Бернар Вербер

Последний секрет

Bernard Werber

L’ULTIME SECRET

Copyright © Editions Albin Michel – Paris 2001

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Какие тайны скрывает человеческое сознание? Второй роман цикла «Авантюристы науки» в новом переводе.

Расследование загадочного убийства чемпиона мира по шахматам приводит журналистов к неожиданным открытиям. Оказывается, можно умереть от удовольствия. Почему ученые это скрывают? Может, человечество не готово к такой информации?

***

«Из-за этой книги у меня буквально ухудшился сон, это произошло просто потому, что мне было о чем подумать, прежде чем уснуть».

Livelib.ru

«Книги Вербера не только захватывающие, но еще и очень поучительные, читая их, приобретаешь знания».

Labirint.ru

«Вербер стал моим любимым писателем. Его книги заставили меня о многом задуматься».

Fantlab.ru

***

Ришару

Мы используем только 10 % наших умственных возможностей.

Альберт Эйнштейн

Проблема мозга в том, что единственный инструмент,

позволяющий изучать его и улучшать его работу, —

это сам мозг.

Эдмонд Уэллс,

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Большая часть великих открытий совершается по ошибке.

Закон Мерфи

Акт 1

Властелин безумцев

1

Что побуждает нас действовать?

2

Он осторожно делает ход ферзем.

Мужчина в роговых очках сражается за титул чемпиона мира по шахматам с компьютером Deep Blue IV в просторном, обитом бархатом зале Дворца фестивалей в Каннах. У него дрожит рука. Он судорожно лезет в карман. Хотел бросить курить, но слишком велико напряжение.

Ничего не поделаешь.

Сигарета уже в зубах. Приятный дым подслащенного табака обволакивает горло, валит из ноздрей, пропитывает бархат штор и красных кресел, плывет красновато-золотистым облаком по залу, образуя колечки, закручиваясь в замысловатые фигуры и постепенно растворяясь в воздухе.

Соперник – компьютер, внушительный стальной куб в метр высотой – булькает в глубокой задумчивости. Из его вентиляционной решетки тянет озоном и разогретой медью.

Человек бледен и обессилен.

«Я должен выиграть», – думает он.

Телевизионные камеры напрямую транслируют на нескольких огромных экранах его изможденную физиономию и лихорадочный взгляд.

Причудливая картина – роскошный зал, где замерли с разинутыми ртами примерно тысяча двести зрителей, не спускающих взор с человека, который ничего не говорит и даже не шевелится. Человек размышляет.

Слева на сцене стоит карминовое кресло, в нем сидит шахматист в костюме.

Посередине столик с шахматной доской и бакелитовые часы с двумя циферблатами.

Справа металлическая рука, соединенная кабелем с пузатым серебристым кубом, на котором выведено готическими буквами DEEP BLUE IV. Компьютер видит доску с фигурами благодаря маленькой камере на треноге. Тишину нарушает только сухое тиканье часов: тик-так, тик-так.

Противостояние длится уже неделю. Сегодняшняя игра тянется шесть часов. Никто не знает, день снаружи или ночь. Внезапно раздается неуместное жужжание. В зал проникла муха.

Не отвлекаться.

Человек и машина играют на равных. Ничья, 3:3. Победитель этой партии выиграет весь матч. Человек утирает пот со лба и расплющивает в пепельнице окурок.

Напротив него движется суставчатая рука. Механическая пятерня делает ход конем.

На экране Deep Blue IV надпись: «Шах».

В зале ропот.

Железный палец нажимает на кнопку часов. Они отсчитывают секунды, напоминая человеку в роговых очках, что время уходит.

Компьютер быстрее соображает, у него фора, и немалая.

Муха носится по залу как угорелая. Пользуясь высотой потолка, она выполняет головокружительные пируэты, неумолимо приближаясь к шахматной доске.

Человек слышит муху.

Сосредоточиться. Главное – сосредоточенность.

Муха возвращается.

Человек старается не отвлекаться.

Все внимание доске.

Шахматные фигуры. Человеческий глаз. За ним оптический нерв. Зрительная зона в затылочной доле. Кора головного мозга.

В сером веществе шахматиста надрывается сигнал боевой тревоги. Миллионы нейронов заняты делом. По всей их длине искрят крохотные электрические разряды, возбуждая кончики нейромедиаторов. Это рождает быстрые, напряженные мысли. Они несутся галопом, как сотни обезумевших мышей в амбаре, по лабиринту его мозга. Сравнение положения на доске с прошлыми партиями, выигранными и проигранными. Перебор возможных ходов. Вероятные ответы соперника.

Кора. Спинной мозг. Нерв, управляющий мышцей пальца. Деревянная доска.

Человек, играющий белыми, переставляет короля. Король временно спасен.

Deep Blue IV сжимает зрачок диафрагмы в своей камере.

«Функция анализа. Пуск. Вычисление».

Доска с фигурами. Объектив видеокамеры компьютера. За ним – оптический кабель. Материнская плата. Центральный чип.

Компьютерный чип внутри – это город-спрут с микроскопическими медными, золотыми, серебряными магистралями, прорезающими кремниевые здания. Во все стороны бегают, как спешащие автомобили, электрические разряды.

Машина ищет кратчайший путь к победе. Сравнивает положение на доске с миллионами завершений шахматных партий, заложенных в ее память.

Проверив и оценив все возможные ходы, Deep Blue IV делает выбор. Механическая рука берет черную ладью и закрывает белому королю последнюю лазейку для бегства.

Ответ за человеком.

Тик-так.

На часах приподнимается флажок.

Скорее! Глупо было бы проиграть по времени.

Наглая муха садится прямо на доску.

«Тик-так, тик-так…» – отсчитывают часы.

«Жжжжж…» – коварно жужжит муха, усиленно протирая передними лапками глаза.

Ход не до конца продуман, но рука из плоти зависает над королем; в последний момент человек одумывается и поступает по-другому.

Белый слон!

Человек молниеносно хватает фигуру и обрушивает ее на муху, замешкавшуюся на белой клетке. Палец жмет на кнопку и запускает отсчет времени у соперника. До падения флажка оставалось несколько секунд. Тишина в зале становится свинцовой.

Два желудочка человеческого сердца бьются неровно. Легкие, как в замедленном кино, отправляют шар воздуха к голосовым связкам. Рот открывается.

Время останавливается.

– Шах и мат, – произносит шахматист.

Шум в зале.

Компьютер проверяет, действительно ли не осталось выхода, потом стальная рука аккуратно берет своего короля и кладет его набок в знак признания поражения.

Зал каннского Дворца фестивалей взрывается овацией. Долго не смолкают бешеные аплодисменты.

Сэмюэл Финчер одержал победу над компьютером Deep Blue IV, прежним обладателем титула чемпиона мира по шахматам!

Человек опускает веки, стараясь успокоиться.

3

Я выиграл!

4

Снова открыв глаза, Сэмюэл Финчер обнаруживает перед собой два десятка журналистов. Отталкивая друг друга, они суют ему под нос микрофоны и диктофоны.

– Доктор Финчер, доктор Финчер! Пожалуйста!

Организатор мачта жестами возвращает их на место и объявляет, что Финчер сделает заявление.

Группа инженеров выключает Deep Blue IV, который, помигав светодиодами, перестает урчать и подавать признаки жизни.

Шахматист поднимается на помост справа от стола, где находится пюпитр.

Аплодисменты звучат с удвоенной силой.

– Благодарю, благодарю, – произносит Сэмюэл Финчер и поднимает руки, чтобы успокоить зал.

Но его просьба вызывает противоположный эффект: радостный шум нарастает, первая волна хаотических аплодисментов сменяется дружной мерной овацией в два такта.

Шахматист ждет, вытирая лоб белым платком.

– Спасибо.

Наконец, шум стихает.

– Если бы вы знали, как я счастлив одержать победу в этом матче! Боже, если бы вы только знали! Моя… Своей победой я обязан тайной пружине…

Зал обращается в слух.

– Теоретически компьютер всегда сильнее человека, потому что у машины нет души. После победного хода компьютер не испытывает ни радости, ни гордости, проиграв, не ведает ни депрессии, ни разочарования. Механизм – это не личность. Ему незнакомо яростное стремление к победе, он не испытывает сомнений в себе, не имеет ничего личного к сопернику. Компьютер всегда сосредоточен, всегда максимально использует свои возможности, не переживая из-за неудачных ходов. Поэтому шахматные компьютеры систематически обыгрывают живых игроков… по крайней мере, обыгрывали до сегодняшнего дня.

Доктор Фишер улыбается, как будто смущается озвучить столь банальную истину.

– Компьютеру незнакомы колебания настроения, но… стимулов он тоже лишен. Deep Blue IV знал, что выигрыш не принесет ему добавочного электропитания, дополнительной памяти.

В зале раздаются смешки.

– Он не боялся, что в случае поражения его выключат. Тогда как я… я был сильно мотивирован! Я хотел отомстить за проигрыш чемпиона Леонида Каминского здесь же год назад, когда он уступил машине Deep Blue III, за неудачу Гарри Каспарова, уступившего в 1997 году в Нью-Йорке первому варианту машины, Deeper Blue. Я считаю эти проигрыши позором не только для самих игроков, но и для всего человечества.

Сэмюэл Финчер вытирает платком очки, снова водружает их на нос и пристально смотрит в зал.

– Мне было страшно оказаться новым подтверждением того, что мы, люди, обречены всегда проигрывать в шахматы машинам. Но когда человек вдохновлен, он преодолевает все преграды. Мотивация помогла Одиссею пересечь Средиземное море и избежать тысячи ловушек. Мотивированный Христофор Колумб переплыл Атлантический океан. Мотивированный Армстронг не убоялся пустоты космоса и ступил на Луну. Человечество окажется обречено на вырождение в тот день, когда у людей иссякнет желание превзойти самих себя. Все вы, слушающие меня, задайте себе вопрос: «Что, собственно, дает мне сил вставать с утра и чем-нибудь заниматься? Откуда у меня желание предпринимать усилия? Что побуждает меня действовать?»

Доктор Сэмюэл Финчер обводит зал усталым взглядом.

– Какова ваша главная мотивация в жизни – вот, быть может, наиглавнейший вопрос.

Он опускает глаза, словно прося прощения за столь немилосердную откровенность.

– Благодарю за внимание.

Он спускается с эстрады и идет сквозь почтительно расступающуюся перед ним толпу к свой невесте Наташе Андерсен.

Помахав на прощанье публике, пара садится в черный спортивный автомобиль и уносится прочь в облаке пыли, приобретающей из-за вспышек репортерских камер стробоскопический эффект.

5

Тем же вечером доктора Сэмюэла Финчера находят на его вилле на мысе Антиб мертвым. О новости сообщают в полуночном выпуске теленовостей. Камера демонстрирует обстановку на месте происшествия под комментарий журналиста:

– Трагедия произошла через несколько часов после победы на чемпионате мира по шахматам.

Камера показывает роскошную прихожую, потом гостиную.

– …это дело тем более загадочно, что следователи не находят никаких следов взлома…

Камера задерживается на предметах в комнате, на мебели, на произведениях искусства. На стенах картины Дали, вдоль стен скульптурные бюсты древнегреческих философов.

– На теле пострадавшего нет ни одного ранения.

Открывается дверь ванной, появляется Наташа Андерсен в окружении двух полицейских. Она старательно прячет от камеры лицо. Даже без косметики, в столь страшные мгновения, она чудо как хороша.

В кадре мужчина в зеленом костюме, раздающий приказания полицейским, которыми кишит вилла. Журналист обращается к нему:

– Комиссар, вы можете сказать, что произошло?

– Менее часа назад нам сообщили о кончине.

– Кто звонил в полицию?

– Мадемуазель Андерсен.

– Что стало причиной смерти?

– Мадемуазель Андерсен.

– Вы шутите?!

– По ее утверждению, она его убила… во время любовного акта. – Комиссар отмахивается. – Ведется следствие. Мы сможем сообщить больше, когда будут готовы результаты судебно-медицинской экспертизы. Буду признателен, если вы меня пропустите…

Журналист коротко рассказывает историю жизни доктора Сэмюэла Финчера:

– Нейропсихиатр, диплом медицинского университета Ниццы, быстрое восхождение по больничной иерархической лестнице… В сорок два года его назначили главным врачом больницы Святой Маргариты на одном из Леринских островов. Он расширил больничные корпуса, внедрил новые правила психиатрии, вызвав яростное сопротивление коллег, особенно парижских.

В отличие от большинства лучших шахматистов, начинавших играть с раннего детства, он поздно сел к доске, но всего за год стал кандидатом в мастера, а вскоре и мастером спорта. Три месяца назад Сэмюэл Финчер обыграл чемпиона Леонида Каминского. Прошли считаные часы после победы над компьютером Deep Blue IV, вернувшей людям столь ценимый титул чемпиона мира по шахматам…

На экране кадры последней партии и отрывки из выступления победителя.

Затем журналист рассказывает о карьере Наташи Андерсен, датской топ-модели: после двух скандальных замужеств – сначала с теннисистом, потом с актером – она стала невестой нейропсихиатра и сверходаренного шахматиста.

Заканчивает журналист фразой, звучащей продуманно и отрепетированно:

– Возможно ли, чтобы обладательница титула «красивейшие в мире ножки» погубила «лучший в мире мозг»? Если эта странная версия подтвердится, то можно будет говорить о небывалой «смерти от любви».

Камера торопится за носилками, которые несут вниз, к машине «Скорой помощи». Пользуясь суматохой, журналист приоткрывает край покрывала и демонстрирует камере лицо мертвеца.

Поспешное приближение, лицо заполняет экран.

Черты лица доктора Сэмюэла Финчера – идеальная картина абсолютного экстаза.

6

– …«смерть от любви»…

954,6 км от места действия, звук и изображение принимаются параболической антенной. От нее на телевизор передается сигнал, который воспринимают уши и карие глаза. Палец жмет на кнопку «стоп» видеомагнитофона. Ночной выпуск новостей сохранен на кассете.

Некоторое время обладатель пальца переваривает только что увиденное и услышанное. Потом одной рукой он хватает старую записную книжку, другой телефонную трубку и в волнении набирает номер. Колеблется, обрывает связь, хватает плащ и выбегает из дому.

Зарядил дождь, ночь пронизывающе холодна. Человек шагает на свет широкой улицы. Рядом тормозит машина с плафоном на крыше.

– Такси!

По лобовому стеклу шумно елозят дворники. Из огромной черной тучи летят вниз огромные, с шарик для пинг-понга, дождевые капли. Они не отскакивают от мостовой, а разбиваются об нее с тупым стуком.

Мужчина просит высадить его на Монмартре, у дома, по которому хлещет мокрый ветер. Он проверяет адрес, бежит вверх по лестнице, минуя этаж за этажом, останавливается на площадке перед дверью. Из-за нее доносится звук, похожий на стук тяжелого мяча, и синкопированная музыка.

