. И в нем чувствуется грусть, скорее оберегаемая, чем скрываемая. Идет она, скажем, по мягкому песку, мечтая о дочке, которой у нее никогда не будет, улыбается, а потом замолкает.

– У нее зеленые глаза. А еще ямочки на щечках. Мальчики всего мира без ума от нее.

Бросает на меня быстрый взгляд.

– Мы ей купим милое желтое платье, – подыгрываю я. Вспоминаю о Сью, и сердце мое больно сжимается.

– Нет, лучше голубое.

Мы идем, и пальцы ног утопают в прохладном песке. С гор спускается вечер, по воде крадется туман, стелется влажной мутью, обманывая наши чувства. Бродячий пес, хвост которого увешан чертополохом, забегает в ледяную воду и жадно пьет, высунув длинный розовый язык. Причудливый рельеф гор расчерчен треугольниками закатного солнца.

И в этот вечер, единственный раз в своей жизни, Иона нарушила правило, которое сама же и установила. Взявшись за руки, мы долго шли, не произнося ни слова. И вдруг она сказала:

– Я не хочу умирать.

Ее голос дрожал. Я никогда не видел ее столь серьезной, серьезной и печальной. Но что я мог ответить? Любые слова утешения казались бы фальшью. Я просто обнял ее за хрупкие плечи, прижал к себе, и она зарыдала.

Наша действительность походила на ожидание смертной казни. Чувство, когда хочется взвыть во весь голос. Так мы и жили – со страхом, глубоко спрятанным внутри, что в любую секунду можем навсегда потерять друг друга.

Я уже тогда ненавидел Анализ, всем сердцем ненавидел. И со смертью Ионы эта ненависть удесятерилась, она целиком и полностью подчинила меня. Который раз в своей жизни я чувствовал, что мной движет бо́льшая сила, чем я сам, – грозная, величественная, разрушительная сила, которая не терпит возражений…

И я решился. Решился переступить грань.

ЛЮЦИУС.

Теперь моя жизнь клином сходилась на его имени.

Во мне непрерывно звучала Мелодия смерти, и ноты ее были похожи на удары молотка о рельс. Оставалось всего два дня, а потому Арктур разрешил пожить у него, правда, поначалу он отнесся к моим мыслям весьма осуждающе.

– Долг движет мной. Я просто обязан сделать то, что задумал, и не найдется ни единой причины, из-за которой я пойду на попятную… – говорил я ему. Но он и не думал ставить мне палки в колеса, и я вдруг почувствовал некую незримую поддержку, словно осуществлял мечты его юности.

Однако мой внутренний голос непрестанно твердил: «Не забывай, на счету Люциуса почти целый век!» Все упиралось в тупик. К тому же шансов обойти свору телохранителей Люциуса, вооруженную до зубов, попросту не было. Его охраняли сверхнадежно: будь он хоть тысячу раз бессмертен, страх быть покалеченным тоже был силен!

А убить его… Не знаю.

Но что, если просто предположить, допустить малейшую возможность? Тот самый один процент? Месть – словно струйка воды: просачиваясь сквозь камни препятствий, она найдет способ достигнуть цели.

Я вспомнил Франца Гилберта, этого подонка, который мило беседовал со мной, пускался в немыслимые откровения, а после стал убийцей, убийцей моей любви, убийцей всей моей жизни.

Я с радостью отдал бы все, чтобы встретить его снова. Однажды мне даже почудилось, будто он идет мне навстречу. Ярко-зеленые глаза, рыжие волосы, шаркающая походка. Я сжал кулаки и бросился на него, но вовремя осекся, ибо понял, что допустил ошибку.

Так как же Анализ предсказывает насильственную смерть? Неужели в генах заложена и эта информация? Иона погибла точно в свою дату Х. В ее паспорте было указано именно двадцать третье августа.

Но Франц Гилберт… этот человек, ненавистный мне во всех отношениях, перехитрил смерть. Лишь узрев собственными глазами эту истину, я решился на предположение, что если можно выжить, когда обязан умереть, то, значит, можно и умереть, если обязан жить.

Для этой сомнительной теории требовались железные доказательства, и я не придумал ничего лучше, как подкараулить Аравию, мою воспитательницу из детского дома. Она зашла в магазин, оставив свою кошку Жужу на улице, а петельку от поводка безрассудно надела на стойку забора. Она всегда так делала. Ей и в голову не могло прийти, что кто-нибудь мог обидеть ее бедное животное.

Я припомнил, как она неоднократно хвасталась, что ее кошка класса «Б», иными словами – бродяга, а значит, у нее впереди не менее пяти лет. Во мне сверкнула чудовищная мысль: украсть кошку и попробовать утопить в море. Если эксперимент удастся, значит, А1 ошибается куда чаще, чем кажется простому смертному.

Такая безрассудная жестокость. Я долго смотрел на невинное животное, и все не решался протянуть руку к поводку. Кошка грелась на солнце, щурила глаза и дремала, не замечая меня. Она была сиамской породы, с тремя рыжими подпалинами на боку, ничем не примечательная, совсем обычная. Из магазина вот-вот должна была выйти Аравия.

И вдруг точно пелена спала с моих глаз.

Бог мой!

Я резко развернулся и пошел прочь. Меня бил озноб, ладони дрожали, а ноги стали мягкими, как пластилин. На что только не способен человек! Ради глупого эксперимента я чуть было не убил беззащитное животное.

Непостижимо.

С такими мыслями я вернулся домой к Арктуру и рухнул на кровать. Я был изнеможен, словно каторжник, и на мгновение мне почудилось, как на руках и ногах тихонько зазвенели стальные цепи. Но это еще не конец. Чувство несправедливости продолжало переполнять меня. Мне нужен был всего один аргумент. Так санки стоят на вершине огромной снежной горы: малюсенький толчок – и они уже несутся вниз. Я не выдержал и задал Арктуру единственный вопрос, который сразил его наповал:

– Случалось ли, что известный вам долгожитель умирал раньше своей даты Х?

Он растерялся и ответил, что в его жизни был один весьма странный, но показательный случай. Я плохо помню историю, которую он мне поведал, но все же постараюсь воспроизвести ее хотя бы в общих чертах.

Давно, лет сорок назад, был у Арктура друг-долгожитель Роб. Этому находчивому и смелому юноше пророчили великое будущее. Но, видимо, судьба не уважала людские пророчества. Как-то они с Арктуром отдыхали на Средиземном море, и Роб неожиданно для всех вздумал нырнуть с гигантской скалы. Арктур всячески отговаривал его, но Роб был упрям как осел. Он весело махнул рукой, сиганул с самой вершины и при входе в воду, которая встретила его отнюдь не гостеприимно, сломал шею.

А потом выяснилось, что произошла досадная ошибка. По крайней мере, так утверждала полиция.

– Мне жаль. Вероятно, Анализ ошибся, – развел руками седой майор.

– Быть такого не может! – воскликнул Арктур. Он не верил своим глазам. – Роб был долгожителем.

Майор похлопал Арктура по плечу.

– Такое случается. Достоверность Анализа…

– Его запас почти восемьдесят три года! Вы явно мне лжете, – тут Арктур осекся.

Спорить было бесполезно. Он помнил, как они с Робом вместе делали А1, вместе же вскрывали конверты с результатами, а после отмечали свой класс «Д».

Эта история полностью убедила меня. Когда я услышал ее, возникло ощущение, будто мне повезло решить гениальную задачу. В этот момент мои мысли, которые до этого постоянно громоздились одна на другую, достигли той высоты, откуда я смог увидеть нечто новое.

Все началось с того, что мне опять послышался запах горького миндаля. Так пахнет смерть. Я вспомнил старую цыганку, и решение пришло само. Однажды, в далеком детстве, я читал в учебнике истории об опасности синильной кислоты. Еще в достославные времена ее солями – цианидами – травили королей и их фаворитов. Предельно допустимая концентрация в воздухе – не более десяти миллиграммов на кубический метр, а при вдыхании воздуха, в котором концентрация выше в три раза, человека ждет неминуемая гибель.

Нужно было достать это редкое химическое вещество, не посеяв вокруг себя никаких подозрений. Я решил добыть его самостоятельно, и в этом мне помогло старое увлечение химией: иногда мне позволяли задержаться в школьной самширской лаборатории, где я проводил различные опыты. Кто в детстве не разжевывал семечки апельсина или яблока, морщась от горьковатого привкуса? Это и есть синильная кислота, правда, в крохотных дозах. Но куда больше ее содержится в сыром миндале. Несколько зерен ореха – это катастрофически мало, однако качество всегда можно взять количеством.

Я попросил Арктура купить три ведерка горького миндаля. Повсюду продолжалась охота на скрывавшихся агнцев, и мне было опасно лишний раз появляться на улицах Самшира.

– Что ты затеял? – настороженно спросил Арктур.

– Месть, – спокойно ответил я и изложил свою идею. Но Арктур только жалобно рассмеялся и сказал:

– Чудак. С помощью трех ведер орехов можно отравить разве что муху.

Я внимательно проверил расчеты, формулу за формулой. Все было верно. Я показал их Арктуру, и он меланхолично кивнул. Вскоре он выполнил мою просьбу, а также достал у знакомого химика немного реактивов в пробирках, три мензурки, перегонный аппарат, дробилку, защитные очки и два военных респиратора.

Затем я пропустил орехи через дробилку, переложил получившуюся кашицу в огромную бутыль для перегонки, залил чистейшим спиртом и установил снизу горелку, а через два часа получил литр мутной жидкости, из которой с помощью реактивов добыл драгоценную толику опасной кислоты, объемом около чайной ложки. Но и этого хватило с лихвой – в заветной пробирке плескалась сама Смерть.

