Михаил Однобибл и Вероника Кунгурцева

Дольмен

Нашим матерям, Маргарите и Екатерине,

посвящается эта кавказская повесть

Часть I

Бабушка и внук

Заметка из газеты «Русские ведомости» за 1864 год

Случай, рассказанный нашему корреспонденту на Кавказе пластуном станицы Новодеревянковской Мартыненко.

В самый разгар боя на смежной вершине, из каменной хатки, как назвал это малоросс, вылез громадный великан, потревоженный шумом боя. Он снял покрышку с хатки, весом не менее 1000 пудов, положил ее на ладонь, а сверху посадил маленькую и юркую женщину, видимо, свою жинку. Та, удобно, словно на диванах, устроившись на покрышке, болтала ножками, обутыми в красные чувяки, и заливисто хохотала, не обращая внимания на шум ружейной пальбы. Один из пластунов попытался подстрелить богатыря, но промазал. Великан, оглядываясь и громко ругаясь, скорым шагом пошел в гору. Самое интересное, что ругался богатырь, как уверяет Мартыненко, на чистейшем русском языке. Впрочем, остальные пластуны этого не подтверждают, мол, из-за шума боя слов не разобрали. Полковник Бабич, руководивший вылазкой и, по словам пластуна, также видевший великана, к сожалению, погиб в ближайшем бою. Мартыненко и пятеро бывших с ним пластунов клятвенно заверяют, что перед боем ничего горячительного не употребляли, а в том, что чувяки жинки были именно красные, готовы побожиться. Выводы из сего случая читающая публика может сделать сама.

Глава 1

Наследство

Солнце валилось за гору – и мир постепенно слеп. Елена поднималась вверх по крутой каменистой дороге, со всех сторон окруженной прозрачным буковым, с примесью граба, лесом, – догоняла солнце, которое не успело укрыться за краем горы; с каждым шагом вверх кровавый глаз светила, запутавшийся в переплетении ветвей, выглядывал, шутовски подмигивая, из-за пляшущей линии горы. Склоны кряжа поросли кизилом, терновником, ожиной, на полянках цвели январские цветы: фиолетовые и бледно-сиреневые цикламены, матово-белые вислоухие подснежники; а морозники на прямых высоких стеблях жались поближе к стволам.

Елена совсем запыхалась, сердце колотилось, подступая к самому горлу, то и дело она останавливалась, отдуваясь, хотя шла не скоро да и сумка была не тяжелой. Когда наконец поднялась, наградой ей стал круглый веселый глаз, который окончательно выскочил на синий, в белых нарядных облаках, небосклон. На севере небосклон подпирала троица далеких островерхих снеговых вершин: в середине самая высокая пика-гора, по краям две пониже, троица грезилась позади волнистой линии близких дымчато-бежевых хребтов с мазками вердрагонового плюща, по самое горло затянувшего длинные лесины.

Поселок состоял из ладных двухэтажных домов, с обязательной каменной лестницей снаружи, огражденной балясинами, чаще всего лестница громоздилась на переднем плане, и два ее конца, как каменные лапы, сходились потом в единое ступенчатое туловище. Елена прошла поселок насквозь довольно скоро, ступив с горной дороги в его середину. Домик, доставшийся ей в наследство, стоял на краю обрыва.

Елена просунула руку между досками серой калитки и подняла засов. Покатый участок земли, обнесенный покосившимся штакетником, – тогда как давно все хозяйства в округе загорожены были или металлопрофилем, или сеткой-рабицей, – оказался мал и пуст, садовых деревьев – раз-два, и обчелся. Раз – это огромная старая груша-дичка, раскинувшаяся над сараем-дровяником, где громоздились поленницы дров, два – росшая за домом яблоня сорта «доктор Фиш», ну и три – небольшой виноградник, разбитый в углу огорода; виноград, как объясняла соседка, приглядывавшая за пустым домом, был дрянного винного сорта, с толстой сизо-фиолетовой кожурой и множеством косточек.

Поднявшись на цыпочки, она сунула руку в длинное дупло грушевого, в три обхвата, дерева и обнаружила на трухлявом дне ключ. К домику вела узкая тропинка, петлявшая среди сорняков, вовсю зеленеющих и зимой. Домишко был маленький и плохонький, такой уже старый, что удивительно, как еще держался на ногах, а ноги его – это сваи по углам, сложенные из камня-бутяка, толстые и длинные, потому деревянная лестница с хлипкими истертыми ступенями и шаткими перилами, которая вела на открытую веранду, оказалась крутенька.

Смотреть на дорогу домик не хотел, три подслеповатые оконца выходили на зады дома, на обрыв. Сложен он был из мощных каштановых бревен, потому и не сгнил за невесть сколько лет. Бревна – коричневые, цвета потемневших от времени икон, на которых смутно различимы лики древесных святых, – казалось, вот-вот раскатятся, разрушив форму человеческого жилища. Веранду затянул вечнозеленый пятипалый плющ; крашенная красной краской дверь облупилась. На двери с железной накладкой висел громадный замок, каких уж и не выпускают, ключ легко вошел в скважину и мягко повернулся.

Протяжно заскрипев, дверь отворилась: в крохотную переднюю, или спальню, или кухню – в комнатенке стояла и старая железная кровать на колесиках, покрытая каким-то ужасно замасленным коричневым покрывалом, с горой подушек, одна другой меньше, и кухонный стол с дверками, закрытыми на самодельную вертушку; столешница заставлена разномастной кухонной утварью. Возле стола стояла лавка, покрытая домотканым полосатым половиком, у окна, впритык к кровати, поместился зеленый кованый сундук, тоже закрытый на висячий замок.

Елена подошла к сундуку: замочная дуга оказалась только приткнута к замку, он открылся без ключа. В сундуке лежали тряпки: крепдешиновые и креп-жоржетовые платья моды тридцатых – сороковых годов; коричневый костюм из бостона – прямая юбка и жакет с ватными плечами; несколько штапельных отрезов; белый медицинский халат с пожелтевшими костяными пуговицами; платки – фиолетовый с люрексом, белый ситцевый, с мелкой вязью голубых цветочков по краям, и несколько побитых молью кашемировых. Вся одежда была слежавшаяся и влажная. На дне сундука Елена нашла черную шаль с кистями, в огненных розах, – единственное, что было ценного в этом сундуке. Под шалью обнаружилось потертое портмоне, в котором лежали документы: свидетельство о рождении за 1890 год, паспорт нового образца, пенсионное удостоверение, военный билет, диплом об окончании медицинского техникума – глазное отделение, – выданный в 1949 году. «Интере-есно», – подумала Елена. Получалось, старуха окончила техникум в 59 лет!

Слева от входа, рядом с вешалкой, наклонно висело поясное зеркало, засиженное мухами до черноты. Елена, глянув в него, смутно различила за черной кисеей себя – толстую тетку с печальным лицом, на брови налезал вязанный из синтетики, дутый берет. Зеркало так искажало черты лица, что человек, в нем отраженный, казался моложе.

Устье большой русской печи тоже было справа, а запечье протянулось во вторую, смежную комнату, которая оказалась совершенно пустой, если не считать множества растений, росших здесь при минимуме божьего света, проникавшего сквозь окошечки, в горшках, чугунках, старых ведрах, продавленных кастрюлях, кадках, бидонах, зеленея на все лады и оттенки. Некоторые она знала: огромный фикус в бочке, столетник, достававший до потолка, перистое каланхоэ с детками, вылезшими по краю листьев, – Елену так и бросило в дрожь, будто сквозь кожу ладоней проросли какие-то мелкие существа. Сухие растения, связанные в длинные и короткие пучки, превращаясь в труху, висели где придется: под потолком, по бокам наличников, во всех углах, на веревках, беспорядочно протянутых туда и сюда. От избытка растительности, мертвой и живой, в комнате стоял одуряющий волглый запах. Только Елена собралась захлопнуть дверь в не людскую комнату, как откуда-то сверху с протяжным, ей показалось, человеческим, криком бросилась на нее черная птица. Елена, вскрикивая, вспомнила: это был ручной ворон, соседка говорила про него. Как же его зовут-то? Загрей, вот как.

Ворон, задев лицо крылом, уселся ей на плечо, причем больно вцепился лапами, а плащ-то новый, Елене было жаль, что птица покорежит ткань, а то и порвет когтями, но и согнать ворона она не решилась. Это была могучая птица, величиной с орла и, наверное, очень старая: края тусклых черных перьев поседели. Ворон, взъерошенный и даже вроде как мокрый (соседка говорила, что он пропадал где-то после смерти хозяйки, думали, что вовсе улетел), заглянул ей в лицо, едва не ткнув длинным клювом в глаз.

– Ладно тебе, – сказала Елена, – есть, что ли, хочешь? Сейчас накормлю. Чего же они едят-то? Зернышки какие-то? А у меня только хлеб, сыр да колбаса с собой. Да нет, какие зернышки, это же не воробей, ворон – хищная птица.

Ворон опять посмотрел ей в глаза, раззявил клюв – улыбнулся, показалось, – и вдруг каркнул не по-русски: «Сесыппуна!»

– Чего, чего-о? – оробела Елена.

Ворон явно сказал какое-то слово, впрочем, вороны ведь поддаются дрессировке и умеют повторять за людьми, как попугаи.

– Сам ты сесыппуна, – урезонила она птицу, возвращаясь в переднюю комнату.

Достав городскую булку и докторскую колбасу – меню для ворона, – она вышла с птицей на плече на веранду и только хотела раскрошить булку, как вдруг ворон, изловчившись, на лету вырвал у нее из рук колбасу и стал расклевывать кусок на дощатом полу веранды, стуча клювом, как заправский дятел. Моментально разделавшись с колбасой, он с шумом порскнул вверх, на перекладину и внятно сказал: «Меликупх».

– Мелет чего-то! – рассердилась Елена. – Переводчиков тут нет. Хочешь болтать – говори по-русски.

Она подождала немного, глядя вверх, на черную птицу, застрявшую среди густого плюща, но так как ворон, наверно, из птичьей гордости решился не отвечать, даже морду отвернул в сторону леса, она пошла обратно в дом, но на пороге обернулась и позвала:

– Залетай, что ли?

Ворон, склонив голову набок, прокаркал: «Загрей! Загрей! Загрей!»

– Чего раскричался, – осердилась Елена, – знаю, что Загрей. И что дальше? Может, еще по фамилии тебя называть прикажешь? Или по отчеству: Загрей Загреевич?

Но ворон, не слушая, уже выкарабкался в промежуток среди зарослей плюща и вылетел наружу. Елена покачала головой: обиделся, что по имени не позвали, вот тебе и птица! Она выглянула в дверной проем между двумя столбами, посмотрела в обе стороны, чтоб понять, куда он девался, но ничего не увидела: наступили скорые зимние сумерки. Захочет – вернется, решила Елена, что она, гоняться будет за ним, больно надо, ушла с веранды и захлопнула за собой входную дверь.

Прежде в доме она, почитай, и не была, хоронили хозяйку, ее бабушку, от соседей – тут было негде повернуться; бывала она у бабки при ее жизни всего раза четыре, последний – незадолго до смерти старухи, и дальше порога ее никогда не пускали. Поэтому наследство, как снег свалившееся на голову, очень ее удивило, а обрадовало совсем мало – какая корысть может быть в этой развалюхе, а косой участок земли, расположенный высоко в горах, стоил копейки. Почему наследство досталось именно ей, а не той же Клаве, например, тоже внучке, понять было невозможно, видать, бабка решила, что на безрыбье и рак рыба, а может, оставляла домик по жребию, написала имена немногочисленных внуков-правнуков, бросила в шапку, вон в ту, баранью, с красным верхом, что висит на стене, над ватниками и плюшевыми жакетками, вытащила «Елену» – вот ей наследство и досталось. Кстати сказать, остальные внуки-правнуки общались с бабкой-прабабкой еще реже, некоторые впервые увидели ее только на съемках.

Месяца три назад дочка Елены, корреспондент известной московской телекомпании, решила снять сюжет о прабабке-долгожительнице, по всему выходило, что она оказывалась старейшей местной жиличкой. Хоть родилась бабушка на Кавказе, но была чистейшей кацапкой и в то же время носила присвоенное грузинами имя Медея; впрочем, поселок населен был по большей части армянами да грузинами, может быть, это и сыграло роль в выборе имени. По документам ей выходило без малого 130 лет, но так как, во-первых, дата получалась не круглая, а во-вторых, что-то уж совсем несообразным оказывался возраст старухи, даже и на подлог смахивало, а конкурирующие телеканалы, а также вездесущие сайты, конечно, ежели что, быстрехонько докопаются до истины, то Алевтина, правнучка, и решила скостить возраст прабабушки до приличных 107 лет. Кстати, и выглядела бабка Медея совершенно возмутительно: не по годам молодцевато. Между последним разом, когда Елена видела бабушку, и тем, который ему предшествовал, оказался промежуток лет в 20, – и она поразилась, насколько бабка мало изменилась.

Телевизионная «Волга» с сине-красными буквами НТФ на дверце – чтоб все видели, кто едет! – еле поднялась по горной дороге, которая только до середины пути оказалась забетонирована, потом шел гравий, а в конце, на участке самого крутого подъема, дорога осталась в чем мать родила: в осенней, после двухнедельного ливня, грязи и в камнях, вымытых потоком и насыпавшихся с соседнего склона. Елена ехала в «Волге», как путная, вместе Алевтиной, дочкиным оператором Витей Поклонским и внуком Сашей, который бабке Медее, между прочим, доводился уже праправнуком. Двоюродная сестра Елены Клавдия с сожителем Геннадием и младшей дочкой Лидой, засидевшейся в девках – у Лиды с детства был избыточный вес, – ехали по-простому в «газике», да скоро важную «Волгу» и обогнали, Геннадий, сидевший за рулем, еще и посигналил при обгоне и ручкой сделал. У Клавы, в отличие от Елены, имелись еще дети, которые жили с семьями в других городах, но они на родину ради сомнительного удовольствия попасть в телевизор не поехали.

Алевтина всю дорогу оборачивалась с переднего сиденья и ворчала, что так мало народу.

– Ну что это, Витя, – говорила она Поклонскому, – столько лет на свете прожила, а потомков нету, их трое да нас трое. Тут население города должно быть! Ну, в крайнем случае, села, а это что, курам на смех, хоть соседей каких-нибудь нагнать, что ли?!

Толстяк Поклонский, косо держа камеру, раструб которой больно упирался Елене в бок, говорил:

– Ничего, Аля, не боись, такой материал, бомба будет, это я тебе говорю! Синхрончик бы только хороший, но тут уж дело за тобой.

– А что ж ты своего не позвала, для количества? – встряла в разговор Елена, но Алевтина так посмотрела на нее, что она тут же и заглохла.

Алевтина находилась в состоянии развода, известном до боли самой Елене, она уж приняла свои мучения пять лет назад, а дочке все самое мерзкое еще предстояло. И вмешалась-то она в разговор, только чтоб что-нибудь сказать, уж больно не по себе было: водитель, оператор и Алевтина говорили только промеж собой, а они с Сашей всю дорогу молчали, вот и решила сдуру высказаться. Потом стало еще неуютнее, а впереди съемки, и кто его знает, согласится ли строптивая бабка сниматься. Алевтина почему-то рассчитывала на мать: ты же бывала у нее, уговоришь, да, может, и не будет никаких проблем, может, она в восторге будет, некоторые любят сниматься, тем более для центрального канала. Но проблемы оказались, да еще какие!

«Волга» развернулась на бугре, рядом с «газиком», неподалеку от гигантского раздвоенного дуба, земля под которым была изрыта свиньями, стадо огромных, черных с белыми пятнами, свиней – настоящие бегемоты! – и сейчас валялось под деревом. Алевтина, только они вышли из машины, указала оператору на свиней, чтобы подснял их. Тот нацелился камерой, но одно из свино-чудищ, всхрапнув, ринулось на оператора, который бросился к машине и успел-таки запереться изнутри раньше, чем «бегемот» догнал его. Машина, как предмет известный, хряка не заинтересовала, и он с равнодушием победителя развалился у колес «Волги». Поклонский, с опаской оглядываясь, вылез с другой стороны машины. Елена слышала, что здешние свиньи – помесь домашних с кабанами, оттого они такие громадные и злые, поэтому Витя еще легко отделался.

Спускаясь к ограде, издалека заметили троицу, прибывшую прежде их на «газике», и четвертую – прямую, стройную, малорослую женщину, загородившую собой калитку. Многие, конечно, ожидали увидеть высохшую согнутую в дугу старушонку с клюкой, но Елена, помня, как бабушка выглядела двадцать лет назад, в свои… сколько там ей было? больше ста, во всяком случае, – чуяла, что клюки-то уж точно не будет, но то, что она увидела, потрясло и ее.

Алевтина дала знак оператору, и он, водрузив на плечо камеру, на ходу принялся снимать происходящее. Елена, приближаясь, поняла, что выглядит бабушка ну разве чуть старше их с Клавой, может, морщин чуть больше, зато щеки не обвисли, нет трагических складок, идущих от носа книзу, и, главное, живота у нее, в отличие от внучек, нет и в помине, хотя и старческой, немощной сухости тоже не наблюдается. Долгожительница была женщиной, что называется, в соку, правда, с очень неприятным горбоносым лицом. Клава, чем-то разобиженная, резко повернулась к подошедшим и, пожимая плечами, объясняла, что у старухи, видать, маразм. Медея хриплым голосом долдонила, что знать никакую Клаву не знает, сыновья у нее Леня да Саша были, да потопли, море разозлив, а какая такая Клава, внучка-самозванка, тут объявилась, она про такую и не слыхивала. Одета старуха была в какое-то рванье: мужской пиджак с протертыми до дыр локтями и обтрепавшимися рукавами, размеров на пять больше, чем нужно, нечистую сатиновую юбку и обута в калоши, надетые на шерстяные носки, в промежутке между концом юбки и носками выглядывали голые ноги. Они же все, ради съемок, вырядились, даже прически сделали в кои-то веки. Елена поймала мимолетный старухин взгляд из-под нависших бровей, которые не мешало бы подстричь, ей показалось, что бабка ей подмигнула, или не ей? Глаза у бабушки оказались пронзительно голубыми и вполне могли посоревноваться цветом с осенним небом, раскинувшимся близко над ними, но выражение их было до того странным, что Елена невольно поежилась, как будто заглянула в глаза птицы. Волосы, гладко зачесанные, даже не седые, а природного мышиного цвета, старуха полуприкрыла светлым кашемировым платком, концы завязала сзади, на шейной ложбине. А внучки-правнучки все, как одна, оказались крашеные: и Елена, и Клава, и Алевтина, слегка начинавшая седеть, и ни капли не седая тридцатилетняя Лида – все красили волосы в разные оттенки бордового цвета: рубин, коралл, баклажан, ну и у Лиды – ураганное торнадо.

Медея сунула руку в карман своего замызганного пиджака, точно залезла в 41-й год, и достала оттуда какую-то невероятную самокрутку, свернутую из газеты, коробок спичек и, запалив конец папироски, пустила дым Лиде в лицо. Витя Поклонский, отскочив в сторонку, все целился своей камерой в толпящихся по эту сторону ограды и в старуху, глумливо курившую самосад и не пускавшую гостей во двор.

Тут вперед вышла Алевтина и закричала – видимо, решив, что старуха такого возраста должна быть туга на ухо:

– Бабушка Медея, вы ведь у нас знатная долгожительница, в Москве об этом прознали и послали меня, вашу правнучку, чтобы сделать репортаж. Людям ведь интересно посмотреть на вас, увидеть, как вы живете, как вам удалось дожить до такого возраста – и остаться молодой.

Бабушка Медея продолжала невозмутимо курить, поэтому Алевтина к концу подобострастной речи слегка сникла.

– Вот тут собрались ваши внуки, правнуки, – тем не менее продолжала она, разгоняя клубы самосадного дыма, – это Саша, уже праправнук, Саша, иди сюда, чего ты там хоронишься.

– Не хочу, – буркнул Александр, все это время сидевший на корточках в сторонке.

Он и прежде все талдычил, что так нельзя, нехорошо это, то знать не хотели бабушку, а тут вдруг ради телесюжета, напоказ, заявятся. Елена объясняла ему, что бабушка эта бросила своих детей: ее отца, Александра, ему уже прадеда, и Леонида, Клавиного отца; воспитывали их чужие люди, поэтому и внучки считали за бабушку совсем другую женщину.

– Да когда это было! – спорил внук. – Давно пора простить старуху.

– Вот и простили, – говорила Алевтина, – и не вмешивайся, когда тебя не спрашивают.

Но оказалось, что их «прощение» нужно было бабушке, как телеге пятое колесо. Медея, докурив свое самосадное изделие, неожиданно вся затряслась в беззвучном смехе, гости, пораженные, уставились на нее, отсмеявшись, старуха заговорила, презрительно поводя плечами:

– Красноголовики какие-то, отродясь у нас в роду не было рыжих, да еще таких! Самозванцы! Тьфу на вас! Один только парень не рыж, эй, парень, подь-ка сюды, ты, что ли, будешь Александр?

– Ну, я, – откликнулся Саша, подходя и глупо здороваясь.

Оправившаяся от наскока старухи Алевтина в это время говорила:

– Да мы крашеные просто. Мода такая.

Но Медея не слушала, она открыла наконец калитку, но только затем, чтобы самой выйти наружу. Старуха дотянулась рукой до лба верзилы Александра, Елена подумала, перекрестить хочет, Поклонский с камерой на плече выплясывал вокруг, но Медея откинула со лба парня светлые волосы и высмотрела родимое пятно, откуда только знает, удивилась Елена. Старуха хмыкнула, то ли удивленно, то ли вопросительно, и сплюнула самосадную горечь. Повисло тягостное молчание.

Тут на сцену выступил Витя Поклонский. Превратив свое оплывшее лицо с глазками-щелочками в любезнейшую из масок (такое лицо он делал только ради губернатора, представителя президента по Южному федеральному округу, мэра да министра обороны), держа в одной руке, на весу, камеру, другой оператор обхватил старуху за талию, может быть, слишком бесцеремонно и фа мильярно, по-свойски, – но ведь и старуха все ж таки не министр обороны, – наклонился к ней и только собрался по привычке умаслить ее и уломать сниматься, как вдруг Медея, вывернувшись из-под его толстой руки и размахнувшись, закатила оператору звонкую оплеуху. Нетерпимый Витя сгоряча замахнулся в ответ. Старуха насмешливо, снизу вверх смотрела на него, зажав в углу рта очередную самокрутку, вид у нее был предерзкий, всем своим видом она говорила: а ну-ка попробуй, дай, так съезжу по роже, что небо с овчинку покажется, – было совершенно ясно, что за бабкой не заржавеет, назревал отвратительнейший скандал, и Витя, ворча, как медведь, отступил. Остолбеневший Саша переводил взгляд с прапрабабушки на оператора и обратно. Клава прошептала Елене на ухо:

– А я что говорила – маразм!

Геннадий откровенно подхихикивал, ему нравилось, как старуха осадила взбалмошных телевизионщиков. Лида состроила мину, ей хотелось сниматься, а стало ясно, что съемок, скорее всего, не будет. Алевтина бросала на Витю косые взгляды, а он пожимал плечами, мол, я не виноват, что у тебя такая родственница психическая оказалась. Витю уже года три как не били, последний раз ему досталось от охраны президента РАО ЕЭЗ Чужайса. А тут такой казус. Главное: ни за что ни про что, слегка только дотронулся до ведьмы, очень она ему нужна, самому противно. Самое смешное, что ведь сдачи долгожительнице нельзя дать – засмеют потом. Обычно в самых безнадежных случаях, когда уж и Алевтина готова была отступиться, Вите удавалось уломать отказников, чем он очень гордился. Теперь оператор был серьезно обижен. Вдруг его мобильный телефон исполнил арию тореадора, Поклонский обрадовался и схватился за мобильник, как за спасение.

– Жена звонит, – объяснил он Алевтине, – я думал, Москва. Надо же, берет, такие горы, обычно же в горах нет связи.

А старуха, тщательно заперев калитку на засов, стремительно удалялась. Алевтина безнадежно прокричала ей вслед:

– Бабушка Медея, войдите в наше положение – мы ведь не просто так приехали, у нас работа, бензину сколько проездили, время потратили, поговорите с нами, будьте добреньки.

Медея, остановившись на полпути, обернулась:

– И что ж ты такая настырная. Знавала я одну такую, знаешь, где она теперь?

– И где?

– Воду на ней возят.

– А я вовсе и не обиделась! Вы пустите нас или нет? – уже в лоб спросила рассердившаяся Алевтина.

– Не пущу, – крикнула старуха. – Не люблю я вас, идите откель пришли. Не место вам тут. А ты, парень, приходи когда-никогда! – крикнула она Александру. – Тебя люблю, хоть и не знаю. Приходи, познакомимся.

Но Саша так и не собрался к прапрабабушке, вскоре она скончалась. Так они и ушли тогда, несолоно хлебавши.

– И чего она там прячет? Чего пускать не хочет? – удивлялась Аля.

Витя Поклонский предлагал перелезть через забор и тайком, из окна поснимать старуху, можно и без бабкиного синхрона обойтись, соседей бы поспрошали, а, Алек? Но Алевтина, уже поставив крест на репортаже, отказалась.

И вот это место, куда бабка Медея «родственников-самозванцев» ни за что не хотела пускать, нотариально завещала одной из этих самых «самозванок» – почему, зачем? Клава говорила, это она для Сашки постаралась, вишь, приглянулся он ей, а так как он несовершеннолетний, то Елене все и отписала, дом, конечно, халупа невидная, а все ж таки какая никакая, а деньга.

Между тем совсем стемнело, Елена зажгла свет и пошла за дровами: дом без хозяйки выстыл, удивительно, как растения в холоде да без воды, почитай, выжили, что там соседка изредка придет, польет. Проходя мимо груши, Елена задрала голову к черному куполу дерева, загородившему полнеба, пытаясь высмотреть ворона в переплетении ветвей, но ничего в темноте не разглядела, позвала даже:

– Загре-ей, – прислушалась – никто не откликнулся. – Ну и ладно, – сказала Елена, – сиди на суку, там тебе самое место, попросишься еще, а я ужо не пущу.

Возвращаясь с охапкой дров, еще раз поглядела вверх – и опять никого не увидела. Она уже сто раз пожалела, что не уговорила Сашу пойти с ней, некогда все ему, на футбол отправился, а она ночуй тут одна. После смерти Медеи никто в доме, конечно, не дежурил, – и Елена, хоть не девочка, хоть самой через каких-нибудь 10–15 лет предстояло отправиться вслед за бабушкой, – она-то, конечно, до ее лет не доживет! – побаивалась спать в доме покойницы. Александр после футбола должен был ехать к матери, в кои-то веки Аля оказалась дома, а то все в разъездах, все по командировкам, все время что-нибудь где-нибудь да случается.

Елена принялась растапливать печь, вьюшка была открыта, – и вдруг увидела в холодной печи, в золе, поверх недогоревших полешков, книгу, кто-то пытался сжечь ее, да не проследил, и книжка слегка только обгорела. Елена решила, что страницы как раз сгодятся на растопку, потому что ни газет, ни тетрадей, клочка бумаги в доме не было – все, видать, на самокрутки бабки Медеи ушло, – собралась уже вырвать первые подвернувшиеся листы, да остановилась. Книга была старая, очень старая, может, даже ценная, с собой она почитать ничего не захватила, ни телевизора, ни радио в доме не имелось, а вечер так и так придется коротать, вот и поглядит на досуге, что это за книжица такая.

Она с трудом растопила печь: дрова были сухие, но Елена, городская жительница, не сразу догадалась нащепать лучины и довольно долго провозилась с печуркой. Из-за соседней горы выбросило молодик, только народившийся лунный серп, висевший посреди неба, предвещал вёдро. Месяц, улыбаясь, заглянул в Медеино, а теперь ее, окошко, когда огонь в печи наконец занялся. Дрова весело потрескивали, сразу в домике стало тепло и уютно. Елена пожалела, что засветло не сходила за водицей, чтобы полить растения, ждущие своего часа в соседней горнице, водопровода в избушке, конечно, не имелось, зато на улице, за домом торчала колонка, но потом решила, что ночь-то зеленые приживальщики потерпят, не высохнут.

Она разобрала сумку, достала постельные принадлежности: принесла свои, спать на старухиной кровати и то неприятно, а уж какое у нее небось белье! Елена брезгливо откинула засаленное покрывало, под которым оказалось ватное одеяло в ситцевом, в горошек, пододеяльнике; полосатый слежавшийся матрас был покрыт, как она и думала, грязной дырявой простыней. Конечно, умерла старуха не здесь, в другом месте, мертвая тут не лежала, и все равно Елена побаивалась идти сюда. Полтора месяца прошло с тех пор, как Медею схоронили, и с тех пор, как Елена узнала, что старуха все отписала ей, а вот глаз сюда не казала, как говорит здешняя соседка. Ни 9 дней, ни 40 дней бабушке не отмечали, всем было недосуг. Елена перестелила постель, скатав рванье в узел, а матрас как следует выбила на открытой веранде, ничего, не позеленеет от плюща больше, чем уже от сырости позеленел. Потом с трудом высвободила на столе место для своей посуды: чашки, тарелки, ложек, ножа. Поела бутербродов с колбасой да сыром, попила минералки и, вытащив изо рта вставную челюсть, положила в специальную кружку и залила для сохранности той же минералкой. Челюсть ей сделали недавно, и она никак не могла привыкнуть к чужим зубам, которые натирали десны и язык, изменили рисунок рта: верхняя губа по-обезьяньи нависла над нижней. Но все это ладно бы, так она говорить с этими зубами разучилась! Звуки устроили со вставной челюстью чехарду: вместо «ш» выскакивало «с» и наоборот, так что внука она звала то Шаса, то Шаша, то Саса. Он просто по земле катался: я, баб, конечно, понимаю, что ты не виновата, что нельзя над этим смеяться, но все-таки, прости меня, это ужасно смешно, ты как ребенок, который только учится говорить, – и давай опять хохотать.

Тут заныло в груди, уже недели две она ощущала какую-то тянущую боль в левой стороне, вначале думала, сердце, но потом поняла, что нет, не то, ныло не за грудной клеткой, а прямо в самой груди. Елена помяла свою длинную отвислую грудь – вроде полегчало. Подставила к печке скамеечку, чтоб спиной прислониться к теплу, надела очки для чтения и взялась наконец за погорелую книгу.

Это оказался довольно толстый том, обложка была когда-то бронзовой, но теперь почернела, и обрез стал темным. Обгорел только нижний правый угол книги, в остальном она осталась целой. Елена потрясла книгу, чтобы выбить пепел, и принялась листать. Книжка была рукописной. Желтые и ломкие листы – то ли от огня они стали такими, то ли от времени – исписаны отвратительным медицинским почерком, чернила выцвели, и некоторые слова она с трудом разбирала, имелись, видимо, более поздние вставки, потому что почерк там был другой, и чернила темнее, – впрочем, писалась книга разными чернилами: и синими, и черными, и даже красными. Пролистнув ломкие страницы, Елена прочла:

«От падучей болезни: взять 2 доли корня брань-травы, основательно корень измельчить, залить 1 стаканом кипятку, нагревать на водяной бане 20 минут, укутать отвар пуховой шалью, держать 2 часа в теплом месте и затем процедить. Принимать по 1 столовой ложке, 3–4 раза в день после еды».

Пролистнув еще несколько страниц, нашла такой рецепт:

«Как удалить нежелательные волосы на теле: скорлупу грецкого ореха сжечь на огне, золу перемолоть до пыли, 4 чайные ложки грецкой пыли размешать в стакане холодной ключевой воды, настаивать в темном месте 10 дней, временами помешивая. По истечении же 10 дней процедить смесь через вату и полученным средством смазывать участки тела, где растут излишние волосы. Через месяц волосы полностью исчезнут и вновь расти в том месте не будут».

Книга оказалась старинным травником. Оно и не мудрено: ходили слухи, что Медея была сестрой милосердия в Первую мировую, потом долго работала фельдшерицей – вон свидетельство-то об окончании техникума в сундуке лежит, – соседка рассказывала, что до самого последнего времени народ из села полечивался у ней.

Елена, хоть и была несколько разочарована – она и сама не знала, каких таких чудес ждала от несгоревшей книги, – но потом решила, что книжечка очень даже полезная, а вдруг да поможет ей избавиться от давления, которым она страдала в последнее время. И еще эта подозрительная боль в груди. Уж не рак ли? Типун ей на язык. Елена поплевала через левое плечо. Хотя, с другой стороны, к неизвестным снадобьям тоже надо относиться с осторожностью. В книге имелись экзотические рецепты:

«От брюшной водянки: изловить 7 черных тараканов, для этого намазать медом или сахарным сиропом бутылку и оставить на ночь в месте скопления тараканов, тараканы прилипнут к сладкому, подобно мухам к липучей ленте. Наутро тараканов вынуть, умертвить и, высушив, истолочь в ступе, а затем залить штофом водки. Настойку поставить в темное место на 30 дней, по истечении этого срока пить перед едой по одной столовой ложке 3 раза в день».

Бр-р-р, Елену даже передернуло от отвращения: ну и рецептик! Она стала разбирать дальше, а потом вспомнила, что не выпила таблетку от давления. Елена налила воды в стакан, порылась в сумке – ну вот, забыла лекарство. Опять взялась за книгу: открылась она на пустой странице, Елена в недоумении перевернула страницу назад – там текст был, вперед – тоже, а этот лист оказался пустым. Она положила книгу на лавку, рядом поставила стакан с водой и встала подложить дров в печку, но неосторожно задела стакан поленом – скамейка-то рядом стояла, – стакан перевернулся, и вода на книгу пролилась. Елена охнула, бросилась спасать книжку, поднесла ее поближе к огню, для просушки, и вдруг с ужасом увидела, как невидимая рука начинает писать на пустой странице слова – все тем же отвратительным почерком. Елена, схватившись за сердце, оглянулась: никого за спиной, конечно, не было. Пустой дом. Один молодик по-прежнему криво ухмылялся в окошке. А на пустой странице слог появлялся за слогом, и новоявленные слова складывались в предложения.

Тут Елена вспомнила: она ведь читала в детстве про то, как революционеры, сидящие в тюрьме, переписывались с товарищами на воле: решит, например, Камо взять банк, чтобы организовать подпольную типографию, а для этого просит охранника передать на волю самое обычное дружеское послание, привет, мол, из тюрьмы, как вы поживаете на воле? Я поживаю хорошо, пытать меня не пытают, кормят три раза в день, правда, читать тут, кроме Библии, нечего, а в остальном жить можно и здесь. Охранник берется передать письмо, не безвозмездно, конечно, товарищи на воле получают его и начинают греть над свечкой, и тут поверх простых дружеских слов начинают проступать указания, как и когда надо брать банк, потому что писаны крамольные слова молоком и проявлялись, только если их подержать над огнем. Наверное, и в этой книге имелась тайнопись. Елена, чтоб слова ярче проступили, приблизила загадочную книгу поближе к горевшим дровам и против красно полыхавшего за страницей пламени принялась разбирать огненные словеса следующего содержания:

«Котел омоложения. Молоко киммерийских коров вскипятить на живом огне, добавить в молоко желчь черного барана и тщательно размешать. Взять 40 долей корня прометеевой травы, измельчить, залить штофом серной воды, вылить в смесь и вновь перемешать. Если в ночь полнолуния месяца мунихион поставить котел у входа в богатырскую хатку и искупаться в том молоке, – молодость к тебе возвратится».

«Вечерние новости»

Сегодня на черноморском побережье Кавказа состоялось открытие нового железнодорожного тоннеля. Длина тоннеля 3 километра. Прежде рельсы шли вокруг горы, и этот участок пути считался самым опасным на протяжении всей Северо-Кавказской железнодорожной магистрали, которая в настоящее время является составной частью южной ветви 9-го международного Критского коридора. Оползни то и дело сходили на железнодорожное полотно, надолго останавливая движение поездов. Напомним телезрителям о трагедии, которая произошла здесь в сентябре прошлого года: после ливневых дождей гору подмыло, и оползень буквально опрокинул пассажирский поезд, следующий в город Ижевск. Два вагона упали в море, пострадавшие с травмами различной тяжести были доставлены в больницы города. Имелись многочисленные жертвы. С тех пор у пассажиров поезда «Адлер – Ижевск» появилась традиция бросать в этом месте из окон вагонов цветы, а не пластиковые бутылки. Министр путей сообщения Герман Иванов сказал: «Этот тоннель – еще одно звено в цепи, которая соединит нас с Европой».

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

специально для НТФ

Глава 2

«Котел омоложения»

Довольно долго Елена не появлялась в домике на горе. Ничего ценного там, даже и для бомжей, не имелось, да и что бомжам делать в чистых горах, их место в сердце города, у вокзала. Соседка время от времени поливала растения, живущие в большой горнице. Ворон так и не показался, но насчет него Елена соседку тоже предупредила, чтоб покормила, ежели прилетит, хотя, с другой стороны, это же птица, добудет себе пропитание.

Книгу она унесла с собой. Дома обернула обгоревший том в старый номер газеты «Аргументы и факты» и спрятала на антресоли, подальше от Александра, хотя внук был до того невнимательный, что ни бревна в своем глазу, ни соринки в чужом не замечал. Когда он уходил в школу, Елена доставала книгу и изучала, кроме «котла омоложения», других таинственных рецептов не нашла, но читала теперь все подряд: мало ли… Она записалась в библиотеку – кажется, со школьных дней туда не ходила – и подолгу просиживала в читальном зале вместе со студентами, обложившись словарями, энциклопедиями и всякими старинными книгами. Время от времени, когда глаза уставали от мелких букв, снимала очки и взглядывала в библиотечные окна-бойницы на море, сквозившее внизу, за кипарисами.

«…Молоко киммерийских коров вскипятить на живом огне…»

Из библиотеки Елена вынесла сведения о том, что в далекие века, задолго до нашей эры, от Кавказа до Фракии жили причерноморские племена киммерийцев, скифы потом вытеснили киммерийцев с их земель, а те, в свою очередь, завоевали Малую Азию, где смешались с местным населением и совершенно в нем растворились. Теперь в Малой Азии живут соседи по Черному морю, турки. Про то, что стало с киммерийскими коровами, словари, энциклопедии и даже старинные книги умалчивали. Конечно, киммерийцы могли увести своих коров с собой, в Малую Азию, а может, какие-то стада достались скифам, и теперь потомки тех коров преспокойно бродят по берегам Кубани.

Елена, выискивая про коров, вычитала следующее: убыхи, которые жили в здешних местах до середины 19-го века, выбирали из своих стад белую корову – чтоб без единого темного пятнышка, – мыли ее молоком и угоняли в горы. Она должна была, точно альпинистка, переходить хребты, переплывать бурные реки, чтоб подойти к убыхскому селению на берегу Сшаше (нынешняя река Сочи), там остановиться у двора кого-либо из убыхского рода Берзегов, где ей давали в пару черную овцу, и далее подруги шествовали вдвоем, до самой священной рощи на берегу реки Шахе, и там скотину приносили в жертву. Упоминалась в книгах еще одна бродячая корова Ио, тоже, кстати, белая и беглая, про нее, в отличие от убыхской коровы, писали многие, она была довольно известным копытным. Эта корова вынуждена была обежать вокруг Земли, потому что за ней гнался, не давая ей никакого покоя, громадный овод. Ио со всякими приключениями добралась до Кавказа и здесь повстречалась с прикованным Прометеем, в честь которого названа была трава, необходимая Елене.

«…взять 40 долей корня прометеевой травы…»

Эта прометеева трава никак ей не давалась: нигде не имелось сведений о том, как она по-другому называется (хоть бы и на латыни). Никто не слышал про такое растение. Бабушка Медея, разумеется, знала, да унесла свой секрет в могилу, еще, видать, и книгу хотела сжечь. В книге же каких только трав не упоминалось, каких только рецептов не было, а вот о прометеевой травке, кроме как в рецепте, написанном тайнописью, сведений не имелось. Вероятность того, что растение исчезло с кожи Земли, была небольшой, скорее всего, в 20-м веке его находили. И, может, это самый обыкновенный подорожник или мать-и-мачеха, а вот поди-ка угадай!

«…Если в ночь полнолуния месяца мунихион…»

С этим месяцем мунихионом тоже пришлось помучаться, но в конце концов Елена выяснила, что так у древних греков назывался апрель.

Конечно, разыскивая сведения, связанные с потрясшей ее до глубины души возможностью омолодиться, она не совсем верила в книжное средство. Временами она над собой подсмеивалась: вон что удумала, старая дура, помолодеть захотела! Да разве такое возможно?! Если бы было можно, ученые уж давно бы додумались до этого, и пользовались бы «котлом омоложения» люди не нам чета: всякие артисты да жены министров и олигархов, да и сами министры с олигархами, второй раз жить кто ж откажется?! Но едва ее начинали разбирать сомнения, как пример бабушки Медеи вставал перед глазами. Разве без котла этого прожила бы старуха так долго? Выглядела бы в свои сто с приличным гаком едва ли не моложе внучек? Окончила бы медицинский техникум в 59 лет? Нет, что-то во всем этом было. Не зря покойная бабушка Соня, которая воспитывала их с Клавой, звала Медею ведьмой. «Попытка не пытка, – думала Елена, – а на нет и суда нет». И потом: ноющая боль в груди продолжала ее мучить. Недавно она нащупала в левой стороне подозрительный катышек, будто кто-то засунул в грудь обкатанную морем гальку. А если это в самом деле рак?! Тогда у нее был только один выход, потому что в операцию она не верила. Ежели не в омут головой, так в котел.

Окончательно решилась Елена опробовать средство, когда случайно, на рынке, куда они с Сашей пришли за картошкой да капустой, у испитого торговца, разложившего всякие корешки на перевернутом дощатом ящике подле рыночных ворот, нашла то, что так долго искала. И не на рисунке в книге, а вживе. Елена спросила, что это у него за корешки такие, а красномордый торговец отвечал, что это вот золотой корень, это марьин корень, это адамов корень, а вот это – корешок прометеевой травы. Елена от неожиданности уронила пакет с кочаном Саше на ногу, тот взвыл, но сумку с картошкой не бросил.

– Который, который, покажите-ка?! – подскочила она к торговцу.

Торговец трясущейся рукой протянул ей небольшой коричнево-черный корень с двумя извитыми отростками. Елена схватила его.

– Я беру. Сколько?

– Триста рублей.

– Триста?! – задохнулась Елена, но отчаянно сказала: – Хорошо, все равно беру.

Как по-другому называется трава, торговец не знал или не хотел говорить, на вопрос, как она выглядит, отвечал, что с зелеными листочками, – сказал бы еще, что с синими, – цветет в июле, цветы вот эдакие, – он собрал пальцы в пустую горсть, изображая головку цветка величиной с тюльпан, – оранжевые. Елена спросила, где прометеева трава растет, он ответил, что на Фиште, лезть за ней надо высоко, попадается она редко, потому корень так дорого стоит, это он еще по-божески запросил, другой на его месте меньше чем за 500 рублей ни за что бы не продал. Не успели покупатели отойти, как торговец свернул свою торговлю и исчез. Елена решила – отправился за выпивкой. На обратном пути Александр, сверху и сбоку поглядывая на Елену, укорил:

– Баб, ты же говорила, денег нет, а всякую дрянь покупаешь.

– Я не себе, – соврала она, точно школьница, – меня просили, женщина одна, от диабета очень помогает, она деньги-то отдаст.

Корень прометеевой травы Елена, как и книгу, до поры до времени припрятала. По поводу шарика в груди в марте показалась хирургу, тот ничего определенного не сказал и направил ее в онкологический диспансер. Там, в длинной очереди, знающие люди утешили, мол, они всех направляют сюда, с любыми опухолями – и злокачественными, и доброкачественными, так что это ничего еще не значит. Добренький врач из диспансера после осмотра и сдачи анализов запел, что ничего-де страшного, со всякой может случиться, надо ложиться на операцию, всего лишь маленькая хорошенькая фибромочка, доброкачественная. Родным Елена ничего не стала говорить. Ей показалось, что врач, бормоча свои слова, прятал глаза; конечно, никто ей правды-то не скажет. Такую правду не говорят. До стола операционного дойдешь, а с него своими ногами уже не встанешь, это как пить дать.

В апреле, как по заказу, Алевтина выпросила у телевизионного начальства недельный отпуск – уж сколько времени не отдыхала – и отправилась в туристическую поездку, в Грецию, и Сашу взяла с собой. Елена осталась одна.

Аля снимала квартиру в центре города, неподалеку от своего корпункта. А Елена жила далеко от центра, в Хосте, – странный их город, похожий на бусы с довольно редкими бусинками населенных пунктов, мелких и крупных, растянулся вдоль побережья Черного моря на сотню километров с гаком, и, конечно, остаться с матерью Алевтина никак не могла, тратила бы на дорогу тучу драгоценного времени. Александр последние три года, с тех пор как Алевтина стала работать на Москву, которая водила ее на веревочке и посылала туда да сюда, жил с бабушкой. Сергей Самолетов, Сашин отец, и прежде, до развода с Алевтиной, дома почти не бывал, все кого-то якобы спасал. Аля больших трат себе не позволяла, американские деньги складывала в банк, мечтая купить отдельную квартиру там же, в центре: грабительскую ипотеку брать не хотела. Поэтому то, что она вдруг решилась потратиться на туристическую путевку, да не на одну, а на две, в результате чего у Елены оказались развязаны руки, можно было расценить как указку судьбы.

Поезд сначала задерживался, потом подошел и вот-вот готов был отправиться – они ехали до Краснодара поездом, а оттуда самолетом летели в Афины, – внука, который в последний момент решил купить журнал «Мой футбол», все не было. Алевтина, вытащив на всякий случай вещи из тамбура на платформу, нервничала:

– Это не ребенок, а какое-то стихийное бедствие. И зачем я его потащила с собой, ехала бы спокойно одна!

Наконец они увидели Александра, неторопливо выходящего из тоннеля.

– Саша! Саша! Давай скорей! Сейчас поезд отправится! – кричали они наперебой, заставляя оборачиваться провожающих, носильщиков и продавцов напитков.

– Он, конечно, не слыхал объявления, – ворчала Алька, – весь вокзал слышал, а он нет.

Проводница сказала:

– Вы едете или остаетесь, в конце-то концов?

– Едем! – крикнула Алевтина, закидывая вещи обратно в тамбур.

Александр бежал по платформе, как олень, поезд тронулся, он догнал свой вагон и, к ужасу Елены, поспешавшей следом за вагоном, уже на ходу заскочил в него. Возвышаясь за проводницей, которая была ему до подмышек – Алю проводница совсем загородила, – заорал так, что проводница сморщилась и поднесла к уху руку.

– Ба, пока! А «Моего футбола» в киоске не было.

– Вот балда! – прошипела Елена вслед изогнувшемуся хвосту поезда, с двух сторон от которого горели низкие красные семафоры.

До полнолуния месяца мунихион оставалась еще кап ля времени.

«…Взять 40 долей корня прометеевой травы, измельчить его, залить штофом серной воды…»

Елена съездила на Мацесту, набрала в пластиковую бутылку вонючей, пахнущей тухлыми яйцами воды, которая вытекала из разинутой пасти каменной львиной морды, торчащей из желтой стены, – казалось, что царь зверей выбрался из стены первым, а следом за ним, того гляди, начнут высовываться из вертикальной поверхности прочие животные, которые до поры до времени скрываются за стеной; потом из вертикали, точно из ставшего на попа болота, с громким чмокающим звуком высвободятся каменные четвероногие, выйдут, потрясая головами, наружу и отправятся завоевывать каменный город.

«…добавить в молоко желчь черного барана…»

Елена отправилась на Пластунку, в домик бабушки Медеи. Когда она была там последний раз, мимоходом услышала, что по соседству, у грузин, в апреле должны резать барана, какой-то у них намечается юбилей, и даже сходила к этим грузинам, посмотрела на барана и выпросила желчи от него, для лечения. Теперь она попутно зашла к Галактиону Хаштария, чтоб узнать, когда будут резать барана. Оказалось, что уже завтра. Пока все шло как по маслу.

Елена, с треском распахнув окошки в доме, наносила воды от колонки и полила заждавшиеся растения. Потом отправилась проведать соседку, приглядывавшую за домом. Звали ее тетя Оля Учадзе. Соседке было за девяносто, но она вовсю возилась в огороде – полола грядки. Тетя Оля, встав с коленок и отряхнув с подола фланелевого халата землю, пригласила Елену в дом, в низкую кухоньку, где по стенам висели связки чеснока и горького красного перца. Дом у соседки, хоть жила она одна, был большой, каменный, в полтора этажа, впрочем, у нее имелись дети и внуки в городе, часто сюда наезжавшие. Сняв фартук, надетый поверх кацавейки, тетя Оля принялась угощать гостью салатом из редиски – с цицматами, с кинзой, с разным луком: слизуном, пореем, репчатым.

– Все свое, не покупное, без нитратов, – хвалилась соседка.

– Вот Медея-то не дожила до весны, – говорила Елена, тщательно пережевывая жесткую пищу, – вроде ведь такая крепкая была, а возраст все ж таки взял свое.

– Да-а, – протянула тетя Оля, – я уж думала, она никогда не помрет.

– Отчего? – быстро спросила Елена.

– Так.

Хозяйка поставила на стол блюдо с сушками к чаю, села на табуретку и начала говорить:

– Ты вот, Лена, не видала ее в 67-м, когда она опять объявилась здесь, а я видела. Ты, может, не знаешь, она ведь сестра моей матери, хоть и приемная. Ее младенцем в семью подкинули, чуть ли не в тот же день, когда моя бабушка сгинула, ушла в горы и не вернулась. Искали, искали ее – так и не нашли. Мой дед Медею и воспитал как родную, на ноги поставил, выучил, все честь по чести. Мы ведь русские, муж только у меня грузин, царствие ему небесное, хороший был человек.

Медейка, когда пропала в 37-м-то, так все грешили на ее мужа, Яна, мол, он ее порешил. Труп не нашли, но его все равно посадили, так он и сгинул где-то в России. А она, вишь как, через тридцать лет является! И ни капельки не переменилась, какая была, такая и осталась. В тридцатые я, конечно, совсем мелкая была и Медею мне часто видеть не доводилось – она ведь тогда важная была, куды! Жена самого Тугарина! А он был уполномоченный ЦИК, главный по ударной стройке! Сюда она почти не показывалась – зачем ей, но один раз, в 37-м как раз, приехала: у ней платье было такое с листочками ивовыми, как сейчас помню, и шляпка с перышком, я в жизни шляп на бабах не видала – какие шляпы у нас в горах! – а она в шляпе, кекелка, да еще с пером! Мы, дети, все попрятались, выглядываем, кто откудова, – она входит, вот сюда, вот в эту самую дверь, и что-то с мамой моей начинает тарабарить, видать, важное. А потом, Лена, вижу я ее спустя тридцать лет, опять она входит в эту самую дверь, платья с лис точками на ней уже нет и в помине, да и какое платье: зима стоит на дворе, и шляпы тоже нет – но с лица она ничуть не переменилась. Матери моей было уже… она 83-го года, значит, 84, мне – 37, Медее, змее, – 77, а выглядывала она моложе меня. Вот как такое может быть, скажи ты мне? Вроде проспала где-то эти тридцать лет, в гробу каком-нибудь хрустальном, а потом ее пробудили, она встала и пошла. И к нам заявилась, кекелка! Маму мою чуть кондратий не хватил. Да она и умерла вскоре после этого. И за Медеей, ты ведь знаешь, хвост из троих ребятешек: два мальчонки одинаковые, а один разный, говорит, приемыши. Оттуда она их привезла, где оружие всякое собирают, автомат этот еще Калашников сделал впервой-то. Своих детей: твоего отца – Сашу да Леню, старшого, – бросила тогда, в 37-м, на чужих людей, а приемышей, вишь, откопала откедова-то. Сама она в ватнике, и дети все тоже в чем попало, как бичи какие али цыгане, прописки у них нет, ничего нет, квартиру их шикарную тогда же, в 37-м, как Яна арестовали, конфисковали. С пропиской в Сочи в 67-м было трудно – вот она и сунулась к нам. В этом доме ведь они, все восемь сестер, и выросли: и мама моя, и Медейка-подброшенка тоже. Мама пожалела их, выделила кош, у нас там прежде кукуруза лежала да орехи, хурда-бурда всякая. Еще и участок земли ей прирезали от нас, в сельсовете все честь по чести оформили. А уж пацанва хулиганье оказалась! По садам лазили, всю хурму обдерут, бывало, где что плохо лежит – все подтибрят. А Медея за них горой стояла. Да 90-е-то годы со всеми тремя разобрались: одинаковые одинаково погибли – в бандитской перестрелке, а третий – от передозировки помер.

– А отчего она умерла? – задала глупый вопрос Елена, размачивая очередную сушку в чае. – Вроде не болела, вы говорили.

– Не болела. Кто ж его знает, у всякого свой час, как ты ни выглядывай молодайкой, как ни хорохорься, а пришел час – и всё: не стало Медеи Лавровны Тугариной. Накануне-то она пришла ко мне, да я уж, никак, рассказывала тебе?

Елена была вся внимание, и старуха, обтерев губы ладонью, продолжала:

– Мы с ней, Лена, не так чтобы шибко ладили, хотя по соседскому делу нельзя, конечно, не ладить. Но пришла она, пришла ко мне и говорит: Олька, говорит, – Олькой звала, как вроде мне все 7 лет, – не хочу, говорит, я, где все, лежать, а хочу, говорит, остаться подле своего дома, лицом к солнышку, к восходу, как умру я, завещаю, – строго так, говорит, завещаю! – похороните меня в богатырской хатке, а на кладбище, говорит, не носите. И умерла ведь там, в этой каменной хатке, на третий день только хватились, да ты уж про это все знаешь. А вот не послушались ее, похоронили по-людски на кладбище, не самоубийца ведь она какая, где попало лежать, и не абхазка, те тоже, бывалоча, во дворах своих хоронят, прямо под окнами. Да вот, Лена, стала последние дни сниться мне Медейка! Приходит, опять вроде в зеленом своем платье 37-го-то года, с листочками которое, в шляпе соломенной, и говорит: «Я тебя, Олька, не шлепала при жизни, так сейчас отшлепаю: ты зачем меня не послушалась, я тебя добром просила, а ты вон что – не настояла, ну так смотри у меня, берегись!» Да на вторую ночь опять заявилась и пальцем мне грозит, а на третью… вошла в дверь, перо из шляпы выдрала, обмакнула в ткемали и на стенке неприличное слово написала, обозвала меня по-нехорошему. – Старуха помолчала значительно и продолжила: – Вы-то что – вы люди пришлые, знать ее не хотели. – На протестующий Еленин жест тетя Оля повысила голос: – Знаю, все знаю, сама она не больно-то вас жаловала, нагнала тебя даже однажды, а вот, вишь как, оставила все ж таки всё тебе, а не мне, хоть мы с ней с 67-го года и до последнего ее часа соседствовали и всё это прежде наше было. Ты, конечно, внучка, а я-то ведь тоже – не седьмая вода на киселе: считай, племянница. Да уж что теперь говорить!

Старуха опять замолчала и, утерев фартуком пот, выступивший на лице после третьей кружки горячего чая, высказалась:

– Думаю я, Лена, что сны эти не простые, вещие сны, не таковская она была женщина, Медея-то Тугарина, чтобы просто так с бухты-барахты присниться! Думаю я, Лена, что зовет она меня, скоро и мне пора.

– Да ладно вам, тетя Оля, – запротестовала Елена, – вы еще вон какая крепкая!

– Как тебе не крепкая! Кости ломит, к дождю особенно, зубов нету!

– Зубов и у меня нету, – засмеялась Елена. Всё это, или почти всё, она уже слышала от тети Оли. – Тетечка Олечка, – проговорила Елена умильно, – а не одолжите мне пару ведер, только не пластмассовых, хочу растения Медеины полить. Раз уж приехала…

Старуха дала ей ведра, и Елена отправилась к себе. После встречи с соседкой уверенность Елены в том, что надо сделать попытку, только укрепилась.

На следующий день она с утра отправилась на другой конец села, к Галактиону Хаштария. Домой воротилась с бутылкой бараньей желчи и с эмалированным ведром, которое с отдачей попросила у жены Галактиона.

На подоконнике раскрытого окошка сидел ворон Загрей, с гладкими, блестящими черными перьями, и искоса поглядывал на нее. Елена обрадовалась живой душе в доме, поздоровалась с вороном. На «здрасьте» он ей каркнул опять по-иностранному: «Шерейпхум!»

– Вот еще заморская птица выискалась, – проворчала Елена. – Есть-то небось хочется? Или попировал уже у Галактиона, бараньих потрошков отведал? Хотя нет, там два пса, не пустят тебя, да и свиньи есть, те всё подберут. На вот, я тебе колбаски докторской припасла, колбаску-то любишь?

Ворон не стал ломаться, склевал, что дали, а насытившись, «спасибо» не сказал и вылетел вон.

Дел у Елены оказалось невпроворот. Тетя Оля как-то оговорилась, что на чердаке Медеином полно старых вещей. Елена хотела найти какой-нибудь большой чан или котел, чтобы вскипятить молоко, четыре ведра: свое, да Галактиона, да два тети Олиных у нее были, – но не мешало раздобыть еще что-то.

Действительно, чердак оказался завален старьем. На железной кровати с голой панцирной сеткой лежала кверху ножками другая кровать, третья, разобранная на спинки и сетку, стояла у стены. Стол лежал на боку, стулья громоздились, составленные один в другой; всюду, в пыли, валялись разбросанные детские книжки и тетрадки. Елена подняла одну тетрадь и прочитала: «Тетрадь ученика 5-го класа, средней школы 53 Тугарина Андрея». Пошла дальше и споткнулась о махровый от пыли велосипед «Школьник» с одним уцелевшим колесом. «Сесыппуна!» – услышала знакомое и увидела вверху, на балке, ворона.

– Фу, напугал! – махнула на него рукой. Ворон каркнул на своем птичьем языке и, слетев вниз, уселся на изнанке сиденья верхнего стула, сложил поудобнее широкие крылья.

– Вот фон барон! – проворчала Елена и двинулась дальше – от ее ноги покатился красно-синий мяч. В дальнем углу чердака лежал кверху брюхом комод, она наклонилась и выдвинула ближайший ящик, оттуда вывалились заношенные мужские вещи: трусы, майки, носки, брюки. Елена огляделась: вещи снизу, из дому, все до единой, были сосланы сюда, наверх. Но кухонной утвари тут не имелось. Это были вещи из большой комнаты, где жили теперь растения, которым столы, стулья, кровати, шкафы, одежда, мячи, велосипеды, книжки и тетради были без надобности. Внезапно ворон, нарушив мертвую тишину, проорал на чистом русском языке: «Р-рота, за мной!» – пролетел мимо, задев ее щеку концом черного крыла, и вылетел в чердачное оконце. Елена остолбенело глядела вслед удалой птице.

Первым делом, так или иначе, надо было запасаться молоком. Она залезла под дом, стоявший, как избушка на курьих ножках, на каменных сваях, и вытащила оттуда тачку с двумя огромными колесами. С тачкой и пошла в магазин, который по привычке звали сельпо, – тетя Оля, во всяком случае, так звала, – стоял он посреди поселка, рядом с двухэтажной, в желтой побелке, конторой, и, в отличие от прежних времен, чего только в магазине не было. Тетя Оля сказывала так: ведь говорили старые люди, наступят-де такие времена, когда на прилавках все, что душа пожелает, будет, а денег, чтоб купить, не будет. Видать, как раз и пришли эти времена. В магазине никого, кроме продавщицы, не оказалось, поэтому Елена с самым независимым видом попросила у неприступной армянской девушки, щелкавшей семечки из ладного цветного пакетика – а не из газетного кулька, как бывало, – сто двадцать пакетов кубанского молока.

– Ско-олько? – изумилась продавщица, мигом переставшая клевать семечки.

– Сто двадцать, – осторожно отвечала Елена.

Продавщица некоторое время в изумлении рассматривала Еленино лицо, потом дернула плечами:

– Не могу. Оптовая закупка. И что я другим покупателям скажу, спросят: почему молоко не привезли, а сегодня уже не привезут, завтра только.

– Девушка, красавица, пожалуйста, очень надо, – умильным голосом зачастила Елена и добавила магическое: – Я ведь доплачу.

– Ну хорошо, – вздохнула продавщица и стала выкладывать на прилавок пакеты с молоком. Елена, едва не застряв в дверях, завезла в магазин тачку и стала складывать мягко колыхавшиеся пакеты, исписанные рекламными словами, туда. В окно она увидела двух женщин, приближавшихся к магазину, и поскорей набросила на груженную молоком тачку цветастую шаль бабушки Медеи. Быстро расплатилась с продавщицей, а на покупательниц в дверях едва не наехала. Те, в недоумении, посторонились.

Все молоко в тачку не поместилось, пришлось сделать еще ходку. Да, молоко оказалось тяжелым грузом. Конечно, нельзя было сказать наверняка, можно ли считать молоко кубанских буренок, на которое Елена, между прочим, истратила почти всю свою пенсию, киммерийским. Но и любое другое молоко называть киммерийским оснований тоже не было. Во всяком случае, это оказалось самым дешевым. Главное, чего Елена опасалась: как бы молоко не скисло до вечера, ведь холодильника у бабушки Медеи не имелось, да если бы и был, сто двадцать пакетов в холодильник не затолкаешь. А как назло, сегодняшний день, в отличие от всего остального апреля, выдался уже почти по-летнему жарким. До поры до времени она оставила молоко в самом холодном месте: под домом.

«…поставить котел у входа в богатырскую хатку…»

Богатырская хатка, а по-другому дольмен, находилась тут же, в пределах владений Медеи, за домом, в двух метрах от края обрыва. Сложена она была из многопудовых, цельных каменных глыб, сверху, в виде плоской крыши, лежала такая же, как стены, серая глыбища; высотой хатка была метра три, а шириной – четыре метра. Единственное круглое окошко хатки – оно же дверь, – сейчас заткнутое каменной пробкой, выходило на соседнюю гору, на восход. Почти впритык к дольмену росла развесистая ива, плакучие ветви ее с одной стороны опускались на каменную крышу хатки, а с другой свешивались в обрыв. Длинное тулово гор, протянувшееся за пропастью, с правой стороны вздымалось круто вверх – сквозь гору прорыли новый тоннель для поездов – и там, за горой, плескалось в своей вечной колыбели море. По дну пропасти, куда и заглянуть-то страшно, спешила к морю река, и рядом с ней, в обнимку, бежала дорога. Только речка бесстрашно бросалась в море, а осторожная дорога останавливалась подле волн.

Котла никакого на примете не оказалось, да и где можно было раздобыть котел такого размера, чтобы самой туда влезть? В доме и дворе Галактиона Елена поосматривалась, даже спросила у хозяйки, в чем они будут варить барана, та показала ей довольно большую кастрюлю, но эта большая кастрюля Елене была бы только по колено. Оставалась обыкновенная ванна. Проржавевшая и облезлая изнутри ванна стояла подле Медеиной колонки, вода из крана текла как раз туда. Видимо, летом, когда с водой были перебои – в квартире Елены перебои тоже случались, – в этой ванне бабушка держала воду для полива своих растений. Может, и мылась там, потому что в доме не было ни ванны, ни корыта, даже тазика не нашлось.

От колонки, где стояла ванна, до богатырской хатки, возле которой, как указывалось в рецепте, надо было окунуться в «котел омоложения», не так уж далеко, и все-таки Елене это расстояние казалось непреодолимым. «Вот когда пожалеешь об отсутствии внука», – подумала она и тут же услышала далекий ритмичный перестук поезда. Даже сердце захолонуло, хотя Саша-то с Алевтиной давным-давно сошли со своего поезда в Краснодаре, улетели в Афины и вовсю уже бродят по чужой столице. Прежде, говорила тетя Оля, в редкую ночь услышишь шум поезда, железная дорога шла по-за горами, а с тех пор, как прорыли тоннель, поезда стали хорошо слышны. Да они и видны стали. Елена подошла к краю обрыва и вдали, внизу, под горой увидела зеленый хвост поезда, скрывшийся в тоннеле.

В конце концов Елена придумала, как ей перетащить ванну к дольмену, не прося помощи у соседей, у того же Галактиона, к примеру, который непременно спросит, а зачем ей ставить ванну к порогу богатырской хатки. Вымыв как следует ванну изнутри, – в грязь ложиться не хотелось, – она принесла из дровяника круглые чурки, один из кругляшей подложила под ванну, пришлось, конечно, поднапрячься, поднимая конец, даже в пояснице что-то хрустнуло, и Елена непроизвольно выругалась. Вот старая дура, принялась она костерить себя, головы своей нет на плечах, дак чужую ведь не приставишь, ничего она, конечно, не добьется, никакой такой второй молодости не получит, только радикулит себе наживет… в придачу ко всему. Но продолжала действовать: выложила путь ванне десятком кругляшей, лежащих друг за другом наподобие домотканого половика. Ворон, решивший, видимо, понаблюдать за ее действиями, слетел с чердака и уселся, устраиваясь, на колонке: покачался из стороны в сторону, как маятник, лапы-то не умещались на вентиле. Елена оторвалась от своего занятия и укорила его:

– Дак ты, голова садовая, и по-русски балакать умеешь? А притворялся! А иностранничал! Ну-ка, прокаркай что-нибудь по-нашему?!

Ворон не ответил по-человечески, а каркнул по-своему, потому что не удержался на железном кружке, сорвался с колонки и, затрепыхав крыльями, приземлился на угол ванны.

– Ну, сиди, сиди, сейчас поедем, – сказала, усмехаясь, Елена.

Но ворон, едва ванна двинулась, взлетел и уселся на крышу богатырской хатки. Хорошо, что земля шла под уклон: ванна поехала по каткам как миленькая. Потом, правда, стала: ни тпру, ни ну! – но Елена перенесла вперед распрыгавшиеся в стороны, оставшиеся позади кругляши, и снова ванна поехала по ним, точно по катку. Теперь главное: не свалить ее сгоряча в пропасть. Елена направила катки к богатырской хатке, а сама сбоку страховала ванну, чтоб не вынесло к обрыву. И вот ванна стала на место. Пара чурбаков только оказалась под ней, но Елена, вновь приподняв конец емкости, выпихнула их ногами. Подняв голову, она увидела ворона, который выискивал что-то в поросшем мхом стыке между каменными глыбами хатки, и строго ему попеняла:

– А ты, Загреич, небось думал, я не справлюсь, ага?

Ворон вытащил на крышу улитку и, раздолбив ее клювом, ответил опять по-иностранному: «Тагэ. Сесыппуна».

Ванна стала впритык к стене богатырской хатки, окошко оказалось как раз подле длинного края «котла омоложения». Елена залезла в пустую ванну и попробовала вытащить каменную пробку, которой было заткнуто круглое оконце. Пробка сидела крепко, но круг ее, похожий на шляпку гриба, оказался шире лаза, поэтому, когда Елена, ухватившись за края двумя руками, дернула, тяжеленная пробка выскочила и осталась у ней в руках: она аж присела. Окошко открылось. Елена ухнула каменный гриб возле ванны: едва ведь не надорвалась, старая дура!

Изнутри пахнуло сыростью и чем-то затхлым. Стена вокруг окошка оказалась оплавленной: обод, оранжевый около самой дыры, далее, по размытому кругу, окрасился желтоватым. Елена сунула голову в дыру богатырской хатки: после солнечного света глаза долго привыкали к сумеркам каменного помещения: голые стены поросли мхом и лишайником, и ей вдруг показалось, что дна у хатки нет, будто это не хатка, а колодец. Но, приглядевшись, она увидела, что дно все же есть, только пол находится гораздо ниже того уровня, где стоит Елена. Она попыталась протиснуться внутрь, но дальше плеч дело не пошло. Елена поняла, что непременно застрянет. Не с ее животом лазить по дольменам. Вот худенькая бабушка Медея – дело другое, уж она-то, как пить дать, залезала внутрь, коль даже помереть умудрилась в этой хатке.

Вдруг сверху, из ивовых ветвей, слетела на крышу богатырской хатки длинношеяя птица – вертишейка – и, вытянув шею, как змея, зашипела на все еще сидевшего там ворона. Ворон, защищаясь, растопырил плиссированные крылья и каркнул. Елена, задрав голову, увидела в переплетении ивовых ветвей гнездо вертишейки. Тут она услышала писк и увидела на земле, у самой ванны крохотного птенчика, видать, только что выпавшего из гнезда. Елена нагнулась, чтоб поднять птенца, но и Загрей своим верным вороньим глазом тоже углядел птичьего детеныша и, опередив ее, камнем сверзился вниз с крыши, схватил в когтистые лапы и был таков. Вертишейка заголосила. Елена замахала руками, но ворон летел уже над пропастью, в сторону соседнего хребта. Елена безнадежно махнула вслед ему рукой.