Он нажимает на звонок, рядом с которым надпись на табличке: «Лукреция Немрод». Музыка почти сразу стихает. Он слышит шаги, лязг отпираемых замков.

В щели появляется потное лицо молодой женщины.

– Исидор Каценберг?..

Она недоуменно таращит глаза. С его ботинок уже натекла целая лужа.

– Добрый вечер, Лукреция. Можно войти?

Она, не снимая цепочку, смотрит на гостя, словно не может поверить в такой поздний визит.

– Можно войти? – повторяет он.

– Что вы здесь делаете?

Вылитая мышка!

– Разве мы на «вы»? Кажется, в прошлый раз мы говорили друг другу «ты».

– С прошлого раза, как вы выражаетесь, минуло три года. С тех пор от вас не было ни слуху ни духу. Мы опять друг другу чужие. Отсюда обращение на «вы». С чем вы пришли?

– С предложением работы.

Она все еще сомневается, но в конце концов снимает с двери цепочку и приглашает позднего гостя в квартиру.

Она запирает дверь, он вешает на крючок мокрый плащ.

Исидор Каценберг с интересом разглядывает квартиру. Его всегда забавляло разнообразие интересов молодой научной журналистки. Стены завешаны афишами кинофильмов, по большей части американских и китайских триллеров. Посередине гостиной, рядом со столиком, заваленным женскими журналами, свисает с потолка подвесная боксерская груша.

Он опускается в кресло.

– Вы очень удивили меня своим появлением!

– У меня остались чудесные впечатления о нашем совместном расследовании происхождения человечества.

Лукреция качает головой:

– Понятно. Я тоже все помню.

В ее памяти мелькают эпизоды экспедиции в Танзанию, по следам первобытного человека. Она более внимательно разглядывает Исидора: метр девяносто пять, сто с лишним килограмм веса, неуклюжий великан. Хотя, кажется, немного постройневший.

Его что-то беспокоит, иначе он бы не заставил себя ехать сюда.

Он снимает тонкие позолоченные очки и тоже в нее вглядывается. Длинные рыжие волосы волнами, стянутые черной бархатной лентой, изумрудно-зеленые миндалевидные глаза, ямочки на щеках, острый подбородок. Мимолетная красота, излюбленный предмет вдохновения Леонардо да Винчи. На его вкус, она хорошенькая. Не красавица, но хорошенькая. Наверное, это возраст. Три года прошло! Тогда ей было двадцать пять, теперь целых двадцать восемь.

Она изменилась. Из сорванца в юбке превратилась в девушку. Но до женщины ей еще далеко.

На ней китайский жакет с воротником, как у кителя; шея закрыта, плечи на виду. На спине вальяжно разлегся рыжий тигр.

– Что за работу вы предлагаете?

Исидор Каценберг что-то ищет глазами. Обнаружив видеомагнитофон, он встает, вставляет кассету, которую все это время не выпускал из рук, и нажимает на кнопку «пуск».

Они вместе смотрят репортаж о гибели Финчера из последнего выпуска новостей.

После конца записи на экране появляется дождь помех, напоминающий ненастье за окном.

– Вы потревожили меня в час ночи, чтобы развлечь на сон грядущий новостями?

– По-моему, «смерть от любви» – это нонсенс.

– Узнаю вас, дорогой Исидор! Вы по-прежнему неромантичны.

– Наоборот! Я утверждаю, что любовь не убивает, а спасает.

Девушка размышляет:

– Вообще-то это очень красивая смерть – «от любви». Хотелось бы и мне однажды погубить мужчину удовольствием. Безупречное преступление в хорошем смысле слова…

– По-моему, это не просто преступление, а самое настоящее убийство.

– Какая разница?

– Убивают преднамеренно.

Он громко чихает.

– Простудились? – участливо спрашивает она. – Это все дождь. Я напою вас бергамотовым чаем с медом.

Он трясет мокрой головой, забрызгивая все вокруг.

– Что наводит вас на подозрение, что это преднамеренное убийство?

– Доктор Сэмюэл Финчер – не первый погибший от любви. В 1899 году президента Французской Республики Феликса Фора нашли мертвым в доме терпимости. Болтают, что полицейские, явившись на вызов, спросили у мадам: «Все кончено?» – «Наши девушки не распространяются об интимных деталях», – последовал гордый ответ.

Лукреция даже не улыбается:

– Куда вы клоните?

– Полиция утаила истинную причину. В рапорте говорилось, что президент скончался от сердечного приступа. Правда выплыла наружу гораздо позже. То, что Феликс Фор пал жертвой своей похоти, помешало нормальному расследованию. Смерть в пароксизме страсти в публичном доме – разве это не смешно? Никому не хотелось расследовать это дело всерьез.

– Никому, кроме вас.

– Из чистого любопытства я, будучи студентом, выбрал этот эпизод темой курсовой работы. Я собрал документы, свидетельские показания. И раскопал мотив: Феликс Фор собирался развернуть антикоррупционную кампанию в святая святых – в собственной секретной службе.

Лукреция Немрод наливает две чашки ароматного чая.

– Если я не ошибаюсь, Наташа Андерсен уже созналась в убийстве.

При попытке сделать слишком большой глоток Исидор обжигает язык и вынужден дуть в чашку для остужения.

– Она ДУМАЕТ, что убила его.

Вспомнив о манерах, Исидор Каценберг просит ложечку и принимается остервенело болтать ею в чае, считая, что так его можно охладить.

– Увидите, теперь у нее не будет отбоя от кавалеров.

– Мазохизм? – предполагает Лукреция, без всякого затруднения попивая обжигающий напиток.

– Любопытство. Влечение к сочетанию Эроса, бога любви, и Танатоса, бога смерти. Восхищение архетипом самки богомола, символом жестокосердной женщины. Видели, как это насекомое в разгар любовного слияния убивает мужскую особь, отрывая ей голову? Завораживающая картина, напоминающая о чем-то глубоко в нас сидящем…

– Страх любви?

– Скорее любовь, ассоциируемая со смертью.

Она одним глотком допивает неостывший чай.

– Чего вы ждете от меня, Исидор?

– Хочется еще поработать в паре с вами. Мы бы расследовали убийство доктора Сэмюэла Финчера. По-моему, плодотворное направление – свойства мозга.

Лукреция Немрод садится по-турецки в глубине дивана и ставит на стол пустую чашку.

– Мозг?.. – переспрашивает она задумчиво.

– Да, мозг. Это ключ к разгадке. Разве жертва – не лучший в мире мозг в буквальном смысле слова? И вот еще что… Смотрите.

Он берет пульт, перематывает пленку и находит то место в речи чемпиона, где он говорит: «Своей победой я обязан тайной пружине…»

Исидор Каценберг тоже ставит свою чашку – она осталась почти полной – и нажимает на «паузу».

– Замечаете, как у него горят глаза, когда он произносит слова «мотивация» и «стимул»? Разве не удивительно? Может, он дает нам подсказку? Стимул… Можно, я задам этот вопрос вам, Лукреция: что мотивирует в жизни вас?

Она молчит.

– Вы мне поможете? – спрашивает он.

Она относит чашку гостя в раковину.

– Нет.

Она срывает с вешалки мокрую шляпу Исидора и мокрый плащ, возвращается к видеомагнитофону и вынимает кассету.

– Я не верю, что это преднамеренное убийство. Несчастный случай, только и всего. Сердечный приступ, следствие перенапряжения и стресса на состязании. Что касается мозговых нарушений, то ими страдаете вы сами. У этого недуга есть название – мифомания. Не беда, это лечится. Достаточно перестать всюду видеть фантастику и смириться с реальностью. Ну, и под конец – спасибо, что навестили.

Он медленно встает, удивленный и разочарованный.

Внезапно она застывает, как в столбняке, с прижатой к щеке ладонью.

– Что-то случилось?

Вместо ответа она хватается за челюсть обеими руками.

– Скорее несите аспирин… – бормочет она.

Исидор бросается в ванную, шарит там в шкафчике с лекарствами, находит белый пузырек с таблетками, вытряхивает одну и несет в комнату вместе со стаканом воды. Она жадно глотает лекарство.

– Еще одну, скорее!

Он подчиняется. Постепенно под действием химии боль слабеет, реакция нерва и страшная головная боль проходят. Лукреция медленно приходит в себя. Она глубоко дышит:

– Брысь отсюда! Не понимаете, что ли? Позавчера мне вырвали зуб мудрости… Мне плохо, очень плохо, я хочу остаться одна. (Терпеть не могу, когда меня видят слабой. Пусть он уйдет!) Уходите! УБИРАЙТЕСЬ!

Исидор пятится.

– Одно хорошо, вы только что открыли первый стимул наших поступков: покончить с болью.

Она сердито захлопывает за гостем дверь.

7

Вторничная летучка в редакции еженедельника «Геттёр Модерн». Все журналисты собрались в современно оформленном зале заседаний. Им предстоит по очереди предлагать темы для предстоящих номеров. Кристиана Тенардье, заведующая отделом «Общество», слушает предложения, сидя в большом кожаном кресле.

– Скорее, не тяните! – требует она, запуская пальцы в обесцвеченные волосы.

Движение начинается справа. Ответственный за рубрику «Образование» предлагает напечатать статью о неграмотности. За десять лет доля неграмотных выросла с 7 до 10 процентов, и эта цифра неуклонно увеличивается. Тема одобрена.

Для рубрики «Экология» журналистка Клотильда Планкаоэ предлагает статью о вреде антенн мобильных телефонов, излучающих опасные волны.

Тема отклонена. Один из акционеров еженедельника – поставщик сотового оборудования, вредить его интересам недопустимо.

Тема загрязнения рек удобрениями? Отклонено, слишком специфично. У журналистки иссякли темы, и она торопится выйти.

– Следующий! – небрежно бросает Кристиана Тенардье.

Фрэнк Готье предлагает для научной рубрики статью с разоблачением «шарлатанов от гомеопатии», как он их называет. Он добавляет, что намерен заодно свести счеты с мастерами иглотерапии. Тема одобрена.

– Как твои зубы мудрости, Лукреция? – спрашивает шепотом Фрэнк Готье коллегу по научной рубрике, садящейся рядом с ним. – Полегчало?

– Я ходила в салон красоты, это помогает, – шепчет она в ответ.

Готье удивленно смотрит на нее:

– Какая связь?

Лукреция говорит себе, что мужчинам не понять женскую психологию. Она не опускается до объяснения, что посещение салона или покупка новых туфель – лучший способ для женщины укрепить силу духа и, следовательно, иммунную систему.

Подходит ее очередь.

Молодая журналистка подготовила несколько тем. Начинает она с коровьего бешенства.

– Старо.

– Как насчет ящура? Ради экономии вакцины тысячи баранов идут под нож.

– Наплевать.

– СПИД? Люди все еще мрут тысячами, но после появления тройной терапии все как воды в рот набрали.

– Потому и набрали, что это вышло из моды.

– Обонятельная коммуникация у растений? Замечено, что некоторые деревья чувствуют неполадки на клеточном уровне неподалеку от себя. То есть дерево чувствует, когда рядом совершается преступление…

– Слишком заумно.

– Самоубийства в молодежной среде? В этом году двенадцать тысяч подростков наложили на себя руки, не считая ста сорока тысяч попыток самоубийства. Появилось сообщество, которое помогает кончать с собой, называется Exit.

– Патология.

Тревога. В ее блокноте больше нет идей. Все взгляды устремлены на нее, Тенардье, похоже, забавляется. Зеленые миндалевидные глаза журналистки мрачнеют.

Я оплошала. Клотильда ушла, освободив место козла отпущения. Перебирать темы бесполезно. Теперь она будет все отвергать, просто чтобы меня взбесить. Единственный способ устоять – сохранить профессионализм. Не принимать все эти отказы близко к сердцу. Найти тему, которую она не сможет отклонить. У меня есть одна-единственная карта, зато козырная.

– Мозг, – предлагает она.

– В каком смысле? – Начальница, не поднимая головы, роется в сумочке.

– Статья про то, как работают наши мозги. Как простой орган умудряется строить мысль.

– Немного расплывчато. Надо бы добавить остроты.

– Смерть доктора Финчера?

– На шахматы всем плевать.

– Этот Финчер был сверходаренным человеком. Исследователем, не оставлявшим попыток понять, что творится в нашей черепушке.

Заведующая отделом хватает сумочку и выворачивает ее на стол, рассыпая все содержимое: губную помаду, сотовый телефон, чековую книжку, ручку, ключи, баллончик со слезоточивым газом, различные лекарства.

Молодая журналистка продолжает аргументировать, считая, что раз «нет» еще не прозвучало, то возможно и «да»:

– Взлет Сэмюэла Финчера в мире шахмат был молниеносным. Его победную партию транслировали все телекомпании мира. А потом – бац! Смерть тем же вечером в объятиях топ-модели Наташи Андерсен. Признаков ограбления нет, ранений тоже. Видимая причина смерти – наслаждение.

Заведующая отделом «Общество», наконец, находит искомое – сигару. Сняв целлофан, женщина подносит ее к носу.

– Ммм… Наташа Андерсен? Это та шикарная белокурая манекенщица с нескончаемыми ногами и синими глазищами с обложки Belle на прошлой неделе? Есть ее фотографии в голом виде?

Олаф Линдсен, главный художник, до того рисовавший в блокноте, вскидывает голову:

– Чего нет, того нет. При всей своей скандальной репутации, а может, как раз из-за нее, она отказывается позировать обнаженной. Только в купальнике, максимум – в мокром.

Кристиана Тенардье отсекает маленькой гильотиной край сигары, жует кончик и выплевывает коричневую массу в урну.

– Жаль. Можно затушевать купальник на компьютере?

– На нас подадут в суд, – предостерегает специалист. – Если я не ошибаюсь, новые правила журнала гласят: никаких судов! Мы и так потеряли кучу денег.

– Тогда фотография в как можно более нескромном, мокром, прозрачном купальнике. Такую, наверное, можно подыскать.

Кристиана Тенардье тычет сигарой в Лукрецию:

– Ладно, пусть будет мозг. Возможно, идея неплохая, может продаваться. Только надо будет нацелиться в статье на то, что представляет широкий интерес: анекдоты, практические советы. Химические механизмы в мозгу во время любовного соития. Не знаю… Гормоны. Оргазм.

Лукреция записывает рекомендации в блокнот, как список покупок.

– Еще можно осветить провалы в памяти. Это больше занимает пожилых читателей. Добавьте небольшой тест, выявляющий необходимость обратиться к врачу. Найдете что-нибудь в этом роде, Олаф? Какое-нибудь замысловатое изображение, а потом тест-вопросник по нему. Есть фотографии этого Финчера?

Главный художник утвердительно кивает.

– Очень хорошо. Как озаглавить этот материал? «Проблемы мозга»? Нет, лучше так: «Загадки мозга». Или, может: «Разгаданы последние загадки мозга»? С фотографией полуголой Наташи Андерсен с шахматной доской на просвет вышла бы цепляющая обложка.