Проблема была с моими глазами, которые просто скандировали всем вокруг, что я агнец. Арктур придумал простое решение. Он принес две маленькие емкости, в которых хранились цветные контактные линзы Ионы, бледно-голубого цвета. На острове уже неделю была запрещена продажа подобной продукции. Я долго не решался надеть их, но мне все-таки хватило духу, и я сказал вслух: «Это все ради тебя». Линзы прильнули к глазным яблокам, и тогда я убедился, что абсолютно ничем не отличаюсь от любого представителя высших классов.

Везение было на моей стороне, так как наутро, точно в мою дату Х, на площади Науки открывался торжественный праздник, посвященный юбилею А1, и я был уверен, что это знаменательное событие встретят криками тысячи людей. И самое главное, что на площади соберутся высшие классы, в том числе и «боги Олимпа» – господа и долгожители. А это был шанс один на миллион.

Я побрился, надел чистую выглаженную одежду и направился к месту празднества, где уже с вечера полным ходом шли приготовления к грядущему великолепию. Под сенью раскидистых буков стоял бирюзовый шатер, мягко качавшийся в ладонях ветра. Тогда я использовал все свое красноречие, чтобы уговорить хозяйку цирка взять меня в ассистенты мастера воздушных шаров. Это была решительная, немного циничная женщина с властным взглядом и постоянной одышкой. Она невозмутимым голосом спросила меня, справлюсь ли я с возложенными на меня обязанностями, и мой горящий предвкушением взгляд убедил ее.

Ночью пришла бессонница. Я зажег свечу, сел за стол и достал листок бумаги с пастелью. Мне захотелось написать Иону. И скоро руки мои запачкались мелками, бледными, нежными, оставляющими чуткий след на бумаге. Таким и должен был получиться ее портрет. Возникло удивительное чувство, точно она позирует мне вживую.

Я настолько увлекся процессом, что забылся, утонул в теплых головокружительных грезах, в воспоминаниях об Ионе, а в одно мгновение ощутил ее присутствие в комнате: будто она сидела рядом, положив голову мне на плечо. Но когда я очнулся и впился глазами в рисунок, я увидел, что это вовсе не портрет Ионы, что от него на бумаге остались лишь легкие наметки ее миндалевидных глаз, и это был далеко не он, а полностью непонятные мне математические знаки, сложнейшие вычисления и немыслимые закорючки.

Листок был сплошь исписан интегралами. Я в ужасе скомкал его, бросил в угол и задул свечу. Прошло больше часа. Я ворочался с боку на бок, но так и не смог уйти в царство сна. Лишь путался в тягучих нотах Сонаты смерти, в липкой паутине мыслей, ложных и обманчивых.

Я ужасался: до чего же может дойти человек, если его загнали в угол, если ему искалечили жизнь. Где же предел его нравственных возможностей? Где живет та самая сокровенная совесть? Не она ли заставляет нас сострадать по ближнему, спасать утопающего, плакать над могилой матери, отдавать детям самое лучшее? И не она ли толкает нас на преступление, если оно совершается во имя этих ценностей? Ради них можно забрести в такие дебри, в такой дремучий лес, откуда уже никогда не выбраться.

«Завтра моя дата Х», – подумал я. Ровно в 17.22. Как я умру? Может, сам же и задохнусь от испарений цианида. Или беспомощно вскину руками и осяду на мостовой. Может, попаду под «Аэромобиль». Или еще проще: нарвусь на пулю полицейского. Но я был в непостижимой уверенности, что все получится, что я успею претворить свой замысел в жизнь. От волнения часто-часто трепыхалось сердце; я решил думать только о хорошем и снова стал вспоминать мою Иону. Она была рядом – я это знал. И на мгновение мне почудилось, будто по комнате пролетел робкий ангел.

Я уже спал и видел себя на берегу Великого озера. Дул едва заметный ветерок, было свежо и тихо. Чайки молчали, солнце уже спряталось за линию горизонта. Наступали сумерки. Вдруг над кромкой горизонта появилось едва уловимое, призрачное свечение. Это казалось чем-то невероятным. Словно мое безумное желание воплотилось в реальность. Что это было? Метаморфоза разума или злая шутка подсознания? Я не верил в сон. Мне казалось, что я спасся, спасся только благодаря надежде, исцелившей разложение моей гибнущей души.

Во все стороны заструились потоки ласкового сиреневого света, и скоро все небо стало этого нежного оттенка. Похожее на шаровую молнию, свечение медленно двигалось в мою сторону.

Я был столь восприимчив, столь погасшим было мое сердце, что единственная мысль, которая у меня тогда возникла, – это мысль о благодарении за чудо.

Происходило нечто неслыханное. Прекраснейшее событие во Вселенной. По свечению проскользнула легкая волна, свет задрожал в робком биении, и вдруг лучи его стали яркие, нестерпимо яркие. Но мне не хотелось отводить глаз. Неужели с неба спускается ангел, чтобы спасти меня?

Свечение достигло побережья и остановилось над пустынным полем. Когда оно замерло в нескольких метрах над землей, сиреневый ореол стал меркнуть и плавно погас, точно солнце, спрятавшееся за горизонт. И тогда я увидел ее.

Это была Иона. Я видел, как осторожно она спустилась на землю, как шла, словно парила, по траве, и лепестки ромашек облепляли ее босые ножки. Окутанная сверкающей белизной платья, она казалась сотканной из чего-то прозрачного и светлого. Как ангел, заглянувший ко мне в гости.

Так я стал свидетелем благословенного чуда.

Иона была прекрасна и свежа, точно после морского купания. Ее платье мелко трепетало от ветра. Она остановилась в нескольких шагах, и я оторопело смотрел на нее.

– Вы знали, что «Фарфалла» со староитальянского переводится как «бабочка»? – спросила она.

Я пролепетал, что не знаю – в точности, как при нашей первой встрече. Иона ответила мне улыбкой, в которой читалось сострадание.

– Ты воскресла… – прошептал я.

Она еле слышно вздохнула. Никогда еще не было так тихо на побережье.

– Мой мальчик, ты стал совсем седой.

Я коснулся ее шеи, провел пальцами по тонкой ключице, точно боясь, что это лишь призрак. Но она была осязаема, тепла, и от нее пахло сладкими полевыми цветами. И тогда воскресение Ионы показалось мне столь естественным, что я ничуть не усомнился в том, что небеса вернули ее, чтобы очистить мое сердце от греха, от тех дурных «метастазов», которые оплели его.

Я скользнул взглядом по ее личику, худенькой фигурке, россыпи веснушек и наконец полностью удостоверился, что это была она, из крови и плоти. И, верно, от вспыхнувшей радости, в груди моей что-то дрогнуло, а сердце легонько кольнуло.

– Спасибо тебе, Господи. – Я вознес к небу влажные глаза и на мгновение почувствовал себя по-настоящему счастливым. – Спасибо тебе…

Таков был сон – самый болезненный сон в моей жизни, поскольку в ту самую секунду я проснулся, вонзившись в реальность, точно нож в сливочное масло.

Глава 19

В комнате замер солнечный свет. За окном медленно кружились листья, подернутые золотом ранней осени. Наступило второе сентября, и, согласно Анализу, я проживал свой последний день на Земле. До меня доносился звон соборных колоколов и еле уловимые вибрации предстоящего праздника. На площади Науки собирался народ.

Я взял с собой все денежные сбережения и силиконовую клоунскую маску. Под нее я решил надеть очки и респиратор. В правом кармане уже лежал флакон с разбавленным ядом, крепко закрученный во избежание смертельной утечки. Я был крайне осторожен.

Арктур обнял меня со словами: «Уж лучше бы ты одумался», но мне показалось, что в этой фразе звучала нотка одобрения, а в глазах Арктура, похожих на кусочки бутылочного стекла, мерцала солидарность. Во мне полыхнула мысль, что, как бы ни завершилась моя задумка, этого человека я больше никогда не увижу. На прощание я назвал его «добрым самаритянином» – так же, как называла его Иона.

Еще не поздно было действительно одуматься, но я уже вышел на центральную авеню и двинулся в сторону площади. Конечно, я старался показать, будто радость бьет из меня ключом, и я, Гражданин Эйорхола с большой буквы, восторженно иду на праздник, посвященный великому А1. Но внутри меня была только ненависть. Я скользил по толпе бесшумно, незримо, словно призрак. Сберег ли я в себе хоть что-нибудь человеческое? Не знаю. Я торопился, почти бежал, стараясь абстрагироваться от всего мира, и видел перед собой лишь одну цель, чудовищную цель. Нужно успеть, успеть, успеть…

На площади расположились шумные ярмарки, ларьки, и воздух был напоен веселыми мелодиями, лившимися отовсюду. Эйорхольцы жадно беседовали друг с другом, словно не виделись сотню лет. Я очутился в толчее среди тысяч черных смокингов, платьев с золотистыми застежками, белых шелковых рубашек и модных галстуков. Я пытался заглянуть в глаза этим людям, вознесенным мнимыми ценностями на вершину общества, но едва ли мне это удавалось. Помню, где-то прозвенел детский голосок, и он заставил меня содрогнуться.

Солнце начало припекать. Несмотря на то что обещали ветреную погоду, воздух все больше напоминал тяжелый масляный чад. Пробираясь сквозь толпу, я заметил, что сигаретный дым неподвижно висит в воздухе либо неохотно стелется вниз.