«…молоко киммерийских коров вскипятить на живом огне…»

Елена разузнала, что живой огонь – это огонь от молнии, но ждать такого огня можно всю жизнь, да так и не дождаться. Словоохотливая тетя Оля рассказала ей как-то, что дуб, мимо которого она ходит и под которым вечно валяются свиньи, когда-то расщепило молнией на два ствола, но случилось это, когда покойная мать тети Оли еще девчонкой была. Кроме того, живым огнем назывался огонь, добытый с помощью трения дерева о дерево. Елена вынуждена была остановиться на таком живом огне, она даже, в отсутствие Саши, пыталась добывать его в своей городской квартире. Это оказался долгий процесс, но делать-то ей все равно было нечего, разве только бесконечные сериалы да ток-шоу смотреть, переключаясь с канала на канал. Нажив кровавые мозоли, Елена вынуждена была сделать перерыв в стремлении добыть огонь. Но в конце концов, после многих бесплодных попыток, ей удалось и это. Она не поверила себе, когда огонь родился из ее ладоней. Но он был настоящий, обжег ее, взмахнув рукой, она погасила едва живое пламя. Но на следующий день Елена снова родила огонь.

Это было самое трудоемкое из того, что ей предстояло, но главное – добыть живой огонь, а уж сохранить его она сумеет, что она, хуже пещерного человека?! Елена решила, для верности, палочку-трут взять от дуба, в который попала молния. Те же убыхи, вычитала она, дни напролет просиживая в библиотеке, чтили деревья, в которые попала молния, как священные. Найдя под дубом подходящий сучок, она уселась на сундук возле окна и, вставив деревяшку в дыру сухой дощечки, стала быстро-быстро вращать его; в дыру же, для верности, Елена затолкала пучок сухой травы, найденный в соседней комнате, траву сбирала еще Медея. В целом зрелище выглядело как зачатие, наверно, поэтому огонь и звался живым.

Каменная богатырская хатка, стоявшая к домику слепым задом, а к солнцу передом, была как на ладони, может, оттого окошки домика и выходили сюда, а не на людскую дорогу.

К вечеру Елене удалось наконец, при помощи пещерных орудий, родить живой огонь. «Терпение и труд все перетрут!» – воскликнула она победоносно.

Лучина – целый пучок сухих сосновых щепок – была у ней наготове и тут же занялась от живого огня, а от соснового факела мигом вспыхнули дрова, тщательно уложенные в устье печи.

– Вот тебе и живой огонь! – сказала она любопытному ворону, который залетел в окошко и теперь умащивался на ее плече. – А ну кыш отседова, образина! – согнала его Елена. – Сожрал птенчика-то, поганец, ни стыда, ни птичьей совести!

Ворон каркнул: «Чэт! Тхачэт!»

– Да ладно тебе оправдываться. И хватит придуриваться, каркай давай по-русски! А то говорить с тобой не буду, понял?

Уже на жар печи, рожденный живым огнем, Елена поставила ведра с молоком, а еще чугунок и пару кастрюль. Ворон, сидя на вешалке, над бараньей шапкой, висевшей на гвозде, вертел головой, наблюдая за ее действиями то одним, то другим желтым глазом. Печь топилась жарко, теперь надо было дождаться, когда вскипит молоко и взойдет луна. Обернутая в газету книга бабушки Медеи лежала, открытая, на столе.

Елена успела «поймать» молоко – и оно не сбежало. Молоко пришлось кипятить в два захода. И то маленькая ванна оказалась наполнена не до краев, но Елена решила, что все ж таки поместится в молоке. Под рукой у нее были остальные компоненты рецепта молодости: прокрученный через мясорубку корень прометеевой травы, залитый серной мацестинской водой, – в пластиковой бутылке и граненый стакан, наполненный желчью черного барана.

Ночь уже опустилась над горами, и золотая луна с пятнышком драконьей татуировки на щеке поднялась из-за горы. Елена опрокинула в ванну с молоком стакан желчи, размешала обломленной с ивы веткой, потом вылила туда же серную воду с корнем прометеевой травы, еще раз помешала, попробовала локтем молоко, не горячо ли, и стала торопливо раздеваться. Луна светила во весь накал, но стены богатырской хатки надежно укрывали ее от человеческих глаз, и все же Елена раздевалась, полусогнувшись, стесняясь своей дряблой наготы, бесстыдно открывавшейся весенней ночи, полной луне, соседнему хребту, ворону, молча смотревшему на нее с крыши дольмена. Ива шелестела, перебирая похожими на пальцы листьями. Елена, приподнявшись на цыпочки, аккуратно сложила одежду рядом с вороном: желтый свитер с бусинками, брюки от спортивного костюма, подаренного Алевтиной, нижнее белье, старые, стоптанные туфли она оставила возле ванны – и сказала ворону:

– Ну, смотри, остаешься за охранника.

Ворон ответил: «Сесыппуна» – и, снявшись с места, ловко влетел в дыру богатырской хатки.

– А ты куда?! – заорала Елена, попыталась даже заглянуть через ванну с молоком внутрь оконца, но там была сплошная чернота. Попробуй найти черного ворона в черном дольмене, особенно если его там нет. Вслух она сказала: – Сесыппуна да сесыппуна, интересно, что это такое? – С этими словами, держась за края ванны, залезла внутрь и неловко опустилась в молоко, где ее никто уже не мог увидеть.

Елена погрузилась в молоко с головой. Горячий красный свет вспыхнул перед ее глазами и сейчас же разлетелся на тысячи оранжевых, желтых и белых звезд, которые превратились в лица никогда не виданных ею людей, – это были живые, реальные люди, лица сменялись, наслаиваясь одно на другое. Кто они такие? Когда, в какие времена жили? Или не было их никогда? Не хватало только Алевтины, чтобы взять у них интервью. Вдруг луна, висевшая над горой, снялась со своего места, желтым снарядом промчалась над пропастью и, пролетев над Еленой, проникла в круглое оконце богатырской хатки, которое оказалось как раз ей по мерке. И луна застряла в окошке! Она была теперь по левую сторону от нее, Елена могла бы, вытянув руку из воды, дотронуться до круглоликой. Елена поднялась из ванны, как из гроба, и приблизила голову к луне, пытаясь вплотную разглядеть светило. И тут кто-то схватил ее за волосы и, вывернув голову, потащил внутрь. Она оказалась то ли внутри луны, поглотившей ее, то ли внутри богатырской хатки и стала куда-то падать. Так она и знала! Нет там никакого пола, это бездонный колодец. Она поглядела кверху: луна, как положено светилу, сияла далеко вверху. Она догнала ворона: Загрей, кувыркаясь, но трепеща крыльями, пытаясь лететь, падал рядом с ней, она видела его невозмутимую птичью морду, увеличившуюся вдруг до размеров человечьего лица. Он молчал: не каркал и не разговаривал, и Елена тоже помалкивала. Она считала про себя. Успела сосчитать до сорока, и они ухнули в не жгущийся мягкий огонь. И тут она взорвалась, она все сознавала и видела, она сама была этим долгим взрывом. Барабанные перепонки лопнули, лопнули ее глаза, и кожа, натянувшись, лопнула и сошла с нее, руки и ноги отрывались и летели в разные стороны, волосы на голове вставали дыбом, и в каждую мельчайшую луковицу ее волос воткнули по иголке. Атомы и молекулы, нейтроны и нейтрино, миллиарды строительных клеток ее тела, жалобно пища, скатились в огненное месиво… и выскочили из огненной купели, обновленные, целые и чистые, взялись за ручки и сцепились по порядку, как положено.

И кто-то наподдал изнутри кулаком – изо рта, раздирая челюсть, кромсая десны, с отвратительным хлюпающим звуком выскочила наружу вставная челюсть и, булькнув, утонула в ванне. Елена, хватая ртом воздух, вынырнула из молока, вся мокрая и дрожащая, и заорала, как орут новые жители Земли.

«Дневные новости»

Клонирование различных живых организмов находит все больше приверженцев. В Великобритании продолжает проживать овечка Долли, у которой, по последним сведениям, уже имеется здоровое потомство. Но российские ученые-генетики тоже не дремлют. В институте приматологии, который находится в нашем городе, клонирован эмбрион орангутанга. Директор института В. Г. Миленин сообщает следующее: «Клонирование человекообразной обезьяны произведено исключительно в научных целях. Организм орангутанга очень схож с человеческим, и то, насколько жизнеспособным окажется клонированное животное, существенным образом повлияет, в частности, на медицину. Клонированные органы помогут спасти жизнь десяткам тысяч неизлечимо больных людей. Но наш институт, помимо прочего, занимается также вопросами геронтологии, есть наработки и в этом вопросе: скоро мы сможем омолаживать людей – не прибегая к клонированию исходного образца. Как? Это покамест научная тайна».

Ну а как будет развиваться эмбрион орангутанга, покажет время. Пока же он невероятно похож на человеческий зародыш.

Алевтина Самолетова, Виктор Поклонский,

агентство «Национальный телефакт»

Глава 3

Беспризорница

Кто-то зашил ей веки – ресницами. Она никак не могла продрать глаза. Во рту – если это был рот – все пересохло и саднило. Наконец она разлепила веки и сквозь узкие глазные щели увидела белый свет, и на этом белом свете были дверь, стол, вешалка и печка – отчаянно простые вещи. Она перевела взгляд и с ужасом увидела вблизи лежащую поверх смятого пододеяльника руку, тонкую, как вица. Она взмахнула, пытаясь отбросить от себя эту чужую руку, и хилая эта ручонка послушно взметнулась кверху. Она зажмурилась, желая провалиться в тартарары, но не провалилась, а вспомнила про «котел омоложения». Она попыталась встать с кровати, но рухнула обратно: ноги, в отличие от рук, не слушались. Она набрала воздуху, который показался ей необычайно вкусным, и попыталась пошевелить пальцами ног и рук: шевелятся… точно отряд гусениц. Осторожно откинув одеяло этой чужой рукой, она увидела… Это было совсем голое, тощее, безгрудое тельце, очень юное и опять совсем чужое. Она застонала. Да что же это такое, мерзавцы, что они с ней сделали! Она медленно поднялась и встала на эти лживые ноги с выпиравшими коленками – кажется, держат, – и пошла этими подставными ногами к зеркалу, семь крохотных шажков. Ступни были маленькие и очень узкие, на пальцах шагающих ног – бледно-розовые ноготки. Наткнувшись на стену, она подняла глаза и хотела закричать, но не смогла, чужой крик застрял в горле: из зеркала на нее глядела тощая некрасивая девчонка среднего школьного возраста.

Второй раз она очнулась на полу и переползла на кровать, поскорее закинувшись одеялом. Она вся дрожала. Ей казалось, она сошла с ума. Может, это психушка? Она с подозрением взглянула на закрытую облупившуюся дверь. Нет, это не дверь дурки, это дверь на улицу, а она лежит на кровати в комнате бабушки Медеи. Никаких санитаров тут нет и в помине. Надо взять себя в руки. Да, и саму себя покачать… Она засмеялась – и не узнала своего смеха. Помолчав, она позвала себя: «Ле-на», – голос опять был не ее, детский, тонюсенький голосочек. Она заплакала. Она уже все поняла: конечно, это была она, Елена, только навсегда забытая, какие-то обрывки воспоминаний всплывали об этой школьнице, которая, оказывается, преспокойно жила внутри нее все ее взрослое время, как предпоследняя из семи матрешек. Сколько же ей теперь лет? Поди-ка узнай! Лет десять – одиннадцать? Или все двенадцать? Господи, что же теперь делать, как теперь жи-ить?! Она постаралась остановить истерику. Так вот как пропала бабушка Медея в 37-м году! Ее просто никто не узнал – до того она помолодела! Ай да бабушка, какую свинью ей подложила! Хотя, конечно, она сама во всем виновата, бабушка-то старалась: хотела сжечь книгу, сама она выудила ее из печки. Дура-дура, на что она теперь жить будет, как пенсию получать, кто же ее пенсию выдаст такой ссыкухе! Вот и все: проработала всю жизнь, думала, хоть на старости лет отдохнет, а теперь, выходит, опять работай! Да не работать ей придется, а учиться! Учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин и как учила когда-то коммунистическая партия. Да нет: в школу ее не примут – документов-то у нее нет, паспорт не годится, свидетельство о рождении… тоже, разве подделать свидетельство: исправить цифры? Надо будет попробовать. Но ведь нынешние свидетельства совсем другого вида бывают! Сколько у нее денег-то осталось? С собой рублей сто да дома тысяча – вот и все денежки, все в этот «котел омоложения» вбухала.

Тут Елена задумалась про другое: она никак не могла вспомнить, как очутилась в доме. Кажется, в ванне она потеряла сознание. Как только не утонула! Елена помнила, что выскочила из ванны как ошпаренная – и на этом всё обрывалось. Может, она перевалилась через край, упала на землю и в забытьи доползла до дому? По-прежнему не приходя в сознание? Хотя, чего ради искать разгадку такой ерунды, когда вот она – перед ней, вернее, в ней… самая загадочная загадка из всех загадок мира. И все другое сейчас совершенно не важно. А что важно? Надо бы сообразить… Но голова не хотела больше работать – Елене хотелось спать, спать и только спать. И вообще больше не просыпаться.

Но она проснулась – потому что в дверь постучали. Может быть, стучали уже давно. Она молча, с ужасом смотрела на дверь, натянув одеяло по самые глаза. Дверь медленно отворялась. Она хотела совсем спрятаться под одеяло, но не успела, ее уже заметили. Тетя Оля стояла в дверях и смотрела прямо на нее. Помолчав, соседка кашлянула и спросила:

– А где Елена?

– Здесь, – глухо, из-под одеяла отвечала она.

– Где здесь? – строго продолжала соседка.

– Она уехала, – быстро поправилась Елена. – Далеко.

– Домой, что ли?

– Да, домой.

– А я думаю, чего не показывается третий день. – Тетя Оля подозрительно поглядела на нее. – А ты кто такая будешь? Чего морду прячешь?

Соседка двинулась от дверей прямиком к ней. Елена изо всех сил держала одеяло у глаз. Тетя Оля наклонилась и попыталась сорвать одеяло.

– Да чего это с тобой, – осердилась она. – Ты кто? А ну-ка быстро говори, не то милицию вызову!

Елена опамятовалась и медленно сдвинула одеяло на шею.

– Внучка я, тоже Лена, – пропищал за нее чужой голос, нагло выходивший из ее рта. Старуха, склонившись над ней, подозрительно всматривалась в ее лицо, потом сказала:

– А вроде она говорила про внука…

– Может, и не говорила про меня, – вякнул голос. – А я все равно есть.

– Ну ладно, – сказала старуха, – а чего лежишь? Болеешь, что ли? Чего закрылась?

– Зубы очень болят, – сказала Елена и почувствовала, что зубы и в самом деле болят нестерпимо: и зубы, и десны, она дотронулось рукой до зубов, попыталась их расшатать, вынуть челюсть, но ничего не получилось – зубы были настоящие, не вставные, ее собственные зубы, которые опять выросли. Ей захотелось провалиться сквозь землю. А настырная старуха все не уходила, выжидала чего-то.

– Вы за ведрами, наверно, пришли, – ляпнула Елена и испугалась: ведра-то, кажется, там остались, возле ванны с молоком, у богатырской хатки, а если старуха вздумает пойти туда…

– Да я узнала ведра свои, на веранде стоят. А чего это Елена одну тебя оставила? И мне ничего не сказала, что уезжает. Обычно докладается, просит цветы полить.

– Вызвали ее, – сказала, подумав, Елена. – Срочно. По мобильному телефону. Стряслось там что-то у ней. А цветы и я могу полить, что у меня, рук, что ли, нету?!

– А-а-а, – протянула старуха и, помолчав, добавила: – Может, тебе надо чего? Ты скажи. Ты ела ли чего?

– Ела, – сказала Елена.

– А то пошли ко мне, накормлю.

– Нет, спасибо, я не хочу.

Елена, чтоб вынудить тетю Олю уйти наконец, отвернулась к стене и даже глаза закрыла – и услышала, как скрипит дверь. Подождав немного, она подскочила к двери и заперлась на крючок. Надо было срочно действовать. Третий день, сказала тетя Оля, неужели она три дня тут валяется! Так Алевтина с Сашей, того гляди, ведь вернутся, если уже не вернулись! Кинутся искать ее! Ой-е-ей! Елена в изнеможении опустилась на сундук. И как она на глаза им покажется?! Что она родной дочери скажет?! Никто ни за что, никогда ей не поверит. Придется теперь жизнь коротать бобылкой. И дочь она потеряла, и внука… Ой, дура стара-я! Нет, уже не старая. Хоть и дура. И не время себя казнить, раньше надо было думать! А теперь чего ж… Проба! Вот тебе и попробовала, хлебнешь горя-то с этой молодостью липовой. Побирушкой станешь, беспризорницей, бомжихой на старости лет. Без куска хлеба останешься. Нет, нет и нет, надо что-то придумать, не может быть, чтоб выхода не было. Но сперва надо одеться, чего голяком-то бегать по избе. Вдруг она вспомнила про опухоль в левой груди и стала нащупывать ее – какая там, граждане, опухоль! У нее и груди-то не было, не то что опухоли! Елена всхохотнула! Ну что ж, вот и вылечилась, хоть какая-то польза от пионерского возраста. Хоть про это не думать теперь. А сколько других забот! Господи! Лучше бы больной оставалась да старой – все же какая-то определенность. И потом, может, у нее и не рак был… Да что там не рак – теперь-то что уж обманывать себя: конечно, рак. Самый настоящий рак. Померла бы, как пить дать, не сегодня-завтра. А теперь будет жить и жить, жить и жить! Елена вдохнула в себя воздух, который проник, ей показалось, до самого донышка легких. Хоть и без пенсии, хоть и без документов, хоть и побирушкой! Жить и жить! «Прибьют где-нибудь бездомную-то – да и дело с концом», – шепнул кто-то внутри. Почему – бездомную? У нее, слава богу, квартира есть двухкомнатная, хорошая. «А в квартиру-то тебя пустят?» – опять ядовито спросили изнутри. Но Елена махнула на старуху-вопрошательницу рукой. Пора было одеваться, чего сиднем-то сидеть. Еще придет кто-нибудь, не ровен час…

Ее вещи остались там, на крыше богатырской хатки. Елена подошла к сундуку бабушки Медеи, вытянула с-под низу пожелтевшее креп-жоржетовое платье с выгоревшими листочками, надела на себя: широко, конечно, подвязалась пояском, ничего, сойдет за третий сорт! Накинув на плечи шаль, валявшуюся на лавке, Елена вышла на улицу – и аж зажмурилась от ослепительного весеннего солнца. Голова закружилась, как после долгой болезни, – чтоб не упасть, она схватилась за подвернувшиеся ветки плюща, опутавшие веранду. Пошла потихоньку за дом, к обрыву, к богатырской хатке.

Приблизившись к дольмену, Елена оторопела: ванна с молоком была на месте, а старая раскидистая ива, росшая возле богатырской хатки, исчезла, будто корова языком слизала. Что же это, куда дерево-то подевалось? Если бы его срубили, остался бы пенек, но и пня не было, зато она увидела крохотный, от земли в один вершок, прутик. Елена зачем-то подергала прутик – и… выдернула. Она ничего не могла понять, потом решила, что, видимо, выплеснула как-то молодильную молочную смесь, которая попала на ствол дерева и на корни, – вот дерево и помолодело, так же, как она. А куда же девалась вертишейка? Бедная вертишейка! Несладко ей пришлось: Елена представила, как дерево вдруг стало со страшной скоростью расти книзу, листья сворачивались и исчезали прямо на глазах, так же, как ветви, р-раз! – и вертишейкино гнездо оказалось на земле, нос к носу со всякими опасностями. Елена внимательно осмотрела землю и обнаружила чуть в стороне, в траве, тоненькие скорлупки. Откуда скорлупа-то? Значит… значит, и птица помолодела! Еханый бабай! Вертишейка, к стыду своему, превратилась в яйцо, а яйцо, конечно, досталось на обед хищному ворону. Кстати, где он? А что же тогда стало с птенцами вертишейки, которые сидели в гнезде? Во что могли превратиться птенцы после того, как мать их стала яйцом, Елена даже думать не стала.

Молоко, застоявшееся в ванне, свернулось, не молоко уже это было, а чистая киммерийская простокваша. Куда же ее девать? Она сходила за ведром и принялась выплескивать простоквашу в обрыв, с глаз долой. А потом, поднатужившись, опрокинула ванну с остатками кислого молока, облив стену богатырской хатки, попало и внутрь, в круглое оконце. Елена заглянула во тьму. Ворон там, конечно, не летал. Она огляделась вокруг, даже позвала: «Загре-ей», – опять вздрогнув от звука детского голос ка, который выходил из ее горла. Ворон не откликался. Елена стащила с крыши дольмена свою одежду и попыталась примерить: все оказалось велико, в штаны можно засунуть четырех таких «девочек», неужто она к старости из пигалицы превратилась в жиртрест, просто не верится. В трусах пришлось затянуть резинку, чтоб не свалились. Ничего не годилось для носки, но туфли-отопки пришлось обуть, хоть и широкие, но других-то все равно нету: до того, чтоб ходить босиком, она еще не докатилась.

Дома все сложила в полосатую сумку, не забыв сунуть туда же Медеину книгу; расчесалась без зеркала – она побаивалась глядеть на себя – и захлопнула дверь. Ключ оставила на прежнем месте, в дупле старой груши, которая уже отцветала.

С горы ее свез на своем «газике» Галактион, она сказалась Елениной внучкой. Хорошо, что не пришлось спускаться вниз, километра три, считай, если не больше, на не привыкших еще к ходьбе новых ногах. Добравшись до города, Елена поехала прямиком к себе на квартиру. Только в хлебный заскочила по пути – брюхо-то подвело, молодой, растущий организм требовал пищи: купила буханку и принялась на ходу обгрызать коричневую корочку – вспомнились старые привычки!

Под окнами дома остановилась в нерешительности. Время было дневное, рабочее, никто из соседей ее не должен увидеть. Вот только соседка по площадке Тоня, тоже пенсионерка, все дни проводившая дома, могла застигнуть. Но чего уж тут размышлять, пора действовать. Елена быстро поднялась по лестнице на второй этаж, ключ у ней был наготове, открыть собственную дверь – секунда! Сунула ключ в замочную скважину – и была такова! Кажется, никто ничего не заметил. Ну, все, теперь можно передохнуть. Сверив идущие по телевизору передачи с написанными в программке, она определила, какое сегодня число. Алевтина с Сашей должны были вернуться именно в этот день! Рассиживаться опять некогда. Она сготовила поесть и только взялась за ложку, как услышала звонок. Звонил телефон. Но брать трубку было нельзя, она ответит не своим голосом, и на том конце провода ее не узнают. Скажут, в квартире чужой человек! Телефон опять зазвонил и звонил, с небольшими промежутками, не переставая. Потом резко замолчал. Елена, успев под телефонную трель наспех поесть, больше давилась, чем ела, стала собираться. Никто, кроме Алевтины, не мог так настырно звонить. Наверно, они уже приехали! На звонки она не отвечает, сейчас нагрянут сюда. У Саши есть ключ. Хорошо, если дочь звонила со своей квартиры или из корпункта, а если они уже в дороге, и звонила по мобильнику (хорошо, у ней дареный мобильник сломался). А может, из поезда звонит, может, они в пути еще, ничего с этим дебильником не поймешь! Елена огляделась: документы ей ни к чему, деньги сунула в карман. Подержала в руках сберкнижку – и бросила, все равно никто ей денег не выдаст, хоть и проработала она в сберкассе, на соседней улице, почитай, всю жизнь, и там еще оставался кое-кто из прежних сотрудниц, знавших ее, да какой в этом толк – теперь, когда ее родная дочь не узнает, не то что сослуживцы… Вот не перевела деньги на карту – теперь страдай! Драгоценности: тоненькое обручальное колечко, пару перстеньков (один с рубином, другой с аметистом), серебряную цепочку с кулоном (оправленный в рамку витого черненого серебра кусок янтаря, мужнин подарок к сорокалетию), лежавшие в деревянной шкатулке, спрятанной на антресолях, – прихватила с собой. На черный день берегла, вот он и наступил, черный-то денечек. Надо взять какую-то одежду на смену, но какую? Выбрала на случай холодов – ведь неизвестно, придется ли вернуться когда-нибудь в собственную квартиру, – пиджак десятилетней давности, тогда она была еще не такая толстая… тьфу, какая же она толстая… худоба. Бегая по квартире туда да сюда, Елена промелькивала в трельяже, но старалась прямо в зеркало не смотреть. Но тут быстро подошла – чего уж теперь, все равно придется привыкать к себе… такой.

Из зазеркалья на нее глядело гладкое и чистое, без единой морщинки и складочки детское, чуть длинноносое личико с упрямым подбородком. Елена вспомнила: ведь ей исправляли неправильный прикус, она носила когда-то скобу, после чего подбородок перестал выдаваться вперед. В каком же это классе было? Но глаза смотрели совсем не по-детски, в них читался настоящий Еленин возраст, и оттого лицо казалось отталкивающим. Волосы оказались без химической завивки, не крашеные, золотисто-русые, густые, но короткие, как были у старухи. Елена поймала себя на том, что назвала себя, бывшую, старухой. Шестьдесят шесть лет… какая же старуха?! Никакая не старуха! Но детское личико в зеркале и упрямо выпяченный подбородок твердили: старуха, старуха! Медеино платье висело на ней мешком, из-под подола торчали две палочки-ножки, ступни были повернуты носками внутрь, Елена, поглядев на свои ноги, поставила пятки вместе, носки врозь и отворотилась. Скорее всего, она даже еще не девушка.

Перед тем как выйти из квартиры, Елена поглядела в глазок: никого. Быстро захлопнула дверь снаружи и только стала поворачивать ключ, как услышала скрип и, обернувшись, увидела соседку Тоню, которая стояла на пороге своей квартиры и пристально глядела на нее. Ничего хорошего этот взгляд не предвещал.

– А ты кто такая? – спросила соседка, подходя вплотную и нависая над ней, – ну, конечно, она, кроме всего прочего, и ростом стала меньше, еще неделю назад они с Тоней были вровень.

– Квартирантка, – сказала первое попавшееся Елена, хотя уж кому, как не Тоне, знать, что она не пускает квартирантов, даже отдыхающих лет десять как перестала пускать, с тех пор как ее обворовали. Конечно, сейчас Тоня и вспомнила эту тысячу раз пересказанную ей историю, опять, мол, обворовывают.

– Ага, значит, квартирантка! А сумка-то у тебя Еленина! – заметила настырная соседка.

И зачем только она общалась с ней, вот ведь глупая, сидела бы дома, а не таскалась по соседям.

– Ну-ка, показывай, чего в ней! – Тоня одной рукой вцепилась ей в плечо, а другой в сумку, вот ведь стерва бдительная, пользуется тем, что сильнее ребенка.

– Не имеете права! – пронзительно запищала Елена. – Меня в магазин послали и дали эту сумку, чего вы щиплетесь, отпустите сейчас же, а то заору!

Последний аргумент странным образом подействовал, и соседка отпустила плечо, может, Тоня сама хотела орать, звать на помощь, а то, что предполагаемая воровка тоже хочет орать, сбило ее с толку. Елена, освободившись от соседских тисков, нарочно медленно стала спускаться по лестнице, хотя ей очень хотелось побежать. Она спиной, едва прикрытой креп-жоржетом, чувствовала недоверчивый Тонин взгляд. Перепрыгнув внизу через три последние ступеньки, Елена увидела входящих в дверь подъезда Алевтину и Александра: ой, как загорели! Следом шел замешкавшийся в дверях, верный оруженосец Витя Поклонский, правда, без камеры. Она вжала голову в плечи. Они переговаривались промеж собой, а на нее и внимания не обратили. Елена услышала Алевтинины слова:

– Я чувствую, что-то случилось.

– Не гони лошадей, Аля, – говорил Поклонский. – Ну что с ней может случиться?

Его взгляд равнодушно скользнул по ней, по той, с которой случилось, ох как случилось! Сейчас они встретятся с Тоней, и она им доложит про подозрительную девчонку с Елениной сумкой… Выйдя из подъезда, Елена пустилась бежать не разбирая дороги. Она-то пешая, они – на колесах: телевизионная «Волга» стояла неподалеку от подъезда, под платанами.

Елена постаралась убраться как можно дальше от дома. Вечерело. Она присела на край подвернувшейся скамейки, стоявшей под развесистой финиковой пальмой, со стволом, похожим на ананас, и стала думать, куда ей, бедной молодке, теперь деваться. Вот история: еще посадят за ограбление собственной квартиры, как малолетнюю преступницу. Хоть обратно в ванну полезай. А что это даст? Про то, как вернуть утраченную старость, в несгоревшей книге ничего не говорилось.

Скамейка стояла хоть и неподалеку от вокзала, но в укромном месте. Высокая железнодорожная платформа заканчивалась ступеньками; перед глазами были перепутанные железнодорожные пути. У низких семафоров зажглись круглые зеленые глаза. Елене даже на билет не хватало, разве только до ближайшего Краснодара, в один конец. А туда зачем? Кто там ее ждет? Мимо, набирая ход, работая черными лоснящимися локтями железных колес так, что никакому африканскому бегуну и не снилось, с грохотом и стуком, обдав ее пыльным ветром, пронесся поезд.

Елена протерла запорошенные глаза: рядом с ней, на другом конце скамейки, сидел непонятно откуда взявшийся гигантского роста господин, видимо, нерусской национальности: в огромной кепке-«аэродроме», надвинутой на самые глаза и завязанной под подбородком черными веревочками, которые были пришиты к краям, из-под кепки торчали во все стороны темные, довольно длинные, всклокоченные волосы, завивавшиеся на концах в крутые кудри. Господин (видать, из соседней республики) одет был в клетчатую рубаху, лопавшуюся на выпуклой груди, и в синие спортивные штаны, разошедшиеся по всем швам и доходившие только до колен; а на ногах ничего – сосед по скамейке оказался бос. Елену потрясли его ступни, достававшие, ей показалось, до самых рельсов, как только поезд их не отдавил. Прямо баскетболист какой-то! Да какой баскетболист – бомж. Елена потянула носом – но учуяла только тонкий аромат распускавшейся где-то азалии. Но бомж был настоящий громила. Елена отодвинулась на самый край. Ребенка-то всякий обидеть может. Тут он кашлянул так, что Елена подскочила, и повернулся к ней.

– Барышня! – произнес бомж громовым голосом, запрятанным в пустую бочку грудной клетки. – Милая барышня!

Лицо его показалось Елене настолько несообразным, что она как ошпаренная подхватилась и припустила что есть духу по направлению к вокзалу, боясь услышать за спиной топот чудовищных ног, но слышала только:

– Гражданка! Мамзель! Госпожа! Сударыня! Товарищ! Сестричка! Ученица!

Елена вбежала под крыло остановки, приютившее тучу возвращавшегося с работы народа, и дождалась вместе со всеми маршрутку.

Автобус проезжал мимо вокзала, она увидела в окно, сквозь вереницу людей, кипарисов, киосков, пальм, что скамейка у железнодорожных путей пуста. Громила-бомж исчез.

Елена доехала до Сочи, вышла на первой попавшейся остановке и побрела куда глаза глядят. Тут, увидев на углу киоск с пирожками, она поняла, как проголодалась, купила и пирожков, и хачапури, в магазинчике рядом – йогурт с кефиром и пошла, уминая пирожок, от Курортного проспекта вниз, к Зимнему театру. По правую руку осталась местная телестудия – место прежней Алевтининой работы.

Елена обошла здание Зимнего театра кругом. И с торца, чуть в стороне, увидела густые заросли бамбука. Она двинулась в глубину зарослей и обнаружила в середине бамбуковой рощицы небольшую полянку, как раз, чтоб уместиться человеку в лежачем положении. Тут валялась и упаковка из-под молочной продукции, и пустые водочные бутылки: знать, кто-то уже облюбовал это место до нее. Елена с опаской вглядывалась в бамбуковые джунгли, но никого не увидела. И бамбуковая листва шелестела так доброжелательно, и ей так не хотелось уходить отсюда, искать новое место ночлега. Здесь она была в центре города и в то же время в центре бамбукового леса. Она вдруг отчетливо вспомнила параграф из учебника «Ботаники», там говорилось, что бамбук за ночь вырастает на 30 сантиметров, в Китае существовала казнь: связанного человека клали плашмя на бамбуковые ростки, и они прорастали сквозь тело. Она достала спортивные штаны и, устроив постель из свитера, пиджака и штанов, легла, накрывшись Медеиной шалью. Если бамбук вздумает расти сквозь нее, она почувствует, не привязана ведь она к этому месту.

Глядя на оплывшую с одного края луну, видневшуюся сквозь молодую листву, Елена с тоской подумала, что завтра надо идти сдаваться в приемник-распределитель, с тем чтобы ее отправили в какой-нибудь детский дом. Нет, она не хотела быть уличной бродяжкой и опуститься в конце концов до уровня тех страшных существ, которые обитают возле вокзала. Что ж, детский дом так детский дом, сама виновата!

Проснулась рано от трелей дрозда, который распевал над самой ее макушкой, – свежей и хорошо выспавшейся, будто провела ночь в мягкой, теплой постели, а не на твердой земле. Собрала свои вещички, отряхнулась и покинула свой бамбуковый ночлег. Елена вдруг поняла, куда идти: совсем даже не в детский приемник.

«Утренние новости»

Вчера в лесопарковой зоне города Сочи местный житель столкнулся в лесу с гигантской обезьяной, которая, по его словам, хотела напасть на него. Известно, что во время грузино-абхазского конфликта 1992 года обезьяны из Сухумского обезьяньего питомника разбежались, многие были убиты во время уличных боев. В питомнике содержалось около 3000 человекообразных обезьян. Часть обезьян, бежавших в горы, погибла от голода и холода, но оставшиеся приспособились к местным условиям. Жители горных селений в последнее время все чаще стали встречать их в горах.

Вот что думает об этом доктор биологических наук Г. И. Лорин: «Вполне возможно, что выжившие особи – мутанты. В восьмидесятых годах прошлого века в Сухумском заповеднике возобновили опыты по скрещиванию обезьяны с человеком, начатые еще в двадцатые годы, с тем чтобы вывести новую породу сильных людей, которые могли бы работать за двоих и воевать за четверых. По-видимому, некоторые из этих человекообразных перешли границу с Россией».

Главный лесничий господин Пеньков сказал по этому поводу следующее:

«Окрестности нашего города – самые северные в мире субтропики. Тут растут пальмы и кипарисы, замечу, посаженные людьми, но обезьян в наших субтропиках отродясь не водилось. Никакие обезьяны здесь не выживут. А мутанты – это просто сказки для глупых детей. Дорогие телезрители, приезжайте в наш город у моря, смело идите в горы и не бойтесь никаких обезьян. Людей надо бояться, а не горилл».

Алевтина Самолетова, Виктор Поклонский.

Южное бюро агентства «Национальный телефакт»

Глава 4

Вторая попытка

Сестра жила в высотке, на улице Донской. Елена нажала на звонок. Отворила дверь сама Клава, лицо у нее было опухшее, будто она рыдала неделю напролет. Уставившись на Елену, сестра с места в карьер спросила:

– Ты – ее внучка?

– Чья? – опешила Елена.

– Чья, чья – ее.

Елена, недоумевая, кивнула. Главное, попасть в квартиру, главное, чтоб дверь перед носом не захлопнули.

– За документами послали? Жениться небось хочет. Сам-то испугался прийти, коб-бель, – продолжала Клава.

Елена начала кое-что понимать: Геннадий, Клавин сожитель, видно, нашел ей замену, что случалось, увы, не в первый раз, то есть Елена теперь, по Клавиной теории, внучка новой пассии Геннадия.

– Сколько ей лет-то? – спросила Елена, оказавшись в прихожей и ставя на пол сумку.

– Кому? – обернулась Клава.

– Ну не мне же… ей, новой бабе Геннадия твоего.

– А то ты не знаешь? Твоя же бабка-то, не моя! – отвечала сестра саркастически. – Ну, говори, зачем прислали? Документы небось забрать? Сам-то испужался, ребенка отправил, коз-зел…

Елена, выйдя из полутемной прихожей на свет большой комнаты, набрала побольше воздуху в легкие и сказала проникновенно:

– Клава, а… ты меня не узнаешь?

Сестра резко обернулась:

– Я тебе не Клава! А тетя Клава, – договорила она тише, нахмуренное лицо ее постепенно менялось, брови поползли кверху: – Нет! А чего мне узнавать! Я тебя знать не знаю…

– А помнишь, как я маленькая кусалась, один раз тебя в спину так укусила! – говорила тихо Елена, подходя к сестре совсем близко и снизу вверх глядя в глаза ей. – Баба Соня подбегает, как даст мне черешком вилки по зубам, вилка у ней в руках оказалась, – и выбила мне зуб, хоть и молочный, а кровь потекла, ты выхватила вилку и заорала: «Не убивай ее, бабаня, она больше не будет!» Помнишь, помнишь?

Клава, пятясь, наткнулась на стену и остановилась:

– Ты кто?

– А помнишь, – продолжала безжалостно Елена, – как мы: ты, твоя подружка Людка Мартыненко и я – на море пошли, меня, маленькую, еле с вами отпустили, приходим – а там штормина! Мы, дуры, на буну выбежали, а тут огромная волна – и меня той волной с самого конца буны снесло, а мне шесть лет только, я плавать не умею, чувствую, тону, и вижу, как ты на буне стоишь. Я кричу: «Клава, Клава!» – а ты стоишь и стоишь, не ныряешь за мной. И тут Людка Мартыненчиха нырнула и вытащила меня, а ты так и простояла на буне, не поплыла ты, Клава, меня спасать…

– Да кто ты такая?! – заорала Клава и перекрестила Елену три раза: – Сгинь, сгинь, сгинь, нечистая сила!

Но настырная девчонка не сгинула, а продолжала наступать на нее, Клава теперь пятилась вдоль шкафов, к другому углу комнаты, гостья же, как черт, выскочивший из табакерки прошлого, глядела прямо ей в душу своими такими знакомыми глазами.

– А помнишь, как тебя на Новый год Снегурочкой в школе назначили? – продолжала она про то, чего никто не знал и не помнил, и не мог помнить и знать, кроме одного только человека на свете, про то, что и сама Клава давно позабыла, и вот сейчас, словами, как клещами, вытягивала гостья забытое – из прошлого сюда, в сегодняшний день. – А у тебя костюма не было, – продолжала наступать на сестру Елена, – и баба Соня где-то достала белый, блестящий тулупчик, блестел, будто из снежинок сшитый, и ты в нем была такая красивая! Я ревела под кроватью, что у меня нет такой шубки. Ты была настоящей Снегурочкой, у всех костюмы из марли да ваты – а у тебя из белого снега. Но только это не снег оказался, а хуже – стекловата. Помнишь, как потом тебя прямо с елки в больницу отвезли, потому что все тело у тебя оказалось исколото, точно иголками, все в меленьких царапушках, помнишь? Мы пошли тебя в больницу проведывать, а ты вся зеленая – тебя всю зеленкой измазали, помнишь? И я сказала, что ты в елку превратилась – из Снегурочки-то, и ты заревела, помнишь?

Далекое прошлое наскочило на Елену со стремительностью железнодорожного состава, оно грохотало, жило и болело в паре мгновений от этой самой минуты, стремясь и Клаву сделать соучастницей катастрофы.

– А помнишь, как мне стукнуло шестнадцать лет, – и ты повела меня в парикмахерскую стричься, у меня коса была толстая, пушистая, ниже попы, а у тебя была стрижка под мальчика, и мне такую же хотелось, а мне стричься запрещали, и тут меня обкорнали так, что только держись! Приходим домой – баба Соня, как увидала меня, так и заплакала, а потом и говорит: дуры вы, дуры, хоть бы волосы-то с собой забрали, мне на шиньон… Помнишь, помнишь?

Клава вдруг тоже заплакала, она опустилась на подвернувшийся стул и сквозь слезы сказала:

– Никто, никто этого знать не может, кроме… Я, наверно, с ума сошла – но ты… как тебя зовут вообще?

Елена, обмякнув, опустилась на пол и тоже заныла, обняв сестрины колени:

– Я же это, я – Лена! Поверь ты мне, Клава, это я. Пожалуйста, поверь, потому что, ежли уж ты мне не поверишь, то…

– Но как же… как это может быть? – оттолкнула ее сестра. – Не может такого быть! Откуда ты все это узнала, дрянь, а ну говори! Кто тебе рассказал? Сама она, да? Но зачем? И кто ты такая? И почему ты так похожа…

– Да не похожа я – это я и есть! Клавочка, милая, если бы ты только знала, что я с собой сделала!

Клава с силой притянула ее к себе и долго вглядывалась в Еленино детское лицо со взрослыми глазами, потом сказала:

– Ты… оттуда воротилась, да? Вон и платье у тебя не нонешнее… – Клава пощупала материал и установила: – Креп-жоржет. Это опыт какой-то научный, да? Машина времени?!

– Да нет же, Клава, это другое, я сама во всем виновата… да бабка Медея еще! У нее, змеи, книга была, и в этой книге написано про то, как вернуть молодость, вот я и вернула! Вот она я – вся перед тобой, пацанка пацанкой, и делай ты со мной что хочешь, потому что деваться мне, Клавдя, ну совершенно некуда.

– Постой-ка! – Клава бросилась к телефону и только хотела набрать номер, как Еленины тонкие пальчики мигом нащелкали знакомые цифры.

– Звони, звони, – сказала она. – Нет там никого. Потому что я – тут.

Из трубки доносились длинные гудки – Клава положила трубку и, обернувшись к ней, отшатнулась и даже закрыла лицо руками:

– Ой, Лена, боюся я тебя!

– Да чего ты боишься-то? – обмякла Елена, услышав, что ее назвали по имени.

– Не верится мне что-то… И как с тобой теперь обращаться-то, не знаю – то ли как с маленькой, то ли как с ровней? И как ты решилась на такое? Ох, отчаянная ты и всегда такая была… А я… Этот ведь случай-то, как ты тонула, – самое стыдное воспоминание моей жизни, если хочешь знать, никогда мы не говорили про это, я думала, ты и не помнишь совсем, а ты вишь какая – все-е помнишь…

– Перестань. Это я теперь помню. Ведь живая же я, не утонула. Еще и в ванну нырнула – и тоже выплыла. Интересно, а плавать-то я сейчас умею? Я лет в десять ведь только плавать научилась, после того случая… Надо бы сходить на море – проверить. Вода только холодная еще. Клав, может, ты меня чаем напоишь? Я бы и поела чего…

За ужином Елена подробно рассказала про «котел омоложения». Клава, охая и вскрикивая, слушала. Потом сестра потребовала книгу – и Елена с легким сердцем предъявила вещественное доказательство. Клава внимательно оглядывала и ощупывала книгу, для чего-то еще и понюхала пожелтевшие страницы, потом долго читала рецепт омоложения. Елена даже успела соскучиться. Она только теперь заметила, что может обходиться без очков: печатные буквы газетной обложки, в которую была обернута книга, что сейчас с пристрастием изучала сестра, будто тоже заново родились – четкими стали и ясными, любо-дорого читать составленные из них свежие слова.

А Клава, оторвавшись наконец от книги, прошептала:

– Лен, а нельзя и мне… попробовать?

– Почему же нельзя? – пожала Елена плечами, она почти успокоилась. – Если ты хочешь… Хотя хорошего во всем этом пока мало, можешь мне поверить. Если, конечно, ты не больна каким-нибудь раком…

– Типун тебе на язык! У меня без рака знаешь сколько болячек – и давление, и стенокардия, и сахар вон в крови обнаружили. Не помнишь, что ли, звонила ведь я тебе.

– Помню-помню. Ну, давай, вдвоем-то веселее бомжевать…

– Ты знаешь что, – после раздумий сказала Клава, – ты, Лена, нормы все-таки не соблюла, вдвое больше всего положила и сильнее помолодела, чем нужно, всегда ты была неаккуратная, раздолбайка, ты и рецепты пирогов никогда не соблюдаешь, все на глазок сыплешь, вот и тут небось…

– Нет, я все по мерке клала, – запихивая в рот очередное печенье, говорила Елена.

– Значит, в этот раз всего будем класть вполовину. Тебе сейчас сколько лет?

Елена, покраснев, пожала плечами. Клава засмеялась:

– Ладно. На вид лет десять – значит, мне будет двадцать. Я Генке этому, кобелю поганому, покажу еще, а то ишь, нашел себе молоденькую! Жениться вздумал. А со мной-то расписываться ни в какую не хотел, гад!

– А сколько ей лет-то, молоденькой? – второй раз за сегодняшний вечер поинтересовалась Елена.

– Только на пенсию вышла.

– А-а, – протянула Елена и так захохотала, что чуть не подавилась печеньем, и Клаве пришлось, как в детстве, изо всех сил хлопать ее по спине кулаком.

Строго говоря, ночь полнолуния прошла, луна убывала, и, скорее всего, «котел омоложения» уже не мог подействовать, надо было дожидаться следующего года, следующего месяца мунихион, и Елена нехотя сказала об этом Клаве, но той непременно хотелось попробовать.

– Не могу я, – вздыхала Клава, – ждать еще целый год, мне сегодня надо стать молодой, в крайнем случае завтра.

Делать нечего: поехали на Мацесту за серной водой, оттуда автобусом к Пластунской горе и – пешочком – в поселок. А там, как по дурному кругу, – опять к Галактиону за желчью черного барана. Клава вымолила желчи, сказав, что сестра для нее просила эту желчь, для лечения суставов, да пролила по дороге. Елена, стоя подле нее, почесывала голую ногу, молчала и озиралась по сторонам. Жена Галактиона вынесла им стакан с остатками бараньего добра.

А тети Оли Учадзе в саду не было, и ворота оказались на запоре, соседские ребятишки сказали, что она поехала в город, к дочке. Это было кстати, во-первых, она могла и не помнить Клаву – той пришлось бы доказывать, что она не верблюд, и потом, вдруг все получится: опять начнутся расспросы: кто они такие да чего им тут надо…

С пригорка, от дуба, Елена, размахивая ведром, стремглав помчалась к дому и остановилась, едва не врезавшись в калитку. Открыла ее и влетела во двор. Клава со вторым ведром и стаканом желчи тащилась где-то далеко позади.

– Ну ты и тыртыга! – сказала укоризненно сестра, приблизившись. Елена еще по дороге в поселок заметила, что дыхание у нее изменилось: стало легким, гора была ей, в отличие от Клавы, нипочем. Бедная Клава все время отставала от нее, она пыхтела, как паровоз, задыхалась, на каждом повороте останавливалась отдохнуть, хватаясь за сердце. А Елена не чуяла под собой ног, не чувствовала на себе тела, вроде не было у нее желудка, который болит после жирного, не ныло в груди, которой не имелось, а очищенная от взрослого вздора голова была свежей, точно бутон. И мир вокруг тоже казался совсем юным, только-только созданным и таким прекрасным, что защемило сердце. Никогда еще она не чувствовала себя так хорошо и даже отлично, ей хотелось петь и смеяться, только старой сестры было стыдно.

Клава уселась на лавку под грушей, сбросившей белый невестин наряд и покрывшейся строгой форменной зеленой листвой, отдышаться. После подошла к винограднику и попеняла Елене:

– Виноград-то у тебя не подрезан, смотри – плачет.

– Да не умею я, – сказала Елена, с сожалением глядя на виноградные ветви, с концов которых и вправду капали виноградные слезы. Она стояла с тачкой на изготовку – пора было отправляться за молоком.

– И не вскопала ты ничего, мне бы достался участочек-то – так я бы все здесь в порядок привела, у меня бы земля не простаивала! – ворчала Клава. Елена помалкивала.

Когда Клава, вкатив в магазин тачку, попросила сто десять пакетов молока, – для конспирации Клава решила чуть изменить количество, – продавщица так и подскочила:

– Опять! Эти русские… Что вы, молочные реки, что ли, с гор пускаете?

Елена старалась делать все как следует, хотя и сомневалась в успехе, – поэтому она добросовестно вращала дубовый сучок, вставленный в отверстие заготовленной дощечки, пытаясь добыть живой огонь. Клава в этом деле была ей не помощница, она прокрутила через мясорубку остатки прометеева корешка, предварительно взвесив корень на аптекарских весах, которые прихватила с собой, – перед тем как выйти на пенсию лет двадцать назад, Клава служила в аптеке, отмеряя ингридиенты в миллиграммах. Елена попыталась внушить ей, что тоже взвешивала корень и положила ровно столько, сколько требуется, но Клава опять ей не поверила.

И в этот раз Елене удалось родить живой огонь, Клава со щепками стояла наизготове, и сестры быстрехонько растопили печь.

Ведра, наполненные молоком, стояли на плите, молоко вот-вот готово было закипеть. Убывающая луна любопытно заглядывала в раскрытое окошко. Вдруг какая-то тень занавесила луну, и на подоконник с порсканьем крыль ев опустился ворон.

– Вот те и на! – обрадовалась Елена, подойдя к окну и осторожно проведя рукой по черной вороньей головушке. – Ну, здравствуй, пропащий! Конечно, разве без тебя тут обойдешься.

– Ой! – вскрикнула Клава. – Ой, кто это?

– Да Загрей, я ж тебе говорила, ворон Медеин. Он хороший. Только много из себя воображает. Любит представляться иностранцем. Загреюшка, а ты узнал хоть меня? Ведь я теперь не баба старая – девица!

Елена, босая, сделала неловкий книксен, прихватив бока своего поношенного платья моды 30-х годов прошлого века. Ворон щелкнул клювом, прошелся по подоконнику и внятно сказал: «Тхашерейпхум!»

– Чего это он? – удивилась Клава.

В это время молоко, стоявшее на плите, запузырилось и стало подниматься, норовя залить печку, пол, дом, землю. Клава вскрикнула и, обжигаясь, стала сдвигать ведра к краю плиты, расплескивая молоко. Елена бросилась ей помогать. Комната наполнилась белым паром и запахом подгоревшего молока. Ворон, каркнув, перелетел на вешалку. В конце концов сестры спустили ведра с кипятком на пол.

– Это все из-за него! – рассердилась Клава, дуя на обожженные ладони. – Сколько добра-то перевели. Хватит молока, как думаешь? Я ведь толще тебя… ну, той, которая раньше была. Кыш, а ну кыш отседова! – налетела она на ворона.

– Да ладно тебе, перестань, он не виноват, – сказала Елена. – А молока хватит. Не в молоке дело. Ну… не только в молоке.

Ворон, покосившись на Клаву, поднялся в воздух, каркнул и с шумом вылетел в окно, опять закрыв на мгновение золотой зрачок луны.

– Что же это за богатырская хатка-то такая, а? – спрашивала Клава. Сестры сидели на открытой веранде в ожидании, когда остудится вторая партия молока. Половина молока уже покоилась в ванне, которая осталась у порога богатырской хатки, перетаскивать ее на этот раз не было нужды.

– Это какая-то очень древняя постройка, кажется, времен египетских пирамид, – говорила Елена, пробуя пальцем молоко. – А для чего, зачем, кто эти хатки построил, неизвестно. Ученые не знают ответа.

– Зато теперь понятно, почему бабка Медея ни за что не хотела нас пускать сюда! – сказала Клава, тоже окуная палец в молоко. – Охраняла свою хатку, как волчица. Еще и с камерой заявились – всему свету показать ее секретное оружие.

Елена засмеялась, еще раз попробовала температуру молока и сказала серьезно:

– Ну, Клава, пора!

Сестры наполнили ванну молоком, Клава вылила туда желчь, настойку прометеева корня, отчего сразу запахло серой, Елена по пути сорвала цветущую ветку «доктора Фиша», яблоня стояла недалеко от дольмена, и принялась перемешивать молочную смесь.

– Ну, давай, Клава, ныряй! – сказала наконец Елена.

Клава, тяжко вздыхая, стала медленно разоблачаться, потом попросила:

– Ты бы отвернулась, страшная ведь я, толстая. Да и стыдно мне чего-то: в бане-то общей сто лет не бывала, все сама с собой моюсь, в ванне.

– Может, мне вообще уйти? – рассердилась Елена.

– Нет, нет, Леночка, не уходи, – испугалась сестра, – ты меня вытащишь, ежели что…

Вдруг Клава, полураздетая, вскрикнула и присела, указывая на край пропасти:

– Ой, Лена, там кто-то есть, подглядывает кто-то, чья-то голова высунулась! Ай!

– Да где? – Елена подошла к обрыву, легла на землю и заглянула вниз, но ничего, кроме блестевшей внизу речки, не увидела – из пропасти несло кивсяком и сладко пахло цветами.

– Нет там никого! Чего ты! Давай скорей, а то луна сейчас за облако зайдет!

Клава стянула с себя исподнее, отдала одежду Елене, перекрестилась:

– Ну, с Богом!

– А вот это ты зря, – протянула Елена, – дело-то, противное природе и Богу, наверное, тоже.

Но Клава, не слушая ее, уже лезла неуклюже в молочную ванну. Погрузилась, но молоко не до конца покрывало ее, так что две груди и округлая верхушка живота с пупком торчали из белой молочной поверхности, как три острова, и голова была снаружи.

– Ты с головой, с головой туда ныряй, – командовала Елена, – а то тело помолодеет, а голова старушечья останется. Вот будет красиво!

Клава, зажав нос, сползла внутрь. Елена взглянула вверх, на золотой лунный глаз, висевший над горой, услышала отчетливый в разреженном ночном воздухе перестук скорого поезда, затем раздался всплеск – и Клава с громким «ах!» вынырнула из молока киммерийских коров.

Это была прежняя Клава, разве что рот ее был раскрыт широко и страшно.

– Ну, как? – выдохнула Клава, поднимаясь из ванны и оглядывая себя.

Молоко потоками стекало с распахнутых просительно рук, с жирных боков, обвисших грудей и живота. Она плюхнулась обратно и заплакала. Елена не знала, как ее утешить. Она пыталась говорить про будущее, про то, что год – это совсем немного, разве она не знает, как мчится теперь время, оно просто вскачь пустилось после шестидесяти-то лет, и не успеет Клава глазом моргнуть, как опять наступит месяц мунихион, а тогда уж они все сделают честь по чести: дождутся, когда луна располнеет, – и окунут Клаву в ванну с молодящим молоком. Представляешь, вот будет сюрприз для Геннадия, он враз пенсионерку свою забудет!

Но Клава была безутешна.

Когда сестры, опрокинув молоко из ванны в пропасть, вернулись в дом, Елена, боясь глядеть Клаве в глаза, принялась хлопотливо собирать на стол. Поставила чайник, подошла к окошку, спросила заискивающе:

– Закрыть, может, окошко-то, не холодно тебе: голова-то ведь мокрая?

Сестра не отвечала. Потом вздохнула:

– Может, я и не доживу до следующего года. Машина собьет или еще что.

– Да что ты ерунду-то городишь, какая машина?!

– Какая?! Любая. Мало, что ли, таких случаев, по телевизору вон говорили: в дорожно-транспортных происшествиях сейчас больше людей гибнет, чем от рака. Ты же знаешь, какая я невезучая, – возьму и не доживу.

– Да ладно тебе каркать…

– Конечно… ты-то теперь все-ех переживешь!

Елена замолчала: а ведь и впрямь! Она как-то про это еще не думала, не до того было. Теперь же она представила, что сверстники ее будут стареть, и лет через двадцать, кто раньше, кто позже, отправятся к праотцам, а ей через двадцать лет будет всего лишь тридцать, ну, или чуть больше. А если она, не дай бог, переживет дочку, которой уже сороковник, а ей-то теперь только десять! Она ведь младше собственного внука! Но если средство действует, то она всех своих близких может сделать молодыми… когда время приспеет. Она не будет жаться, как Медея. В следующем году с Клавой – все станет ясно. А вдруг ничего не выйдет? Вдруг это случайно вышло и в другой раз не получится? И тогда Клава неминуемо умрет раньше нее… А потом и дочь… И никого-никого не останется из тех, кого она знает. Будут крутиться вокруг совсем чужие, не нужные ей нисколечко люди, а она будет как перст одинока. Как бабка Медея, которой плевать было на них, чужих и негодящих, когда все любимые давно сошли в могилу. А может, опять появятся любимые, а этих всех она забудет, как сон?.. И ведь у нее останется Саша, внук. С Сашей-то они почти ровесники…

Мысли Елены прервала Клава, вздыхавшая:

– Сколько добра-то перевели, Лена! А где-то в Африке дети голодают, да и у нас ведь тоже, а мы молоко в пропасть льем! Верно сказала продавщица-то – полились молочные реки с гор! А денег-то, денег сколь извела на молоко это, почитай, всю пенсию, ох, старая я дура! А до следующей пенсии еще далеко, на что теперь месяц жить буду, не знаю…

Потом Клава решила с горя пропустить рюмочку-другую, и Елене – у тебя-то ноги молодые, сказала Клава с укоризной – пришлось бежать в магазин за бутылкой. Хорошо, что теперь не старые времена – всем всё продают, не смотрят, что до шестнадцати лет ребенку расти еще и расти.

Но пить Елена наотрез отказалась, только пригубила рюмочку: кто его знает, что с ней после выпивки будет. Клава же махнула несколько стопок водки, закусила российским сыром, охотничьими колбасками, грузинским лавашом – пропадать так пропадать! – и затянула «Взвейтесь кострами, синие ночи». Елена стала подпевать ей неокрепшим голоском – где Клава сбивалась, забывая слова, Елена ей подсказывала – она-то помнила песню, будто пела ее только вчера.

– Конечно, – пригорюнилась после пения Клава, – ты-то и теперь пионерка, а я… Тебя, морду, даже в комсомол бы не приняли…

– Не приняли бы, – подтвердила Елена.

Вдруг в незакрытое окошко влетел ворон и спланировал прямиком на стол, где стояла бутылка с водкой, чашки с недопитым чаем, рюмки и закуска. Ворон тут же стащил кусок лаваша и стал колотить им о стол, пытаясь раскрошить. Клава стала гнать его, но Елена заступилась:

– Не тронь, дай птице поужинать. Он в нашем застолье третьим будет!

Ворон, благополучно расклевав лаваш, принялся за сыр, но колбасы ему сегодня не досталось – Клава выгнала птицу с пира:

– Ишь ведь какой – чужое добро клевать! Мясца захотелось?! Лети вон да найди себе червячка!

Но ворон за червяком не полетел, а тяжело уселся на креп-жоржетовое плечо Елены, так что она, как весы, перевесилась в сторону отяжелевшего плеча, насмешив пьяную Клаву:

– Тебя теперь соплей перешибешь! Бараний вес в тебе теперь, ей-богу!

А Елена от ее слов почему-то вздрогнула. Ворон каркнул ей в самое ухо: «Тхечах! Обзэгу!» – и внимательно посмотрел круглым желтым глазом в ее старые глаза. Пошедшая вразнос Клава покатывалась со смеху:

– Обзэгу! Ой, я не могу! Обзывается еще, надо же – обзэгу! Где это ты так каркать выучился, а, воронок?

Елена, чтоб повеселить сестру, принялась читать из Медеиной книги рецепт исцеления от желтухи:

– «Возьмите пригоршню вшей, засуньте их в хлебный мякиш и съешьте этот хлеб за обедом. Сделайте так несколько раз – и желтая немочь оставит вас».

Клава захихикала, а Елена продолжала:

– Представляешь, Клав, заболела, например, ты желтухой…

– Типун тебе на язык! Почему я опять?

– Ну, хорошо, – я. Заболела я желтухой, как лечиться – знаю, теперь вопрос: где достать вшей? Ясное дело – на вокзале. Иду на вокзал, нахожу бомжа на лавке, – тут Елена вздрогнула, вспомнив вдруг бомжа-громилу, который готов был кинуться за ней, но, поскорее отогнав дурное воспоминанье, продолжила: – И начинаю к нему приставать: «Господин бомж, а господин бомж, дайте, пожалуйста, вошек! Я заплачу: рубль – штука!» Представляешь картину? Представляешь?

Клава хохотала и кивала, а разошедшаяся Елена дергала ее за руку:

– Нет, ты скажи, что он мне ответит? Он же решит, что я издеваюсь над ним! Или пусть по-другому: иду это я, желтушная, и вижу на вокзале цыганку и бегу за ней, не она уже ко мне пристает со своими гаданьями, а я к ней: «Дорогая цыганочка, не одолжите ли мне вшей на лечение? Мне много не надо – всего только горсточку!» Представляешь? Представляешь?

Сестры хохотали как полоумные. Ворон давно уже слетел с Елениного плеча и уселся на более удобную для него неподвижную, не говорящую, не смеющуюся вешалку. Клава, приутихнув, рассказывала:

– Вспомнила я, как ты шапку свою с длинными ушами дала Гальке Зоновой поносить, у нее, мол, нету шапки, в первом классе вы учились, у них еще шестеро детей было, и мать гулящая, все шестеро от разных отцов. Ох, баба Соня и ругала тебя тогда! А у тебя, говорит, есть шапка? Ты сама ведь теперь без шапки – и уши отморозишь, и послала тебя к ним за шапкой. Делать нечего: пошла. Принесла. И набралась ты от этой Гальки вшей! Намазали тебе голову дустом, платком зеленым обвязали! Ничего не помогло – и обрили тебя тогда наголо, как призывника. А вначале обрезали твою золотую косу вместе с красненькой ленточкой атласной – ты не давалась стричься-то, баба Соня за тобой по всему дому гонялась с ножницами, за косу поймала – и отхватила. Потом уж и обрили! Вот ты выла-то!

Но вдруг Клава, сидевшая лицом к окну, заорала не своим голосом, а потом, будто кто заткнул ей рот дольменной пробкой, молча, с выпученными глазами, стала тыкать пальцем в сторону раскрытого окна. Ворон, каркнув, снялся со своего места и полетел в ночь. Елена, подбежав к окну, свесилась почти наполовину наружу, посмотрела во все стороны: никого, и кто там мог быть – окно высоко, дом ведь на сваях стоит, а никакой лестницы у стены нет. Клава же, обретя голос, запричитала:

– Лихо там, Лена, лихо!

– Никакого лиха там нет, – сказала Елена, хотя и ей стало страшновато. – Напилась ты, Клава, вот тебе и мерещится. Давай спать. А то хохочем на ночь глядя, как бы беды не выхохотали.

Елена закрыла окошко на оба шпингалета и замкнулась на крючок. Перед тем как заснуть, спросила у Клавы:

– А где Лидка-то твоя, все хотела спросить, что-то ее дома не было?

– А-а… Она ведь парня себе нашла, Лена, да, хороший человек! У него теперь живет.

– Да что ты?!

– Да.

– Ну, слава богу, может, дождалась своего счастья.

– Дождалась, Лена, дождалась.

Ночью Елене снилось, что она скачет на вороном коне по узкой горной дороге, которая идет по самому гребню горы, копыта стучат как сердце, потому что дорога вымощена речным камнем-бутяком, ветви встречных деревьев хлещут ее по лицу, она пытается остановить коня, натягивает поводья, но конь, не слушая, мчится вперед и вперед, вон уже виднеется пропасть, она кричит коню: «Загрей, тпру, Загрей!» – и просыпается. Сердце и вправду колотилось так, будто кто-то молотком бил изнутри в грудную клетку. Не старая ли, смертельно больная тетка Елена – мать, бабка и брошенная жена – просится наружу?!

Она проснулась раньше сестры, та спала на кровати, а Елена приютилась у окна, на сундуке. Взглянув на Клаву, она почувствовала, как комок подступил к горлу: сестра спала без вставной челюсти – челюсть, бесприютная, лежала на обшарпанном подоконнике – и, спящая, казалась настоящей старухой. Лицо серое, щеки обвисли, она отпыхивалась, выдувая ртом утренний воздух. А ведь когда-то сестра была красавицей, куда там Елене, у нее всегда были только волосы хороши, пока не поседели, да глаза, а у сестры – миловидность черт, и вот теперь эти миловидные черты были так изуродованы старостью, что тошно становилось. Нельзя было глядеть без слез на этот вылепленный временем по образу своему и подобию образ.

Елена прокралась к зеркалу и украдкой заглянула в него, прикоснулась щекой к амальгамной поверхности: ее-то лицо было свеженьким, как наливное яблочко. Еще неделю назад, едва встав, она принималась чернить себе брови, подкрашивать глаза, наносить крем на щеки, теперь все это ни к чему, она теперь свободна от этой унылой необходимости. Она не чувствовала на себе лица, это лицо ребенка было маской, скрывавшей ее, настоящую, познавшую мужа, рожавшую, пожившую на свете женщину, и, разумеется, нельзя было трогать и уродовать эту маску детства, за которой она так хорошо укрылась.

Елена отправилась в сад умыться и вдруг увидела на мокрой, подле колонки, земле отчетливые следы лошадиных копыт. От колонки следы вели к дому и потом терялись в густой траве. Тут же, в траве оказалась свежая кучка лошадиных «яблок». Вот народ, рассердилась Елена, распустили животных: многие в поселке держали коней, которые в хозяйстве давно уже не были нужны, одичали и носились по горам без всякого людского присмотра.

И вдруг Елена заметила, что с богатырской хаткой что-то как будто не так. Она подошла ближе: ей показалось, что каменная многопудовая крыша хатки надета набекрень, или она всегда была такой? Но тут она увидела возле дольмена, на обильно политой молоком влажной земле, еще следы: поверх отпечатков лошадиных копыт – два гигантских следа босой человеческой ступни! Елена, разувшись, погрузила свою ногу в этот глубоко отпечатавшийся в грязи след и сделала в нем ровно три лилипутских шажочка. («Лена, три лилипутских шага и один великанский», – скомандовал из их детства, из игры, внутри которой они находились, тоненький Клавин голосок.) Зачем-то она стерла эти человечьи следы, сровняв их с землей, и тут, в довершение ко всему, услышала звук машины. Кто бы это мог быть? Неужто… Она пошла к дому, на ходу вытирая грязную ногу об траву, и, обувшись, выглянула из-за каменной сваи: полицейский «газик» подкатил к воротам, а из «газика» вывалились Алевтина, Саша, Витя Поклонский, полицейский и двое в штатском: пожилой и молодой. Молодой, сразу видать, из начальников. Елена отшатнулась, прижавшись к каменной ноге дома. Почему полиция, зачем полиция? Ну да, она же пропала… Дочь подключила полицию к ее поискам. Начальство на ноги подняла! Молодец, девка, все сделает, чтоб родную мать сыскать!

И чего ей бояться?! Да, но кто Она? Думать было некогда, Елена схватила камешек и кинула его в стекло, чтобы разбудить сестру. Услышав вскрик, позвала:

– Клава, Клава! Да выгляни же ты в окошко.

Заспанная, сердитая с похмелья Клава распахнула окно, но тут в доме раздался стук в дверь, и Клава исчезла. Елена решила, что прятаться глупо: всю-то жизнь молодую не пропрячешься, – и пошла к людям.

– Вот она, держите, держите ее! – были первые дочкины слова, когда Елена показалась на глаза столпившимся на открытой веранде, затянутой вечнозеленым плющом.

– Николай Иванович, вот и платье такое, все в листьях. Под описание подходит, – подтвердил пожилой, обращаясь к молодому штатскому, и, соскочив со ступенек, больно схватил Елену за руку:

– А ну стоять, мочалка!

– Чего хватаетесь-то, не имеете права! – рассердилась Елена, пытаясь вырвать руку. Никто и никогда с ней так не обращался – и вот дождалась: мочалка!

– Она это, она, я ее узнал! – азартно говорил Витя Поклонский. – Из подъезда твоей матери выходила, Аля, когда мы входили туда, без полиции еще.

– Вот и еще один свидетель! – довольно сказал молодой пожилому. В это время из дверей показалась успевшая одеться, надеть зубы и даже причесаться Клава.

– Алевтина, что это тут такое происходит? – спросила она не очень уверенно. – Батюшки! Еще и милиция, тьфу, полиция! Эти-то зачем?

– А затем! – крикнула Алевтина, и Елена увидела, что лицо у дочки помятое, будто она побывала в дальней командировке, и ей ужасно жалко стало Альку, на которую ни за что ни про что свалилось такое горе. – Вы что, тетя Клава, не знаете, что мама пропала, пятый день ее никто не видел. А вас с собаками нигде не сыщешь. И мобильник выключен. А эта девчонка… Кстати, а вы-то что здесь делаете?

Но тут полицейский начальник Николай Иванович перебил ее:

– Погоди, Алевтина, тут интервью мы берем, – и повернулся к Елене: – Как зовут?

– Елена, – честно ответила Елена.

– Фамилия? – Тут Елена застопорилась с ответом и пожала плечами, решившись не отвечать. Метнув взгляд на Сашу, она вдруг увидела такую ненависть в его обычно добродушном взгляде, что затрепетала: никогда и ни на кого внук не смотрел так, как смотрел теперь на родную бабушку!

– Год рождения? – продолжал допытываться начальник.

Тут Елена тоже сочла за лучшее промолчать. Ужасно мешала засохшая грязь на ступне, Елене приходилось перебирать пальцами внутри разношенной туфли, что очень отвлекало. А полицейский в форме стоял за ее спиной, как будто ждал, что она вот-вот бросится бежать. Пожилой ушел в дом.

– Хорошо-о, – угрожающе сказал Николай Иванович. – Это мы все выясним. Так вот, гражданка Бесфамильная, ты подозреваешься в ограблении и убийстве Елены Александровны Тугариной, проживавшей по адресу: Морской переулок, дом 64, квартира 25.

Заметка из газеты «Третья столица»

По сравнению с восьмидесятыми годами прошлого века криминальная обстановка, как в общем по стране, так и в нашем городе в частности, резко ухудшилась. В особенности увеличилась детская преступность. Возросло число особо тяжких преступлений, совершенных несовершеннолетними, как то: убийства, изнасилования, ограбления. На их долю приходится большая часть преступлений, совершенных малолетками. Появились такие понятия, как детская проституция, детская наркомания, совершенно немыслимые в советское время.