Лукреция облегченно переводит дух.

Сработало. Спасибо, Исидор. Теперь подсечь рыбину. Без резких жестов, занять территорию, иначе она отдаст тему Готье.

– Доктор Сэмюэл Финчер и Наташа Андерсен жили на Лазурном Берегу, в Каннах. Возможно, стоило бы что-то разнюхать там? – предлагает молодая журналистка.

Тенардье вспоминает об осторожности:

– Как вам известно, из соображений экономии мы стараемся делать все репортажи в Париже. – Заведующая враждебно смотрит на научную журналистку. – Хотя… Имейте в виду, если будет получаться материал для первой полосы, то можно сделать исключение. Только никаких лишних расходов! И не забывайте каждый раз приплюсовывать налог на добавленную стоимость.

Две женщины испепеляют друг друга взглядами. Лукреция первой отводит взор.

Выше голову! Тенардье уважает тех, кто дает отпор, и презирает тех, кто ей кланяется.

– Можно привлечь внештатного помощника? – спрашивает Лукреция Немрод.

– Кого?

– Каценберга, – с вызовом говорит Лукреция.

– Он еще жив? – удивляется заведующая. Она медленно тушит сигару в пепельнице. – Терпеть его не могу. Он играет не по правилам. Одиночка, слишком много претензий. Надменность – вот как это называется. Корчит из себя всезнайку, действует мне на нервы. Вам известно, что это я его отсюда спровадила?

Лукреция знает историю Исидора Каценберга наизусть. Служил в полиции, эксперт-криминалист, виртуозно анализировал вещественные доказательства. В полицейских расследованиях пытался уделять больше внимания науке, но начальство сочло его слишком независимым и постепенно перестало доверять ему новые дела. Тогда Исидор Каценберг перешел в научную журналистику, поставив свои познания в области уголовного розыска на службу расследованиям в СМИ. Читатели «Геттёр Модерн» стали его выделять, отсюда появилось прозвище: в письмах в редакцию поклонники стали называть его Шерлоком Холмсом от науки, прозвище подхватили коллеги. Но однажды он чуть не стал жертвой террористического акта в парижском метро и чудом спасся, выбравшись из-под груды изуродованных тел. С тех пор он развернул индивидуальный крестовый поход против насилия. Отказавшись писать о чем-либо еще.

Исидор Каценберг засел в своей норе. Оставаясь одиночкой, он поставил себе причудливую цель: стал размышлять о будущем человечества. Намалевал на листе размером с целую стену древо всех вероятностей будущего. Написал на каждой ветке «если». «Если» отдавать приоритет праздности, «если» великие державы развяжут войну, «если» стимулировать либерализм, социализм, роботизацию, завоевание космического пространства, религию и прочее. Корни, ствол, ветви символизировали прошлое, настоящее и будущее человечества. Работая с этим древом возможностей, он неустанно отыскивал ПНИ, Путь Наименьшего Насилия, анализируя все варианты будущего для него и ему подобных.

Лукреция довольна тем, как излагает.

– Наши читатели, как мне кажется, по-прежнему ценят Исидора Каценберга, ассоциируя его имя с глубокими изысканиями нашего журнала.

– Нет, о нем забыли. Если журналист ничего не публикует больше года, его уже не существует. Мы занимаемся эфемерным искусством, моя дорогая. К тому же, чтоб вы знали, в том теракте в метро вашего Исидора слегка контузило. На мой взгляд, у него повредилось в голове.

Тенардье его боится.

– Я ему доверяю, – четко произносит Лукреция.

Удивленный взлет ресниц:

– А я вам говорю: никакого Каценберга. Хотите работать вдвоем, валяйте, Готье вам в помощь, это самое логичное партнерство.

Готье с готовностью кивает.

– Раз так, я предпочитаю отказаться, – выпаливает Лукреция.

Все удивлены. Тенардье приподнимает бровь:

– За кого вы себя принимаете, мадемуазель Немрод? Ваш статус здесь не дает права отказаться от задания. Вы журналист на сдельной оплате, то есть никто.

Лукреция смотрит перед собой. Из дыры на месте выдранного зуба мудрости стреляет во все стороны нестерпимой болью. Призвав всю силу воли, она старается овладеть собой.

Не сейчас, зубная боль, не сейчас.

– Полагаю, мы все друг другу сказали.

Лукреция встает и собирает свои бумажки.

Не смей кривиться, рот.

Тенардье смотрит на нее уже по-другому. Теперь на ее лице больше удивления, чем злости. Лукреция чувствует себя мышкой, подергавшей за усы львицу и продолжающей ей дерзить. Не очень умно, зато весело.

Хотя бы раз в жизни доставить себе это удовольствие.

– Подождите, – бросает Тенардье.

Не оглядываться.

– Больно быстро начинаете исходить на мыло. А что, мне нравится. Я сама была такой в молодости. Вернитесь.

Сесть без вызова, не демонстрировать удовлетворение.

– Что ж… Если вам это так важно, можете привлечь Каценберга, но зарубите себе на носу: его расходы не покрываются, его имя в статье не упоминается. Он поможет вам в расследовании, но писать не будет. Считаете, он согласится на такие условия?

– Согласится. Я его знаю, он это делает не ради славы и денег. Знаете, для него важен только один вопрос, единственный, владеющий сейчас его умом: кто убил Финчера?

8

Г-н Жан-Луи Мартен был обыкновенным человеком.

9

В апреле в Каннах стоит хорошая погода.

Между праздником шахмат и кинофестивалем город получает недельную передышку.

Мотоцикл с коляской едет по набережной Круазет, грохоча и извергая пыль. Он проезжает мимо больших гостиниц-дворцов, которым город обязан своей славой: «Мартинес», «Мажестик», «Эксельсиор», «Карлтон», «Хилтон». Железным конем управляет молодая женщина в красном плаще, ее лицо спрятано под авиаторскими очками, на голове круглая медная каска. Полный мужчина в коляске вырядился так же, только плащ на нем не красный, а черный.

Мотоциклисты останавливаются перед «Эксельсиором», долго отряхиваются, снимают дорожное облачение, потом направляются к стойке администратора. Их выбор – самые дорогие апартаменты с видом на море.

Выкуси, Тенардье.

Замашками они – прямо монаршая пара. Молча доходят до номера, коридорный распахивает окна, за ними простирается великолепная панорама: море, пляж, Круазет. Морская вода искрится, как будто присыпана звездами.

Отдельные смельчаки уже окунаются в прохладное Средиземное море.

Лукреция Немрод заказывает два фруктовых коктейля.

– Я не верю в вашу гипотезу убийства. С удовольствием проведу для журнала это расследование, но рассчитываю доказать, что вы заблуждаетесь. Никакого убийства не было. Доктор Сэмюэл Финчер прекрасным образом помер от любви.

Внизу ожесточенно сигналят автомобили.

– А я по-прежнему убежден, что ключом к этому делу является мотивация, – гнет свое Исидор Каценберг, пропуская мимо ушей ее слова. – После нашего последнего разговора я провел собственное небольшое расследование, спросив нескольких человек о мотивах. Я задавал каждому один и тот же вопрос: «Что движет лично вами?» В целом главный стимул один и тот же: перестать страдать.

Снова входит коридорный. Он приносит два разноцветных бокала под зонтиками, с вишенкой и ломтиком ананаса на краешке.

Глотая янтарную жидкость, Лукреция старается не думать о зубе мудрости, все еще дающем о себе знать.

– А что движет вами, Исидор?

– В данный момент – желание разгадать загадку, как вам хорошо известно, Лукреция.

Она грызет ноготь.

– Я уже в вас разобралась. Это не единственное ваше побуждение.

Мышка показывает зубки.

Он, не оборачиваясь, глядит в сторону горизонта.

– Верно, у меня есть и вторая мотивация, более личная.

Она глотает засахаренную вишенку.

– Как бы это сказать… Боюсь, у меня слабеет память. Бывает, начну фразу, мне перебьют – и я теряю нить и уже не могу вспомнить, о чем говорил. Появились трудности с запоминанием кодов и паролей, что для домофонов, что для электронной почты… Это меня беспокоит. Мне страшно, что мой мозг стал работать хуже, чем раньше.

Молодая женщина, полулежа у окна, лицом к морю, приподнимается на локте.

Слон теряет память.

– Наверное, это переутомление. В наше время от всех этих паролей пухнет голова… Изволь помнить их и для автомобиля, и для лифта, и для компьютера…

– Я прошел обследование в клинике памяти при больнице Ла-Питье-Сальпетрери. Они ничего не нашли. Я надеюсь, что это расследование поможет мне лучше понять собственные мозги. У моей бабки по отцовской линии была болезнь Альцгеймера. Под конец она перестала меня узнавать, приветствовала словами: «Бонжур, месье, вы кто?» Моему деду она говорила: «Вы не мой муж, он моложе и красивее вас». Потом приступы беспамятства проходили, и она сильно страдала, когда узнавала, как себя вела. Меня мучает сама мысль обо всем этом.

Желтый солнечный диск вдали становится оранжевым. По небу плывут серебристые облака. Два журналиста долго смотрят в сторону горизонта, им нравится находиться в Каннах, когда все парижане заперты в своем сером городе.

Мгновение отдыха и молчания.

Лукреция говорит себе, что все люди непрерывно думают и что таким образом пропадают тысячи единиц информации.

Мы знаем об их мыслях только то, что высказывают они сами.

Исидор вскакивает и нервно смотрит на наручные часы.

– Скорее, начинаются новости!

– Что за срочность? – возмущается Лукреция.

– Мне необходимо знать о событиях в мире.

На экране титры уже сменились подробными видеорепортажами на главные темы.

«Забастовка лицейских учителей, требующих повышения зарплаты».

По экрану движется демонстрация.

– Вот у кого всегда одни и те же побуждения! – скептически фыркает Лукреция.

– Ошибаетесь. На самом деле они жаждут не денег, а уважения. Раньше преподаватель был важной персоной, а теперь они сталкиваются не только с учениками, которые их ни в грош не ставят, но и с начальством, требующим победы в заранее проигранной битве: замены родителей, сложивших с себя родительские обязанности. Учителей изображают зажравшимися обладателями всяческих привилегий, вечными отпускниками, а они требуют всего лишь больше признания их усилий. Поверьте, если бы можно было, они бы писали на транспарантах «Больше уважения!», а не «Больше денег!». Как видите, подлинные побуждения людей не всегда те, в каких они признаются.

Ведущий продолжает тянуть канитель:

«В Колумбии подпольная лаборатория наркокартелей разработала новое вещество, вызывающее моментальное привыкание. Этот препарат, уже пользующийся высоким спросом во Флориде, добавляют на студенческих вечеринках в сангрию. Он подавляет волю. Отсюда взрыв обвинений в изнасиловании».

«В Афганистане управляющий совет Талибана принял решение запретить женщинам обучение в школе и лечение в больницах. Им также запрещено ходить без чадры и разговаривать с мужчинами. Толпа забросала камнями женщину, надевшую светлые туфли».

Лукреция видит, что Исидор потрясен.

– Зачем вы раз за разом смотрите в восемь вечера эти ужасы?

Исидор не отвечает.

– В чем дело, Исидор?

– Я слишком восприимчив.

Она выключает телевизор.

Он снова его включает раздраженным жестом.

– Слишком просто. Так я считал бы себя трусом. Пока в мире совершается хотя бы одна дикость, я не могу чувствовать себя безмятежно. Отказываюсь прятать голову в песок.

Девушка шепчет ему на ухо:

– Мы здесь для того, чтобы расследовать конкретное уголовное дело.

– Вот именно. Это наводит на размышления. Мы расследуем гибель всего одного человека, а в это время тысячи гибнут при еще более гнусных обстоятельствах, – уныло произносит он.

– Если не расследовать этот случай, то получатся тысячи… плюс еще один. Кстати, как раз потому, что все приходят к мысли – все равно ничего не изменить, количество преступлений неуклонно растет и никто ничего толком не расследует.

Признав ее правоту, Исидор соглашается выключить телевизор и закрывает глаза.

– Вы спрашивали, какова моя мотивация? Думаю, что, широко говоря, это страх. Я действую, чтобы перестать бояться. Я с детства всего боюсь. Я никогда не знал спокойствия, потому, наверное, мой мозг и работает так напряженно. Он напрягается, чтобы защищать меня от опасностей, как истинных, так и воображаемых, близких и далеких. Порой у меня возникает чувство, что мир – это сплошная свирепость, несправедливость, насилие и неосознанное стремление к смерти.

– Чего вы, собственно, боитесь?

– Всего. Страшусь варварства, загрязнения среды, злых собак, охотников, женщин, полицейских и военных, заболеть, потерять память, состариться, умереть. А бывает, я боюсь самого себя.

Тут раздается неожиданный звук, и они вздрагивают. Это стук двери. Входит горничная с коробкой шоколадных конфет с вишневым ликером – сластями на сон грядущий. Она просит прощения у гостей, выбегает и опять хлопает дверью.

Лукреция достает блокнот и пишет:

«Первый стимул: прекращение боли. Второй стимул: перестать бояться».

10

Г-н Жан-Луи Мартен и вправду был совершенно обыкновенным человеком. Образцовый муж женщины, отлично умевшей готовить телятину «Маренго», отец трех непоседливых дочек, житель пригорода Ниццы, где он занимался очень подходящим ему делом: трудился в юридическом отделе Кредитно-вексельного банка Ниццы.

Его ежедневной обязанностью был вводить в центральный компьютер банка список всех клиентов с отрицательным балансом счетов. Он делал это спокойно и отрешенно, довольный тем, что не должен обзванивать их по телефону – эта обязанность была возложена на его соседа по кабинету Бертрана Мулино.

– Дорогая мадам, мы с удивлением обнаружили, что у вас минусовой баланс счета. С прискорбием вынуждены призвать вас к порядку… – доносилось до слуха Мартена через пластмассовую перегородку.

В субботу вечером Мартены любили, устроившись вместе на диване, смотреть программу «Пан или пропал».

Участник викторины либо находил в себе силы остановиться, довольствуясь тем, что уже выиграл, и опасаясь остаться ни с чем, либо продолжал рисковать в надежде сорвать большой куш.

Зрителей завораживала ситуация, когда участника ждало либо все, либо ничего. Каждый спрашивал себя, как бы поступил в этой ситуации он сам.

Перед ними разворачивалась драма людей, не умеющих вовремя остановиться, не умеющих выбирать и готовых ставить на удачу из веры в собственную исключительность.

Толпа всегда подбивала их рисковать. «Удвоить! Удвоить!» – надрывалась она, а вместе с ней и Мартены.

В дождливое воскресенье Жан-Луи Мартен любил играть в шахматы с Бертраном Мулино. Он не считал, что бездумно передвигает фигуры, а утверждал, что предпочитает победе любой ценой «красивый боевой танец».