Какая-то светловолосая девушка, чем-то похожая на Иону, подарила мне желтую чайную розу – это был цвет разлуки, и мне вдруг стало грустно. «Что творилось у тебя на душе?» – сказал я вслух, и слова растворились в полуденном гуле. Волнение жаркой удушливой волной продолжало подкатывать к горлу, сердце дребезжало как во время горного землетрясения, и когда я добрался до бирюзового шатра, обнаружил, что моя рука выронила цветок.

– Где ты пропадаешь? – властно спросила хозяйка. – Познакомься, это Хулио.

За спиной этой женщины ухмылялся широкоплечий мулат с поросячьими глазками – тот самый мастер. Видимо, он порезался во время бритья – на его щеке красовались алые кусочки газеты. Мы прошли в просторный ларек, который стоял рядом с шатром. Там меня уже ждал баллон с гелием, а рядом – распечатанная коробка с воздушными шарами.

Откуда ни возьмись, прибежала худенькая девочка, похожая на гимнастку, и что-то шепнула хозяйке. Та изменилась в лице и сказала мне:

– Я приду через час.

– А ты, – она посмотрела на Хулио, – не спускай с него глаз!

И оставила нас одних.

Я отдышался, чтобы не дрожали руки, и попробовал накачать гелием несколько шаров. Получилось неплохо. Хулио поначалу действительно «не спускал с меня глаз», но скоро это ему надоело. Он смачно зевнул и стал листать какой-то журнал (судя по всему, эротического содержания), периодически утирая свое лицо от пота. Небольшой вентилятор, клокочущий у входа, был бессилен против страшной духоты.

Я стал волноваться, что у меня ничего не выйдет.

Еще с вечера я приготовил полсотни швейных иголок, которые слегка притупил о бетон. К каждой из них – точно посередине – привязал по короткой, полуметровой леске, аккуратно свернул, положил в коробочку от рахат-лукума и взял с собой.

В другом кармане лежал флакон с синильной кислотой. Пора было начинать, но этот парень мог все испортить. И вдруг мне снова улыбнулась удача. Судьба была благосклонна и сама шла навстречу. Хулио, мокрый от жары, тяжело поднялся и бросил мне:

– Я буду за дверью, так что никаких глупостей, – и вышел наружу.

Отлично.

Впрочем, все произошедшее со мной за эти месяцы было необычайным переплетением случайностей, из которых можно сделать вывод либо о мистической природе этих вещей, либо о том, что я брежу наяву. Это казалось бы помрачением рассудка, если бы мысли мои не были прозрачнее стекла.

Я надел респиратор, очки, натянул маску и с предельной концентрацией приступил к первому образцу. Сначала вложил в желтый шарик тупую иголку, затем капнул в него из флакона и сразу подставил под трубку, ведущую к баллону. Повернул немного вентиль, и гелий с легким шипением устремился внутрь безобидной на первый взгляд резиновой штучки, смешиваясь с парами синильной кислоты.

Казалось, в моей крови плещется чистый адреналин. Опять послышалась Музыка смерти, плач скрипки и всхлипы флейты, рокот барабанов и песнь фортепиано, но то была сладостная Музыка. Наконец, я закрыл вентиль и перевязал страшную игрушку ленточкой. Спокойно выдохнул. Готово.

Из шара торчал едва заметный кончик лески. Если теперь осторожно вытянуть ее на полную длину, а в нужный момент резко дернуть, то шар моментально лопнет.

Перед тем как решиться на авантюру, я провел порядка тридцати опытов в доме Арктура, отчего у него разболелась голова. Острые иголки сразу протыкали резину, и тогда я придумал немного затупить их. Получилось что надо: шар лопался только в том случае, если дернуть за леску.

Идея была проста.

Накачать ядом пару десятков шаров, связать их лески в единый узелок, в роковой момент приблизиться к Люциусу и взорвать все шары разом. В огромном облаке смертоносной синильной кислоты мы задохнемся оба, и Иона будет отомщена. Несмотря на бесконечно далекую дату Х Люциуса, я был уверен, что он погибнет.

Проблема состояла лишь в том, как приблизиться к моему врагу. Но у меня на этот счет имелась неплохая мысль. Традиционно, в юбилей Анализа, Правитель «контактировал» с населением: отвечал на вопросы, заданные со специальной площадки, оснащенной микрофоном, раздавал автографы, а в редких случаях – даже принимал подарки из рук преданных граждан. Конечно, охрана тщательнейшим образом обыскивала человека, прежде чем пустить его на сцену.

Но я знал, что сегодня – целиком мой день. Меня не покидала громадная, мистическая уверенность, что этим человеком окажусь я. Воздушные шары – прекрасный подарок, чтобы в честь Анализа запустить их в небо. Было бы просто замечательно, если бы я от лица этого бирюзового цирка преподнес Люциусу букет из шаров, связав их между собой самыми простыми ленточками. Никто не заметит маленький бесцветный узелок из лесок, который я буду придерживать пальцами, так же как не заметит и иголочки в шарах, поскольку резина матовая и непрозрачная. А металлоискатели их попросту проигнорируют.

Простая и вместе с тем невероятно сложная идея. Но она имела бесконечную ценность, поскольку была посвящена Ионе. Все ради нее – так мне казалось. В те минуты я опять вспоминал наши встречи, веселые и беззаботные; встречи, которые очаровали меня.

Обычно воспоминания – это набор картинок, но эти воспоминания были многомерны.

Я вспоминал смех Ионы, ее глаза, похожие на утреннее небо, россыпь веснушек, детскую выпуклость щек… трогал ледяную гладь Великого озера, от которой захватывало дух, слышал легкий запах сосны на берегу… видел комнату Ионы, маленькую, уютную, полную книг… и вот я чувствовал вишневый привкус ее губ, наши жадные объятия – объятия, которые так легко разомкнулись.

Я вспоминал, как вечерами рисовал ее, пытаясь добиться абсолютного сходства – написать живой и непреходящий портрет, чтобы любой мужчина, робеющий под ее взглядом, робел не меньше, глядя на рисунок. И как мы случайно перевернули ее коллекцию редких бабочек, а после, дрожа от счастья, лежали на персидском ковре и слушали гул Великого озера, мечущего волны в угрюмые скалы.

Пусть она окажется рядом, хотя бы на минуту. На одну минуту…

Но ее нет.

Есть только я, Люциус и флакон с синильной кислотой.

Через четверть часа в груди уже ныло от горьких испарений, а глаза мои щипал пот. Я молил небо, чтобы Хулио не вернулся, потому что в ларьке наверняка стоял подозрительный горький запах.

Смерть стояла за моей спиной, с усмешкой наблюдая за моими действиями. Больше всего я боялся потерять сознание: голова шла кругом, меня жутко тошнило, и я периодически «выпадал» из реальности. Изредка к окошку подходили прохожие и хотели купить шар, но я отказывал всем поголовно: и улыбчивым детям с цветами в руках, и высокомерным чиновникам в кашемировых пиджаках.

Я глубоко сосредоточился на деле.

Совсем скоро Люциус появится на сцене, а Хулио может вернуться в любую минуту. Было готово три десятка шаров, красных и желтых, белых и фиолетовых, бледно-голубых и светло-зеленых. Накачаю еще парочку, свяжу их в букет и выкуплю у хозяйки. Правда, для большей безопасности лески пока трогать не следует – пусть они торчат крошечными кончиками из каждой игрушки.

Как же я хотел вручить этот прелестный букет Люциусу! Но все пошло не так, совсем не так. Словно перерезали тоненькую паутинку, на которой я держался над пропастью.

Они вернулись раньше, чем я думал.

– Какого дьявола тут воняет? И что на тебе за маска? – завизжала хозяйка.

Я чуть было не выпустил еще не перевязанный ленточкой шар. Но лучше бы так оно и случилось, потому что спустя мгновение произошло следующее.

Хозяйка пылала от ярости, и лицо ее напоминало томат, только скукоженный, потому что она жутко морщилась и прикрывала ладонью нос. За дверью стоял Хулио.

– Что-то с гелием. Наверное, просроченный, – пробормотал я. Жалкая попытка.

– За дуру меня держишь? – Она вытирала слезившиеся от горечи глаза. – Проваливай отсюда.

– Я куплю у вас шары. Все шары, – сказал я.

– Да неужели? – язвительно спросила она. – Но за работу не получишь ни копейки!

Я скорее запустил руку в карман. Сейчас все разрешится.

И тут по моей спине пробежал холодок, проклятая дрожь, потому что в кармане штанов я обнаружил огромную дыру.

Все кончено.

Хозяйка поняла, что денег у меня нет. Что же теперь? Схватить шары и бежать? Но это глупо: в дверях Хулио. К тому же со связкой шаров далеко не убежишь…

Тогда-то и взорвалось в моем сознании нечто катастрофичное. Я не мог удержать свои мысли – они стали непослушны, как дикие лошади, ядовиты, как гремучие змеи. Они сплелись в клубок, и я колдовал над ними, не в силах отделить одну от другой.

Все произошло за считаные секунды.

Хозяйка взглянула на Хулио словно на сторожевого пса, и тот в мгновение ока понял команду. Он нырнул в ларек, сгреб меня в охапку и потащил к выходу, навстречу изумленным взглядам эйорхольцев.

Я испугался, что все сорвется, начал бешено брыкаться, но это было бесполезно: через секунду меня уже швырнули на площадку за шатром.

Слева от груди что-то хрустнуло, похожее на лопнувший фужер. Наверное, треснуло или сломалось ребро. Но я все-таки поднялся на ноги и, превозмогая боль, вернулся в ларек.

– Убирайся! – рассвирепел парень.

Я вдруг с ужасом понял, что они ни за что не отдадут мне шары, потому что собираются их продать! Конечно, они даже не заметят маленькие кончики лесок, торчащие из каждого шара.