Наступает курортный сезон, и в наш город вместе с долгожданными гостями – отдыхающими – вновь готова хлынуть мутная волна гостей незваных и нежданных: бомжей и беспризорников. Уже сейчас появились первые ласточки – в приемниках-распределителях заняты все места. Полиция пытается бороться с этим злом – или бедой, – но не всё в ее силах. Администрация, простые граждане должны объединить свои усилия и поставить заслон этой мутной волне, иначе наш город никогда не станет цивилизованным курортом европейского уровня, за что все мы не покладая рук боремся.

Пресс-центр МВД

Глава 5

Подозреваемая

Николая Ивановича Пачморгу, руководителя пресс-центра МВД, вышестоящее начальство приставило к корреспондентке центрального канала, у которой пропала мать, женщина пожилого возраста, без вредных привычек, болезнью Паркинсона или Альцгеймера не болела, деменцией не страдала, в маразм не впадала, особой забывчивостью не отличалась. Пачморга не слишком по этому поводу переживал, хотя и тратил на это дело второй выходной подряд. Алевтину Самолетову он знал и раньше – кто ж ее не знает? – и она ему нравилась. Он несколько лет как вдовел, был бездетен, молод – сорок пять, разве это возраст для мужчины? – и считался завидным женихом. Алевтина, как он слышал, недавно развелась. Конечно, время женихаться было не самое подходящее, он это отлично понимал и готов был помогать совершенно бескорыстно. Тем более, кажется, что-то наклевывалось с подозреваемыми. Вернее, с подозреваемой, малолетней беспризорницей, которая по детской глупости наследила, где только могла: и выходящей из квартиры пропавшей Тугариной Е. А. ее видели, и на даче Елены Александровны застигли, наглая девчонка даже спать улеглась в койке убитой. Конечно, это казалось странным, не такая уж она идиотка, чтоб не догадаться сесть в ближайший поезд и укатить куда-нибудь в Тмутаракань. Но Николай Пачморга, двадцать лет проработавший в органах, столько повидал нелогичных поступков! А уж искать логику в поведении малютки-беспризорной – по всей вероятности, близко знакомой и с наркотиками, и с… таким, что обычной школьнице и в страшном сне не приснится, – ему бы и в голову не пришло. В том, что старуха убита, Пачморга почти не сомневался, за столько дней бы уже объявилась. Дело за малым: найти труп. Вполне возможно, за девчонкой стоял кто-то из взрослых. Вполне возможно, ее подставили. В любом случае, ей многое (или хоть что-то) должно быть известно. В том, что девку удастся сломить, он тоже практически не сомневался. Впрочем, нужно было еще допросить дитятю, потому что все это могло оказаться дикой цепью совпадений, а девчонка была в этом деле сбоку припека и чиста, аки агнец божий. Впрочем, на агнца он бы поставил, как 0,1 к десяти.

В пару ему дали старого волка Петровича. Тот работал в органах, или, как сам он говорил, вламывал, почти сорок лет, больше любил общаться с уголовниками, чем со всем остальным человечеством, и до смерти боялся выхода на пенсию, когда ботать по фене ему будет не с кем и останется одно: пить горькую. Сопровождал их здешний участковый, и участок у него был такой, что до этой горы у него никогда ноги не доходили. Хотя, строго говоря, пропавшая старуха прописана была не по его участку, чему он был несказанно рад.

О домыслах и заботах Пачморги Елена узнала уже гораздо позже. Услышав, что ее обвиняют в самоубийстве, вернее, в собственном убийстве, вернее, в убийстве старческого тела – потому что душа-то ее была здесь, при ней, на месте, – Елена подумала, что все время ждала чего-то подобного. А как она хотела – стать молоденькой – и веселиться?! Еще хлебнешь горюшка-то с этой лже-молодостью. Не счастье ей привалило – форменная беда. Наказание за грехи, при жизни. Как это преддверие преисподней-то называется? Чистилище, во! Сейчас ее тут почистят. Вычистят, откуда надо. Не зря же хотела Медея спалить бронзовую книгу, видать, тоже хлебнула горюшка-то. У Медеи мужа посадили за убийство, которого он не совершал, а тут еще хлеще: посадят за то, что сама себя убила. Елена поймала торжествующий взгляд сестры, дескать, а ну-ка, молодушка, что ты теперь станешь делать! «Помню, я еще молодушкой была, / Наша армия в поход куда-то шла, эх!» Наверное, Клава сто раз уже перекрестилась, что осталась прежней, а то бы и ее за компанию прихватили: вместо одной подозреваемой – две, вот вам и бандформирование. Тьфу! Впрочем, Елена и сама была рада, что Клава осталась взрослой. Но можно ли рассчитывать на эту взрослую, которая до смерти боится всякого начальства, а уж полиции-то!.. Тем не менее Елена решила защищаться изо всех сил, все отрицать, потому что трупа им никогда не найти, старое тело, облетевшее с нее, как шелуха, осталось где-то там, в огненных глубинах земли, куда им ни за что не проникнуть, а нет тела – нет и дела! И сейчас не 37-й год! Не засудят, дудки! Знает она, как там, в этих колониях для малолетних преступников, наслышана, не маленькая. А может, ей и нельзя ничего пришить, по нынешнему ее возрасту? Вот что надо было читать в библиотеке-то: юридическую литературу, а не мифы народов мира!

Петрович вышел из дому с поднятой кверху клеенчатой, в черно-белую полоску сумкой Елены:

– Алевтина, эта сумка?

– Да, это ее сумка, – признала имущество Алевтина и закусила губу.

– Та-ак! – протянул Пачморга и, отведя участкового в сторону, что-то сказал ему. Участковый кивнул и ушел. Елена с тоской смотрела ему вслед, потом взглянула на сестру: Клава оторопела, опешила и одурела. Наверное, тоже вспомнила про то, как посадили мужа Медеи в 37-м году-то, за убийство жены, и совершенно напрасно: потому что Медея, змея, оказалась живехонька! И если тогда посадили мужа, то почему бы теперь не посадить сестру, хоть и двоюродную. Все это ясно читалось на Клавином лице. Нет, помощи от сестры ждать нечего. Да и чем она может ей помочь?

– Ну что, пройдем в дом, Алевтина? – сказал Пачморга. – Думаю, нам предстоит серьезный разговор. – И покосился на Елену.

– Да, да, конечно, – спохватилась Аля.

Все столпились в дверях. Петрович подталкивал Елену в спину, хотя и видел, что она не могла протиснуться сквозь всех, Елена передернула плечами.

– Вот маленькая бестия! – пробурчал шедший следом Витя Поклонский.

– Хоть бы ты помолчал! – не стерпела она.

Витя вопросительно посмотрел на Петровича, а тот закивал:

– Эти чувырлы такие… Спуску не дадут! За два червонца на тот свет отправят! Отмороженные мороженки!

Заглянув в большую комнату и увидев, что там «зеленых друзей» насажено теснее, чем заключенных в Бутырской тюрьме, и с допросом ничего не выйдет, Пачморга принялся командовать: тяжелый стол придвинули к кровати, причем хлам со стола сгребли в мешок из-под картошки, валявшийся на веранде, лавку задвинули под вешалку, на кровать усадили Елену, сами уселись напротив, на сундуке, а в сторонке, на лавке, между свисающих жакеток да ватников уселись Алевтина, Витя Поклонский и ближе к двери – Клава. Саша остался стоять столбом. На внука, так же, как на дочь, Елена старалась не смотреть. Пока рассаживались, в дверь вошел участковый, который привел тетю Олю Учадзе, она примостилась на краешке лавки. Участковый стал подле Саши, видимо, решив охранять дверь. Таким образом, в комнатушку набилось полно народу. Петрович вытащил из портфеля и положил перед собой кучу каких-то бланков, ручку и принялся обкусывать заусеницу на ногте большого пальца. Алевтина молча достала диктофон, тоже пристроила его на столе и в упор поглядела на нее. Елена, отведя глаза от ненавидящего дочерниного взгляда, пробормотала:

– А это еще зачем? И подписывать я ничего не буду. – Кивнула на бумаги.

– Подпишешь как миленькая! – отбрила ее дочь. «Действуют против всяких правил, – вздохнула про себя Елена, – демократия называется, мать московской корреспондентки пропала, и всех на уши поставили, а простой человек пропади, пальцем не пошевелят. А останься с ментами наедине, изувечат, как пить дать. И признаешься ведь, что убила Е. А. Тугарину-то, хоть и сама будешь этой самой Е. А. Тугариной, живой, но уже не здоровой».

– Прежде чем начать, – повернулся Пачморга к сидящим на лавке, – нам бы хотелось узнать, Клавдия…

– Леонидовна, – подсказала Алевтина.

– Клавдия Леонидовна, что вы делаете здесь, на даче вашей пропавшей сестры?

– Двоюродной, – сочла нужным уточнить Клава.

– Вашей двоюродной сестры, – принял уточнение начальник.

Елена замерла, Клаву она не видела, ее совершенно заслонили Алевтина и толстяк-оператор, Клава ее тоже не видела. Помолчав некоторое время, сестра сказала:

– Звоню к ней, звоню, который уж день – не отвечает, думаю, поеду, съезжу, посмотрю, чего она тут застряла, она собиралась сюда, звонила мне, поеду-де на Пластунку.

– Когда это было? – ввернул Николай Иванович.

– Когда? Да не помню, когда, дней пять, может, неделю назад.

– Хорошо, – кивнул он. – А знаете ли вы вот эту гражданочку? – ткнул Пачморга в Елену. Бедная Клава, что она могла сказать! Сестра затихла в своем углу, после произнесла:

– До вчерашнего дня не видала.

– А откуда у вас сумка пропавшей? – С этими словами начальник пристроил на столе сумку Елены.

– Это не у меня, – отказалась Клава. – Это она принесла, – кивнула на Елену.

– А как вы познакомились с этой девочкой? – спросил он. – И что она делает в этом доме и… с этой сумкой?

Клава, опять помолчав, вздохнула и сказала:

– Пришла ко мне домой давеча, сказала, мол, надо ехать сюда.

– Зачем?

Клава после долгого молчания пробормотала:

– Елена, дескать, тут ждет.

– И вы сразу поехали?

Клава кивнула.

Старик Петрович все это время строчил что-то на своих бланках, но так неразборчиво, что ничего нельзя было понять, – даже и при отличном теперь зрении Елены, мало того, что слова встали с ног на голову, так он еще и локоть выдвинул и прикрывал написанное рукой, как сосед по парте, отличник, от безнадежного двоечника. Елена, пытаясь разобрать каракули Петровича, хотя что в этом проку, напряженно думала: ох, Клава, сестренка дорогая, ведь придумают менты, что она и ее хотела заманить в безлюдное место, да и порешить. С них станется! За два червонца! А могут ведь и перевернуть: и на Клаву навешать всех собак. Может и такое быть! Взрослым тоже жить непросто. А ребенку прикинуться невинной овечкой – раз плюнуть! Но что же делать, как спасти их обеих: думай, думай, свежая головушка!

– Та-ак, хорошо, – сказал Пачморга. – Сейчас мы в присутствии понятых: Виктора Сергеевича Поклонского и Ольги Дмитриевны Учадзе – произведем осмотр вещей, находящихся в сумке, которая, по словам дочери пропавшей, принадлежит именно ей.

Он открыл сумку и принялся по одной выкладывать вещи, которые там находились: спортивные штаны Елены, дочерин подарок, – при виде их Алевтина вскрикнула, будто из сумки достали не штанцы, а змею, – желтый свитер… И зачем она не оставила эти вещи в квартире, а потащила с собой, но чего ей было бояться, вины-то за собой она не чувствовала, теперь же, хоть трупа им никогда не найти, имелись вещи, которые, как они думают, были на трупе. Но это можно, можно объяснить: нашла-де, и все, нашла вместе с сумкой. А в квартире что делала? Тоня-то, дорогая соседка, постаралась, конечно, описать их встречу. «А драгоценности!» – в спомнила вдруг Елена и даже застонала, обратив на себя пристальное внимание Петровича, оторвавшегося от своих записей. – Золотишко-то, которое она прихватила на черный день! Вот он, повод для убийства! Тут уж не два червонца!» Елена впилась глазами в сумку, ожидая, что вот сейчас из нее извлекут деревянную шкатулку. Пачморга между тем продолжал выуживать из сумки предмет за предметом: старый пиджак Елены, шаль Медеи, книгу, обернутую в газету «Аргументы и факты», – листать книгу полицейский не стал, – зеленый очечник с очками – забыла вытащить, очки-то ей теперь ни к чему, – целлофановый мешочек с пятью сотенными и мятыми десятками да еще ключом от квартиры. Елена безнадежно ждала. Шкатулка с золотыми украшениями, нажитыми честным трудом, лежала на самом дне… Ничего никогда не носила, даже обручальное колечко, пять лет назад, когда развелась с мужем, сняла с безымянного пальца, и вот за собственные колечки да кулон придется ей теперь, даже и при отсутствии трупа, гнить в тюрьме. Но Пачморга больше ничего из сумки не доставал… Припрятал козырь? Елена, приподнявшись, заглянула в сумку и увидела, что она пуста. Что это значит? Неужто Клава догадалась спрятать улику, пока те стучались в дверь? Она, отклонившись назад, поглядела вбок, на лавку, и увидела согнутую безнадежно Клавину спину. Да нет – куда ей. Да ведь Клава и не знала, что она взяла с собой украшения. Где же тогда они? Вернее, у кого?

– Все это мы внесем в реестрик, – сказал Пачморга, – в свое время. А пока, Ольга Дмитриевна? – поглядел он на тетю Олю, и старенькая тетя Оля с готовностью, точно ученица, вскочила с лавки. – В чем была одета Елена Тугарина в последний раз, когда вы ее видели?

Тетя Оля издали показала пальцем на стол:

– А вон в те шаровары с полоской и в свитер желтковый.

Приблизившись, но с опаской поглядывая на одежду, снятую, как она думала, с убитой, соседка доверительно говорила:

– Это все, товарищ-господин, – не знаю, как величать, – Медея виновата, наследство ее проклятое, я сразу говорила, нехорошее это место, отказалась бы Леночка от домишка, глядишь, и жива была бы! А ведьма эта, – показала она на Елену, – ишь ведь, как глазищами-то зыркает! – сказала, что она внучка ее, бесстыжие твои глаза! А то я не знаю, что у нее только один внук был! Меня ведь не проведешь!

Старый мент Петрович, переставший вести свои записи, приподнялся, нависая над Еленой, уставился в нее щучьим взглядом и вдруг, замахнувшись, гаркнул:

– И где ж ты, шалашовка мелкая, старуху закопала, а ну отвечай?!

Елена невольно отшатнулась, даже тетя Оля Учадзе, на которую никто не замахивался, отскочила к участковому, охранявшему дверь.

– Никого я не закапывала! – заорала Елена. – Чего вяжетесь к ребенку!

Краем глаза она заметила, что Саша, маячивший у порога, покраснел как рак и, сжав кулаки, сделал шаг вперед: только на кого он хотел наброситься – на Петровича или на нее, – было неясно. Скорее, все-таки на нее – слово «закопала» поразило его, видимо, в самое сердце. И зачем Алевтина потащила Сашу с собой, такое дело, а она пацана несмышленого тащит, будто не знает, как он был привязан к бабушке. Еще бы в морг повела, мать называется. Без нее ничего сообразить не может, корреспондентка хренова. И полиция эта – чего они всех сюда загнали, а не в участок вызвали? Или у них свой какой-то замысел? Ничего не понятно. Скорее всего, перед Алевтиной показушничают: работаем, дескать, не покладая рук – сама видишь: аж на гору приперлись! Но что же, что же теперь делать, как спасаться? Это сейчас ее закапывают все: и полиция, и сестра, и родная дочь. Саша, Саша, если бы ты только знал…

Пачморга после выпада Петровича вскочил со своего места, ему, видимо, ужасно хотелось пробежаться по комнате туда да сюда, но так как негде было, то он и вынужден был брякнуться обратно на сундук. Сделав умильное лицо, Николай Иванович развел руками:

– Ну, что ж ты так, Петрович, разве можно так с ребенком…

Петрович, сжав кулак, вертел его перед своим носом, будто никогда не видел. Пачморга же продолжал:

– Не бойся, девочка, это он так – он вообще-то не злой. Вот мы его сейчас выгоним отсюда, да и всех тоже попросим погулять на свежем воздухе, и славненько с тобой побеседуем… Так ведь? А диктофоны все эти уберем вместе с бумагами, ну их совсем! – Он даже схватил верхний исписанный Петровичем лист и, смяв его, бросил с размаху на пол. – Или сразу к нам поедем – в полиции разговор будем вести? Карета подана, у порога стоит…

Елена запаниковала: если к ним попадешь, то всё – пиши пропало, пришьют дело, не успеешь глазом моргнуть. Думай, думай, свежая головушка!

– А пока ответь-ка нам, милая девочка, на один вопрос, – произнес Пачморга, весело глядя на нее узкими карими глазами, – что ты делала здесь, вот в этом самом доме, позавчера?

Но тут интервью, как игриво назвал допрос Николай Иванович, было орнитологически прервано: в открытое окошко с громким «Кар-р!» влетел здоровенный черный ворон, просто орел, а не ворон, переполошив половину присутствующих. Сидящие невольно повскакали с мест, Петрович, на которого ворон пикировал, присел. Пачморга, выдернув из сумки одно из вещественных доказательств, а именно желтый свитер, принялся им размахивать. Алевтина, схватив полотенце, висевшее на спинке кровати, принялась вторить ему. Причем по ворону никто не попадал, а попадали по чему попало: по щекам друг друга, по столу, так что исписанные листы летели во все стороны, оператор кричал: «Эх, камеру не взяли! Говорил же!» Участковый, подпрыгивая, пытался схватить птицу за лапы, и все орали кто что: «Вот он! Гони его! Держи его! Сейчас я ему! Вон! Кыш! Геть!» Александр прыскал в кулак, глядя на всю эту суматоху, и никто не слушал тетю Олю Учадзе, которая, пытаясь успокоить размахавшихся и раскричавшихся, говорила: «Это Медеин ворон. Домой, значит, вернулся. Он домашний, ничего».

Только Елена и Клава спокойно сидели по своим местам, причем Елена, повернувшись в сторону сестры, пыталась поймать сестрин взгляд, а Клава упорно глядела прямо перед собой, как бы ничего не видя и не слыша, превратившись в кариатиду с вешалкой над головой.

Диковинная птица, то ли напуганная всем этим переполохом, то ли по какой другой причине, делая очередной круг над разнообразно суетящимися людьми, на лету сбросила довольно внушительную «бомбу», которая аккурат угодила на круглую плешь Петровича. Старый мент заматерился, одной рукой смахивая с головы нашлепку птичьего дерьма, а другой хватаясь за табельное оружие, ворон же, до тех пор никак не находивший выхода из многолюдного помещения, тут моментально сыскал его и, вылетая в окошко, вдруг хрипло крикнул на человеческом, правда иностранном, языке: «Унутха! Унутха! Унутха!»

Петрович, видимо, посчитав слова ворона за оскорбление на какой-то птичьей фене и приняв их на свой счет, подскочил к окну, на ходу целясь в чернеца из черного пистолета. Пачморга, покатываясь со смеху, говорил:

– Да ладно тебе, Петрович, не стоит, не трать пулю. Елена подхватилась с места, бдительный участковый бросился от двери к ней, будто думал, что она вслед за подельником-вороном вылетит в окошко, но ему помешал перегородивший комнату стол, и она успела повиснуть на левой руке Петровича, который уже нажимал спусковой крючок, только тут участковый сгреб ее. Выстрел был испорчен, Петрович, славящийся своей меткостью, промазал: пуля пошла сикось-накось и, угодив в каменную стену богатырской хатки, срикошетила от нее и попала в ствол «доктора Фиша», а махавший черными крыльями ворон благополучно скрылся за пропастью, в лесу.

Пачморга, смеясь уже только одними глазами, не выдержал и все ж таки высказался:

– Ну все, Петрович, теперь твое место у параши!

Петрович злобно глядел на Елену, как будто она сговорилась с птицей. Елена спокойно выдержала его взгляд, теперь она знала, что делать. Унутха, унучка, унутха – унучка… Только бы сестра не подвела. «А ведьма эта сказала, что она внучка ее, бесстыжие твои глаза», – мелькнули еще слова тети Оли Учадзе. Конечно, родной внучкой она быть не могла, а вот двоюродной… Главное, не дать им прийти в себя.

– Бабушка, да бабушка же! – метнулась она мимо дочери к сестре. – Ну чего они хотят от меня? Ну, скажи же ты им наконец, что я твоя внучка! – Она посмотрела в глаза сестры самым говорящим взглядом, на какой только была способна.

Участковый преградил дорогу к двери, которая совсем ей была ни к чему, она уже кинулась назад – к Пачморге – и, чтобы успеть досказать «легенду», пока им не пришло в голову вывести Клаву на улицу, зачастила:

– Я, гражданин начальник, Лена Лебедева, из Лиепая, приехала к бабушке Клаве, маминой маме, нас в Латвии из квартиры гонят, родители остались там – бороться за свои права, а меня сюда отправили. В поезде у меня все вещи украли, и документы… проводница мне это платье дала. Приезжаю – а бабушки Клавы нет дома, я тогда пошла по другому адресу: к бабушке Лене…

– Погоди-погоди, – остановил ее посерьезневший Пачморга и повернулся к Клаве: – Ну-ка, бабушка, говори: так это что – внучка твоя?!

– Да брешет она, видать же! – встрял разъяренный Петрович. – Зенки-то прожженные не спрячешь!

Но Пачморга остановил его движением руки. Взоры всех обратились к Клаве, сжавшейся на лавке у двери. Алевтина крикнула ей:

– Тетя Клава, это что – правда?

Елена, замерев, ждала. На самом деле Клавину внучку звали не Леной, а Лерой, но Алевтина, не обращавшая внимания на жизнь родственников, скорее всего, этого не помнила. А вдруг… Нет, до того ли Алевтине в ее суматошной жизни… А возраст был как раз подходящий, да и внешность, пожалуй, тоже, насколько можно судить по фотографиям, которые изредка поступали из соседнего государства.

Клава поднялась со своего места и, посмотрев на Елену взглядом, в котором читалось: смотри, я тебе доверилась, не подведи, – кивнула:

– Да, правда. Внучка это моя. Дочь Евгении. Из Лиепая.

– А что же вы молчали?! – воскликнули Алевтина и Пачморга одновременно. Петрович стукнул кулаком по столу:

– Обе брешут! Туфту гонят! Лиепая-Прилипая! Сговорились! А ну долой всех, а старуху допросить!

– Подождите, – остановила его Алевтина и обратилась к Пачморге:

– Николай Иванович, пускай при нас все рассказывают. Тетя Клава не станет обманывать. Тетя Клава, а что ж вы сказали, что впервые видите ее?

– Впервые и вижу, неужто ты, Алевтина, не знаешь, что они ко мне не ездят. Да и я к ним не ездок. С зятем мы в ссоре, – объяснила она Пачморге. – Давно уж, лет десять. Да и… не особо туда наездишься. А тут вишь как, приспичило – и прислали внучку. Не выгонишь же: родная кровь. Могли бы и предупредить, у меня-то свои обстоятельства, своя жизнь, младшая дочь на мне, больная, почитай, да муж… сожитель то есть… был…

– Как так – был? – поинтересовалась для приличия Алевтина.

– Ушел, Аля, от меня Геннадий, позавчера ушел, все мои мысли только об этом, а тут такая Варфоломеевская ночь! Ум за разум зайдет, не то что…

«Молодец, Клава! – подумала Елена. – Ишь ведь, и уход Геннадия приплела… Тут все приплетешь – и Варфоломеевскую ночь в том числе!»

Пачморга со вздохом кивнул: вот, пожалуй, все и объяснилось, и очень даже просто. Антонина Горохова, соседка пропавшей Елены Тугариной по площадке, сбила их с толку, обозвав девчонку беспризорницей и описав как чистую, вернее, конечно, грязную, беспризорницу, да и сами они, увидев ее, убедились в этом: какой нормальный ребенок в наше время так одет! А тут и сумка пропавшей у нее… И везде и всюду попадается под ноги эта непонятная девчонка. А девка, кажется, совершенно ни при чем. И все же: неужто бабка так испугалась полиции, что готова была отказаться от родной внучки?! Терпела всякие фокусы, какие учиняли над ней они с Петровичем… У внучки – ладно: ступор, а бабка-то, ежели ни в чем не виновата, то чего ж так трястись? Впрочем, всякое бывает. Ей-то уж нет никакого резона убивать двоюродную сестру, никаким наследством тут не пахнет, никаких ссор у них, как рассказывала Алевтина, не было. Да, теперь подозреваемых не имелось. Распечатают, многократно увеличив, фотографию пропавшей, поместят на стенде «Разыскиваются», но его это уже совершенно не касается. Только жаль было Алевтину Самолетову.

А девчонка, будто ее прорвало, рассказывала, что бабушка Лена взяла ее с собой сюда, на дачу, где, поливая растения, вон в той комнате, облилась, сняла с себя спортивные штаны со свитером и сунула в сумку, а переоделась в белый халат из сундука, вот на котором они сидят, – значит, теперь в описании пропавшей будет фигурировать белый халат, – отметил лениво Пачморга. Потом ей позвонили по мобильнику… Петрович немедленно набрал какой-то номер по своему мобильному телефону и нехотя подтвердил, что да, связь тут, у черта на куличках, имеется, – разговора девчонка не слышала, потому что звонили без нее, только после звонка бабушка Лена подхватилась и сказала, что ей срочно нужно в город, а у нее, как назло, жутко разболелся зуб. Звонок от неизвестных… что ж, подумал Пачморга, это новый след, – надо проверить звонки старухи. Значит, придется еще повозиться с этим делом. – Бабушка Лена, продолжала между тем девчонка, велела ей оставаться здесь, пообещав вскорости вернуться, может, даже с бабушкой Клавой, но не только бабушку Клаву не привезла, но и сама пропала, а мобильник перестал отвечать, девчонка прождала ее целый день, пришлось и вторую ночь, уже одной, без бабушки, ночевать в этом заросшем травой доме. Наутро пришла соседка, вот эта, указала девчонка на тетю Олю, и стала спрашивать, где бабушка Лена, потом девчонка пожевала травки – и зуб прошел. Тогда она взяла сумку, оставленную бабушкой, сумка-то была не тяжелая, и решила на свой страх и риск спускаться с гор, заперла дом, ключ положила в дупло, ей бабушка Лена показывала. Спустилась – и поехала вначале опять к бабушке Лене, открыла дверь ключом, который нашла в сумке, бабушки Лены в квартире не оказалось, а она, столкнувшись на площадке со злой соседкой, а потом в подъезде с вами, с вами и с тобой, – указала Елена на дочь, оператора и Сашу, – отправилась по адресу бабушки Клавы. Та, к счастью, наконец-то сидела дома. Про то, что внучка приедет, бабушка не знала, так как телеграмма из Лиепая не дошла, пропала, потому и приключилась вся эта неразбериха, а то бы ее, конечно, встретили на вокзале, и не было бы всего этого ужаса. А куда девалась бабушка Лена, они с бабушкой Клавой сами хотели бы знать. Они звонили ей на квартиру, но трубку никто не брал, мобильник был вне зоны доступа. Тогда они отправились сюда, на дачу, ведь бабушка Лена велела ей тут дожидаться, но ее опять не было. Они заночевали на даче, а утром полиция приехала, налетела на нее со всякими своими вопросами, кричат, руками размахивают, ругают ее по-всякому, конечно, она испугалась, а как они хотели! В Латвии пугают, тут пугают, да что это за жизнь собачья… и воронья! А чего бабушка Клава испугалась, она ведь не маленькая, она не знает… Вот и все.

Елена, выложив всю эту туфту, как сказал Петрович, напряженно ждала реакции собравшихся: эх, зачем про ворона ввернула, не удержалась!

Петрович, скривившись, сказал:

– Во гонит! – и пошел вон из дома. Участковый чесал в затылке. Пачморга пожимал плечами:

– Ну что ж, пожалуй, нам тут делать нечего.

Алевтина бросилась к нему:

– А как же мама, Николай Иванович? Где она?

Вздохнув, он сказал:

– Тяжелый случай, Алевтина. Надо ждать, сделаем, что сможем. Проверим все звонки, кто ей звонил в последние дни, кому она звонила, особенно важен этот последний звонок… Почему она так резко сорвалась с места, оставив гостью из Латвии одну, все это мы постараемся выяснить. А ты пока знаешь чего? В сетях сделай запись, распространи, может, кто видел ее, всякое ведь бывает: амнезия, к примеру… Да мало ли… А мы пока что будем крутить с этим звонком от неизвестных, после которого она второпях ринулась в город, да и сгинула без следа.

Алевтина с Пачморгой тоже вышли из дома. Саша, бросив на Елену взгляд, в котором смешалось многое: остатки ненависти, удивление, вопрос, – пошел следом. Теперь они опять были родней! Она стала сестрой ему, хоть и троюродной! Правда, она опасалась Петровича, который не поверил ни одному ее слову и по своей настырности вполне мог сделать запрос в Лиепая. Адрес дочки Клава, конечно, ни за что теперь не даст, уж Елена все сделает, чтоб не дала, да он и права такого не имеет требовать адрес. Но Петрович вполне может связаться с латышской полицией, с него станется. Впрочем, сомнительно, чтобы латышские органы стали сотрудничать с нашими. Да, на это одна надежда. А то выяснится, что Лера Лебедева – это никакая не Лена, и что она дома, под крылышком у мамы с папой, и родители знать ничего не знают про отъезд дочери к бабушке в Россию. И тогда сама она пойдет ко дну и Клаву за собой потянет. Надо бы предупредить племянницу, чтоб не заложила невзначай мать и ее тоже. Но как это сделать? Как объяснить, зачем им понадобилась такая невероятная ложь. Среди всей этой туфты одно только было правдой: то, что в латышском городе Лиепая семью бывшего морского офицера Лебедева пытались выселить из квартиры, ну и то, конечно, что он был не в ладах с тещей. А может, ошибается она насчет Петровича, очень нужна ему вся эта канитель с запросом?..

Елена с Клавой остались одни в доме. Клава, поднимаясь с лавки и саркастически покачивая головой, говорила:

– Ну что, пошли, что ли, тоже, внученька?

Елена, почувствовав, как с души ее свалился тяжеленный булыжник – на время, только на время, потому что хлопот, она предвидела, предстояло в новой жизни еще ох сколько! – улыбнулась:

– Пошли, бабуля!

«Утренние новости»

Вчера в поселке Пластунка была зверски убита престарелая Ольга Учадзе. Женщина проживала в частном доме одна, до ближайшего дома от нее метров пятьдесят, поэтому соседи ночью ничего не слышали. Галактион Хаштария, сосед, рассказал следующее:

«Утром видим, что-то с домом неладное: полстены обвалилось, рамы выворочены, дверь висит на петлях, забор тоже повален, а тети Оли нигде нет. Позвонили в полицию, стали искать. После обеда только нашли».

Нашли там, где никому и в голову бы не пришло искать: на крыше собственного дома. И только половину тела. Вторая половина тела несчастной Ольги Учадзе так и не была обнаружена. Заметьте, никаких подземных толчков зарегистрировано не было: таким образом сваливать на природный катаклизм это убийство нельзя. Кроме ее дома, оказалась также частично разрушена соседняя пустовавшая дача, с которой совсем недавно, при загадочных обстоятельствах, исчезла пожилая женщина. Оба эти случая буквально потрясли город и наводнили его самыми невероятными слухами. По мнению начальника пресс-центра МВД, здесь орудовал маньяк – известно, что маньяки в момент совершения преступлений отличаются необычайной силой, – маньяк, который покусился на старость. Полиция призывает пожилых людей поберечься и по вечерам не выходить из дому, а также тщательно закрывать окна и двери. В то же время паниковать ни в коем случае не следует, на носу курортный сезон, и полиция обещает в самое ближайшее время поймать преступника.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

Южное бюро НТФ

Глава 6

Vita nuova

Алевтина вынуждена была просить Клаву приглядеть за Сашей: приходилось зарабатывать деньги, чтоб обеспечить светлое будущее тому же Александру, да и в постоянной телевизионной суете горе легче мыкать. Поэтому Клава временно перебралась в Хосту, на квартиру Елены, вместе с новоявленной внучкой. Внучку, хоть у той и не имелось никаких документов, которые, по легенде, украли в поезде вместе со всеми вещами, определили в школу, где учился Саша, без влияния Алевтины – корреспондентки НТФ – тут, конечно, не обошлось.

– Жить в обществе и быть свободной от общества нельзя, – вздыхала Елена, вновь – после пятидесятилетнего перерыва! – собираясь в школу, всего-навсего в пятый класс. Елене на протяжении жизни часто снилось, что она вновь сидит за партой, правда, одноклассниками в ночных грезах в разное время бывали то сотрудники сберкассы, где она работала, то соседи по дому, то прежние одноклассники, к старости неузнаваемо изменившиеся, а то и вовсе какие-то не известные ей в реальной жизни личности. Иногда, там же во сне, она становилась какой-то невероятной отличницей и, посмеиваясь про себя, по второму кругу рассказывала у доски однажды пройденное. И школа была местом действия ночных кошмаров: под учительским столом прятали от нее маленькую дочку, и ей большого труда стоило отыскать ее (в это время Алевтина тяжело болела корью); по школьным коридорам и лестницам гонялись за ней какие-то темные личности, а она пряталась от них в классах с табличкой на дверях «5-А» или «9-Б», захлопывая двери перед самым носом преследователей. И вот теперь, как в кошмарном сновидении, она должна была опять садиться за парту. Елена сказала, что в Лиепая училась в седьмом классе, но учителя, устроив ей проверку знаний, отправили ее в пятый, дружно решив, что в Латвии образование ни к черту не годится. Оказалось, она совсем не помнит правил по русскому языку, не знает каких-то дурацких теорем по геометрии, не умеет решать алгебраические уравнения, ну а физика с химией да немецкий язык для нее вообще темный лес. Клаву ужасно развеселило, что Елену приняли только в пятый класс.

– Видать, выжила ты к старости из ума, дорогая, – припечатала сестра.

Из денег, что Алевтина давала на содержание Саши, сестры взяли несколько тысяч, чтоб собрать школьное приданое для Елены. По магазинам она отправилась сама: и так на сестрицу нежданно-негаданно свалились заботы о двух внуках – не было ни гроша, да вдруг алтын! – а она привыкла быть женщиной свободной.

Елена отлично знала, что ей надо, но того, что хотелось, не было, она обошла полгорода, но нигде не нашла коричневое форменное платье, а к нему черный фартук (по торжественным дням – белый), именно в такой школьной форме ходили в свое время на занятия и она с Клавой, и Алевтина, и Клавины девчонки. Вот тебе и на! Куда только смотрят Министерство образования да швейная (китайская) промышленность. Елена с большим трудом, истоптав все ноги, хоть и молодые, а тоже отдыха просят, отыскала среди тонны китайских и турецких разноцветных тряпок, раздавивших город, мальчиковую белую рубашку с длинным рукавом, безо всяких этих рюшечек, воланчиков и блесточек, и простую черную юбку, доходившую до икр. Конечно, мини она с ходу отвергла, было бы что показывать, ноги – две жердочки, что ли. На себя, пятиклассницу, она смотрела скептически: с высоты прожитых лет и утраченной полноценной женской фигуры. Продавщица палатки, где она примеряла юбку, сказала одобрительно: «Надо же… Какая самостоятельная девочка!» Елена подумала: «Эта самостоятельная девочка уже столько лет делает покупки, сколько ты и на свете не живешь!» На ноги она взяла кроссовки – обувь удобная и недорогая, хоть и не очень подходящая к юбке. Еще пришлось купить спортивные штаны с майкой, а то на физкультуру не пустят, это ей было известно по сборам Саши в школу. И, хочешь не хочешь, нижнее белье. Уж больно неудобно было носить 52-й размер, при том, что ей нужен 36-й. Сумку с кошельком она придавила локтем к сердцу, чтобы не искушать воришек. Сумка была ее собственная, кошелек – тоже, но, когда она брала их, Алевтина, заехавшая к ним проведать сына, так на нее зыркнула, что она почувствовала себя преступницей.

Учебники Елена взяла в школьной библиотеке, каких книг в библиотеке не оказалось, докупать, конечно, не стала: учебный год-то вот-вот закончится. Школьный ранец, вернее рюкзак, у нее имелся: достала с антресолей старый Сашин. Когда искала рюкзак, невольно сунула руку под самый низ, туда, где лежала у нее прежде шкатулка с золотом, но шкатулки, конечно, не было. Елена, после того как ей удалось представиться Клавиной внучкой, спросила у сестры, не она ли вытащила из сумки шкатулку. Но Клава уставилась на нее таким диким взглядом, что стало ясно: Клава тут ни сном ни духом. Елена грешила на Петровича, ведь он входил в дом за сумкой, когда все толпились снаружи. Но зачем ему это – не велика корысть, три колечка да кулон, чтобы руки марать? А улика была бы такая, что Елене, в случае если бы шкатулка оказалась на месте, ни за что бы не удалось отвертеться, не сошлись бы у нее концы с концами: ладно, ты внучка, а зачем у тебя золотишко старухино в сумке?! Для чего бы бабушке Елене тащить украшения на дачу? Впрочем, никто к ней не предъявлял уже никаких претензий. Даже Алевтина, и та смягчилась: с тех пор как буквально на следующий день после того рейда в горы убили тетю Олю Учадзе. Да как убили: половину дома разрушили, а тело обнаружили на крыше. Слава богу, в ту ночь они с Клавой уже были внизу, в городе. Клаву вызывали как свидетельницу, и она рассказала, что видела накануне, в ту ночь, когда они ночевали в домике на горе, какого-то лохматого мужика, он заглядывал к ним в окошко. Елену никуда не вызывали, и она никому не рассказала про следы, которые обнаружила в означенный день подле богатырской хатки. Алевтина, ездившая на Пластунку, чтоб снять репортаж, говорила, что многопудовая крыша богатырской хатки валяется в стороне. Елена даже думать боялась: что все это значит, кто был тот человек, чьи гигантские следы она видела рядом с конскими, не он ли уж убил тетю Олю? Ей еще припоминался громила-бомж, который готов был посреди людного города погнаться за ней, но был ли он тем преступником, это, конечно, вопрос. Просто чудо, как они в ту ночь, после неудачной попытки омолодить Клаву, остались живы!

Алевтина рассказывала еще, что Петрович так-таки ведь и собирался сделать запрос в Латвию насчет установления личности Елены, но после убийства тети Оли махнул на все рукой, мол, вышла на старика проруха, не в девчонке тут дело. Об этом по секрету рассказал Алевтине Николай Иванович Пачморга, с которым дочка была теперь в большой дружбе, чему Елена была только рада, авось и выйдет у них что-нибудь… да и… неплохо ведь знать, что там у них происходит.

Алевтина довольно часто наведывалась в Хосту, и Клава, как могла, пыталась утешать ее, мол, совершенно необязательно, что есть какая-то связь между исчезновением ее матери и убийством тети Оли; мол, вот чувствует она, что Елена жива, что где-то она тут, рядом… Елена, которую в утешительницы, по малолетству, не принимали, вынуждена была, когда Клава и Алевтина заседали на ее собственной кухне, подслушивать и подглядывать. Аля сошла с лица, сильно похудела – и Елена несколько раз порывалась признаться дочери в том, кто она есть… и только совершенная неспособность Алевтины поверить в случившееся останавливала ее.

Но больше всего мучило Елену в новой жизни то, что с внуком отношения никак не складывались. Саша то ли все еще не доверял ей, то ли она была ему просто неинтересна – мелюзга, дескать, – но он ни в какую не хотел с ней общаться. И выходило так, что они с Клавой то и дело шептались да секретничали – секрет-то у них был ого какой! – а Саша оказался в сторонке, совсем один.

Елена и обед приготовит, и в магазин сбегает, и уборку сделает, и посуду за всеми помоет. Саша все принимал как должное. Может, он думал, что все женщины, какие только есть на земле, независимо от возраста, если оказались рядом с ним, должны ему прислуживать? Во всяком случае, никакой благодарности бедная «троюродная сестрица» от Саши так и не дождалась. А ведь Елене еще и в школу приходилось ходить по второму кругу, чтоб заработать в далеком повторном будущем повторную пенсию. То, что ее заслуженная многолетним честным трудом пенсия пропала ни за грош, выводило ее из себя. Но что тут поделаешь?! Впрочем, Елена не собиралась сидеть на шее у кого бы то ни было, на лето у нее были большие планы: она хотела, как минимум, торговать мороженым, как максимум, пускать в свою квартиру отдыхающих. Для этого надо было освободить жилье: то есть самим на лето перебраться на Пластунку (Клавина квартира была занята: там жила теперь Клавина дочка Лида с парнем), а для начала съездить и посмотреть, как там дела. Но беда в том, что Клава ни в какую не соглашалась на переезд, мол, если этот лохмач, которого она видела, крышу богатырской хатки свалил, то что он с ними сделает?! Елене и самой было страшновато. Но время пока терпело: курортный сезон еще не наступил.

Вначале она старалась делать вид, что не знает – в своем-то доме! – где что лежит, а потом, поняв, что Саша совершенно не обращает на ее действия внимания, принялась хозяйничать, как прежде. Первое время она, если надо было куда-нибудь пойти или что-нибудь купить, для отвода Сашиных глаз спрашивалась у Клавы. А потом уж и вид делать перестала, что Клава в доме хозяйка. А сестрица, хоть и знала, чья это квартира и кто тут должен хозяйничать, тоже вначале пыталась качать права, сбитая с толку несерьезным видом Елены. Клава пыталась верховодить, забывая, что внешность обманчива, что внутри-то Елена такая же, как прежде. Но, потрепыхавшись немного, Клава смирилась со второй ролью на кухне, да и вообще в доме, поняла, что так ей удобней: ни забот, ни хлопот, все делает, все решает внучка. Давай готовь, прибирай, работай, говорила она всем своим видом (все-таки несколько уязвленная тем, что осталась на вторых ролях), у тебя здоровья-то побольше, чем у меня, а жизненный опыт такой же. Клава окопалась у телевизора и стала толстеть не по дням, а по часам. Елене приходилось чуть не силой отправлять ее подышать свежим воздухом, а то ведь закиснет совсем и, не дай бог, вправду сыграет в ящик, не дождавшись будущего месяца мунихиона, при таком-то образе жизни, а кто будет невольной виновницей? Она, Елена.

Ей предстояло учиться в школе еще целых шесть лет, если только она не сделается вундеркиндом, не проявит какой-нибудь невероятной тяги к знаниям и, изловчившись, не окончит школу экстерном. Летом Елена собиралась не только попытаться заработать на жизнь, но и засесть за учебники – и в будущем году стать, несмотря ни на что, отличницей.

Утром, перед тем как пойти по второму кругу, в школу (вот второгодница-то буквальная!), она посмотрела на себя в зеркало: белый верх, черный низ, кроссовки тоже белые и белые носки. Не хватало, конечно, одной немаловажной детали, чтоб почувствовать себя прежней Ленкой: красного пионерского галстука. Как будто дыра в том месте, на груди! Но тут уж ничего не попишешь.

Елениной соседкой по парте оказалась Светка Фатияди из четвертого подъезда. Эту Светку она на руках качала (да не только Светку, а и мать ее), и вот теперь эта расфуфыренная красотка пытается командовать ею и пренебрежительно фыркает, глядя на ее прикид. Еленой, конечно, сильно не покомандуешь, во всяком случае, пятикласснице Светке это не удалось.

Оказалось, что высидеть шесть уроков – далеко не сахар. У Елены с непривычки стали затекать спина и плечи, хоть и молодые, не тронутые остеохондрозом да артритом, она никак не могла высидеть сорок минут совсем не двигаясь, и учителя делали ей замечания и даже писали в дневнике: «весь урок вертится», «егозит», «опять вертелась на уроках». Елена как-то показала свой дневник, с троечками да такими вот записями, Клаве, жалуясь, что сидеть на уроках – сплошная каторга, а Клава, забыв опять, кто есть кто, строго сказала:

– Ну и дневни-ик! Выпороть бы тебя, подруга!

Елена даже рот раскрыла от изумления. Но Клава тут опомнилась и сказала миролюбиво:

– Раньше-то ты получше вроде училась. Хоть и восемь классов только кончала.

– Ничего, Клава, погоди, вот акклиматизируюсь в этом детстве незаконном и покажу им всем, отличницей буду, клянусь тебе! Такой случай представился – один раз не выучилась, не получила образования, думаешь, и сейчас не получу? Ошибаешься, Клава, на новую жизнь у меня больши-ие планы!

Впрочем, вполне возможно, это было одной только бравадой. Очень уж много у Елены было обязанностей: одной ногой она стояла в детской жизни, другой – во взрослой. И как тут удержать равновесие! Потом вдруг вызвали Клаву в школу, к психологу, которая почему-то пришила Елене синдром повышенной двигательной активности и дефицита внимания. Скажут тоже! Хотя иногда у нее и впрямь будто кровь закипала в жилах – и тогда ей хотелось бегать, прыгать через веревку, скакать в классики, как обычной пятикласснице. Она неслась по набережной реки, одетой в гранитные берега, так, что кипарисы мелькали по левую руку как сплошная черно-зеленая стена. Бегать теперь, когда на ней не было годовых колец жира, когда не мешала грудь, которая колыхалась бы во все стороны, оказалось сплошным удовольствием. Насчет дефицита внимания она со смешком указала Клаве, мол, все твое внимание на Геннадия направлено, а внучке, вишь как, капля внимания достается, вот и дефицит.

Одноклассницы перед началом уроков становились в кружок, у каждого класса в школьном дворе был свой кружок, и начинали обсуждать одежду друг друга, рассказывать, кому какой айфон купили, у чьего отца лучше машина, кто какой фильм посмотрел, какие да какие бывают компьютерные игры, чего пишут «В контакте». Елена, которой нечего было сказать ни по одной из затронутых тем, молчала, она стояла в стороне и на возвышении – так, чтобы двор лежал как на ладони. У девчонок из Сашиного класса был свой, уже взрослый кружок, они, как могли, выпендривались перед мальчишками, которые в кружки никогда не становились, а рыскали по двору наобум. У Саши, насколько могла заметить Елена, не было девочки. Из дому бабушка и внук выходили вместе – она следила, чтоб он вовремя встал, позавтракал и не опаздывал на первый урок, – но по дороге Саша оставлял ее и припускал на своих длинных ногах, и, чтобы догнать его, приходилось бежать бегом. Елена отставала, чтоб не позориться, и шла одна. Но в школе она не оставляла внука без внимания. Если на перемене Александр со своим другом Арсеном Каракозовым уходил за угол школы, Елена, словно бы невзначай, отправлялась следом: боялась, что он будет курить там, она уже знала, что подле этой глухой стены, куда не выходит ни одно школьное окошко, самые отъявленные школьники курят (причем неизвестно что). Но ни разу она не застигла Сашу за этим занятием и успокоилась – если бы внук курил, ей бы удалось его подкараулить: реакция Елены, после того как она стала в 6,6 раза младше себя прежней, была, наверное, в сто раз быстрей, чем его реакция. Саша никогда не брал ее с собой ни на футбольный матч, ни на рокерскую тусовку, куда зачастил в последнее время, а ей очень хотелось пойти с ним. Во-первых, они могли бы стать ближе, такой шанс представился понять, как и чем живет твой внук, и упускать его никак не хотелось. Во-вторых, она бы и приглядела за ним там. А он совсем отбился от рук: Клаву Александр ни во что не ставил, мать жила отдельно, бабушки теперь нет – Елене, в новом обличье, никак не удавалось завоевать авторитет у внука. Хоть бы она была не такая пигалица! Вон в их же пятом классе есть девчонки – такие уже дылды! Хоть ум-то у этих дылд был, конечно, детский, зато снаружи почти что девушки, особенно одна, Тайка Забарова, толстая такая, крепкая.

Часто после уроков одноклассницы затевали на школьном дворе, засаженном платанами и кипарисами, с гаражами, впритык к задней стене школьной ограды, увенчанной пиками, игру в прятки. Елена с удивлением слушала переиначенную считалку: «На золотом крыльце сидели Том и Джерри, Том и Джерри!» Ничего себе! Вместо традиционно сидевших на крыльце царя, царевича, короля, королевича, сапожника и портного на каждой отполированной золотой ступеньке сидело теперь по мерзкому американскому коту и по мерзкой американской мыши, которые заняли места вечных, казалось бы, персонажей. Елена в первый же день запросто подошла к одноклассницам и предложила посчитаться. «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить – все равно тебе водить», – вот какую считалку она знала. И еще: «Жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрони. Жили были три китайки: Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони. Все они переженились: Як на Цыпе, Як-Цидрак на Цыпе-Дрипе, Як-Цидрак-Цидрони на Ципе-Дрипе-Лимпомпони. И у них родились дети: Фук, Фук-Цидрук, Фук-Цидрук-Цидрони». Считалки выпрыгивали из ее детской памяти, как запертые по клеткам засидевшиеся звери. Но одноклассницы посмеялись над ее считалками. Светка Фатияди сказала:

– Что это еще за Цидраки и Лимпомпони? Этого и выговорить нельзя. Пошла отсюда, не мешай нам играть! – И начала выкрикивать слоги: – Цу-е-фа!

Одноклассницы сторонились Ленки, то ли потому, что она была новенькой, то ли потому, что безошибочным детским нюхом чуяли в ней взрослую. Одна только Тайка Забарова приветила новенькую, может, потому, что была изгоем в классе; с остальными Елена никак не могла найти общий язык, впрочем, с Тайкой общего языка у них тоже не получалось, в основном после уроков они скакали в классики – Тайка ее научила. Елена оказалась способной, а может, ноги сами вспомнили, что уже проделывали такое, и скоро учительница не могла угнаться за ученицей. Тайка, дожидаясь своей очереди отправлять носком туфли плоский серый камешек из клетки в клетку, наивно рассказывала, что это она временно такая толстая, а когда вырастет, обязательно станет длинноногой красавицей моделью, выйдет замуж за французского барона и будет жить в замке на острове, это решено и подписано, и тогда та или тот, кто уже сейчас разглядел в ней будущую красавицу богачку, очень выиграет, потому что она, Тайка, умеет быть благодарной. В том своем будущем она обязательно вспомнит Елену, вызовет ее к себе и выделит угловую комнатенку замка, а впоследствии, чем черт не шутит, может, даже найдет ей какого-нибудь завалящего графа, хотя это и будет трудно сделать, ведь Елена-то, это сразу видно, не станет моделью. Елена не знала, смеяться ей или плакать: не вслух, а про себя, – будущее жирдяйки и троечницы Тайки, не имевшей богатых родителей, которые смогли бы оплатить учебу в институте, виделось ей совсем по-другому: станет кассиром в очередном «Магните», и хорошо, если вообще выскочит замуж. Но пока Тайка жила в своих мечтах, и у Елены язык не поворачивался усомниться хоть в чем-то из того, что якобы ожидало некрасивую толстуху.

Попыток сблизиться с другими девочками Елена не делала, да и скакать в классики с Тайкой ей быстро наскучило, дикую энергию детства, которую она открыла в себе, можно было выплеснуть по-другому, ведь главным в ее нынешней жизни была, разумеется, не игра, а учеба. Учеба и, как всегда, внук.

Помимо Тайки, еще один человек в классе очень ею заинтересовался: мальчик Артемий, отпетый двоечник, из тех, что будто прихлопнуты пыльным мешком. Этот Артемий оказывал ей несомненные знаки внимания, если, конечно, перевести язык детских ухаживаний на взрослый. Он преследовал ее упорным взглядом исподлобья, он отчаянно выцарапал на своей задней парте: «Тема + Лена», он даже отважился пару раз стукнуть ее учебником литературы по макушке, получив, разумеется, сдачу. Этими действиями он добился того, что одноклассники принялись дразнить их, напевая на переменках: «Тили-тили тесто, жених и невеста! Темка в Ленку влюбился, колбасой подавился!» На что Елене было, конечно, наплевать, а ему, казалось, доставляло мучительное наслаждение. Вообще пацану пришлось достаточно натерпеться, оттого что он выбрал новенькую. Надо сказать, что Артемий, несмотря на все свои двойки и прихлопнутость, был очень красивый и добрый мальчик. И тут многие это заметили. Хотя Елена, разумеется, не могла быть соперницей кому бы то ни было в пятом-то классе! Но ведь однокашницы этого не знали. Кто-то увидел, как однажды она погладила Тему по голове, ей было ужасно жалко затурканного ребенка, на котором вечно срывали зло учительницы. Ей так и хотелось высказать, когда на уроках его обзывали то бараном, то тупицей, то идиотом, что она о них думает: если нервы не в порядке, нечего преподавать в школе, шли бы торговать в супермаркеты. Но она скрепя сердце сдерживала себя, ведь ей тут еще учиться и учиться. Он весь вспыхнул, когда Елена после одной из учительских выволочек подошла к нему на переменке и погладила по голове, и вдруг поцеловал у ней руку, в жизни ей никто не целовал рук! Елена от неожиданности сама покраснела. Этого поцелуя ревнивые одноклассницы не смогли стерпеть и насовали в портфель Елене и Артемию молодой майской крапивы и не остановились на этом, а после уроков подкараулили их – они поврозь бродили по школьному двору, Артемий поджидал Елену, а Елена ждала, когда окончатся уроки у Саши, – и вдруг выскочили из-за гаражей с крапивными вениками в руках и набросились на них всей гоп-компанией. Даже Тайка, которую вдруг стала привечать заводила Светка Фатияди, оказалась во вражеском стане. Елена прошипела: «Предательница!» – и, недолго думая, выхватила у Тайки обжигающий крапивный пучок. Одноклассницы предусмотрительно надели пупырчатые рабочие перчатки, а у Елены руки были голые, крапива страшно жглась, но она скоро перестала чувствовать это, размахивая крапивным факелом направо и налево, тесня плачущего противника, не ожидавшего столь сильного сопротивления, по всем флангам. Ей удалось рассеять ряды одноклассниц и в конце концов обратить их в бегство. Ей и самой тогда хорошо досталось: девчонки норовили попасть по лицу, Артемий тоже пострадал. Ему не удалось добыть себе в бою оружие, и, согнувшись, совершенно молча, он разгонялся и бежал, норовя боднуть кого-то из одноклассниц, машущих крапивой, в живот. Всякий раз девчонка успевала отскочить в сторону, а он получал крапивным факелом по фейсу.

Когда Елена подошла к нему, он улыбался, хотя все лицо у него вздулось от волдырей.

– Да ты герой! – воскликнула Елена. – Никто еще не защищал меня так, как ты! Вот погоди, ты повзрослей, и, может, у нас с тобой что-нибудь да получится!

Красное лицо его стало совершенно идиотским, Артемий подпрыгнул, сделал в воздухе какое-то козлиное антраша и, едва не сбив Елену с ног, пошел нарезать круги по школьному двору.

– Но наверняка я ничего не обещаю! – крикнула вслед ему Елена, дуя на обожженные руки.

Александр вышел из школьного здания вместе со своим другом Арсеном и, увидев ее красную рожу, поинтересовался:

– Бли-ин, что это с тобой?

– Попрошу без блинов! – отвечала не забывавшая о воспитании Елена и добавила, хитро поглядывая на внука: – Мандаринов объелась.

Саша однажды тоже покрылся такими волдырями, когда тайком схомячил килограмм мандаринов: у него была аллергия на цитрусовые.

Он ничего не понял, не соотнес и не сопоставил и только пожал плечами.

Заметка из газеты «Третья столица»

Сегодня на мамайском посту, в одной из машин была обнаружена крупная партия наркотиков. Грузовик следовал в Сочи с Дальнего Востока и был нагружен ноутбуками, дисками и всякой другой техникой. Нашла наркотики специально обученная собака по кличке Шрек. Задержанный водитель уверяет, что наняли его на один рейс, и он понятия не имел о том, что везет. Ведется расследование.

Пресс-центр МВД

Глава 7

Узнал!

Однажды Елена, до коричневой корочки обжарив блинчики с мясом – любимую Сашину еду, – сидела на кухне и разгадывала кроссворды, как привыкла в прошлой жизни: начались каникулы, и она решила немного отдохнуть от учебы. Александр уминал блинчики так, что за ушами трещало. Доедая шестой, он насмешливо спросил:

– Ну и как? Все слова разгадала?

– А чего там разгадывать? У них вопросы из номера в номер повторяются, – отвечала увлекшаяся Елена.

Александр покачал головой:

– Ты прямо как моя бабушка…

Елена опомнилась – и отбросила сборник кроссвордов.

Александр куда-то собирался – он теперь никому не докладывался, куда идет, зачем. Елена выскочила в прихожую следом за внуком:

– Саш, а ты куда?

– Не твое дело, – отвечал он, как обычно. Елене до слез стало обидно: ну сколько можно так с ней обращаться, чем она заслужила такое отношение к себе! Все вроде делает, старается изо всех сил – и вот на тебе! Клава, в кои-то веки, оторвалась от телевизора и тоже вышла в коридор. Поглядев на расстроенную Елену, выдавила:

– Ты бы взял ее с собой, а, Саш? Хоть разочек! Она же ничего здесь не знает, подружек у нее нет, скучно ведь ей!

Елена бросила сестре благодарный взгляд и осторожно дотронулась до плеча внука – он завязывал кроссовки:

– Сашенька, миленький, пожалуйста, возьми. Я не буду мешать.

– Я на стадион еду. На футбольный матч, что тебе там делать?

– А я люблю футбол, – соврала Елена и, с трудом припомнив, как зовут любимого футболиста Александра, добавила: – Особенно Месси.

Александр, разогнувшись, с сомнением посмотрел на нее.

– А деньги на билеты я дам, – задабривала Клава.

– При чем тут деньги! У меня есть, мне мама дала. Ну ладно, собирайся, только быстро!

Елена подпрыгнула и захлопала в ладоши, получив от сестры насмешливый взгляд.

Вначале пошли к Арсену, который жил по соседству, но друга дома не оказалось, и они отправились на стадион вдвоем. Елена старалась не отставать от Александра, для этого ей приходилось бежать легкой рысью. Она очень гордилась тем, что идет рядом с таким красивым молодым человеком, своим то ли внуком, то ли братом, и все, ей казалось, смотрят на них.

После матча, когда стояли на остановке, к ним вдруг подбежал сильно запыхавшийся чернявый молодой человек и сказал, обращаясь к Александру:

– Слушай, ты ведь из Хосты, в пятой школе учишься?

– Ну, – подтвердил Саша. – И что?

– Будь другом, а, я утром уезжаю, а мне надо отдать одному человеку диски, он очень просил, – парень и правда вертел в руках какие-то коробочки. – Сможешь?

Александр, пожав плечами, кивнул.

– Договаривались на завтра, к четырем, у памятника Ленину, это где художественный музей, знаешь?

Саша опять кивнул.

– Вторая скамейка слева, если стать спиной к вождю. Подойдет человек, попросит у тебя «Человека-паука», так фильм называется…

Саша в третий раз кивнул, мол, кто ж не знает «Человека-паука».

– Ты отдаешь диски, и все. – Молодой человек с каким-то вопросом в глазах смотрел на Александра. – Лады? Будь другом?

– А что: в Интернете нельзя скачать? – удивился Александр.

– Да он не заплатил, и отключили, хочет девушке своей показать. Она приезжая… скоро уезжает.

– Да ладно, какой разговор, – успокоил его внук.

– Тут вся франшиза. Только смотри, обязательно. – Парень был гораздо старше Саши, лет двадцати пяти уже, нехороший огонек мелькнул у него в глазах, но тут же и погас. – И я у тебя в долгу, – улыбнулся он, протягивая диски, и припустил дальше.

Уже почти затерявшись в вечерней толпе, молодой человек обернулся и крикнул:

– А в следующий раз кто с кем играет?

– «Зенит» с «Кубанью», – отвечал Саша.

– Кто это? – ревниво спросила Елена, на которую, разумеется, никто в этом мужском разговоре не обратил ни малейшего внимания. – Ты хоть знаешь его?

– Слегка, – сказал Александр. – Болельщик тоже. Видел на стадионе.

Елена с горечью подумала, что вот он готов выполнить просьбу совершенно какого-то чужого, неизвестного человека, а ведь ради нее палец о палец не ударит. По дороге домой она спросила:

– А ты смотрел этот фильм?

– Какой?

– Ну, «Человека этого паука»?

Саша поглядел на нее и, покачав головой – хорошо, что пальцем у виска не покрутил, – ответил:

– Ты что, с луны свалилась? Конечно, смотрел. Что у вас там в Латвии, совсем деградировали?

Елена закусила губу, опять она оплошала.

– Правда, тут и последний есть, – повертев диски, сказал Саша. – А он вроде и в кинотеатрах еще не идет…

Дома он бросил диски на обувную полку в коридоре. Елена, покачав головой, решила убрать их на место, по весу ей показалось, что диски как будто тяжеловаты. Повертев коробочки в руках, Елена положила их на столик, рядом с компом Александра.

Рано утром она чистила картошку на кухне, когда услышала изумленный Сашин возглас. Вбежала в комнату: внук распаковал один из дисков – наверное, не удержался, решил посмотреть последнего «Человека-паука»…

– А как запаковывать теперь будешь? – спросила она осуждающе. – Новые ведь диски-то…

– Не лезь. Не твоего ума дело. Иди вон кроссворды разгадывай.

Лицо у внука было опрокинутое, будто, открыв запретную диско-коробочку, он обнаружил змею. Елена, хорошо зная внука, поняла: что-то тут неладно, она выхватила у него коробку, которая раскрылась, – и на пол, как в замедленной съемке, посыпались пакетики с белым порошком. Елена взвизгнула:

– Гексоген! – и попятилась.

– Сама ты гексоген, – буркнул Александр, поднимая пакетики и засовывая обратно в коробку, которую прихлопнул крышкой. – Наркотики это, поняла?

– Ты что – наркокурьер? – заорала она не своим голосом.

– Дурак я, а не наркокурьер, – ответил спокойно внук.

Елена припомнила, каким образом им всучили диски с якобы «Человеком-пауком», и все поняла. Их провели, как двух молокососов; Саша-то ладно, он и впрямь молокосос, а она-то, она!

– Пойдешь?! – после паузы спросила Елена и сощурилась, как прицелившийся ковбой.

– А что делать… – отвечал Александр. – Только смотри, никому, молчи в тряпочку, поняла? И Клаве ни слова, а то знаешь же, какие они…

Клава без задних ног дрыхла в их, общей теперь с Еленой, комнате.

– Посадят тебя, – зашептала она, вспомнив про сестру. – Тебе ведь не десять лет, а шестнадцать уже.

– А тебе какое дело?! – тоже шепотом рассердился Саша. – Ну, посадят и посадят. Да и не посадят меня, никто не узнает, поняла?

– А зачем он тебе эти диски сунул, садовая ты голова? За ним следили, понял? Полиция следила. Вон он как бежал, как заяц, пока нас не увидел.

– А если следили, зачем он к нам подвалил?

– А затем: выкинуть боялся, наркотики-то дорогие, отвечать потом придется перед этими, наркоторговцами. А тут сунул тебе – и полиция тебя, а не его, там, возле памятника Ленину, с наркотиками прихватит, в момент, когда ты будешь их передавать. А он вроде и ни при чем!

– Ты, Ленка, фильмов насмотрелась, вот и несешь невесть что. Хотя по тебе не скажешь, даже «Человека-паука» не видела. Я думаю, никто за ним не следил. А то бы нас там в момент передачи и замели. Просто подстраховаться решил, и все.

– Или тебя втянуть в это дело.

– В какое?

– А распространение наркотиков. Ты теперь на крючке у него будешь и никогда от него не отделаешься. Ой, Саша-а!

– Ленка, перестань ныть, надоела. Я тебе сказал, молчи, и все! И ни во что не вмешивайся, поняла?

Но Елена осталась при своем мнении. Александр, как ни в чем не бывало, отправился в ванную, и она, стараясь действовать очень тихо, обулась, взяла коробки с порошком и, открыв дверь, бегом ринулась вниз по ступенькам: едва не сбила с ног соседку Тоню, которая возвращалась из «Магнита» и посмотрела на нее неодобрительно – у Тони она все еще была на заметке как личность неблагонадежная.

Елена заскочила в удачно подвернувшийся автобус, она сама еще не знала, что делать с этими лже-дисками, только бы унести их подальше от Саши. Распаковав другие коробочки и осторожно, чтоб не увидели пассажиры, заглянув внутрь, она убедилась, что и там тоже не «Человек-паук»… Елена сидела у окошка, на высоком месте, и вдруг увидела на переднем сиденье такси, обгонявшего автобус, Сашу, он грозил ей кулаком и указывал пальцем в землю, выходи, мол! Вот Алевтина, насовала сыну денег, откупилась от ребенка, он теперь на такси разъезжает! А у нее-то только мелочь в кармане. Что же делать?! Саша, обогнав автобус на тачке, вот-вот подсядет сюда. Автобус остановился, Елена, стоя подле водителя, перегнувшись, увидела, что Александр заскочил во вторую дверь, и она задернулась за его спиной, передние двери тоже стали закрываться, но Елена в самый последний момент успела выскочить на улицу. Она перебежала через дорогу под самым носом у автобуса, такси, в котором ехал Саша, засигналило, ругаясь на автомобильном языке, но Елена уже мчалась вниз по лестнице, пересекла терренкур, потом рельсы – и бегом к морю.

Налево и направо раскинулась сплошная полоса пляжей, серые бетонные буны, вдаваясь узкими грядами в море, точно частый гребень расчесывали море, приглаживая волны; между бунами, на гальке лежали редкие в начале июня, в будний день, загорающие. Елена огляделась, не зная, куда деваться с этими нарко-дисками, может, в камни закопать? На одном из пляжей, в отличие от других, у самой воды вкривь и вкось стояли огромные бетонные кубы, вот и примета. Но тут, оборотившись, она увидела Сашу, только три ряда рельсов и узкая полоска пляжа отделяли его от нее, Елена вскрикнула и, недолго думая, побежала по буне. На ходу она доставала коробочки из полиэтиленового пакета, но тут услыхала шум поезда и, обернувшись в страхе, увидела, что Саша не стал, как дурак, рисковать своей жизнью, перебегая под носом у поезда, а остался на той стороне. Елена, присев на краю буны на корточки, раскрыла диск и принялась разрывать мелкие пакетики с наркотой, но они оказались до того крепко запакованы, что ей стоило большого труда разодрать один, но вот порошок посыпался в волны – она поглядела вбок: поезд вот-вот проскочит, – теперь дальше… или так покидать? Да, а вдруг Саша нырять станет за ними… Поезд отстучал свое, и из-за последнего вагона показался внук, прыгнувший вниз, на рельсы. Второй пакетик открыт – и порошок подхватил порыв ветра. Блин! Не успеет. Или все же бросить диски в воду – да и… хрен с ними! Елена стала зубами рвать очередной пакет, а потом изо всех сил затрясла над морем белую дрянь. Порошок подхватило ветром и метнуло в лицо бегущему по буне Александру, внук, остановившись, чихнул и стал протирать глаза. Часть порошка ветер уронил в море, и он поплыл белой плесенью по волнам, Елена быстро сунула в расщелину в буне остальные диски, и они провалились к мидиям.

Александр, протерев глаза, размахнулся, Елена вскрикнула, вся сжимаясь:

– Саша, не надо!

Он не ударил ее, а закричал:

– Выдра! Ты что наделала?! Ты же меня под монастырь подвела! Меня же убьют теперь, дура ты мелкая!

– Не убьют, – сказала Елена. – Ни за что не убьют! Разве ж я дам, чтоб тебя убили!

– Да кто ты така-я! Не убью-ут!..

– Бабушка твоя, – как-то вырвалось у Елены. Александр опешил:

– При чем тут бабушка?

Она решила, раз такое дело, пойти ва-банк:

– Я – твоя бабушка, Саша, неужто ты не догадался?! Тут второй раз за этот день и за всю жизнь Елена едва не схлопотала от родного внука. Александр крикнул:

– Ну, Ленка, ну, свинья, ну, ты у меня доиграешься, ты у меня сейчас так получишь по кумполу!

Елена торопливо сказала:

– Когда вы уезжали в Краснодар, чтобы лететь в Грецию, твои последние слова были про журнал, что футбольного журнала в киоске не оказалось… Тогда ты последний раз видел бабушку – в обычном виде…

Саша на эту удочку не попался:

– Ничего такого я не помню, и потом, тебе мама небось рассказала. Да что ты хочешь этим сказать, не пойму я!

Они сели, свесив ноги к воде, на теплый камень буны, и Елена, торопясь и глотая окончания слов – спеша выложить внуку правду, – рассказала про «котел омоложения». При свете дня, под палящими лучами солнца, когда рядом плещется радостное, синее море, и только что начались обычные летние каникулы, нет, в такое никак не верилось, даже самой Елене собственный рассказ показался настолько диким, что у нее опять мелькнула мысль: а может, она просто сумасшедшая? Тогда она сказала:

– Когда ты был маленький и болел, то всегда просил почитать про путешествие Нильса с дикими гусями…

– Мама тебе рассказала, – заладил внук. Но при этом он опустил голову – боялся посмотреть на нее? Елена быстро проговаривала:

– Ты машинки очень любил, модельки, у тебя много было, а потом ты дал однокласснику поиграть, а он все не возвращал, я уж хотела в школу идти, разбираться, а мальчик тот взял и переехал куда-то, и никто не знал куда, и так твои машинки пропали, ты плакал тогда очень, штук тридцать, наверно, было этих моделек…

– Тридцать девять, – поправил Саша, все не глядя на нее, – одной как раз до сорока не хватало.