Лукулл, его старая немецкая овчарка, знал, что шахматная партия – время получать ласки. Он даже понимал, как развивается партия, ведь когда хозяин пребывал в затруднении, ласки становились грубее, не то что когда он выигрывал.

После игры мужчины любили посмаковать ореховый ликер, а их неработающие жены, удалившись в угол гостиной, принимались громко сравнивать школьные достижения детей и возможности служебного роста мужей.

Еще Жан-Луи Мартен любил рисовать масляными красками, вдохновляясь теми же темами, что и его идол в области живописи Сальвадор Дали.

Жизнь текла мирно, и он не ощущал ее движения. Банк, семья, собака, Бертран, шахматы, «Пан или пропал», картины Дали. Отпуск его даже несколько тревожил, ибо нарушал благостный ритм.

Ему хотелось одного: чтобы завтра все было так же, как вчера. Каждый вечер, засыпая, он говорил себе, что он счастливейший из людей.

11

Он храпит!

Лукреция не может уснуть. Она открывает дверь в спальню Исидора и смотрит на соседа.

Огромный младенец.

Поколебавшись, она трясет его за плечо.

Он постепенно выныривает из сновидения, в котором брел по рассыпчатому снегу в городских ботинках, новых и поскрипывающих, в сторону маленькой плохо освещенной хижины.

Она включает верхний свет. Он вздрагивает и приоткрывает левый глаз.

– Ммммм?

Где я?

Он узнает Лукрецию.

– Который час? – спрашивает, потягиваясь, толстяк.

– Два часа ночи. Все в порядке, я хочу уснуть.

Он полностью открывает левый глаз.

– И ради этого вы меня разбудили? Сказать, что хотите спать?

– Не только.

Он корчит рожу:

– У вас, часом, не бессонница, Лукреция?

– Когда-то я была сомнамбулой. Но это давно в прошлом. Я читала, что при приступах сомнамбулизма человек живет в своем сне. Еще я читала, что, если у кошки перерезают перемычку между полушариями мозга, она начинает изображать с закрытыми глазами то, что ей снится. Вы этому верите?

Он падает на подушку и натягивает простынь на голову, защищаясь от света.

– Спокойной ночи.

– Знаете, Исидор, я очень рада заниматься расследованием на пару с вами, но вы храпите. Этот звук меня разбудил, поэтому я пришла.

– Вот как? Простите. Может, переедем в раздельные апартаменты?

– Нет, просто повернитесь на бок. В такой позе не происходит вибрации мягкого неба. Вопрос самодисциплины, не более того.

Исидор напускает на себя вид смущенной покорности.

– Совсем застыдили… Хорошо, я попробую, – бормочет он.

Удивительно, как легко покоряются мужчины, даже самые обаятельные, женщинам, знающим, чего они хотят, думает Лукреция.

– Почему вы меня слушаетесь? – спрашивает она с любопытством.

– Наверное, потому что… Свободная воля мужчины сводится к тому, чтобы выбрать женщину, которая будет принимать решения за него.

– Неплохо. А еще я голодна. Мы же не ужинали. Почему бы не заказать ужин в номер. Что думаете, Исидор?

Девушка достает блокнот, изучает список и задорно сообщает:

– На третье место я поставила бы такой стимул, как голод. Сейчас, к примеру, я прислушиваюсь к своему организму, и он говорит, что требует еды и что уснет только потом. И пока я не могу делать ничего другого, главное – насытиться. Итак, первое – справиться с болью, второе – прогнать страх, третье – утолить голод.

Исидор бормочет непонятные слова и прячется под одеяло. Она извлекает его оттуда, чтобы заставить слушать.

– Голод… Это же первостепенный побудительный стимул для человечества, верно? Голод заставил придумать охоту, земледелие, силосные ямы, холодильники…

Мужчина слушает ее вполуха.

– Сон тоже важен, – напоминает он, приподнимаясь на локте и заслоняя ладонью глаза от света. – К третьей важнейшей категории мотиваций можно отнести сразу голод, сон и жару. Все это в совокупности – потребность выжить.

Она вносит правку в блокнот, потом хватает телефонную трубку, чтобы заказать еду в номер.

– Лично я хочу спагетти, а вы?

– Мне ничего не надо, благодарю. Мне бы поспать. – Он подавляет зевок, из последних сил борясь с тяжестью век.

– Что предпримем завтра? – не унимается бодрая Лукреция.

Он приоткрывает глаза.

– Завтра? – Похоже, сейчас это понятие сложновато для восприятия.

– Да, ЗАВТРА!

– Завтра мы взглянем на тело Финчера. Вас не затруднит погасить свет?

Темнота приносит успокоение.

Исидор валится на кровать, энергично поворачивается на бок и, прижав к груди перину, тихо, без храпа засыпает.

«Какой он милый!» – думает она.

Ему снова снится, как он бредет по снегу в новых скрипящих ботинках. Войдя в хижину, он находит там Лукрецию.

12

Вечером в воскресенье жизнь Жан-Луи Мартена пошатнулась. Он спокойно прогуливался с Изабелль, своей женой, после ужина и шахматной партии с неизменным соперником Бертраном.

Дело было зимой, шел снег. В тот поздний час на улице не было ни души. Они брели осторожно, боясь поскользнуться. Внезапно взревел автомобильный мотор, взвизгнули в заносе на обледенелой мостовой шины. Жена уцелела, муж нет.

Он не понял, что стряслось, когда его подбросило в воздух. Все происходило как в замедленном кино.

В эти кратчайшие мгновения воспринимаешь поразительное количество информации. Ему казалось, что он видит сверху все, в том числе разинувшую рот жену и даже не поднявшую голову собаку, не понимавшую, куда подевался хозяин.

Машина умчалась, не затормозив.

Еще паря в воздухе, он ускоренно размышлял. Потом удивление сменилось болью. В момент удара он ничего не почувствовал, как будто закупорили нервы, чтобы послание не прошло по назначению, но теперь удар стал подобен волне кислоты, обжегшей изнутри все тело.

МНЕ БОЛЬНО.

Чудовищная боль. Ужасное жжение, как если схватить рукой оголенный двухсотвольтовый провод. Или как если бы та же самая машина отдавила ему пальцы ног. Боль прострелила до самой макушки. От лицевой невралгии вспыхнули все нервные окончания. Вернулось все прошлое, вся история внезапной резкой боли. Перелом руки при падении с лошади. Прищемленные дверью пальцы. Вросший ноготь. Таскание за волосы в разгар детской игры. В такие моменты думаешь об одном: лишь бы это прекратилось. Немедленно!

Еще до падения на землю его пронзила вторая огненная мысль:

МНЕ СТРАШНО УМИРАТЬ!

13

Каннский морг по адресу: авеню Грасс, № 223. Вознесшееся над городом тщательно отделанное здание, внешне похожее на кокетливую виллу, а не на место скорби. Сад с сиреневыми лаврами окружен кипарисами. Двое журналистов из Парижа входят внутрь. В здании высокие потолки, стены закрыты белыми и фиалковыми гобеленами.

На первом этаже расположены траурные залы, где родственники прощаются с покойными, облагороженными косметическими процедурами с применением смол и формалина.

Чтобы попасть в подвал, в судебно-медицинскую лабораторию, Исидору Каценбергу и Лукреции Немрод надо пройти по узкому коридору, где дежурит сторож-антилец с длинными косичками растамана, погруженный в чтение «Ромео и Джульетты».

– Здравствуйте, мы журналисты, нам к судмедэксперту, занимающемуся делом Финчера.

Сторож не сразу удостаивает их вниманием. Драма возлюбленных из Вероны, их родителей, родственников и друзей так потрясла мужчину, что ему совершенно не хочется открывать окошечко и общаться с непрошеными гостями.

– Очень жаль, но посещение лаборатории разрешено только в сопровождении следственного судьи.

Сторож закрывает окошечко и снова погружается в книгу. Ромео как раз признается в любви, а Джульетта предостерегает его о возможных проблемах с упертыми родителями.

Исидор Каценберг небрежно достает купюру в 50 евро и прилепляет к стеклу.

– Как вам такая мотивация? – спрашивает он.

Ромео и Джульетта мигом теряют для сторожа важность.

Окошко отодвигается, рука торопится забрать деньги.

– Запишите, Лукреция: четвертый стимул – деньги, – диктует Исидор спутнице.

Она достает блокнот и делает пометку.

– Тсс, нас могут услышать, – пугается антилец.

Он хватает купюру, но Исидор не готов ее отдать.

– Что вы с ними сделаете? – интересуется он.

– Отпустите, вы порвете купюру!

Мужчины тянут купюру в противоположные стороны.

– Так что вы сделаете с деньгами?

– Странный вопрос! Вам-то что?

Исидор не выпускает деньги.

– Даже не знаю… Куплю книги. Диски. Видеофильмы, – отвечает сторож.

– Как мы назовем эту четвертую потребность? – громко спрашивает Лукреция, которую смешит вся ситуация и смущение сторожа.

– Скажем, стремлением к комфорту. Первое – прекращение боли; второе – прекращение страха; третье – удовлетворение потребностей выживания; четвертое – удовлетворение тяги к удобству.

Сторож прикладывает усилия и, наконец, завладевает вожделенной купюрой. Спрятав ее в карман, он, желая поскорее избавиться от двух докучливых посетителей, нажимает на кнопку, и большая стеклянная дверь с рычанием отъезжает.

14

Очнувшись, Жан-Луи Мартен обрадовался, что жив. Радостно было также не испытывать никакой боли.

Видя, что находится в больничной палате, он подумал, что без повреждений, наверное, все же не обошлось. Не двигая головой, Мартен скосил глаз и увидел свое тело в пижаме, две руки и две ноги, никаких гипсов и повязок. Поняв, что цел, он испытал облегчение.

Но попытка пошевелить рукой оказалась безуспешной, ногой – тоже. Он хотел крикнуть, но не смог открыть рот. Все тело отказало.

Осознав свое состояние, Жан-Луи Мартен пришел в ужас.

Единственное, что было ему доступно, – это видеть одним глазом и слышать одним ухом.

15

Запах селитры. Морг в подвале. Серые коридоры. Наконец, нужная дверь. Они стучат, ответа нет. Они входят. Высокий мужчина, стоя к ним спиной, вставляет в центрифугу пробирку.

– Мы по поводу дела Финчера…

– Кто вас впустил? Не иначе сторож. Ну, в этот раз он у меня дождется! Любой, у кого есть хоть капелька власти, обязательно ею злоупотребит.

– Мы журналисты.

Сотрудник морга оборачивается. Вьющиеся черные волосы, очечки-полукружья, представительная внешность. На кармане халата вышито «профессор Жиордано». Во взгляде читается враждебность.

– Я уже все рассказал полиции. Ступайте прямиком к ним.

Не дожидаясь ответа, он забирает пробирку и исчезает в соседнем помещении.

– Надо нащупать его мотивацию, – шепчет Исидор. – Я этим займусь.

Профессор Жиордано возвращается и окидывает их ледяным взглядом:

– Вы еще здесь?

– Мы хотели бы написать статью лично о вас. Портрет.

Лицо профессора отчасти утрачивает враждебность:

– Статья про меня? Я всего лишь муниципальный служащий.

– Вы наблюдаете вблизи то, что обычно скрыто от широкой публики. Не просто смерть, а случаи странной смерти. Это не займет много времени. Нам бы хотелось побывать в комнате, где производят вскрытие, и сфотографировать вас за вашим повседневным занятием.

Профессор Жиордано не возражает. Он просит предоставить ему всего пять минут, чтобы сходить на другой этаж, за ключом.

Журналисты разглядывают лабораторные инструменты.

– Браво, Исидор! Как вы его раскусили?

– У каждого своя мотивация. Этот клюнул на шанс прославиться. Заметили дипломы на стене и спортивные трофеи на полке? Раз он выставляет их напоказ, значит, у него проблемы с имиджем. Его заботит недостаток уважения. Статья в прессе – признание его заслуг.

– Какой вы зоркий.

– У каждого человека своя инструкция по применению. Главное – найти главный рычаг. Для этого надо представить человека ребенком и задаться вопросом, чего ему тогда недоставало. Кому-то – маминых поцелуев, кому-то – игрушек, а нашему Жиордано не хватало восхищения окружающих. Теперь у него потребность изумлять людей.

– Вы считаете, что чужое восхищение – это пятый стимул?

Исидор разглядывает центрифугу вблизи.

– Можно и расширить: признание в группе.

– Социализация?

– Я бы причислил эту потребность к более широкой категории долга перед другими. В это понятие я включаю долг перед родителями, учителями, соседями, страной, вообще перед всеми остальными людьми. Этот профессор Жиордано исполняет свои обязанности хорошего сына, хорошего ученика, хорошего гражданина, хорошего функционера, но хотел бы это скрыть.

Лукреция достает блокнот и подсчитывает:

– Итак, что мы имеем? Первое – прекращение боли; второе – подавление страха; третье – удовлетворение потребностей, связанных с выживанием; четвертое – удовлетворение потребности в комфорте; наконец, пятое – долг.

– Этот самый долг, – подсказывает Исидор, – гонит людей на войну и заставляет приносить жертвы. Человек воспитывается, как ягненок в стаде. Потом он уже не может отбиться от стада и старается нравиться другим баранам в нем. Потому все и стремятся завоевывать медали, добиваются повышения жалованья, хотят видеть свое имя в журнальных статьях. Сама потребность в комфорте отчасти связана с этим представлением о долге. Телевизор, автомобиль покупают не столько потому, что без них никак не обойтись, сколько с целью показать соседу свою принадлежность к стаду. Телевизор и автомобиль должны быть самыми лучшими – это доказательство богатства и то, что вызывает похвалы в стаде.

Профессор Жиордано возвращается преображенный: волосы спрыснуты лаком и еще лучше расчесаны, старый халат заменен новым. Показывая ключ, он приглашает журналистов в соседнюю комнату, на двери которой висит табличка «Вскрытие». Судмедэксперт вставляет ключ в замочную скважину и отпирает дверь.

Первое впечатление в морге – обонятельное. К чудовищному трупному запаху примешивается другой – смесь формалинового дезинфицирующего средства и лаванды. Пары этих веществ проникают в ноздри, растворяются в слизи и оседают на стенках. Реснички-нейрорецепторы, омываемые носовой слизью, улавливают пахучие молекулы и отправляют их в самую высокую точку носа. Там четырнадцать миллионов клеток-рецепторов, теснящихся на площади в два квадратных сантиметра, анализируют запах и преображают его в сигналы, которые устремляются в обонятельный участок мозга, а оттуда в гиппокамп.

– Ну и вонь! – стонет Лукреция, зажимая нос. Исидор делает то же самое.

Экскурсовода запах ничуть не смущает, его скорее забавляет эта типичная для новичков реакция.