– Шары ядовиты! – закричал я. – В них смертельный яд.

Хулио хрюкнул и пошел на меня.

– Очень прошу вас…

Он не дал мне договорить, и я получил отлично поставленный удар в лицо. Все завертелось, точно в калейдоскопе. Крики, голоса, птицы… и вдруг – пустота, исчезнувший мир. Он уплывал, все дальше и дальше. Иона. Алый платок. Разноцветные шары. Платье Сью. Все померкло, и стало тихо. Очень тихо…

Когда я пришел в себя, был уже полдень, солнце невыносимо пекло и меня окружали кусты акаций. Порывами дул ветер. Во рту стоял металлический вкус крови. Ни маски, ни очков, ни флакона. Ничего.

Я с трудом поднялся, огляделся и понял, что нахожусь недалеко от площади, в парке за высоким забором. Я подошел к решетке и остановился как вкопанный.

Боже мой.

Площадь напоминала альпийский луг – воздушные шары, словно яркие цветы, равномерно распределились по ней. Повсюду гуляли семьи, молодые мамы и папы, дети с цветными кружочками над головами.

– Бросьте! Бросьте! – начал кричать я. – БРОСЬТЕ ШАРЫ!

Это было бесполезно. Как же я очутился здесь? Что делать? Поблизости никого не было. Я метался как зверь, пытаясь попасть на площадь, но забор отделял меня от этих людей, точно тюремная решетка. Перелезть его оказалось невозможно, а до ворот площади было слишком далеко.

Вдруг раздался негромкий хлопок. Я вздрогнул. Один из перекачанных газом шаров, накалившись на солнце, не выдержал и лопнул. Я видел, как несколько силуэтов людей, которые стояли в направлении звука, рухнули навзничь, но это было столь далеко, что горячий полуденный воздух стер все нюансы. И этот хлопок открыл череду новых. Раздался еще один, и еще, и еще… залпы… фатальная канонада.

И сразу в моей голове закружилась дьявольская Мелодия, преследовавшая меня по пятам. Что же я натворил! Если бы я только мог остановить время хотя бы на пять минут, то проник бы на площадь и собрал смертельные шары. Я бы точно смог! Но ничего уже нельзя было изменить. Меня словно приковали к решетке, я замер и сполз вниз по прутьям. Я с ужасом наблюдал, как в руке ничего не подозревающего мужчины в черном фраке, с симпатичной бабочкой на шее, лопнул нежно-фиолетовый шар. Наверное, он нес его своей дочке или сынишке. В мгновение ока мужчину окружило тягучее облако цианида.

Он упал ничком, зацепив горшок с цветами, и начал извиваться быстрее, чем африканская мамба, пока изо рта его валила густая желчная пена, а лицо наливалось кровью. Он перевернулся на спину, сорвал с шеи бабочку и начал раздирать ногтями горло, задыхаясь от нехватки кислорода.

Вслед за ужасом пришла жалость. Я хотел отвернуться, но не мог. Ветер разносил пары цианида над толпой, повергая эйорхольцев в неистовый макабр, и я уже не мог смотреть на это – на искаженные судорогой лица, на капилляры в белках глаз, которые вспыхивали алыми фейерверками, и, беспомощно сунув руки за решетку, начал хватать ими воздух, будто это могло помочь.

Точно торжественный гимн, гремела Соната смерти. Я задышал часто и дробно, как пойманный кролик. Ноты напирали одна на другую, наваливались в тяжеленную груду, Соната топтала меня, рвала изнутри чем-то острым. Вот она достигла кульминации, а после вспыхнула молнией в моей голове. Почему не Люциус? Господи, почему?! И тут все разом закричали, на площади началась паника, хоть поначалу никто и не понимал, что виной всему были безобидные воздушные шарики, детские игрушечки, которые лопались точно мыльные пузыри, а ветер продолжал дарить свои горькие поцелуи. Поцелуи смерти.

Я видел этих людей, бедных и невинных, я видел деток, дергающих ручками, и мне самому хотелось вдохнуть эссенцию смерти, но я чувствовал лишь запах горечи и, вцепившись в прутья решетки, сквозь тысячи криков слышал, как где-то хохочет Люциус…

Это был невообразимый грех, и его отнюдь не искупило то, что я узнал потом. Тот день был страшен – страшен как ад. Я побежал к морю, падая через каждые десять шагов, снова и снова поднимаясь и крича от боли. Мне хотелось увидеть Бога, но вокруг были лишь камни – бесчисленные камни и вода. Насупившиеся валы с яростью разбивались о скалы, сталкивались лбами, выбрасывая на берег пену и блестящие водоросли. Я сел на тонком выступе скалы, и Музыка навсегда утихла в моем сознании.

Передо мной плыла Иона, неосязаемая и милая, она смотрела непонятным взором, словно не узнавала меня. Где же ты? Некая печаль появилась в ее облике, и мне хотелось, чтобы это было больше, чем просто приятный сон.

Глава 20

Я всегда боялся стать безумцем. Неужели так и случилось? Иона, мой кроткий ангел! Любимая. Луч в царстве тьмы. Ты слышишь меня? Тихие слова, шепот листьев, крыло ласточки…

Ты слышишь?

Все рассыпалось на миллионы крохотных осколков, и мне никогда не собрать их. Пройдут многие годы, и я буду помнить каждое мгновение того осеннего дня. Я никогда не забуду правду, вскрывшуюся позже. Уродливую правду.

Меня шатало. Лицо заливал пот, тело била крупная дрожь. Я доплелся до какого-то дома, старого, темно-коричневого дома на берегу моря. На крыльце стоял хмурый мужчина. Вытаращившись на меня, он замахал руками:

– Вам не сюда!

А куда же? Надо мной пролетела огромная черная птица. Тень разрезала двор.

– Мне нужно в полицию, – пробормотал я и привалился к иссохшим перильцам.

Ноги едва держали меня.

– Что случилось? – раздался из дома встревоженный голос.

Я выдохнул:

– Там… на площади погибли люди.

Из груди вырвался кашель, бок пронзила боль. Скорее всего, я наглотался паров.

Мужчина усмехнулся:

– Молодой человек, да вы не в своем уме. О какой площади вы говорите?

Я без сил опустился на ступеньки.

– Просто вызовите полицию.

И потерял сознание.

Это была странного вида клиника, белая и стерильная, похожая на ту, в которой мне провели Анализ.

– Вы мне не верите, – поразился я.

И с оттенком раздражения добавил:

– Это я убил их.

Доктор выглядел растерянным. Круглолицый, плотного телосложения, с широкими скулами и ухоженной бородкой, он долго мял себе шею и рассматривал меня то слева, то справа, то откуда-то сверху.

Наконец позвал секретаря и предложил мне чаю.

– Вы издеваетесь. – Я оттолкнул чашку, чай расплескался по полу.

– Зря вы так, – сказал он участливо. – Значит, на какой площади это случилось?

– На площади Науки.

Я зашелся мучительным кашлем. И вновь острая боль в боку.

– Класс «А», – читал досье доктор. – Марк Морриц, 18 лет. Дата Х… хм… завтра.

– Сегодня.

Его брови приподнялись, он тихонько вздохнул.

– Значит, вы добавили в каждый шар по капле синильной кислоты, а затем шары лопнули от жары? Зачем же вы это сделали?

Я услышал собачий лай, громкий и рваный. Меня опять затошнило.

– Я хотел добраться до Люциуса, – услышал я собственный голос, слабый и скрипучий. – Он убил свою дочь Иону.

Лицо доктора оставалось бесстрастным – ничего даже не дрогнуло на нем.

– Куда его? – брезгливый голос секретаря.

– В отделение «С», – сказал доктор.

Буква «с» прошелестела мягко и жутко. Что она означала? Я закрыл глаза, готовясь к неизбежному.

Мне выдали обувь, белье и отвели в палату. Крошечная, заросшая плесенью каморка: две узкие койки, стол и зарешеченное окно. Вдоль стен – дорожки осыпавшейся штукатурки. В углу – засаленная кнопка радио.

Я покрутил ручку – раздался белый шум, неприятный треск. За несколько минут мне удалось поймать обрывки значимых фраз: «…трагедия… более сотни погибших… десятки… из высших классов… госпитализированы с отравлением…».

Хотя вполне возможно, что прошло гораздо больше времени – может быть, час, а может, и два. Но почему же доктор отрицает столь очевидные факты?

Я был в состоянии полной прострации и не сразу заметил, что в палату вошел юноша – худой, жилистый, малоприятный юноша. Подняв глаза, я увидел, что он сидит на койке напротив и изучает меня.

– За что тебя упекли? – хриплым голосом спросил он.

Радужки его глаз были выжжены.

Едва я начал рассказывать о цианиде, как он прервал меня:

– Постой-ка. Это уже все знают, Марк.

Я смутился.

– Почему они мне не верят?

– Верят, – улыбнулся он. – Отчего же не верить, если весь город на ушах стоит? Но делают вид, что ничего не произошло.

– Кто ты? – спросил я.

– Всего лишь один из несчастных агнцев, заключенных в эту клинику.

Он отвечал молниеносно.

– Но ведь агнцев увозят в поселения, – заметил я. – Что это за место?

– Здесь те, у кого осталось меньше месяца.

Я замолчал.

– Ты слышишь? – спросил он, указав на окно.

Издалека, из-за сгрудившихся зданий, доносился гул.

– Митинги, – сказал он. – Вавилонское столпотворение. Все рушится.

– О чем ты? – не понял я. – Куда рушится?