– В шестом классе, – продолжала Елена, – Алевтина в командировке была, а отец твой привел какую-то, сказал, ей некуда идти, а сами заперлись в комнате… Ты тогда убежал из дому и пришел из Сочи сюда, ко мне, пешком, километров двадцать, наверно, будет, у тебя денег на автобус не хватало. Звонок в дверь, часов в двенадцать ночи, я уж спать легла, думаю, кто это так поздно, открываю: ты! плаче-ешь! У тебя еще курточка была такая черная, с покемоном на спине. Мы Алевтине ничего не стали говорить, она про это и не знает. После этого ты и остался жить у меня.

– Знает она! Бабушка ей сказала! – ответил Саша. – Когда мама с папой ругались, она все выложила ему, я слышал!

– А если знает, – вкрадчиво продолжала Елена, – то я-то откуда это знаю? Мне-то ведь никто не скажет… Я это только в одном случае могу знать…

Александр вскочил со своего места:

– Не верю я тебе, не ве-рю! – и быстро пошел по буне в сторону берега (и подальше от уцелевших дисков с наркотой).

Елена осталась одна. Она медленно сняла спортивные штаны, придавила их кроссовками, чтоб не унесло ветром, прямо в майке нырнула в праздничные зеленые волны и поплыла под водой с раскрытыми глазами, ощущая всем телом округлое сопротивление воды. Отфыркиваясь, она выскочила на поверхность и легла на волны, которые бережно поддерживали ее. Золотой глаз солнца в ресницах-лучах уставился ей в лицо, отчего она едва не ослепла и вынуждена была зажмуриться. Саша-то, конечно, дальше проплывает под водой: от буны до буны. Но и то, сколько осилила она, неплохо, лет сорок, наверно, не плавала под водой и столько же не ныряла головкой. Раз она умеет плавать, то, значит, ей десять-то есть наверняка…

Елена, раскинув руки, лежала на горячей буне, майку она расстелила рядом с собой, и та быстрехонько высохла, ну а показывать грудь, которой не было, она не стыдилась, при том, что и народу на берегу раз-два, и обчелся. Обсохнув, она с тяжелым сердцем отправилась домой.

Александра еще не было, она рассказала Клаве, что призналась внуку, кто она такая, и что он ей не поверил. Клава покачала головой:

– Этого следовало ожидать. Только я, дура, тебе поверила…

Елена, в пароксизме смирения, отправилась за продуктами (хотя это была Клавина обязанность), а когда вернулась, застала внука.

– Из ведра-то вынести бы надо, Саша, – жалким голосом сказала Елена. Она сидела на табуретке со сложенными на животе руками: по прежней своей старушечьей привычке. Александр, все так же не глядя на нее, вытащил мешок с мусором и вдруг шмякнул его об пол так, что вся погань разлетелась по кухне, и заорал:

– Это ее слова! И все твои слова – ее слова! Ты воровка! Ты их украла! Ты все украла! Ты ее жизнь украла, ведьма ты проклятая! И глаза у тебя ее! И как только тебе не стыдно! – И тут с внуком случилась истерика.

Он не подпускал Елену к себе, и Клаве пришлось укладывать его на диван, отпаивать водой и валерьянкой, она еще сунула ему между делом таблетку своего снотворного, чего Елена ни за что бы не стала делать. Но она не уследила за сестрой, так как сидела, глотая горькие слезы, в сторонке, на кухне.

Поздно вечером, когда Саша проснулся после долгого дневного сна, уже успокоившись, Клава позвала его попить чайку. Странная семейка: низкорослая бабушка Клава, малолетняя бабушка Елена и невозможно длинный внук – собралась на кухне. Елена достала свою заветную книгу и, открыв в нужном месте, молча положила перед Александром. Он не стал больше швыряться предметами, а прочитал, что было указано.

Подняв глаза, он посмотрел на бабушку Клаву:

– И вы этому верите? Я проснулся, думал, у меня был наркотический бред, она же порошком этим в меня запустила, – кивнул он на Елену. Та вздрогнула: а ведь и впрямь! Саша небось вдохнул этой дряни! Как бы теперь внук не стал наркоманом. Только этого еще не хватало!

– А оказывается, мне ничего не привиделось! – продолжал Александр.

– Все это чистая правда, Сашок! – вздыхая, поддержала Елену сестра и, собравшись с духом, рассказала про исчезновение бабушки Медеи в 37-м году, про мужа ее, которого посадили ни за что ни про что, про то, как пришла к ней недавно бабушка Елена – ребенком, про то, что она рассказывала об их общем детстве, и как не удалась попытка омолодиться ей, Клаве, и почему это случилось, все-все рассказала Александру бабушка Клава, включая их общую с Еленой ложь полиции, там, на горе. Конечно, с подсказками Елены, которая хоть и решилась совсем стушеваться, но когда Клава что-то забывала, или чего-то не знала, или не могла внятно высказать свою мысль, тут уж Елена приходила ей на помощь. Саша слушал, задавая вопросы, на которые – большей частью – она же и отвечала, но он по-прежнему на нее не глядел, и она на него не смотрела, оба уставились на Клаву, как на переводчика чувств.

– А ворон этот где? – задал вдруг Александр совершенно не относящийся к делу вопрос, но задал он его Елене.

– Ой, ворон! – обрадовалась та. – Сама вот думаю: и где он, бедолага? А хочешь, вместе съездим как-нибудь на Пластунку, поглядим, что там да как, одна-то я, по правде говоря, боюся. Вон тетю Олю-то как…

– Со мной тебе нечего бояться! – сказал внук, взгляд его впервые с тех пор, как Елена стала девочкой, потеплел. – И пойду-ка я спать, что-то я как будто не выспался!

– Вот и правильно, – сказала Елена, бросая косой взгляд на Клаву, которой она уже попеняла на то, что та сунула ему снотворное.

Заметка из газеты «Третья столица»

Маньяк-убийца, на счету которого, помимо Ольги Учадзе, проживавшей в селе Пластунка, скорее всего, может оказаться еще несколько пожилых женщин, пропавших из разных районов города, задержан. Им оказался сорокалетний Вячеслав Кучкин, бывший борец-тяжеловес, ныне безработный, не имеющий постоянного места жительства. Кучкин уже около года обретался в нашем городе. В ночь убийства Ольги Учадзе находился в селе Пластунка, где нанялся сторожить один из домов, превращенных переехавшими в город хозяевами в дачу. При задержании оказал сопротивление. Материалы дела рассматриваются.

Пресс-центр МВД

Глава 8

Навестить бывшего мужа

Время шло – наркоторговцы знать о себе не давали, и Елена с Сашей стали успокаиваться. Она, как и собиралась, засела за учебники 6-го класса, а Саше подложила учебники 11-го, молча предлагая внуку следовать своему примеру. Но Александр убрал их подальше. Он выходил уже из дому по всяким своим делам, правда, недалеко, и Елена все время порывалась сопровождать его. Однажды он оговорился:

– Ба, ну какой от тебя толк! – И, смешавшись, докончил: – От того, что ты будешь ходить за мной. Что ты сможешь сделать, если они появятся?..

Елена не знала, что она сможет сделать, но хотела во что бы то ни стало быть в ту минуту рядом.

Они вместе набрали ведро желтой алычи на ближайшем к дому дереве – и опять ничего подозрительного по дороге туда и обратно не обнаружили. Елена варила на зиму Сашин любимый алычовый джем – так же она варила алычу и в прошлом году, и в позапрошлом, и пять лет назад, и десять – и до того забылась, что, помешивая в тазу деревянной ложкой и очнувшись, вся передернулась от ужаса, увидев черенок в чужой цыплячьей ручонке. Старая тетка Елена все еще жила в ней, все не хотела сдаваться, качала свои права. Тьфу на нее совсем!

Как-то раз Алевтина, вернувшись из очередной командировки, зашла проведать сына. Елена варила кофе в турке, слушая, как Алька хвалит ее, называя «приспособленным к жизни ребенком». Вот вам и западное воспитание, говорила она, повезло вам, тетя Клава, с внучкой.

– А мой оболту-ус, – шутливо треснула она Сашу по макушке, причем для этого ей пришлось стать на цыпочки. – Устали вы, тетечка Клавочка, с ними двумя!

Клава пожала плечами, как бы говоря: а что делать!

«Это Клава-то устала! – возмутилась про себя Елена. – Да она тут как в санатории: все подадут, все поднесут». Разливая по чашкам на славу сваренный кофе, Елена покосилась на Алевтину: неужто вкус кофе не напомнит ей о матери, о том, что мать-то варила в точности такой кофе, не заронит некую мысль, что уж слишком приспособленный ребенок эта Лена Лебедева, для неполных одиннадцати лет? Но Алевтина только сказала:

– Мама любила кофе по-турецки…

Как же, мама любила! Мама предпочитала чаек с вишневым вареньем, а они с отцом пили кофе. Боря, бывший муж, очень любил сваренный ею кофе, она сама зерна обжаривала, молола на ручной мельнице и варила, а растворимый кофе он называл пойлом. Вот так помрешь, и будут тебя поминать не пойми чем. Мама пельмени очень любила или мама пирожки любила с мясом, тогда как мама для вас старалась, а ей и куска хлеба со стаканом кефира было достаточно.

Крутясь вокруг дочки, которую навострилась уже звать тетей и на «вы» – как та ей в первый же день наказала, после того как она по привычке назвала ее Алей и на «ты», – и слушая про очередную сенсацию, которую раскопала Алевтина, Елена думала: знала бы ты, дорогая корреспондентка, какая сенсация ходит у тебя под самым носом!

Она, как и прежде, не пропускала ни одного Алевтининого репортажа. Когда дочка только-только стала появляться по центральному каналу, Елена названивала Клаве и всем своим знакомым, предупреждая, чтобы во столько-то обязательно включили телевизор: в новостях Алевтину будут показывать. Теперь они вдвоем с Клавой садились к телевизору и ждали, когда покажут Алю. А Саша давно уже привык к тому, что гораздо чаще видит мать по ту сторону экрана, чем по эту.

Елене, как малолетней, не положен был кофе, и она пила чай с конфетами, которые принесла Алевтина. Александру дочка позволила выпить кофе, и Елена – про себя, конечно, – покачала головой. Что она могла сейчас сказать? И кто бы стал ее слушать?!

Алевтина рассказывала, что бывший борец Слава Кучкин, которого подозревают в двойном убийстве – тети Оли Учадзе и Елены Тугариной, – отметает все подозрения, касающиеся гражданки Тугариной, так передавал ей Николай Пачморга. Хоть бы и вовсе не признался, говорила Алевтина, все же так остается хоть какая-то, пусть иллюзорная, надежда.

Клава, поглядывая на Елену, гнула свое:

– Нет, Алевтина, вот чует мое сердце, жива моя сестра, жива! Жива – и, может, даже слышит нас сейчас…

Алевтина с укоризной смотрела на нее:

– Она только с того света может нас слышать. Не надо, не надо меня утешать, тетя Клава, вы же знаете: я сильная, я справлюсь.

Но Клава, в порыве усердия, нашла новые слова:

– Я к бабушке одной ходила, гадалке, фотографию Елены носила…

Елена под столом пнула ее, ну, сейчас чего-нибудь сбуровит, расстроит девку, вот кулема, сказано, кулема, кулема и есть! Клава, ойкнув, замолчала. Алевтина, не дождавшись продолжения, покачала головой:

– Это все смешно, тетя Клава, все эти маги – белые, черные, колдуны, ведуны и вещуньи, которых сейчас столько же, сколько раньше было комсомольцев в комсомольской организации, наобещают вам с три короба: и любимых-то они вернут, и пропавших найдут, и даже мертвых оживят! На словах, всё на словах! Одно только вытягиванье денег. Вы сколько ей заплатили, бабушке этой?

Клава смешалась, потом брякнула:

– Десять рублей.

Алевтина пожала плечами:

– Ну-у, это копейки, порядочный раскрученный маг берет в десятки, а то и в сотни раз больше. Подождите-ка. – Алевтина взяла газетку с программой передач и объявлениями, валявшуюся на холодильнике, и сказала: – Вот, смотрите, тут на одной полосе десяток объявлений от всех этих магов и целителей. Вот, к примеру, магистр международного класса предлагает свои услуги, – и Алевтина стала читать замогильным голосом: – «Мощный приворот-отворот по фото или имени с пожизненной защитой за 13 дней. Возврат любимых по крови. Уникальными древними ритуалами высшей магии избавим от алкоголизма, наркомании, ожирения, курения, порчи и т. д. Профессиональное предсказание судьбы. Выигрыш в суде. Гарантия 100 %». Выигрыш в суде – это что-то новенькое, раньше такого не обещали, – заметила Алевтина. – Значит, есть спрос, пошел народ судиться. На спрос – и предложение. Что вы хотите: первобытный капитализм! Или вот: «Ведущий магистр, признанный ученым советом… – Интересно, что это за ученый совет?.. – колдовской силой выполнит работу любой сложности». Да-а, это вам не хухры-мухры! А вот еще: «Ведущий маг России», – стоит восклицательный знак, – дает такое объявление: «Могущественный приворот-отворот любого указанного вами человека, с защитой и наказанием соперниц и соперников». За голову хочется схватиться! – воскликнула Алевтина. – И вы к ним ходите! Лучше бы в церковь сходили, свечку поставили!

Тетя Клава, поглядев на оцепеневшую Елену, замахала руками:

– Ни боже мой! Не вздумай, Алевтина, ходить и за упокой ставить, Христом Богом тебя прошу!

Елене вовсе не улыбалось, что за нее, живую, начнут ставить поминальные свечи. Одно время она хотела дать дочери какой-нибудь знак, чтобы успокоить ее, письмо, например, написать, но потом оказалось, что почерк у нее изменился до неузнаваемости, стал неуверенным, детским, по пальцам – и почерк. И потом, писать – только травить Алевтине душу, да и полиция примется опять искать, на кого бы повесить это дело. Как же, не у кого-нибудь – у корреспондентки НТФ мать пропала, и никаких следов найти не могут! Конечно, то, что на невиновного в данном случае Славу Кучкина свалили ее исчезновение, тоже было нехорошо, но на нем, говорят, столько висит, одной жертвой меньше, одной больше, в его судьбе это мало что изменит, да и высшей меры у нас теперь нет: бей, режь, была бы охота.

Когда Алевтина ушла, у Елены – надышалась, видно, запахом кофе, давно не варила настоящего-то, – защемило сердце. Она вдруг решилась исполнить свою тайную, свою заветную мечту, про которую никому не говорила, мечту старого разбитого женского сердца. И мечта эта была – навестить бывшего мужа. Она не видела его шесть лет, с тех пор как он ушел от нее к другой – это после сорока-то лет совместной жизни! – не знала, как он там живет-может. Прежде, конечно, совершенно было невозможно показаться ему на глаза, зачем она пойдет к нему, что скажет? Теперь же – совсем другое дело! Он ее и не признает в новом-то виде, на этот счет можно быть спокойной. Но все же ей хотелось произвести на него впечатление… Поэтому она дождалась, когда Алевтина уехала в очередную командировку, и попросила у Саши ключ от дочкиной квартиры, чтобы с помощью всяких женских причиндалов, которые в большом количестве водились у Альки, стать хоть чуть-чуть по-взрослее. Александр, узнав, что она собирается навестить деда, которого он-то тоже не видел с тех пор, как тот ушел от бабушки, сказал, что пойдет с ней. Елена, по правде говоря, даже обрадовалась, она все же немного побаивалась этой встречи, от которой совершенно не знала, чего ждать. Да и деду не мешает взглянуть на выросшего внука! И потом, ей было приятно, что в кои-то веки Александр будет сопровождать ее, а не она его.

Они вышли из автобуса в центре, возле гостиницы «Москва», и отправились на улицу Навагинскую, застроенную широкими бело-голубыми высотками, там, в одной из этих высоток, снимала квартиру Алевтина. Когда на лифте добрались до места, Елена спровадила Александра к компу, чтоб не путался под ногами, а сама принялась приводить себя в надлежащий вид. Это оказалось не так-то просто, она перемерила кучу одежды, но все не годилось, наконец, с грехом пополам, выбрала, что надеть. Волосы вымыла дорогим Алевтининым шампунем, не обеднеет дочка, раз в жизни надо и матери выглядеть на все сто, высушила феном, начесала. Скулы сделала розовыми, рот тоже, ресницы удлинила так, что сама их, если прищуриться, видела. Конечно, черное платье на бретельках, которое она выбрала, тоже было широко ей, зато прикрывало острые коленки. Елена подпоясалась красным лаковым ремешком, и широкую складку, которая так и так появлялась на платье, убрала назад, к позвоночнику. В случае если муж вдруг будет смотреть ей вслед, Елена решила быстрехонько переместить складку на живот. Красные Алевтинины босоножки на высоком каблуке довершали картину.

– Можно! – крикнула она внуку. Глаза у Александра полезли на лоб:

– Ужас!.. В смысле – отпад!

Глядя в трюмо на себя, рядом с Сашей – внук был в футбольной майке с символом чемпионата мира и широких шортах, но голову его трюмо уже не отражало, – Елена осторожно спросила:

– На сколько я выгляжу, как думаешь? – В данном случае ее интересовало только это.

– Н-ну-у, лет на тринадцать…

– Правда? – обрадовалась она. – Это уже что-то. Кроссовки, майку и спортивные штаны Елена сунула в пакет и взяла, на всякий случай, с собой. Алевтинины босоножки были ей велики, и потом оказалось, что ходить на каблуках она разучилась, вполне возможно, на обратном пути придется переобуваться, не доходя до дому.

Когда они вышли из высотки и переходили дорогу, мимо них скользнула черная машина с затененными стеклами, но Елена только мазнула по ней взглядом, ей показалось, что откуда-то сверху, то ли из летнего кафе с открытой верандой, то ли из листвы огромного старого платана кто-то на них уставился. Парочка влюбленных и впрямь сидела за белым пластиковым столиком вверху, у самой ограды кафе, но эти двое смотрели только друг на друга. Тогда Елена, задрав голову, некоторое время внимательно всматривалась в листву, но на кряжистых ветвях никого, конечно, не было и не могло быть! Александр потянул ее за бретельку, и она послушно вышла из-под дерева. Елена еще некоторое время шла с задранной башкой и, споткнувшись, чуть не упала – Саша едва успел схватить ее за руку.

– Да что с тобой сегодня? – рассердился он.

Они ехали в сторону дома, но вышли на середине пути.

Борис Петрович Пастухов – Елена при разводе взяла девичью фамилию, хоть и прожила Пастуховой большую часть жизни, – проживал в парковой зоне института курортологии, в доме 10, на втором этаже старого двухэтажного дома.

Подле дома стояло несколько машин, Елена мимоходом отметила, что у крайней, черной, машины – затененные стекла. Неподалеку от дома 10 росла дикая черешня, ягоды на ней уже почти поспели, все дерево стояло украшенное кисточками черно-бордовых мелких ягод, и Александр даже предложил Елене на обратном пути залезть на дерево, полакомиться черешней, он уже имел возможность убедиться, что по деревьям юркая бабушка лазает куда лучше, чем он. Но Елена отмахнулась от внука, она так волновалась, что ей было не до черешни. Она увидела возле стены дома, среди белья, развешанного на веревках, светлый Борин костюм, она сама ему покупала этот льняной костюм и узнала бы его среди тысяч других. Рядом висели старые, ею же купленные майки и трусы мужа. Дальше шло женское белье… Елена с простительным ехидством подумала: неужто «молодая» жена не удосужилась купить ему что-нибудь новенькое, за шесть-то лет! Водит мужа в старье. Она достала зеркальце из пакета, поправила волосы, в отчаянии подумав, что никакие не тринадцать лет глядят на нее из зеркала, а всего только одиннадцать.

Окна пятой квартиры находились с краю дома, дальше был небольшой балкон, там стоял старенький холодильник «Кавказ» и лежали сетчатые мешки с картошкой.

Пахло в подъезде так, как пахнет в столетнем доме, где жила и умерла пропасть самых разных людей, где живет и тоже умрет довольно много новых людей. И все они изо дня в день варили и изо дня в день варят прорву самой разной еды, и прогорклый, кислый запах этой еды до последнего кирпича будет хранить подъезд старого дома. Елена поискала звонок, но его не было, тогда она решительно постучала в обитую дерматином, ободранную дверь. Долго не открывали, наконец, после того как Александр крикнул ненатуральным басом: «Эй, хозяева!» – дверь осторожно приоткрылась и из-за нее выглянула женщина в засаленном халате и с целлофановым мешком на голове, который она прикрывала, на всякий случай, рукой. Она, Галька его, или, как он ее уважительно называет, – Галина Васильевна.

– Чего надо? – поинтересовалась целлофаноголовая.

Елена поняла, что они не вовремя: та красит волосы. Тоже небось в бордовый цвет… Лицо – не молодое, уж не моложе, чем у нее… не сегодняшней, а той, хоть по возрасту она и младше их с Борей, они-то были ровесники. Конечно, та не в лучшем своем виде, не накрашена, не одета, на это можно сделать скидку, и все равно – ничего хорошего. Глазки злющие, такая спуску не даст. Интереса к себе в этих глазках Елена обнаружила – ноль целых, ноль десятых.

– Здрасьте! Мы хотели бы видеть Бориса Петровича, – сказала она как можно более вежливо. Но какой-то вызов, против воли, проскользнул в ее детском голоске. И Елена уперла одну руку в бок.

– А Бориса Петровича нет, – отвечала Галина Васильевна, вынырнув наконец из-за двери и перестав прикрывать обернутую в целлофан голову: молокососы, чего их стесняться.

– А где он? – Елена и так, и этак вытягивала голову, пытаясь высмотреть, что там, за открытой дверью. Но увидела только кусок коридора с ободравшимися обоями и узкую обшарпанную дверь туалета или ванной, что там у них… Весь пол коридора так был заставлен самой разнообразной обувью, что удивительно было, как Галина Васильевна лавировала в этом обувном лабиринте, пробираясь к двери. Видать, отдыхающих держат, решила Елена, море-то под боком.

– Я же говорю: его нет, – отвечала новая жена раздраженно. – Зачем он вам?

У Елены давно был припасен ответ. Борис Петрович работал в автоколонне – теперь-то уж должен был выйти на пенсию, – и к ним зачастую привозили с Кубани дешевые овощи и фрукты и продавали в гараже и сейчас небось привозят…

– В ПАТПе вишню привезли, просили ему передать, чтобы пришел. Чтобы срочно!

Галина Васильевна смягчилась:

– А-а, спасибо, ребятки, я передам.

Спасибо – и дверь захлопнула. А где Боря, не сказала. Наверно, голову пора мыть, а то передержит краску-то и повылазят космы.

– Чего теперь? – Александр вопросительно уставился на нее. Елена собралась снова постучать, но передумала. Она догадывалась, где он мог быть.

– Сейчас и без нее найдем! – сказала и повела Сашу за собой.

Дом 10 находился в бывшем парке-усадьбе министра финансов начала XX века Витте, и, кроме этой постройки, да еще двух-трех полуразвалившихся домов, раскиданных там и сям по парку, жилья на территории института курортологии, который теперь владел парком, больше не имелось. Здание самого института, такое же обветшавшее, как все парковые постройки, да виварий, да котельная располагались гораздо выше. Напротив дома был перелесок, асфальтовая дорога, вся в ямах и колдобинах, шла мимо дома и терялась в парковых зарослях.

– Что за странное место?! – воскликнул Саша.

Они двинулись наугад, и вскоре среди кипарисов, агав, барбариса и акации замелькали ряды гаражей, видимо, когда-то там держали институтскую технику. Ворота крайнего гаража были распахнуты. Елена с затрепетавшим сердцем увидела знакомый бордовый «жигуленок», сколько дорог они на нем изъездили, где только не бывали: и в Абхазии, и в Крыму, и в Прибалтике, и в Москве. Из-под машины торчали босые грязные ступни Бориса Петровича. Она подтолкнула Сашу локтем, мол, вот он, дедушка-то твой! – и позвала:

– Пастух! – Кличка у него была такая в шестнадцать лет. Жалко только, что не знакомы они были в более раннем возрасте. А может, и такую он ее признает?!

– Что такое? – выкарабкался Борис Петрович из-под машины и молча уставился на нее, потом перевел взгляд на Сашу. Нет, не признал… Потом опять посмотрел на нее – признает? А вдруг признает?!

– Девочка, ты сказала «Пастух»?

Елена со слезами на глазах кивнула: как он изменился, как он постарел за эти пять с половиной лет. Боря-Боря…

– Со взрослыми так не разговаривают, – произнес он неуверенно.

– А с мальчишками?

– С мальчишками – пожалуйста. Вон парнишку своего называй как хочешь. Да чего вы хотите-то? – Он вытер тряпкой замасленные руки, обул резиновые шлепанцы, валявшиеся возле машины, и опять посмотрел на Сашу – и какой-то огонек вспыхнул в его глазах, может, хоть внука признает, – и тут же погас: и внука не признал. Внук вырос, она впала в детство.

Елена поправила складку сзади на платье и, взмахнув рукой, запела его любимую:

– «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой, за широкою Нарвской заста-авой парень идет молодой. Далека ты, путь-дорога, выйди, ми-илая моя, мы простимся с тобой у порога и, быть может, навсегда! Мы простимся с тобой у порога – и, быть может, навсегда!»

Борис Петрович смотрел на них недоуменно, потом сунул руку в карман старых штанов, достал рубль – и, смешавшись, протянул ей:

– Возьми, девочка, больше у меня с собой нет. Елена остолбенела в первое мгновение, а потом подскочила к нему и вцепилась в его рубашку:

– Больше у тебя нету, да? Больше у тебя ничего для меня нет, да? А я не нищая, я у тебя не подаяние прошу, старый ты кобель!

Лицо Бориса Петровича закаменело, он отодрал от себя ее тонкие ручонки и, как в тисках, зажал их своими по-прежнему сильными ручищами:

– Это какие-то сумасшедшие! Ну-ка, парень, забирай свою выдру и дуйте-ка отсюда, а то не посмотрю, что вы панки, или кто вы там? скинхеды, может? сейчас ремень сниму и выдеру!

Он не рассчитал своих сил, подталкивая Елену к Александру, и Елена отлетела и упала, разодрав коленку.

– Не смей! – заорал Саша, подскакивая к Борису Петровичу. – Не смей ее трогать! Мало ты ее обидел!

Александр замахнулся на деда, Елена закричала, пытаясь подняться:

– Боря, Боря, не бей его!

Но Борис Петрович уже размахнулся – и Саша приземлился рядом с ней.

– Чего они мне тыкают? И тыкают, и тыкают! И тыкают, и тыкают! – бормотал Борис Петрович в совершенном обалдении от всего происходящего. – Лежал себе спокойно, никого не трогал, ремонтировал машину – и вот на тебе! Хулиганье! А ну пошли отсюда! – заорал он на «панков». – А то сейчас полицию вызову! – И для пущей убедительности достал из кармана мобильный телефон и потряс им.

– Это же внук твой, Боря, внук! Саша – внук, а ты дерешься! – сказала, поднявшись, Елена и заплакала.

Александр дернул ее за руку:

– А ну пошли отсюда! Нечего нам тут делать!

– Внук? Саша? Неужто Сашка так вырос? Сашок, ты? – крикнул Борис Петрович вслед удалявшимся «панкам». Но Саша не оборачивался, а сумасшедшая девчонка, которую парень тащил вперед, наоборот, все оглядывалась и умоляюще глядела на него, Бориса. И глядела она на него – он чем угодно готов был в этом поклясться! – глазами бывшей его жены Елены.

Когда Галина Васильевна прибежала со свежеокрашенной головой к гаражу, чтобы отправить мужа за дешевыми вишнями, она застала его таким бледным, что тотчас поняла: с мужем случился солнечный удар, хорошо, что не инфаркт, – и за вишнями ей придется тащиться самой.

– Если бы ты знал, Саша, какой он был красивый в молодости, – говорила между тем Елена, когда они шли какими-то кружными парковыми дорожками, пытаясь отыскать выход. – А сейчас? Что с ним стало, Саша?

– Да ладно тебе причитать, смотри, как он нас отделал, дед крепкий, дай бог каждому!

– Вот именно – дед! Как он постарел! И не узнал меня!

– Да как бы он тебя узнал! – рассердился Александр. – Да если бы и узнал, что тогда? Чего ты хотела?

– И совсем я ему не понравилась, и платье мое, вернее Алевтинино, не понравилось, и туфли тоже. Он меня за идиотку принял…

– И правильно, что не понравилась, значит, нормальный: ты же ребенок, а он старик!

– Вот вырасту как следует и года через четыре опять приду!

– Заладила! Года через четыре! Да он концы отдаст к тому времени!

Елена вздрогнула:

– Не говори так, Саша! Он крепкий, ты же сам говорил!

– Да чего ты хочешь: чтобы он опять на тебе женился, что ли? Всё: что было, то прошло. Ты настоящим живи, Ленка! Пошли, я тебе мороженого куплю, а?

Но Елена не повелась на мороженое, хотя и вправду ужасно его теперь полюбила.

– И никто-то на меня не смотрит, – горевала она, – и никому-то я не нужна… Даже вторичных половых признаков у меня нет, Саша, кому я нужна после этого, кроме бедного Артемия. Конечно, Боря на меня и не смотрел как надо!

– Дед, может, и не смотрел, зато… Арсен смотрит.

– Арсе-ен? – удивилась Елена. – Разве смотрит?

– Смотрит, – нехотя подтвердил Александр. – Я даже морду обещался ему набить, если еще будет смотреть.

– Вот это да! А что говорит?

Елена и Александр подошли к пересечению парковых дорог: снизу, окруженная со всех сторон деревьями, поднималась относительно хорошая асфальтированная трасса и, сделав петлю, резко заворачивала вверх, в направлении института курортологии, а они шли пока по старой, щербатой, с проросшими кустиками травы шоссейке, но уже собирались вступить на новую.

– Говорит, когда вырастет, будет клевая девчонка! – ответил Александр.

– Ну вот, опять когда вырастет, – со вздохом сказала Елена и вдруг увидела, что по дороге навстречу им поднимается одетый в белые джинсы и белую майку парень, глаза у нее расширились: это был тот, сунувший Саше наркотики вместо «Человека-паука»! Александр же пробормотал:

– Опять этот «мерс»!

Елена посмотрела направо: сверху, огибая петлю поворота, спускалась черная машина с затененными стеклами, и вдруг два боковых стекла стали опускаться, и из окон высунулись длинные, тоже черные, дула автоматов.

Парень, поднимавшийся по дороге, остановился, замахал руками, стал показывать на них пальцем и кричать:

– Вот он, вот этот длинный, это он! У него они!

В следующий момент раздался звук автоматной очереди – Елена не знамо как очутилась на дороге, сверху на нее упал Александр, придавив ее так, что она не могла шевельнуться. Выглядывая из-под него, в узкую щель между локтем и асфальтом, Елена увидела, что парень упал, но не вперед и не вниз лицом, как они с Сашей, а назад, раскроив, наверно, себе затылок, а гильзы летят во все стороны, точно спелые металлические коробочки семян с ужасного древа смерти. Саша старался придавить ее голову книзу, но она упорно поднимала лицо. Черную машину занесло на повороте, и она закрыла весь обзор: завизжав тормозами, стала поперек дороги, а потом медленно тронулась с места. Дула автоматов, скрывшиеся было, опять высунулись из окон. Теперь эти смертоносные дула были направлены в их сторону. И тут, в довершение всех ужасов, Елена увидела вверху, на дороге, откуда выехала эта черная машина, бомжа-громилу! По-прежнему в своей огромной кепке-«аэродроме», подвязанной под подбородком завязочками – из-под кепки лезут черные немытые кудри, – в клетчатой рубахе и синих спортивных штанах, доходивших только до колен, но теперь на нем были еще мотоциклетные очки, а лицо заросло бородой: он ломился сверху, напролом, прямиком через кусты, сокращая путь тем, что не огибал поворот. Он был такой огромный, широкий и мощный, что казался дубом, сошедшим со своего места и зачем-то наряженным в людскую, карикатурную на нем одежду.

Бомж спрыгнул на дорогу, ловко приземлившись рядом с черной, плюющейся пулями машиной, которая продолжала медленно двигаться. И вдруг случилось невероятное: он подбежал к машине, нагнулся, схватил ее за днище и, поднатужившись, перевернул – та стала на крышу вместо колес, закачалась, и грохот вышел погромче автоматной очереди, которая раздавалась теперь с той стороны перевернутой машины. И все стихло.

– Са-аша, – пролепетала Елена. – Бежим – это он!

– Кто? – выдохнул над ней едва слышно Александр.

– Он, убийца тети Оли Учадзе! Слава Кучкин.

– Его же поймали! – вскочив на ноги, проговорил Александр.

– Сбежал! – прошептала Елена, на ходу стягивая с себя босоножки.

Она видела, что во время низовой стрельбы бомж-громила отпрыгнул далеко в сторону и если пострадал, то совсем чуть-чуть: он сидел на склоне, неподалеку от перевернутой машины, обеими руками держась за согнутую в колене гигантскую босую ногу.

Бабушка с внуком что есть сил побежали мимо него вниз по дороге, стараясь не наступать на стреляные медные гильзы, чтоб не поскользнуться, Елена боялась даже покоситься в сторону бомжа.

Из машины с затененными стеклами никто не вылезал, два автомата, выпавшие из полуоткрытых окон, валялись рядом. И в эти полуоткрытые окна видны были как-то неестественно выгнутые, стоящие на спине, с подвернутыми вниз головами тела двух, одетых в черное, под цвет машины, мужчин. Белая кисть одного из них высунулась в окошко, будто мужчина сделал им «ручкой».

Обогнув неузнаваемого теперь парня, вручившего им наркоту, лежащего в страшной луже крови, Елена с Александром припустили вниз: только воздух засвистел в ушах.

«Дневные новости»

Сегодня около 6 часов утра в районе Сочи произошло землетрясение. Эпицентр его находился в море, сила толчков составила 6 баллов по шкале Рихтера. Жертв и разрушений нет. Вероятность повторных толчков не исключается. По данным военных постов Гидрографического управления Черноморского флота, землетрясение сопровождалось появлением огня. «Пост Пилада» сообщает:

«В 5 часов 53 минуты столб пламени белого цвета, высотой примерно в полкилометра, продолжительность горения 10 секунд».

Один из рыбаков, находившихся в тот момент в море, сказал:

«Море было спокойное, чистое, и вдруг вода как будто закипела, запахло тухлыми яйцами, и море стало гореть. Вода – и горит! Как в детском стишке – синица море синее зажгла. Не думал никогда, что такое бывает».

По словам ведущего сотрудника института Земли В. Сурикова:

«Вполне вероятно, мы стоим на пороге новой экологической катастрофы, и аванпостом ее будет Черное море, воды которого на 9/10 поражены сероводородом. В Черном море богаты кислородом только верхние 50 метров воды, уже на глубине 100 метров появляется сероводород, издающий запах тухлых яиц. Наличие сероводорода связано с экологическими кризисами прошлого: к примеру, 6 тысяч лет назад, во времена Всемирного потопа, произошло повышение солености Черного моря – и как результат гибель всего живого, не приспособленного к жизни в соленой воде. Миллионы погибших организмов падали на дно, что способствовало образованию сероводорода. Из карты Американского геофизического союза видно, что граница литосферных плит (зона, где наиболее вероятны землетрясения) проходит через середину Черного моря. Опасность землетрясений, эпицентр которых находится в море, в том, что возможен выход сероводорода на поверхность, а последствия этого могут быть самыми катастрофическими».

И все же будем надеяться, что повторных толчков не будет и наше море не сгорит.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

Южное бюро НТФ

Глава 9

Погоня и беседа

Елена и Александр выбежали на основную трассу, по которой с шумом проносились машины, но до автобусной остановки было далеко, и Елена предложила внуку бежать вниз, к морю, на станцию Мацеста. Она бежала босиком по горячему асфальту, не чувствуя, как обжигает ступни. Саша, конечно, легко мог обогнать Елену, но он не хотел ее оставлять и держался только на пару шагов впереди, чтобы стимулировать бег. Они не знали, кого больше опасаться: страшного бомжа или наркоторговцев – не исключено, что в перевернувшейся машине есть живые, которые решат их преследовать. Но не успели бабушка с внуком перебежать дорогу, как по трассе проехала машина с мигалкой, и сердитый голос заорал в мегафон:

– Остановились! Прекратить движение! Прижались к обочине!

Машины послушно останавливались, прижимаясь к тротуару, каждые со своей стороны. Не слишком ретивых могучий голос подгонял:

– К обочине, я сказал! Правая сторона, прижались! Всем стоять!

Обернувшись, Елена увидела выскочившего из-за поворота бомжа-громилу, он, прихрамывая, несся по пустому тротуару, сюда, за ними.

И на том конце длинного виадука, ведущего в сторону родной Хосты, показался кортеж машин какого-то важного начальника. Кортеж несся по мосту с огромной скоростью, но и бомж, хоть и хромой, бежал такими гигантскими скачками, что Елена, ухватившись за Сашину руку, изо всех сил потянула его вперед, на дорогу, в промежуток между прижавшимися к обочине самосвалом и «Скорой помощью». Бомж орал что-то, размахивая ручищами. Они едва успели пролететь перед бампером первой из длинных черных машин, выскочивших с моста, сопровождаемые дикими матами мегафонного голоса, и все же они были теперь на другой стороне. Елена оглянулась: бомж остался по ту сторону, и уже по обеим сторонам дороги двинулись навстречу друг другу рычащие моторами разозленные автомобили.

Они вбежали в заросли и по широкой, петляющей лестнице, по обвалившимся ступенькам бросились вниз, к морю.

– Что он кричал? – спрашивала на ходу запыхавшаяся Елена.

– Что у тебя красный пояс, – отвечал Саша. Соскочили на платформу, но поезда не было, ни в одну сторону. Они заметались по платформе, держа в поле зрения лестницу и заросли. Елена потянула Александра к домику-станции, где, видать, и работали, и жили: на каменной ограде сушились матрасы и подушки, но крохотный зал ожидания был закрыт.

Напротив, за рельсами, стояла огромная, круглая, желтая, полуразвалившаяся ротонда, колонны шли полукругом, лестницы с двух сторон вели кверху, на смотровую площадку, окруженную вторым рядом колонн, в центре площадки на возвышении стояла крохотная ротондочка, тоже с колоннами, все честь по чести. И с двух сторон от разрушавшейся постройки, полускрытая деревьями, чуть-чуть виднелась синяя макушка моря, упиравшаяся в начало неба.

Толстая стрелочница, хозяйка станции-дома, видать, успевшая искупаться в море, перешагивала через рельсы, отжимая длинные волосы, заплетенные в косу.

– Когда будет поезд? – закричала Елена, от нетерпения подпрыгивая на месте. Лестница все еще была пуста.

– Может, его менты задержали? – проговорил Александр. – Или машины?

– Задержишь такого! – с сомнением проговорила Елена. А стрелочница ничего не отвечала.

– Но ведь на Пластунке его задержали! – не соглашался Александр.

– А может, то был другой.

– Как другой?

– Какой поезд? – задала свой вопрос стрелочница, тяжело поднимаясь с рельсов на высокую платформу.

– Любой, любой поезд! – подпрыгивала Елена. – Какой-нибудь поезд, все равно, в какую сторону!

– Через пять минут будет пермский, из Адлера, а зачем вам?

– А он останавливается тут? – спросил Саша.

– Если в Сочи пути заняты – остановится.

Лестница все еще пустовала. Семафоры уже горели зеленым огнем.

Бабушка с внуком отошли на самый край длинной платформы: один в нетерпении смотрел в сторону Адлера, откуда никак не появлялся поезд, другая – на лестницу.

– Искупаться бы, – мечтательно сказал Саша, густые светло-русые волосы которого взмокли от пота и висели плетьми, и кивнул на видневшееся по ту сторону железной дороги море.

– И попить, – вздохнула Елена, у которой от бега по жаре, от жажды запеклись губы.

Рельсы тянулись между рядами бетонно-металлических опор, образующих букву «П», опоры стояли на расстоянии тридцати метров друг от друга, и на верхней поперечине этой «П» в ряд сидели серо-белые чайки-хохотуньи. И вот в первые ворота, оседланные чайками, ворвался поезд, он проехал между широко расставленными столбами ворот, а равнодушные к его шуму чайки даже не побеспокоились взлететь. И поезд остановился на первом пути.

Они подбежали к вагону, который остановился напротив них, сверху из открытых дверей глядела вдаль проводница в форме, с веником в руках. Елена закричала:

– Тетенька, возьмите нас до Сочи, пожалуйста!

– Мы заплатим, – достал из кармана пятисотку богатенький Александр.

– Идите, идите, нельзя, – отшила их проводница.

Елена потянула Сашу вперед: с этими тетками не договоришься, надо мужчину искать проводника. Она увидела улыбчивого дядьку-армянина в тамбуре следующего вагона и крикнула:

– Дядечка, миленький, возьмите нас, пожалуйста.

– Только до Сочи, – договорил Саша, размахивая купюрой. – Мы заплатим.

– Залезайте быстрее, – опустил навстречу им подножку проводник. И они мигом заскочили в вагон.

Бомжа все не было видно, и Елена начала уже успокаиваться: может, он и не за ними бежал, мало ли почему может бежать бомж, могут же у него быть свои какие-то бомжацкие дела…

Поезд все еще стоял. Последний пролет лестницы, выходящей из зарослей, оказался как раз напротив открытой двери вагона, и он был пуст. Поезд тронулся. Только Александр хотел по своей, перенятой у киношных американцев, привычке крикнуть: «Йес!», как вдруг бомж-громила показался на лестнице – и, вот черт, увидел их! Один рукав на его рубахе отсутствовал, этим рукавом он перевязал себе раненую ногу. Перемахнув, несмотря на хромоту, через пять последних ступенек, громила одним рывком оказался возле открытой двери вагона и вцепился в пол тамбура, который был ему всего по пояс. Елена с ужасом смотрела на странное лицо в темных мотоциклетных очках, из-за которых глядели на нее пугающе-неподвижные глаза. А проводник, как назло, ушел.

– Быстро… – гаркнул бомж, взмахивая ножищей, чтобы влезть в вагон, но что он хотел сказать, осталось невыясненным, потому что в этот момент Александр, открывший задвижку, захлопнул дверь и прищемил бомжу пальцы. Тот зарычал и отцепился. Но через стекло двери Елена увидела, что бомж вовсе не упал, как она надеялась, а, наоборот, бежит за набирающим ход поездом.

Они прошли этот вагон насквозь, он был полупустой: с начала июня трех недель еще не прошло, и курортники по домам пока не разъезжались. Затем перешли в следующий… Высунувшись из последней двери последнего вагона, Саша убедился, что бомж не бежит за набиравшим ход поездом, и захлопнул дверь.

Елена переоделась в тамбуре: платье сняла, а надела майку, натянула спортивные штаны и наконец-то обулась – в кроссовки. Ступни пекло, будто она бегала по гигантской сковороде, на которой испекли их город. Алевтинино платье после сегодняшнего дня нуждалось в срочной стирке. Хорошо, вроде бы не порвано. Елена, поплевав на пальцы, стерла румяна со скул, смазала помаду, а вот крашеные ресницы придется пока оставить, если стирать слюной, такие появятся фонари под глазами… да и не увидишь ведь, что перед носом творится.

Сразу после длинного тоннеля – в темноте тамбура они стояли, крепко взявшись за руки, – начинался сочинский вокзал, и бабушка с внуком, рассчитавшись с проводником, вышли из вагона.

Поезд прибыл на шестой путь. Они решили не спускаться в подземный переход, который был далеко от последних вагонов, а просто пересечь ряды рельсов. Елена оглянулась: поезд, составленный из зеленых плацкартных вагонов с белыми табличками на каждом «Адлер – Пермь», со свернутыми матрасами, видневшимися в окнах, с вышедшими на платформу проводниками, пассажирами, садящимися в вагоны, стоял в ожидании, когда диспетчер даст добро на отправление. И вдруг увидела, как с крыши последнего вагона спускается бомж-громила, он держался руками за какое-то возвышение, похожее на катушку, а его подошвы, в том числе перевязанная, нащупывали опору, вот перехватился руками, ноги оказались над закрытой дверью, встали на ручки по бокам, и бомж, соскользнув вдоль двери, спрыгнул на землю.

Елена, схватив Сашу за руку, показывала на бомжа-громилу.

– Сейчас найдем кого надо, и его арестуют, – разозлился Александр. – Он думает, на него управы не найдется. Гоняется за людьми средь бела дня!

Бомж, прихрамывая, бежал за ними, размахивал руками и вдруг заорал, будто труба заговорила:

– Елена! Прекрасноволосая!

– Он знает, как тебя зовут! – воскликнул Саша. – Он за тобой следил!

– А зачем он меня так называет? – удивилась Елена, ощупывая свои волосенки.

Они опять припустили, бомж орал, пытаясь их догнать:

– Быстроногий! Александр, постой!

– Он и тебя знает по имени! – удивилась Елена. – А то, что ты быстроногий, это уж точно!

Многие в вокзальной толпе оглядывались на бегущего высоченного босого мужчину в рубахе с одним рукавом, с перевязанной ногой, в мотоциклетных очках и кепке-«аэродроме», завязанной, как дамская шляпка, под волосатым подбородком.

– Во дур-рак! – говорил Александр, оглядываясь. – Его же сейчас менты повяжут. Решат, что террорист!

– Пускай забирают, – говорила на бегу Елена. – Мы же этого хотели! И кто сказал, что он не террорист?

– Да ладно тебе! Террористы такие не бывают… Может, он поговорить просто хочет, а мы бегаем от него. Что-нибудь важное сказать…

Елена подумала, что ведь, по сути, он спас их, перевернув машину с наркоторговцами, пускай у него были с ними свои какие-то счеты, но ведь им он тоже помог.

– А тетя Оля, ты забыл про нее?! – привела она последний довод.

– Что он нам сделает среди бела дня, в самом центре города?

Бабушка и внук остановились под китайской веерной пальмой-трахикарпусом, с обросшим седыми волосами стволом, выставившим во все стороны, от комля до вершины, рога.

Бомж медленно приближался к ним, огибая людей, и почти все – вот ужас! – были ему по пояс. Прежде Елена не видела его рядом с кем-либо и, не имея возможности сравнить, не представляла, до чего он высоченный: настоящий памятник. На него оглядывались, а дети показывали пальцами. Громила шел, растопырив руки кверху ладонями, как будто говоря: я ничего, я безвредный. Они стояли, готовые, в случае чего, сорваться и унестись. Елена увидела, что рукав, намотанный на толстенной ноге бомжа, пропитался кровью. Тот остановился в паре метров: рубаха расстегнулась, и на его волосатой, похожей на бочку, груди она увидела украшенный каменьями серебряный крест, из тех, что носят священники. Впрочем, на широченной груди огромный крест не казался особенно большим. Но откуда он у бомжа? Украл? Вдруг бомж сунул голую, толщиной с ее туловище, руку в карман штанов – они приготовились дать деру, – но он быстро вынул руку из кармана и на раскрытой ладони протянул ей…

– Это же твоя пропавшая шкатулка! – воскликнул Саша.

Александр, несмотря на свой почти двухметровый рост, едва доставал бомжу до сердца.

– Это ваше, прекрасноволосая Елена! – просительно гудел громила.

Елена схватила с ладони, величиной с хороший инжировый лист, шкатулку и в мгновение ока раскрыла ее: все было на месте. И янтарный кулон на цепочке, и обручальное кольцо, которое ей никогда уже не понадобится, и два перстня.

– Откуда это у вас? – с подозрением спросила она, задирая голову, пытаясь разглядеть за мотоциклетными очками выражение глаз бомжа.

– Спрятал, когда вас хотели пытать.

– Пытать?! – воскликнула она. – Меня?!

– Да, эти инквизиторы.

– Инквизиторы?! – так и села Елена.

Некоторое время все трое в полном изумлении таращились друг на друга.

– Быстроногий Александр там тоже был, – напомнил бомж. – А всего вас было восьмеро на великой горе Ах-Аг.

– Что это еще за Ах-Аг? – удивилась Елена.

– Может, он так Пластунку называет? – предположил Саша. – Где тебя менты допрашивали… инквизиторы-то, блин.

Бомж кивнул:

– Да, Пластунка, это имя я тоже слыхал. – Помолчав, громила улыбнулся и произнес с улыбкой: – Я так бежал, как будто за мной гонится Скамандр. Или, вернее, будто я сам – Скамандр.

Бабушка с внуком переглянулись: шуточки у бомжа были те еще.

– Кто это: Скамандр? – осторожно поинтересовалась Елена, но бомж не успел ответить, потому что Александр сказал:

– По-моему, это долгий разговор, может, нам куда-нибудь пойти посидеть? Я угощаю!

– Извините-с, – прогудел бомж-громила и даже пальцем помаячил у Саши под носом, – я не пью. Почему-то все хотят мне налить вина или, еще хуже, – пшеничной водки, но я не пью. И ни один из нас не пьет. Дали зарок, – бомж наклонился в три погибели, к самому уху Елены – ей потребовалась вся ее воля, чтоб не отшатнуться, но, как ни странно, ее не обдало волной вони, – и прогудел в него, подставив ладонь: – Во хмелю с тобой может случиться всякое.

Елене очень хотелось посчитать громилу за сумасшедшего, но почему бы тогда и себя не отнести к этой категории, поэтому она решила продолжить разговор:

– А что вы делали на Пластунке?

– Караулил, – отвечал бомж. – Я там живу… неподалеку. Вернее, жил, по соседству. И мне показалось, что время пришло, он вот-вот появится. Я должен был сопровождать его. Ведь прежде он никогда не бывал здесь, ему здесь все чуждо, хоть я и рассказывал немало. Не знаю, как ему удалось… Но только я его проворонил. И после так и не нашел. Обошел уже… – бомж растопырил пальцы, пошевелил ими, что-то подсчитывая, и сказал: – Семь пещер…

– Почему пещеры? И кого вы караулили? – спрашивала совершенно сбитая с толку Елена.

– Да батюшку же! – воскликнул бомж, как будто удивляясь их недогадливости. – Моего приемного отца, его зовут Мирон. А меня… простите, кажется, я забыл представиться, – бомж схватился за свою коричневую кепку-«аэродром», собираясь сорвать ее с головы, но, видно, вспомнил, что она привязана к подбородку, остановился с занесенной рукой и, опустив руку, церемонно поклонился и сказал: – Поликарп, Поликарп Миронович. Дальнейшего, я думаю, не надо. Можно просто Поликарп… Да, так будет лучше: Поликарп.

– А вы со Славой Кучкиным, бывшим борцом, случайно не знакомы? – в лоб спросила Елена.

– А кто это? – удивился бомж. – Не-ет, не знаком. Я, по правде говоря, никого здесь нынче не знаю. Кроме вас.

– А вот мы вас не знаем! – твердо проговорила Елена и прищурилась.

– И откуда вы знаете нас? – вмешался в разговор Александр. – Вы следили за нами?

– Конечно, я за вами следил, – не постеснялся признаться бомж.

– Зачем? – строго спросил Александр.

– Как я уже говорил, я никого здесь не знаю, я, конечно, бывал в этом месте, и не раз, но с тех пор тут все так переменилось, я ничего не узнаю. Все меняется, и так быстро: у меня просто голова кругом идет.

– А мы-то тут при чем?! – рассердился Саша.

– Вы, разумеется, в этом не виноваты, разве же я виню вас?! – испугался бомж и даже руками замахал. – Я один виноват в том, что оказался у вас, и в том, что случилось все это. Хотя, может, и не только я… я не знаю. Да это и не важно, важно лишь то, что мой батюшка стар, и я очень волнуюсь за него. Как бы не стряслось беды! И потом, только он может помочь… Боюсь, что у нас не так много времени. А я пока совершенно не представляю, кто это мог сделать…

– Что – это? – строго спросила Елена. – И хватит говорить загадками. У нас тоже от вас голова пошла кругом.

Бомж Поликарп даже зубами заскрипел от огорчения.

– Это – убийство, конечно. А что же еще?

Елена так и подскочила, сам заговорил об убийстве, ну не наглец ли!

– А… это не вы тетю Олю Учадзе укокошили? – брякнула она, отступая на всякий случай в сторону и Сашу потянув за собой.

– Я-а? – изумился бомж и так и остался стоять с раскрытым ртом, поросшим темной бородой, и этот по-детски разинутый рот при гигантском росте бомжа и при том, что его кепка, как чепчик младенца, завязывалась веревочками, создавал совершенно комический эффект. И Елена, против воли, расхохоталась.

– Как вы могли подумать такое! – воскликнул бомж. – И вы тоже! И вечно тебя подозревают… Всю жизнь расплачиваюсь за плохую репутацию предков. Хоть говорят, что яблоко от яблоньки недалеко падает, но я укатился далеко, очень далеко, под другое древо. Я велик ростом, но это еще ничего не значит. Однажды я слышал, что хорошего человека должно быть много, да! А ведь время не терпит, нужно поскорее найти убийцу, или убийц… ведь то, что случилось, – только цветочки, а ягодки будут впереди, я это предсказываю, хоть и не имею чести быть… впрочем, это не важно. Самое плохое здесь то, что это мог сделать кто угодно, и я совершенно не представляю, кто из них проник сюда. Это в первую очередь и нужно выяснить, мой отец очень помог бы нам, он так необычайно умен и проницателен, что смог бы разгадать эту загадку. Даже и по косвенным уликам. Но вначале нужно разыскать его! Надеюсь, что с ним ничего не случилось… Беда, что на Кавказе так много пещер! Мы могли бы отправиться прямо сейчас… Но прежде, конечно, нужно подняться на гору Ах-Аг, простите, Пластунку, если вам так больше нравится, откуда все и началось. Я мог что-то пропустить, какие-то следы, и вы, взглянув свежим глазом, могли бы обнаружить что-то, что натолкнуло бы всех нас на мысль… Я не ошибаюсь, ведь вы не были там, после того, после того, как…

– Не были, – сказала Елена и повернулась к собеседникам спиной.

– Не ошибаетесь, – подтвердил Александр.

– Я надеюсь, молодые люди, вы будете столь любезны, – стал неуклюже расшаркиваться бомж, – что соблаговолите сопровождать меня на гору Ах-Аг, простите, Пластунку…

– И только для того, чтоб сообщить нам это и позвать с собой, вы гоняетесь за нами по всему городу как сумасшедший?! – воскликнул Саша, а Елена укоризненно закивала.

– Получается, так, – подтвердил бомж. – И еще, чтобы вернуть ольховую укладку. И потом, если бы вы не убегали, я бы не бежал за вами.

Бабушка с внуком переглянулись. Бомж своими остановившимися глазами смотрел на них, козырек кепки был натянут по самые очки, и все Елене казалось, будто в узенькой щелке между краем козырька и очками брови как будто шевелятся…

– Нет, – Саша покачал головой, – мы не поедем, что нам там делать?! Пускай полиция занимается расследованием убийств, это ее работа, а мы в этом деле ничего не смыслим. Вас неверно информировали: мы не следователи и не спелеологи. И не Шерлоки, блин, Холмсы. Вы в нас ошиблись.

Бомж схватил его за руку, и лицо Александра исказила гримаса боли, видно, громила не рассчитал своих сил, он замахал руками и воскликнул:

– Простите, ради бога, Александр… Чеевич? Как вас по батюшке величать?

– Сергеевич, – пробурчал Саша, поглаживая предплечье. – Ничего, не растаю, не сахарный.

Но на его руке появились синяки от пальцев бомжа. Все это ужасно не понравилось Елене.

Поликарп меж тем вышел из-под пальмы, которая не отбрасывала тени, и, сделав приглашающий жест, двинулся по солнцепеку, и бабушка с внуком, как привязанные, потащились за ним, в надежде найти ответы на загадки, заданные бомжом. Они прошли круглое двухэтажное здание бывших железнодорожных касс, похожее на коробку с тортом, двинулись по улице Горького в сторону моря и завернули в промежуток между четырех-этажными домами, следом за Поликарпом. Бомж подошел к пустой скамейке, прятавшейся среди кустов олеандра, и опустился на нее. Извиняясь, он сказал:

– Кажется, я должен сделать перевязку…

Елена поглядела на здоровенную ногу бомжа, завязанную рукавом, который совершенно промок от крови, и, увидев, что за ними уже некоторое время тянется по горячему асфальту след из красных капель, воскликнула:

– Что же вы молчите? У вас там пуля?

Бомж покачал головой:

– Черное оружие с рогатой тенью поразило меня, но я вырезал пульку. – И он достал из кармана и подбросил на ладони вытянутую пулю.

Елена с подозрением посмотрела на карманы бомжа: чем, интересно знать, он вырезал эту пулю?! И все же она решила отправить Сашу в ближайшую аптеку за бинтами, ватой и зеленкой. Она сидела на некотором расстоянии от бомжа, готовая при первой опасности броситься наутек.

– Оружие становится все более быстрым, все более опасным, оно держит смерть в зубах, много смертей, готовых выскочить от одного движения указательного пальца, – говорил бомж, сокрушенно качая головой. – Держа автомат в руках, каждый может почувствовать себя сильным, даже совсем слабый, трус может подумать, что он герой, – это нехорошо. И тень оружия стала рогатой. А ведь говорят, что наличие рогов у чего бы то ни было – это плохой признак, хотя это, конечно, спорный вопрос.

Елена невольно посмотрела на тень, которую отбрасывал на асфальт бомж.

– А их вы тоже не знаете? – спросила Елена.

– Кого-с?

– Наркоторговцев, которые вас ранили, машину которых вы перевернули?

– Нет, – покачал головой бомж, – не имею чести. Я только накануне вернулся. Я ведь говорил: посетив все эти пещеры и не обнаружив там батюшки…

– А почему он должен быть именно в пещере? – прервала его Елена на полуслове. – Он что: изучает пещеры?

– Можно сказать и так. Он любит пещеры! То, что любишь, то и изучаешь, и наоборот: то, что изучаешь, то и любишь. Да и что на земле может быть лучше пещер?! Там всегда одинаково, там будто нет времени. Там хорошо думается. А мой отец любит думать. Очень любит. Так вот, вернувшись в сей, богатый народом, град, я решил обратиться за помощью к вам. В тот раз, когда я вынул из вашей сумки эту ольховую укладку с безделицами, которая лежит теперь у вас в мешке и из-за которой вы могли сильно пострадать…

– А почему вы решили, что я могу пострадать из-за украшений?

– Это же золотые украшения, хоть и грубо выполненные! А из-за золота, я уже имел случай в этом убедиться, могут произойти самые разные неприятности, и я решил от греха подальше перепрятать укладку, пока золото не конфисковали. Потом я пошел за вами и проследил ваш путь с горы Ах-Аг до самого вашего дома и затем только отправился на поиски отца моего. Я думал, что справлюсь сам, и, будь я у себя, я бы справился. Но здесь…

Тут вернулся Саша, который принес все, о чем его просили. Елена, несмотря на протесты бомжа, который хотел все делать сам, размотала его ножищу, отлепила листья подорожника и увидела на толстой лодыжке бомжа глубокую рваную рану, волосы вокруг которой свалялись от крови, и кровь все еще продолжала сочиться. Хотя Елена и была немного брезглива, но перевязывать Поликарпа вовсе не было противно: как ни странно, от него не воняло, а, напротив, пахло хорошо, даже очень хорошо, то ли молоком, то ли сеном, то ли прогретыми на солнце камнями, Елена никак не могла определить исходящий от него запах.

Александр сидел по одну сторону от бомжа, Елена, сделав перевязку, села по другую.

Поликарп между тем продолжал:

– Утром я увидел вас с быстроногим Александром, когда вы, спеша, проходили мимо моего паркового приюта. И вот, только я собрался выйти, чтоб последовать за вами, как увидел молодого человека с очень круглой головой, сверху донизу одетого в черное и которого я уже удостоился видеть накануне вечером, как раз возле дверей вашего дома. Черный человек шел за вами, в этом не могло быть никакого сомнения, но старался остаться незамеченным. Он проследовал за вами в автобус, и вышел там же, где вы, и прошел до того высокого дома, в двери которого вы вошли, а после вознеслись. Правда, он не стал подниматься за вами, но все время ждал вас внизу, пуская дым колечками и звоня по беспроводной телефонной трубке, по которой все теперь здесь названивают. И затем приехал этот вороной автомобиль, тот самый, который лежал потом, вы видели, кверху колесами, как майский жук. И, спустя время, вы вышли из дому и снова вошли в автобус. И опять этот черноногий следовал за вами. А в этом прекрасно украшенном парке черный человек сел в черную машину, которая тоже оказалась там, но никуда не ехала, а просто стояла, и опять позвонил по оторванной трубке, приглашая кого-то прийти в этот же парк. Я видел и слышал это, потому что окно в автомобиле было открыто, и из него по локоть высунулась рука с телефонной трубкой, и еще я увидел в вороном автомобиле других черноодетых. И вот, когда вы побеседовали с тем, с кем хотели, и, покружив, вышли прямо под дула рогатых ружей, появился еще один молодой человек, одетый в белое, как тому и следует быть, потому что он и стал жертвой. Да, это именно его вызвал по трубке черный человек с очень круглой головой. Я не мог допустить, чтобы и вас убили, как этого белоодетого. Дальнейшее вы видели. Когда вы столь стремительно скрылись, я, перевернув черное авто обратно на колеса и убедившись, что убитых до смерти там нет, а есть только оглушенные после сотрясения машины, пустился вслед за вами. Ибо, как я уже говорил, и так времени потрачено даром очень и очень много.

Бабушка с внуком опять переглянулись. Бомж говорил хоть и замысловато, но искренне, ему хотелось верить, и даже верилось, но Елене ужасно не нравились его глаза. Если бы еще этот Поликарп снял свои очки… При разговоре с ним она старалась не смотреть ему в глаза. Елена глядела на его большой рот, да, просто неприлично заглядывала в рот говорящему и увидела, что у него великолепные крепкие белые зубы, каких, пожалуй, не встретишь ни у одного бомжа во всей округе.

– А как вы оказывались везде так вовремя? – поинтересовался Александр, пытаясь поймать бомжа на несоответствиях. – Мы ехали на автобусе, черный человек на автобусе, те – на машине, а вы на чем следовали за нами?

– Я, как вы могли уже заметить, не останавливаюсь ни перед чем, следуя за своей целью, – нескромно отвечал бомж. – У меня есть большой опыт передвижений по этому богатому народом граду, и не только по этому!

Я могу ехать на любой крыше: поезда, автобуса, трамвая, только бы крыша выдержала, я бегаю столь быстро, не в обиду вам, зовущийся быстроногим Александр, будь сказано, что обгоняю всех людей, и даже многих из лошадей. Я лазаю по деревьям, как обезьяна. Я довольствуюсь малым, неприхотлив в еде и одежде. Люблю спать на земле, на камнях, могу, как оказалось, спать даже в снегу равнин! Раны заживают на мне, как на диком коте. – Елена при этом невольно взглянула на его раненую ногу, а бомж завершил свою речь словами: – Я крепок, как скала, – и в подтверждение так стукнул себя по груди, что она загремела, будто и вправду была каменной.

Поликарп, сунув под кепку сзади, на затылке, пальцы, почесался и немо уставился на Елену своими очками, потом повернулся к Саше, словно ожидая, что они немедленно сорвутся с места и помчатся на гору Пластунка-Ах-Аг.

Елена поглядела на часы на вокзальной башне, видневшейся вдали, над круглым зданием бывших касс, на том конце широкой кипарисовой аллеи: часы показывали пять часов пополудни.

– Когда же мы примемся за дело? – вынужден был задать свой вопрос бомж, проследив за ее взглядом. – Кстати, я ведь еще должен подарить тебе, прекрасноволосая Елена, одну вещь! – вкрадчиво продолжал он. – Одну хорошенькую вещичку, которая, по всей видимости, должна теперь принадлежать тебе, поскольку прежняя хозяйка этой вещи… Ну, не будем о грустном! Но вещь эта находится там же, на горе Ах-Аг. Так что, как говорится, все дороги ведут на гору.

Поликарп в нетерпении даже привстал со скамейки, призывая их следовать за ним.

– Да, – спохватился бомж, повернувшись и возвышаясь над ними наподобие горы, на которую звал их, – прекрасная Елена, ты извинишь меня, что я тебя так называю, а книга Медеи у тебя, надеюсь, с собой?

Бабушка с внуком, услышав вопрос, приросли к скамье.

Часть II

Поиски и находки

«Вечерние новости»

На центральном пляже города, в районе Морского вокзала, произошел странный случай: отдыхающий, который летел на парашюте, прикрепленном к моторной лодке, – такого рода развлечения становятся все более популярными на черноморских пляжах, – внезапно увидел под собой в море некий подводный объект… Произошло это в тот момент, когда мотор заглох, лодка остановилась – веревка, связывающая парашют с моторкой, ослабла, и парашютист стал опускаться вниз. Он встал ногами на твердую поверхность и даже пробежался по объекту. Но в этот момент мотор заработал, лодка сорвалась с места, и отдыхающий взвился на парашюте под небеса. Объект, разумеется, остался в воде. В приватном разговоре отдыхающий сказал, что объект этот – подводная лодка неизвестной модификации. Можно, конечно, сказать, что у человека разыгралось воображение, или еще проще: что парашютист перед тем, как взлететь, хорошенько приложился к бутылке. Но все это домыслы, а вот факт: отдыхающий по профессии офицер-подводник. Правда, он просил не называть его фамилию, мотивируя это тем, что слишком быстро все произошло и, видимо, какие-то сомнения по поводу объекта у него остались.

Когда моторка вместе с парашютистом развернулась и вновь оказалась на прежнем месте, никакого подводного объекта в море уже не было.

Алевтина Самолетова, Виктор Поклонский,

агентство «Национальный телефакт»

Глава 10

Дар бомжа

Бомж тяжело рухнул на скамью рядом с Еленой, и она увидела, что Поликарп как-то подозрительно раскраснелся. Выпить он не мог – никуда не отлучался, да и ведь уверял он, что не пьет, и Елена верила ему, она уже поняла, что это не простой, очень не простой бомж. Если жара виновата, то отчего он прежде – когда бегал за ними по солнцепеку – не был таким красным, как сейчас, сидя в тени, на скамейке.

– У вас температуры нет? – спросила Елена, поднеся руку ко лбу бомжа, спрятанному под козырьком кепки, но Поликарп резко отстранился:

– Что? Нет. Конечно нет, румяноланитая.

– Вы сами румяный. Да еще какой!

Бомж попытался закутаться в свою рубаху-обдергайку – при том, что жара была под 30 градусов, – поднял воротник и обхватил себя за мощные плечи. У него просто зуб на зуб не попадал, отчего завязки кепки под заросшим волосами подбородком тряслись.

По рассказу бомжа выходило, что ранен он из-за них, и вот теперь у него поднимается температура, тоже, выходит, из-за них. В больницу его, конечно, не примут… Елена поинтересовалась на всякий случай, есть ли у него документы, но документов, конечно, не было. Так же, как у нее… Кто знает, может, и бомж этот тоже никакой не Поликарп, как она не Лена Лебедева… Совсем рядом была железнодорожная больница, бывший военный госпиталь, и Елена, оставив Александра с бомжом, отправилась в регистратуру. Но, как она и думала, ее там и слушать не захотели: бомж, хоть и крутился возле вокзала, к железной дороге прямого отношения не имел, он должен был работать на путях, быть стрелочником, проводником или хотя бы охранять мосты или тоннели, только тогда бы он попал на прием в железнодорожную поликлинику. Когда она вернулась, Поликарп лежал поперек скамейки, привалившись к спинке, и совсем стал походить на обыкновенного бомжа, только скамейка ему была маловата, будто взрослый решил оседлать детскую мебель. Саша стоял рядом и не знал, что делать. Елена послушала: дыхание Поликарпа было тяжелым и неровным. Она позвала его по имени – бомж не откликался, казалось, он спал, но глаза за темными очками были по-прежнему открыты. Везти его в любую из больниц смысла не имело, все равно без полиса и паспорта не примут. К себе домой? Нет, Клава с ума сойдет, да и невозможно было представить эту тушу в обычной малогабаритной квартире. Елена посмотрела на Александра и сказала:

– Что ж, Саша, придется ехать на Пластунку, бомж своего добился, не мытьем, так катаньем. Не бросать же его здесь…

Александр пожал плечами. А Елена, словно оправдываясь, что смеет заботиться о ком-то еще, а не о нем одном, ведь в первую голову она должна думать о внуке, понизив голос, продолжала:

– И, знаешь, я думаю, что он не опасен.

– Недавно ты говорила совсем другое, – язвительно возразил Александр.

– А ты думаешь – опасен? – подхватилась Елена.

Они покосились на откинувшегося бомжа и отошли в сторону.

– Не в том дело. Кто он нам – сват, брат? Жил же он до сих пор без нас, не помирал. Выкарабкается…

– Саша, его же из-за нас ранили! Могли и убить… И потом, он такой странный, мы должны все выяснить: и с убийством тети Оли, и с книгой Медеиной. Откуда он все знает?.. И – что он знает? Кто он такой? Из каких мест? Что все это значит? А не хочешь – поезжай домой, я сама отвезу его на Пластунку. Мне так и так надо туда съездить, посмотреть, что с домом. Вот и съезжу.