– Обычно здесь используют противогазы. Но сейчас все трупы зашиты, и это лишнее. Помнится, однажды один коллега забыл надеть респиратор, прежде чем разрезать живот самоубийцы, наглотавшегося разной химии: лекарств, растворителей, чистящих средств… В желудке все это забродило, и мой коллега, приступивший к вскрытию, получил такой токсический выхлоп, что его срочно госпитализировали.

Судмедэксперт хихикает, но его гостям не до смеха.

На шести столах из нержавейки стоят белые деревянные подставки-подголовники, в столах сделаны желоба для стока телесных жидкостей. На четырех столах из шести лежат накрытые пластиковыми кожухами трупы, торчат только ноги с этикеткой на большом пальце.

– Автомобильная авария… – объясняет Жиордано со вздохом фаталиста. – Решили, что успеют обогнать грузовик до виража.

Справа на стене белеет огромная раковина с раздатчиком мыла, тут же стерилизаторы хирургических инструментов, шкаф для рабочих халатов, в углу кювет для органических отходов, в глубине комнаты дверь с табличкой «Рентгеновский кабинет. Вход воспрещен!». Левая стена занята холодильными ячейками, помеченными буквами алфавита.

– Вас, собственно, что интересует?

– Для начала мы бы сфотографировали вас с инструментами в руках на фоне рабочего места, – говорит Лукреция, усвоившая урок: надо сыграть на гордыне интервьюируемого.

Ученый не заставляет просить его дважды и демонстрирует то щипцы, то скальпель, стараясь выглядеть поимпозантнее. После фотосессии Лукреция вынимает блокнот.

– Отчего, по-вашему, умер Финчер?

Профессор Жиордано подходит к шкафу с папками и достает дело Финчера. Оно состоит из фотографий, результатов экспертиз, аудиокассеты с записью вскрытия, результатов химических анализов.

– От любви.

– Нельзя ли поподробнее? – просит Исидор Каценберг.

Судмедэксперт листает страницы:

– Зрачки расширены, вены напряжены, повышенный приток крови в головной мозг и в половой член.

– В член? – удивляется Лукреция. – Это можно констатировать после смерти?

Жиордано как будто ждал этого вопроса.

– Эрекция – это прилив артериальной крови в пещеристое тело. Затем вены, принимающие эту кровь, сжимаются, обеспечивая твердость. Но кровь не может слишком долго оставаться в пещеристом теле, иначе у клеток начнется кислородное голодание. Именно поэтому даже при очень долгой эрекции происходит ее периодическое ослабление: часть крови «отправляется за кислородом». У Финчера мы нашли клетки, омертвевшие в результате длительного застоя.

– Что показал анализ крови, помимо некроза? – интересуется Исидор, спеша сменить тему.

– Анормально высокий уровень эндорфинов.

– Что это значит?

– У него был сильный оргазм. Как известно, мужское удовлетворение необязательно связано с семяизвержением. Бывает семяизвержение без оргазма и оргазм без семяизвержения. Единственное, что указывает на оргазм – и у мужчины, и у женщины – это присутствие эндорфинов.

– Что такое эндорфины? – интересуется Лукреция, теребя длинные рыжие волосы в мелких завитках.

Профессор Жиордано поправляет очечки-полукружья и приглядывается к молодой женщине:

– Это наш природный морфин – вещество, синтезируемое организмом для доставления удовольствия, а также чтобы помочь вытерпеть боль. Выделение эндорфинов происходит при смехе и при чувстве влюбленности (вы не замечали, что в присутствии симпатичной и желанной особы вас меньше беспокоит ревматизм?). При занятии любовью выделение эндорфинов приобретает взрывной характер. Когда при беге трусцой вы чувствуете нечто вроде опьянения, то это связано с выделением эндорфина для уменьшения мышечной боли. В этом состоит косвенное объяснение удовольствия от бега.

– Вот, значит, почему развелось столько бегунов? – удивляется Лукреция.

– На самом деле они фанатики не спорта, а эндорфинов, выделяемых для смягчения боли.

Лукреция увлеченно строчит в блокноте. Жиордано, видя проявленный к его рассказу интерес, продолжает:

– В Китае придумали использовать домашних ланей. Им устраивали открытый перелом ноги, которую ломали снова при первых признаках срастания кости. Болевой шок был такой, что организм начинал выделять эндорфины для притупления боли. Тогда китайцы брали кровь из яремной вены лани и сушили ее. Полученный порошок, насыщенный эндорфинами, продавался как возбуждающее средство.

Журналисты дружно кривятся.

– Какую мерзость вы рассказываете! – возмущается Лукреция, переставая записывать.

Ученый доволен, что шокировал ее:

– Обычно в момент удовольствия продуцируется совсем мало эндорфинов, и они довольно быстро исчезают, но у Финчера случился такой мощный выброс, что на момент взятия анализа еще оставались их следы. Так бывает крайне редко. Не иначе это был тот самый «удар молнией», о котором все так мечтают.

Лукреция замечает интерес Жиордано к ее груди и застегивает пуговку.

Раздраженный Исидор меняет тему:

– Полагаете, Финчер принимал наркотики?

– У меня была такая мысль. Наркотические вещества накапливаются в жировой ткани и надолго там задерживаются.

Судмедэксперт указывает на изображение человека без кожи над раковиной. Хорошо видны мускулы, кости, сухожилия, жировые отложения.

– Там удается обнаружить такие вещества, как мышьяк, железо или свинец спустя десятилетия после их попадания в организм даже в мельчайших дозах.

– Вы хотите сказать, что телесный жир состоит из слоев, как почва, вскрываемая при археологических раскопках?

– Именно! В нем оседает все, что попало в организм, распределяясь по временным ярусам. В жире Финчера я искал следы различных веществ, но ничего не нашел: ни наркотиков, ни медикаментов, вообще никакой подозрительной химии.

Лукреция не скрывает ликования:

– Значит, смерть от любви существует!

– Существует, и еще как. Точно так же, как смерть от тоски. Сила духа беспредельна. Если хотите знать мое мнение, это не только физическая, но и психологическая смерть. Психологическая – прежде всего.

Исидор разглядывает дверцы холодильных шкафов, помеченных буквами, и указывает на букву F.

– Можно взглянуть на тело Финчера?

Профессор Жиордано отрицательно мотает головой:

– Вам не повезло, я закончил вскрытие сегодня утром. Останки меньше часа назад отвезли семье. – Он удрученно вздыхает. – А вот ему самому повезло: удалось уйти красиво. Сначала он становится чемпионом мира по шахматам, а потом умирает в объятиях одной из красивейших женщин планеты. Есть же везунчики… Я уж не говорю об его профессиональных достижениях.

– Кстати, где он работал?

– В больнице Святой Маргариты на одном из двух Леринских островов. Под его руководством это заведение разрослось в одну из крупнейших психиатрических больниц Европы. Признаюсь – строго между нами: я сам лечился там от депрессии.

Исидор удивленно приподнимает бровь.

– Слишком много вкалывал, нервы не выдержали.

Судмедэксперт выразительно смотрит в изумрудные глаза молодой журналистки.

– Что поделать, такие времена. По последним данным ВОЗ, половина населения цивилизованных стран нуждается в психологической помощи. Франция держит мировое первенство по потреблению транквилизаторов и снотворных на душу населения. Чем человек умнее, тем меньше его стойкость. Вы удивитесь, узнав, сколько западных политических лидеров лечились в психбольницах. Лично у меня остались от пребывания в больнице Святой Маргариты самые радужные воспоминания: природа, берег моря! Отдыхаешь душой и телом. Зелень тебе, листики-цветочки.

16

– Месьемартенмесьемартенмесьемартенвыменяслышите?

Попав в ушную раковину и преодолев ушной канал, эти звуки столкнулись с ушной серой – жирной восковидной массой желтого цвета, предназначенной для защиты и сохранения эластичности барабанной перепонки. Волна обогнула эту преграду и вызвала вибрацию самой перепонки.

За перепонкой находилось среднее ухо – заполненная воздухом полость с тремя косточками внутри. Первая косточка под названием «молоточек», прикрепленная к барабанной перепонке, и передавала движение звука. Она ударяла по второй косточке, «наковальне», а та приводила в движение третью, «стремечко», называемую так за форму. Этот комплект из трех косточек позволил механически усилить стимулирование, делая громче слишком слабый голос врача.

Дальше волна передалась во внутреннее ухо, где достигла ушной улитки – органа в форме моллюска из пятнадцати тысяч нервных клеток с ресничками – они и были истинными приемниками звука. Теперь волна превратилась в электрический сигнал, который по слуховому нерву достиг «петли Гешля». Там находился словарь, присваивавший каждому звуку значение.

– Месье Мартен (это я), месье Мартен (он настаивает, потому что боится, что я не слышу), вы меня слышите? (Он ждет от меня ответа. Как быть? Никак, я НИЧЕГО НЕ МОГУ!)

Мартен жалобно дернул одним веком.

– Вы очнулись? Добрый день. Я доктор Сэмюэл Финчер. Я буду вами заниматься. У меня для вас хорошая и плохая новость. Хорошая – вы выжили в аварии. Учитывая силу удара, это можно считать чудом. И плохая – ваш мозговой столб поврежден выше продолговатого мозга. Это вызвало так называемый синдром запертого человека. Ваш мозг продолжает функционировать, но периферическая нервная система больше не отвечает на его сигналы.

17

– Вы считаете, что Финчера убили? – спрашивает судмедэксперт у Исидора и получает в ответ утвердительный кивок. – Вы мне симпатичны, к тому же у меня перед Финчером должок. Поэтому я покажу вам фокус.

Он подмигивает журналистам:

– Только дайте слово никому не рассказывать. Главное, никаких фотографий!

С грацией сомелье, достающего бутылку коллекционного вина, судмедэксперт открывает дверь рентгеновского кабинета. Там, рядом с медицинским оборудованием, стоят стол и шкаф. Жиордано приглашает журналистов войти, распахивает дверцу шкафа и достает прозрачную колбу с желтоватой жидкостью, в которой плавает серо-розовый ком.

– Родня затребовала тело, но не станет же она проверять его комплектность. Знаете, во время вскрытия достают органы, чтобы осмотреть и вернуть внутрь тела в пластиковом пакете. Разрез зашивают. Кому взбредет в голову удостовериться, все ли на месте? В общем, я утаил вот это. Очень рассчитываю на ваше молчание. В конце концов, это не абы кто… Так же поступили с Эйнштейном.

Он зажигает на потолке красную лампу, при которой проявляют снимки, и становится видно, что именно находится в колбе.

– Мозг Финчера! – восклицает Лукреция.

Журналисты не смеют шелохнуться, завороженные зрелищем подсвеченного красным нервного отростка. Его бороздят извилины, четко выраженные вены теряются в глубоких провалах. Сечение находится там, где должен начинаться спинной мозг.

Судмедэксперт подносит колбу к глазам, внимательно разглядывая содержимое.

– Человеческий мозг – величайшая из загадок. Проблема в том, что мы располагаем всего одним инструментом, чтобы попытаться ее разгадать, и имя ему – наш собственный мозг.

Они долго смотрят на мозг, переваривая последнюю фразу.

Лукреция протягивает визитную карточку.

– Найдете что-нибудь новенькое – сразу звоните мне. В любое время суток, вы меня не побеспокоите, телефон стоит на виброрежиме.

Профессор Жиордано хватает карточку и небрежно сует в карман. Его ладонь поглаживает колбу.

– Я несколько раз встречался с Сэмюэлом Финчером при его жизни. Мы подружились. Последний раз я видел его в кабаре «Веселая сова», где выступал его брат, Паскаль Финчер. Он гипнотизер. Кстати, они оба были фанатиками разгадывания тайн мозга. Сэмюэл подходил к проблеме с органической стороны, Паскаль – с психологической. Побывайте на его сеансе гипноза, там вы поймете силу мысли…

Под лучами красного света мозг Финчера медленно вращается в колбе.

18

Жан-Луи Мартена обуяли ужас, паника, полное смятение. Однако в ухо продолжал литься ласковый голос:

– Знаю, это нелегко. Но вы в хороших руках. Вы находитесь в больнице Святой Маргариты. Мы занимаем передовой рубеж изучения мозга и нервной системы.

Теперь ему открылся масштаб случившейся катастрофы. Жан-Луи Мартен, бывший сотрудник юридического отдела Кредитно-вексельного банка Ниццы, думал, видел одним глазом, слышал одним ухом, но не мог даже пошевелить пальцем, чтобы почесаться. Собственно, потребность чесаться и не могла возникнуть за полной неспособностью почувствовать зуд… Сейчас его сверлила единственная мысль: лишь бы все это кончилось.

Доктор Сэмюэл Финчер положил руку ему на лоб, но Мартен не почувствовал прикосновения.

– Я знаю, о чем вы думаете. Вы хотите умереть. Вам хочется совершить самоубийство, но вы отдаете себе отчет, что из-за полного паралича это вам недоступно. Я прав?

Жан-Луи Мартен предпринял титаническую попытку ответить, но только и смог, что опустить веко. Других действующих мышц у него не осталось.

– Жизнь… Такова мотивация любого организма: прожить как можно дальше. Этого жаждет даже бактерия, червяк, насекомое. Еще несколько секунд жизни, еще немножко, еще.

Доктор сел рядом с ним.

– Я знаю, что вы думаете: «Только не я. С меня довольно». Но вы ошибаетесь.

Медная радужная оболочка зрячего глаза Жан-Луи Мартена расширилась, в ней разверзлась черная бездна, выражавшая весь ужас. Он встретил эту ситуацию совершенно неподготовленным.

Со мной покончено. Что я натворил, чем заслужил такую кару? Такого никто бы не вынес. Не двигаться! Не говорить! Не чувствовать мира! Боль, и та мне недоступна. Все рухнуло. Я завидую калекам, они всего лишь калеки! Завидую обожженным! Безногим завидую – у них хоть руки есть. И слепым, они, по крайней мере, чувствуют свое тело! Я наказан с большей жестокостью, чем кто-либо еще в истории человечества. Раньше мне дали бы умереть. Но теперь из-за проклятого прогресса я живу помимо собственной воли. Это ужасно.

Его взгляд, пометавшись, останавливается.

А он? Кто он? До чего спокойный взгляд у этого врача. Как будто он знает, как вылечить этот кошмар. Он что-то мне говорит. Япреждевсегоче…

– Я прежде всего человек, а лишь потом врач. Я действую по совести и лишь потом вспоминаю о профессиональном долге и о страхе перед проблемами с юстицией. Для меня важнее всего уважение к свободе воли вверенных мне людей. Поэтому я предоставляю вам возможность выбора. Решите жить – опустите веко один раз. Решите отказаться от жизни – опустите его дважды.

Я могу выбирать! Значит, у меня еще есть связь с миром. Ясное дело, я хочу умереть.

Как выразить мой выбор? Ну да, дважды моргнуть, дважды привести в действие единственный мускул.

– Не торопитесь…

Жан-Луи Мартен стал думать о том, что было «раньше».

Раньше я был счастлив.