Он наклонился в мою сторону и заговорщицки, чуть прищурив черные, пуговичные глаза, сказал:

– Большинству безразлично, что по всему миру за сутки умирают тысячи человек, но сгущение смерти всегда привлекает внимание. Масштабы скрыть невозможно, Марк. Новость уже разлетелась по острову. Погибшие были влиятельными господами и долгожителями.

Меня вновь пробил кашель.

– Значит, им уже все известно?

– Само собой. Это первая массовая гибель за последние годы. Конечно, ее можно объяснить попаданием этих людей в процент расхождения Анализа, в тот самый процент, о котором мечтают миллионы агнцев. Но психология – штука непредсказуемая.

В этот момент зашла медсестра и сказала, что доктор навестит меня только утром.

– Не беда, – ответил я.

Она протянула мне мензурку с таблетками.

– Это вас успокоит. Синяя – обезболивающее, желтая – снотворное.

Когда она ушла, юноша выждал несколько секунд и, усмехнувшись, сказал:

– Клаусс Мерхэ никогда не существовал в реальности. Это миф. Часть легенды. Как и его книги с научным объяснением Анализа, так и фиктивные отрывки евангельского текста. Анализ не имеет никакого отношения к науке. Великое открытие не более чем хитроумный проект корпораций. Маркетинг, одним словом. Сапфиры.

– Сапфиры? – не понял я.

Я был не то чтобы растерян – скорее, подавлен.

– Анализ – фальшивка, – прошептал он мне на ухо и загоготал.

Я ощутил на своей щеке капельки его слюны.

Поморщившись, я отвернулся.

«Он сумасшедший… сумасшедший», – крутилось у меня в голове.

Правду ли он говорил? Возможно. По крайней мере, это слишком походило на правду, в которую можно поверить.

Неожиданно он поднялся и юркнул за дверь.

Я проглотил синюю таблетку и медленными, неуверенными движениями потопал к выходу.

В коридоре, недалеко от моей палаты, сидели на лавочке женщина средних лет и мужчина, держащий ее за руку. Свободной рукой он гладил ее спутанные волосы.

– Добрый день, – подошел я к ним. – Вы не видели парня? Он вышел отсюда.

Они не ответили.

Их глаза были тоже выжжены лазером.

– Вы знаете, что такое «сапфиры»? – спросил я и замер в ожидании.

– Уже осень, – сказала женщина, – а солнце такое, будто весна.

Удивительно, но в бездонно черных глазах можно тоже разглядеть тепло.

– Вы действительно не знаете? – переспросил я.

– Это данность, сынок, – мрачно сказал мужчина.

Женщина приложила палец к губам.

Я вернулся в палату и без сил растянулся на койке. В окно ворвался закат. Я не сводил взгляда с потолка, наблюдая, как желтые копья, квадраты и полосы переходят в оранжевый, затем в алый, наконец, гаснут.

Краем глаза я уловил силуэт медсестры.

– Не дергайтесь.

Она сделала мне укол – болезненная инъекция в плечо, – и я провалился в сон.

Глава 21

Несмотря на лекарство, спал я плохо. Меня мучили кошмары. Алый платок. Воздушные шары, подхваченные ветром. Я просыпался, и меня раздирал кашель. Койка соседа по-прежнему пустовала.

Утром в палату вошел доктор. Я был совершенно измучен, и мне казалось, что смотрю я на него сквозь мутное, треснутое стекло.

– Как вы себя чувствуете, Марк? – спросил он.

Мне не нравилась его улыбка. Неужели он всерьез считает меня психом?

– Прекрасно, – съязвил я. – Убил вчера сотню человек и чувствую себя прекрасно.

Доктор скривил рот.

– А если я скажу, что вы никого не убивали?

Он говорил с такой интонацией, будто убаюкивал ребенка.

– Тогда я вам не поверю.

– Ваша рефлексия понятна.

Его ручка резво бежала по бумаге, кончик блестел в утреннем солнце.

Я не сдержался и начал кашлять.

– Похоже на бронхит. Были ли у вас случаи переохлаждения? Купание в холодной воде, например?

Я помотал головой.

– Вы считаете себя человеком, изменившим мир. Что ж, такое часто встречается.

– Вы знаете, что такое «сапфиры»? – спросил я.

– Минералы. Голубого цвета, если не ошибаюсь, – улыбнулся доктор. – Вы интересуетесь геологией, Марк?

Меня подмывало вылить на него все, что я узнал.

– Они сами распределяют классы, не так ли? Анализ здесь ни при чем.

Он нахмурился, замолчал и начал привычно тереть шею.

Кажется, мне удалось лишить его уверенности.

– Вы создали замечательную теорию заговора, – наконец сказал он. – Посмотрите на меня.

– Почему вы мне не верите?

– Главное, Марк, что вы сами себе верите, – медленно проговорил он. – Ваши убеждения зиждутся на шатком, но любопытном фундаменте. Вам стоит их перепроверить, и не раз. Не загоняйте себя в ловушку. Многие агнцы выдумывают теории, пугающей красоты теории. Вы должны понимать, что это естественно. Всего лишь защитная реакция психики.

Я ему не ответил.

Голову мне стиснул огненный обруч.

– Вы построили сотни логических мостиков. Наша задача – изучить их.

Почему он говорит таким голосом, будто на острове ничего не произошло?

– У вас дрожат руки. Мы назначим вам цезихин. И что-нибудь отхаркивающее… Пусть будет бромлекс. Вам станет легче, Марк.

Я вспоминал те немыслимые совпадения, которые, словно по накатанной дорожке, привели меня к ведеркам миндаля, и тогда мне чудилось, будто я марионетка в руках судьбы, реализовавшая чей-то план. Словно ничего от меня не зависело. Подобное чувство должен испытывать второстепенный персонаж сказки, маленький уродец, про которого тотчас же забудут, едва захлопнут книгу, и он останется наедине со своим одиночеством. Что, если я был убийцей с самого рождения, и Анализ лишь показал мое истинное лицо?

Многие мысли вызывали прилив ужаса. Что, если мной двигала вовсе не жажда мести и даже не любовь к Ионе – а эгоистичное желание сделать нечто значимое, тот самый грандиозный поступок, который «обессмертил» бы меня? Что, если я уподобился Герострату, который с намерением войти в историю уничтожил храм Артемиды Эфесской в четвертом веке до нашей эры?

Завтракая, я услышал нарастающий шум и выглянул в окно. По территории клиники тянулась аллея с кленами и облезлыми лавками. Здесь шла настоящая суматоха. В первые секунды я вообще не понял, что происходит. Пациенты были чем-то взбудоражены, они смеялись и обнимались, многие плакали, некоторые стояли на коленях.

Я с трудом разобрал отдельные голоса.

– Рухнул! – кричали они и свистели. – Мы свободны!

– Рухнул, Господи! – И затем хором: – Рухнул! Рух-нул!

Во двор выбегали санитары и пытались загнать всех обратно в корпус.

Но пациенты не обращали на них внимания. Обезумевшие от радости, они кружили по аллее, как призраки, не замечая санитаров.

Из окон посыпался на землю град из скомканных газет.

– РУХ-НУЛ! – подхватила вся клиника.

Это могло показаться забавным, если бы санитары не применили силу.

Я видел, как в ход пошли дубинки, и уже послышались не крики счастья, а крики боли, бетонные дорожки окропила кровь, и за секунды толпу обуял ужас. Все побежали врассыпную, в панике натыкаясь друг на друга.

Этот ад напомнил мне сцену на площади. Я вцепился в штору, в который раз не веря своим глазам.

Уже знакомые мне мужчина и женщина замерли у крыльца.

Мужчина прижал женщину к груди, пряча в объятиях, как ребенка. Закрыв глаза, она сложила ладони и приложила к губам, будто в молитве. Я видел, как молодой санитар грубо толкнул их к дверям, и мужчина ударил его, не глядя, наотмашь, но попал в плечо. Санитар не упал. Его рука машинально схватилась за дубинку, чернеющую на поясе.

В этот момент раздался выстрел.

Я с облегчением заметил высокого, осанистого санитара, который стрелял вверх, не в людей. Он громыхнул снова, и все застыло.

Им удалось развести пациентов по палатам. Аллея опустела – на ней остались лишь клены да багровые цветки разлитой крови. Из коридора послышались стоны, и я зажал уши. Они стали невыносимо громкими и были даже страшнее Сонаты смерти.

Не зная, куда от них скрыться, я включил радио и стал лихорадочно вращать ручку настройки.

– …в вере народа, – услышал я четкий голос. – Не правда ли? Страх смерти – самая могущественная власть… Им важно сохранять эту веру, поэтому они делают все, чтобы мы умирали в строго установленное время. Остается лишь поддерживать миф о силе А1, создавать иллюзию его безоговорочности… (шипение)… мы должны были верить, что Анализ говорит правду. После трагедии на площади Науки зародилась цепочка слухов, серьезных подозрений, и равновесие, в котором пребывала страна, пошатнулось. На федеральных каналах появилось несколько хакерских вбросов. Это вынудило ЛИОН создать международную комиссию, которая провела независимое расследование. Опубликовав эту заметку, журналист Стивен Засс разоблачил паутину лжи… (треск)… а когда в газетах появились откровения одного из работников СЛ, Роберта Хокка, открылась полная картина.

Радио вновь затрещало. Я с трудом восстановил передачу.

– …да, им достаточно присваивать ключевым личностям класс «Г» или «Д». Так они обретают власть. И наоборот. Тем, кто может ставить им палки в колеса, – класс «А» либо «Б». Важным моментом является и то, что основную часть населения составляют средние классы – люди, твердо стоящие на ногах, а потому в их работоспособности на заводах, фермах и иных подобных предприятиях не приходится сомневаться.