– Ну уж нет, я тебя с ним не оставлю.

Помолчав, Александр добавил:

– Просто ты теперь стала такая… такая ужасная авантюристка, что…

– Я-а? – воскликнула, совсем как бомж давеча, Елена. И должна была сознаться, что и вправду ни за что еще каких-то полгода назад не стала бы возиться ни с каким на свете бомжом, будь он хоть трижды по тридцать раз странный и загадочный.

Вопрос заключался теперь в том, как доставить бомжа на гору. Денег у них с собой было… Елена посчитала деньги, и свои, и Сашины: всего оказалось пятьсот пятьдесят рублей. Может и не хватить. Тогда она достала из пакета шкатулку с драгоценностями, которую вернул ей Поликарп, – ну какой бомж сделал бы такое! Тоненький перстенек с аметистом был подарок бабы Сони; обручальное кольцо она не хотела трогать; оставался перстень с рубином, она покупала его сама, еще в 70-е годы прошлого века. Этот перстень она и нацепила на большой палец, на всех остальных пальцах перстень болтался так, что мог ненароком соскочить. Оставив Александра наедине с бомжом (и впрямь авантюристка!), она отправилась в аптеку, купила несколько упаковок парацетамола, градусник, вату и бинты, в магазине, на оставшиеся деньги, – хлеба и колбасы; потом свернула на трассу, откуда выезжали с окружной дороги машины, и поймала пустой грузовик. В обмен на перстень с рубином водитель согласился доставить их на Пластунку.

Увидев бомжа, лежащего на скамейке, он отступился было, но Елена так умоляла его, что парень, пожав плечами, сказал:

– Мое дело маленькое, – и крикнул бомжу: – Эй, громобой, вставай давай, карета подана!

Бомж поднял голову и покачал головой:

– Никуда я не поеду! Только на гору Ах-Аг! Или на поиски отца моего. Я боюсь, что может случиться непоправимое. Только не знаю, с кем. Может быть, со мной. Это было бы лучше всего. Я чувствую, что-то должно произойти. Ведь и у меня есть некоторые способности, как батюшка по доброте своей иногда говорил, конечно, желая подбодрить меня.

– Етит твою налево! – воскликнул шофер. – Ишь ведь, как заговорил!

– А может быть, непоправимое случится со многими. Это будет хуже всего. Хотя мне-то, конечно, должно быть все равно, ведь я чужой тут, и это не моя война, – продолжал на ходу бомж. Александр и Елена поддерживали его с одной стороны, а водитель с другой. Ручищи Поликарпа были горячее асфальта, по которому Елена, босая, совсем недавно удирала от него вместе с Сашей. – А вот вы… вы не чужие тут. Мало героев, очень мало героев, а тут потребуется герой! Я даже боюсь, что героев совсем нет. Вымерли. Кроме родовитости, нужно и соответствующее воспитание, а где его взять, когда нет воспитателей. Вот мой батюшка – он был учитель! Не смотрите на меня, я – его неудача, но были более удачные экземпляры, гораздо более удачные.

Бомж говорил почти в бреду, он старался идти, но ноги заплетались, и Поликарп в удивлении бормотал:

– Не понимаю, что со мной! Клянусь тучегонителем, никогда со мной такого не бывало! От меня вам столько беспокойства. Простите меня, простите меня, всех богов ради!

– Да помолчи ты, верста стоеросовая! – рассердился водитель. Машину он оставил в неположенном месте и теперь волновался, как бы за колечко не пришлось расплачиваться дорогой ценой.

Бомж, увидев грузовик, оживился:

– В прошлый раз я путешествовал на подобных таратайках.

Он перемахнул через борт и тяжело рухнул на дно кузова. Бабушка с внуком залезли следом. Елена посылала Сашу в кабину, сама она хотела держать состояние бомжа на контроле: он так горел, что ей казалось, может и не доехать до горы Ах-Аг… Но Александр отказался, он хотел быть вместе со всеми.

– Тогда лежите тихо и не высовывайтесь, – наказал им вконец рассердившийся водитель.

Когда они в следующий раз выглянули из-за борта, моря уже не было, они убрались от него в сторону горы.

Шофер открыл задний борт, и они, едва живые – так в этой железной посудине их растрясло, – вывалились из грузовика. Водитель с Александром хотели помочь бомжу спуститься, но Поликарп сам соскочил вниз.

– Все печенки отбила, – сказала Елена, снимая с большого пальца перстень и отдавая его водителю, который тут же нацепил его на свой мизинец.

Под дубом лежали черные свиньи, хряк, чесавший о ствол спину, приостановился и проводил их взглядом крохотных злых глазок. Бомж, прихрамывая, быстро шел к калитке дома Медеи, Елена с Александром даже не поспевали за ним.

– А ты боялась, не доедет, да он здоровее нас с тобой! – говорил Саша, но Елена так не думала. Она тоже торопилась – хотела увидеть разрушения, про которые говорила Алевтина. Но дом был цел! Только стал совсем низким, оттого что стоял теперь на земле, а не на сваях. Подломившиеся ноги домика кучками замшелых серых камней валялись по четырем углам.

Поликарп растянулся вдоль перекошенной веранды, от одного конца до другого, перегородив дверь, как огромный сторожевой пес. На веранду теперь надо было шагать прямо с земли: доски деревянной лестницы разметало по сторонам. Она попыталась растолкать бомжа, но безрезультатно. Перегнувшись через лежащего, Елена толкнула дверь – и она открылась. Тогда, сунув Поликарпу под мышку градусник, она перешагнула через него и вошла в дом.

Внутри разрушения были заметнее, чем снаружи. Доски пола во многих местах вздыбились, выскочили из пазов и поднялись в воздух, точно качели, мебель оказалась перевернута, зеркало упало и – Елена вздрогнула – да, треснуло! Разбитое зеркало – плохая примета.

Створка оконной рамы висела на одной петле. В окно Елена увидела, что крыша богатырской хатки не лежит на земле, как уверяла Алевтина, а, как и положено, покрывает дольмен. Елена распахнула дверь в большую горницу – там, конечно, полнейший бедлам: горшки, кадки, ведра, бидоны и кастрюли, в которых росли зеленые приживальщики, валяются на полу, а бедные фикусы, столетники, каланхоэ и прочие лежащие на боку растения большей частью погибли. Впрочем, урон растениям был нанесен не внезапным сотрясением, отчего они опустились на полтора метра ниже своего привычного уровня жизни, а тем, что после гибели тети Оли Учадзе их никто уже не поливал.

Елена, намереваясь выйти из дому, вновь перешагнула через бомжа; переступать через человека – дурная примета, и если один раз переступил, надо потом обратно переступить, говорила баба Соня, а то-де расти не будет. Хотя куда уж этому Поликарпу еще расти… Елена достала из волосатой подмышки бомжа градусник – и ойкнула: ртутная прямая вытянулась до 41 градуса!

– Так я и знала! – воскликнула Елена.

Что же делать-то? Вот, затащили мужика на гору… Правда, он сам сюда рвался. А вдруг он помрет здесь? Вдруг у него заражение крови? Она вынуждена была опять перешагнуть через бомжа, чтобы взять чайник и чашку, – Елена послала Сашу на колонку за водой, и они, с двух сторон приподняв бомжу голову и почти насильно разжав зубы, пропихнули в рот четыре таблетки парацетамола и влили в рот воды.

– Такой коломенской версте небось и шестикратную дозу надо, не то что… – нарочито грубо сказала Елена в ответ на вопросительный взгляд Саши: мол, а чего столько таблеток?

Потом она послала внука на чердак. Саша сбросил сверху залежавшиеся матрасы и подушки, спустил железную кровать, как велела Елена. Передав ему наружу, в низкое теперь окошко горницы, некоторые из погибших комнатных растений, чтоб освободить середину комнаты, она через окно же втащила в дом матрасы и устроила на полу постель для Поликарпа. В конце концов им удалось растолкать бомжа и препроводить на место, причем он, забывая наклоняться, оба раза врезался в притолоку. Как сноп, бомж повалился на матрасы вниз лицом, так что мотоциклетные очки хрустнули.

Ночью Поликарп бредил, правда, Елена ничего не могла понять, потому что бред оказался иностранный. Она разобрала только имя его отца, он почему-то звал отца по имени: «Мирон, Мирон», – и дальше шла полная белиберда. Елена в школе учила немецкий, Саша – английский, она слышала, как изъясняются на грузинском и армянском языках, но это было неизвестное наречие.

– Саш, а может, он японец? – шепотом спросила она у внука под утро.

– Ну конечно, – проворчал Александр, который не выспался, – рост у него как раз для японца, – и перевернулся на другой бок.

Было еще одно знакомое слово, которое она разобрала в горячечном иностранном бреду, вырывавшемся из бородатых уст бомжа. И слово это было – Медея.

Когда он упомянул вчера про книгу Медеи, дескать, не забыла ли она ее захватить, Елену чуть удар не хватил – если у девочек десяти лет бывают удары. Как он, этот бомжара, прознал про книгу?! Откуда?! И что он про нее знает? Поликарп отговорился тем, что, дескать, знал Медею как известную на всю округу травницу и что, мол, хоть сам не был болен, но отец его, к примеру, не совсем сейчас здоров, и он даже подумывал полечить его у Медеи, да вот не успели они, не застал он Медею в живых, ушла она и бродит теперь по асфоделевым лугам. А книгу эту, где написано о том, как излечить многие человеческие хвори, он как-то видел у нее.

Елена не слишком осталась удовлетворена ответом и посматривала на бомжа с подозрением. Утром, едва придя в себя, Поликарп отправился к колонке. И, как Елена ни уговаривала его лечь, мол, он еще очень слаб, что бредил ночью и что вначале надо бы измерить температуру, а уж ледяную-то воду ему пить ни в коем случае нельзя, – сунуть градусник под мышку он еще позволил: температура у него оказалась 38 градусов, – но и только. Лекарства пить бомж не стал и даже рассердился, что ему их вчера насильно сунули, он про это не помнил. Когда он размотал свою ножищу, Елена увидела, что вокруг раны появились опухоль и краснота, и сказала, что без антибиотиков теперь не обойтись. Может, и колоть придется. Но бомж заверил ее, что это ерунда, что у него шкура дубленая и что все это не стоит того, чтобы она – тут он опять назвал ее прекрасноволосой – беспокоилась о нем.

Опомнившись, она позвонила Клаве, сестра долго ворчала, мол, с нею не соскучишься, то одно у нее, то другое, пропали куда-то, ночевать не пришли, а она тут переживай, мало ей своих проблем. Спросила, говорить-нет Алевтине, что они на Пластунке торчат. Пока не надо, наказала ей Елена и велела вообще никому не говорить, что они здесь (эти-то, наркоторговцы, ведь живы, а кто их знает, что у них на уме). Попросила еще у сестры денег взаймы, мол, отдаст в конце лета, когда подработает на отдыхающих. Клава обиженно отвечала: на твои ведь деньги живем, твоей дочери, то есть, чего ты одалживаешься, бери – трать. Елена вздохнула и, делать нечего, решилась отправить Сашу за деньгами. Жить-то на что-то надо. Клаве велено было привезти деньги на вокзал, к такому-то часу, и захватить еще книгу Медеи, Александр к назначенному времени должен был подъехать туда.

Елена поставила варить «кирзуху», хорошо, перловая крупа завалялась в доме, еще Медеина, громадину бомжа ведь кормить чем-то надо, а почти всю колбасу Александр с утра пораньше умял. Она нарвала полкастрюли крупного, размером с палец, тутовника. Перед тем как отправиться в город, Саша съел половину ягод, но много еще осталось, да и шелковичные деревья росли вдоль поселковой дороги по эту сторону изгородей, и рвать тутовник могли все кому не лень. Она наказала Александру, прежде чем подходить к Клаве, хорошенько оглядеться, вдруг наркоторговцы вздумают проследить за Клавой от хостинской квартиры, а черную машину он теперь хорошо знает… Саша сказал, что это перестраховка, и в глубине души Елена была с ним согласна. Она надеялась, что встреча с бомжом, которая оказалась для наркодилеров хорошей встряской, отбила у тех всякую охоту встречаться с ними, ведь наверняка они объединили их и бомжа-громилу в одну команду.

Помешивая кашу, Елена думала про Поликарпа, который лежал кверху очками в соседней горнице. Не похоже было, что бомж живет, или жил, где-то по соседству, как он рассказывал вчера. Разве только в соседнем лесу… Но расположение Медеиного дома Поликарп знал хорошо, и, Елена ни минуты в этом не сомневалась, конечно, это его следы она видела возле дольмена в то утро, когда сюда заявились менты. Он припрятал шкатулку – и тем спас ее от больших неприятностей. Но как он здесь оказался? И в ту ночь, когда они пытались омолодить Клаву, где он был? Клаве мерещился чей-то взгляд, она все время говорила, что за ними кто-то наблюдает… Фу, ужас! Это был он? И ведь его она встретила тогда, на вокзале, в первый свой новый день…

Дверь хлопнула – Поликарп вышел на улицу. В распахнутое окно Елена увидела, что бомж, подойдя к богатырской хатке, подтянулся на руках, залез наверх и лег там, на голом камне, разбросав руки-ноги. Вдруг, откуда ни возьмись, слетел пропащий ворон, он спланировал прямехонько на бомжа и уселся на его раскрытую грудь, на серебряный крест, будто решил, что бомж мертв и нельзя ли попробовать, каков он на вкус.

– Загрей, кыш, Загрей! – закричала Елена и замахала на ворона руками. Бомж, услышав, приподнялся, обернулся, посмотрел на нее в окне и крикнул:

– А вы, значит, приятели? Я очень рад, прекрасноволосая, а то я думал, что придется представлять вас друг другу. – И он, как собаку, погладил ворона по изогнутому туловищу. А ворон каркнул свое коронное: «Сесыппуна!»

Елена так и вздрогнула! Бомж и ворона знает, впрочем, он говорил ведь, что бывал у Медеи… Ей вдруг пришло в голову, что ночью он бредил не по-нашему: может, он знает, про что каркает ворон? Может, они говорят на одном языке? Елена вышла из дому и, подойдя к бомжу – при ее приближении он поднялся и сел на крыше, а ворон, сорвавшийся с Поликарповой груди, покружил в воздухе и устроился на его плече, – поинтересовалась:

– А что это такое – сесыппуна? Вы случайно не знаете? А то он все: сесыппуна да сесыппуна, а что за сесыппуна?..

Бомж протянул ей с крыши свою гигантскую руку – левую, ту, что без рукава, мускулы бугрились под его загорелой кожей, будто морские булыжники под волной, – и сказал:

– Идите к нам, прекрасноволосая…

Елена замялась на мгновение, но он схватил ее руку своей ручищей, и не успела она оглянуться, как взлетела на крышу хатки. Крыша оказалась теплой, хотя солнце не так давно еще встало, и сидеть на ней было очень приятно. Поликарп постучал по камню костяшками пальцев, как стучат по дереву, когда боятся что-нибудь сглазить. Елена в недоумении уставилась на него. Он еще раз постучал по крыше богатырской хатки и сказал:

– Вот – сесыппуна. Богатырская хатка – по-убыхски, сесыппуна.

– А откуда вы знаете этот язык? – спросила после молчания ошеломленная Елена. – А… вы… вы случайно не убых?

Бомж проверил козырек своей кепки, крепко ли прилеплен к очкам, и покачал головой:

– Увы мне! Я и не убых.

– А язык откуда знаете? – не сдавалась Елена. – Его здесь никто не знает, тут ведь ни одного убыха не осталось после 1864-то года, когда они все в Турцию уплыли, – стала проявлять она добытые в библиотеке знания. – Они там ассимилировались, осталось несколько человек, которые считают себя убыхами, да и те языка не знают.

Поликарп пожал плечами и повернул голову к ворону, который клюнул его в очки, едва не разбив и второе стекло, бомж стряхнул ворона с плеча, и Загрей, обиженно каркнув, полетел на чердак. Оглянувшись, они проводили его взглядом и опять повернулись лицом к солнцу, которое сияло над соседней, изумрудно-зеленой горой. Поликарп сказал:

– Бывал в этих местах. Я же говорил, прекрасноволосая. Я много раз здесь был.

У Елены от сознания чудес, которые содержал этот ответ, страшно забилось сердце, но, покосившись на него, она спросила простое:

– А эту крышу кто, интересно, на место положил? – И она тоже постучала по крыше дольмена.

– Первым делом после поисков отца моего я пришел сюда, и когда понял, что не только батюшка здесь, но и другие тоже проникли… или другой… Когда узнал, что случилось здесь с вашей соседкой… Я действительно захотел хоть чуть-чуть навести тут порядок и положил крышу богатырской хатки на место. Это не составило труда.

– Не составило труда, – эхом повторила Елена, вспомнив, как бомж перевернул кверху колесами черную машину. – А правда, что она валялась в стороне от хатки?

– Да, она была во-он там, рядом с домом. Я так думаю, что летящей каменной крышей и подломило бревенчатому домику ноги, они рухнули – и домик сел на землю.

– И кто же это мог сделать? – осторожно спросила Елена. – Кто это – они, или он, которые, который… обладают такой силой, что…

– Если бы я знал, прекрасноволосая! – со вздохом отвечал бомж.

– Ах да! – воскликнула Елена. – Нам же предстоит это выяснить… Когда вы поправитесь. И все-таки: этот человек… или люди… Не каждому такое под силу… Вот вам – да!

– Не знаю, я не пробовал метать крышу на расстояние: я не дискобол! И ведь бывают посильнее меня. Гораздо сильнее!

– Значит, этот мужчина или мужчины, они…

– Необязательно мужчина…

– А кто же – женщина?! – воскликнула Елена. – Ни одной тетке это не под силу!

– Вполне возможно, прекрасноволосая, что крышу сорвало, как… как крышку с кастрюли, внутри которой скопилось слишком много некоего вещества, которому слишком долго не давали ходу.

– Извержение вулкана, что ли? – засмеялась Елена. – Хатка-вулкан?

– Ну, вроде того. Хотя, может быть, это живое существо, а не природный катаклизм. Я говорю: не знаю, мы и должны это выяснить! А вот насчет женщин – вы не правы! Я-то, напротив, подозревал, что тут женские руки действовали, судя по тому, что они сделали с вашей соседкой! Ведь они разорвали ее тело на части!

– И что? – удивилась Елена. – Почему вы думаете, что женщины способны на такое?! Это какой-то маньяк, даже если и не тот, которого посадили, а… какой-то другой. А женщины маньяками не бывают, я что-то такого не слыхала.

– А я слышал, да-с! И даже видел! При мне опьяневшие и потерявшие разум женщины, дочери одного почтенного человека, разорвали на части мальчика, своего племянника, и съели его!

– Фу! Какие ужасы вы рассказываете! – воскликнула Елена, невольно отодвигаясь от бомжа. – И где вы могли такое видеть? Это что-то из мира животных! Хотя животные спиртного не пьют… Это в жизни бомжей такое происходит?

Тут Елена ойкнула, вспомнив про кашу, и вынуждена была убежать – бомж, как пушинку, спустил ее с крыши.

Каша подгорела, сто лет у нее ничего не подгорало, а тут – на тебе! Она покликала бомжа. Поликарп не помещался за столом, и пришлось есть на веранде, расстелив на полу один из Медеиных платков, вынутых из сундука. Елена в разоренном доме никак не могла найти нож, чтобы порезать хлеб, и Поликарп достал из кармана складень с медной ручкой, на которой был странный узор из концентрических кругов. Бомж раскрыл нож: лезвие его оказалось длиной в ладонь, но по ширине нож напоминал больше тесак, чем обычный складень, – порезал хлеб и, сложив нож, спрятал его обратно в карман. Елена проводила складень взглядом, подумав, что вот этим ножом бомж и вырезал пулю из ноги.

Он поставил тарелку себе на колени и суповой ложкой, которая в его руках казалась игрушечной, в два счета умял кашу. Елена предложила ему остатки колбасы, дескать, не стесняйтесь, берите, но от колбасы бомж отказался:

– Я мясного не ем, прекрасноволосая.

– Пост, что ли? – поинтересовалась Елена, уважительно поглядев на крест, висящий на его волосатой груди.

– Нет, не пост, а зарок не есть мяса! Ни-ка-кого! Ну, или почти никакого…

Чаю бомж выхлебал целый чайник, а от тутовника опять отказался.

– Черная ягода, еда мертвых. Я не ем, и тебе, – бомж оговорился, сказав ей «ты», но тут же поправился, – и вам не советую.

«Тьфу ты, – ругнулась про себя Елена, – вот ведь какой бомж попался разборчивый: то ему не так, это не этак. Не знаешь, чем накормить бомжару!» Но ей стало не по себе. Помолчав, она спросила:

– А ваш отец – он тоже мяса не ест?

– Ни в каком виде! Он и крупы не ест, он приверженец традиций.

– А что же он тогда ест?!

– Дикие плоды. Орехи, желуди. Корни, семена, листья и стебли растений. Он многие травы ест, травы очень полезны и питательны, только, конечно, не все. Надо знать, которые можно есть. Батюшка знает.

Вдруг с груши-дички с карканьем слетел ворон и, спланировав прямо на белый Медеин платок, исполнявший роль скатерти, нацелился на колбасу.

Елена отломила ему кусок и подала на ладони, ворон подцепил колбасу и, расклевав, взлетел не на ее плечо, а на плечо бомжа, так что Елене даже немного досадно стало. Впрочем, на таком плечище птице, конечно, удобнее, чем на ее узеньком плечике. По плечу Поликарпа можно было даже прогуляться, перебирая лапами, – такое оно было широченное. Только ворон то и дело пытался долбануть его в очки своим изогнутым клювом, что не нравилось бомжу. Когда Загрей в очередной раз клюнул стекло, Поликарп согнал птицу, и ворон с тройным криком: «Емиш! Кодес! Мезитх!» – взлетел и скрылся из глаз. Поликарп, вскочив, проследил за его полетом, потом уселся обратно и сказал удовлетворенно:

– Хорошо полетел. Молодец, чернокрылый!

Елена удивилась:

– А что, он и плохо умеет летать?

– Смотря в какую сторону полетит, – отвечал бомж загадочно.

– А что он прокаркал, вы поняли?

– Конечно! Своих богов поминает. Вернее, убыхских. Овечий бог, морской и лесной.

К вечеру вернулся Саша и привез деньги: Клава выдала им целую тысячу рублей! Впрочем, сестре ведь было невдомек, что их трое, и не знала она, сколько они тут, на горе, просидят. Заветную книгу, обернутую в старый номер газеты «Аргументы и факты», по которой Елена собиралась ставить бомжа на ноги, Александр тоже привез. А от наркоторговцев, сказал, и следов нет. Наверно, решили оставить их в покое.

Елена, наведя кой-какой порядок в доме, взялась за Медеины растения: вынесла на волю оставшиеся в горнице, построила их в несколько рядов и принялась усердно поливать. Некоторые из растений только привяли, но многие совсем высохли. И все же большинство приживальщиков ей удалось воскресить, а многие через неделю уже зеленели. Столетник и некоторые виды кактусов умудрились с апреля до июня дотянуть без воды и остаться живыми и зелеными.

Александр ремонтировал окна и двери, опускал на место и приколачивал половицы, потом полез на чердак – хотел поправить что-то и там.

Бомж, уставившись на солнце, сидел на крыше богатырской хатки, Елена приметила, что он, как подсолнух, поворачивался на своей крыше вслед за солнцем: куда оно – туда и он. И всю следующую неделю Поликарп провел на крыше дольмена, он и дневал здесь, и ночевал, ни в какую не желая возвращаться в жилище. Елена уверяла, что он насмерть простудится на холодном камне – ночью-то крыша остывала; говорила, что он еще от одной болезни не оправился, а тут, глядишь, прицепится другая; вздыхала, ладно бы, если бы негде было жить, тогда понятно, а так, зачем терпеть всякие неудобства, когда удобства, если крышу над головой и матрасы на полу считать удобствами, в трех шагах. Никакие уговоры не действовали.

– Да отстань ты от него! – рассердился в конце концов Александр. – Каждый живет как хочет. На то он и бомж, чтоб на улице ночевать. Он привычный, что ты, не понимаешь? Он тут и задохнуться может, с непривычки! А так, видишь, как он быстро выздоравливает, на свежем-то воздухе.

Поликарп в самом деле очень быстро шел на поправку. Елена вспомнила, что в городе, когда Поликарп во что бы то ни стало хотел затащить их на гору, он упоминал про подарок, который, вроде как, лежит здесь, на горе. Она вовсе не была такой уж любительницей подарков, и потом, кто знает, что вообще означали эти слова, под словом «подарок» мог скрываться такой подвох, что не приведи господь. И все же то, что бомж больше не заговаривал об этом, покоробило ее. Можно было подумать, что она приехала сюда с Сашей, клюнув на речи о подарке…

Бабушка с внуком принялись копать огород, она не хотела, чтобы Саша бездельничал, а может, вспомнились Клавины слова, дескать, достался бы ей участочек, так земля бы не простаивала. Хотя, если честно сказать, смысла в этом не было никакого: землю надо было копать в январе – феврале. Картошку, горох и редис сажали в феврале, в марте – огурцы, помидоры и баклажаны; а сейчас, в конце июня, у людей уже все поспевало: молодую картошку подкапывали, нежные пупырчатые огурчики срывали с плетей, редиска давно отошла.

Бомж таращился на них с крыши дольмена и не делал никаких попыток помочь, хотя к концу недели чувствовал себя уже совсем хорошо и только слегка прихрамывал. А ведь такой оглобле вскопать огород – раз плюнуть. Когда Елена со смехом сказала ему, дескать, не надоело валяться-то, может, поразмялись бы немного, и протянула лопату, бомж так стал отмахиваться от нее, так замотал головой, что завязки кепки-«аэродрома» заходили под бородой во все стороны. Можно было подумать, что она дает ему в руки змею, а не лопату, впрочем, к змее он, наверное, отнесся бы лояльнее. Бомж оказался лентяем – этого Елена не ожидала, ей почему-то казалось, что Поликарп, наоборот, больше похож на человека трудолюбивого.

Так обстояли дела спустя неделю после того, как они поднялись на гору Пластунку, или Ах-Аг.

Бабушка с внуком отправились в город, а бомж должен был дожидаться их на горе. Елена решила, раз уж они ввязались в это дело, довести его до конца. Хотя, чем дольше они общались с бомжом, тем загадок и вопросов становилось больше, а ясности никакой.

Для того чтобы найти папашу нашего бомжа, говорил Александр, – представляю, какой у него папаша! – надо по меньшей мере иметь карту расположения пещер, если только он действительно сидит, как медведь, в пещере, а еще понадобится альпинистское снаряжение, потому что пещеры-то бывают разные. Елена хотела возразить, что Поликарп без всяких карт обошел вон сколько пещер! Но передумала: со снаряжением да с картами надежней. Только сомневаюсь я, говорил Александр, что его папаша может чем-то помочь в этом деле. Внук считал, что не было убийства, не было маньяка, а все произошедшее связано с каким-то взрывом. Если не теракт, так газ взорвался! Хотя фактически это ничем не подтверждалось.

Раздобыть карты и снаряжение Александр собирался у своего папаши-эмчеэсника. Когда Саша вернулся, то принес все необходимое, и даже сверх того, потому что отец дал ему рацию, каски, фонарики, спальные мешки и палатку. Он сказал отцу, что они с ребятами идут в поход к Воронцовской пещере. Самолетов ему поверил, а звонить Алевтине, чтоб удостовериться, он, конечно, не станет. Впрочем, Але, так же, как и Клаве, известна была та же версия.

Следовало еще позаботиться о деньгах, не все же на Алиной шее сидеть. Бабушка с внуком отправились на вокзал, где у какой-то отъявленной тетки отбили отдыхающих, не каких-нибудь подозрительных личностей, а вполне приличную семью из трех человек, пообещав курортникам близость моря, все бытовые удобства и тихую жизнь под сенью платанов и магнолий. Тетка погрозила квартиросдатчикам кулаком:

– Хулиганье! Клиентов отбивать. В следующий раз тут не показывайтесь, у меня вокзальный дворник деверь, он вас быстро отсюда вышибет!

Но Елена в долгу не осталась и крикнула:

– А вот у него, – и показала на Сашу, – мать корреспондентка НТФ! Мы в следующий раз с камерой придем, – и гордо удалилась, уводя за руку дочку курортников, которые поспешали со своими сумками да чемоданами следом.

Таким образом, одну комнату хостинской квартиры сдали отдыхающим, как Елена и планировала, во второй осталась Клава – наблюдать за сохранностью мебели, бытовых приборов, ванны, раковин и прочего, Елена очень надеялась, что она уживется со бздыхами.

Деньги с отдыхающих Елена велела Клаве – якобы хозяйке квартиры – взять вперед: расходы предстояли немалые, к походу, который мог стать не только многодневным, но и многонедельным, следовало подготовиться основательно: запастись подходящей для гор одеждой и обувью, не забыть аптечку, свечи и прочая, и прочая. Из еды опытный в этих делах Самолетов советовал брать в поход калорийную пищу: тушенку, сгущенку, крупу, тонкие армянские лаваши, которые долго не черствеют, а места занимают мало, и т. п.

Через пару дней, когда сборы были окончены, хорошо экипированные бабушка с внуком поднялись на Пластунку, где их дожидался бомж Поликарп.

Сбросив тяжеленный рюкзак, Елена открыла дверь в горницу: его там, конечно, не было. Тогда она выглянула в окошко и увидела бомжа: он сидел, свесив ноги, на крыше облюбованной им богатырской хатки, спиной сюда, лицом к солнцу. И… и на нем не было его вечной кепки-«аэродрома»! Головной убор с завязками и мотоциклетные очки лежали рядом. Ворон, как черное изваяние, сидел на плече Поликарпа.

– Сейчас я его поймаю! – сказал Саша, тоже заметивший, что бомж без вечных своих причиндалов. Елена видела, как осторожно, чтоб не спугнуть бомжа, подбирается к нему Александр. Ей стало вдруг страшно и неловко, как будто они хотели подсмотреть какую-то постыдную тайну, она не знала, что они могут сейчас увидеть, но ей не хотелось этого видеть. Она уже собралась крикнуть, позвать Поликарпа и тем самым предупредить его, но тут ворон каркнул: «Энджик-су!» – и спина бомжа напряглась. Почуяв неладное, он, не поворачивая головы, быстро схватил очки, напялил их на себя, на голову нацепил кепку-«аэродром» и, когда Саша, уже перестав скрываться, подошел к дольмену, Поликарп не успел только завязать тесемки.

Когда Елена спустилась к богатырской хатке, бомж, который слез уже с крыши, произнес, улыбаясь бородатым ртом:

– Я так давно обещал вам…И все не выполнял обещанного… Вы, по всей вероятности, решили, что я гнусный лжец, который раздает обещания, когда ему это выгодно, а добившись своего, тут же забывает о них, но это не так! Я всегда помнил о подарке, который обещал вам.

Елена, хотя ей было смертельно интересно, состроила рожицу, как бы говоря: да бог с вами, да не нужен мне никакой подарок, да не стоило беспокоиться…

Но бомж продолжал, уставившись на нее своими немигающими глазами:

– Не моя вина, что я не мог сразу вручить вам его, на то были свои причины. Не каждая из женщин может выдержать тяжесть этого дара. Потому что, не скрою, он несет с собой некоторые неудобства. Иные гибли из-за него, но он стоит того! Он, скорее всего, будет велик вам, прекрасноволосая Елена, но зато он так пойдет к вашим золотым волосам!

В продолжение своей речи бомж топтался у стены богатырской хатки и вдруг, нагнувшись, вытащил из дыры что-то до того ослепительное, что Елена зажмурилась. Открывая глаза, она застигла самый конец движения: руки бомжа водружали ей на голову что-то страшно тяжелое, и оно опустилось ей на лоб. Она подняла обе руки, чтоб пощупать нечто, и увидела дикий восторг в глазах замершего Александра. Ворон, по-прежнему сидевший на плече Поликарпа, взлетел, захлопал крыльями и закаркал: «Дыше! Гоуаше! Удде, удде!» Это было колючее на ощупь. Она сняла нечто со своей бедной головы: в руках у Елены был необыкновенной красоты золотой венец. Розы из огненного золота, свитые в венок, украшенные багряными рубинами, сверкавшими на солнце как глаза зверя.

Заметка из газеты «Третья столица»

Вчера в горах пропала группа туристов из Ижевска. Студенты Ижевского госуниверситета решили покорить ледник Псеашхо, проводника с ними не было. В последний раз они вышли на связь в 20 часов по московскому времени, уже после того, как спустились с ледника. Сегодня сотрудники МЧС обнаружили на одном из склонов палатку туристов, но их самих нигде не было. Все снаряжение на месте, не найдены только съестные припасы. За последний месяц это уже второй такой случай. При похожих обстоятельствах пропала семья из Москвы, отправившаяся покорять вершину Кемерин. МЧС предупреждает: в горах надо соблюдать технику безопасности.

Пресс-центр МВД

Глава 11

Бомж, овца и медведь

Такой чудовищной красоты Елена еще не видела. Это была красота, от которой захватывало дух, бросало в жар и в холод, ради этой прелести человек мог совершить что угодно. Потом уж Елена сосчитала, что в венце 40 золотых роз и 40 индийских рубинов горят в сердцевине каждого жаркого цветка, потом уж она разглядела каждый золотой лепесток, каждую золотую веточку, каждый золотой шип. Лепестки были такими же тонкими, как у живой розы, а шипы – такими острыми, что венцом легко было пораниться, и тогда капли крови украсили бы венценосца в дополнение к кровавым рубинам. Тот, кто сотворил это пламенное чудо, вложил в свою работу любовь и ненависть одновременно, любовь, переходящую в ненависть, и ненависть, которая, стоило солнцу осветить эти золотые цветы с глазами из багряных камней, могла обернуться любовью.

Но разглядывание деталей было после, а пока что бабушка и внук замерли в немом восторге! Елена вдруг засмеялась, держа венец на вытянутых руках, точно преподнесенный каравай хлеба с солью. Потом она вдруг сказала: «Мерси!» – может быть, вспомнив про иностранный бред Поликарпа, сделала книксен и поцеловала его в локоть, докуда смогла дотянуться. Бомж проговорил ошарашенно:

– Прекрасноволосая! – и схватился другой рукой за поцелованное место.

Александр говорил:

– Кла-асс! – и заглядывал в темную дыру дольмена: – Это оттуда, что ли? Где вы это нашли?

Поликарп улыбался из-под таинственной мотоциклетной полумаски и ничего не отвечал. А ворон просто сошел с ума: он бросался на венец сверху, как на добычу, пытался выклевать глаза-рубины, а когда его прогнали, стал бешено кружить над людьми, над дольменом и над кровавым венцом, безостановочно каркая.

Елена тоже сошла с ума в тот день: ни с того ни с сего вдруг начинала хохотать и смеялась до икоты; надев креп-жоржетовое Медеино платье с ивовыми листочками (выстиранное и выглаженное), стала вальсировать сама с собой, распевая про белый танец и хватая за руки то Александра, то бомжа, кто подворачивался ей по ходу движения. Ни тот, ни другой не умели танцевать, но Елена кричала, что научит их, сейчас же научит, она когда-то так вальсировала, что получала за это призы! Танцевали вначале в большой горнице, потом вокруг дома, потом вокруг дольмена, то и дело оказываясь на краю обрыва. Она вынуждена была обхватить бомжа за талию, а он, опустив ей подушечки пальцев на плечи, неуклюже топтался своими гигантскими босыми ступнями по белым маргариткам, росшим возле дольмена, и Елена командовала: «И-и раз-два-три! И-и раз-два-три!» Александр, заняв место бомжа на крыше дольмена, вокруг которого они вальсировали, и поворачиваясь на своем возвышении следом за танцующими, хохотал, запрокинув голову и показывая пальцем. А черный ворон был еще выше: следил за ними из чердачного оконца угрюмым взглядом древней вещей птицы. А они кружились, кружились и кружились, и на голове Елены сидел сползший до бровей и мешавший смотреть тяжелый золотой венец – царский подарок бомжа. И кружилась серая каменная избушка с черной дырой, кружились ослепительные зеленые хребты, и дневное светило кружилось, забыв свое место, как сумасшедшее. Все они сошли с ума в тот день.

Под вечер бомж полез на грушу-дичку, мелкие плоды которой, сверху зеленые, а изнутри коричневые, словно бы гнилые, но не гнилые, а, напротив, медово сладкие, – уже поспели. Несмотря на свой вес, он лазал так, что любой мальчишка мог позавидовать, да что мальчишка – не всякая обезьяна могла так виснуть на ветвях, карабкаться по пустому, без веток, стволу, забираться по непрочным ветвям на самую макушку. Поликарп принялся трясти грушу – и град зеленых плодов с грозовым шумом обрушился на землю и на завизжавшую Елену, на голове которой по-прежнему сидел золотой венец. Она сняла венец: на один золотой шип наткнулась на всем лету упавшая сверху зеленая груша, Елена осторожно сняла плод с острия и съела. Она все никак не могла расстаться со своим необыкновенным подарком: если венец не был водружен на голову, она должна была держать его в руках, если же руки были заняты, например, чистили картошку, – она должна была видеть венец, и он, дыша огнем, лежал на обшарпанном подоконнике.

Бабушка с внуком объелись груш, и Елена сварила огромную кастрюлю компота из этих диких терпких плодов, а также не созревших еще хорошенько яблок сорта «доктор Фиш». Ужинали опять на открытой веранде, на полу. Поликарп в этот раз ломаться не стал и один съел чуть не весь купленный в сельпо «сулугуни». Потом он, правда, сказал, что это – не сыр, да простят меня присутствующие. А вот настоящим сыром, который он сам делает, он надеется угостить их когда-нибудь. Или хотя бы одного из них… Потому что он чувствует: обстоятельства складываются таким образом, что, вполне возможно, им придется отправиться к нему в гости. Да, это вполне вероятно.

– А где он, ваш дом? – с подозрением спросил Саша, налегая на колбасу и пюре.

Бомж махнул рукой неопределенно, в сторону юго-востока:

– Там.

– Далеко? – не сдавался Александр.

– Далековато. Примерно четыре тысячи танцующих кругов.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – перевела Елена на доступный язык загадочные слова бомжа (наверно, перекружившегося в вальсе) и вздохнула, вспомнив про свою утраченную старость.

Бомж же закивал:

– Да-да-да! От многого знания много скорби, быстроногий.

Они втроем забрались на крышу богатырской хатки: Поликарп полулежал, опершись на локоть, Александр сидел, свесив ноги, а Елена в своем багряно-золотом венце стояла на коленях, – и все смотрели в небо, которое отсюда, с дольмена, казалось почему-то гораздо более близким, чем с земли. Звездное 3-Д полотно раскинулось над ними со своими серебряными созвездиями, Млечным Путем и тайными звездными тропами. Вспыхивала, как гроздь бриллиантов, Северная Корона, мигала звезда Алголь в созвездии Персея, и, видимая только антиподам, горела Альфа в созвездии Центавра.

Утром Елена проснулась мрачная, с дикой головной болью, будто с похмелья. Накануне венец из роз она спрятала в сундук, под тряпки Медеи, и, проснувшись, первым делом бросилась проверять, на месте ли он. Александр спал в соседней горнице, Поликарп, как обычно, дрых на крыше дольмена. Она не представляла, что делать с венцом, не с собой же его тащить, еще потеряешь или поломаешь ненароком, но и оставлять здесь сокровище тоже ведь нельзя! В конце концов она придумала: завязала венец в Медеин платок, положила тяжелый узел в целлофановый пакет, потом пакет сунула в другой пакет, а тот – еще в один, и закопала мешок с венцом в кадку, где рос столетник, пусть попробуют догадаться, где искать. Кадку со столетником занесли в дом, так же, как остальные воскресшие растения.

Поликарп сказал, что, прежде чем отправиться на поиски батюшки, им предстоит одно очень важное дело. Он даже не дал им позавтракать, велев Елене взять с собой ячменя в мешочке и немного соли, заткнул за мочальный пояс топор – и троица налегке двинулась в горы.

Оставив позади поселок и то спускаясь, то поднимаясь, чаще поднимаясь, путники, пройдя километров шесть, вышли на довольно ровное, травянистое место, с левого края которого тянулась косая, густо поросшая ожиной низина. Бомж, когда Саша в полный голос стал спрашивать «И что дальше?», принялся шикать и приложил палец к губам, кивая в сторону поля, обведенного цепью далеких гор, на том конце которого паслось облачное стадо овец. Александр пожал плечами, как бы говоря: ну и что? Ну, пасутся овцы, а нам-то что за дело? Елена тоже мало что понимала. Но она уже верила Поликарпу почти безоговорочно. Он знает, что делает… Александр мал еще ему указывать. Они стояли под сенью высоких буков, а подлесок из кустов боярышника, рододендрона и клекачки надежно скрывал их, даже гиганта-бомжа, так как кусты были три-четыре метра высотой. Поликарп зашептал:

– Ждите меня здесь. Не разговаривайте – ветер дует в ту сторону. Я скоро.

Сняв свою яркую клетчатую рубаху, он сунул ее Елене, топор вручил Александру и побежал вначале на четвереньках, стараясь держаться ближе к колючим кустам ожины, заросли которой доходили до самого стада, а после лег на землю и пополз по-пластунски, извиваясь всем своим громадным мускулистым телом в синих штанах.

Пастух, старый дед, сидел по ту сторону стада и читал газету. Бомж подполз уже к крайним овцам, передовой куст ожины скрывал его, наверное, он выбирал момент. «Может, там и Галактиона Хаштария овцы пасутся», – подумала Елена. Нет, стадо слишком большое: пластунские грузины не держали столько овец, теперь редко у кого есть овцы, говорил как-то Галактион. Видимо, это овцы шапсугов, чей аул находится по ту сторону гор, наверно, там, на их стороне, уже не осталось травы, и старик пригнал овец сюда. Вон на нем и папаха, каких грузины отродясь не носили. Тогда где-то здесь должен быть балаган, сооруженный шапсугом. Елена пригляделась и приметила на дальнем конце поля сплетенный из гибких прутьев фундука и накрытый буркой походный дом горца. А собаки?! Где-то рядом должны быть собаки! Бомж подполз к ногам пасущихся овец и, улучив момент, одним движением опрокинул на спину заблеявшее животное, остальные прянули в сторону. Взвалив овцу на плечи, Поликарп понесся прочь. Старик на том конце поля вскочил, побежал к балагану, но Поликарп, не успел пастух преодолеть и четверти пути, был уже здесь, рядом с бабушкой и внуком, под деревьями.

– Бегите, – заорал бомж, и они побежали.

Елена, оглянувшись, увидела: Поликарп бросил белорунную овцу на землю, достал из карманов пеньковые веревки, двумя движениями скрутил ими передние и задние ноги животного, опять забросил овцу себе на плечи и побежал следом. Овца подпрыгивала на его плечах и жалобно блеяла. Бомж, несмотря на заплечный груз, мигом догнал их. Раздался винтовочный выстрел, прозвучавший вхолостую. Потом собачий лай. Елена отстала от своих, она бежала по тропе, петлявшей под деревьями, среди низких, но таких колючих кустов иглицы, слыша за спиной дробный топоток собачьих лап. Не выдержав, она обернулась – и увидела в четырех шагах от себя двух громадных кавказских овчарок, готовых ринуться на нее. Поликарп, оглянувшись, тоже увидел псов и, не бросая своей добычи, в три прыжка подскочил к Елене и остановился, уставившись в собак своими черными очками. В этот момент и Александр с топором наперевес подбежал к овчаркам. Но вдруг разогнавшиеся псы, с лету едва не ткнувшись в ноги бомжа, стали как вкопанные и, заскулив, поджали хвосты и с жалобным воем бросились наутек, вон из лесу, обратно, к привычным запахам: овец, хозяина и травы.

– Они нас испугались! – захохотал Александр и взмахнул взблеснувшим топориком.

Теперь троица уже не бежала, а шла скорым шагом, и через какое-то время Поликарп остановился и положил овцу на землю. Деревья расступились, образовав полянку, место было чистое, не протягивала свои утыканные шипами лианы дротянка, похожая на колючую проволоку, не высовывали шипы ожина с иглицей. Поликарп присел перед связанной овцой на корточки и воскликнул:

– Прекрасноволосая, быстроногий, идите сюда!

Они подошли, он раздвинул овце губы, и в овечьем оскале открылись крупные золотые зубы.

– Ни хрена себе! – воскликнул Александр. – Какой это дурак овце зубы вставил?

– Вставил?! – закричал бомж. – Это чудесная, восхитительная, прекрасная овца! Поверьте, на своем веку я перевидал немало овец! И ни разу не встречал золотозубую. А у меня большое стадо. Очень большое. Я думаю, такую овцу не найдешь ни по ту, ни по эту сторону хребта!

Он погладил животное:

– Хорошая, добрая овечка. Самая лучшая овечка. И совсем молоденькая.

– И что мы с ней будем делать? – спросил Саша. – Продадим? Или… черт, маме для репортажа как раз бы сгодилась! Ведь это сенсация! Скажи, Лен?

– Мы принесем золотозубую в жертву, – торжествующе проговорил бомж. – Для того мы ее и похитили. Я давно слежу за этим стадом.

– В жертву?! – хором воскликнули бабушка с внуком и переглянулись.

– В первый раз я не сделал этого, и вот: поиски не увенчались успехом. То, что нам попалась такая редкая овца, – это знак! На сей раз все будет по-другому. Лучшая из овец поможет нам. Да!

– А разве, разве… вы не христианин? – воскликнула Елена, с подозрением уставившись в лицо Поликарпа. Бомж подарил ей украденный из какого-то музея венец – и она растаяла. Вон он как ловко занимается воровством, украл овцу – может украсть и что-нибудь другое, что угодно утащит! Он полностью усыпил ее бдительность. Ему что-то нужно от них – вот он и старается. Но что? У них же нет ничего… Может быть, книга Медеи? Но он давно мог бы украсть ее, если бы захотел.

– На вас же крест, – продолжала она. – Какое жертвоприношение?! Вы что?

– Все боги любят жертвы, – бормотал бомж. – В той или иной форме. В том или ином виде. Хоть она и говорила, что Бог – сам жертва. Но другие… Ведь есть и другие, да-с! И потом… – Бомж посмотрел на них, притихших, и добавил: – В любом случае ее бы съели. Рано или поздно. Это же овца. Я не ем мяса, кроме… кроме жертвенного, да и вам нужно подкрепиться перед дальней дорогой, вспомните, мы же не завтракали. Вот сейчас и пожарим мясо.

– Шашлык, – сказал Александр, сердито усмехнувшись.

– Да, да, шашлык.

Поликарп послал их за хворостом и валежником для костра, и они углубились в лес.

– За ним нужен глаз да глаз, – тихо сказал Саша, когда они удалились от бомжа на достаточное расстояние.

– И все-таки мы пойдем с ним! – отрезала Елена. – Мы должны все выяснить. Нельзя оставаться в темноте.

Когда бабушка с внуком вернулись, таща раздобытые в лесу коряги, сучья и палки, то увидели вместо живой, покрытой белым руном овцы красную тушу, с которой шкура была наполовину, как перчатка с руки, снята. Поликарп ножом с бронзовой рукояткой продолжал ловко свежевать убитое животное. Елена увидела, что бумажный пакет с крупой опустел: видать, бомж, перед тем как заколоть овцу, зачем-то обсыпал ее ячменем, и часть зерен просыпалась на землю. Пенек, стоявший посреди поляны, был весь в крови. Заклание происходило здесь. И все же Елена была благодарна Поликарпу, что овцу зарезали не при них. «Если у него стадо овец, он привык это делать, – думала она, – для него это плевое дело. Так же, как для Галактиона, для шапсугов. И… и просто он настоящий мужчина».

Освежевав овцу, бомж вырезал сало, отрезал бедра и положил в сторону, а остальное принялся кроить на куски. Потом он свалил несколько молодых дубков и расчленил их на дрова. Указал Александру на пенек, мол, там надо сложить костер из валежника. Сухой валежник вспыхнул, когда Саша поднес к нему зажигалку. Бомж свалил еще затесавшийся в подлесок куст лавра и теперь подкладывал в огонь зеленые лавровые ветви, которые потрескивали. Костер разгорелся, Поликарп положил в огонь отсеченные ноги животного и покрыл их жиром.

С жертвоприношением было покончено, Поликарп принялся насаживать на голые ветки лещины куски овечьего мяса. Бабушка с внуком вздохнули облегченно: казалось, это обычный пикник. Они даже принялись помогать бомжу. Пожаренное на угольях мясо, хоть и не приправленное луком и предварительно не замоченное в воде с уксусом, в минералке или кефире, оказалось необычайно вкусным. Да и потом, они страшно проголодались за время своей вынужденной прогулки! Бомж, несмотря на уверения в том, что обычно не ест мяса, ел с жадностью и умял чуть не пол-овцы. Александр, вообще любивший мясо и не дававший никаких зароков, не отставал от него. Да и Елена, забыв про то, что золотозубая овца совсем недавно была живой и бегала с товарками по полю, с удовольствием уминала мясо. Про золотые зубы овцы никто уже не вспоминал. И теперь, когда овечка была съедена, Елене стало казаться, что зубы у овцы были вовсе не золотые, а просто очень-очень желтые, желтые до того, что в тот момент, когда бомж обнажил их, на них упал солнечный луч, и зубы взблеснули, будто золотые.

Вернулись домой уже под вечер, принеся с собой остатки овечьего мяса, хватило и на ужин; и утром, прежде чем отправиться наконец в путь, позавтракали бараниной.

Поликарп опять удивил их: пока они были внизу, в городе, он, оказывается, по-своему готовился к дороге и теперь предстал перед ними не босой, а обутый. На ножищах бомжа оказалась сплетенная из лыка обувь: сандалии не сандалии, лапти не лапти, что-то среднее. Впереди к подошве крепились две лыковые веревки, которые продевались между первым и вторым пальцами, на подъеме веревки фиксировались чем-то вроде деревянной пряжки и дальше переплетались крест-накрест, почти до колена. Елена, взглянув на бомжа, вздохнула: видно, пробираться придется окольными путями… Мало того, что спутник – великан, мало того, что на нем мотоциклетные очки и грузинская кепка, мало того, что мускулы такие, что страшно смотреть (второй рукав рубахи был для симметрии оторван), так он еще и лапти себе сплел!

– Горе ты мое! – воскликнула Елена, качая головой. Но, впрочем, это означало еще и то, что рана на ноге уже совсем не беспокоит бомжа, коль он решился переплести ее вервием.

Встали рано: солнцу предстояло еще подниматься и подниматься, чтоб выйти из-за горы и осветить Пластунку. Перестук поезда перекликался со стуком дятла, сидевшего в своей красной шапочке высоко на дубе. Поликарп сказал, что будет дождь, дятел выстукивает-зовет его. Бомж снял с плеч спутников тяжеленные рюкзаки, навесил на себя и, ступая перевитыми ногами легко, точно кошка, шагал впереди. Да еще на левом плече, поверх рюкзачной лямки нес ворона Загрея, который вздумал сопровождать их.

– Тебе-то хорошо, Загреич, ты едешь, а мы идем, – посмеиваясь, говорила Елена. Ворон, решившийся, видать, молчать в тряпочку, не каркал. А настроение у всех было приподнятое. Четверка спустилась с Пластунки и двигалась по дороге вдоль реки, когда ворон разинул клюв и, каркнув: «Шибле!», снялся с могучего плеча Поликарпа и перелетел на плечико Елены: груз ворона она тут же и ощутила. Но птица недолго ее баловала, а, прокаркав второй раз то же самое, перелетела на плечо Александра. Сашу ворон еще ни разу не отмечал своим вниманием, хотя тот частенько пытался приручить птицу и не далее как вчера скормил ему несколько отличных кусков овечьего мяса, но Загрей баранину склевал, а Александра не удостоил и взглядом. И вот теперь ворон уселся на его плечо, Саша повернул к нему улыбающееся лицо, но Загрей вдруг клюнул парня в лоб своим загнутым клювом, Александр вскрикнул и схватился за отмеченное место ладонью. Он отмахнулся от птицы, но та уже и сама снялась с плеча, взлетела кверху и кружила над ними, набирая высоту, поднялась к самому небу, выше покрытой лесом горы Ах-Аг, и они провожали взглядом полет до тех пор, пока ворон не пропал за горой.

– Домой полетел, – сказал Поликарп и опустил голову. – Состарился, бедолага.

Отправились на станцию, с тем чтобы сесть в электричку, доехать до Хосты и оттуда начать свои поиски. Как Елена и опасалась, на маленькой станции с коротким названием на высоченного Поликарпа стали обращать внимание все невысокие людишки. Она велела ему стать за дальнюю колонну и не выходить из-за нее, но дети, побросав родителей, забыв про мороженое, подбегали к колонне и стояли, разинув рты и тыча в бомжа пальцами. Тогда она велела ему идти в туалет, запереться в кабинке и не выходить оттуда до тех пор, пока Александр не придет за ним. Поликарп собирался, по своему обыкновению, ехать на крыше, но Елена купила ему билет и потребовала, чтоб он ехал, как все, в вагоне. Наверное, она погорячилась…

Когда поезд после темноты, освещенной только лампочками тоннеля, выскочил на ослепительный солнечный свет – из двери тамбура появился контролер. Поликарп сполз по скамейке, он сидел, затолкав длиннющие ноги далеко под стоящее напротив сиденье, но все равно возвышался над всеми: конечно, контролер сейчас же заметил его, отличил ото всех и закричал с того конца вагона:

– Гражданин в очках, зачем вы встали на полку? Кто разрешил? Да, да, я вам, вам говорю, господин рокер. Стоя ехать не полагается. А ну слазьте! Если одни будут ногами на полки вставать, а другие белыми штанами садиться, то что получится, а?.. Слазьте, кому сказано!

Но у «господина рокера», как ни старался он уменьшиться в размерах, ничего не выходило. И взгляды пассажиров вагона вновь устремились на бомжа.

Между тем кипевший негодованием контролер все приближался и наконец приблизился и обнаружил, что «господин рокер» вовсе не стоит на полке, как он думал, а, как положено всякому дисциплинированному пассажиру, сидит. Контролер захлопнул сам собою раскрывшийся рот и, надорвав билеты странной троице пассажиров утренней электрички, вышел на следующей станции и напился.

Все трое глядели на мелькавшее в окне море, мимо которого шел поезд. Поликарп принялся считать буны, досчитал до ста, сбился со счета и сказал:

– Немолчношумящие волны смоют все. Может быть, и стоит. Если бы я не знал вас, мне было бы не жаль. Но когда познакомишься с кем-то так, что видишь их глаза, то не можешь уже так просто умыть руки… морской водой. И потом, она бы не простила мне, я думаю. А я ведь все еще надеюсь встретиться с ней. На асфоделевых ли лугах или гораздо дальше. Я не знаю, где она, и это меня угнетает.

– Да кто это – она? – спросил Александр.

Но бомж не расслышал или сделал вид, что не расслышал.

Когда они вышли на хостинском вокзале, Поликарп, топнув по горячему перрону ногой, отчего из ближайшего кустарника вспорхнула стая всполошившихся воробьев, воскликнул:

– Ненавижу поезда, грузовики, автобусы, авто и всю технику до седьмого колена! Сколько езжу – никак не могу привыкнуть.

Но, чтобы добраться до Воронцовской пещеры, пришлось опять ехать в ненавистном транспорте, хотя, будучи один, Поликарп, конечно, не полез бы в тесное маршрутное такси, а пошел бы пешком. Водитель косо смотрел в зеркальце, отражающее салон, но когда Елена заплатила за одного бомжа, как за троих, шофер немного успокоился, хотя не переставал выглядывать подозрительную троицу в зеркальце.

Первой земляной дырой на их пути была Воронцовская пещера. Возле пещеры оказался разбит палаточный городок туристов, поэтому Елена сомневалась в успехе предприятия. Отец Поликарпа – ведь он, видимо, страшный нелюдим – вряд ли выбрал для себя такую пещеру, в которую то и дело суются жадные до впечатлений люди. Выходит же он когда-нибудь из своего укрытия, чтоб добыть какую-то еду, даже если ему достаточно желудей и трав, как уверяет Поликарп. Но осмотреть пещеру все же не мешало: туристы бродят только в самом ее начале, на небольшом пятачке, не отваживаясь забираться вглубь. По слухам, лабиринт пещерных ходов и переходов, становясь все более разветвленным, уходит под землю и, как говорил в походе пятидесятилетней давности покойный учитель физкультуры, достигает центра Земли.

Александр разбил палатку в непосредственной близости от входа в пещеру, с тем чтобы утром опередить туриков, которые долго не ложились, жгли костры и пели про солнышко лесное.

Елена специально для бомжа взяла в дорогу консервированные бобы, они с Сашей собирались есть тушенку, которая никак не напоминала мясо коровы, принесенной в жертву, и не подходила для Поликарпа. Но когда она сунула ему котелок с теплыми бобами, тот, ткнувшись в них носом, помотал головой и отдал котелок.

– Бобы не черные, и это не мясо, – попеняла бомжу Елена.

– Я знаю, прекрасноволосая, но это женская еда.

– Какая еще женская еда?! – воскликнула ошарашенная Елена. – Разве еда бывает мужской или женской?

– Если ты, волоокая, съешь боб, то освободишь от сна смерти кого-то из своих предков. Может быть, даже и… А если я съем боб, то кто-то не сможет родиться, потому что я никого не могу родить.

– Ничего себе заявленьице! – воскликнул Саша. – Никогда такого не слышал! Значит, получается, мужчина тут ни при чем, – он покосился на бабушку Елену, – я имею в виду зачатие. Съела боб – и родила! А не съела – не родила. Хорошенькое дело!

Елена тоже в полном недоумении смотрела на бомжа: шутит он, что ли? Но Поликарп стал так настойчиво совать ей эти бобы, что она не в силах была отказать ему и съела продукт, чтоб не пропал.

Впрочем, даже по Поликарповой системе зачатия ей не удастся никого родить, потому что она все еще ребенок, а не девица. Елена сунула в горячую золу картошку, надо же этого чудака чем-то кормить…

Легли пораньше, бомж остался снаружи и отказался от одеяла. Впрочем, бабушка с внуком ничему уже не удивлялись.

Перед походом достали снаряжение, которое могло понадобиться в пещере, оделись потеплее, обули болотные сапоги, на голову водрузили рабочие каски с прикрепленными к ним фонариками и отправились. Правда, Поликарп не пожелал вносить изменений в свой костюм и только согласился взять фонарь.

Шли гуськом: бомж с рюкзаками впереди, бабушка с внуком следом.

Когда спустились по выбитым в горе ступенькам в нижний ярус, ход расширился до того, что искатели смогли идти рядом. Дойдя до пересечения трех ходов, они выбрали центральный и пошли по нему. Александр ставил мелом метки на влажных, будто запотевших стенах, чтобы сыскать дорогу назад. Кружа по извилистым проходам, которые порой оказывались ложными, путники прошли около километра. И вдруг ход оборвался – пришлось обвязаться и спуститься почти на десяток метров вниз. Поликарп лез первым и принял Елену, которая, хоть и лазала по деревьям лучше любого мальчишки, по отвесным скалам никогда еще не спускалась. Пережив несколько головокружительных моментов, она попала в лапы бомжа, который поймал ее, точно летящую белку, и поставил на камни.

Внизу был громадный зал с гроздьями сталактитов, похожих на сосульки; задрав головы, они осветили налобными фонариками эти известковые заросли, а белые стены зала, по которым скакал свет фонарей, бормотали о зиме. Из зала вели целых пять черных ходов. Поликарп, направив туда фонарик, выбрал третий, и все двинулись следом. Через какое-то время ход сузился и потолок опустился, пришлось идти внаклонку, а бомж встал на четвереньки и стал помогать себе на ходу руками, передвигаясь и таким способом очень легко. Потом им пришлось лечь на спину, как советовал сыну Самолетов, и, отталкиваясь подошвами, ползти по грязным, мокрым и острым камням. Потолок навис уже так низко, что, казалось, приподними голову – и упрешься носом. Бомж пару раз застрял в шкуродере, ни туда, ни сюда, и Саше, который полз первым, пришлось тащить его за руки, а Елене толкать в ступни. Наконец эта кроличья нора вывела их в следующую галерею, отсюда они нырнули в ход, который, извиваясь на манер змеи, вывел их в низкий полутемный зальчик. Сбоку сюда попадал краешек дневного света, который отсвечивал из коридора на той стороне. Поликарп, поводя фонарем, настороженно огляделся и втянул в себя воздух. Он сделал знак оставаться на месте, а сам, бесшумно ступая, двинулся к этому коридору. Он вошел в него, завернул за угол. И вдруг раздался дикий рев… Александр бросился вперед, Елена за ним.

Завернув за угол, они увидели Поликарпа в объятьях громадного рыже-бурого медведя и отпрянули в сторону. Медведь и бомж были, пожалуй, одного роста… и почти одинакового телосложения. С высоты трех метров, сквозь пролом в бугре стены, похожий на широкую горизонтальную бойницу, вовсю светило солнце. Фонарь Поликарпа валялся на полу пещеры. Медведь разинул страшную клыкастую пасть, и его зловонное дыхание ощутили даже бабушка с внуком. У ног топтавшихся – пары мохнатых и пары переплетенных – валялись мотоциклетные очки… Изловчившись, бомж сунул руку в пасть медведя и дернул его за язык. В медвежьей пасти что-то заклокотало, он рыкнул и хватил Поликарпа лапой: кепка-«аэродром» слетела с кудлатой головы. Медведь не разжимал смертельных объятий. Правая рука бомжа по-прежнему была в медвежьей пасти, стараясь вырвать язык. Тут Поликарп высвободил вторую руку, сунул ее в брючный карман и, выщелкнув нож, с размаху вонзил его в шею медведя. Брызнула кровь… медведь с грохотом, который усилило эхо пещерного лабиринта, рухнул на каменный пол. Бомж отскочил в сторону, в кулаке был зажат окровавленный медвежий язык. Поликарп шваркнул им об пол.

Он стоял вполоборота к ним… Мотоциклетные очки оказались погребены под медвежьей тушей, кепка валялась в дальнем углу. Он медленно поворачивался… Косые лучи солнца сверху освещали его. Он повернул к ним голое лицо – бабушка с внуком вскрикнули: у Поликарпа не было глаз, вместо глаз – татуировка! Нарисованные глаза на месте углублений для глаз. Нет, у него были глаза! Глаз! Один глаз посреди лба. И этим нечеловеческим глазом, сквозь космы падавших на лоб волос, он странно смотрел на них.

«Вечерние новости»

Две с половиной тысячи лет назад, когда на месте нашего города стояли древнегреческие колонии, олимпиады на берегах Черного моря уже проводились.

Каждые праздники, поскольку они служили формой общения с олимпийскими богами, в античных поселениях устраивались олимпийские игры. По сравнению с планетарными спортивными форумами современности масштаб их был, конечно, местечковый. Отличалась и спортивная форма. Одежда, строго говоря, отсутствовала. Обнаженные тела олимпийских атлетов покрывала лишь тонкая пленка оливкового масла. Его носили на поясе в сосудах с хитро устроенным горлом: оно позволяло увлажнять кожу без потерь ценного препарата. Но по окончании соревнований освободиться от масла было посложнее, чем просто снять спортивную форму. Тело обсыпали песком и соскабливали его вместе с маслом стригилями (эти металлические скребки – нечто среднее между большой расческой и маленькими грабельками). Современные физиологи считают эту древнюю процедуру прекрасным массажем тела.

У нас же, рядовых приверженцев олимпийских традиций, есть песчаные пляжи. И оливковое масло в продаже. А стригили можно заменить железными расческами. Не так много и нужно, чтобы почувствовать себя древним олимпийцем.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

специально для НТФ

Глава 12

Поиски увенчались успехом

Это был удлиненный глаз, гораздо больше обычного, но с веками и ресницами, все, как положено. Только он был один. И посредине лба. Над глазом располагалась не слишком густая бровь. Глаз был очень красивый: синий, с золотистой радужкой, внимательный, умный – только он был один. И не там, где надо. В тех местах, где у прочих были глаза, у него оказались неглубокие глазные впадины, гораздо мельче обычных, и в этих мертвых, не разрезанных зеницами впадинах, на месте человеческих глаз, искусно их имитируя, были выколоты иголкой очи, цветная татуировка: черный зрачок, радужное темно-синее глазное яблоко, глазной белок, на котором были даже «кровеносные сосуды», ресницы, веки. Никогда не мигающие, вечно раскрытые глаза «бомжа», сейчас расцарапанные медвежьими когтями.

Свет фонариков, укрепленных на касках бабушки и внука, был направлен в это нечеловеческое лицо.

Елена стояла, схватившись за Сашу, потому что боялась, что вот-вот упадет. Ей сделалось дурно, никогда она не падала в обморок, а тут… Она почувствовала, что и Александр дрожмя дрожит. Они оказались в пещерной ловушке, куда это чудовище заманило их.

Вдруг Поликарп опустился на пол пещеры и закрыл свое страшное лицо руками.

– Да, я не грузин и не убых, – произнес он своим рокочущим голосом, который теперь срывался. – Я вообще не человек, я – циклоп, по-вашему. Хотите – принимайте меня таким, как есть, не хотите – уходите, да-с! Дорога открыта. – Он кивнул вверх, на солнечную бойницу.

Александр подвинулся к светлой дыре, за которой был обычный мир, деревья, трава и, наверное, недалеко – нормальные люди, Елена шагнула следом.

Поликарп, не вставая и по-прежнему не отрывая от лица ладоней, отодвинулся подальше от света, пропуская их. В этом движении было столько безнадежности… Мертвый медведь лежал у его ног. Упавший фонарь освещал рыжеватую шкуру медведя и громадные ноги Поликарпа, обутые не то в сандалии, не то в лапти, – дань, которую он отдал цивилизации. Елена в волнении сглотнула слюну. Ей захотелось плакать. Александр стоял спиной к ней, собираясь подтянуться на руках. В дыру пещеры виден был край далекого облака.

Осторожно обойдя медведя, она приблизилась к Поликарпу и положила руку на его склоненную голову: он вздрогнул так, что ее рука на его голове дернулась. «Волосы свалялись под кепкой», – подумала Елена.

– Разве ты не боишься меня, прекрасноволосая? – прошептал он, все не отрывая ладоней от лица.

Елена покачала головой, хоть он, верно, и не увидел этого. Она подумала, как мучительно было ему смотреть на мир в узенький просвет между кепкой и очками, в эту щелку, через которую он смотрел на чужой мир, которую он оставил себе, чтоб не пугать их своим видом. Один глаз! Ну и что… Мало ли на свете одноглазых, потерявших свой второй глаз?! Косоглазые, бельмастые – живут и они. Живут и вовсе слепые, видимость глаз у них есть, а зрения никакого. Почему же он должен считать себя хуже всех, почему он должен скрывать свой глаз, свой великолепный, свой красивый глаз, только на том основании, что глаз у него один и находится чуть выше, чем у всех? Елена оторвала его ладони от лица: Поликарп зажмурился, и она увидела, как из глаза вытекла слеза. Он открыл свой синий с золотистой радужкой глаз, мигнул, все так же странно глядя на нее, потом схватил ее ладони в свои и прижал их к губам.

Александр, замерев, стоял у стены с выходом в солнечный мир. На голове его была оранжевая каска с фонарем, который горел во лбу. Потом он тоже опустился на пол пещеры, разбросав свои длинные ноги в сапогах, заляпанных грязью, и весело сказал:

– Нам с Ленкой вдвоем этого медведя в жизни не слопать… Может, будем считать его жертвой, а, Поликарп?

Циклоп кивнул головой, встал, подошел к своей кепке, валявшейся на полу, поднял ее, отряхнул о колено, надел на голову и подвязал под бородой черные веревочки.

– Привычка – вторая натура, – сказал он, криво ухмыляясь. – Вполне вероятно, что я и дома стану ходить в этом головном уборе, хоть прежде терпеть не мог, чтобы что-то, пускай даже шлем, сидело у меня на башке.

– А… а где он – ваш дом? – осторожно спросила Елена, пытаясь поймать его одинокий взгляд, который, казалось ей, охватывал все окружающее разом. Циклоп пожал громадными плечами:

– Сам не знаю. Вернее, затрудняюсь объяснить, – заторопился он. – Я знаю, как войти в него и как выйти. Но где он находится, прекрасноволосая, быстроногий, простите меня, я не имею представленья. Там, в моей стране. Которая никак не граничит с вашей страной. И с вашим миром. Вернее, граничит… в одном только месте, в одной тонкой и краткой линии они соприкасаются – и там находится мой дом. Моя пещера… Потому что я живу в пещере, – он огляделся, – немного похожей на эту. У нее два выхода, и одна дверь открывается сюда. И в том месте, за порогом, – о, это было давно, очень давно, когда здесь не случилось ни единого человека, – я построил богатырскую хатку, как вы ее называете, или дольмен, хотя это, конечно, и не дом, и не стол. Сесыппуна, называли ее убыхи, я ее называю по-другому… Может быть, дольмен – это я. Мой портрет с единственным глазом. Я не очень силен в архитектуре или художестве, поэтому он вышел таким неуклюжим. Совсем как я. О, вы смотрите на другие мои глаза, на два нарисованных глаза? – ткнул он себе в «зрачки». – Это дело рук моего батюшки. Он настоящий кудесник во всем, и в художестве тоже.