Неужто надо всего лишиться, чтобы понять, какими сокровищами ты обладал?

Доктор Финчер кусал в ожидании губы.

До сих пор все несчастные с синдромом «запертого человека», которым он предоставлял этот выбор, выбирали смерть.

Глаз Жан-Луи Мартена удивлял своей неподвижностью. Зрачок превратился в точку, так напряженно силился он уловить выражение лица врача.

Он не обязан так поступать. Он рискует. Ради меня. Если меня убить, можно нарваться на неприятности. Другой на его месте пощадил бы меня, не спрашивая моего мнения. Во имя клятвы Гиппократа, обязывающей их любой ценой спасать людей. Это самый удивительный момент в моей жизни, самое тяжелое решение.

Врач устало поправил съехавшие на кончик носа очки и, опустив глаза, словно не желая влиять на пациента взглядом, заключил:

– Решать вам. Но я должен предупредить: если вы решите жить, то я никогда больше не предложу вам умереть и буду всеми силами сражаться за максимальное продление вашей жизни. Хорошо подумайте. Моргнуть один раз – да, два раза – нет. Ну, каков ваш выбор?

19

– Салат нисуаз без анчоусов, заправку подайте отдельно. Помидоры без кожуры – она у меня не переваривается. Какой уксус вы добавляете?

– Малиновый, мадемуазель.

– Вы не могли бы добавить лучше бальзамический уксус из Модены, обожаю его!

Исидор, любитель кисло-сладких блюд, заказывает авокадо с креветками и грейпфрутом.

Официант записывает заказ. На горячее Лукреция выбирает курицу по-провансальски, но без помидоров, соус отдельно. И без лука. И нельзя ли вместо печеных яблок подать на гарнир стручковую фасоль? На пару, без жира, просто стручковая фасоль. Официант делает исправление в заказе, пишет что-то на полях, он само терпение, как будто привык обслуживать сложных клиентов. Исидор останавливается на налиме с вареными овощами. К заказу десерта он пока не готов.

– Месье желает винную карту? У нас есть отменное розовое из Бандоля.

– Нет, лучше «Оранжина лайт» и миндальное молоко, – решает за него Лукреция.

Перед уходом официант ставит на затейливую скатерть и зажигает две высокие свечи. Дело происходит в ресторане-кабаре «Веселая сова». Зал невелик, стены и даже потолок увешаны сотнями масок – человеческими лицами с широко раскрытыми глазами. Такое впечатление, что на клиентов глазеет под разными углами целая толпа.

Над сценой афиша: «Мэтр Паскаль, гипнотизер».

– Вы верите в гипноз?

– Я верю в силу внушения.

– Что такое внушение?

– Какого цвета снег?

– Белого.

– Какого цвета эта бумага?

– Белого.

– А что пьет корова?

– Молоко…

Исидор победно ухмыляется.

– Ой, не молоко, воду. Браво. Здорово вы меня обставили, – признает Лукреция.

Приносят тапенаду в качестве легкой закуски, чтобы они немного потерпели, и они, лакомясь маслинами и каперсами, разглядывают зал.

Мужчина справа громко и уверенно разговаривает по мобильному, его сосед по столу изображает безразличие, хотя на самом деле очень надеется, что и у него зазвонит телефон, и тогда он доставит болтуну такое же неудобство.

На столе вибрирует сотовый Лукреции. Исидор Каценберг глядит на нее с упреком. Она смотрит на номер звонящего, решает, что ей это неинтересно, и нажимает отбой.

– Тенардье, – сообщает она. – Я выключила телефон, чтобы нас больше не беспокоили.

– Мобильник – новое хамство нашего времени, – говорит Исидор.

Другие пары вокруг молча едят. Исидор смотрит на них, катая хлебные шарики.

– Умереть от любви, умереть от любви, у Жиордано, небось, куча таких трупов… – бормочет он, забрасывая шарик в рот.

– Именно от любви! Любить. Л-Ю-Б-И-Т-Ь до отвала башки. Вы у нас, конечно, интеллектуал, мудрец, где вам постигнуть силу чувств! – отвечает ему Лукреция Немрод.

Он залпом выпивает миндальное молоко.

– Финчера убили, я нисколько в этом не сомневаюсь. И убийца – не Наташа Андерсен.

Молодая журналистка берет его за подбородок. Ее зеленые миндалевидные глазищи искрятся при свете свечей, грудь вздымается от сдерживаемого гнева.

– Скажите правду: вы хоть раз в жизни произносили «я тебя люблю», Исидор?

Он убирает ее руку.

– Эта фраза – ловушка для простаков. Лучший способ облапошить наивного дурачка. По-моему, за этими словами кроется желание владеть другим человеком. Мне никогда не хотелось никем владеть, и другим я тоже никогда не позволял владеть мной.

– Вас можно пожалеть… Зачем вам искать убийц, если вы не способны найти любовь?

Исидор набрасывается на хлебный мякиш, превращает его в огромный шар, проглатывает и выдает фразу, отточенную в его персональном мозговом цеху:

– Любовь – это победа воображения над умом.

Девушка пожимает плечами. Ее помощник всего лишь мужчина со способностью к умственной деятельности, не более того, говорит она себе. Мозг без сердца.

Подают закуски.

Лукреция берет кончиками пальцев салатный лист и жует его резцами, как грызун.

– Я не намерена терять время в Каннах. По-моему, это расследование утратило смысл, дорогой Исидор. Любовь существует, Сэмюэл Финчер встретил ее и умер. На здоровье! Я тоже надеюсь умереть от любви. Завтра я вернусь в Париж и продолжу работу над материалом о мозге в больнице Питье-Сальпетрери, где, по вашим же словам, самая современная нейрологическая медицина.

Внезапно гаснет электричество, теперь лица ужинающих озаряет неверное пламя свечей.

– Сегодня, как и каждый вечер, большое гипнотическое представление мэтра Паскаля Финчера. Я попрошу вас выключить мобильные телефоны.

Все послушно суют руки в карманы и выключают сотовые.

Человек в черном смокинге с блестками выходит на сцену и приветствует публику.

Лукреция и Исидор замечают его сильное внешнее сходство с покойным братом. Он немного выше ростом, не носит очков, сильнее горбится и как будто старше годами.

Паскаль Финчер начинает представление речью о силе внушения. Он вспоминает русского ученого Павлова, у которого собаки исходили слюной просто при звуке сигнала.

– Это называется условным рефлексом, программированием реакции на определенное событие или в конкретный момент. Разве вам никогда не случалось говорить себе «Хочу проснуться без четверти восемь без будильника» и потом обнаруживать, что вы и вправду проснулись ровно в задуманное время? Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Шепот в зале, многие вспоминают что-то в этом роде; а они-то считали это простым совпадением.

– Вы самостоятельно вызвали у себя условный рефлекс. Люди делают это постоянно. Например, ходить в туалет после завтрака, испытывать голод в обеденный перерыв, хотеть по-маленькому при входе в лифт, везущий вас домой, засыпать сразу после вечернего фильма.

Зрители смеются, вспоминая ощущения, которые считали интимными.

– Мы как самостоятельно программируемые компьютеры. Мы создаем себе рефлексы даже на наши будущие успехи и неудачи. Слышали такое начало фразы: «Уверен, я вас побеспокою, но…»? Человека программируют на отказ. Все это делается без всяких размышлений.

Гипнотизер приглашает добровольца для показательного эксперимента. Вызывается высокий блондин. Паскаль Финчер требует, чтобы ему поаплодировали, потом встает напротив мужчины, требует, чтобы тот смотрел на маятник у него в руке, и говорит:

– Ваши веки тяжелеют, тяжелеют, вы больше не можете их поднять. Теперь вам жарко, очень жарко. Вы в пустыне, вы задыхаетесь в одежде.

После того как это заклинание звучит несколько раз, подопытный, не открывая глаз, раздевается до трусов. Паскаль Финчер будит его, высокий блондин вздрагивает, он стыдится своей наготы. Весь зал аплодирует.

– В чем фокус? – интересуется Лукреция у своего спутника.

– Вся заслуга принадлежит гипнотизируемому, а не гипнотизеру, – объясняет Исидор. – Это он решает повиноваться голосу. Считается, что гипнозу подвержены двадцать процентов населения. Эти люди способны настолько довериться гипнотизеру, что полностью утрачивают самоконтроль.

Паскаль Финчер вызывает следующего подопытного.

– Вперед, Лукреция!

– Нет, идите вы, Исидор.

– Мадемуазель немного робеет, – обращается он к артисту.

Паскаль Финчер за руку выводит молодую женщину на сцену.

– Сразу предупреждаю: раздеваться не стану, – твердо заявляет она, морщась от света прожекторов.

Гипнотизер просит ее сосредоточить внимание на тех же хрустальных часах.

– Вы чувствуете нарастающую усталость. Ваши веки тяжелеют, тяжелеют…

Не отрывая глаз от маятника, она произносит:

– Очень жаль, но со мной это не пройдет, кажется, я принадлежу к восьмидесяти процентам населения, невосприимчивым к гип…

– Вы спите.

Она умолкает и закрывает глаза.

– Вы крепко спите… – гнет свое Паскаль Финчер.

Когда Лукреция, судя по виду, крепко засыпает, гипнотизер спрашивает, чем она занималась накануне. Ответ следует без запинки:

– Вчера я посетила каннский морг.

Следуют вопросы о ее занятиях на прошлой неделе. Она все вспоминает. Месяц назад. Год назад в тот же день. Она послушно отвечает. Гипнотизер просит вернуться в прошлое на десять лет. На двадцать лет. Требует вспомнить первые дни жизни, рождение, даже то, что происходило раньше самого появления на свет. Молодая женщина старательно принимает позу зародыша. Финчер помогает ей сесть на пол, так эту позу воспроизвести легче. Она увлеченно сосет палец.

В ответ на просьбу воспроизвести момент появления на свет Лукреция, горбясь что есть силы, принимается тяжело дышать, изображая нехватку кислорода, родовой шок. Внезапно дыхание вообще прекращается. В зале переживают. Молодая журналистка становится красной, вся дрожит, но гипнотизеру хоть бы что. Он гладит Лукрецию по щекам и по подбородку, как будто помогая покинуть место, где ей плохо. Он словно приподнимает ее за подбородок, потом за плечи. Она понемногу распрямляется. Его рука действует успокаивающе. Он вытягивает ее из узкой щели. Когда этот процесс прерывается, он обходит ее и легонько шлепает по спине. Шлепки набирают силу. Она оживает, чихает и, все еще не разжимая век, издает звук, похожий на писк новорожденного.

Паскаль Финчер садится на пол, обнимает молодую женщину и, покачивая ее, заставляет успокоиться.

– Ну вот, теперь все хорошо. Постепенно вернемся в наши дни.

Он принуждает ее представить и показать первый год жизни, первое десятилетие, последний год, неделю, вчерашний день, предшествующий час. Затем объявляет обратный отсчет времени от десяти до нуля и предупреждает, что, когда раздастся слово «ноль», она откроет глаза. Она ничего не будет помнить, но сам сеанс повлияет на нее благотворно.

Она открывает глаза. В зале неуверенные хлопки. Она хлопает ресницами.

– Вот видите, ничего не вышло, – говорит она, приходя в себя.

Паскаль Финчер берет ее за руку, чтобы сорвать бурные аплодисменты. Лукреция не сопротивляется, она сильно удивлена. Он благодарит ее, она возвращается за столик.

– Это было потрясающе, – говорит ей Исидор.

– Но ведь ничего не получилось? Или получилось? Что произошло? Ничего не помню.

– Он заставил вас пережить момент рождения. Вы немного застряли, но он вас спас.

– Как это застряла?

– При выходе из материнской утробы. Похоже, вы чуть не задохнулись, но он вас приободрил и извлек на белый свет. Благодаря ему вы пережили это событие в улучшенных условиях.

Лукреция решительно стягивает через голову джемпер, потом медленно натягивает его снова, не торопясь высвобождать голову. Проделав то и другое несколько раз, она объясняет удивленному Исидору:

– У меня была фобия. Надевая что-то через голову, я не выносила, чтобы ворот стягивал голову больше доли секунды: возникал животный страх. Казалось бы, ерунда. А вот представьте себе! Поэтому я всегда делала это очень быстро. Теперь у меня впечатление, что я исцелилась.

Она медленно, с наслаждением снова снимает и надевает джемпер.

Гипнотизер вызывает последнего добровольца для еще более тонкого эксперимента. Трое военных, пришедших в разгар сеанса, с веселыми криками отряжают одного из своих. Тот сначала отнекивается, но потом соглашается, чтобы его не обвиняли в трусости.

Паскаль Финчер быстро усыпляет солдата хрустальными часами с маятником, потом говорит ему:

– Услышав слова «синяя магнолия», вы сосчитаете до пяти, снимете правый ботинок, дважды постучите в дверь и засмеетесь.

Он несколько раз повторяет это задание, потом будит подопытного. Тот возвращается на место. «Синяя магнолия», – небрежно бросает гипнотизер. Солдат замирает, мысленно считает до пяти, снимает башмак, идет к двери, дважды стучит в нее и хохочет.

Зал присоединяется к его смеху и хлопает, не щадя ладоней. Аплодисменты – древний символ объятий: не имея возможности прижать к себе человека из-за расстояния, вы стучите в ладоши, изображая желание его поймать.

Смущенный военный уже не веселится, он неуклюже надевает ботинок.

– Такова сила мысли, – говорит гипнотизер. – Раньше я использовал кодовые словосочетания попроще, вроде «кофе с молоком» или «луч солнца», но из-за своей обыденности они создавали проблемы в повседневной жизни. Теперь я пользуюсь «синей магнолией». В обычном разговоре эти слова вряд ли прозвучат.

Финчер снова произносит кодовую фразу, и подопытный, уже завязывавший шнурок, застывает, опять снимает башмак, два раза стучит в дверь и хохочет.

Еще более бурная овация. Еще более сильное смущение подопытного, трясущего головой, бранящегося себе под нос и шлепающего себя по затылку как будто с намерением выбить из головы эту чепуху.

Гипнотизер кланяется. Занавес.

Двое журналистов еще не доели закуски, а официант, пользуясь их невниманием, уже ставит им на столик горячее.

– Гипноз… Это не приходило нам в голову. Что, если кто-то так же ввел Финчеру в голову кодовое слово?

– Вот только какое? «Синяя магнолия»?

Молодая журналистка напряженно размышляет.

– «Я тебя люблю!» – выпаливает она. – Что-то в этом роде, с добавлением условия, что при звуке этой фразы его сердце останавливается. – Девушка очень довольна своей догадливостью. – Наташа Андерсен произнесла ее в деликатный момент – и пожалуйста, смертельная судорога.

– У вас получается, что фраза «я тебя люблю» способна вызвать смертельный условный рефлекс! – удивляется Исидор.

Лукреция увлеченно складывает элементы пазла.

– Даже не судорога, а лучше – остановка сердца. Вы же сами говорили, что при помощи мозга можно управлять сердцем.