Значит, я был прав. Мои руки не находили себе места, пальцы нервно теребили пижаму, ногти впивались в ладони.

– Для этих целей существует СЛ – Служба Ликвидации. Точно в дату Х человека просто ликвидируют, при этом обыгрывается несчастный случай, естественная смерть или самоубийство… (и снова проклятое шипение, я крутанул ручку настройки, но не сразу поймал волну)… в основе системы лежит новейшая разработка ученых – инъекция микрокапсулы. При взятии крови на Анализ она находится на острие шприца. Эта капсула содержит современный яд с рабочим названием «Кураре-621», который, разумеется, не имеет ничего общего с древним ядом индейцев – он не оставляет в организме следов, распадаясь в плазме почти мгновенно. В день Анализа микрокапсула попадает в кровеносную систему ничего не подозревающей жертвы и оседает в коронарной артерии. Потому-то многие эйорхольцы и чувствуют, как после взятия крови «немного колет сердце». В роковой момент, точно в дату Х, срабатывает таймер, и ядовитое зернышко раскрывается, убивая человека на месте.

Я испытал приступ удушья, ненароком коснулся груди и вспомнил Сью.

– Так обыгрывается естественная смерть, напоминающая сердечный приступ. В СЛ микрокапсулу называют кодовым именем «сапфир»: в окуляре микроскопа она напоминает кристалл нежно-голубого цвета. Он находится в организме каждого эйорхольца. Официальные представители успели внедрить почти семь миллионов «сапфиров». Просто и изящно. Не правда ли?.. Проблему могли бы составить несчастные случаи с летальным исходом, такие как травмы, утопления, пожары, падения, убийства или же суициды. Ведь человек мог банально не дожить до своей даты Х. Но они ввели гарантированную достоверность Анализа в девяносто девять процентов. Последним процентом (примерно столько и составляют побочные случаи от общего числа смертей) можно без лишних подозрений объяснить любую смерть, не совпавшую по времени с официальной датой Х. Вполне допустимо, когда некий долгожитель в некоем ресторане давится кусочком бифштекса…

На меня вновь навалилась усталость и безразличие ко всему. Тяжело дыша, я проглотил желтую таблетку, оставленную медсестрой, и вскоре уснул.

Крошка Сью сидела на диване. Микки-Маус танцевал и играл на саксофоне. Пахло лекарствами.

– Сью! – заплакал я. – Нет! Стойте!!!

Все шло по известному сценарию. Ее светловолосая головка дернулась вверх, ручки подпрыгнули, Сью медленно осела на бок и замерла. Кричала мама. Отец оставался на кухне и пил. Я взорвался, побежал в свою комнату и в ярости начал ее громить. Я рвал на куски календари планирования, сдирал со стен фотографии долгожителей, грамоты, дипломы и глянцевые постеры. Это длилось бесконечно долго. Опустошенный, я заскулил и упал на кровать.

– Я ненавижу… ненавижу… ненавижу тебя, – выкатывались из меня слова. И я понимал, что адресую их вовсе не Анализу – великому Анализу, – а своему отцу.

Глава 22

– Настоящий мужчина обязан знать время своей смерти, – разбудил меня голос.

Я в ужасе открыл глаза.

– Здравствуй, Марк… Прости, всего лишь шутка.

Передо мной стоял Арктур. Складки его морщинистого лица образовали подобие улыбки. В одной руке он держал корзинку с яблоками, в другой – что-то свернутое в трубку.

Боже мой! Кто следующий? Франц Гилберт?

– За мной следят, Арктур, – выдохнул я.

– Я принес тебе газеты, Марк. Читай.

Он протянул одну из них. Я пробежался по тексту, но руки все еще дрожали, и буквы плясали из стороны в сторону. Пришлось положить газету на колени.

Первую полосу занимала статья «Колосс на глиняных ногах».

«Существование агнцев было необходимо не только для правдоподобного соотношения классов. Заметили ли вы, что в Колонне агнцев шли в основном молодые здоровые люди в возрасте до двадцати пяти лет? Сопоставьте этот факт с аномально высокой продолжительностью жизни на острове (почти на четверть века больше, чем в любой другой стране), и все встанет на свои места.

Целенаправленные убийства служили вполне определенной цели. Они делали невероятно удобным забор органов или спинномозговой жидкости жертвы. Как правило, агнцами становились ребята с прекрасным здоровьем (именно поэтому на острове регламентировались обязательные медкомиссии раз в три года). Яд Кураре-621, как и наркотик Т-23, не вызывал качественных изменений ни в почках, ни в сердце, ни в спинном мозге, что было несомненным плюсом.

Агнцы служили источником биоматериалов и стволовых клеток для граждан высших классов. Впрочем, был налажен и экспорт за пределы острова. Это приносило колоссальные доходы. Неудивительно, что мировые державы с тайным удовольствием сотрудничали с Эйорхолом».

Я прочел это дважды и отложил газету в сторону. На второй странице дублировалось то, что я услышал по радио.

– Почему вы не сказали об этом раньше, Арктур?

От горечи сводило скулы.

– Мне самому было мало что известно, – спокойно ответил он.

Я долго вглядывался в его нелепый, разлезающийся по швам костюм, в желтый галстук, в крошки перхоти на плечах, наконец отвернулся к стене.

– Я не осуждаю тебя, Марк.

– Уйдите, Арктур.

Зажмурившись, я постарался убежать от этого навязчивого бреда.

Черепашьи глаза улыбались мне. Я точно знаю, это был сон. Мы стояли в центре зала, боковым зрением я видел зрителей, справа – белый экран. Рядом замер в ожидании пожилой мужчина с подносом в руках. На подносе лежала пунцовая подушечка, а на ней блестела не то звезда, не то орден с выгравированной буквой «Д».

– Выражаем вам благодарность за долгосрочное, плодотворное сотрудничество и большой вклад в развитие биотехнологий. – Люциус протянул мне руку, и я механически, как робот, пожал ее. Ладонь была липкая, будто смазанная клеем, а рукопожатие вялым.

Раздались аплодисменты. Громче и громче, до боли в ушах.

– Орден за преданность, – разобрал я.

Мне к груди прикололи награду, тут же вручили бокал с чем-то белым и искристым – вино или шампанское.

Включился проектор – на экране замелькали фотографии внутренних органов с пометками «transplantatum».

Я опустил глаза и понял, отчего ладони были липкими. В своей правой руке я обнаружил скальпель, в левой – что-то теплое и продолговатое. Передо мной лежало тело. Лицо закрыто куском ткани, грудина разворочена.

– Кладите, доктор, – ассистент протянул мне квадратный контейнер.

Внутри дымились кубики льда.

Сердце скатилось с моей ладони и шмякнулось на лед.

Ассистент мгновенно захлопнул крышку, наклеил пломбу и побежал к холодильнику. Там лежали десятки контейнеров.

– Заносите следующего, – приказал чей-то знакомый голос.

За считаные секунды каталку увезли.

– Режим рухнул, – сказал я с отвращением.

Никто не услышал.

– Рухнул! – закричал я. – Анализ лжет!

Загрохотали колеса – на каталке везли новое тело. Это была девушка. Я сдернул с ее лица маску и замер в ужасе.

– Анализ не ошибается, Марк, – прозвучал голос Люциуса.

Я развернулся и в тупой ярости ударил его, ударил так сильно, как только мог.

Боль пронзила мне грудь – орден, словно паук, запустил в меня стальные лапки, – и началось падение, стремительное падение в черноту.

Проснувшись, я вскочил и одним прыжком оказался у раковины. Сунув руки под струю горячей воды, я судорожно тер их, пытаясь отмыть от воображаемой крови.

Меня колотило. Краем глаза я заметил на столе газеты и корзинку яблок. Думаю, это помогло мне нащупать реальность. Я подкрался к окну, тихонько, вдоль стенки, и плотно запахнул шторы. Боясь снова заснуть, я читал, пока не рассвело.

«В высшие классы входили «посвященные» и незначительная доля «иных». Первые отлично знали схему работы Анализа, вторым же – самым обычным людям – присваивали класс «Г» или «Д» лишь для того, чтобы создать иллюзию случайного распределения. При этом на каждого «посвященного» долгожителя приходилось два абсолютно здоровых агнца.

Конечно, среди граждан класса «А» встречались и те, на которых не делали ставку из-за слабого здоровья или же старости, но которые оставались нужны для адекватной статистики смертей. У этих людей ничего не планировали изымать после смерти, а потому они умирали самыми разнообразными способами.

В последнее время начали применять даже двухслойные микрокапсулы «сапфиров»: верхний слой, содержащий штамм опасных бактерий или вирусов, и нижний – та самая крупинка яда. Примерно за год до даты Х раскрывался первый слой и человек заболевал тяжелой болезнью, а точно в его дату Х активизировался второй и несчастный умирал. Со стороны это выглядело словно смертельное заболевание – гепатит, болезнь Рю или же некий опухолевый процесс. Статистика «выполнялась» безукоризненно.

Запрет класса «А» был спровоцирован одним из ведущих политиков со вполне очевидной целью. «Социально опасными» признавались агнцы с запасом времени до одного года, имеющие превосходные показатели здоровья. Дело в том, что после наступления даты Х в наличии есть всего пара часов на трансплантацию органов, и порой возникали трудности при доставке тела на операционный стол. «Каждая минута – на вес золота», – как любят говорить хирурги. Но если агнец встречал смерть в специальном поселении, то нужные органы можно было изъять почти мгновенно».