– А… он похож на вас? – спросил Саша, замявшись. Циклоп пристально поглядел на него:

– Не-ет, у него два глаза. – И, помолчав, добавил: – Кажется, я говорил, я – приемный сын.

– А… в вашей стране есть… такие, как мы? – спросила тогда Елена. – Люди?

Их было четверо в пещере: циклоп, убитый медведь, вокруг которого они сидели, ведя пещерную беседу, и двое людей.

– Да, есть и люди. Нелюди тоже есть. Но у нас там все совсем другое. Впрочем, я там мало странствовал, так уж вышло. Ведь к странствию нас вынуждают. А дома у меня нет нужды пускаться в дорогу. Я живу тихо, на лоне природы. Я не вмешиваюсь в ее мирное теченье или вмешиваюсь очень мало. Я не сею, не жну, я не раню землю плугом, киркой или лопатой, – тут Елена вспомнила, как пыталась заставить «бомжа» копать землю, и устыдилась. – Я беру только то, что она дает мне. И не пытаюсь ухватить больше. У меня много коз и овец, я уже говорил вам, я пасу их, делаю сыр, великолепный сыр, ем этот сыр и так живу. Как-то… она назвала меня Авелем, был такой пастух в ваших местах, там, дальше к югу. У него был брат Каин, который терзал землю, потому что был земледельцем, он уничтожал пастбища, вырубал леса, чтобы сеять свое зерно, он ежедневно ранил землю плугом и собирался ранить год за годом, столетье за столетьем, пока земля не облысеет, не запаршивеет, не заболеет и не умрет, и он вместе с ней. И Господь призрел на Авеля и на дар его; а дар его был – убитые жертвенные животные: бараны, или козы, или быки. А на Каина и на дар его не призрел. И Каин сильно огорчился, и, когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его.

Вдруг Поликарп, опомнившись, подошел к медведю и, выдернув из шеи нож, обтер лезвие о медвежью шкуру и сунул в карман.

Елена смотрела в лицо циклопа, пытаясь привыкнуть к нему, нарисованные глаза, которые делали его трехглазым, мешали ей больше всего.

– Конечно, скорее всего, ваш Авель был двуглазым, – продолжал он, словно отвечая на ее мысли. – И мало похож на меня, это ей только казалось. Меня бы Каин не смог убить так просто. Я умею защищать себя и тех, кто рядом. Но я никогда не нападаю первым. Да у меня и нет врагов, я уже говорил, я не воин, я пастух, который ест сыр и дары земли. И… я не ем человечины, как вы, может быть, думаете…

Поликарп с подозрением уставился на них обоих сразу.

И бабушка с внуком наперебой замотали головами, дескать, ничего такого у них и в мыслях не было, и это было правдой.

– Нас вечно подозревают в дурных намерениях и помыслах, – вздохнул циклоп. – Это рыжеволосый виноват. Конечно, я не оправдываю одного из моих предков, который делал это, но и рыжеволосый повел себя как свинья. Разве кто звал его в гости, предлагал ему сыр или простоквашу? Он украл козлят и баранов и потом вернулся в надежде получить богатый подарок! Вот и получил! Хорошо, что ноги унес.

– А кто это – рыжеволосый? – спросил Александр.

Поликарп, вытаращив свой глаз, уставился на спутников:

– Как?! Вы не знаете?!

Бабушка с внуком вновь отрицательно помотали головами.

– Тогда я рад, тогда я просто счастлив, значит, не все наслышаны о том случае. О, как я рад! Она-то знала о нем… Вот потому я так беспокоился.

– Да что за случай?! – восклицал Саша. – И кто это она, про которую вы все время толкуете?

– О рыжеволосом я скажу только, что… что он со своими двенадцатью товарищами попался в ловушку, которую сам себе расставил, и Полифем, один из моих предков, по очереди съедал их, он съел шестерых, и рыжий напоил его, а ведь циклоп не ведал вкуса вина, потому что не выращивал лозы, а потом пришелец взял кол и… ослепил его. С тех пор у нас бытует злое пожеланье-присказка «Улисс тебя ослепи!» Теперь вы поняли, про кого я?

– Это Одиссей! – воскликнула наконец Елена.

– Да, его зовут и так! За двумя именами погнаться – ни одного не поймать! Он был хитрец! – Циклоп помолчал, потом произнес, печально глядя то ли на них, то ли в пространство между ними:

– А она, она… неужели вы не поняли, кто это – она?

– Она – это моя бабушка Медея, – тихо сказала Елена.

– Ну и ну! – вскричал Александр, хлопнув себя по коленке. – Чем дальше в лес, тем больше дров!

Повисла мучительная пауза, которую нарушил Саша:

– Она же старуха! А теперь и вовсе померла.

– Молчи! – рассердилась Елена. – Ты ничего не понимаешь.

Покинуть пещеру через найденный ход оказалось не так-то просто. Когда Елена, которую подсадил циклоп, забралась на уступ и высунулась наружу, она увидела землю далеко внизу. Эта дыра находилась в отвесной скале, примерно посредине ее, на высоте пятиэтажного дома. Скала заросла акацией, терновником, кирказоном, густо перевитыми колхидским плющом, ломоносом, и эти заросли надежно скрывали неизвестный вход в Воронцовскую пещеру, да никому бы и в голову не пришло воспользоваться им. Рядом с расщелиной прилепилось пчелиное гнездо, которое, видимо, и привлекло сюда сладкоежку-медведя. Пчелы с жужжанием влетали и вылетали из гнезда и даже порой залетали в пещеру.

Первым, обвязавшись веревкой, спустился Александр, потом Елена. Циклоп, перевязав убитого медведя, как посылку, опустил его вниз, потом такой же посылкой отправил рюкзаки и после спустился сам.

Здесь же, под скалой, устроили лагерь. Первым делом Поликарп принялся за медведя, которого опрокинул на спину и, вытащив нож, стал сдирать со зверя шкуру. Александр помогал ему. Елена наблюдала издали. Поликарп разрезал шкуру на задних ногах и закатывал ее все выше и выше, постепенно заголяя тело зверя. Она не хотела больше смотреть. Он был пастух, да. Ему приходилось свежевать своих коз и овец. И, конечно, диких зверей, которые нападали на стадо. Он был ловок, да. Слишком ловок…

Елена занялась постирушкой у ручья, а когда вернулась, увидела: огромная медвежья шкура уже снята, лежит мехом книзу, остывает, как сказал циклоп. А Поликарп с Александром рубят медведя на куски.

Елена сказала, что этого медведя им все равно не съесть, а надо его продать, и все согласились.

– Только медвежью шкуру продавать не надо, – попросил циклоп. – Я из нее хитон себе сошью. Очень уж неудобная это одежда: штаны да сорочка. Если вы, конечно, не против…

Елена подумала, что, конечно, одежда из медвежьей шкуры ему больше подойдет, но… что скажут люди, увидев его в таком виде?

Когда с разделкой было покончено, когда медвежий жир, особо ценный продукт, собрали в котелок, бабушка с внуком отправились в поселок, который находился неподалеку от пещеры, Поликарп полез кверху, обратно в бойницу, – мастерить хитон.

Первый же армянин, встреченный на улице поселка, живо согласился купить медвежье мясо по 200 рублей за килограмм. Позвал дюжих сыновей, и покупатели, прихватив тачки, весы и мешки, отправились за Еленой и Александром. Армянина звали Аршак, и это был такой армянин, с которым не хотела иметь дела даже его собственная родня.

– Хороший мишка, большо-ой мишка, – сказал Аршак одобрительно, увидев гору мяса. – И как это вы его завалили, ребята? – оглядел он тощего парня и маленькую девчонку, по которым никак нельзя было сказать, что они способны на такое, да и нисколько они не были помяты, хотя девка уверяла, что медведь напал на них, и они, защищаясь, убили зверя.

– А охота-то на мишку запрещена, – произнес Аршак задумчиво. – Мне кум говорил, лесничий… Срок, говорит, за это дают…

Елене ужасно не хотелось неприятностей, она посмотрела вверх, на скалу, где в пещере прятался циклоп, и сбавила цену чуть не вдвое. Но армянин – вместе с сыновьями их было четверо – решил, видимо, поживиться на дармовщинку и сказал, что даст ей пять тысяч, – это хорошие деньги, девочка, – а медведя заберет себе.

Сыновья уже нагружали мясо в тачку, Саша, стоявший до этого в стороне, подошел к ним и сказал, что так нечестно, тут килограммов двести медвежатины. Аршак повернулся к нему и, засмеявшись, ответил:

– Хорошо, добавлю еще тысячу, а жир и шкуру мы тоже берем. Где шкура-то, ребятки?

Когда протянутые купюры никто не взял, Аршак, пожав плечами, бросил их на землю и направился к котелку с медвежьим жиром. Александр схватил топор Поликарпа, валявшийся на земле и, подскочив к армянину, замахнулся и заорал, что убьет его. Елена закричала:

– Саша-а, Саша, не надо!

Но движение Александра было явно демонстративным, он слишком далеко отвел руку для замаха, слишком долго держал ее отведенной, он действовал, как при съемке на рапиде, он не собирался никого убивать, только грозил. Это был жест отчаянья – и всем это было ясно…

Один из парней подскочил к нему, выбил топор и ударил Александра, тот упал. Елена побежала к нему. Двое парней продолжали нагружать мясо на тачку. Аршак, ругаясь и бормоча, что он хотел по-хорошему, а раз они так, то и он так, теперь они вообще ничего не получат, ишь, браконьеры проклятые, – не выпуская из рук котелка с драгоценным медвежьим жиром, нагнулся за брошенными деньгами…

И тут сверху, старому Аршаку показалось, прямо с небес, слетел страшный трехглазый дэв и, очутившись на земле, принялся раздавать тумаки направо и налево; через минуту трое сыновей лежали кто где. А самого Аршака дэв, как кутенка, натыкал носом в медвежий жир и прогудел в ухо, дескать, не обманывай, не обвешивай, перестань жульничать, а то хуже будет! И так же молниеносно, как появился, дэв вознесся в небеса.

Старый Аршак, утерев с лица жир, поглядел вверх и поклялся мамой, царствие ей небесное, никогда больше не подкручивать весов. Хотя клятва и нелегко далась ему. Он тут же и покрутил что-то на своих весах, после чего они перестали семьсот граммов выдавать за килограмм. А как только сыновья, постанывая и держась за бока, поднялись с земли, спрашивая по-армянски: отец, что это было? нам привиделось, что ли? кто это нас так отделал? – Аршак, цыкнув на них, подошел к девочке, за которую заступаются дэвы, и умильным голосом предложил ей понаблюдать за церемонией взвешивания мяса медведя, которого вы с божьей помощью, – тут Аршак посмотрел в небо и вжал голову в плечи, – завалили.

Когда покупатели ушли, увозя на тачках 270 килограммов мяса и часть жира, который Елена «соблаговолила» им продать, – не соблаговолишь ли ты, девочка, продать нам немного медвежьего жира, очень уж у моей Арикнас спина болит, а жир при этих болях первое средство, – они повалились на землю и стали хохотать. Циклоп, ловко съехавший по веревке, присоединился к ним. Он широко улыбался, он был счастлив, что сумел помочь.

– Ой, я не могу, – радовалась Елена, – здорово ты их проучил. И мы теперь богаты. – Она потрясла пачкой денег. – Ужасно богаты – спасибо медведю. И Поликарпу!

Потом она поглядела на циклопа и, перестав наконец смеяться, покачала головой:

– Но тебе нельзя в таком виде появляться на людях.

Поликарп достал из кармана остатки смятых и скрученных очков, которые никуда уже не годились, и ради смеха нацепил их на себя: зрелище было не для слабонервных. Впрочем, при известной сноровке дело можно поправить. Циклоп раскрутил очки, одна дужка была на месте, а вторая висела на честном слове.

– Погодите-ка! – проговорил Александр и достал изоленту, которую собственноручно сунул в рюкзак. «За каким чертом», – сказала ему при сборах Елена, а теперь изолента вон как пригодилась! Он взял из рук циклопа очки и примотал дужку на место. Вместо превращенных в кашу стекол Елена придумала вставить вырезанные из книжной обложки овалы (пару книг она взяла в дорогу, чтобы не бездельничать на каникулах), которые той же изолентой и закрепила, правда, на очках оказались странные надписи: на одной стороне «аст», на другой «арг», но ведь циклопу не смотреть через эти слова, а только ненастоящие глаза прятать.

Поликарп надел свои получившие имена очки, Елена критически осмотрела его – и осталась довольна. Сойдет за третий сорт, а при случае можно будет придумать что-то еще.

– Ты у нас будешь слепой, – сказала она, – а мы – твои поводыри.

Но циклоп не оценил юмора и в ужасе замахал на нее руками:

– Не шути так страшно, лепокудрая. Я не хочу быть слепым, даже на театре.

Только тут Елена заметила, что после случая с медведем они незаметно и совершенно свободно перешли на «ты». Может быть, этому способствовало то, что теперь Поликарпу нечего было скрывать от них.

Пожарив на костре шашлык из остатков медвежьего мяса, а для циклопа сварив кирзухи, они стали собираться в дорогу. В этой пещере, сказал Поликарп, его отцом и не пахнет. Он сложил медвежью шкуру, еще не превращенную в хитон, примотал ее веревками к одному из рюкзаков, и они отправились дальше.

К вечеру добрались до Адлерского аэропорта. Бабушка с внуком, оставив циклопа на подступах к этой части города, в лесу, отправились на вертолетную площадку. Там они узнали, что вертолет на Фишт, куда они намеревались отправиться, так как там имелись неосмотренные пещеры, будет завтра утром.

Вернувшись к циклопу и переночевав в лесу, все трое с утра пораньше пришли к аэропорту. Елена нашла вертолетчиков и сунула им показавшуюся ей разумной часть медвежьих денег, после чего их взяли на борт вертолета и не стали даже придираться к подозрительному слепому верзиле, чего Елена очень опасалась. Деньгами она, разумеется, распоряжалась сама: циклоп, хоть и бывал тут, с ценными ассигнациями обращался крайне небрежно, так и норовил смять их и выбросить, ну а с внука какой спрос, подросток – он и есть подросток. Елена же была привычная к крупным деньгам, правда, к чужим, – в сберкассе-то, в свое время, ей приходилось считать и пересчитывать такие суммы! До сих пор во сне деньги считает – и тоже не свои!

Как только они приземлились и остались одни, циклоп стащил с лица картонные очки и сунул их в карман.

– Летать мне еще не доводилось! – проговорил Поликарп, срывая на ходу оранжевый крокус и принюхиваясь к нему. – Земля сверху такая маленькая, а этот цветок не разглядеть и двумя глазами. А великие горы, кажется, легко засунуть в карман. Бедный маленький цветок, выросший на крови, бедные маленькие горы, бедная земля… Да, Кавказ! Батюшка всю жизнь мечтал побывать здесь, вернее, он очень часто говорил о Кавказе, но он не мореплаватель, а через ту дверь, которой входил сюда я, он не мог войти. Однажды он даже пытался сделать это, но неудачно. Не знаю, как получилось на этот раз.

– Как! Разве у вас тоже есть Кавказ? – удивился Александр, оглядев темные силуэты гор, которые, казалось, прислушивались к их словам. – Вы говорите, ваш отец мог бы доплыть сюда по морю! Разве он попал бы к нам, если бы плыл на корабле?

– У нас есть Кавказ, но гораздо более молодой, нет, я неверно выразился, чуть более молодой. Но такой же прекрасный. Не знаю, почему боги сделали его местом ссылки великого титана, мне здесь очень нравится!

– А у нас Кавказ тоже был местом ссылки! – похвалился Саша. – Сюда и Пушкина ссылали, и Лермонтова ссылали, и кого только не ссылали, скажи, Лен?

Елена кивнула.

– Еще декабристов ссылали, – стал вспоминать школьные уроки Александр, – Одоевского сослали – это который про искру-то писал, из которой возгорится пламя, он потом от малярии помер. Бестужева-Марлинского сослали, он без вести возле форта Святого Духа пропал, это где Адлер теперь. То ли горцы убили, то ли к ним в плен попал, то ли сам горцем заделался: цивилизация надоела.

Циклоп кивнул так, будто знал их… И Елена вздрогнула: а может, и вправду знавал? Она стала вглядываться в его лицо с одним глазом во лбу, с симметричным рисунком двух глаз, и потрясла головой, пытаясь сбросить оковы, которые, казалось, сковали ее разум – опять ей показалось, что она сошла с ума и грезит наяву. Что ж, сошла так сошла, каждый живет как может, и если она живет в бреду, значит, ей суждено жить в бреду – ничего не поделаешь.

Утром отправились к пещере. Миновав каменное море – и впрямь целое море серо-белых валунов несколько километров было у них под ногами, – искатели по тропе вышли на скалистый уступ, нависший над долиной, которая расстилалась далеко внизу. По долине, скрываясь среди темных сосен и светлых осин, текла горная речка, похожая отсюда на голубой шнур. На уровне тропы, совсем рядом с ними парил над долиной орел. На одном из кругов орел покосился на них и что-то сказал на своем неведомом птичьем языке.

– Ругается, – сказал циклоп. – Охотиться мешаем. Орел не вверху, а подле ног, что бы это значило? – продолжал он, рассуждая сам с собой. – Думаю, скоро мы найдем батюшку. Но здоров ли он?.. Я очень волнуюсь за него. Кавказ, да, Кавказ. Почему именно сейчас ему удалось попасть сюда?

Над входом в пещеру «Парящая птица» стоял туман, отмечая это место. Елена сидела внутри тумана, сгорбившись, выпятив вперед упрямый подбородок и спустив в пятисотметровый колодец ноги, обутые в сапоги. Циклоп полз где-то глубоко под землей. Александр сидел рядом, точно рыбак над прорубью, и смотрел вниз. Вместо удочки в «прорубь» уходила крепежная веревка, а поймать в этой природной «проруби» они должны были отца циклопа. Елена склонилась над дырой, пытаясь разглядеть Поликарпа, но ничего не увидела.

– Темно, как в заднице у негра, – сказал Саша, то ли забывшись, то ли испытывая ее, – бабушка давно уже не делала ему замечаний, как в прежние времена.

– Са-аша! – Елена погрозила пальцем и покачала головой.

Александр, насвистывая, обозревал окрестности, когда рация, которую вручил ему отец на всякий пожарный случай, внезапно ожила.

– Сашенька, отзовись, – заговорила рация голосом Алевтины. – Саша, ты где? Ответь, где ты?

Александр бросил на Елену недоуменный взгляд, дескать, почему она, а не отец, на связи, и ответил:

– Я здесь, мама. Привет! Ты чего?

– Где – здесь, отвечай немедленно, я очень волнуюсь!

Александр поглядел вокруг и честно ответил:

– В горах.

– В каких горах? Не лги матери, Саша! Где ты? И кто там с тобой?

– Мы возле Воронцовской пещеры, – не мог не солгать Александр. – С Ленкой, – сказал он правду.

– А с кем еще? Кто там с вами, Саша, отвечай, это очень важно…

Александр, пожав плечами, вопросительно поглядел на Елену, дескать, чего это она…

– Ребята еще…Ты их не знаешь.

– А взрослые… взрослых с вами нет? Каких-нибудь подозрительных личностей нет рядом, Саша? Не лги мне, я твоя мать.

– Никаких подозрительных личностей тут нет, клянусь, мама.

– Хорошо, я тебе верю. Передай рацию Лене.

Елена, взяв рацию, услышала:

– Леночка, здравствуй! Я очень на тебя надеюсь, ты умная, положительная девочка. Слушай сюда: это очень серьезно. Немедленно возвращайтесь домой, иначе я пошлю за вами Сашиного папу на вертолете МЧС, ты поняла? Немедленно!

– Да, – сказала Елена. – Мы все поняли… тетя Алевтина.

В рации что-то затрещало, и после молчания голос Альки произнес:

– Вы правда возле Воронцовской пещеры?

– Да. Только знаете… нам ведь еще собраться надо, я тут рюкзаки сдуру постирала, ничего не высохло, и вообще дело к вечеру… Может, к завтрему только удастся домой попасть.

После продолжительного молчания Алевтина произнесла:

– Хорошо. Но чтобы завтра были дома! Как два штыка. Ясно?

– Я-асно, – протянула Елена.

– И если кто-то…

Но Алевтина не договорила, связь оборвалась. «Вот ведь командирша, – подумала Елена, – привыкла на съемках Витей Поклонским командовать». Что все это значило, она понятия не имела. Чтобы Аля обратилась к бывшему мужу, стала вдруг просить его об услуге… это надо, чтобы такое случилось! Неужели кто-то из знакомых видел их в компании с Поликарпом и сообщил ей?!

– Придется возвращаться, – сказала Елена.

Когда Поликарп ни с чем, вернее, ни с кем вылез из колодца, ему сообщили, в чем дело, и, спешно собравшись, пустились в обратный путь. Елена сказала, что она сама себе хозяйка и, в крайнем случае, они и без Саши продолжат поиски. Возмущенный до глубины души Александр говорил, что обязательно пойдет с ними, и никто его не удержит, вот увидите, он отпросится у матери или попросит отца уговорить ее. Елена хмыкнула: если Алевтина что-то вбила себе в башку, то этого из нее никто уже не выбьет. Во всяком случае, бывшему мужу нечего и пытаться.

Вернувшись к красным скалам Фишта, они издали увидели посреди альпийского луга вертолет, винт которого с навершием пропеллера уже крутился, собирая ветер, а высокая трава вокруг вертолета волновалась, как море в хороший шторм. Циклоп на ходу натянул свои очки. Срываясь, падая, крича и размахивая руками, они мчались к вертолету. Пропеллер стал крутиться так, что его уже можно было разглядеть, и травяное море вокруг почти утихомирилось. Им повезло: вертолетчики были те же, что доставили их в горы. Дверь открылась, они забрались внутрь, и машина с ревом и грохотом оторвалась от земли.

Скоро путники уже были внизу, в жарком городе, и тут же почувствовали, что на дворе июль, а не март, и Елене стало дурно – от воздуха города, насквозь пропахшего машинами, асфальтом и людьми.

До завтра, когда они обещали Алевтине вернуться, было еще далеко, и Александр предложил по пути осмотреть пещеру в тисо-самшитовой роще, тем более что находилась она на пути к дому. Все согласились.

Экскурсантов, хотя время приближалось к пяти, было еще достаточно, но ходили они по малому кольцу маршрутных троп реликтового леса. Троица углубилась в заповедный лес, почти уничтоженный американской белой бабочкой. Утоптанная тропа скоро пропала, даже едва заметная стежка, петлявшая в этих джунглях, исчезла, ткнувшись под конец в заросли иглицы. Циклоп, сняв свои липовые очки, весь устремился вперед, легко, как у себя дома, находя дорогу в этом сумрачном лесу.

У подножия известковых скал стояли остатки замшелых стен сторожевой византийской крепости, высотой где в два, где в полтора метра; обогнув крепость, которая осталась по левую руку, путники стали подниматься кверху. На ту сторону кручи был переброшен висячий мост: на железных тросах крепились дощечки, часть их сгнила и обвалилась, и в мостике зияли провалы больше метра шириной.

– Может, не пойдем? – засомневался Александр. – Что-то не похоже, чтоб этим мостом кто-то пользовался…

– Нет, нам непременно надо туда. Пещера совсем рядом, быстроногий. – Циклоп кивнул на заросли лавра и лавровишни на той стороне пропасти. Но как бабушка с внуком ни вглядывались, ничего похожего на вход в пещеру не заметили. Циклоп своим единственным глазом видел лучше, чем каждый из них двумя.

Поликарп первым пошел вперед, он легко перешагнул через самый большой провал и обернулся, чтобы подать руку Елене, которая шла следом, хватаясь за перила. Тросы с торчащими там и сям пучками железных нитей то опускались до полуметра над мостиком, так что приходилось семенить на четвереньках, то вдруг поднимались на два метра, так что до них было не дотянуться… Но тут гнилая доска под циклопом подломилась, и он едва успел схватиться за трос, на котором и повис, в результате чего весь мост перекосился и вот-вот готов был вывернуться наизнанку и сбросить всех, кто на нем находился, в пропасть. Елена упала на доски, вцепившись в их края, Александр расставил ноги на ширину моста и уцепился за тросы. Поликарп, изогнувшись всем телом, рухнул на мост, от чего тот заходил ходуном.

На той стороне люди сделали передышку, о том, что придется возвращаться назад тем же путем, Елена и думать не хотела: в навесном мостике после них образовалось больше прорех, чем было досок. Циклоп, оказавшись на вожделенной стороне, ринулся напролом, через заросли, к невысокой горе и, раздвинув кусты лавра, указал им на вход в пещеру. Бабушка с внуком вновь принялись надевать сапоги, куртки, на головы нацеплять каски с фонариками, а Поликарп в нетерпении поторапливал их.

Пропетляв по переходам, путники оказались в низком сводчатом зале, с потолка которого свешивались гроздья тонких, как спицы, белых сталактитов различной длины. Елена, задрав голову, осветила стены фонариком, укрепленным на каске, и ахнула. Она прикоснулась к одной из белых спиц, но та тут же обломилась и, упав на каменный пол пещеры, разбилась на куски, точно стеклянная. Циклоп свернул в один из коридоров и пропал, Елена крикнула: «Эй, подожди нас!» Она увидела два одинаковых хода, в конце левого мелькнул свет фонаря – и они ринулись за светом.

Коридор расширялся, и скоро они оказались в каком-то очередном темном зальчике. И вдруг Елена услыхала отзвук как будто какого-то движения, дальний стук тамтама в одном из углов, потом – то ли всхлип, то ли стон…

– Поликарп, – позвала тихонько Елена, оглядываясь на возвышавшегося Александра, – Поликарп, ты здесь? – Бабушка и внук поворачивались из стороны в сторону: циклоп, видать, выключил свой фонарик. – Поликарп, гад, перестань пугать нас! – строго сказала Елена. Сдвоенный свет фонарей, укрепленных на касках людей, выхватил из тьмы спиной к ним стоявшего Поликарпа, который обнимал кого-то, чью-то шею. Внезапно фонари осветили ноги коня… следом конский круп… «Как лошадь оказалась в пещере, – мелькнуло у Елены в голове, – при чем тут лошадь?» Поликарп поворотился, обернув к ним свое улыбающееся трехглазое лицо, – и Елена увидела седобородого человека, которого он обнимал. Человек стоял как-то странно, так близко к лошади, что непонятно было, где ее голова… Впритык стоял! Елена посмотрела вниз – и не увидела ног человека… Их не было!.. Ой, он безногий инвалид, его отец?! Как же он смог забраться в эту пещеру? Ну конечно, его привезла лошадь! Елена смотрела и не видела, никак не могла соединить в одно человека и коня, лошадь и человека.

– Это мой батюшка, слава богу, мы его нашли! – воскликнул циклоп, оборачиваясь из мглы, весь в пятнах света. – Познакомься, отец, это – Прекрасноволосая, – Поликарп кивнул на стоявшую с раскрытым ртом Елену-сталагмит, – а это – Быстроногий, – указал он на моргавшего и криво ухмылявшегося Александра. – А это мой отец – Мирон. Он, как бы это сказать по-вашему… кентавр, вот.

«Дневные новости»

В Черном море, в непосредственной близости от российской границы, обнаружена гигантская подводная лодка. Размеры ее таковы, что в несколько раз превышают любую из известных подводных лодок. Наш телеканал еще весной сообщал о встрече с подводной лодкой одного из отдыхающих – кстати сказать, офицера-подводника, – который летел над морем на парашюте и видел объект, в котором признал подводную лодку. Однако компетентные органы не придали нашему сообщению никакого значения, и, как видите, напрасно.

Кому принадлежит подлодка, пока неизвестно. Ни одно государство не взяло на себя ответственность за действия судна. То, что иностранная подводная лодка около трех месяцев плавала под самым нашим носом и ее не засек ни один радар, указывает, по мнению военных, на то, что это совершенно новый вид вооружений. По словам военкома города Василия Казанского, «не сегодня-завтра одна из сверхдержав должна признать, что это ее подводная лодка. В противном случае судно будет уничтожено».

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

агентство «Национальный телефакт»

Глава 13

В каком ухе у мэра шумит?

Владимир Антонович Расторгуев, городской голова, был 13 июля сего года в расхристанном состоянии души. Нынче, он понимал, был решающий день, к которому все катилось, катилось и наконец причалило. Началось это весной. Однажды, перед тем как заснуть рядом со своей благоверной, повернувшейся к нему, по обыкновению, могучим тылом, Владимир Антонович услышал вдруг какое-то то-оненькое равномерное пиканье. Он насторожил слух и понял, что пищит не снаружи, а внутри, а именно: в левом ухе. Владимир Антонович слышал про шумы в ушах, он даже припомнил чей-то заданный женским мультяшным голосом вопрос: «В каком ухе у меня шумит?» Но у самого Владимира Антоновича в ушах никогда не шумело. В голове бывало, особенно после какого-нибудь обязательного на такой должности банкета, но в ухе – нет, никогда. В тот раз он не придал этому писку значения. Хотя еще тогда ему показалось, что эти «пи-пи, пи-пи-пи, пи-пи» напоминают какие-то звуковые сигналы, как будто в ухе у него маленький передатчик, то ли принимающий, то ли посылающий сигналы морзянки. Но утром он уверил себя, что ерунда, показалось, не может такого быть!

Несколько вечеров никакого шума в ушах не было. Но спустя несколько дней писк повторился: опять в постели, и даже до того назойливо пищало, что Владимир Антонович никак не мог сомкнуть глаз и утром встал с дичайшей головной болью, а в тот день у него была очень важная встреча, на которой он, будучи не в форме, сделал большой промах, который мог самым пагубным образом сказаться на его будущей карьере. После этого городской голова понял, что тянуть нечего, надо обращаться к отоларингологу. Что-то все же настораживало его в этом шуме, поэтому он не пошел прямо к врачу, а позвонил главному ушнику города инкогнито, и не со своего телефона, который, он боялся, прослушивается, а из обычной телефонной будки, которую, кстати сказать, очень долго искал: сотовая связь совсем подорвала обычную. Набрав номер, он сказал, что его жена страдает шумом в ушах, и описал свои симптомы. К ужасу мэра, врач с ходу сказал, что это не к нему, жене надо обратиться к психиатру. Владимир Антонович не верил своим ушам, он еще пытался что-то мямлить, мол, может быть, доктор ошибается, неужели шум в ушах не может быть похож на сигналы, которые на самом деле, конечно, никакие не сигналы, а… но ЛОР, не дослушав, резко оборвал его – как он сам с успехом умел делать – и бросил трубку.

Расторгуев понял, что жизнь его кончена. Если кто-нибудь узнает об этом бандитском шуме в его левом ухе, то следующие выборы ему ни за что не выиграть. Мэр-шизофреник – куда это годится! Вечером он долго прислушивался к себе – и уснул, так сказать, бесшумно. Но через день сигналы опять появились. Они были такими отчетливыми, будто кто-то из неведомой дали изо всех сил пытается связаться с ним… Может быть, это сигналы SOS? Ему даже лестно стало, что кто-то так настойчиво хочет выйти с ним на связь, именно с ним, и ни с кем больше. Вполне возможно, это инопланетяне хотят о чем-то предупредить землян – и выбрали его, как власть предержащего, а вдруг таким образом его готовят в президенты?! Ч-черт! Но уже в следующий раз Владимиру Антоновичу стало мниться, что в голове завелась какая-то тварь, вроде разумного микроба, и это она издевательски пытается выйти с ним на связь. Потом у городского головы появилось страшное подозрение, что, когда он лежал в кремлевской больнице с переломом ноги, ему каким-то образом вмонтировали в ухо следящее и подслушивающее устройство. Конечно, это было делом рук его злейшего врага и конкурента Виталия Койко, бывшего депутата Госдумы, имевшего в Москве большие связи, который, выходит, неусыпно, и днем и ночью, следил за ним и знал о нем всю подноготную. Владимир Антонович даже зубами заскрипел от огорчения. Но, подумав, решил, что напрасно раньше времени паникует, конечно, наши могут все, но не до такой же степени, чтобы он не заметил, как провели операцию и ввинтили жучка.

Спустя какое-то время городской голова решил записывать все эти «пи-пи» «пи-пи-пи-пи» «пи» и выяснить, значат ли они вообще что-нибудь. Но у него ничего не вышло, сверив свои точки-тире с соответствующими им буквами азбуки Морзе, он получил бессвязную белиберду. Может быть, он опоздал с началом и, пока искал листок да ручку, многое потерялось, может, неправильно занес эти «пи-пи-пи» на бумагу, может, не сумел сделать пробелы между словами. Утром мэр позвал к себе военкома Васю Казанского и попросил, чтобы его обучили морзянке. Военком, никогда ничему не удивлявшийся, пристально посмотрел на мэра, пристальнее обычного, как показалось Владимиру Антоновичу, и прислал к нему дельного связиста с переносным передатчиком. И городской голова, объявив секретарше Людочке, что его ни для кого нет, весь день прилежно изучал звуковые сигналы на стареньком аппарате. Через неделю Владимир Антонович, всегда отличавшийся хорошей памятью, мог вполне сносно отличить морзяночное «а» от морзяночного «б». Хотя все еще делал ошибки и должен был иметь под рукой бумагу и карандаш – положил на тумбочку подле кровати, – а жене сказал, мол, мысли записывать, по ночам-де стали приходить.

В следующий раз, когда с ним вновь вышли на связь, мэр был во всеоружии. Жена ни о чем не догадывалась и крепко спала. А Владимир Антонович, неудобно устроившись на боку, левым ухом вслушиваясь, правой рукой строчил на тумбочке точки, тире, пробелы, точки, тире, пробелы. Далекие слабые сигналы неведомо кого неведомо о чем. Когда связь оборвалась, Владимир Антонович, крадучись, перешел в свой кабинет и принялся переводить писки в обычные буквы. И в конце концов получил почти связный текст. Вот что у него вытанцевалось: «Млада девица привязать маяку новолуние противном случае действую топить галера жду ответа Эрехфей».

Владимир Антонович пожал плечами. Он ожидал чего угодно, но такого! Ему мерещился внеземной разум, который выбрал его посредником между двумя цивилизациями, а тут что: какой-то похотливый паскудник-шантажист предлагает ему быть сводником!.. Тьфу! Городской голова был оскорблен в лучших своих чувствах.

Но он все же полистал календарь и узнал, что новолуние наступает через день. Владимир Антонович, разумеется, ничего не предпринял, да и что он мог предпринять! А наутро после того, как новолуние наступило, узнал, что потоплен сторожевой катер «Зоркий».

Вечером шантажист опять вышел на связь, и Расторгуев дрожащей рукой записал следующую ухограмму:

«Млада девица привязать маяку жду три дни противном случае трясу землю предупреждением другой раз твой город уйдет вода Эрехфей».

Владимир Антонович совершенно не представлял, как реагировать на такое чудовищное событие, он знал, как провести планерку, как, кому и за сколько продать лакомый кусок земли у моря, как наорать на проштрафившегося чиновника, но что делать в таком случае, он не имел никакого представления. А потому решил, пока три дня еще не прошли, взять отпуск и махнуть подальше из родного города, куда-нибудь на Канары, а там будь что будет.

Но потом шантажист вышел на связь, не дожидаясь темного времени суток, и Владимир Антонович с ужасом услышал знакомый писк в левом ухе прямо посреди совещания, которое проводил с городскими депутатами. Он с подозрением смотрел на сидящего слева от него заместителя Горнова, который, он знал, метит на его место: не слышит ли тот сигналов. Но Горнов сидел с самым невозмутимым видом. Нет, решил Расторгуев, не слышит, кроме него никто их не слышит. Говорить под эхо далекой морзянки было невозможно, в результате речь свою перед депутатами городской голова скомкал. И не смог найти аргументов, когда депутаты, старавшиеся заработать очки у избирателей и ломавшиеся перед телекамерами, стали талдычить о самострое, о том, что старый город сносят, а взамен возводят гостиницы-близнецы, о том, что дома делают из пластиковой ерунды, до первого землетрясения и прочая и прочая. Мэр не мог сейчас ни о чем думать, кроме этого подлеца Эрехфея. Кто же это такой? Или что это такое? Может, все же инопланетный разум, которому нужны молодые женщины для каких-то космических нужд, а вовсе не для того, о чем он, испорченный человек, думает. Может, он их таким образом изучает.

Говорят же, что женщины настолько отличны от мужчин, что это вообще какой-то другой вид. Может, мужчин в космосе уже изучили и взялись теперь за женщин. И ничего с «младой девицей» не случится, если выполнить требования шантажиста. А он вставляет инопланетянам палки в колеса летающих тарелок. А с ними ведь шутки плохи! Они и на Канарах достанут! Да, но где взять эту «младу девицу», вот в чем вопрос? Извинившись, Расторгуев вышел из зала и, запершись в туалете, принялся записывать неумолчно звучавшие в его ухе «пи-пи», «пи-пи-пи», «пи-пи».

Дома он расшифровал записи. «Млада девица привязать маяку жду два дни противном случае трясти земля падать твой дом Эрехфей». «Это… это что-то неслыханное! – вскипел Владимир Антонович. – Это какой-то инопланетный уголовник! Его дом, только что отстроенный трехэтажный особняк, с двумя саунами, ваннами на каждом этаже, бильярдной, камином и видом на море – его дом упадет и развалится. Вид на море!» – всполошился Расторгуев и, подойдя к огромному, во всю стену окну, увидел это самое море, рядом с которым так стремился построить свой дом. Оно показалось ему в этот раз, несмотря на свою лживую синеву, таким грозным, каким не бывало и в самый страшенный шторм. «Топить галера» + «Привязать маяку» = Море! Вот оно! Этот Эрехфей прячется где-то там, в море, в какой-то своей летающей и, видимо, плавающей наподобие подводной лодки тарелке. Сидит там и посмеивается, попикивая. Он небось давно следил за ним! А мэр и не знал ничего. Какой там Виталька Койко – тут противник пострашнее будет! Спешно продать дом – и уехать. Совсем уехать! К черту, к дьяволу, в Лондон! И с тоской понял городской голова, что за два дня не успеть ему ничего сделать.

«Дневные новости»

Сегодня ночью был потоплен сторожевой катер «Зоркий», который курсировал вдоль побережья Большого города. Остатки судна в виде обломков различной величины плавают на поверхности моря. Ведутся спасательные работы, но никто из команды катера пока не найден. Есть надежда, потому что вода в море 23 градуса, волнение всего 2 балла.

«Для опытных моряков, которые входили в команду «Зоркого», продержаться несколько часов при таких условиях не составит труда», – сказал нам военком Василий Казанский.

Однако обнаружена спасательная шлюпка, совершенно пустая, и несколько спасательных жилетов, плававших на воде. Причины гибели судна выясняются. По версии военных, катер наткнулся на мину времен Великой Отечественной войны, так называемую рогатую мину. Хотя противники этой версии говорят, что акватория сочинского порта во время Отечественной войны не минировалась, и здесь, в отличие от Новороссийска, не происходило никаких морских сражений.

По словам военкома, «возможно, мину все эти годы носило по волнам и в конце концов прибило к нашим берегам».

Не исключена также возможность теракта. А пока военные моряки и сотрудники МЧС поднимают обломки «Зоркого». В дальнейшем по характеру этих обломков можно будет установить окончательную причину гибели судна.

Алевтина Самолетова, Виктор Поклонский,

Южное бюро агентства «Национальный телефакт»

Глава 14

Альфа Центавра

Первым опомнился Саша, он подошел к протянутой кентавром руке и, пожав ее, пробормотал: «Очень приятно, Александр», – и внимательно, точно гадалка, поглядел на свою пожатую ладонь. Кентавр, постукивая копытами по камню пещеры, приблизился к Елене, на которую нашел столбняк, – фонарик осветил его апостольское лицо со всезнающими глазами, – и поднес к губам ее руку. Елена обратила внимание на его узловатые, длинные пальцы, потом он произнес что-то чарующим голосом на языке ночного бреда Поликарпа. Циклоп рассмеялся и так же бредово ответил отцу. А кентавр произнес на чистом русском языке:

– Кажется, так было принято в вашей стране. Сын сказал, что я ошибся, обычай целовать руку уже вышел из моды. Если я невольно обидел вас, то прошу меня простить.

Елена очнулась и, поняв, что ничего не ответить будет ужасно невежливо, дрожащим голосом сказала:

– Что вы, что вы! Вы меня нисколько не обидели. Наоборот… мне тоже очень приятно познакомиться с вами… Тем более что у меня нет ни одного знакомого кен… – Голос ее пресекся, она закашлялась и не смогла договорить.

Голова у нее кружилась, а сердце так колотилось, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Циклоп сказал, что пора выбираться из этой пещеры. Александр хотел дать кентавру запасной фонарик, но Поликарп уверил, что отец прекрасно видит в темноте, и все двинулись к выходу. По пути кентавр заглянул в один из отростков пещеры и вытащил оттуда громадный лук и колчан со стрелами.

Елена, слыша за спиной стук копыт, оборачивалась и, увидев при свете фонаря добродушно улыбавшегося ей кентавра, который шествовал, перебирая копытами, следом, с луком через голое плечо, – начинала изо всех сил щипать себя за руку, чтоб проснуться. Но не просыпалась, а двигалась дальше, вслед за идущим впереди циклопом. Кентавр, когда проход становился слишком низким, наклонял свое человеческое туловище, как будто хотел встать на голову, и, подметая бородой дорогу, помогая себе руками, преодолевал сложный участок пути.

И вот выбрались из пещеры. Циклоп взял отца под руку, и невероятная парочка, мирно беседуя, пошла впереди людей, которые деликатно отстали: ведь им, наверное, столько надо было рассказать друг другу.

Елена исподтишка разглядывала кентавра: это был гнедой кентавр, если так можно сказать о существе с человеческим торсом. Длинный, черный хвост – совсем такой, как у лошадей, она приметила даже пучок репейников, застрявших в волосах, – на лошадиных ногах, снизу черных, а выше коричневых, оказались копыта, кентавра кто-то подковал, хотя не исключено, что он сделал это сам – ведь у него имелись руки. Сейчас он жестикулировал этими руками, рассказывая о чем-то приемному сыну. Кентавр стоял вполоборота, так что хорошо был виден переход человека в коня: человеческий торс на уровне поясницы вдруг резко изгибался и вытягивался в лошадиный. Грудь кентавра поросла темными волосами, которые на уровне бедер переходили в лошадиную, темно-коричневую шерсть, и смуглая человеческая кожа сменялась лоснящейся лошадиной шкурой. Сложение человеческого торса было мускулистым, хотя спина согнулась, и голова на крепкой шее сидела уже не так прямо, как, наверное, в былые времена. И борода, и длинные густые волосы, волнистыми прядями спускавшиеся до широких плеч и полностью окружавшие благообразное лицо старого кентавра, были седыми. Но о том, что кентавр болен или что у него плохое здоровье, никак нельзя было сказать, скорее, наоборот. Поэтому опасенья циклопа, что с отцом могло что-то случиться, были, видимо, совершенно напрасны.

Александр затянул ремни на рюкзаках, которые теперь уже им не понадобятся, циклоп, обернувшись, увидел это, подошел, взял рюкзаки, чтоб закинуть их себе на спину, но кентавр сказал:

– Разве юноша настолько слаб, что не может взять один из мешков?

Александр вспыхнул – и, вырвав у Поликарпа рюкзак, закинул на спину. Кентавр подошел к нему и стал вполголоса что-то говорить, но что – Елена не расслышала. Потом речь зашла об оружии, и голоса зазвучали громче и оживленнее, кентавр показывал Саше свой лук. Вспомнив что-то, Александр хлопнул себя по лбу и, расстегнув внешний карман рюкзака, достал кремневые наконечники, которые они с Поликарпом нашли в пещере «Парящая птица». Кентавр, видимо, вполне одобрил наконечники и тут же принялся насаживать их на свои оперенные стрелы, а Саша старался помочь ему. Оба вели себя как мальчишки, собиравшиеся поиграть в войнушку, Елена покачала головой и, подойдя к Поликарпу, тихонько спросила:

– Откуда он знает наш язык? Ведь ты говорил, твой отец не бывал здесь, в отличие от тебя. Или ты научил его?

– Может быть, он узнал его от меня, а может быть, знал всегда, я не ведаю. Он знает много языков, очень много! И не только человеческих… Он также может сказать, о чем говорят некоторые птицы и звери. И насекомые.

Циклоп незаметно указал ей на отца, и Елена увидела, как кентавр, который камнем приколачивал наконечник, чтоб он крепче сидел на стреле, согнал хвостом надоедливого слепня, а когда тот пересел на его человеческую спину, сказал что-то, видимо, послал подальше, но слепень и не думал убираться, тогда кентавр развернулся и без долгих разговоров прихлопнул насекомое.

– Знание языков может очень пригодиться на жизненном пути, – назидательно добавил циклоп. – Хотя не всегда это знание помогает, даже одинаковые не могут договориться, а уж отличные друг от друга – тем паче.

– Поликарп, а как нам его называть? – спросила Елена. – Мне как-то неловко звать его Мироном, ведь он – старик, как его по батюшке?

– Можешь называть Иксионидом, – сказал Поликарп. – Или Иксионовичем, если тебе так удобней.

Навесной мост, зияя свежими дырами, висел над пропастью. Елена совсем про него забыла, как же они вернутся?! Кентавр, который покончил со стрелами и сунул их в колчан, сплетенный из корней аира, отдал оружие Александру, взглянул на нее и сказал:

– Садись на меня, прекрасноволосая. Я перенесу тебя на ту сторону.

Елена пожимала плечами, не решаясь на такой вопиющий шаг.

– Это большая честь, – сказал циклоп, – не много найдется таких, кто удостоился проехаться на батюшке.

Она подошла к кентавру, не зная, как взбираются на такое создание… Поликарп подсадил ее – и она оказалась на крупе Мирона. Поводьев, конечно, не было, держаться за человеческую, мужскую шею или грудь ей не хотелось, в этом было что-то непристойное, хотя он и был старик… «А ты-то кто, – оборвала себя Елена, – три месяца, как молодушка, молчала бы уж: старик… Если бы на нем хотя бы рубашка была! Хотя кентавры, наверное, не носят рубашек. Или носят? Но не в волосы же ему вцепляться?» В конце концов Елена решила, что и не держась не упадет, только покрепче обхватила ногами лошадиное туловище, он ведь не станет взбрыкивать? Но когда кентавр, разгоняясь, поскакал к пропасти, Елена невольно обхватила его за грудь, а Мирон, вытянув вперед руки, легко, в три касания преодолел навесной мост, так что ни всадница, ни ездок не поцарапались о железные тросы-перила, и оказался на той стороне.

– Оп-ля! – сказал кентавр, разведя руки в стороны, и обернул к ней бородатое лицо. – Кажется, так говорят у вас в таких случаях?

Елена засмеялась:

– Это в цирке так говорят, когда сделают сальто или что-нибудь такое, акробатическое.

Она соскользнула со спины кентавра на землю и с усилием произнесла:

– Спасибо вам, Мирон Икс-ионович!

Поликарп, когда Саша с циклопом перебрались на эту сторону, спросил отца, не голоден ли он. Кентавр сказал, что здесь достаточно пищи, и даже сверх того, что нужно, и, взмахнув рукой, указал на росшие вокруг деревья и кусты:

– Вон яблоня, чьи плоды обещают бессмертие, а здесь наклонился над нашей тропой кизил, вещее дерево Крона, и ягоды уже поспели, а вдали виднеется многолиственная груша, посвященная Гере.

Смеркалось. Луна, мелькавшая между верхушками деревьев, постепенно наливалась золотым сияньем; оживали звезды, крестя сверху землю. И светлячки, лунные детки, подмигивая, посверкивали во тьме зарослей.

Поликарп предложил переночевать здесь, в этом реликтовом лесу. Мирон, соглашаясь, сказал, что по пути сюда приметил одно хорошее место.

– Скажите, Мирон Иксионович, – почти не споткнувшись, произнесла Елена, – вы все время так и просидели в той пещере и никуда оттуда не выбирались?

– Можешь звать меня просто Мирон, прекрасноволосая. Так и тебе будет проще, и мне привычнее, – сказал кентавр, на ходу раздвигая руками ветви, преграждавшие путь. – Да, я так и просидел в этой пещере, потому что она напоминала мне дом. Оказывается, стар я стал для новых впечатлений. Мне хватило тех, что я получил в первый мой день в вашем мире.

В это время они подошли к развалинам крепости, и Мирон сказал, что это и есть то хорошее место, которое он имел в виду.

Для себя и Саши Елена сварила суп из тушенки, а для отца с сыном пожарила на угольях толстые стебли огуречной травы, как научила ее покойница тетя Оля Учадзе. О том, кто ее убил, они, как уверял их Поликарп, и должны были теперь узнать наконец. Но циклоп пока не заводил разговор о главном, как будто забыл, для чего потащил их на поиски отца-следователя.

Елена решила, что кентавр, так же как и циклоп, не притронется ни к чему из людских запасов, и ошиблась – он съел сгущенное молоко, после чего сказал, что, видимо, это и есть амброзия, которую едят боги, довелось попробовать перед смертью, – а из банки тотчас же сделал подобие стакана и велел положить его «стакан» в рюкзак. Кентавр, подперев щеку рукой, лежал в некотором отдалении от костра, один занимая столько же места, сколько они втроем.

– Батюшка, отчего вы заговорили о смерти, – произнес Поликарп, устремив свой глаз в седобородое лицо кентавра.

– Потому что я стар, сын мой, а каждый старец должен ежечасно помнить о том, что ему предстоит.

– Только ли поэтому? – с сомнением в голосе проговорил Поликарп, а пламя костра, который горел теперь только для того, чтобы объединить их всех вокруг себя, отражалось в его глазу.

Кентавр пристально поглядел на циклопа:

– Хорошо, сын мой. Я знаю, что ты видишь правду. Недаром ты мой лучший ученик.

Поликарп, как бы защищаясь от хвалебных слов, поднял руку.

– Я не говорил тебе этого прежде, и, может быть, напрасно. Поскольку ты не доверяешь своему взгляду. А взгляд твой верен. Очень рано, когда я был так же юн, как быстроногий, – обратив свой взор на Сашу, продолжал кентавр, – я узнал, что… умру на Кавказе. Увидеть Кавказ означало умереть. Кавказ нес в себе погибель. Но дело в том, что я не собирался когда-либо отправляться на Кавказ. Путешествие в Колхиду было большой редкостью, лишь самые смелые из мореходов отваживались на такой шаг, а я никогда не был мореходом. Я был врачевателем, также мне доверяли детей, чьим воспитанием я занимался, но и только. Я никогда не был героем и не собирался им становиться.

– Ты воспитывал героев, – уточнил циклоп и, поймав полунасмешливый взгляд кентавра, смешался и махнул рукой: – Разумеется, я имею в виду не себя. Прости, отец, что прервал тебя.

Кентавр продолжал:

– Да, я пытался воспитывать героев. Некоторым суждено было стать героями. Будучи учителем, я, конечно, владею воинским искусством. Но мы отвлеклись. Я просто не представлял, каким образом попаду на Кавказ. Время шло, я старел, и крамольные мысли о вечной жизни закрадывались в мою бедную голову. Тем паче что, по одному случаю, в руках у меня оказалось средство, которое могло вернуть молодость…

Тут Мирон бросил взгляд на Елену, и она поняла: он видит ее насквозь, перед его взором не одиннадцатилетняя девочка, а старуха! И ей стало нестерпимо стыдно за этот маскарад, за свою нежную кожу, за тонкость кости, за детскую повадку. Так вот как рецепт «котла омоложения» оказался у бабушки Медеи!

Кентавр повернул лицо к Елене и продолжал, обращаясь теперь к ней:

– Разумеется, я не преминул испробовать средство на себе. Но это совсем другая история… Скажу только, что трижды можно стать молодым, используя рецепт, а в четвертый раз он перестает действовать. И вот мой приемный сын, который давно уже жил своей отдельной жизнью, – он шел тем путем, который сам избрал, не скрою, может быть, не без некоторого моего влияния, – однажды попросил поделиться с ним знанием об этом средстве. Не для себя он просил, ибо был молод, но собирался сделать юной одну знакомую на Кавказе…

– На Кавказе?! – воскликнул я в испуге и ошеломлении. Ведь я знаю, что сын мой – пастух, а вовсе не мореход. И он, насколько мне известно, никогда не плавал к берегам Колхиды. И вот тут он открыл мне тайну своей пещеры, из которой без всякого труда и геройства запросто можно шагнуть в Кавказ. И, оказывается, он уже много раз бывал там. Одно только неладно на этом Кавказе – время там течет как-то странно: иногда заглянешь туда и встретишь знакомого дрозда, сидящего на том же буке, что и в прошлый раз, а иногда спустя неделю так все переменится, что просто диву даешься! Племя, которое тут обитало, исчезло, и язык его забыт, и среди смертных один только мой сын помнит его. А на смену исчезнувшему племени пришел другой народ, со своим языком, своими нравами и обычаями. Но сын мой не так уж часто открывал дверь в другой мир. И вот однажды, в очередной раз шагнув в Кавказ, Поликарп обнаружил, что здесь идет война между племенем, населявшим эту землю прежде, и новым. На этой войне мой сын встретил юную девицу, которую полюбил пуще всего на свете. И девица полюбила его, ведь изредка случается, что дочери человеческие любят нас, столь мало похожих на мужчин, живущих вокруг них. И в тот раз он так долго пробыл на Кавказе, как никогда прежде. Но вот как-то он решил заглянуть домой, чтоб проведать свое стадо, порученное пастушку, а также пещеру, а больше затем, чтобы захватить подарок, достойной которого он считал ее одну. Что-то подсказывало ему, что на сей раз все будет в порядке и, вернувшись, он увидит свою любимую. Так и случилось. Спустя день он вернулся и нашел ее… Но это была почти и не она: девушка превратилась в рано состарившуюся матрону с кучей детишек. Но, бессмертные боги! она по-прежнему любила его, а он не замечал того, что она состарилась. Но сама она не хотела быть старухой, рядом с ним, молодым и полным сил.

Вот тогда-то мой сын и обратился ко мне за помощью. Это долгая история, скажу только, что я видел эту девицу. Но не на Кавказе… Она стала в конце концов молодой. Гораздо более молодой, чем хотели оба, – кентавр вновь бросил на Елену свой всезнающий взгляд, – она стала младенцем. – Елена вздрогнула. – Да, да, самым настоящим младенцем! И он сам дал ей имя, нарек Медеей, так звали давно ушедшую в мир иной колхидскую чародейку, а историю Медеи в детские годы он мог слушать часами, и к тому же средство омоложения было ее средством, некогда она принесла его с Кавказа, и через десятые руки оно попало ко мне. И потом свою любимую он ведь тоже встретил в Колхиде…

Он подбросил младенца Медею в ее прежнюю семью. У них пропала мать, но взамен бог даровал им дитя, так они будут рассуждать, думал мой сын. Ее приняли в семью, но она не была там, насколько мне известно, счастлива. На меня мой сын был не в обиде, так как я предупреждал его о том, что средство может подействовать и таким образом…

Так вот, я знал теперь, что есть прямой путь на Кавказ: путь к моей смерти. Я так часто расспрашивал сына об этом месте, и он так много рассказывал о нем, что мне казалось, я много раз побывал здесь.

Между тем Поликарп продолжал открывать дверь в свой Кавказ. Вернее, он всегда держал ее полуоткрытой… История его кавказской любви продолжалась. Повзрослевшая Медея даже обратила его в свою веру. Я видел в его пещере нанесенные на доски изображения ваших богов, которые Медея прятала у него, так как в то время новые властители ополчились против них и против тех, кто верит в богов и держит святые иконы в своем доме. Как-то, перед тем как в очередной раз отправиться на Кавказ, он попросил меня о глазах. Настоящих человеческих глаз я, конечно, не мог дать ему, ведь я не кудесник, я сделал всего лишь татуировку глаз, придав им сходство с глазами распятого бога.

Однажды, когда обстоятельства моей жизни складывались столь плачевно, что мне не захотелось больше жить, я имел слабость уговорить сына взять меня с собой, на Кавказ. Но у нас ничего не вышло, дверь не открылась – ни передо мной, ни перед ним. Он потом много раз, уже один, пытался проникнуть на Кавказ и не мог – что-то случилось: дверь заклинило или ее замкнули с той стороны. А Поликарп как никогда рвался туда – и никак не мог ворваться. Потом что-то как будто повернулось – и дверь слегка приоткрылась, – он смог протиснуться в щель. Но, увы, он опоздал. Он не застал свою любимую в живых. А я, отправившись навестить сына, не застал его в пещере, но зато мне удалось проникнуть сюда, в этот мир. Дверь оказалась распахнута… Распахнута настежь, так что не только я мог проникнуть на Кавказ, но любой прохожий, любой, кому вздумалось бы заглянуть в жилище Поликарпа…

Циклоп, слушавший отца в почтительном молчании, спросил с горячностью:

– Так кто же этот прохожий, отец? Кому еще удалось проникнуть сюда?

Кентавр с шумом поднялся на свои четыре лошадиные ноги, так что искры посыпались из догоравшего костра:

– Ты же, знаешь, сын мой, я не провидец. Мы постараемся узнать это завтра, а на сегодня и так слишком много слов. Все устали, положимся на Крониона и отправимся на боковую.

Проснувшись, Елена первым делом наткнулась на человеческий взгляд кентавра. Она вздрогнула и только потом все вспомнила, но все-таки протерла глаза, надеясь, что кентавр как-нибудь сотрется из действительности. Но этого не случилось. Пожелав ей доброго утра, Мирон Иксионид продолжил плести венок из плюща. Циклоп сидел в сторонке и, делая ножом надрезы в медвежьей шкуре, продевал в эти дырки бечевку, которую позаимствовал из их снаряжения: шил медвежий хитон. С этой действительностью приходилось мириться: человек ко всему привыкает, даже к ежедневному чуду.

Оглядевшись, она не увидела Сашу. Воду уже принесли, хворост для костра заготовили. Кентавр сказал, что не будет сегодня есть иной пищи, кроме той, которая ему понадобится для того, чтобы узнать ответ. Елена не стала ломать голову над словами кентавра, а, запалив костер, принялась варить кашу.

Из лесу появился Александр, он нес целый пучок ветвей, сорванных с различных деревьев.

– А это еще зачем? – спросила Елена, перебирая ветви. Она опознала яблоню-кислицу, падуб, дикую грушу, кизил, ясень, иву, тут были также пальмовая ветвь и полуживая ветка тиса.

– Не знаю. Попросили, – пожал плечами Саша. – Иву еле сыскал.

– Возле дольмена росла ива, – ни к селу ни к городу вспомнила Елена.

Кентавр, бросив на нее косвенный взгляд, подошел и, наклонившись, стал придирчиво осматривать ветви.

– Не хватает березы, рябины, калины, бузины, тополя, вереска, дрока и виноградной лозы, – сказал Мирон. – Ну а дуб и плющ у нас под рукой, – добавил он и, сорвав ветвь с дуба, вытянул плеть обвившего дерево плюща.

Циклоп отправился за недостающими представителями флоры деревьев. Когда все ветви оказались в наличии, кентавр одним движением руки, направленным книзу, обнажил от листвы ивовую ветвь, а потом ветвь за ветвью оголил все остальные. И, преломляя вицы каким-то замысловатым образом, сделал так, при помощи ответвлений, идущих от центральной ветви, что получились какие-то странные древовидные знаки, похожие на таинственные буквы лесного алфавита.

После завтрака кентавр созвал всех к дубу. Поликарп, Александр и Елена сели полукругом. Мирон водрузил на свою голову венок из плюща, в который вплетены были ветви кизила со спелыми багровыми ягодами, и, сложив длинные руки на груди, начал так:

– Друзья мои, кто тот неведомый прохожий, проникший в распахнутую дверь, которая волею судеб находится на перекрестке двух миров, задал вчера вопрос мой сын и ученик. Ты, сын мой, – обратился он к циклопу, – сразу определил своим внутренним взором, что это не человек. Ты живешь в безлюдных, гм, вернее, пустынных местах. Хотя ты и сомневался в своем предчувствии, как это свойственно тебе. Я думаю, что это и не циклоп, и не кентавр, и никто из тех, кого мы можем себе вообразить. Прежде чем попытаться ответить на вопрос, кто это может быть, расскажу вам о том, что я увидел, оказавшись по эту сторону.

Выбив руками крышу построенного Поликарпом сооружения, назовем его хоть дольменом, ваш покорный слуга оказался в гористой местности, поблизости от человеческого жилища, стоящего по-звериному на четырех каменных лапах. Я огляделся в поисках сына моего, запахом которого все там было пропитано, но его нигде не было. Обратив свой взор на восток, откуда должно было явить свой лик дневное светило, я увидел в горе Божественная Овца, о которой сын мне много рассказывал, черную дыру, про которую Поликарп ничего не говорил. И тут я услышал перестук, похожий на стук копыт многочисленного табуна, но, сколько я ни глядел, ни лошадей, ни кентавров не увидел. Но, присмотревшись, я заметил, как в глазницу горы невидимая рука втыкает гремящий железный кол! И он входит туда весь – и скрывается во тьме. О, Божественная Овца! О, бедная, бедная, бедная гора! Приблизившись, насколько возможно, через какое-то время я мог наблюдать, как этот чудовищный кол Некто вытаскивает из глазницы обратно, и, видимо, усилие столь велико, что сопровождается оно чудовищным криком, какого испугался бы сам Пан. Известно, что даже титаны не могли выдержать его крика и бросались врассыпную. Что же говорить обо мне, простом смертном. Услышав сей вопль, я бросился бежать сломя голову и бежал не останавливаясь, пока не ворвался в эту густо увитую лавром пещеру, показавшуюся мне подходящей для того, чтобы дожидаться в ней смерти на Кавказе.

Во время этого рассказа бабушка с внуком, как ни старались, не могли сдержать смех. Поликарп, с укором взглянув на них, сказал:

– Да, сам Улисс не мог бы действовать ловчее, чем этот Некто… Отец, я не хотел вам рассказывать о железных плодах здешней цивилизации, чтоб не расстраивать вас понапрасну, и…

– Я понимаю, – сказал Кентавр, – что, возможно, этот железный кол называется совсем по-другому и служит еще для чего-то. Я даже догадываюсь, для чего. Но для Божественной Овцы он именно то, о чем я говорил: кол, входящий в глазницу и причиняющий боль. И вот я боюсь, что все дело как раз в горе, вернее, в ужасе горы.

– Как это? – удивилась Елена. – Мы разыскиваем убийцу тети Оли Учадзе, а при чем тут гора? И ужас горы? Ведь поезд, который входит в тоннель, – это такое обычное дело…

– Обычное для вас, но не для Божественной Овцы! – поддержал отца Поликарп. – Боюсь, что он прав. Нельзя было трогать Божественную Овцу. Надо было рыть тоннель в другом месте.

– Да, – кивнул кентавр. – Видимо, когда дверь снова открылась, ужас проник сквозь глаз дольмена к нам и достиг кого-то, кто откликнулся на зов горы. Кто-то принял обиду, нанесенную Божественной Овце, слишком близко к сердцу. Кто-то, кто очень похож на Божественную Овцу.

– Разве горы могут ходить? – удивился Саша. – Это что-то новенькое!

– Всякое бывает, – усмехнулся Мирон, поглаживая бороду. – И потом, разве я сказал, что это гора?

– Погодите, – вмешалась Елена. – Давайте вернемся немного назад. Как же открылась дверь в ваш мир? Почему она снова открылась? Ведь вы говорили, она была заперта?

– Прежде чем узнать, как открылась дверь, давайте подумаем, кто ее запер? Кто сумел запереть дверь с вашей стороны так, что Поликарп не мог больше проникнуть на Кавказ? Мне показалось, что это не человек, человеку такое не под силу. И, конечно, не зверь. Я думаю, что это – растение. Только тот, кто всегда остается на одном месте, а не ходит по земле на своих двоих, или четырех, или на шести, способен на такое. Растение-страж, которому не нужна смена караула, который не уйдет со своего поста ни под каким видом, ни при каких условиях. И это должно быть растение, которое живет не один год, а гораздо дольше. То есть это не трава. Наверное, и не кустарник… Я предполагаю, что это дерево. Услышав же, как прекрасноволосая давеча сказала, что подле дольмена росла ива, то есть она там больше не растет, я понял, какое это дерево. Я не знаю, случайно ли выросла у входа в дольмен ива или кто-то специально посадил ее, с тем чтобы запереть дверь, но только дверь дерево Гекаты держало на запоре.

– Как-то это все-таки странно! – воскликнул Саша.

– Ничего странного, – пожал плечищами циклоп. – Все знают, что сезам, или сим-сим, или по-другому кунжут, способен открывать двери. Кунжут отпирает, а ива запирает. Ничего странного.

– Вот именно, – кивнул кентавр, – по эту сторону двери, у самого порога, выросла ива – и заперла дверь на замок, вот отчего ты, Поликарп, не мог попасть сюда, к своей Медее. Трава отпирает дверь, дерево запирает. Когда дерева-замка не стало, в дверь стало можно войти, как прежде. И мой сын вошел. Но этого мало, дверь оказалась распахнута настежь.

– Будто над ней повесили табличку «Добро пожаловать», – уточнил циклоп, вздыхая.

– Почему же это случилось? – спросил Саша.

– Потому, – ответил Мирон, – что, если одна трава отпирает, может отпереть и другая.

Елена молчала, замерев и опустив голову. Она уже поняла, на что намекает этот непарнокопытный пришелец. Прометеева трава – вот то, что распахнуло, по мнению кентавра, дверь, прометеева трава открыла путь чудовищам! Настой травы в серной воде, который был помещен в молоко киммерийских коров, а затем этим молоком плеснули прямо в круглый вход. И сделала это она, Елена. Ива тоже помолодела по ее милости и не могла уже держать дверь на запоре, да и росток ивовый она выдернула, в конце концов. Все она, она одна виновата. Наделала делов!

– Не время казнить себя, – сказал кентавр, бросив на Елену пристальный взгляд. – Дверь открылась: мы с Поликарпом поочередно смогли войти, хотя нас никто не звал. И вошел тот, кто решил, что его зовут. Тот, кто спешил на помощь. Тот, кто все понимает по-своему. Мы все виновны в том, что произошло. И, добавлю я, произойдет. Потому что, кажется, может произойти нечто ужасное, на ваш взгляд. – Кентавр взглянул на Александра. – И, видимо, мы должны сделать все, чтобы этого не произошло.

Мирон помолчал и произнес торжественно:

– А сейчас попытаемся узнать имя того, кто проник сюда, помимо нас. А также то, возможно ли победить его и каким образом.

Но тут опять ожила рация, лежавшая у Александра в кармане брюк. Извинившись, он вынул ее, и рация опять заговорила голосом Алевтины, которая засыпала сына вопросами:

– Саша, когда вы вернетесь? Вас нет у Воронцовской пещеры… Где вы находитесь, отвечай?

– Мы идем домой, – сказал Александр. – Скоро будем.

– А где вы сейчас? – не отставала Алевтина.

Саша сделал большие глаза и, покачав головой, дескать, ну что с ней поделаешь, ответил:

– В лесу, мама. Я не знаю, где. Двигаемся к дому.

– Кто с вами, Саша? Ответь мне, пожалуйста. Если можешь…

Александр посмотрел на кентавра, скрестившего на груди руки, который хоть и удивился, наверное, что железная коробочка говорит человеческим голосом, но виду не подал; потом на циклопа, повернувшего к нему свое странное трехглазое лицо, и подумал, что бы сделала мама, если бы увидела его в такой компании… потом понял, что: позвонила бы оператору, чтобы срочно брал камеру и мчался сюда!

– Только я и Лена. Скоро будем дома.

Рация замолчала, и кентавр, поправив на голове венок, вытащил из колчана стрелы, сложил туда ветви, потряс их, как делают в лото, и, подняв колчан высоко в воздух, коснувшись им горизонтальной дубовой ветви, с гортанным криком опрокинул колчан на землю – и древесные буквы рассыпались по земле.

Кентавр, поворачивая голову и так, и этак, заходя к россыпи букв с разных сторон, принялся разбирать эти иероглифы, которыми его снабдили деревья. Иногда он переворачивал копытом букву, повернутую, видимо, не в ту сторону, или, наклонившись, поправлял какой-нибудь знак рукой. Циклоп, не вставая с места, где он сидел, и склоняя голову в грузинской кепке то направо, то налево, тоже, по-видимому, пытался прочесть письмена.

Наконец кентавр, прочитав древесное послание, произнес:

– Его имя Эрехфей! Адамантовый меч – вот что может уничтожить чудовище. Или…

Кентавр с циклопом переглянулись. И странно, кентавр даже вспотел, читая эти сучковатые буквы. Не договорив, он снял с головы венок из плюща и в рассеянности принялся поедать ягоды кизила, сплевывая длинные косточки прямо в текст, написанный на земле. И пробормотал: «Месяц гекатомбеон».

– Кто это, батюшка, Эрехфей? – тихо спросил циклоп.

– Не знаю, сынок, – так же тихо отвечал кентавр и полусогнутой ногой разметал буквы из прутиков по земле, разрушая слова. – Думаю, тот, кто по случаю способен многое изменить на Кавказе.

– А что это за адамантовый меч? – поинтересовался Александр.

– Ну, меч известный, – усмехнулся циклоп. – Только вот идти за ним придется в наши места!