– Я видел, как это делают йоги. Но не думаю, что можно добиться полной остановки. Должны включаться автоматические механизмы выживания.

Она быстро придумывает другой вариант:

– Раз так, то можно представить, что его запрограммировали на хохот до смерти. Расхохотаться и от этого умереть, услышав слова «я тебя люблю».

Довольная своей догадкой, она реконструирует всю историю:

– Думаю, дражайший Исидор, я поставила в этом деле точку. Финчера убил его братец Паскаль, заблаговременно его загипнотизировавший. Он внедрил ему в мозг фразу-триггер – неявную, но коварную: «Я тебя люблю». Наташа Андерсен произнесла ее в момент оргазма. Остановка сердца, чемпион мира по шахматам мертв. Ясное дело, она сочла виновной себя. Безупречный план: без присутствия убийцы на месте преступления, без орудия убийства, без повреждений на теле, свидетель всего один – считающий причиной смерти самого себя! Лучшее прикрытие – похоть, как вы это однажды назвали: секс – до сих пор табу. Чем не идеальное убийство?

Молодая журналистка, вдохновленная собственной логикой, с аппетитом очищает свою тарелку.

– А мотив?

– Зависть. Сэмюэл красивее Паскаля. У Сэмюэла невеста топ-модель, а еще он победил в чемпионате мира по шахматам. Богат, красив, со сногсшибательной красавицей в постели, добился всемирной славы – разве можно такое вынести? Завистник брат прибег к таланту гипнотизера, чтобы создать у жертвы условный рефлекс и обречь ее на гибель. Он коварен и порочен, поэтому устроил так, чтобы брат скончался в объятиях любовницы.

Девушка листает свой блокнот, ища прошлые страницы:

– Можем добавить этот вариант мотивации. Под номером пять у нас шел долг, под номером шесть будет стоять зависть.

Налиму, нежащемуся теперь в вареных овощах, – блюду Исидора, повезло больше, чем цыпленку по-провансальски, с которым уже почти расправилась Лукреция: он несколько недель наслаждался свободой, прежде чем угодил в сети.

– Зависть? Узковато.

– Я не против расширения. Давайте включим сюда все эмоции, с которыми ни за что не совладать: зависть, жажду мести, вообще злобу. Так и озаглавим эту категорию: злоба. Это будет посильнее долга. Долг – желание нравиться другим, интегрироваться в общество, а злоба разжигает революции, побуждает менять общество.

– Она же может подтолкнуть к убийству.

Журналистка торопливо, боясь забыть, записывает соображение собеседника.

– В общем, – говорит Лукреция, – расследование принесло кое-какие результаты. Я признаю, что вы правы, подозревая смерть не по естественным причинам, я же нашла убийцу и его мотив. Действуя вместе, мы, кажется, побили рекорд по скорости раскрытия преступления. Дело в шляпе.

Она поднимает бокал, чтобы чокнуться, но Исидор сидит истуканом.

– Ну, и кто из нас мифоман – я или вы? – бормочет он.

Она окидывает его презрительным взглядом:

– Зависть… А ведь вы тоже завистник. Я моложе вас, я женщина, тем не менее решение нашла я, не правда ли, мистер Шерлок Холмс?

Оба доедают свои блюда. Исидор подбирает хлебом соус из тарелки, Лукреция кончиком ножа отделяет то, что хочет съесть, от того, что отвергает. Останки цыпленка накрываются лавровой веточкой.

Люди вокруг обсуждают представление.

Наконец-то нашлась тема для оживленной беседы. По всем столикам пролегла глубокая трещина: одни верят в гипноз, другие нет, и все твердо стоят на своем. «Это подставные лица, – раздаются голоса. – Сплошное притворство!» «Нет, девушка выглядела искренней». «Нет, она переигрывала».

Официант предлагает десертное меню. Лукреция заказывает большую чашку кофе без кофеина и чайничек горячей воды, Исидор – мороженое с лакрицей.

– Вы выдвинули гипотезу, только и всего.

– А вы завистник.

– Хорошо, что вы не служите в полиции. Чтобы закрыть дело, мало выдвинуть гипотезу, даже самую привлекательную. Нужны улики, доказательства, показания свидетелей, признания.

– Ну, так допросим Паскаля Финчера! – восклицает Лукреция.

Она просит счет, платит и просит владельца ночного клуба проводить их к гипнотизеру. Они трижды стучат в дверь с табличкой «мэтр Паскаль Финчер». Дверь распахивается, гипнотизер выскакивает из гримерной и выбегает из ночного клуба прямо в мокром халате. За ним бежит троица военных во главе с недавним испытуемым.

– Синяя магнолия! – бросает Лукреция, словно надеясь, что эта фраза остановит возглавляющего погоню солдата.

Но беглецы уже слишком далеко.

20

Жизнь или смерть?

Жан-Луи Мартен старался не закрывать глаз. В голове толклись тысячи мыслей, и он пока не мог принять решение. У него было ощущение нехватки информации. Он не сомневался, что уничтожен, но этот врач как будто знал, что делает.

Доводы «за» и «против» лежали на чашах его мысленных весов равными горками, отчего стрелка безостановочно моталась туда-сюда.

Жизнь? На внутреннем экране появлялись сотни диапозитивов с приятными моментами его прошлого. Семейные каникулы в детстве. Знакомство с шахматами. Знакомство с живописью. Знакомство с Изабелль. Знакомство с рабочим кабинетом в банке. Свадьба. Первые роды у жены. Первые каникулы с дочерьми. Первый просмотр программы «Пан или пропал».

Пан или пропал…

Или смерть? Он увидел себя одиноким, неподвижно лежащим на койке и снимаемым во всех ракурсах. Ход времени – сначала на циферблате часов со все быстрее вращающейся стрелкой. Потом вид из окна. Солнце сменялось луной, луна солнцем. Чередование ускорялось, пока светила не слились в одно яркое пятно. Дерево за окном палаты одевалось листвой, облетало, покрывалось снегом, почками, снова листьями. Шли годы, десятилетия, а он все валялся, как пластмассовый манекен, на койке, и глаз его в отчаянии мигал, когда рядом никого не было…

Пришло время выбирать.

Веко опустилось, как в замедленном кино.

Один раз.

Всего один.

Сэмюэл Финчер улыбнулся:

– Итак, вы хотите жить… Думаю, вы приняли правильное решение.

Если только я не ошибся.

21

Влево, вправо? Исидор и Лукреция выбегают на перекресток. Военные скрылись из виду. Они высматривают их, приложив ладони козырьком ко лбу.

– Куда все запропастились?

Объевшийся Исидор дышит шумно, с трудом. Легонькая Лукреция забирается на крышу автомобиля, чтобы дальше видеть.

– Туда! – говорит она, указывая в сторону пляжа.

– За ними, Лукреция! Вы бегаете быстрее. Я вас догоню.

Она уже не слышит, перейдя на галоп.

Сердце ускоренно гонит кровь по артериям и дальше по артериолам, по капиллярам мышц в ее икрах. Пальцы ног ищут наилучшего соприкосновения с асфальтом, пружинисто бросая тело вперед.

Паскаль Финчер тоже мчится, насколько хватает сил. Впереди безлюдный пляж, слабо озаряемый луной. Там трое военных хватают его и швыряют на землю.

– Синяя магнолия! – кричит гипнотизер, почти не веря в успех.

Но недавний подопытный затыкает уши.

– Выковыряй это у меня из башки! – приказывает он. – Живее! Не собираюсь всю жизнь придуриваться с башмаком в руке, лишь только встречу кого-нибудь, видевшего представление или слышавшего о нем!

Гипнотизер выпрямляется:

– Перестаньте затыкать уши. Сейчас я все исправлю.

– Только чтоб без подвоха!

Бедняга вынимает пальцы из ушей, но готов при малейшем подозрении снова превратиться в глухого.

– Абракадабра, я освобождаю вас от «синей магнолии», с этого момента, – он взмахивает рукой, – вы перестаете реагировать, слыша слова «синяя… магнолия».

Удивленный военный ждет, как будто у него в голове должен ударить колокол.

– Валяй! Повтори, посмотрим, получилось или нет, – просит он.

– Синяя магнолия.

Ничего не происходит. Парень улыбается, довольный избавлению от порчи.

– Так просто? – удивляется он.

– Это как жесткий диск компьютера. Исполнение записанной на него команды можно запаролить. Если пароль стереть, команда перестает работать, – пытается объяснить гипнотизер безнадежным тоном исследователя, обращающегося к дикарю.

– А абракадабра причем? – следует недоверчивый вопрос.

– Это несерьезно, людям проще поверить, когда звучат такие словеса. Все происходит в голове.

Парень злобно смотрит на него:

– Годится. Но я хочу, чтобы ты больше ни над кем не измывался.

Сказав это, бывший испытуемый засучивает рукава и сжимает кулаки.

Два его друга хватают артиста, недавняя жертва готовится нанести тому удар в живот. Но тут под луной возникает силуэт.

– Молодцы, три верзилы против человека, неспособного дать сдачи! – произносит со смехом Лукреция Немрод.

Военный оборачивается:

– Осторожно, дамочка, время позднее, прогуливаться одной опасно. Тут неподалеку ошиваются странноватые типы.

Гипнотизер получает удар в солнечное сплетение.

– Спи, я приказываю!

Лукреция отважно подбегает и наносит солдату жестокий пинок в промежность.

– Голос, я приказываю!

Парень издает сдавленный крик. Его товарищ выпускает гипнотизера, чтобы не дать упасть недавнему испытуемому.

Лукреция принимает стойку по правилам собственного боевого искусства «интернат-квондо»: тело продлевают два скрюченных пальца, оскал мышиных резцов. Третий военный пытается нанести удар ногой, но она хватает его за ногу и швыряет на спину. Потом прыгает на него, и они начинают кататься по пляжу, окатываемые брызгами волн. Пальцы-крючки громко и больно бьют противника в лоб. Первый забияка, успевший очухаться, снова получает удар в пострадавшее место. Она снова стоит в боевой стойке, скрючив железные пальцы. Третий побаивается вмешиваться. Наконец, вся троица ретируется.

Лукреция подходит к гипнотизеру, стоящему на коленях на песке.

– Как вы?

Он растирает живот.

– Неизбежные профессиональные осложнения. Проявление расизма, направленного против гипнотизеров.

– Что за экзотический расизм?

– Люди, знакомые с тайнами мозга, всегда вызывали страх. Их обвиняли во всех грехах: верующие – в колдовстве, ученые – в шарлатанстве, в мыслительных манипуляциях. Люди боятся всего, что недоступно их пониманию. А того, кого боишься, хочется уничтожить.

Лукреция поддерживает мужчину, проверяя, может ли он идти.

– Чего они боятся?

Паскаль улыбается разбитым ртом.

– Гипноз будит воображение. Нас принимают за волшебников. Так или иначе, спасибо, что вмешались.

– Я перед вами в долгу. Теперь я больше не боюсь джемперов с узким воротом.

Она натягивает на голову свитер, показывая, как осмелела.

Появляется запыхавшийся Исидор.

– Ну что, Лукреция, вы поймали своего убийцу? – спрашивает он с иронией.

Взгляд-выстрел ее изумрудных глаз заставляет его прикусить язык.

Гипнотизер вглядывается в него, недоумевая, кто это.

– Исидор Каценберг. Мы журналисты из «Геттёр Модерн», расследуем смерть вашего брата.

– Сэмми?..

– По мнению Лукреции, его убили вы, из зависти, – уточняет Исидор.

При упоминании брата взгляд гипнотизера делается печальным.

– Сэмми… Ах, Сэмми! Мы были очень близки. У братьев так бывает нечасто, но нам повезло. Он был сама серьезность, не то что я, балаганный паяц. Мы дополняли друг друга. Помню, однажды он сказал: «Мы с тобой как Иисус Христос и фокусник Симон – известный иллюзионист, друг Иисуса».

Паскаль Финчер делает паузу, чтобы еще раз потрогать разбитую губу.

– Это шутка только наполовину. Я восхищался братом.

– Что вы делали в вечер его смерти? – возвращает его к реальности Лукреция.

– Выступал на сцене в «Веселой сове», можете спросить владельца. Свидетелей целый зал.

– Кто мог желать ему зла? – спрашивает Исидор.

Все трое садятся на холодный мокрый песок.

– Его успех был слишком оглушительным. К тому же победа над Deep Blue принесла брату широкую известность, он стал неприкасаемым. Во Франции на популярность всегда смотрят косо.

– Торчащий гвоздь – приманка для молотка, – подхватывает охочий до поговорок Исидор.

– Как вы думаете, его могли убить? – спрашивает Лукреция.

– Я знаю о поступавших угрозах. Рад, что вы занялись загадкой его смерти.

Лукреция не торопится отказываться от своей версии.

– Мог кто-нибудь другой – не вы – загипнотизировать его ради отложенного эффекта?

Паскаль Финчер удрученно мотает головой:

– Я разбираюсь в гипнозе. Чтобы подпасть под гипнотическое влияние, надо хотя бы раз отказаться от самоконтроля и предоставить другому решать за вас. Каким бы ни был Сэмми, влияниям он подвержен не был. Он ни от кого не зависел. Его целью было уменьшить страдания пациентов. Мирской святой!

– Между прочим, ваш мирской святой, по официальной версии, умер от удовольствия в объятиях топ-модели, – напоминает Лукреция.

Паскаль Финчер пожимает плечами:

– Мог ли хоть один мужчина ответить ей отказом? Ее внешность сильнее любого гипнотического сеанса.

– Один мой знакомый утверждает: «Мужская свобода воли состоит в выборе женщины, которая будет решать за него», – говорит Лукреция.

Исидор, узнав собственный афоризм, краснеет.

– Метко сказано! – одобряет Паскаль Финчер.

– Думаете, она могла его убить? – спрашивает журналист.

– Не знаю, кто или что именно его убило, но могу сказать, что он пал жертвой собственной отваги. Брат в одиночку выходил на бой со всеми архаизмами. Он предлагал полностью пересмотреть наш подход к уму, к безумию, к сознанию. В речи после победы в шахматном матче он упомянул Одиссея, но и сам он походил на такого рода искателя приключений. Истинных первооткрывателей узнаешь по летящим в них стрелам, потому что они забегают далеко вперед.

Исидор достает пакетик Betises de Combrai и грызет ириску, чтобы справиться с эмоциями. Гипнотизер тянется к его лакомству и зачерпывает целую горсть.

– Вспоминаю, как он говорил, что ощущает опасность. «Они мечтают о мире, где все люди были бы одинаковыми. Таких можно было легко расставить по ранжиру, как клонированный скот или как бройлерную птицу». Под «ними» он подразумевал администрацию, которой подчинялся. «Они боятся тех, кого считают безумцами, – добавлял он, – но еще больше их пугают те, кого они принимают за гениев. Будущее видится им миром единообразия, где слишком умным придется носить наушники с громкой музыкой, мешающей спокойно думать. На красавиц они напялят чадру, на слишком бойких – свинцовые жилеты. Все мы будем одинаковыми – средними людьми».