Потому-то военные и не тронули старика Амаду, думал я. Его не признали «опасным», ибо с медицинской точки зрения он не представлял никакого интереса. А вот молодого Оскара, несмотря на прогрессирующую болезнь Рю, все же арестовали. Эта болезнь поражала только органы чувств, в то время как органы жизнеобеспечения оставались нетронутыми, а значит, годными для пересадки после смерти. Не исключено, что Оскару вживили двухслойную капсулу – это было преднамеренное заражение.

«С другой стороны, запрет агнцев дал возможность иным классам в очередной раз почувствовать себя полноценными и избранными судьбой. Их вера в государство стала еще крепче. Ту же цель преследовала и процедура выжигания радужки. Помимо метки донора, она несла особую психологическую нагрузку: черные глаза агнцев вызывали глубокое отвращение и даже страх, а потому интерес к судьбам таких людей практически отсутствовал, и впредь мало кого волновала их точная дата, которая могла не совпасть с официальной.

Особо внимательно следили за людьми с суицидальным наклонностями. Несмотря на довольно распространенное отношение к смерти как к данности, каждый десятый агнец, желая избежать мучительного ожидания, подумывал о самоубийстве. Таким образом, они могли в любой момент нарушить гармонию «плана по смертям», утвержденного СЛ. Сеть клиник для агнцев, бесплатная выдача психотропного препарата Т-23 существовали отнюдь не из благих целей, а для решения этой, накипевшей, проблемы.

Запрет класса «А» был обусловлен еще одной причиной. Помимо случаев суицида, агнцы умудрялись иным образом «портить» статистику. Люди с малым запасом времени часто живут по принципу «после меня хоть потоп!». Чрезмерное число ограблений, убийств и нападений на частные дома могло всколыхнуть волну подозрений в общественном сознании. Зоркие камеры, которые установили на проспектах, лишь незначительно понизили уровень криминала на острове. Конечно, полиция была не в силах уследить за каждым человеком, решившимся преступить грань.

Игнорируя нотариальные соглашения, многие эйорхольцы сообщали близким свой класс, а иногда даже дату Х, и если человек неожиданно уходил из жизни раньше отмеренного срока (позже просто не мог – в силу превосходной работы СЛ), подвергшись нападению преступника, это вызывало интерес со стороны средств массовой информации. К тому же социальные сети могли в мгновение ока размножить подобную новость. Но СЛ не допускала лишних утечек информации, справляясь с этим просто блестяще, и реальная доля «расхождений» действительно находилась в пределах одного процента. Таким образом, Анализ «ошибался» лишь в одном случае из ста. Люди продолжали слепо верить, и это было самое главное.

Некоторые эйорхольцы, не входившие в число «посвященных», все же догадывались, что Анализ – махинация, однако ничего не знали об истинном замысле корпораций. Конечно, они молчали, ибо идти против целой системы казалось совсем неразумным. К тому же одной догадки было мало, ведь о само́й технологии «сапфиров» не знал никто, не говоря уже об органах и стволовых клетках. Если же кто-то и доходил собственным умом до правды, для него оставалось непонятным многое другое; и этот страх перед неизвестным за себя и свою семью не позволял даже самым отчаянным идти на риск.

Медицина не допускала даже малой вероятности эпидемии, которая могла бы скосить добрую половину населения. Ведь тогда появились бы многочисленные расхождения дат Х с официальным временем погибших. Поэтому на медицину выделялись огромные средства. Исцеление от большинства форм рака стали приносить микророботы, уничтожающие взбунтовавшиеся раковые клетки. А вот прокаженных болезнью Рю заставляли поселиться в спецлечебнице, где над ними обеспечивался должный контроль, а в один «прекрасный день» реализовывалась «правильная» дата Х.

Все держалось на трех столпах, взаимно поддерживающих друг друга – церковь, правительство и «научное» сообщество. Сотни храмов – чтобы эйорхольцы забывались в религии; сотни казино – чтобы они тонули в развлечениях; дешевые бордели и тысячи продажных девушек-агнцев, которым губительная сила класса «А» не позволила найти иной работы и которые по причине лихорадочного спроса на удовольствия пользовались небывалой популярностью.

Каждый находил утешение в своем – сокровенном, всеми силами стараясь завуалировать страх перед датой Х. Способность видеть жизнь как на ладони, знать ее предел заставила людей закрыться на глухие ставни от окружающего мира, а закон № 211 о неразглашении принудил их молчать.

Сама процедура Анализа носила чисто «декоративный» характер. Театр с лицемерными актерами. Правительство не останавливалось ни перед чем: массовая активация «сапфиров» в городе-призраке Шие, последовательные активации в сотнях других поселений».

Я с ужасом думал о судьбе Дориана, вспоминал смерти Сью и моей Ионы, и все внутри меня вскидывалось в приступе бешенства. Но как можно в это поверить, что убили их целенаправленно, что какая-то неизвестная мне девочка класса «Г» получила сердечко или почку моей сестры, или же некий одряхлевший долгожитель омолодил себя на несколько лет с помощью ее стволовых клеток?

Я вспоминал смерть сестры и понимал, что то далеко не сердечный приступ, а проклятая капсула, голубой «сапфир», раскрывшийся в ее груди. И если бы не отец, тайком сводивший маленькую Сюзанну на Анализ, такого не случилось бы никогда. Малышка стала бы балериной, как мечтала в детстве, и беззаботно танцевала бы на сцене какого-нибудь европейского театра…

Пирамида власти выстраивалась кирпичик к кирпичику, обезопасив себя со всех возможных сторон. Что и говорить: антитеррористические меры были на высоте, чуткие датчики, установленные в Аэропортах, на площадях и Аэровокзалах, лучше любой овчарки могли засечь испарения тротила, гексагена и вообще любых взрывчатых или отравляющих веществ. Но не синильной кислоты, как показало то сентябрьское утро. Видимо, они просто не были настроены на это коварное вещество.

Поначалу я был уверен, что руководителем службы СЛ был непосредственно Люциус Льетт, бездушный отец, который ради принципов А1 и системы иерархии отдал приказ ликвидировать Иону точно в ее дату Х. Но открылась совершенно обратная картина.

«Люциус, – говорилось в статье, – водимый за нос корпорациями, глубочайше верил в фатализм Анализа (но мы склонны думать, что ему каким-то образом удалось обмануть полиграф). Согласно тестированию, он не сомневался, что умрет ровнехонько через сто лет. Министру Сафо, который сотрудничал с корпорациями, удавалось дурачить его научными терминами, в которых бедняга ничего не смыслил, а потому просто принимал на веру саму сущность Анализа.

Корпорациям было выгодно, чтобы Люциус не знал правду. Это полностью исключало риск, что он выдаст себя. Народ верил в его слова, ведь он говорил их искренне. Ходили слухи, что у корпораций даже имелся двойник на случай его внезапной смерти. Разумеется, Люциус ни о чем не подозревал. Он был словно китайский болванчик – вечно улыбающийся своей мягкой улыбкой, с добрым, лучащимся светом лицом, и лишь иногда в его глазах проскакивала искра презрения к низшим классам».

Я читал очередную статью, в которой осуждался режим А1, бежал глазами по строчкам, как вдруг споткнулся о два змеевидных слова. «Франц Гилберт». По спине скользнул неприятный холодок. Я жадно вчитывался в текст, стараясь ничего не упустить. В нем говорилось об аресте этого человека. Чистосердечное признание. Оказывается, он пришел сам, изнеможенный, сломленный, и признался в убийстве девушки.

«Я не могу с этим жить», – сказал он тогда. Автор статьи писал, что на суде Гилберт выглядел словно тень, лишь отдаленно напоминающая человека. Седой, с остекленевшим взглядом, он непрерывно бормотал одно и то же.

«Все случилось спонтанно… мне тогда оставалось три дня. Никогда еще я не испытывал такого сильного страха… думал, что сойду с ума. Математика не спасала. Задача была мне ненавистна. Я потратил на нее десять лет и теперь в отчаянии вырывал из блокнота страницы, комкал, швырял на пол, рвал их зубами, как волки рвут плоть….Помню, в дверь позвонили. Я открыл и увидел господина в английской шляпе… Он предложил мне неслыханное: «Мы можем перенести вашу дату Х». Я расхохотался как идиот, но незнакомец даже не дрогнул. Что он о себе возомнил? Конечно, я ему не поверил… Он ушел, оставив на столе визитку, а на следующий день я сам ему позвонил. Какая-то странная сила вселилась в меня… Я был готов на все. Настолько мне хотелось жить. Он сказал: «Ты получишь класс «Г», но в августе должен будешь ликвидировать человека». А потом я узнал, что это – девушка…»

Далее в статье приводились доказательства того, что после запрета класса «А» в городах Эйорхола оставалось значительное число его представителей, которых не тронули лишь из-за согласия на сотрудничество – выполнять заказные убийства.

«Чтобы сохранить реалистичную статистику, не всегда применяли метод «сапфира». Один из руководителей СЛ предложил потрясающую идею – нанимать агнцев, чтобы те совершали убийства. Главное условие – узаконенное преступление (если его можно так назвать) нужно совершить точно в установленную дату Х жертвы.

Цепная реакция. Методика позволяла содержать минимальный штат сотрудников СЛ, лишь привлекая сотни (а может, и тысячи) фактически безвольных людей для «реализации» даты Х других. Как правило, за ликвидацию потенциальной жертвы наемник получал к своей жизни несколько месяцев. «Сапфир» перекодировали. Но в особых случаях эта цифра доходила до десятков лет. Многие агнцы, сходившие с ума перед лицом смерти, с радостью соглашались «продлить» свою жизнь. А через некоторое время наемника ликвидировал уже следующий по списку агнец, таким образом уничтожая все улики, оставшиеся от предыдущего приспешника, которые могли бы всплыть позже».