– А кому придется? – задал Саша вопрос, ответ на который и Елену очень интересовал.

– Тому, кто должен убить Эрехфея, – отвечал кентавр.

– А это обязательно? – подхватилась Елена. – Что он сделал, Эрехвей ваш? Ах да, тетя Оля Учадзе… И все же, зачем сразу убивать, пускай его арестуют и судят. Хоть судом присяжных, это модно в последнее время. – Она понимала, что городит ерунду, но не могла остановиться, потому что заподозрила худшее. Вот ввязались они с внуком в историю! Вернее, она вовлекла Сашу во все это. И не только Сашу… Тетя Оля-то Учадзе по ее вине, выходит, погибла! – И… и кто его должен убить? – задала она наконец свой вопрос.

– Герой, – пожал плечами кентавр. – Человек.

– А как же он тетю Олю-то укокошил? – решила сменить тему Елена. – И зачем? – Пускай вот этот копытный следователь по особо важным делам расследует преступление, а не…

– Думаю, это было непреднамеренное убийство, – размышлял кентавр. – Так, кажется, у вас говорят. И все же, чтобы очиститься, по правилам он должен покинуть эти места и оставить здесь свое имя. Уйти безымянным. Но я не знаю, соблюдает ли он какие-либо правила! И не представляю, как выглядит Эрехфей: может, у него пятьдесят голов и сто рук, а может, всего одна голова и ни одной руки, может, он похож на змею, а может, на барана, но только, кто бы он ни был, он велик так, как нам и не снилось. Мне думается, он и не заметил женщину, которая оказалась на его пути, видимо, она вышла из дому на шум, посмотреть, что случилось, и была раздавлена, как мирмидонянка, как муравей. То, что осталось, упало на крышу. Мне почему-то кажется, Эрехфей вышел из глубин… Геи или Понта, не знаю… скорее, Понта, а коль так, искать его надо там, – Мирон махнул в сторону моря. – Вернее, искать его не надо, думаю, он уже дал о себе знать, насколько мне известно о повадках таких существ. Подозреваю, что он не лишен разума. Не знаю, чем он отличен от нас и чем похож. Это многое бы объяснило. А скажите, – обвел кентавр всех взглядом, – ведь я не ошибаюсь, в глазницу Божественной Овцы по-прежнему вонзают железный кол?

Поликарп кивнул, и бабушка с внуком поддержали его двумя кивками.

Кентавр переступил копытами и сказал:

– Я думаю, нам пора собираться.

– Куда собираться?! – воскликнула Елена.

– Как куда? – удивился кентавр. – За адамантовым мечом. – И он поглядел на Сашу. – Если мы хотим уничтожить Эрехфея. Вырвать железный кол – это первое, что он должен был сделать, затем засыпать глазницу Божественной Овцы, уничтожив таким образом боль и ужас горы. Если этого не случилось, значит, все хуже, чем я предполагал. Возможно, он уже действует, но по-другому. Возможно, он собирает силу. Для такого существа слегка потрясти землю – раз плюнуть.

– А если не слегка?.. – уточнил циклоп.

– Этого я и боюсь. Вполне возможно, он хочет все здесь сровнять с землей, вернее, с водой. Мы должны поторопиться, может быть, еще не поздно. – И кентавр опять взглянул на Александра, как будто на Сашу у него были особые виды.

Елена, насколько могла, заслонила внука собой: ишь ведь, чего выдумали, чтобы Саша отдувался за всех. Какое-то огромное, несообразное, ни на что не похожее чудовище, которое даже землетрясение может устроить – и Александр должен с ним сражаться!.. Да разве у него получится?! И еще каким-то мечишком он должен махать, дураки античные, тут не мечами надо действовать, а бомбами. И военные должны воевать с чудищем, а не дилетанты. Да Сашка никакого оружия в руках не держал, кроме деревянного меча! И ему всего-то шестнадцать лет… осенью только семнадцать будет. Тут вдруг Елена вспомнила, что у нее самой завтра день рождения – одиннадцать лет исполнится. Или десять? И не так уж она виновата во всей этой дикой истории, они-то, кентавр с циклопом, не меньше виноваты, и даже больше! Кто сюда занес эту заразу, этот рецепт омоложения?.. А почему они с Сашей должны отдуваться? Циклоп – вон какой лоб здоровый, вот он пускай и сражается. Хотя и его тоже жалко, дурака набитого.

– И еще: если Эрехфей вышел из глубин Понта, – замявшись, говорил кентавр, – он… как бы это сказать: скорее всего, неравнодушен к противоположному полу. Вы все, конечно, знаете эти неприятные истории с девушками суши. Далеко не всегда герой поспевает вовремя.

Елена, возмущенная, пожимала плечами: надо же – еще и девушки суши! Только этого не хватало. Какие девушки, просто смешно! Да и плевать на этих девушек, Сашка их знать не знает. Он вообще девственник.

Циклоп и кентавр стояли плечом к плечу и в три глаза глядели на бабушку и внука. Александр выступил из-за Елены и произнес:

– Я могу пойти с вами за этим мечом, – он покраснел, – только не знаю, получится ли у меня…

– Не получится, – быстрехонько среагировала Елена. – Ты еще несовершеннолетний. За это срок полагается, – вспомнилась ей угроза Аршака, покупателя медвежьего мяса. – Вовлечение несовершеннолетних в преступный сговор.

– Бабушка! – воскликнул, впервые оговорившись, Саша. Елена даже подскочила от неожиданности. Но кентавр с циклопом сделали вид, что ничего не заметили.

– Хорошо, раз так, я тоже пойду! – воскликнула Елена. – Только куда? Ах да, вначале на Пластунку, к дольмену, как всегда.

Она оглядела компанию – и расхохоталась:

– Только как мы, такие, пойдем? До первого полицейского поста, может, и доберемся!

Ладно с ними был замаскированный циклоп, так теперь еще и кентавр, этого-то как замаскируешь? Да пускай бы уж замели их всех, да и дело с концом!

Как замаскировать кентавра, придумал Александр, читавший одно время рыцарские романы. Чистоплотная Елена брала в поход простыни, которые теперь и пригодились. Из двух простыней она, скрепя сердце, сшила просторную накидку для человеческой части кентаврьего тела, вырезала прорехи для глаз – и кентавр вполне мог сойти за обыкновенную лошадь. Правда, башка маловата, но когда волосы собрали в хвост, как у рокера, голова стала казаться больше. Конь рыцаря-крестоносца, облаченный во все белое, был, таким образом, подготовлен к сражению. И рыцарь, которого хотели посадить на спину этого коня, чтоб отправить на смертельную битву, был в наличии. Тут Елене пришло в голову, что над морем-то, где якобы сидит чудовище, мечом не очень-то помашешь…

– А что же он, в лодке будет сражаться или как? – спросила Елена язвительно, наблюдая за сборами, но не принимая в них никакого участия. Она свое дело сделала – саван кентавру сшила.

– Нет, он должен будет летать над пучиной, – отвечал Мирон. – Чтобы иметь маневр, так, кажется, говорится?..

– На вертолете летать? – продолжала язвить Елена.

– На дельтаплане, – предположил Александр.

– Найдем на чем, – сказал циклоп. – Был бы меч!

– Меч-голова-с-плеч, – вздохнула Елена, тоскливо глядя на Сашу. Бабушка, бабушка, куда ты завела внука… в какие мифологические дебри. А мать-то родная что скажет, когда узнает! Вот доверила, скажет, тебе сына, и где он теперь, мой сын?

Циклоп, несмотря на жару, надел новый медвежий хитон, который был коротковат, и похожие на столбы, голые до бедер волосатые ноги Поликарпа оказались на всеобщем обозрении. На голове, как всегда, сидела кепка-«аэродром», подвязанная под бородой тесемочками, два ненастоящих глаза спрятаны за очками с книжными линзами. Рюкзаки водрузили на спину кентавру, который спереди был накрыт белой простыней, как незавершенное творение скульптора. Александр, очень довольный, нес лук и стрелы. Елена шагала налегке.

Разношерстная компания миновала безлюдные места и вышла на экскурсионную асфальтированную тропу. Первая же экскурсия встретила четверку любопытными взглядами, кто-то даже нацелился в них своими телефонами, видеокамерами и фотоаппаратами, но Александр, который был сегодня в ударе, крикнул, обращаясь к циклопу: «А где наш режиссер?» И экскурсанты, как по команде, спрятали свою аппаратуру. Послышался разочарованный возглас: «Да это кино снимают!»

Выйдя на трассу, двинулись гуськом, теперь рюкзаки несли циклоп и Саша, а Елена, ужасно раздраженная, с луком наперевес, ехала верхом на кентавре. Мирон, уже встречавший железных коней в свой первый день на Кавказе, почти не реагировал на машины. Наверное, машины и автобусы казались ему здешними кентаврами, с одной, двумя, а то и множеством человеческих голов. Эти головы пялились на них из окон, а машины сигналили наперебой. Впрочем, больше таращились на громадного Поликарпа, который сбросил свою плетеную обувь и шагал босиком, очень похожий в своем медвежьем хитоне на пещерного человека, но и лошадь в накидке тоже привлекала взгляды проезжего и прохожего люда. В плавящемся асфальте оставались следы копыт кентавра, с тавром «Х», и цепочка следов снежного человека, которые тянулись за грузным циклопом. Поглядев в небо, Мирон приостановился и крикнул, обращаясь к Поликарпу, – голос его из-за простыни был приглушенным:

– Сын мой, ты умеешь предсказывать будущее по полету железных птиц?

– Увы, нет, – отвечал циклоп, утирая пот: он сварился в своей медвежьей шкуре, на тридцатиградусной-то жаре. – Я не так много их встречал. Хотя и удостоился чести, не далее как вчера, лететь в утробе одной из таких птиц, их зовут вертолетами…

– Что-то их слишком много. Это не к добру… Елена подумала, что и впрямь вертолеты разлетались.

Никак, президент прибыл.

Город решили обойти стороной, то есть идти по объездной дороге. В третьем часу пополудни путники вошли в тоннель, который вел на длинный мост, соединивший два соседних хребта.

Заметка из газеты «Третья столица»

Среди болезней, которыми страдают жители нашего города, на одно из первых мест – помимо болезней сердечно-сосудистой системы – выходят онкологические заболевания, туберкулез, а также болезни нервной системы. Все это говорит о неблагоприятном социальном климате, потому что на природный климат нам жаловаться грех. Хотя и окружающая среда дает о себе знать.

Онкологические заболевания – бич 21 века. И как этот бич выбить из рук вседержителя, науке пока неведомо.

То и дело меняющиеся условия жизни обусловили вспышку психических расстройств, которыми чаще страдают мужчины: и те, кто остался за бортом новой жизни, и, как это ни странно, те, кто у руля, – руководители различных уровней.

Люди к нам зачастую приезжают лечиться, и мы должны давать образцы здоровья! К сожалению, пока что это не так: палаты нашего диспансера переполнены, нет элементарных лекарств, шприцев, капельниц, больные сами покупают все это. Не говорю уж о высокотехнологичном оборудовании, о котором нам приходится только мечтать! Стыд и позор, граждане! Хочу обратиться со страниц нашей любимой газеты к руководству города – и посоветовать чиновникам как-то решить хотя бы вопросы с обеспечением больниц лекарствами.

Главврач 4-го диспансера

Ядвига Рябиченко

Глава 15

Инопланетный маньяк

И опять мэр Владимир Антонович Расторгуев пригласил для беседы своего друга военкома. Разлив по стопочкам коньяк, начал издалека, мол, что-то голова стала последнее время побаливать, в ушах что-то стало шуметь… Каково же было его изумление, когда военком воскликнул: «Как! И у тебя тоже?» – городской голова, со смутной надеждой, что не он один такой, но боясь попасть впросак, осторожно спросил: «А у тебя в каком ухе, Вася, шумит?» – «Какой шумит! Пищит, зараза, – отвечал побледневший военком, – не сплю, не ем. Думал, крыша поехала… А у тебя, выходит, тоже?! Ну, слава богу! Хоть не шизофрения!»

Оказалось, что у военкома пищит в том же ухе, что и у мэра, только пищать стало недавно, и Вася Казанский тоже записывал послания паскудника Эрехфея. Сверили записи – они оказались идентичными. Стало ясно: надо что-то предпринимать, причем незамедлительно, времени-то оставалось с гулькин хрен. Не верилось, конечно, что внеземной разум способен устроить землетрясение, но чем инопланетный черт не шутит! Сторожевой катер-то он потопил! Теплилась, конечно, надежда, что это совпадение, катер – не галера, но… совсем маленькая надеждишка. Пригласили начальника местного отделения ФСБ Куренного. В приватном разговоре выяснилось, что у того тоже пищит в левом ухе. Возможно, были и другие уши, принимающие сигналы… Но и втроем они могли теперь действовать. Каждого поодиночке можно было снять с поста и отправить на лечение, но не всех же сразу! Эпидемия шизофрении – что-то про такое никто не слыхивал! Срочно сделали полный врачебный осмотр троих «связников», но ни томография мозга, ни энцефалография, ни придирчивый осмотр ушей ничего не дали. Ответ был один: без патологии. Никаких посторонних предметов в головах чиновников также обнаружено не было. Доложили о том, что происходит, вышестоящему начальству. Совместными усилиями военных, ФСБ и МВД был разработан план операции под кодовым названием «Мышеловка», одобренный на самом верху. Приступили к выполнению.

Подводная лодка, прибывшая из Севастополя, скрытно прочесывала воды. Безрезультатно. Со спутника сделали снимки морской поверхности и морских глубин. Но ничего подозрительного на этих снимках также не обнаружили. Одно только насторожило: напротив побережья Абхазии было выявлено какое-то темное овальное пятно длиной в километр и шириной в сто метров, но потом выяснилось, что это разлившаяся из танкера нефть. Прибыли военные корабли с ракетами дальнего и ближнего действия. Ракетные установки стояли и в порту. Летали военные вертолеты. Пытались запеленговать внеземное устройство в то время, когда оно выходит на связь, но ничего из этого не вышло.

Маяк стоял на молу, далеко выдававшемся в море, рядом были порт и отремонтированное к Олимпиаде здание морского вокзала, с узкой, как игла, башней. На маяке установили камеры слежения. Роль сыра в мышеловке должна была сыграть гражданка Лопатина, восемнадцати лет, находившаяся под следствием, – за обещанную свободу она согласилась постоять одну ночь привязанной к маяку. Опасности никакой нет, уверяли ее. В чем были уверены сами. По команде глубинными бомбами должны были уничтожить объект, следили отовсюду: и со спутника, и с подводной лодки, и с вертолетов, и с берега. Не знали, чего ждать, но все и вся были наготове. Эрехфей не появлялся. Владимир Антонович вместе с военными, фээсбэшниками и полицейским руководством, которое также посвятили в детали операции, всю ночь просидел на маяке, сверху поглядывая на рыжую девицу, которая маялась на выступе, у подножия маяка. Привязана она была так, на честном слове. Девица то просила покурить – и ей бросали сверху пачку сигарет и зажигалку, пачку она поймала, а зажигалка упала в море, и девица стала ругаться по-черному, кто-то бросил ей еще зажигалку, на этот раз Лопатина поймала «огонек» и принялась курить, бродя на своем поводке, как собака у будки. Только вот что она охраняла? Город, что ли? Потом девица стала кричать, что замерзла, пускай кто-нибудь спустится к ней – и даст куртку. Военком бросил сверху свою. Старались соблюдать конспирацию. Пытались создать видимость, что девица у маяка одна-одинешенька. Да разве этих инопланетян проведешь?!

Под утро мэр прикорнул в уголке, и как раз в этот момент послышались взрывы глубинных бомб, потом раздался гул, маяк качнулся, как пизанская башня, но устоял. Поднялась гигантская волна, так называемый девятый вал, и обрушилась на стены маяка, достигнув почти середины его. Этой волной и смыло рыжую девицу, будто ее корова языком слизала. Оказалось, засекли нечто вроде плавающего острова, который приблизился к порту, ударили! Попали! И не раз попали! Но, тем не менее, Эрехфей, если это был он, ушел. Потом уже узнали, что сразу после ударов бомб, с интервалом в две-три минуты, произошло землетрясение, эпицентр которого был на дне моря, в трех километрах от берега.

Вечером из левого уха Владимир Антонович Расторгуев извлек следующее послание мерзавца: «Всякую ночь млада девица привязать маяку железные рыбы железные птицы все люди уйти другой раз море придет город слушать меня Эрехфей». Аналогичные послания получили военком и начальник местной службы безопасности.

И вот городское начальство весь следующий месяц занималось унизительным сводничеством. Да еще каким: инопланетный маньяк пользовался земными девицами – и больше от них не было ни слуху ни духу. Это было чудовищно, чудовищнее не придумаешь, но что поделаешь: до тех пор, пока не изобретут, как извести внеземной разум, приходилось выставлять девиц. Брали девушек оттуда же, откуда и в первый раз: из тюремного изолятора, из приемника-распределителя, все юницы – проститутки самого мелкого пошиба, наркоманки, воровки, бродяжки, пьянчужки. Контингент был, конечно, специфический, но все равно жалко! Наши же девчонки! Конечно, они бы и сами через пару-тройку лет отбросили копыта. Но прикладывать к этому собственную руку в высшей степени неприятно. Не утешало даже то, что делается это из государственных соображений. Что будет, если страна потеряет еще и этот кусок побережья! Мало того, что только-только Крым вернули, а теперь вдруг без черноморского побережья Кавказа останемся! И из-за чего, вернее, из-за кого! Из-за какого-то иноземного сексуального маньяка, засевшего в смрадных глубинах моря. Девиц ночью привязывали к стене маяка – и оставляли, накатывала волна – и от девицы оставалось мокрое место. Конечно, все это время не сидели сложа руки, скрытно изучали этого Эрехфея, когда он являлся за очередной жертвой, чтобы обнаружить слабые места, чтобы знать, куда ударить. Вначале думали, что имеют дело с гигантской подводной тарелкой, внутри которой засели инопланетяне, потом выяснили, что, скорее всего, это никакая не тарелка, а сам инопланетянин и есть, таких вот не маленьких размеров. Откуда он только свалился на их головы, половой гигант?! Небось свои же, инопланетяне, сослали маньяка на землю: вроде как в морскую тюрьму, а они тут расплачивайся!

И вот, когда дело подходило к концу: кажется, обнаружили наконец слабое место этого подонка, и оставалось только выбрать наиболее подходящее оружие, чтобы покончить с ним, внеземной разум, весь месяц молчавший, – а что бы он, «спасибо», что ли, выпикивал за поставляемых девиц-то, – вновь вышел на связь.

В послании, которое пришло главе города, а также двум прежним получателям, говорилось следующее: «Летающий юноша девочка-лебедь заточить один глаз четыре копыта уничтожить три дни иначе море идет город Эрехфей».

«Совсем с катушек слетел, змей! – говорил военком. – Кончать с ним надо, и все! Чего тут рассусоливать! Распоясался, хуже некуда! Сколько можно плясать под его дудку! Атомной боеголовкой в подлеца – и дело с концом! А то разду-умываем, что скажет Америка! Речь идет о безопасности страны! Сколько бы они думали, если бы у них под носом завелась такая пакость?» – «Оно, конечно, так, – кивал осторожный начальник ФСБ. – Но надо каплю подождать. Мне сегодня звонили оттуда, – ткнул пальцем в небо, – сказали потерпеть еще малость, скоро избавимся от твари. А пока нельзя ни в коем случае его раздражать. Придется выполнить требования».

Владимир Антонович Расторгуев помалкивал. Он думал. Легко сказать – выполнить требования. Но что это за девочка-лебедь и летающий юноша? Кого, собственно говоря, заточить? Что это еще за персонажи? С «младыми девицами» все было ясно. А тут? Что это за один глаз и четыре копыта? Какие-то сплошные загадки для дошкольников. Ну, положим, один глаз – это какой-то одноглазый человек. А четыре копыта? Лошадь, корова, коза, овца? И чем они-то не угодили внеземной цивилизации, за что им такая немилость? Уничтожить… Легко сказать – уничтожить… А спросить у паскудника, что значат эти загадки, невозможно, связь-то односторонняя. Как ни пытались связаться с этим Эрехфеем – ничего не вышло. Вот и думали. Вот и гадали. А время шло. «Три дни-то», которые он им дал. Может, поспеют к тому времени с оружием, а может, и не поспеют. Очень уж хотелось там, наверху, так уничтожить зарвавшийся внеземной объект, чтоб от него что-то осталось, желательно побольше, чтобы потом годами изучать его, разбирать по косточкам или по винтикам, если что-то из этого у него имеется, ведь когда еще представится такой случай! Может быть, никогда! Хоть и скотина, а не своя, внеземная!

В приемной собрались настырные телевизионщики да сайтоманы, пронюхавшие как-то о подводном объекте; из нескольких брошенных военными слов представители прессы сделали вывод, что это вражеская подводная лодка. Теперь все осаждали тех, кто, по слухам, располагал информацией, но не хотел делиться ею с журналюгами, а значит, со всем заинтересованным сетевым человечеством. Городской голова поглядел в глазок, который был в стене, и взгляд его остановился на корреспондентке НТФ Алевтине Самолетовой, болтавшей со своим оператором. У нее еще муж Сергей Самолетов, из МЧС. На вертолете летает. Надо же, с такой фамилией – и в самом деле летает. Вот курьез-то! Само-летов… Внезапно какое-то озарение нашло на Владимира Антоновича, он вышел из кабинета и, подойдя к корреспондентке, отозвал ее в сторону, на зависть остальным журналистам, которые навострили уши: неужто расскажет! ей, одной! опять эта Самолетова опередит всех!

«Скажите, Алевтина, а у вас сын есть?» – с ходу спросил городской голова, рассусоливать, заходить издалека времени не было. «Есть», – отвечала удивленная корреспондентка, в кои-то веки не она задавала вопросы, а ей задавали, причем сам мэр. «А сколько ему лет?» – «Шестнадцать, – продолжала отвечать забеспокоившаяся уже Алевтина. – А что такое? Случилось что-нибудь?» – «Нет-нет, ничего, – успокаивал ее вполголоса Владимир Антонович и, взяв под ручку, увел корреспондентку подальше от журналистской толпы. – А… вы случайно не знаете девочки какой-нибудь по фамилии Лебедь?» – «Не-ет», – покачала головой Алевтина. Сердце у Расторгуева упало, а он уж думал, что утер всем нос, разгадал загадку, и тогда ведь это такое повышение, такое повышение, о каком и загадывать страшно, и вот: сорвалось… «Лебедеву знаю, – брякнула тут Самолетова. – Племянница моя, двоюродная, она с Сашей сейчас, с сыном моим». И вновь воспрянувший городской голова быстро спросил: «А где они?» – «В пещеры Воронцовские пошли, а зачем вам?» – «Одни?» – «Да вроде одни». – «Никого одноглазого с ними нет?» – «Одноглазого? Нет. Не должно быть… Да что случилось-то?» – совсем уже затревожилась корреспондентка. И, когда городской голова, оставив ее, ушел в кабинет поделиться тем, как ему удалось разгадать загадку, Алевтина, сметая с пути секретаршу Людочку, пытавшуюся перегородить ей дорогу, ворвалась в кабинет вслед за ним. А за ней – оператор Витя Поклонский с включенной камерой, а за ними вся журналистская шатия-братия, и вышел полный Содом и Гоморра. Всех, конечно, в результате выставили. Хотя и не сразу. Пришлось вызывать охрану. Алевтину после переговоров снова позвали, но без камеры и без оператора.

Хотя и точили Владимира Антоновича глухие (и слепые, может, даже одноглазые) сомнения, хотя и рассказывал он про свои догадки с подобающим случаю смешком, но, поскольку у остальных вообще не было никаких соображений насчет новой заявки мерзавца Эрехфея, то решили крутить хотя бы с тем, что имелось. Вот каким образом вышли на летающего юношу, девочку-лебедь и слепого верзилу. Оказалось, что у Саши Самолетова есть рация, которую дал ему отец. Алевтина связалась с детьми – и рацию запеленговали. Послали вертолеты, но дети и слепец опередили их, улетев с Фишта. Вертолетчики и рассказали про подозрительного слепого верзилу в странных очках, с которым были дети. Вполне вероятно, что это тот самый одноглазый и есть. Самолетовой преподнесли ситуацию, как захват детей террористом. Возможно, так оно и было… Ни она, ни кто-либо другой не знали этого человека. Террорист якобы еще не выставил требований, и его ни в коем случае нельзя спугнуть.

Пока ничего не предпринимали. Время еще было. Шел первый день. У детей имелась рация, так что в любой момент можно было выяснить, где они находятся.

Когда на следующий день с ребятами вновь вышли на связь, оказалось, что те совсем близко, в тисо-самшитовой роще, неподалеку от квартиры, где дети с бабушкой проживают. Теперь у ребятишек появилась лошадь, о лошади им доложили затесавшиеся в группу экскурсантов работники службы безопасности. Верзила в медвежьей шкуре и очках показался службистам чрезвычайно опасным. Ясно как день – вот они: летающий юноша Саша Самолетов, девочка-лебедь Лена Лебедева, один глаз и четыре копыта. Если у кого-то и были прежде, до появления лошади, какие-то сомнения, то теперь они рассеялись. Одно было непонятно: почему Эрехфей выбрал этих четверых, чем они могли помешать гнусному инопланетянину?!

В полдень второго дня внеземной разум вновь связался с городским начальством. На этот раз ухограмма оказалась следующего содержания: «Летающий юноша девочка-лебедь один глаз четыре копыта нельзя быть горе Ах-Аг противном случае море придет город завтра Эрехфей». Опять двадцать пять! Что это еще за гора Ах-Аг?! Срочно связались с историками и выяснили, что прежде так звалась Пластунка. Оказалось, что на Пластунке находится дача Алевтины Самолетовой! Теперь уже была стопроцентная уверенность в том, что они на верном пути. Владимир Антонович Расторгуев сиял как медный грош! Еще бы: если все окончится как надо, ему грозили лавры спасителя родного города! И, может быть, даже страшно подумать… страны! Теперь никакой Виталька Койко, бывший депутат Госдумы, был ему не страшен! Пускай сколько угодно исходит желчью на своем паршивом сайтишке – выборов ему не выиграть. Пускай грызет локти.

Дальше тянуть с операцией было нельзя. Неизвестно ведь, куда и по какой дороге двинется четверка. Одна группа засела в Хосте, в квартире бабушки. Вторая – на дороге, ведущей в центр. Две группы ожидали путников у тоннеля, выводящего на объездную. Пятая команда поджидала компанию на даче Самолетовой, на Пластунке. Все, кто участвовал в операции, за исключением верхушки, были уверены, что освобождают попавших в заложники детей. Шел третий час пополудни второго дня…

«Дневные новости»

Сегодня ночью разрешилась наконец ситуация с заложниками. Напоминаем телезрителям, что сутки назад террористами был захвачен самолет «Адлер— Москва». Они потребовали миллион долларов, деньги должны были перечислить на указанный счет в швейцарском банке. С банком террористы связывались по спутниковой связи. Далее самолет должен был лететь в одну из мусульманских стран. В противном случае террористы в масках, на которых были пояса шахидов, грозились взорвать самолет с пассажирами. Решено было во имя спасения жизней пассажиров перевести деньги.

Однако, пока суть да дело, кончилось горючее, потребовалась аварийная посадка, которая и была произведена в г. Краснодаре. По словам руководителя спецподразделения, «поскольку действия неизвестных не укладывались в обычную схему смертников, то самолет в краснодарском аэропорту решено было атаковать». В результате двое террористов погибли, третий тяжело ранен. К сожалению, без жертв среди заложников на этот раз не удалось обойтись, что наводит на весьма печальные размышления. Погибли стюардесса и двенадцать пассажиров. Террористы оказались гражданами соседнего государства. Как и ожидалось, взрывными устройствами террористы не воспользовались.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

специально для НТФ

Глава 16

Битва на мосту

В тоннеле, едва освещенном искусственным светом фонарей, кентавр попросил Елену слезть с него, что она, разумеется, и сделала. Мирон и лук забрал, ну уж лук-то ей вовсе был ни к чему! Колчан со стрелами повесил под накидкой, на груди. Машины, которые тоже хотели объехать город стороной, проносились мимо них, бешено сигналя, дескать, лошадь, конечно, средство передвижения, но на одно это средство приходится слишком уж много пешеходов. Внутри было не так жарко, как снаружи. Циклоп говорил: «И тут тоннель! Только эта гора, в отличие от Божественной Овцы, не живая, думаю, ей не больно». Грузовик, у которого что-то не в порядке оказалось с выхлопной трубой, оставил после себя такой смог голубоватых газов, что кентавр расчихался. Зажав под накидкой нос, Мирон невнятно произнес: «По мне, так все дерьмо авгиевых конюшен благовонней, чем запах одной из этих железных тварей!»

Все ускорили шаг, спеша поскорее выбраться из искусственного чрева. Арка света, которым заканчивался тоннель, приближалась. И вот путники стали по очереди выходить на слепящий солнечный свет: первым шагал кентавр, следом Елена, потом Александр, и замыкал шествие циклоп.

Мост, на который выводил тоннель, соединявший два соседних хребта, стоял на опорах высотой с двенадцатиэтажный дом, внизу расстилалась болотистая, пропахшая сероводородом мацестинская долина, текла речка, поросшая лесом, под мостом перпендикулярно мосту тянулось шоссе, которое вело к помпезному зданию, где отдыхающие принимали целебные ванны. Слева синим стеклышком блестело море, а неподалеку возвышался старый, 1938 года, виадук, справа зеленела подкова гор.

Елена зажмурилась и приостановилась, отстав от своих, а когда открыла глаза, увидела мост, конец которого терялся вдалеке. «Да мы тут испечемся», – подумала она и вдруг услышала шум и увидела, как откуда-то сверху, с деревьев, которыми поросло жерло тоннеля, летит человек в камуфляже и падает прямо на спину Поликарпу, потом еще один, и еще, они сыплются, как пятнисто-зеленые груши, ежели дерево потрясти. «Груши» висели на спине циклопа, но Поликарп одним движением плеч сбрасывал их – и через несколько минут все камуфляжные уже лежали на мосту. Они были в масках – и этим напоминали циклопа, очки которого тоже ведь были маскировкой. Один из упавших вскочил и побежал с нацеленным автоматом прямо на нее. Елена вскрикнула. Кентавр с воплем «Э-ле-ле-ле-у-у-у!» разорвал сверху донизу накидку, которой был укрыт, и натянул тисовый лук. Человек в камуфляже при виде несообразного преображения резко остановился, будто споткнулся о невидимую преграду, и, дико вскрикнув, побежал, не оглядываясь, в глубину тоннеля. Остальные камуфляжные расползались кто куда. На мгновение воцарилась мертвящая тишина. Четверка стояла на пустом мосту: даже автомобили перестали выезжать из тоннеля, а также въезжать в него, только далеко-далеко впереди мелькнул хвост последней из машин.

Вдруг сверху, с поросшего деревьями зева тоннеля, выстрелили. Поликарп заорал: «Все в тоннель!» – и они бросились в спасительную тьму. Пробежали немного, но циклоп сделал знак рукой – и они остановились. Казалось, он принюхивается. Тоннель не был ровным, дорога внутри шла на подъем. Пятно небесного света в том конце казалось не больше овчинки.

– Кто это? Террористы? – спрашивала Елена. – Чего они хотят?

– Я думаю, их послал Эрехфей, – со вздохом сказал кентавр, который внимательно следил за ближней дырой тоннеля.

– Как так? Это невозможно! – воскликнула Елена. Внезапно издалека, с той стороны тоннеля, раздался выстрел. Они прижались к стенам. Еще выстрел! И еще! Циклоп дернулся, Елена вскрикнула, но попали в рюкзак, пуля застряла где-то среди спальников и одеял. И стали стрелять откуда-то спереди и сбоку, из-за стены, со стороны моста.

– Мы в ловушке! – воскликнул Саша.

Кентавр бросил на него пытливый взгляд и вдруг поскакал к ближней дыре света. Циклоп с воплем «Батюшка!» бросился следом. Александр побежал за ними, а Елена – за внуком. У самого выхода из тоннеля бабушка с внуком, отстав, приостановились.

О, как скакал кентавр, за то, чтоб увидеть такой бег, можно было отдать полжизни. Это был бег иноходца, когда две левые ноги и две правые скачут попеременно.

Хвост на его человеческой голове и лошадиный хвост развевались, точно два флага: седой и черный. Наверное, те, что засели наверху, над аркой тоннеля, тоже не смогли стрелять в такую невероятную, хотя, может быть, и чудовищную, на их взгляд, красоту. На пустом мосту на всем скаку кентавр развернулся, натянул тетиву своего громадного тисового лука и выстрелил. Раздался крик, и под ноги Елене, она едва успела отскочить, рухнул черный автомат. Она выбежала наружу и увидела: рука человека в камуфляже пригвождена стрелой с кремневым наконечником кроманьонца к буковой ветви. А кентавр безостановочно посылал свои оперенные стрелы – и одна за другой руки, только что державшие оружие, оказывались прибиты крылатыми стрелами к веткам, сучьям и стволам – липы, граба, дуба, бука, кизила, акации. Черное рогатое оружие, теперь бесполезное, валялось на дороге. Пленники деревьев орали и ругались матом, но не могли оторвать своих рук, для этого им пришлось бы вырвать с корнем дерево, некоторые обламывали ветвь, которая становилась частью тела, или вырывали стрелу, и из раны хлестала кровь, смешиваясь с соком деревьев. Циклоп, бежавший по мосту, кричал в диком восторге: «А-ла-ла-ла-ла-у! А-ла-ла-ла-ла-у, отец!» Несколько сопровождающих действо вертолетов летали по ту и по эту сторону моста. Александр, тоже выбежавший наружу из-под крыши тоннеля, держал в руках автомат, который выронил первый из пригвожденных. Саша обогнал бабушку, он бежал, подняв кверху рогатое оружие и, вслед за Поликарпом, орал: «А-ла-ла-ла-ла-у! А-ла-ла-ла-ла-у!»

Елена закричала: «Саша, Саша, брось!» – и побежала догонять внука. И, не добежав, остановилась. Они совсем забыли про то, что у них за спиной, про едва освещенную тьму тоннеля. А она наполнилась людьми в камуфляже – и оттуда вылетела граната-железный фрукт. Граната упала в середину между ними четырьмя, замершими на месте: открытый в беззвучном, еще радостном крике рот циклопа, черный автомат в победно воздетой кверху руке Александра, прижатые к груди в умоляющем жесте руки Елены и опущенный лук кентавра.

Вдруг кентавр всем своим могучим непарнокопытным телом рухнул на смертоносный железный плод чужой цивилизации… Раздался взрыв – и Мирон в страшном цирковом кульбите перевернулся через голову, так что все четыре копыта мелькнули в воздухе. Только на ноги (оп-ля!) он уже не встал.

Елена, которую отбросило взрывной волной, лежит на горячем асфальте моста, висящего над пропастью, и видит сон: бывшее единым туловище кентавра разделилось на две кровавые половины: конскую и человечью. И человечья часть отброшена далеко в сторону, она все еще летит по мосту. А лошадиная сучит ногами, пытаясь подняться. И человеческая половина, остановившись и встряхнувшись, вдруг встает, опираясь на руки, и ползет на локтях к лошадиной части, за ней тянутся кишки, точно корни, оставляя багровый след, похожий на сок кизила. «Кав-каз, Кав-каз», – едва слышно шепчут губы ползущего. «Кав-каз», – и на полдороге он падает лицом в мертвый черный асфальт.

«А-а-а! А-а-а!» – орет циклоп, который сидит далеко в стороне, возле рваной дыры, появившейся в асфальте. И опять: «А-а-а! А-а-а!»

Александр, заткнув уши, стоит посреди моста. Рогатое оружие валяется у его ног. Содержимое рюкзаков разбросано по всей дороге. А из черной дыры тоннеля бегут к ним люди в масках с автоматами наперевес. Елена видит, как Александр наклоняется за длиннотенным оружием, поднимает его и направляет в сторону бегущих людей. Елена вскакивает и, стремительная, бросается между дулом автомата и бегущими. Раскинув руки крестом, она кричит, не слыша себя: «Саша, Саша, Саша, нет, нет, не надо!» – и видит глаза внука с огромными зрачками.

И вдруг один из вертолетов, круживших над мостом, завис над ними, отрезая от людей в камуфляжной форме, и Елена увидела в кабине, за стеклом, Сергея Самолетова! Дверца открылась, оттуда выскочила лесенка. «Быстрей!» – крикнул Самолетов, стараясь перекричать бурный грохот моторов, и они, трое, вскарабкавшись поочередно по лестнице, оказались на борту. А через минуту Елена увидела мост сверху: вокруг не воссоединившихся останков кентавра – двух метров не хватило, – уронив руки, опустив головы, стояли люди в камуфляжной форме, снявшие свои ужасные маски.

– Почему они не стреляют в нас? – угрюмо спросил Саша, глядя из кабины пилота вниз.

– Потому что они думают, что я – на их стороне, – отвечал ему отец, державший штурвал.

– А ты что: на их стороне?! – заорал Александр и сделал шаг к двери, как будто собирался выпрыгнуть из вертолета.

– Успокойся, – говорил отец, – я вижу, что никакие вы не заложники, а он не террорист, – обернулся Самолетов к циклопу, который, не отрываясь, смотрел вниз, на мост, где навсегда остался его раздвоившийся отец, на далекий мост, который превратился уже в убыхскую цирковую веревку, перекинутую между двумя вершинами.

– А мы думали, что это они – террористы, – говорила Елена, тоже смотревшая вниз.

– Куда летим? – спросил Сергей Самолетов.

– На Пластунку. Куда ж еще, – угрюмо ответил Александр.

Вертолет, точно железный дракон, проносится над городом, который занял все морское побережье, и забирается на горы, но вершины городу не по зубам, разве что склоны. Елена старается не смотреть на циклопа, который стоит на коленях, уткнув лицо в дребезжащее стекло. Она наклоняется и, послюнив пальцы, машинально пытается стереть со своих кроссовок кровь кентавра. Саша сидит во втором кресле пилота, рядом с отцом. Все молчат, только вертолет громко бормочет что-то на языке машин, который понять, наверное, мог только Мирон Иксионид.

– На Пластунке должна быть еще одна группа, – кричит, стараясь переорать вертолет, Сергей Самолетов. – Думаю, они все еще там. Ведь по времени я уже должен был приземлиться в означенном месте. Раз нас все еще нет, их не станут отзывать.

Циклоп, оторвавшись от созерцания нижнего мира, кричит своим низким, будто из бочки выходящим голосом, обращаясь к Сашиному отцу:

– Тогда нам нужно сесть как можно ближе к дольмену. Простите, нас не представили друг другу. – И он поворачивает голову в сторону Александра. Тот, спохватившись, кричит:

– Папа, это наш с Ленкой очень хороший друг. Он… – Александр понимает, что никак не может выговорить, кто он. Хотя отец наверняка наблюдал сверху за боем кентавра и только из деликатности не спрашивает, что все это значит. Он… Его зовут Поликарп, – договаривает Саша. – Поликарп, а это мой отец, – говорит он с гордостью.

– Я бесконечно счастлив с вами познакомиться, божественный Сергей! – произносит циклоп и поправляет очки и сбившуюся на сторону кепку-«аэродром», потуже затягивая тесемки.

Сергей Самолетов ничего больше не спрашивает, и Елена не может не оценить этого. Может, оттого они и не ужились с Алевтиной, мелькает в ее голове крамольная мысль, что та задавала слишком много вопросов.

– Елена, – позвал циклоп; встав с колен, он вынужден нагнуть голову, чтоб не упереться в потолок, он глядит на нее своими нелепыми очками и бормочет: – Лепокудрая Елена, ты должна будешь остаться дома. Мы с быстроногим вдвоем отправимся за адамантовым мечом, в мой мир. – Она пытается возразить, но он не дает ей и рта раскрыть. – Так надо! Этот меч находится у одной… у одной, скажем так, особы, которая при виде столь очаровательной юной девы ни за что не отдаст нам меч. Это как пить дать!

Елена сникла: мало того, что внук должен отправиться невесть куда, невесть за чем, и, даже если случайно вернется живым, тут ему предстоит такое… А она, выходит, даже не сможет сопровождать его. И еще какая-то тамошняя ревнивая особа, владелица меча, небось полюбовница Поликарпа, вот ведь работник двух миров, куда только Медея смотрела. Да ей-то, Елене, что до этого: наплевать. Не больно-то ей интересна тамошняя жизнь, с тутошней бы как-нибудь разобраться!

– А когда вы вернетесь? – вскричала Елена, отвернувшись к окну.

– Я думаю, скоро, – ответил циклоп и провел своей ручищей по ее волосам.

Елена отстранилась, вот еще: телячьи нежности… или овечьи – очень они ей нужны. Она поглядела на Сергея Самолетова, казалось, всецело занятого управлением своей железной птицей. Он, конечно, в этой ситуации и пальцем не пошевелит. Алевтина, та бы, конечно, ни перед чем не остановилась, а не выпустила бы мальчишку из нашего мирка. Но Елена – не мать, бабушка, и тоже не совсем бабушка, а так, не пойми кто: не пришей кобыле хвост… Нет, нельзя его останавливать, нельзя, иначе все было напрасно. Если она что-то предпримет, то станет соучастницей убийства кентавра. Окажется на стороне тех – камуфляжных. Елена даже заплакала от досады.

Вертолет уже подлетал к Пластунке. Она увидела внизу железный поезд, составленный из красных вагонов, на всех парах влетавший в дыру – глазницу Божественной Овцы. Эрехфей собирает силу, говорил кентавр, чтобы все это сокрыли воды немолчношумящего моря. Гора, наверное, будет жить и на дне моря, избавившись наконец от своего железного ужаса, а вот они… что станет с ними?

Деревянный дом Медеи кажется детским кубиком, забытым на зеленой полянке на краю обрыва, не уследишь – и покатится вниз. Но вот кубик, крутясь и приближаясь, начинает увеличиваться, видны уже заплаты на дощатой крыше, а каменный дольмен сверху и впрямь похож на стол. Во дворе никого не видать. А в доме? На первый взгляд он кажется пустым…

Вертолет стал приземляться – и дом обрел свое основательное земное место. Внезапно из распахнувшейся двери высыпали мужчины в маскировочной форме, как две капли воды похожие на тех, из тоннеля. Но дверь вертолета еще на лету открылась в противоположную от дома сторону: вон крыша дольмена, под брюхом железного чудища. Циклоп выскочил из вертолета на землю, подхватив выпрыгнувшего следом Александра, и тот не сломал все-таки ноги, как опасалась Елена. Она смотрела наружу, держась за край отверзшейся вертолетной дыры: то вниз, на внука с циклопом, то в сторону дома, откуда уже бежали те, с автоматами. Они не стреляли и даже бежали так, вполсилы, потому что деваться этим двоим было ну совершенно некуда, разве только в обрыв сигануть и свернуть себе шеи.

Поликарп одним чудовищным усилием сорвал крышу богатырской хатки, обрушив ее с грохотом наземь, теперь от хатки остались одни стены, и, втолкнув подтянувшегося на руках Сашу внутрь, с ловкостью обезьяны перемахнул туда сам, сорвав с лица камуфляжные очки. Они стояли спина к спине: мощный циклоп в медвежьем хитоне и грузинской кепке и худенький светловолосый юноша в кроссовках, грязной белой майке и драных джинсах. Одноглазое лицо Поликарпа повернуто к отверстию дольмена. А с одноглазого дневного неба пристально глядит вниз круглое желтое солнце. И вдруг солнечные лучи, пройдя сквозь глазницу дольмена и преломившись, попали в глаз циклопа, и какая-то вспышка, вроде солнечного разряда, прошла между ними… Елена, вскрикнув, увидела: воздух в дольмене закипел, появился воздушный омут, куда затянуло внука с циклопом. И вот стены дольмена стоят как стояли, а этих двоих нет как нет! Елена и Самолетов, тоже наблюдавший за тем, что происходит, переглянулись.

Подбежали люди в камуфляже, видевшие с пригорка, как двое мужчин прыгнули внутрь дольмена. Подтянувшись на руках, они повисли на стенах, в недоумении заглядывая внутрь: там никого не было… Кто-то спрыгнул вниз, осмотрели и даже ощупали землю: внутри богатырской хатки не оказалось никакого подземного хода, даже погреба не имелось, даже какой-нибудь паршивой ямки! Ничего. Но этих двоих они упустили. Осмотрели на всякий случай склон пропасти, и там – никого.

– Как сквозь землю провалились! – воскликнул один камуфляжник, стягивая с лица маску, и под маской обнаружилось вполне обычное курносое лицо молодого парня, который оказался чуть, может, старше Саши. Он встретился глазами с Еленой, которая на корточках сидела в раскрытой двери зависшего над землей вертолета, и крикнул:

– Ну, одну-то мы спасли! – и протянул к ней руки. Но Елена отстранилась и мимо парня ухнула вниз, больно ударившись о землю коленкой. И тут же поднялась, сцепив зубы, чтобы не заплакать.

Один из камуфляжных подошел к Сергею Самолетову, который уже посадил вертолет, и сказал: «Вы арестованы». Тот пожал плечами, потом спросил:

– Что будет с девочкой?

– Ничего с ней не будет, – отвечал главный и, взяв Елену за руку, повел за собой. Обернувшись, она сказала бывшему зятю:

– Спасибо вам, Сергей Владимирович!

Тот улыбнулся ей, хотя видно было, что на душе у него кошки скребут. Елена смотрела, как в кабину вертолета сел другой, один из этих, камуфляжных, а Сергея стали подталкивать в спину, чтобы лез внутрь, двое взобрались следом, и железная птица унесла Самолетова в неведомую даль. За Еленой вскоре прилетел особый вертолет.

«Утренние новости»

Вчера покончила жизнь самоубийством Ирина Шешло, жена Виктора Шешло, погибшего при загадочных обстоятельствах осенью прошлого года. Престарелая мать Виктора умерла той же осенью. Весной нынешнего года умер от рака Петр, брат Виктора Шешло. Таким образом, из семьи Шешло никого не осталось.

Виктор в сентябре прошлого года неподалеку от Ахштырской пещеры, древнейшей в Европе стоянки кроманьонца, нашел клад, стоимость которого оценивается в три миллиона долларов. На самом деле клад бесценен, так как Виктор, похоже, нашел знаменитый щит Ахилла, во всяком случае, то, что изображено на щите, очень напоминает описание Гомера. Среди находок – поножи, шлем, золотые и серебряные украшения, в том числе гемма с танцующими кентаврами и множество других сокровищ эпохи средней бронзы.

Виктор Шешло, как честный гражданин, сдал клад государству. Положенные 25 % должны были ему выплатить, когда клад будет оценен специалистами. Что и случилось довольно скоро, а именно, весной этого года. Но до весны Виктор не дожил, упал в пропасть, кстати, неподалеку от того места, где нашел клад. Говорят, после своей находки он помешался. А затем все его наследники погибали один за другим, и вот вчера – последняя. Что это? Мистика или реальность? Заговоренный клад или нечто совсем другое?.. Ответ на эти вопросы должно дать расследование, которое проводит ФСБ.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

специально для НТФ

Глава 17

Меч и сандалии

Елена сидела в крохотной комнатенке с решетками на окнах и ни о чем не думала. У нее забрали одежду, взамен дали какой-то огромный омерзительно-рыжий халат и тапки из коричневого дерматина, на пять размеров больше, чем нужно. На ужин принесли еду в судках: первое, второе и компот из сухофруктов, такой же, помнится, давали в пионерском лагере. Если на дне стакана чернослив и груша – плохо, если хоть половинка абрикоса – счастье. На стене висел плакат: «Когда я ем, я глух и нем». А ушастый мальчишка в белой пилотке с красной кисточкой, который сидел за столом напротив нее, прыскаясь компотом, говорил, дразнясь: «Когда я кушаю, я говорю и слушаю». Елена через силу поела. Говорить было не с кем. И слушать – некого. Одна она осталась. Елена не понимала, почему ее посадили за решетку, почему заперли? Что все это значит? Сергей Самолетов объяснил, мол, те думали, будто они с Сашей – заложники, а Поликарп якобы террорист. Но если она, по их мнению, заложница, то почему ее надо держать в тюрьме, как преступницу? Что она сделала? А солнце за решеткой светило так же ярко, как тогда, когда они все вместе стояли на мосту…

Грубая надзирательница пришла за ней и проводила по коридору в другое помещение, где стояли два стула, между ними стол, и у стены то ли сейф, то ли железный шкаф, но окно также забрано решетками. Елена, озираясь, сидела некоторое время одна, перегнувшись через стол, увидела, что с той стороны был выдвижной ящик. Интересно, что в нем? Но тут дверь отворилась, она быстро села на место, а в кабинет влетел… Петрович. Елена даже глаза вытаращила. Петрович-то, конечно, не был поражен, он-то знал, кого здесь встретит. Следователь расположился напротив, достал из ящика какой-то журнал, вроде классного, раскрыл его и, поглядев в глаза смешавшейся Елене, бесстрастно произнес:

– Ну вот, старая знакомая, мы и встретились! Как, ты говоришь, тебя зовут: Лена Лебедева?.. Из Лиепая?..

Она решила не пугаться раньше времени.

– Я тут намедни послал запрос в Латвию. – Петрович посмотрел на нее, Елена отрешенно смотрела в окно. – И мне ответили…Что же мне ответили? Очень интересное письмишко я получил, ну просто очень! А пишут в этом письме, дорогая ты моя девочка, вот что: Лера Лебедева – заметь, не Лена, а Лера! – никуда из дома не уезжала. И вы обе с Клавдией Леонидовной врали, как… не знаю кто. Не знаю только, почему старуха пошла у тебя на поводу. Вот у меня и фотография этой Леры Лебедевой. – Петрович вытащил из кармана мобильник и показал ей фото на экранчике. – Согласен, вы даже чем-то похожи. – То есть это что же получается? – продолжал Петрович. – Ты обманом втерлась в совершенно чужую для тебя семью, не знаю только, с какой целью! Уж конечно, не с благой. И ведь по-прежнему неизвестно, куда подевалась Елена Александровна Тугарина! Хорошо, нашлось на кого свалить убийство, на бомжа Кучкина, который укокошил соседку. А кто сказал, что он и мать Алевтины Самолетовой грохнул, а?

То-то же. В этом убийстве он не сознается. Но это ладно, ладно. Это оставим. Цель моя нынче совсем другая, мне хотелось бы узнать, кто ты такая? Откуда взялась? Как тебя звать-величать? Чего ты хочешь? И что можешь? Ну-ка, девочка Икс, отвечай! – Петрович все повышал и повышал голос, поднимаясь со своего места, а последние слова, встав в рост и перегнувшись через стол, рявкнул прямо в лицо ей.

Елена отшатнулась. Петрович уставился на нее своими злыми белыми глазками, потом медленно отстранился, провел рукой по лысине и сказал:

– Я, конечно, мог бы сейчас же сообщить о Лере Лебедевой Алевтине Самолетовой, но пока что делать этого не буду. А почему? А потому, что я считаю тебя умной девочкой, очень умной, вон глазюки-то у тебя как глядят, совсем даже не по-детски, я сразу заметил. В отличие от них. Никто тебя не может раскусить. А очень даже хотят. Оказывается, многие хотят знать, что ты за птица, не я один. И почему тебя этот… который в море-то сидит, хочет видеть. И если бы ты мне, не кому-нибудь, а мне, понимаешь, только мне, сказала, мы бы с тобой договорились. Видимо, ты здесь надолго не задержишься, а куда тебе после деваться? Опять ведь придется идти к липовой бабушке, которая неизвестно, примет ли, явно ты ей тоже с три короба наврала. Так вот, мисс Икс, – закончил Петрович, – я никому ни полслова насчет Леры Лебедевой, а ты мне взамен – правду!

– Да зачем вам правда-то?! – воскликнула разозлившаяся Елена.

– А уж это мое дело, – сурово сказал Петрович. – Ну, так что?

– Да, может, правда эта совсем не такая, как вы думаете. И толку вам от нее не будет никакого!

– Я сам разберусь, будет или не будет, – не унимался Петрович. – Ну, говори: кто ты такая?

– Елена Александровна Тугарина, – ответила Елена чистую правду, но, как она и думала, правда эта не устроила Петровича, который бог весть что надеялся услышать.

– Издеваешься! Ах ты, стерва! Дрянь! – заорал он и опять, как тогда, в домике Медеи, замахнулся кулаком. Елена вся сжалась. И ударил. Здесь не было свидетелей. И не было циклопа, который мог бы раздавить его одним пальцем, как муху. Елена упала и схватилась за разбитый нос. Петрович же соскочил со своего места и принялся бегать по комнатушке, натыкаясь на стены и матерясь на чем свет стоит. – Она туфту гнать вздумала! Да знаешь ли ты, с кем ты связалась? Я ведь не чистоплюй! Я не Николай Иванович Пачморга! Запомни: я тут – царь и бог! Я тут – пахан! И мэр мне не указ и никто не указ! У меня тут каждый вертухай под мою дудку пляшет, ясно тебе? Да знаешь ли ты, что сегодня в полночь я должен отправить на маяк очередную шалашовку. А вот ты-то, – ткнул он в нее пальцем, – ею и будешь, моя дорогая!

Елена не очень понимала, что значит отправить на маяк, а потому и не испугалась так, как ожидал Петрович.

– Ну, хорошо, думай, – поостыв, сказал он. – Думай, девочка, думай! Но времени у тебя не так уж много. Я тебе даже тикалки свои дам. Сейчас, – он посмотрел время, – седьмой час. А сроку у тебя – до половины двенадцатого, и ни секундой больше. Все, свободна!

Но не на свободе Елена оказалась, а вновь в камере. Солнце светило в зарешеченное окошко, собираясь в свой последний в этот день путь – за море. Она приложила намоченный в холодной воде платок к носу и, не раздеваясь – кто-то смотрел в глазок двери, – легла на кровать с продавленной сеткой. Жить совершенно не хотелось. Об этом ли она мечтала, когда лезла в ванну с молоком?! Хотя, по правде говоря, она ни о чем тогда не мечтала, а действовала наобум. Вот и натворила. И чего-чего только ни случилось с тех пор: не верится, что прошло всего три месяца. Но зато она здорова теперь. Рака у нее нет. Говорят же, здоровье – это главное, все остальное приложится. Даже если сидишь в тюрьме – и тебя вот-вот отправят на маяк? Угроза Петровича прозвучала так, словно он говорил об электрическом стуле, слава богу, в нашей стране нет такой казни и электрических стульев тоже не имеется. Но что это значит – отправить на маяк? А вдруг… Эрехфей, поняла вдруг Елена. Девушки, про которых говорил кентавр. Да нет, глупости, разве такое возможно? Просто смешно! И какая же она девушка?..

Ну вот, она молода и здорова. А дальше что? Сегодня ночью ее не будет, после каких-нибудь жутких мучений. От судьбы не уйдешь. Что у кого на роду написано – так тому и быть. Может, останься она старухой, тоже должна была умереть сегодня, от рака-то. Да, точно! Э-эх! Но даже если она выйдет отсюда каким-то чудом, у нее опять не будет дома. Петрович постарается доложить Алевтине о том, что узнал. Алька-то ни за что не станет тратиться на чужого ребенка.

Елену почему-то стало клонить ко сну, наверно, защитная реакция организма: ведь столько на нее всего навалилось, а силы-то у ней какие, детские! На стене, среди пятен облупившейся краски она увидела явственное изображение ножа, наверное, баловался кто-то из тех, кто сидел в камере прежде. Она повернулась к окошку и вдруг увидела по ту стороны решетки бородатое лицо циклопа в дурацких очках, над которыми торчал неизменный козырек кепки-«аэродрома». Елена взвизгнула и, подхватившись с койки, бросилась к окну. Он кивал, он улыбнулся ей, он с потрохами вывернул раму и тут же, вцепившись своими пудовыми кулачищами в железные прутья, выломал их и отдал кому-то внизу. Елена уже подставила стул, подпрыгивая от нетерпения и бормоча как заведенная: «Поликарп, Поликарп, Поликарпушка! Скорее же, скорее!» Она боялась, что кто-то может заглянуть в глазок ее одноглазой двери.

Циклоп протянул руку – и вытащил ее из камеры, точно из колодца или из дольмена. Елена, опущенная на землю по другую сторону тюремных стен, увидела внука – и чуть не упала: Сашка был одет, как и циклоп, в какой-то хитон, правда, не из медвежьей шкуры, а из зеленоватой, сильно поношенной материи, ноги обуты в плетеные кожаные сандалии со странными ответвлениями на внешней стороне пяток. А как он возмужал! Мускулы так и бугрились на голых руках. И загорел! И оброс: волосы, завивавшиеся светлыми полукольцами, доставали до плеч! Как это?! Ведь прошло всего несколько часов с тех пор, как они расстались! Елена, вцепившись в его руку, прошептала: «Сашка, блин, что это такое?!» Но Александр тихо сказал: «Некогда, Ленка, надо бежать! После поговорим». Посадив Елену на закорки, циклоп легко перемахнул через ограду. «А как же Саша?» – едва успела произнести Елена, но оказалась за стеной и вдруг увидела: Александр медленно вырастает из-за каменной ограды, будто стоит на платформе, которую поднимают, руки демонстративно сложены на груди, и он лукаво смотрит на нее. И вдруг, поднявшись над забором во весь свой немалый рост, Александр перелетел через него – отростки с внешней стороны сандалий, похожие на воробьиные крылышки, вовсю трепетали, – и, плавно опустившись на землю, Сашка сделал дурацкий книксен. Случайный прохожий, увидев полет, так вывернул голову, что налетел на ствол финиковой пальмы и взвыл от боли. Елена стояла с широко разинутым ртом, но затылком не ударилась, потому что циклоп подхватил ее.

– Что это было? – бормотала Елена, переводя взгляд с одного на другого. – Что все это значит?

Троица быстрым шагом удалялась от опасного места в направлении вокзала.

– Нет, сначала ты нам скажи, что с твоим носом? – спросил циклоп.

Елена махнула рукой, мол, ерунда, хотя и подумала, что, наверное, выглядит ужасно: у нее и так был немаленький нос, а теперь распух небось на пол-лица.

– Почему он летает? – ткнула она пальцем во внука. – Как это возможно?

– Просто летаю, – засмеялся Саша. – Нельзя, что ли? Просто надо знать, как уломать одну особу: и она одолжит тебе обувь, которая и не снилась господину Ади Дасслеру. А почему сандалии летают, особа и сама не знает. Никто не знает, как и почему. Поэтому и ты не спрашивай: все равно не отвечу!

– А почему вы так быстро вернулись? – спрашивала совершенно одуревшая от радости Елена, на ходу теряя свои громадные тапки, и наконец решилась сбросить обувку – она сунула тапки в урну для мусора и пошлепала дальше босиком. – Я ничего не понимаю. И как Саша за несколько часов мог так измениться? И волосы отрастил, точно рокер.

– Кажется, я научился возвращаться в ту же точку, откуда ушел, – сказал циклоп. – Ну, или почти в ту. Во всяком случае, в тот же день. Жаль, что не в тот же час или часом раньше, тогда, может быть, батюшка мой остался бы жив… Я все бы сделал для этого. Но, увы, не вышло. Прежде, до того, как выросла эта проклятая ива, нет-нет, я не так выразился, пускай душа дерева не сердится на меня, – перекрестился Поликарп. – Так вот, прежде мне удавалось возвращаться сюда с точностью до полувека, потом до десятилетия, потом до года, и вот теперь – до дня! А к себе я давно выучился возвращаться с точностью до недели. Но путешествовали мы два года. Не знаю, в обиде ли Александр на меня за то, что тут его по-прежнему будут считать школьником…

Саша захохотал:

– Что ты говоришь, Поликарп: в обиде! – да я эти два года не променяю и на сто лет здешней жизни! Конечно, возвращаться в школу мне никак не хочется. – Он посмотрел на Елену и покачал головой. – Бедная бабушка, теперь я понимаю, каково тебе!.. Да я, может, и не пойду туда!

Александр на ходу приподнимался над землей, немного, на высоту указательного пальца, так что издали нельзя было понять: ходьба это или полет. Они шли по правой, довольно пустынной стороне улицы Горького – и когда некоторые прохожие начинали подозревать неладное, приблизившись, они убеждались, что это обман зрения, потому что парень уже твердо шагал по асфальту. Зато воробьи неистовствовали: когда воробьиные крылышки его сандалий начинали трепетать, стайки воробьев пикировали с рядом стоящих деревьев к ногам Саши и пытались атаковать нахала, тычась клювами в крылатые ноги, задевая их своими порхающими крылышками, но Александр только смеялся от воробьиной щекотки. Наконец, когда стая воробьев, собравшись со всей округи, с ног до головы окутала троицу гомонящим серым облаком, приведя в замешательство прохожих и по ту, и по эту сторону улицы, и циклоп попросил его не хулиганить, Саша окончательно опустился на землю. А стая серых преследователей, разогнавшись, пролетела с победным чириканьем еще немного и распалась – воробьи, забыв про наглого пришлеца, вернулись к своим обычным заботам.

– А где же меч? – спрашивала Елена с замиранием сердца. – Саша, ты добыл меч? И куда мы идем?

– Слишком много вопросов, лепокудрая, – говорил циклоп. – Постепенно ты все узнаешь.

Елена совсем запыхалась – так быстро передвигались эти двое, и Поликарп посадил ее себе на шею, как, бывало, сажал маленькую Алю бывший муж Елены, когда они ходили на первомайскую демонстрацию. Елена сидела в своем дурацком рыжем халате, свесив босые ноги, за которые придерживал ее Поликарп, только красного шарика в руке не хватало для полноты первомайской картины, и со своей верхотуры могла бы, при желании, заглядывать в окна домов, мимо которых они шагали.

Трое поднимались в гору, к больничному городку, по левую руку стоял роддом, в котором родился Александр, дальше там стоит онкологический диспансер, куда Елена ходила весной, по правую руку – туберкулезный диспансер и дурдом. Циклоп опустил Елену на землю, и все трое свернули в сторону кардиологического центра, под окнами которого расположился городской морг. Циклоп постучал в железную дверь, которая открылась только после того, как едва не слетела с петель от грохота Поликарповых кулаков. Наконец мертвецки пьяный санитар отпер дверь и, уставившись на посетителя осоловелым взглядом, поинтересовался, чего им, проклятым неандертальцам, надо. Циклоп не стал отвечать на каверзный вопрос, недолго думая, приподнял санитара и, невзирая на протесты, понес внутрь, где, оглядевшись, нашел для него подходящее место: стоящий на возвышении обитый красным атласом гроб.

За длинным цинковым столом с водкой и закуской сидел второй санитар, тоже ни жив ни мертв, в руке он держал стакан с водкой, которую как раз собирался употребить. Второй санитар с интересом взглянул на лежащего в гробу товарища, который не делал ни единой попытки покинуть выбранный для него красный уголок. И вдруг лицо сидящего вытянулось донельзя: он увидел, как один из посетителей стал подниматься… достигнув уровня столешницы с закусью и водкой, остановился и принялся, как ни в чем не бывало, вышагивать по пустоте, раскрывая двери холодильных камер. Второй посетитель – гигант в медвежьей шкуре, грузинской кепке и картонных очках – рыскал в это время среди холодильников по другую сторону стола. Лежащий во гробе санитар взирал на бесчинство из своего далека – и глаза его делались с каждым воздушным шагом Александра все больше и больше, и когда почти уже выскочили из орбит, он приподнялся и быстро накрылся стоящей рядом крышкой.

Поликарп наконец обнаружил то, что ему было нужно: гигантский пластиковый мешок, наполненный мертвым содержимым, и, закинув его на спину, двинулся восвояси, остальные – за ним. Александр, закрывая за собой дверь, обернулся и увидел, как оставшийся сидеть санитар опрокинул в себя водку и мутно уставился на гроб с лежащим в нем товарищем.

Елена, которая дожидалась спутников под окнами морга, спросила, в ужасе поглядев на непрозрачный мешок, который тащил циклоп:

– Что это?.. Кто это? – и вдруг поняла, кто это: из мешка торчало копыто.

– Я должен похоронить отца по нашему обычаю, – угрюмо сказал Поликарп. – Я не могу позволить, чтобы его тут резали, заглядывали к нему внутрь, пытаясь понять, как он сделан.

Поликарп облюбовал место подле гаражей, положил на землю мешок, в который заключены были останки кентавра, и, оставив бабушку с внуком за сторожей, двинулся в ближайший лесок. Циклоп вернулся, таща пол-леса молодых деревьев: дуб, падуб, липу. Потом он сложил стволы клетью и поджег. Когда костер разгорелся и закрыл полнеба, развязал мешок, достал оттуда обе половины мертвого кентавра и водрузил их на вершину огненной горы: получилось единое тело. Внезапно над головами загрохотал гром, удар был так силен, что Елена присела. Молния распорола небо, выхватив из тьмы немые горы. Всполохи огня лизали единую плоть, и вслед за вспыхнувшими волосами и хвостом кентавра занялось все тело. Машины, которые проносились мимо костра, сигналили, но никто не обращал на их нелепые возгласы внимания.

Погребальный костер догорел в полночь, Елена взглянула на часы Петровича, которые забыла снять, когда бежала из тюрьмы. Не оглядываясь, они стали спускаться вниз, в лежащий у ног город.

– Как бы нам не опоздать! – воскликнул циклоп. – Сегодня решающий день.

Поликарп с Александром, взявшись за руки, скрестили их так, что получилось сиденье, усадили на него Елену и понеслись: циклоп бежал по земле, а Александр, внезапно став с ним одного роста, летел над землей. Елена сидела на качелях из сплетенных рук, крепко держась за мужские плечи. Ей казалось, что она тоже летит, как внук.

Троица пронеслась под железнодорожным мостом, по которому, стуча подкованными колесами, мчался поезд, завернула налево и, миновав бывший клуб железнодорожников, подбежала к вокзалу. И ударили первые капли страшного ливня, который несла в себе туча величиной с небольшую европейскую державу, шедшая со стороны моря.

Они ворвались в здание вокзала, сбежали по каменным ступенькам в полуподвал, где была камера хранения; Александр летел, не касаясь ступеней, хотя и перебирал по старой памяти ногами, и циклоп, вызвав сонного дежурного, сунул ему бирку с номером, взамен которой тот принес и вручил Александру длинный, завернутый в замасленное коричневое покрывало сверток. Дождь уже лил как из ведра, из высоких вокзальных окон выглядывали ночные пассажиры, приехавшие на отдых и никак не ожидавшие такой бурной встречи.

В укромном месте Александр развязал шпагат, которым обмотан был сверток, и стал осторожно разворачивать рваное покрывало – оттуда сверкнуло. И вот жалкие пелены упали, одним взмахом руки Саша вознес над головой сияющий меч – и Елена, ослепленная, зажмурилась. А когда открыла глаза, Александр с поднятым мечом уже летел под великим июльским ливнем. И циклоп, не успела она и глазом моргнуть, опять посадил ее к себе на шею, они выскочили из-под крыши под дождь и понеслись следом за манящим крестом. Небесные молнии и меч в руках Александра сверкали наперегонки.

Но вот они достигли порта. Елена увидела, как меч вознесся до пятиконечной звезды морвокзала, потом опустился к железным воротам, и теперь над стеной виднеется лишь маковка его, значит, Александр приземлился. Циклоп, не опуская Елену на землю, перемахнул через ворота – и они оказались на запретной территории. Здесь яростно горели прожектора, освещая все как днем. Александр с адамантовым мечом летел теперь над бездной вод, и меч поднимался все выше, как будто желая помериться силами с молниями, терзавшими небо. Вдруг громыхнул гром, молния сверкнула наискосок – и Елене показалось, будто меч в руке Александра и небесная молния скрестились.

Поликарп громадными скачками несся по длинному бетонному молу, который точно язык суши дразнил Понт. Волны плясали бешеный танец, пытаясь выплеснуться за пределы тесной черноморской тарелки, они поднимались по бокам мола выше циклопа, окатывая Елену с головой. Маяк, стоявший на конце бетонного языка, светил лучом прожектора, пытаясь рассеять тьму, но его света хватало лишь на то, чтоб выхватить мизерный кусочек моря и темного воздуха.

Внезапно Елена увидела лежащую подле маяка голую девушку. Вот что значит: отправить на маяк! И ведь Елена знала, что кто-то тут должен быть вместо нее! Петрович слов на ветер не бросает. Волны то и дело накатывали на мол, укрывая девушку, непонятно было, жива ли она, и удивительно, как ее еще не унесло в море. Поликарп наклонился над несчастной, разорвал канат на талии девушки, которым она была примотана к маяку, схватил на руки, и они побежали обратно к берегу. Тут волны совсем взбесились, море пыталось сбить бегущих с ног и утащить в пучину. Елена, крепко сцепив руки на шее Поликарпа, отплевывалась от соленой воды, дважды она чуть не свалилась, ведь теперь руки у циклопа были заняты и он не мог придерживать ее. Вот и морпорт, Поликарп ударил ногой по железным воротам – и створки распахнулись.

Путники ворвались под хлипкую крышу летнего кафе на набережной; стеклянное здание рядом было закрыто, и столы с улицы предусмотрительно убраны. Поликарп, ссадив Елену, опрокинул девушку поперек своего колена, лицом вниз, постучал по спине кулаком, потряс: изо рта полилась вода. Девушка отплевывалась, кашляя и задыхаясь. Потом села, огляделась и забормотала: «Где я? Кто вы?», а взглянув на себя, вскрикнула и прикрылась рукой. Девушка стеснялась своей наготы. Никакая она не шалашовка, а случайная жертва, попавшая в руки Петровича, вроде самой Елены.

Но где же Саша? Занявшись спасением девушки, они потеряли его из виду. Елена быстро оторвала от своего халата широкую полосу, превратив его в мини, и, не глядя, протянула материю девушке. Та быстро обвязала рыжую тряпку вокруг себя на манер хитона и кивнула, спасибо, мол. Елена махнула рукой: не стоит благодарности. Больше она ничем не могла помочь. Взгляд Елены был устремлен к темному морю и к мелькавшим над ним молниям, среди которых она пыталась различить адамантовый меч Александра.

«Утренние новости»

Океан Тетис располагался на месте Черного моря 132 миллиона лет назад, на востоке включал нынешний Каспий и Аральское море, на западе – Средиземное море. Впрочем, говорят, в океане Тетис имелись и острова – осколки бывших континентов. Ведь в этот период на нашей планете продолжался «великий раскол» материков. Громадные массивы суши, образовывавшие прежде Лавразию и Гондвану, распадались на куски. Большая часть современной Европы находилась тогда под водой. Ну а на суше растения, прежде не знавшиеся с насекомыми, вступили с ними в контакт.

Насекомые взяли на себя обязательства по сбору пыльцы и доставке ее к месту назначения, в обмен получая нектар. На скалах мы увидели бы моллюсков, очень похожих на мидий, которых любят печь на горячих углях, на железных противнях черноморские мальчишки 21 века голоценовой (слово образовано вовсе не от «голых цен») эпохи.

13 миллионов лет назад образовались Альпы, Кавказ, Пиренеи. Образование гор закончилось около 10 миллионов лет назад. Нынешние вершины Кавказских гор поднимались из океана Тетис в виде островов. Одним из таких островов был наш красноскальный Фишт, куда, по одной из версий, был прикован титан Прометей и куда нынче стремятся попасть туристы.

Алевтина Самолетова,

Виктор Поклонский,

специально для НТФ

Глава 18

Сражение с Эрехфеем

Саша в это время летел в толще грозовой тучи; меч, окутанный аурой света – на правую руку, до плеча, падал отблеск, – точно намагниченный, тащил его за собой; даже сандалии знали, куда лететь, только он не знал. Можно закрыть глаза и скользить в этой влаге, куда глаза не глядят, но сандалии несут и меч ведет. Главное, не выпустить из рук меча. Молнии, точно небесные змеи, мелькали по сторонам, волосы на голове потрескивали и вставали дыбом, где-то далеко внизу шумел разбушевавшийся Понт, и вокруг – ни души.

Александр давно потерял из виду очеловеченный берег и даже не представлял, в какой он стороне. Он казался сбившейся с пути чайкой и даже захохотал, и нарочитый смех тоже оказался похож на крик чайки-хохотуньи.

И вдруг Александр стал снижаться: он понял, что снижается, когда очередная молния осветила окружающий мир и он увидел внизу море, а не тучу. При следующей вспышке молнии волны уже плясали под его подошвами, подпрыгивали одна выше другой, точно бешеные собаки, стараясь ухватить за пятку, хотели стащить с него сандалии, чтобы, лишенный летательной силы, он обрушился вниз, в бездну, как камень, как человек. Но Саша, стукнув сандалиями одна о другую, взмыл выше: он знал, как ими управлять, хотя обувь с птичьей душой и делала вид, что сама летит, куда захочет.

Меч в его руке вдруг накалился до того, что рукоятка стала горячей, и свечение стало малиновым, будто меч только-только выхватили из горнила. Саша понял по поведению меча, что враг близко. Сандалии снова тянули его вниз, к волнам, Александр напряг зрение: и когда очередная молния осветила влагу, он почти коснулся подошвами чего-то твердого, будто под ним наконец-то желанный берег. Ну, или хотя бы палуба корабля. Но это был не берег и не палуба – это был Он. Волны, клубясь, пенясь, покусывая, обтекали бугристое, с выемками и выступами, похожее на остров, долгое тело. Александр летел над этим якобы куском суши, а тот все никак не кончался. И где его начало, Саша не знал. К хвосту он летит (есть ли у Него хвост?) или к голове (а голова имеется?)? Сандалии, трепеща воробьиными крылышками, несли его вперед. Меч разгорался все сильнее, уже руке стало невтерпеж держать рукоятку, она прикипела к ладони, покрывшейся ожоговыми волдырями.

И вдруг тело под ним стало приподниматься, Александр изо всех сил ударил подошвой о подошву и взмыл вверх и в сторону. А Эрехфей, вывернувшись из моря, достал, показалось Саше, до луны, мелькнувшей в разрыве туч. Неровная стена, отчасти похожая на стену небоскреба, с которой стекали потоки воды, оказалась рядом, на расстоянии меча, только в этой стене не было ни окон, ни дверей и никаких горниц для гостей. Меч в руке готов был расплавиться и залить Сашу кипящей адамантовой лавой. И он не мог ткнуть в эту глухую стену мечом: все равно что тыкать ножиком в дом или в гору. В этом гигантском теле было только одно слабое место, и он должен был отыскать его. Поликарп думал, что это глаз, но Саша не был в этом уверен. И где он, этот глаз, есть ли вообще у Эрехфея глаза? Вполне вероятно, что он видит не глазами, слышит не ушами, думает не головой. Вдруг сандалии, издав какой-то писк, какого он не слышал прежде, понесли его кверху с такой головокружительной быстротой, что он понял, какие чувства испытывает космическая ракета.

Саша оказался вдруг выше Эрехфея, который стоял под ним, как сотрясаемая землетрясением суша. И по этой тверди вполне можно было путешествовать. Пролетая над холмистой тьмой, он различал какие-то более темные пятна. Пропасти? Кратеры? Пещеры? А вдруг там томятся девушки? Саша, не доверяя этой тверди, скользя над ней, готовый в любой момент оттолкнуться и взлететь, осторожно попробовал приземлиться. Встал двумя ногами, сделал несколько шагов: устойчивая поверхность. Он пробежался по вставшей на дыбы суше, а туча окутала его со всех сторон сизым текучим дымом, и вдруг облачный дым опустился вниз, и он увидел облака у своих ног. Саша, шагая по колено во влажной туче, поднял голову: над ним сияло покойное звездное небо, оно было выше земной тучи величиной с маленькую европейскую державу, выше июльского ливня, выше земных горестей и маленьких земных чудес. Ему показалось, что круглая луна в уголке неба с оспинами мертвых лунных кратеров со взрослой снисходительностью смотрит вниз на убийственные земные шалости, как бы говоря: это мы уже проходили.

И вдруг твердь под ним завибрировала, темный воздух задрожал, и Александр не услышал, а всем своим существом ощутил отчетливые сигналы неизвестной азбуки, они шли из тверди и поднимались от его подошв, по кровеносным сосудам, по венам – все выше и выше: к сердцу, к легким, к печени, к мозгу. И только потом он услышал сигналы въяве, они вырвались в атмосферу, пройдя через него. Сигналы были такими пронзительными и визгливо-тонкими, что Саша, пытаясь заткнуть уши, чуть не выронил меч. Кто-то из-под земли звал его по имени. Кто-то надрывно плакал. Кто-то приказывал убираться вон.

Но тут суша под ним, до тех пор твердая, превратилась в вязкое болото, он не успел выдернуть ноги, чтоб взлететь, болото с хлюпаньем всасывало подошвы. Он воткнул в жижу меч, пытаясь нащупать твердую поверхность, но меч легко вошел в болотистую почву и завяз. Отчаянным усилием Саше удалось выдернуть одну ногу в сандалии с грязным, поникшим, полумертвым крылышком. Но туча, которая вознеслась кверху, стегала косым дождевым бичом и смыла жижу с воробьиного крылышка: оно вновь затрепетало. Воздух продолжал вибрировать, и звуки становились все тоньше и пронзительней. Причем теперь Саша слышал колыбельную: «Ай, дуду, дуду, дуду, сидел ворон на дубу, он не беден, не богат, у него много ребят, у него много ребят, все по лавочкам сидят, все по лавочкам сидят, кашу масляну едят. Кашка масляная, ложка крашеная». Бабушкина колыбельная. Саша подумал, что сейчас нервы, как тонкие канаты, перетрутся и лопнут, и барабанные перепонки лопнут, и глазные яблоки. Из носа хлынула кровь. Александр с силой выдернул завязший меч, и его тоже омыло очистительным дождем. Попытался освободить вторую ногу и – ура! – выдернул, но крылатая сандалия осталась там, в болоте. Он стал мечом выковыривать сандалию, но только опять завязил его. И вдруг Саша забыл, зачем он здесь. Ему жутко захотелось спать. Уснуть – и увидеть во сне дом, школу, одноклассников, даже вредную математичку Тамару Васильевну он был бы рад повидать, даже дурацкий учебник алгебры взять в руки – вместо меча… «Где же меч?» – очнулся Саша. Выдернув меч, он стукнул ногой в сандалии о босую ногу. И… ничего: он не поднялся ввысь, парил всего лишь в метре от поверхности. Одна сандалия была бессильна вознести его к небесам.

Вдруг тьма сгустилась, повеяло ледяным холодом, Саша валился в какую-то туманную пропасть, вокруг – мокрые ребристые стены. Может, он рухнул в кратер? Эрехфей поднимается к небу, а он хоть и висит внутри кратера, внутри чудовища, на одном месте, но получается, что стремительно падает книзу. И тут Саша увидел свою пропавшую сандалию, она летела под ним, переворачиваясь в воздухе, точно выпавший из гнезда птенец, и слабо попискивала. Он бросился вдогонку, летя книзу головой, будто собирался нырнуть. Но вдруг волны над сандалией, точно широкие губы, сомкнулись, и у самой воды, едва не врезавшись в нее, Саша резко прянул в сторону. Он вглядывался в кипевшую злобой бездну вод – и ничего уже не мог рассмотреть. Но как же он оказался над волнами, он что – пролетел Эрехфея насквозь?

Александр поднял голову, чтоб посмотреть, где враг, нацелил меч, но увидел низко склонившуюся тучу. Как будто Эрехфей растворился в воздухе, превратившись в темный пар. И создания из серой облачной плоти стали вырастать вокруг: огромные воины со щитами и мечами, чьи хохлатые шлемы упирались в самую макушку неба, а голые ноги уходили далеко под воду, воевали по обе стороны от Саши; при всполохах молний он пытался разглядеть лица, доспехи, мечи, но ему это не удавалось, слишком коротки проблески света, слишком скоро наступала тьма. Он только понял, что оказался между ними, на пустом пространстве поля – и ли моря? – боя. Воины стеной наступали с двух сторон, стреляя друг в друга из луков, сближались, чтобы сойтись в рукопашной. Один из темно-облачных воинов метнул свое длинное копье, и Александр не увидел, а почувствовал: оно летит прямо в него, он попытался уклониться – неудачно, и копье пролетело сквозь него, не причинив вреда, но сразив передового ратника из вражеского войска. Ударил гром, сверкнула очередная молния, и воины на глазах стали распадаться клочьями тумана, и чья-то оторванная в сражении облачная рука попыталась ощупать облачное лицо, и не нашла его на прежнем месте.

И вдруг из моря поднялось нечто невообразимое: Саша видел части тел, какие-то облачные головы с пустыми дырами вместо глаз, насаженные на длинные, как шесты, шеи, которые вытягивались, становились все тоньше и терялись где-то в глубинах неба. Головы росли беспорядочно и то и дело вставали на его пути; он, выставив вперед меч, с размаху пролетел одну из пустых глазниц насквозь – и вылетел со стороны затылка. Как он и думал: от того, что он вонзил свой меч в глаз существа, ничего не случилось. Не это было слабым местом Эрехфея, если это в самом деле Эрехфей. И вдруг Александр увидел нечто, напоминавшее по форме ладонь с растопыренными пальцами, которая тянулась к нему. Удирая от одной черной руки, он внезапно увидел другую, которая приближалась со стороны горизонта, ладони вот-вот должны были сомкнуться и прихлопнуть его, как мошку. Саша выставил раскаленную иголку меча, точно шершень, готовясь дорого продать свою жизнь, но вверху появилась третья рука, и когда первые две почти соприкоснулись, она опустилась между ними, помешав им соединиться, и Саша благополучно выскользнул из западни. Ему показалось, что еще множество рук воздето в отчаянии к небу, а другие руки, наоборот, принялись рукоплескать, он услышал гром рукоплесканий, сверкнула молния, и руки исчезли, слившись с темнотой.

И тут при свете далекой луны, показавшейся в разрыве черных туч, Александр увидел, как из дальнего края грозовой тучи вырвался черный предмет и на большой скорости мчится к нему; он разглядел, что это черный круторогий баран, а верхом на нем двое: впереди юноша, девушка позади. Баран приближался, он понял, что баран этот величиной с корову, не-ет, он размером с лайнер, и рога у него такие, что пора пускаться наутек, потому что баран, наклонив круторогую голову, мчится прямо на него. Обернувшись на лету, Саша при вспышке молнии увидел искаженное злобой лицо юноши, пригнувшегося к рогам барана, как это делают мотоциклисты. И так же он держался за изогнутые рога барана, явно управляя им по своему усмотрению. Саша стукнул пяткой о пятку и полетел над кипящим морем по горизонтали, но не так быстро, как хотелось бы, ведь на нем только одна сандалия. Баран с двумя всадниками приближался, слышался грохот, хохот; не выдержав, Александр обернулся: закрученные рога барана распрямились и, точно два чудовищных штыка, нацелены в него; низко склоненное, злое лицо юноши с горящими глазами презрительно кривится, раздается гортанный смех, вот сейчас баран ударит… Девушка выглядывает из-за плеча юноши, это она смеется. Глаза горят фосфорическим светом, точно фары мотоцикла, три пары горящих глаз, включая бараньи, устремлены на него. Ну, ничего, мы еще посмотрим, кто кого, рассердился Саша и, развернувшись на всем лету, поднял свой адамантовый меч. Но баран пролетел сквозь меч и сквозь его тело, и ни одной царапины – ни внутри, ни снаружи. Он только почувствовал легкое головокружение, когда колено сидящей девушки прошло сквозь его сердце. Александр обернулся вслед всадникам и с ужасом увидел, что девушка из-за столкновения с ним, которого он и не почувствовал, рухнула из седла, она падает вниз, в море, летит, как парашютистка, только вот парашюта над ней нет. А юноша верхом на баране удаляется, он даже не обернулся. Он ничего не заметил?! Саша стремглав помчался к падающей девушке, но не успел, он только увидел при очередной вспышке молнии, как она вошла в море, разрезав гладь вод на две половины. Александр заорал, глядя вслед барану и всаднику, мол, вернитесь, но те уже были так далеко, что превратились в звездную точку на небосклоне. Они ничем не могли помочь. А море под ним закипело и раздалось, и он увидел то, что никому нельзя видеть безнаказанно: обнажившееся морское дно, но девушки и на дне не было. Только камни, затянутые водорослями колонны и памятник… Ленину?! Водные стены с глухим стоном поднялись и сомкнулись. А со дна моря вывернулась гигантская водяная воронка и закрутила, завертела Сашу в смертельных объятиях и, боясь расплескаться раньше времени, тяжелая и неуклюжая, косо поплыла по воздуху, с человеческой ношей внутри.

Елена, стоя под утлой крышей кафе, увидела в призрачном свете тусклого рассвета: смерч вихревой башней поднялся из моря и, крутясь, идет в сторону берега. И там, внутри вихря, показалось ей, горит какой-то мерцающий огонек, как будто внутри смерча стоит стол, на столе – настольная лампа с оранжевым абажуром, а за столом, уютно устроившись в кресле, сидит человек, склонивший голову над книгой.

Заметка из газеты «Третья столица»

Обвинения некоторых электронных СМИ в том, что в нашем диспансере проводились операции здоровым людям, с целью вырезать у них органы для пересадки богатым больным, по меньшей мере безосновательны. Сообщалось о десятках человек, которые попадали к нам с небольшими травмами, а после операций умирали. Известно, что наука еще несовершенна, и летальные исходы не исключены. Те десятки человек, о которых говорится в репортаже А. Самолетовой, – это случаи летального исхода, взятые за весь год, и произошли они не по вине врачей. Операции делались строго по медицинским показаниям, что подтверждается всеми записями. Компетентными органами было проведено расследование – и доказательств не найдено, их и не могли найти, потому что таковых просто не существует. Сейчас люди, которым срочно нужна операция, боятся оперироваться. Погоня за дешевой сенсацией может обернуться гибелью людей. Пусть это ляжет тяжким грузом на совесть некоторых недобросовестных корреспондентов.

Ядвига Рябиченко,

главврач 4-го диспансера

Глава 19

Месяц Гекатомбеон

Смерч, уходивший в сторону Адлера, стал возвращаться, наклонная башня, внутри которой крутился вихрь, приближалась и росла на глазах. Елена бросилась к Поликарпу, так же, как спасенная примаяченная девушка, он едва успел схватить их в свои медвежьи объятья, как налетел первый порыв ураганного ветра. Ветер злорадно сорвал с циклопа книжные очки – и они полетели кверху, в сторону моря, к полоске лимонно-розового рассвета, пробившейся сквозь бархат черно-багровых туч. И вот потоп в союзе с ураганом обрушился на кафе, сорвал с него пластиковую крышу и растеребил на кусочки, швыряя куски во все стороны. Стеклянный остов кафе, точно зуб под усилиями щипцов урагана, трещал по всем швам, и огромный кусок стеклянного полотна, вывернутый из рамы, просвистел над их головами и полетел к морскому вокзалу, где столкнулся с каменной женщиной, стоявшей на углу башни с орлом на плече, и, разбитый об нее, рассыпался на миллионы тоненько поющих осколков, которые, скользя по крыше, стеклянным дождем посыпались на землю. Как будто мало было водного дождя!

Циклоп схватил девиц за руки, и они, подгоняемые ветром, на всех парах понеслись в сторону города, пересекли улицу Несебрскую, а осколки стекла, которые ураган метал во все стороны, точно спятивший дискобол, летали над деревьями, домами, редкими прохожими и машинами, а после падали на асфальт и разбивались в крошево. Вывернутый с корнем платан с грохотом, потрясшим землю, упал за их спинами, слегка задев концами растопыренных ветвей. Елена увидела разинутый в крике рот девушки, она и сама орала, но себя тоже не слышала: только вой ветра, грохот урагана и стоны деревьев, которые выворачивал из асфальта смерч. Возле дворца бракосочетаний, на площади они вдруг остановились – циклоп обернулся и поднял голову, Елена, вцепившись в его руку, тоже раскрыла зажмуренные глаза: в небе в вихре ветра виднелся едва мерцающий свет. Адамантовый меч Александра?.. Саша, где же ты? И вдруг она увидела: его несло ветром, меч, будто пришитый к руке, висел безвольно. И вот внука, похожего на сломанного тряпичного клоуна, обрушило прямо под ноги к ним. Елена бросилась перед ним на колени и приложила ухо к груди: не дышит?! С немой укоризной посмотрела на циклопа. Тот поднял Сашу и, выбив ногой закрытую дверь свадебного дворца, ворвался внутрь.

Во дворце было сухо и тепло, ураган остался за толстыми стенами, хотя и пытался ворваться в распахнутую дверь, но они убежали подальше от входа, за двери, которые циклоп открывал одну за другой. Поликарп положил Сашу на красную ковровую дорожку и, опустившись перед ним на колени, стал могучим дыханием дышать ему в рот, и слегка давить на сердце, и опять дышать, и опять давить – и вот после нескольких бесконечных минут Александр задышал. Лицо и тело внука были в синяках и кровоподтеках, как будто его долго били и мучили. Елена, взяв себя в руки, постаралась не заплакать. Обут он был только в одну сандалию, левую где-то посеял. Правая рука Александра по-прежнему сжимала адамантовый меч. Странное дело, сейчас меч казался обычным мечом, искусно сделанным, но обыкновенным, он погас. Елена попыталась разжать Сашины пальцы – и не смогла, он вцепился в меч мертвой хваткой. Она увидела, что его пальцы обожжены. И опять постаралась не заплакать.

Но вот веки Александра дрогнули, он открыл глаза и пока еще мутным взором оглядел собравшихся; переводя взгляд с одного на другого, остановился на незнакомом лице и едва слышно произнес:

– Ты? Это ты? Ты спаслась?

Девушка кивнула.

– Как я рад! Я думал, ты утонула. Как тебя зовут?

– Зинаида.

Елена покосилась на нее. Теперь она смогла рассмотреть девицу: Зинаида оказалась недурна собой, и это несмотря на передряги, ливни и ураганы. Но самое поразительное, что она не стала орать, увидев лицо Поликарпа, когда ветер сорвал с него очки, пусть там, на улице, было не до того, но девушка и в помещении вела себя спокойно, как будто каждый день встречалась с циклопами. Зинаида бросилась к окну, сорвала с него золотистую шелковую штору и замоталась в нее: получилось нечто вроде хитона до пят.

Александр попытался сесть, увидел валявшуюся сандалию и воскликнул:

– Я потерял вторую сандалию, Поликарп! И я не убил его!

– Ничего, – бормотал циклоп. – Ничего, мой мальчик. Ты сделал все, что мог.

Александр, перевернувшись книзу лицом, беззвучно плакал. Потом, ни на кого не глядя, попытался разжать свою правую руку, сжимавшую меч, но у него тоже ничего не вышло: рука и меч стали единым целым. Поликарп осторожным движением взял его руку и по одному разогнул пальцы – ладонь стала черной – и вынул адамантовый меч. Внезапно он наклонился, раздвинул светлые волосы, падавшие Саше на глаза, и поцеловал в лоб: в том месте у Александра было родимое пятно, напоминавшее глаз. Это движение показалось Елена обратным тому, когда бабушка Медея, будто унюхав пятно, поднялась на цыпочки и поглядела ему в лоб.

– Лепокудрая, – повернулся Поликарп к Елене, – я должен идти. Ничего не поделаешь.

– А как же мы? – закричала Елена. – А как же я?!

– Мне надо вернуть то, что мы одолжили, я обещал.

– А Эрехфей? – пробормотал Саша, пытаясь встать. – Ведь он уничтожит нас. Ты сам говорил. Мы смешны ему и противны, как тараканы. Зачем только ему наши женщины, не понимаю… Он любит Понт, и везде будет один Понт, то, что ему дорого.

– И ведь ты давно выучился возвращаться домой с точностью до недели, сам говорил, – укоризненно напомнила Елена. – Ну, пробудешь ты здесь чуть дольше, какая тебе разница?..

Поликарп, казалось, не слышал их: он шел к двери, держа под мышкой меч и унося сандалию.

Дверь закрылась, потом хлопнула вторая дверь, еще один хлопок, наконец завершающий удар входной двери – и они остались втроем. Елена, как ни крепилась, не могла не заплакать. Зинаида сидела на ступеньке, к которой была приторочена свадебная ковровая дорожка, и держала голову Саши на коленях. Елена подошла к окну: ураган по-прежнему бушует, темно, как ночью, хотя давно уже рассвело. Что-то валилось, трещало и падало за окнами дворца бракосочетаний. Смерчи гигантскими птицами кружили над городом.

Вдруг где-то хлопнула дверь, потом еще одна, еще, и раскрылись створки высоких праздничных дверей в зал: Поликарп стоял на пороге, касаясь головой притолоки, и в упор глядел золотисто-синим глазом на Елену.

– Месяц гекатомбеон, – произнес циклоп. – У этой задачи оказалось два решения. Я тоже прочел ответ. Что ж, пусть будет так! Батюшка погиб за ваш дурацкий мир. Я попытаюсь спасти его. Хотя это будет дорого мне стоить. И не только мне…

– А какое второе решение? – охрипшим голосом спросил Александр.

Поликарп подошел к Елене и посмотрел ей в глаза долгим взглядом своего единственного высоколобого глаза.

– Теперь все зависит от нее, – вымолвил, откашлявшись, циклоп. – Все дело в ней.

Он протянул Елене руку, она – в ответ свою ладошку. Елена собиралась оглянуться на пороге, но циклоп шепнул:

– Не оборачивайся, она присмотрит за ним. Скоро ты будешь не нужна Александру.

Перед тем как броситься в нутро урагана, Поликарп приостановился, присел перед Еленой, поставил ее босую ногу себе на колено и обул ее в сандалию Александра. Меч был засунут за кожаный пояс изрядно уже потертого медвежьего хитона.

И вот они в желудке урагана. Так как сандалия была только одна, надо было хорошенько разбежаться, чтобы подняться в воздух, – Елена разбежалась, циклоп следил за ней издали, внутри что-то екнуло, оборвалось, и вдруг какая-то сила подняла ее в воздух на высоту кизилового куста.

– Я лечу! – заорала она, оборачиваясь к циклопу, который, улыбаясь, шел следом. – Смотри, Поликарп, я лечу, лечу. Ты видишь, я лечу-у-у-у!

Она развела руки, ее кренило на левую сторону. Ей казалось, что она катится на самокате, и она отталкивалась о воздух босой левой ногой и мчалась вперед. Циклоп впробеги догнал ее, он несся рядом, плечо к плечу, потом попытался обойти ее, но Елена, взвизгнув, вся устремилась вперед и так замахала обутой ногой, что вырвалась вперед, а Поликарпа оставила далеко позади. Потом она зависла в воздухе, как гигантская бабочка-репейница, и дождалась спутника. Они бежали-летели, а дождь поливал немилосердно, и ветер старался подхватить Елену и унести в море. Прохожих в этот ранний бурный час не было. Казалось, город вымер или готовился к смерти.

Бегущий и летящая достигли вокзала, и здесь их вынесло на железнодорожные пути: товарняк, шедший в сторону России, показал хвост. Переглянувшись, они бросились догонять поезд. Елена мчалась, скользя обутой ногой по правому рельсу, отчего из рельса выбивало искры. Она первой догнала поезд и, подпрыгнув как можно выше, взлетела, оказалась над крышей последнего вагона – и опустилась на крышу ногами, обутой и босой, слегка пробежалась по ней, балансируя растопыренными руками. Потом бросилась на крышу плашмя, развернулась, подползла к краю вагона и, свесившись, протянула циклопу руку. Он ухватился за перекладину, повис на ней, зацепился ногами и, помотав отрицательно головой в сторону протянутой Елениной руки – дескать, стащу тебя вниз, – ухватился за край вагона и с грохотом перемахнул на крышу.

Елена никогда не ездила на крышах вагонов и вначале боялась поднять голову, хотя и понимала, что воробьиная сандалия не даст ей скатиться под колеса поезда. Дождь лупил не переставая, кроме природного урагана, здесь дул ветер, сквозь который летел поезд, и скоро Елена так замерзла, будто не было на земле июля, а наступил злой февраль. Поликарп схватил ее за руку, и они побежали вперед, и всякий раз, когда Елена вот-вот готова была сорваться со скользкой крыши, стоило ей только подскочить кверху, сандалия крепко держала ее на лету. Перепрыгнув на следующую крышу – в пространстве между вагонами, внизу, под чугунными стыками, стремительно и зовуще мелькали шпалы, – они миновали и ее; следующий вагон был вполовину ниже предыдущего и с бортами; взявшись за руки, они прыгнули вниз. Вагон был пустой, Елена с циклопом сели спинами к борту. Дождь, кажется, чуть поутих. Перед глазами оказалось штормовое море, за спиной – бесконечная цепь поросших лесом гор, то подходивших к самым рельсам, то отдалявшихся на почтительное расстояние.

Елена не заметила, как заснула. Проснулась перед самым тоннелем, дождь лил по-прежнему, и было так темно, как будто они уже в тоннеле. На всей скорости, с воплем, который испугал кентавра, товарняк ворвался во тьму горы, в самую глазницу Божественной Овцы, пронесся по ней, им почудилось, будто они чувствуют ужас горы, пронзил насквозь и через какое-то время вылетел на другую сторону.

– Возможно, уже сегодня воды Понта проникнут в глазницу и наполнят ее вечными, солеными слезами. Ужас Божественной Овцы закончится, – сказал Поликарп.

– И наступит ужас для нас, – заключила Елена. Оба были наготове, циклоп, бросив впереди себя меч, соскочил на землю, перекувыркнулся несколько раз – и с ходу встал на ноги. Елена оттолкнулась от вагона и улетела, несомая сандалией, далеко в сторону от поезда. Она опустилась на землю и побежала навстречу Поликарпу.

Река была по правую руку, гора Ах-Аг, или Пластунка, возвышалась слева.

– Вперед! – скомандовал циклоп, указывая на гору, и засунул меч за пояс.

Шоссе, ведущее в поселок, оказалось в стороне, отвесная скала тоже вела туда, наверное, как раз там, на самом верху, и стояла невидимая отсюда, из-за выступа, богатырская хатка Поликарпа и дальше – домишко Медеи. Циклоп ловко карабкался вверх, далеко опередив спутницу. Елена, хватаясь за кусты, лезла следом, сандалия страховала ее от падения. Она следила за тем, чтобы Поликарп не сорвался, хотя что бы она смогла сделать, если бы он обрушился, – удержать такую массу ей все равно было не под силу. Вдруг, откуда ни возьмись, по явился ворон и с карканьем стал кружить вокруг заправских лазутчиков.

– Кыш! – погнала его Елена. – Ты же мешаешь, дурак! А ну лети вон!

Но Загрей, которому не понравилось, что Елена смеет летать так же, как он, опустился на ее левое плечо – а она и так кренилась на левую сторону – и прокричал: «Гбзе!» Елена едва не полетела кверху тормашками из-за этого «гбзе» и, разозлившись, скинула ворона. Загрей, замахав крыльями, улетел на безопасное расстояние и опять проорал оттуда: «Гбзе!», а потом: «Энджик-су». – «Ругается еще», – проворчала летящая помаленьку Елена. А циклоп под вороний крик перемахнул через край обрыва, встал на самом краю и протянул ей руку. Елена, влекомая его мощной рукой и летательной силой сандалии, как пробка выскочила из обрыва – и впрямь оказалась точнехонько перед богатырской хаткой.

Дождь приостановил свой бег, хотя, возможно, это было затишье перед бурей, и над самой макушкой горы Божественная Овца сквозь тучи проглянуло солнышко. Грозовые серые облака быстро ползли по небу, стремясь заштопать облачную прореху, чтоб скрыть солнце от земных глаз. Крышка дольмена лежала под яблоней «доктор Фиш», яблоки на которой уже поспели. Елена, подпрыгнув и повиснув на метр от земли, сорвала приглянувшееся яблочко, до которого без сандалии ни за что бы не дотянулась, вонзила острые зубки в красную атласную кожуру. Циклоп, тоже сорвав яблоко, задумчиво жевал его, не спуская с нее глаза. Ржавая железная ванна лежала кверху дном.

Внезапно Елена вспомнила о подарке циклопа и, прихрамывая на одну ногу, пошла по земле, и эти шаги показались ей после полета пресными.

Дверь дома не заперта на ключ. Внутри все пропитано стойким мужским запахом: пота, одеколона, курева. Слава богу, цветы в горшках целы. Она сунула руку в кадку со столетником, порылась в земле – и вытащила наружу тяжелый мешок, потом пакет за пакетом сняла покровы, развернула Медеин платок, достала золотой с багровоглазыми розами венец и нацепила на голову. Волосы, смоченные дождем, еще не высохли, рыжий халат лип к ногам; вымыв руки и покопавшись в сундуке, Елена отыскала другой халат – медицинский, с пожелтевшими костяными пуговицами, великоватый ей, зато не мокрый.

Поликарп, сгорбившись, сидел на крышке дольмена, валявшейся на земле, голова его, как подсолнух, была повернута в сторону солнца. Оглянувшись на Елену в белом халате, он вздрогнул и сказал:

– Ты не могла надеть ничего лучше, лепокудрая.

Елена не поняла, к чему это он.

– Я замерзла, – сказала она и сунула руки в карманы медицинского халата.

– Иди сюда, – позвал циклоп, и она, подлетев, опустилась рядом, адамантовый меч был прислонен к корявому стволу «доктора Фиша».

Помолчав, Поликарп сказал:

– В ту ночь, когда ты, лепокудрая, решила стать юной… – Елена вздрогнула, потому что они никогда не говорили про это, хотя, разумеется, ему давно было ясно, что она не всегда была девочкой, и она понимала, что он знает, и все равно говорить про это ей было стыдно и больно до слез. – Я оказался здесь, – договорил Поликарп. – Это случилось в тот момент, когда ты пыталась выбраться из ванны, расплескивая молоко вокруг. Ива не могла уже держать дверь на запоре, ибо превратилась в крохотный росток, и дверь приоткрылась… Я сумел протиснуться в щель. И успел вовремя: потеряв себя, ты едва не захлебнулась в этом киммерийском молоке, так же, как Медея однажды. Я вытащил тебя, взял на руки… – Елена покраснела до корней волос, господи! да она ведь была совсем голой там, в этой ванне, – и, завернув, отнес в дом, – продолжал циклоп. – Мне стало страшно, мне показалось, что все повторяется… Ведь я уже нес на руках человеческого детеныша, девочку, в которую превратилась возжелавшая молодости старая женщина. И она хотела быть молодой снова и снова! Я положил тебя на постель старухи и решился уйти и никогда больше не возвращаться! Книгу Медеи, в которой, среди прочего, было средство омоложения, я схватил со стола… и бросил в печь. А потом уже было поздно – мой батюшка, который тоже оказался здесь, Эрехфей… Ведь это я построил богатырскую хатку, сторожевую будку между мирами. Я открыл дверь и выпустил джинна из бутылки. Вон она лежит – пробка, – указал циклоп на замшелый каменный гриб, который Елена в полнолуние месяца мунихион вытащила из дыры дольмена. – Живым чудовищам не место в вашем мире. У вас полно своих, рукотворных. Они вам еще покажут! А мое место – там, – указал Поликарп на глаз дольмена. – Я должен уйти и никогда больше не возвращаться, чтобы не путать карты здешних судеб. Вот так!

Елена закусила губу. Ворон, сидевший на зеленой ветке «доктора Фиша» и клевавший яблоко, слетел оттуда на плечо Поликарпа и каркнул в самое ухо: «Кодес! Шибле! Емиш!» Циклоп кивнул:

– Вот и Загрей того же мнения. Здешние боги гонят меня прочь.

Он посмотрел своим одиноким глазом на Елену и произнес просительно:

– Но Эрехфей… Я ведь должен загнать его на место. И есть только один способ сделать это. Теперь – только один. Ты помнишь: второе решение задачи…

Елена поправила на голове венец, который то и дело сползал ей на глаза, и уколола одним из заостренных золотых шипов лоб, капля крови потекла по переносице, а другая едва не попала в глаз, Елена смазала кровь, нагнувшись, сорвала лист подорожника и прилепила к ранке во лбу. И что-то случилось с землей – гору Ах-Аг, на которой они сидели, так тряхнуло, как будто кто-то пытался сбросить их вниз. Циклоп вскочил на ноги, ворон с пронзительным карканьем взлетел в воздух, а Елена в одной сандалии поднялась над землей по локоть.

– Что это? – закричала она, опустившись на крышу богатырской хатки. – Землетрясение? Начало конца? Что делать? Говори, Поликарп. Что я должна сделать? Я знаю, что должна что-то сделать, но что?

Поликарп медленным движением развязал под бородой черные тесемки, снял с головы грузинскую кепку-«аэродром» – и отшвырнул в сторону. Циклоп опустился перед ней на колени и приблизил свое лицо к самому ее лицу, она увидела свое венценосное отражение в его глазе, похожем на вход в чужой мир. Она вспомнила, циклоп говорил: «Может быть, дольмен – это я». Он склонялся над ней – и она клонилась все ниже, ниже, к каменному столу, лежащему на земле, под яблоней, и вот она уже лежит на холодном мокром камне, ни жива ни мертва в своем белом полотняном одеянии. Тень листьев «доктора Фиша» трепещет на ее лице. Она лежит с раскрытыми глазами и никак не может закрыть их. Она видит высоко-высоко в багровых тучах черного ворона Загрея, превратившегося в муху, он безостановочно кружит, каркая по-птичьи. Одной рукой циклоп расстегивает ремешок на ее сандалии и, осторожно сняв сандалию, бросает в сторону, а другой он достает что-то из своего медвежьего хитона, и… кто-то вновь трясет землю, она слышит грохот далекого обвала, и… она вскрикнула, пропустив этот миг, она только увидела странный блеск ножа, на бронзовой рукоятке которого, она помнила, были концентрические круги, и она ощутила землетрясение внутри себя, а снаружи все утихло, а потом страшная боль в левой груди, она охнула, схватилась за грудь рукой и нащупала рукоятку ножа, торчавшую из нее, как лопата из земли, и потекло что-то жидкое, она смогла поднести руку к лицу – кровь, она лизнула ладонь, соленая, как морская вода, она попыталась вырвать из себя нож, но не смогла, он крепко впился в нее, распоров белую ткань медицинского халата, она укоризненно взглянула в золотой глаз, то ли это был глаз циклопа, то ли яблоко на ветке «доктора Фиша», то ли зрак солнца, она уже не понимала, он смотрел и смотрел в ее наливавшиеся пустотой глаза, руки ее разжались. Сегодня ей исполнилось одиннадцать лет.

«Дневные новости»

Дольмены – загадочные сооружения неизвестного назначения – есть в Тибете, в Индии, в Корнуолле и у нас, на Кавказе. Дольмен – в переводе со старокельтского означает каменный стол. Эти каменные столы, или богатырские хатки, ровесники египетских пирамид; их построили в 5–3 тысячелетии до н. э. по схожей технологии – с применением ручного труда, веревок, рычагов и катков. Составлены они из плит, вес которых может достигать 7 тонн. Пирамиды были гробницами египетских фараонов, это всем известно, а вот для чего служили дольмены, остается загадкой до сих пор. Одни ученые полагают, что эти мегалитические сооружения – тоже гробницы, другие думают, что они – храмы солнцепоклонников. По версии Вуда, Хокинса и Уайта, дольмены – древнейшие обсерватории. На Кавказе дольмены в 1818 г. открыл французский путешественник Тебу де Мариньи. Всего в окрестностях нашего города найдено около 130 богатырских хаток. В том числе такая хатка имеется на даче вашей покорной слуги, собственной корреспондентки НТФ. Поглядите: внутрь через такое отверстие проникнуть довольно сложно, разве только опять стать ребенком.

Алевтина Самолетова, Виктор Поклонский,

Южное бюро агентства «Национальный телефакт»

Эпилог-следствие

Средь бела дня она пришла в себя. Лежала в собственной квартире, на белых простынях, укрытая тоже простыней. Она инстинктивно схватилась за левую грудь, где должен был торчать нож: ножа не было. Зато грудь… что с грудью-то? Она откинула простыню – и увидела… Жирная женская титька с оттянутым соском росла из нее с правой стороны, а на месте левой – совершенно гладкое место… Она вскрикнула и, подхватившись, пошлепала к трельяжу. Навстречу ей бежала толстая тетка с колыхавшейся единственной грудью, в розовых трикотажных трусах выше пояса и с испуганными глазами на обрюзглом лице. Елена остановилась – и тетка тоже стала. Поверхность зеркала разделяла их. Только глаза она узнала. Одни глаза. Елена все поняла. Конец. Это и было второе решение задачи. Эрехфей вернулся в свой мир. Так же, как Поликарп. А она стала старухой, притом с одной грудью, вторую пришлось принести в жертву: что ж, не велика цена.

Елена точно со стороны смотрела на плачущую некрасиво тетку. Приглядевшись, она различила свежий поперечный шрам от ножа. Лучше бы ее совсем зарезали! Прикрыв глаза, она вспомнила последний взгляд циклопа. Пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву. Она вдруг почувствовала страшную тяжесть во всем теле. Груз веса. Груз лет. Тяжесть времени в костях. Она стала внимательно разглядывать себя в зеркале. Морщины, бесчисленные, бесконечные морщины, гусиные лапки вокруг глаз, мешочек под подбородком, жирные телеса, седые волосы. Лепокудрая. Это было слишком жестоко. Нет, она себя не узнавала. Что ты наделал, Поликарп! Почему не взял с собой, и пусть бы все здесь провалилось в тартарары! Он назвал себя чудовищем, «живым чудовищам не место в вашем мире». А она – разве она не чудовище теперь?! Старуха с одной грудью. Старость чудовищна. Наверное, он увидел ее такой, прежде чем вошел в богатырскую хатку. Последний взгляд на нее – истинную. Но разве это она, истинная? Разве та девочка, которую он узнал, бродя с ней по дорогам Кавказа, – не настоящая? В этом грузном теле где-то далеко-далеко спрятана, как предпоследняя из матрешек, одиннадцатилетняя Лена. Так далеко, что не разглядеть. Будущее, которого теперь не будет. Сколько ей осталось? Копейки дней. Елена опустилась на кровать и закрыла лицо руками.

Вдруг раздался звонок в дверь. Она протянула руку, машинально сняла со спинки кровати халат, надела и отправилась открывать. Это была дочь. Почему-то Алевтина ничуть не удивилась, увидев мать: а она ведь нашлась! Дочь спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Елена ответила, что хорошо, просто лучше некуда. И в свою очередь попыталась узнать, как оказалась дома, кто ее нашел, большая ли была рана?.. Алевтина, все так же пристально глядя на нее, отвечала, что дома она недавно, только что выписалась из больницы, а рана была небольшая, и все очень хорошо зажило. Елена вздрогнула: из какой такой больницы? Она ничего не помнила ни про какую больницу, может, ее действительно доставили с Пластунки в больницу, зашили рану, а после уже привезли сюда? Провал в памяти. Но она решила прямо про это не спрашивать, а разузнать другое. Она спросила, как чувствует себя Саша. Алевтина отвечала, что с Александром все в порядке, он в Москве, у второй бабушки, матери Самолетова. Скоро должен вернуться. Елена задумалась, потом спросила, какой сейчас месяц, оказалось, август. Поглядев за окно, она сказала задумчиво:

– В этом году было слишком много землетрясений.

– Не больше, чем в любом другом, – отвечала дочь.

– Разве в мой день рождения не было землетрясения? – спросила Елена, сильнее запахиваясь в свой дурацкий халат.

– Конечно, было, – отвечала Алевтина, – я сюжет делала, ты же смотрела по телевизору, помнишь? Как раз перед твоей операцией, я так волновалась.

– Какой еще операцией? – обомлела Елена.

– Какой… На груди, конечно, – кивнула на ее грудь дочь. – Ты долго нам ничего не говорила, думала, у тебя рак. Слава богу, все обошлось. Это не рак.

– Это не рак, – пробормотала Елена, сердце ее бешено колотилось. – А где Клава? – спросила она, озираясь по сторонам.

– Дома, – отвечала осторожно дочь. – У себя.

– Разве она не жила здесь, со мной? – спросила Елена и, смешавшись, поправилась: – Со своей внучкой и Сашей? Ну, когда я пропала-то, помнишь?

Алевтинино лицо вытянулось и напряглось, она сказала:

– Мама! Ты опять! Никуда ты не пропадала, ты всегда была с нами. Всегда. И ты не была маленькой девочкой, забудь ты наконец про это! У тебя же не маразм! Не деменция! Не болезнь Альцгеймера! Не бредовый психоз! После операционного шока, доктор сказал, ты вернешься к нам. Он почти твердо обещал это! Видишь, тебя даже выписали! Мама, очнись же наконец! – Алевтина плакала, кричала и вела себя как ненормальная.

Елена все поняла – это заговор, они сговорились выдавать ее за психическую. Хотя сами сошли с ума. Алевтина, во всяком случае, точно сошла. Так нормальные люди себя не ведут. Надо позвонить Клаве…Она постаралась подыграть дочке и сказала, что конечно же никогда не была маленькой девочкой… куда уж ей. И дочь, услышав эту потрясающую новость, успокоилась. Елена постаралась выпроводить ее. Все это ей очень не нравилось.

Едва за Алевтиной захлопнулась дверь, как она тут же набрала номер сестры и, когда Клава подняла трубку, начала издалека, спросила, не вернулся ли Геннадий, он не вернулся, живет ли Лида со своим парнем, оказывается, живет, потом поинтересовалась, почему Клава уехала от нее, ведь им так весело было вместе, совсем как в детстве, помнишь, сестра? Клава неуверенно отвечала, что помнит. Но когда Елена с подковыркой спросила ее про месяц мунихион, ждет ли она следующего-то мунихиона, Клава как-то напряглась на том конце провода и ответила не сразу, дескать, какой такой месяц мунихион, она ничего не знает, дескать, я не я и хата не моя. Елена поняла, что и Клава состоит в заговоре. Она предчувствовала, что такое может быть, но верить не хотела.

Елена собралась и вышла на улицу, она отправилась в школу, каникулы еще не закончились – и школьный двор пустовал, но завуч оказалась на месте. Елена сунула ей коробку конфет, ни за что ни про что, и завуч расплылась в улыбке, а она поинтересовалась, сколько человек будет в Сашином одиннадцатом классе, не уехал ли кто, нет ли новеньких, а потом небрежно спросила про шестой класс, мол, у соседки внучка перешла в шестой, Тая Забарова, так вот, мол, соседка жаловалась, что подружек у нее нет, была одна, Лена Лебедева, да вот, будет ли, нет ли девочка учиться в этом году, соседка не знает… Завуч сказала, что нет, не будет, она переехала в другой город.

– А долго эта Лена училась у вас? – спросила Елена, с замиранием сердца ожидая ответа.

– Да нет, недолго, она пришла в класс в самом конце учебного года. А почему это вас интересует?

Елена махнула рукой, дескать, ей-то что, ей это совершенно безразлично, да вот соседка обмолвилась как-то об этой девочке, она потому и спрашивает, просто разговор зашел. И Елена ретировалась из кабинета.

Это посещение ее обнадежило: значит, не все в заговоре, кого-то не успели еще предупредить. Была, выходит, девочка-то! Была, говорят, только вся вышла. Что-то уж слишком вовремя уехала Лена Лебедева! И что – однофамилица, что ли, с Клавиной внучкой? Журналы-то школьные ведь не подделаешь, там в списках есть Лена Лебедева. Да и детей в заговор не вовлечешь, дети правду скажут, им рот не заткнешь, ребятишки знают, что была Лена Лебедева, и все тут, хоть ты их режь!

Только как возник заговор? С какой целью? Зачем им это надо? Почему они хотят лишить ее прошлого? Лишить воспоминаний, целого куска жизни! И какого куска! Пускай будущего не случилось, но было же начало! И была жертва! Да, самое главное – была жертва, она пожертвовала ради них всем, а они… Сама, считай, легла под жертвенный нож! Молодость на них положила – и вон что получила взамен! Ладно, они этого не оценили, черт с ними! Но нагло замалчивать, делать вид, что ничего не было… Что совсем этого не было! Как будто она не жила на свете и ее жизнь не в счет! А только их жизнь, вот в эту минуту проходящая жизнь, считается взаправдашней, а то время, когда жила она, когда она была молода и прекрасна, – несчитово! Не выйдет! Нет, не выйдет, господа сегодняшние!

К вечеру опять явилась Алевтина, принесла продукты, как будто мать у ней безногая да безрукая, сама не дойдет до магазина! Елена живо отстранила дочь от плиты, взялась жарить-парить, варить настоящий кофе, как Боря, бывший муж, любил. Спросила у Алевтины, как Самолетов-то поживает, не женился еще? Та пожала плечами:

– Ты же знаешь, меня это не интересует.

– В тюрьме-то недолго его тогда продержали, обошлось все? – прихлебывая чай (кофе она себе не позволяла, только других кофеем потчевала) полюбопытствовала Елена.

– В тюрьме? – всполошилась Алевтина. – В какой еще тюрьме? Я ничего про это не слышала. – И опять она уставилась в нее тем взглядом, дескать, ага, понятно, опять у матери с головой не в порядке, крыша, дескать, едет.

– Сергея-то ты не оценила, дочка, – сказала ядовито Елена. – Я так понимаю, хороший он был мужик, держаться надо было за него руками и ногами. А этот Пачморга ведь еще неизвестно…

– Какой Пачморга?! – воскликнула, руки в боки, Алевтина. – Врач-то твой? Да нужен он мне больно!

– Какой еще врач? – залепетала Елена. – Никакой он не врач! Он же из милиции, тьфу, полиции!

– Не знаю, какой такой Пачморга в полиции работает, а твой лечащий врач в… ну там, где ты лежала: Николай Иванович Пачморга.

Сердце Елены ухнуло, и покатилось, и покатилось… Николай Иванович Пачморга – врач в психушке, вот что хочет Аля сказать, да не может выговорить.

На следующий день Елена отправилась в больничный городок. Доехала, как положено, на 122-м автобусе, пошла в регистратуру, спросила Николая Ивановича Пачморгу… Сказали, что он в отпуске. Ага, обрадовалась Елена, концы-то с концами и не сходятся! В отпуске он… вот насмешили! На словах-то все есть, а на деле – ничего! Да и чьи это слова-то, одной Алевтины! Да Клавы, которая мямлит не разбери чего. Да она и всегда такая была! Клаву напугать – раз плюнуть! Тем более корреспондентке НТФ! Бедная Клава думает, что Алевтина всесильна, раз на центральном телевидении работает. А вот нету же Николая Ивановича Пачморги! В отпуске, дескать… Конечно, Аля просчитала, что она сюда пойдет, дала взятку этой регистраторше, вот и все дела. Ну, ничего, ничего!

Елена стала озираться по сторонам, если она тут лежала, неужто ничего не вспомнит?! Походила по коридорам, дошла до какой-то двери, куда ее не пустили. Нет, ничего ей здесь не знакомо. Она вышла и снаружи оглядела здание с решетками на окнах: нет, ничего она тут не помнит. Мимо психушки она, конечно, сто раз проходила, да вот не далее, как… ну да: когда шли к моргу с Поликарпом и Сашей, чтобы выкрасть тело кентавра и похоронить его.

Елена двинулась в гору, по старым следам, увидела гаражи, обошла их кругом и нашла черное пепелище.

Вот же, вот, пожалуйста! пожарище, место погребения Мирона Иксионида! Она чуть не заплакала. А они хотят доказать ей, что ничего не было и что она с ума сошла! Елена нагнулась, разгребла палочкой жирную черную землю – и выковырнула подкову с выбитым иксом. Она охнула, заоглядывалась, ища свидетелей, и, всплескивая руками, запричитала: «Да вот же! Вот же – доказательство, прямое вещественное доказательство, и не буду я больше верить никому и ничему. Не обманете-с!»

Елена спрятала подкову кентавра на антресолях и внезапно наткнулась на свою ольховую шкатулку, а раскрыв ее, убедилась, что перстня с рубином нет на месте. Еще одно доказательство! Куда перстенек-то делся, если она не расплатилась им с шофером грузовика, который доставил их с раненым циклопом на Пластунку? И тут же Елена обнаружила книгу Медеи, обернутую в газету «Аргументы и факты». Полистав, обнаружила запись про «котел омоложения». Она кивнула и поцеловала книгу. Не-ет, ее не проведешь, она тертый калач! У нее сплошные вещественные доказательства, а у них одни отрицающие реальность слова.

Вечером она молча положила книгу перед Алевтиной. Но дочка едва взглянула на вещественное доказательство – и отодвинула книгу в сторону. Потом подперла рукой лоб и долго молчала, уставившись в стол. Елена раскрыла книгу в нужном месте – и опять пододвинула к Альке, но та даже оттолкнула книгу.

– Алевтина! – строго произнесла Елена. – Я понимаю, ты хочешь сказать, что я рехнулась, ты хочешь представить мать не знай кем, зачем только тебе это надо, хотелось бы спросить?! Но вот же: вот книга, вот рецепт, и он действовал, я была девочкой, Леной Лебедевой, мне пришлось так назваться, потому что я, старуха, пропала! Помнишь, меня даже чуть в тюрьму не посадили за то, что я сама себя якобы убила! Это надо же было додуматься до такого! Смех один! А потом мы с Сашей искали отца одного… товарища… и нашли его в пещере, он был… тоже не совсем человек, но это не имеет значения, – заторопилась Елена. – На свете всякое случается. Да ты должна все это знать, ты же по рации с нами связывалась! Его на мосту убили! А потом этот, Эрехфей, который землю-то стал трясти, его надо было вернуть на место, туда, откуда он родом, и Поликарпу пришлось принести меня в жертву…Ну, не совсем убить, я ведь живая осталась, только вернулась в себя, в свое старое тело, и груди одной лишилась! Зато небось лук теперь удобно будет натягивать! – попыталась она пошутить, хоть ей не до шуток было.

– Вот именно! – перебила ее Алевтина, которая до этих пор все не поднимала своего лица от стола, как будто дыру хотела взглядом провертеть. – Ты была не в себе! Ты очень долго была больна! Вначале папа – когда он ушел, ты просто помешалась от горя! Это оказалось первой каплей, доктор сказал… Преследовала его… Надоедала… Но тогда ты была еще вменяема, хотя уже не похожа на себя.

– Я преследовала?! Я надоедала?! – воскликнула пораженная Елена. У нее просто не было слов. Она, которая столько лет не видела Борю Пастухова, и только став совершенно неузнаваемой, решилась пойти к нему… Да и то… ничем это не кончилось. И это она, значит, его преследовала и ему надоедала! Нет, это надо же!

– А потом – рак, ты все думала про это, ты была уверена, что у тебя рак. А потом это страшное убийство по соседству, – продолжала Алевтина, – накануне вы разговаривали с тетей Олей, а ночью ее убили. Николай Иванович сказал, что это в большой степени способствовало тому, что с тобой случилось. И, главное, эта дурацкая книга! – Алевтина приподняла том и со злостью шваркнула им об стол. – Она тебя совсем доконала!

Елена покачивала головой в совершенном недоумении. Она все еще не могла успокоиться по поводу того, что якобы преследовала бывшего мужа. Это ни в какие ворота не лезет! Потом, поняв, про что городит дочь, расхохоталась и воскликнула:

– Ну, слава богу, хоть убийство тети Оли у вас было, а то того не было, этого не было! Кентавра прихлопнули – и как ни в чем не бывало! Девочек Эрехфею поставляли – и ничего-о! Конечно, следы-то теперь замести надо! А кто свидетельница? Я, я одна! Да Саша еще. Вот и валите теперь с больных голов на здоровую! Внушаете здоровой, что она больная! И ты, родная дочь, туда же! Продалась, продалась им, за чечевичную похлебку продалась! Не ожидала я, не ожидала от тебя, Аля! А я-то ради вас, ради людей, на все пошла! А вы… Эх, вы!

Алевтина тихонько плакала и качала головой. А Елена совсем разошлась:

– И хоть бы концы с концами у вас сходились, так нет! Ведь «котел омоложения» был раньше, чем тетю Олю убили! Вначале я стала девочкой, а уж после ее ухлопали.

– У тебя все в голове смешалось, – грустно сказала Алевтина. – И эта проклятая книга! Может, если бы не она, ничего бы с тобой не случилось! Ты поверила в рецепт и все сделала как надо, только ничего, конечно, у тебя не вышло. Шарлатанство чистой воды, вернее, нечистого молока, только более изощренное, чем у теперешних кудесников. Ты вышла из этой купели, из этой ванны, из этого якобы «котла омоложения» в полной уверенности, что стала молодой, да не просто молодой – девочкой! И вела себя как… как ребенок. Это было ужасно! Нам пришлось поместить тебя в больницу. Саша очень переживал и плакал, ты ведь знаешь, как он к тебе привязан. И какой он тонкий и ранимый мальчик. Он часто навещал тебя. Очень часто. Я тоже, конечно, приходила. Даже Самолетов явился как-то раз. И даже папа приходил, хотя я очень боялась этого посещения. Но Николай Иванович сказал, что, может быть, как раз это встряхнет тебя – и повлияет на твое возвращение в себя. Ничего подобного! Ты и с ним вела себя как несмышленыш. Твой разум спал. А сон разума порождает чудовищ. Все, о чем ты рассказываешь, все, о ком ты говоришь, – только плод твоего подсознания, чудовища вырвались наружу, когда твой разум спал, так сказал врач. Я говорю тебе все это в надежде окончательно пробудить тебя, чтобы ты поняла, что жила все это время в бреду. Вернись к нам, мама, вернись в действительность!

Елена посмотрела на часы Петровича, которые по-прежнему были на ее руке, и со вздохом спросила:

– Чьи это часы?

Дочь взглянула, пожала плечами, потом ответила:

– Не знаю, мама. Наверное, кого-то из больницы. Надо бы вернуть.

– Надо, – сказала Елена. – Пожалуй, я спать пойду. – На пороге она обернулась и спросила: – А операция?

– Операция… была несложная, тебя просто перевели в онкологический диспансер по соседству с психушкой, сделали операцию и через какое-то время вернули обратно. К счастью, опухоль оказалась доброкачественной…

Но тебе кололи морфий, у тебя были боли… может, и это как-то повлияло, я не знаю. Хотя операция, как сказал Николай Иванович, даже способствовала тому, что ты пришла наконец в себя.

– Несложная операция, – эхом повторила Елена. – Опухоль доброкачественная… Но жуткие боли, да.

– А теперь ты дома.

– А теперь я дома, – согласилась Елена.

Наутро приехал Саша. Елена пытливо рассматривала его – это был тот, повзрослевший, Александр, который целых два года жил другой жизнью: мускулы бугрились на его руках, он был загорелым, широкоплечим, стройным, на вид дашь все восемнадцать, а уж никак не шестнадцать. Да разве бы он изменился так за несколько месяцев, пока она жила, по словам дочери, в бреду! Алевтина, пытаясь объяснить поразительную перемену, произошедшую с Сашей, твердила о каких-то тренажерных залах, которые Александр якобы все лето посещал, о культуризме, которым он, пока бабушка болела, увлекся. Да, они всему найдут объяснение! Елена не могла дождаться, когда они с Сашей останутся одни. Уходя, Алевтина бросила на Александра долгий взгляд, смысл которого тотчас стал ясен Елене. И внука вовлекли в этот позор… да не может же быть!

Они вдвоем сидели на кухне, Елена наварила борща, напекла блинчиков с мясом и кормила внука. Он ел, не поднимая от тарелки глаз. Правая рука его была изуродована ожогом, Елена сразу, как только он вошел, увидела этот адамантовый ожог. Но не подала виду.

– Не болит? – спросила теперь, кивая на руку.

Александр бросил на нее вопросительный взгляд, Елена указала ложкой на ладонь.

– Не-ет, с чего бы, – отвечал Саша.

Когда он наелся и, потянувшись, сказал: «В школу неохота-а!» – Елена, выдержав паузу и подготовившись, произнесла почему-то шепотом:

– Кентавра-то помнишь, Мирона Иксионида, как на мосту-то его… гранатой?

Глаза Саши стали размером с плошку. Он медленно покачал головой.

Елена с горечью сказала уже полным голосом:

– Да не может этого быть, Саша! Как же так! Не мог ты этого забыть! Тебя научили так говорить, да? Все отрицаать… Дескать, интересы города этого требуют, или государства, или уж не знаю я, чьи интересы… А ты их не слушай! Правда-то важнее, Саша. Правда – это самое главное! За нее и пострадать не грех. Ведь вон рука-то у тебя обожженная, а отчего? Оттого, что ты меч держал адамантовый, ну скажи, ну откуда бы я придумала про такой меч, я сроду не слыхивала про такие мечи, пока кентавр нам не сказал, что только таким мечом можно Эрехфея убить! И ты бы убил его, обязательно убил бы этого поганца, если бы не сандалия… А если бы ты убил его, тогда бы не пришлось Поликарпу приносить меня в жертву. Потому что это было второе решение задачи: как победить этого змея, или кто он там был, тебе лучше знать, ты же его видел, не я. И осталась бы я девочкой, а теперь видишь, какая я стала – старуха с одной титькой! Старая амазонка! Только я не виню тебя, Саша, ты не думай. Ты же не виноват, что так вышло. Да я еще, знаешь, что думаю, – придвинулась Елена вплотную к внуку, который, замерев, слушал ее, – если бы ты убил его, все равно бы победу они себе присвоили. Сказали бы, что своими бомбами уничтожили объект. Украли бы у тебя победу, как пить дать!

Александр медленно качал головой:

– Прости меня, баб, но… я ничего не помню. Честное слово! Я бы, может, очень даже хотел помнить такое, но – не помню… прости! А про меч… ты помогала мне весной работу писать по мифам, училка новая пришла и взялась нам головы древнегреческими мифами забивать, мол, мы на краю ойкумены живем, должны их знать. Ты даже в библиотеку тогда записалась, помнишь? Просиживала там дни напролет, мама все подшучивала над тобой: мол, по второму кругу пришлось идти в школу с внуком-то. Вот и дошутилась… А рука, – он повертел кистью правой руки, то ладонью к себе, то тыльной частью, – я ведь обварил ее, давным-давно. Разве ты забыла?

Елена отшатнулась от Саши. И он туда же! Да, конечно, убедили как-то его, может, наобещали чего, в разведшколу, дескать, возьмут, или еще куда, в училище ФСБ… Чем еще можно купить такого неподкупного мальчика?! Другого объяснения у нее не было. Да и не многих надо было купить-то – кто про все это знал: почти никто. Александр в первую голову, затем Клава, Сергей Самолетов – частично, вот и все. Остальные были на другой стороне.

Помолчав, Елена попыталась зайти с другого боку:

– А как Зинаида, встречаешься ты с ней?..

Александр глянул на нее исподлобья и кивнул.

– Она здешняя или из другого города? – продолжала допытываться Елена.

– Я ведь рассказывал тебе… Сирота она, из детдома, под Майкопом жила. У нее еще брат есть близнец, а больше никого на свете. Теперь она в нашем городе будет жить, устраивается на работу. Только маме не говори, ради бога…

Елена затрясла головой, дескать, ни-ни-ни.

– Закончу школу – и мы сразу поженимся. Я бы ни за что в одиннадцатый не пошел, но мама… Ты же знаешь, какая она…

Елена кивнула. Не получив даже среднего образования, жениться на детдомовской, которая бог знает что уже повидала в жизни… Она бы и сама ни за что не одобрила этого брака, если бы не знала всего. Помолчав, Елена сказала просительно:

– А я-то мечтала, что ты мне расскажешь, как жил там эти два года, когда с циклопом бродил по их земле, что видел… Ты там многое, наверно, перенес? Многое повидал… Какая их земля, а, Саша? – договорила Елена, жадно глядя на Александра.

Он встал, подошел к окну и уставился в него. Елена не дождалась ответа и ушла в свою комнату. Она подумала, что, может, не надо больше теребить внука, смущать его душу, и так, наверно, каких мук ему стоило это решение – все отрицать перед ней. Они, видать, думали, что она начнет лезть всюду со своей правдой, воду баламутить, что ж, они правы, конечно, были. Наверняка бы полезла. Раз уж Алевтине горло заткнули: ведь тут какие телевизионные репортажи можно было сделать! Раз уж ее уломали, значит, дело серьезное. Да Але, может, и не сказали всего – так, открыли краешек. Ладно. Главное, сама она знает, что это было с ней, и больше не будет никому ничего доказывать. Ну их… к Эрехфею!

На следующий день Елена решила отправиться на Пластунку. С замиранием сердца подошла она к калитке, ключ от дома нашла на прежнем месте, в дупле старой груши-дички. Груша – дерево, посвященное Гере, так говорил Мирон Иксионид.

Дом стоял на земле, а не на каменных ногах! Внутри все было, как обычно. Она подошла к кадке со столетником, порылась внутри, но ничего не обнаружила. Так и должно быть – конечно, Поликарп унес злой золотой подарок. Из окна она увидела, что крыша дольмена теперь на месте: циклоп, уходя, прибрал за собой, решил все оставить так, как было до его появления.

Елена подошла к богатырской хатке, внимательно оглядела ее: казалось, крышу никогда и с места не сдвигали, казалось, она всегда тут лежала, плотно подогнанная к стенам. Но Елена углядела-таки в одном месте крошечный скол… Сходила за лестницей, подставила ее к дольмену и, вскарабкавшись наверх, оглядела каждую пядь каменной крыши, пытаясь отыскать следы крови, которые наверняка должны были тут остаться… от жертвоприношения-то… но никаких пятен не было, да ведь минуло достаточно времени, наверное, прошел не один дождь – и смыл все следы.

И вдруг Елена увидела ворона, который черным крестом летел со стороны горы Божественная Овца. Елена вскочила на ноги, сердце ее замерло, она глядела из-под руки, ошибиться было невозможно: Загрей летел сюда, к ней. Он приземлился на крышу богатырской хатки и, пройдясь по камню, уставился круглым желтым глазом.

– Загрей, Загреюшка, – произнесла Елена ласково, – вот и ты! Покормить тебя? Ну, пошли, ну, полетели, колбаски дам!

Она спустилась по лесенке, прихватила сумку, оставленную в доме, вновь вскарабкалась на дольмен, расстелила на крыше богатырской хатки Медеин цветастый платок и, разложив на нем сыр, колбасу, лаваш, поставив бутылку минералки, перекусила вместе с вороном. Склевав все до крошки и постучав по каменной крыше крепким клювом, ворон проорал: «Сесыппуна!» – и, уронив человеческое слово, поднялся в воздух и полетел в свой божественный лес.

На душе у Елены стало тихо, покойно. Она улыбнулась и прикрыла глаза. Потом взяла лопату и тоже отправилась в лес, и возле ручья отыскала ивовое деревце, она долго и старательно выкапывала его, стараясь не повредить разветвленные корни. Притащила во двор и в глубокой яме, возле входа в богатырскую хатку посадила иву. И хорошенько полила. Теперь подле дольмена опять росло дерево-страж, которому не нужна смена караула, которое не дремлет ни днем, ни ночью. Дерево-замок, дерево-запор, к которому не найти ключа, не подобрать отмычки. И она заткнула каменным грибом дыру дольмена: будто закрыла глаз, будто дольмен заснул или умер, – и отряхнула руки. Вот и все! Что могла, она сделала. Теперь никто не сможет войти сюда через этот вход. Даже если захочет… До тех пор, пока не срубят иву.

Наступило 1 сентября, и Елена отправилась в школу на линейку. Александр был самым высоким в классе (его друг Арсен Каракозов едва доставал Саше до плеча) и самым красивым. И самым мужественным. Немудрено, он столько уже перенес. Потом она нашла глазами свой шестой класс… Все были такие нарядные, праздничные, умытые, причесанные, любо-дорого посмотреть. Девчонки, в ожидании линейки, расчертили асфальт на классики и, не теряя времени даром, скакали, подкидывая носками туфель плоский камешек, такими камешками хорошо «печь блины» в море или играть в классики. Толстая Тайка Забарова стояла в компании девчонок, дожидаясь своей очереди, кажется, ее наконец признали своей. Пацаны играли в догоняло. И только один мальчик оказался в стороне, Елена с болью в сердце узнала прихлопнутого Артемия. Он стоял возле школьных ворот, мешал всем, путаясь у входящих под ногами, и, вытянув шею, как гусенок, изо всех сил выглядывал кого-то, кто все не шел в школу. Елена поняла, кого он выглядывает.

Пожилая сутуловатая женщина из тех, что почти до самого конца молодятся, одетая в бежевый костюм, который ее стройнил, с пленкой дешевого лака на высоко уложенных волосах, с дурно подведенными глазами – за всю жизнь так и не выучилась подводить глаза, – стояла у школьного забора и сквозь слезы глядела на маленького шестиклассника. А бедный Артемий смотрел совсем не туда, куда надо, он искал свою девочку не там, где она находилась. В руке мальчик держал букет увядших бордовых роз, обернутый в гнусно шелестящий целлофан, которым машинально хлопал себя по коленке.

Разобравшись по классам, ученики построились на линейку, преподаватели уже говорили обязательные в этот день речи, а мальчик, посвященный Артемиде, все стоял у школьных ворот, в стороне ото всех, и ждал девочку, которая никогда не придет.

18 ноября 2003 – май 2004; октябрь 2016, май 2018.

Вороний словарь

Сесыппуна – дольмен, богатырская хатка

Меликупх – заклинательница

Шерейпхум – сестрица

Тагэ – солнце

Чэт – куры

Тхачэт – божьи куры

Тхашерейпхум – божественная сестрица

Тхечах – двери

Обзэгу – топор, секира

Унутха – земля

Емиш – овечий бог

Кодес – бог моря

Мезитх – бог лесов

Энджик-су – кудесник, провидец

Дыше – золото

Гоуаше – богиня реки

Удде – колдун, ведьма

Шибле – бог грома

Гбзе – плачевная песнь

Content

Михаил Однобибл и Вероника Кунгурцева
Дольмен

Часть I Бабушка и внук

Глава 1 Наследство

Глава 2 «Котел омоложения»

Глава 3 Беспризорница

Глава 4 Вторая попытка

Глава 5 Подозреваемая

Глава 6 Vita nuova

Глава 7 Узнал!

Глава 8 Навестить бывшего мужа

Глава 9 Погоня и беседа

Часть II Поиски и находки

Глава 10 Дар бомжа

Глава 11 Бомж, овца и медведь

Глава 12 Поиски увенчались успехом

Глава 13 В каком ухе у мэра шумит?

Глава 14 Альфа Центавра

Глава 15 Инопланетный маньяк

Глава 16 Битва на мосту

Глава 17 Меч и сандалии

Глава 18 Сражение с Эрехфеем

Глава 19 Месяц Гекатомбеон

Эпилог-следствие

Вороний словарь