– Вы были правы, Марк, – сказал мне утром доктор. – Вы были абсолютно правы. Теперь ваш «сапфир» отключен, можете не беспокоиться. Но я все же настоятельно рекомендую вам пройти терапию.

Кто я? Сирота. Отщепенец. Подобие Адриано Ли. Я желал верить в высший смысл случившегося. Желал отыскать плюсы в своем поступке. Конечно, это не снимало с меня и толики вины в трагедии на площади Науки. Пусть режим и рухнул, а тысячи человек обрели покой и счастье, но семьи погибших убили бы меня голыми руками, узнай ненароком, что именно я «впустил» смерть в воздушные шары. Я утешал себя тем, что низшие классы избавились от парализующего страха, а большинство восприняли падение режима с чувством парящей свободы, какое испытывает приговоренный к смертной казни, неожиданно получивший помилование.

Я вспоминал тот день, двадцать третье августа. Видимо, человек в темном костюме, который пришел к домику Амаду, был тем самым агентом СЛ. Теперь я уверен, что после слов о ликвидации он хотел предложить и мне «отсрочить» мою дату X. Убийство Ионы в этом случае выглядело бы как убийство на почве ревности или бытовой ссоры (что не вызвало бы никаких подозрений). Но я оборвал его на полуслове.

И тогда задание перепоручили Францу Гилберту. Скорее всего он был «запасным вариантом», иначе агент не пришел бы ко мне. Потому-то я и встретил Гилберта в Фарфалле, удивившись, что он «перехитрил Смерть». Безумный математик, он был готов на что угодно. К великому несчастью, я не успел. Он задушил Иону в том подлеске. А после, решив избавиться от улик, швырнул бумажник в озеро, и тот, словно по мановению волшебной палочки, попал на крючок к Оскару…

Но кому понадобилась смерть Ионы? Почему для дочери правителя Эйорхола было решено сделать класс «В», а не «Д»? Это кажется совершенно нелогичным. И почему они не активировали «сапфир», а пошли на столь жестокое убийство? Я мог лишь строить догадки.

Вполне возможно, что в момент процедуры они специально не ввели ей в кровь капсулу, полагая, что из девочки выйдет отличная преемница Люциуса, но спустя некоторое время почему-то изменили свое решение. Может, у девочки нашли опасную болезнь, к примеру, врожденный порок сердца, а потому они решили не делать на нее ставку и обойтись классом «В». Или же корпорации просто нуждались в наследнике мужского пола.

Причины могли быть разными. Эти «темные лошадки», в руках которых Люциус был безропотной куклой, обернули все против маленькой девочки. К тому же то, что дочь Правителя стала воином (об этом, разумеется, узнали все), исключило бы лишние подозрения в подтасовке результатов, в очередной раз доказывая, что Анализ – всегда лотерея и мы перед ним равны.

Я полностью уверился, что точный прогноз даты смерти невозможен, ибо он, по своей сути, хранит непостижимую загадку существования человечества на Земле, и эти тайны замыкаются друг на друге, словно древний логический парадокс о том, что появилось раньше – курица или яйцо. Но меня не покидает мысль, что даже после падения Анализа над нами все равно нависает угроза становления еще более абсурдного режима, основанного на подвешенных в воздухе заповедях. Не стоит забывать, что тысячи эйорхольцев считали классовое расслоение естественным и ничуть не сомнительным.

«Так завершилась одна из самых гениальных афер за всю историю человечества, – писал Стивен Засс. – И пусть она постепенно обретет призрачные очертания, туманную окраску мифа, я твержу вам одно, а именно: если история вдруг повторится, как бывало не раз, замкнется в своем исполинском круговороте, – никогда, никакими мольбами не делайте А1. Ибо в тайне смерти заключается вся прелесть жизни».

Глава 23

Я иду через город и встречаю все больше людей, которые благополучно миновали свою дату Х. Приговоренные некогда к смертной казни. Юноши и старики, женщины и дети. Их глаза светятся, как у маленьких деток. Они живая песня, робкое, непознанное счастье. Они плачут. Плачут и смеются.

После каждой такой встречи я ставлю галочки в записную книжку. Это походит на бессмысленное коллекционирование, но я не уклоняюсь от ритуала, даже когда счет идет на сотни.

В парке я знакомлюсь с девочкой, удивительно похожей на мою сестру. Те же милые косички, то же желтое платье, правда, не запачканное мороженым. Я как завороженный смотрю на малютку. «Верно, мальчики всего мира без ума от нее», – вспоминаются слова Ионы.

Ее зовут Луиза. Меня восхищает искренняя, неподдельная улыбка ее матери. Выясняется, что вчерашним днем у девочки была дата Х.

– Мы сделали ей Анализ еще в роддоме, – вздыхает женщина, погрузившись в свои воспоминания. – Когда родилась Луиза, нам прямо сказали: она проживет пять лет. У меня была жуткая истерика. Я не поверила им. Мой муж Даниель стал настаивать, чтобы я отдала малышку в Самшир, но я не позволила ему это сделать. Даниель обвинял меня: мол, нужно было пройти Анализ еще на второй неделе беременности. Я ушла от него. Это были страшные пять лет. Я каждый день молилась за Луизу. Я знаю, Господь великодушен. И если бы все не закончилось… Луиза, моя принцесса. Взгляните на нее. Она жива. Понимаете? Жива.

Девочка стоит у фонтана и тянет руки к радуге, мерцающей в водяной пыли. Эта картина красноречивее любых слов. Я допоздна сижу в парке. На глазах выступают слезы, но я не вытираю их: так они и катятся – по щекам, подбородку и впитываются в рубашку. Я слышу, каким гулким грохотом отзывается сердце на эту встречу, звучащую для меня самой радостной музыкой на свете.

Все необратимо меняется. Во мне уже нет прежней ненависти. Исчезают даже страхи. Прошлое улетучивается, как пролитый на стол одеколон. Это невероятно легкое состояние, и впервые за многие годы внутри меня поселяется настоящий покой. Я понимаю, что простил даже Франца Гилберта. Я уже не жажду растерзать его в клочья. Мне хочется побеседовать с ним, чтобы понять причины его поступка. Я вижу его несчастнейшим человеком, совершившим ошибку. Ведь подобную ошибку однажды допустил и я…

Тогда же я прощаю и Люциуса. Я даже прощаю отца. Еще никогда я не чувствовал себя настолько свободным, окрыленным и свежим. Все вокруг отодвигается на задний план. Слетают оковы. И вдруг я чувствую, что рядом со мной Иона, мой нежный, любящий ангел. Я не вижу ее, но ясно ощущаю ее присутствие.

И тогда я еду на Великое озеро. Мне хочется побыть на этих землях, ставших для меня святыми. Я стою на вершине огромной скалы. Начинается шторм, но я не могу отвести взгляда от неба. Оно темное и пасмурное, похожее на пыльное зеркало, и лишь в одном месте, прямо над бушующим озером, сквозит тонкая голубая полоска. Словно небесный хирург сделал точный надрез. Я впиваюсь глазами в эту ленточку, испугавшись, что облака навсегда ее скроют.

Я впервые смотрю на жизнь чистым взором, минуя призму болезненного преломления. Поистине прекрасное чувство. Я закрываю глаза, подставив лицо под дыхание озера. Пенные громады с шумом обрушиваются на подошвы скал. Порывы ветра приносят то запах гнили, то удивительную свежесть. Именно здесь мы рыбачили с Оскаром; именно здесь я впервые поцеловал Иону.

Мне чудится нотка горького миндаля, но она не вызывает ни отвращения, ни боли, ни ужаса. Теперь это запах Свободы. Я вижу в мельчайших подробностях, как бежал эти годы – бежал от себя самого, блуждая в лабиринтах безумия, сгорая от ненависти к А1. Но это был мой путь. И сберег я в себе только теплое чувство любви. И лишь теперь, молниеносно промчавшись по цепочке фактов, я прозреваю. Это миг озарения. Я вспоминаю слова, сказанные Оскаром, однако теперь они являются мне в новом, совершенно ином свете.

Я осознаю, что смерти нет и никогда не существовало. Это даже не мысль, а мощное, глубинное потрясение.

Смерти нет. Все просто. Человек придумал ее как своего самого лютого врага. Это иллюзия. Старуха из детской сказки. Я смеюсь и долго не могу остановиться. Как же странно бояться нелепых цифр! Странно и глупо. Неужели это и есть настоящая Свобода? Еще никогда мне не было так хорошо. Я сливаюсь со скалой, с застывшим небом, с волнами, клокочущими внизу, с розовым чабрецом под ногами, и это прекрасно.

Я чувствую себя так, словно опять наступили времена, когда мама любила петь, мир казался светлым и загадочным, а сам я был семилетним мальчиком. Когда Сью угощала меня мороженым, а вечером я учил ее играть в шахматы. Когда отец, большой и краснощекий, раскуривал трубку, а мама рисовала гуашью канарейку. Когда я был счастлив, по-настоящему счастлив. Все замирает. Из небесного лоскута выглядывает солнце, проливаясь на озеро золотистым медом. Тихие слова, шепот листьев, крыло ласточки…

– Ты слышишь? – доносится чей-то ласковый голос.

– Да, – улыбаюсь я. – Потому что смерти не существует.

Я расправляю руки, точно два оперенных крыла, и сливаюсь с Вечностью.

Content

Денис Калдаев
Семь миллионов сапфиров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23