Паскаль Финчер смотрит на Средиземное море и указывает на светящееся пятнышко вдали. Это могла быть звезда, если бы не излишняя яркость.

– Там… На острове происходят странные события. Уверен, точно так же, как я сталкиваюсь с противниками гипноза, он противостоял…

– Вы это о ком?

– О его коллегах. О больных. О санитарах. Обо всех противниках новизны. Вам надо туда.

Все трое смотрят на манящую светящуюся точку.

– Проблема в том, что в психиатрическую больницу просто так не попадешь, – произносит Исидор, глядя на остров, где при свете луны начинает вырисовываться игрушечный частокол деревьев.

Паскаль Финчер проверяет кончиком языка сохранность зубов.

– Умберто! У Умберто катер-такси, плавающий из порта Канн на остров Святой Маргариты. Он бывает по пятницам на сеансах коллективного расслабляющего гипноза. Скажите ему, что вы от меня.

Гипнотизер тяжело вздыхает и, щурясь, смотрит на остров вдали как на врага, которого надо сокрушить.

22

На мониторе компьютера появился мозг Жан-Луи Мартена в разрезе.

Чтобы определить размер повреждений, доктор Финчер сделал пострадавшему позитронную эмиссионную томографию. Благодаря этой новейшей технологии он теперь видел, что внутри черепа Мартена функционирует, а что нет. Мозг выглядел на экране бирюзовым овалом.

Внутреннее море, в котором плавают мысли…

Сэмюэл Финчер попросил Мартена зажмурить глаз. Весь мозг приобрел равномерную голубую окраску. Он попросил открыть глаз, и в затылочной доле, напротив глаза, появилось бежевое пятно. Остров в море.

Сэмюэл Финчер показал пациенту рисунок – яблоко. Бежевый остров немного увеличился и приобрел сложные очертания.

Потом он продемонстрировал почтовую открытку с полным подробностей изображением Канн, и бежевое пятно стало еще больше. Зрение и восприятие визуального внешнего мира работали. Таким же способом он проверил слух: включил запись звона колокольчика. В вынесенной вперед теменной зоне появился другой, удлиненный островок. Ответом на симфоническую музыку стал целый архипелаг, без пяти минут Индонезия.

Проверка других органов чувств подтвердила их отключение. Уколы иглой, лимонный сок на языке, уксус под носом не приводили к появлению островов.

Доктор Финчер проверил способность к пониманию. Он произнес «яблоко», и бежевое пятно приняло ту же форму, как при виде настоящего яблока.

Одно из последних открытий, сделанных благодаря эмиссионной позитронной томографии, состояло в том, что мысли о чем-то и созерцание того же самого приводят к активности одних и тех же участков мозга.

Доктор Финчер стал формулировать простые понятия: «дождливое утро», «облачное небо». Потом перешел к абстракциям: «надежда», «счастье», «свобода». Каждый раз появлялся остров или группа островов – свидетельства работы тех или иных участков мозга Жан-Луи Мартена.

В конце сеанса Сэмюэл Финчер решил проверить, как у пациента с юмором. Он считал юмор барометром качественного и количественного здоровья мозга, точным пульсом сознания. Центр смеха был впервые найден в марте 2000 года Ицхаком Фридом, искавшим причины эпилепсии и наткнувшимся в левой лобной доле, за участком, ответственным за речь, на точку веселья.

– В райском саду Ева спрашивает Адама: «Ты меня любишь?» – «У меня есть выбор?» – отвечает Адам.

Глаз задрожал. Доктор Сэмюэл Финчер просмотрел в замедленном режиме траекторию анекдота в мозгу пациента. Сигнал двигался из зоны слуха в зону речи, а потом исчезал.

Это не вызывает у него смеха. Возможно, это напоминает ему о проблематике выбора собственного существования. А то и о жене, подумал врач.

Тогда он попробовал другой коротенький анекдот, не такой личный:

– Пациент приходит к врачу и говорит: «Доктор, у меня провалы в памяти». – «И давно?» – «Что «давно»? – удивленно спрашивает пациент.

Глаз задрожал уже по-другому.

Для очистки совести Сэмюэл Финчер проследил в замедленном режиме траекторию сигнала, вызванного анекдотом. В синем море – на срезе мозга, в зоне анализа и понимания, появлялись и исчезали островки. Сигнал исчез в левой лобной доле, в зоне веселья.

Теперь он смеется. Существует 32 комических эффекта, говорил Бергсон. Один я нашел. Его смешит ситуация, когда кто-то болен не тем, чем он.

Профессор Ицхак Фрид выяснил, что после анекдота активизируется еще один участок – в нижней части предлобной коры, как при вознаграждении. Происходит это спустя несколько микросекунд после конца вспышки в зоне веселья.

Это доказывает, что юмор воспринимается как признак приязни.

Глаз продолжал вибрировать, то увеличиваясь, то сокращаясь.

Взрыв внутреннего смеха.

Эффект оказался продолжительным.

Сэмюэлу Финчеру нравился этот анекдот, но он не ожидал, что из-за него в аффективной зоне вырастет такое крупное бежевое пятно. Юмор – явление субъективное, решил он. Желание вызвать смех в определенном месте, в определенный момент удесятеряет эффект.

Тут-то, наверное, доктор Сэмюэл Финчер и завоевал полное доверие пациента. Но тот не почувствовал дружеского хлопка по плечу.

– Ваш мозг работает отлично.

Здравое мышление – при полной атрофии тела… Но здравое!

– Хотите, я вызову ваших близких?

23

– И речи быть не может. Не настаивайте. – Здоровенный бородач в фуражке с надписью «КАПИТАН УМБЕРТО» энергично мотает головой. – Нет, не могу. Катер предназначен только для пациентов, врачей, родственников больных. На остров Святой Маргариты еще не ступала нога журналиста. У меня строжайшие инструкции.

– Меня прислал Паскаль Финчер, – нажимает Исидор, первым примчавшийся в порт Канн.

– Это ничего не меняет.

Упрямец чувствует свою правоту.

– Куда же обратиться, чтобы попасть на остров?

– Мне очень жаль, но регистратура находится там же, в больнице. Туда стараются не пускать посторонних. Попробуйте им написать.

Исидор Каценберг подходит к катеру и меняет тему:

– Ваш катер называется «Харон». В греческой мифологии так зовут лодочника, перевозящего умерших через Ахерон, в подземное царство мертвых.

– Это плавсредство – способ попасть не только из мира живых в мир мертвых, но и из мира разума в мир помешательства.

Исидор шепчет на ухо моряку:

– Сдается мне, мифический Харон сажал в свою лодку только тех, кто держал во рту плату за перевоз.

Толстяк берет в зубы три купюры в десять евро.

Капитан Умберто видит деньги, но остается непреклонен:

– Я не продаюсь.

К ним подбегает Лукреция, поправляющая рыжую гриву.

– Я не очень опоздала? Плывем? – спрашивает она, не сомневаясь в ответе.

Моряк превращается в соляной столб. Исидор не может не отметить, как действует его спутница на мужчин.

– Тут такое дело… – бормочет столб, – я объяснял вашему коллеге, что, к сожалению…

– К сожалению? – повторяет она, подходя ближе.

В такой близи он чувствует ее духи – сегодня это Иссей Мияке. К аромату парфюма примешивается запах молодой женской кожи. Она снимает темные очки и с вызовом смотрит на перевозчика изумрудными миндалевидными глазами.

– Вы же помогаете людям. Мы нуждаемся в вашей помощи и уверены, что вы не подведете.

Она правильно смотрит на него, говорит нужным тоном, даже изгиб ее шеи убедителен.

Суровый морской волк сражен наповал.

– Только потому, что вы – друзья Паскаля Финчера, – уступает он.

Взвывает мотор, капитан отдает швартовы.

– Месье подтверждает силу потребности номер семь, – шепчет Лукреция, подмигивая своему сообщнику.

Моряк, желая произвести впечатление на пассажиров, извлекает из мотора львиный рык, нос катера приподнимается.

Лукреция берет блокнот и добавляет к шестой мотивации – злости, седьмую – сексуальность.

Исидор достает из куртки маленький, не больше книги, карманный компьютер и заносит в него список, добавляя имена людей, которых они встречали. Затем он заходит в интернет.

Лукреция заглядывает ему через плечо:

– В прошлую нашу встречу, у вас на водокачке, мне показалось, что вы отказались от телевизора, телефона и компьютера.

– Только идиоты не меняют своего мнения.

Он хвастается своей игрушкой и демонстрирует ее возможности. Он загружает из интернета личное досье социального страхования Умберто Росси, 54-го года, родом из Гольф-Жуан.

На горизонте вырисовываются оба острова Лерен: впереди остров Сент-Маргерит с пристанью и фортом, позади Сент-Онора с цистерцианским аббатством.

«Харон» плывет лениво, путешествие из каннского порта в больницу Святой Маргариты никак не кончается.

Умберто посасывает огромную пенковую трубку, покрытую резными обнимающимися сиренами.

– В смешном мире мы живем! У людей есть все для счастья, но они не умеют пользоваться свободой, потому и задают вопросы, все больше вопросов. Из вопросов сплетаются узлы, которых не распутать.

Он раскуривает трубку и выдыхает густой пахучий дым, смешивающийся с йодистым морским духом.

– Встретил я однажды типа, утверждавшего, что может не думать. Он был монахом секты дзен. Сидел истуканом, вот так щуря глаза, якобы с полной пустотой в голове. Я попробовал – где там! Вечно что-нибудь лезет в башку. Хотя бы мысль: «Наконец-то я перестал думать».

Он хохочет.

– Почему вы перестали работать нейрохирургом в больнице Святой Маргариты? – огорошивает моряка вопросом Исидор.

Тот едва не роняет трубку за борт.

– Как… Как вы узнали?

– По движению мизинца, – загадочно отвечает журналист.

Лукреция не жалеет, что взяла с собой этого «Шерлока Холмса от науки». Как все фокусники, он не раскрывает свою хитрость, довольный произведенным впечатлением. Он понимает, что, признавшись, что выудил эту информацию из глубин интернета, перестанет вызывать восхищение.

– Вас уволили, да?

– Нет, все дело в… Это была случайность.

Взор моряка затуманивается.

– Несчастный случай… Я оперировал свою мать, у нее была злокачественная опухоль мозга.

– Обычно оперировать близких родственников запрещено, – демонстрирует осведомленность Исидор.

Умберто приходит в себя:

– Так и есть. Но что было делать, раз она заявила: или я, или никто.

Умберто сплевывает в море.

– Не знаю, что произошло… Она впала в кому и больше из нее не вышла.

Бывший хирург, а ныне моряк, снова сплевывает.

– Мозг очень чувствителен, малейшая оплошность чревата катастрофой. Не то что с другими органами, там ошибки исправимы. Когда оперируешь на мозге, отклонение на миллиметр может превратить пациента в инвалида или в одержимого.

Капитан выбивает трубку о край руля, освобождая ее от прокаленного табака, и снова набивает.

Раскурить ее на ветру никак не удается, сколько он ни щелкает зажигалкой.

– После этого я запил. Покатился под откос. С таким дрожанием рук уже нельзя было браться за скальпель. Поэтому я уволился. Хирурга с тремором не вылечить. Так бывший нейрохирург оказался среди пьяниц-клошаров.

Они смотрят на увеличивающийся на горизонте остров Сент-Маргерит. Там растут не только приморские сосны, но и пальмы с эвкалиптами; климат в этой части Лазурного Берега мягкий, почти как в Африке.

– Скорее бы роботы заменили в операционных людей! У них, по крайней мере, рука не дрогнет. Похоже, роботы-хирурги уже получают широкое распространение.

– Вы правда бродяжничали? – спрашивает Лукреция.

– От меня все отвернулись, никто не желал со мной знаться. Я стал пованивать, но мне не было до этого никакого дела. Жил себе на каннском пляже, лежал под одеялом и в ус не дул. Все мое барахло помещалось в пакете из супермаркета, который я прятал под деревом на Круазет. Говорят, нищенствовать лучше под солнцем. Как бы не так!

Катер понемногу сбавляет ход.

– И вот в один прекрасный день подходит ко мне некто из больницы Святой Маргариты и говорит: «У меня есть предложение. Как насчет челночных рейсов между больницей и портом Канн? Сейчас мы прибегаем к услугам чужой компании, но нам удобнее было бы обзавестись собственным катером. Сможешь плавать на катере между Сент-Маргерит и портом?» Так бывший нейрохирург заделался моряком.

Лукреция записывает в блокнот дату.

– Расскажете нам, что происходит внутри психиатрической больницы Святой Маргариты?

Моряк недовольно смотрит вдаль. Морские ветры пригнали черные тучи, вокруг катера носятся чайки, словно желая указать путь. Он поправляет свою куртку морского волка, хмурит густые брови. Потом его взгляд падает на рыжую зеленоглазую журналистку, и он отбрасывает сомнения, покоренный ее свежестью:

– Раньше это был форт, крепость Сент-Маргерит. Ее построил сам Вобан для защиты берега от набегов берберов. Крепость имеет характерную для фортификаций тех времен форму звезды. Крепость превратили в тюрьму, в ней томился узник Железная Маска. Потом там снимали телевизионные игры. В конце концов крепость стала психбольницей.

Он сплевывает себе под ноги.

– Солдаты, заключенные, телевизионщики, психи – логичная эволюция, разве нет?

Умберто снова раскачивает катер громовым смехом. Килевая качка на волнах не в пример сильнее.

– Эту больницу решили превратить в образцовую. Реформу возглавил доктор Сэмюэл Финчер. Больница Святой Маргариты, сначала помещавшаяся в стенах крепости, расползлась на весь остров.

Средиземное море расшатывает катер с каждой секундой все сильнее.

– Мы считаем, что Финчера убили, – делится с рассказчиком Исидор.

– Кто, по-вашему, мог убить Финчера? – подхватывает Лукреция.

– Только не кто-то в самой больнице. Все его любили.

Остров уже рядом, видны высокие стены форта.

– Финчер, Финчер, да хранит Господь его душу! Я не сказал вам, что это он подошел с предложением ко мне, клошару. – Умберто Росси пододвигается к молодой журналистке: – Если это действительно убийство, то вы, надеюсь, найдете виновного.

Внезапно на катер обрушивается огромная волна. Лукреция чудом не вылетает за борт, Умберто с бранью цепляется за руль. Ветер швыряет катер с утроенной силой.

– Проделки Эола! – кричит Умберто.

– Эол? – переспрашивает Лукреция.

– Бог ветров. Помните «Одиссею»?

– Да, еще самого Одиссея, он же Улисс.

– Финчер не переставал цитировать отрывки оттуда. – И Умберто декламирует Гомера: – «Мех открывают, и рвутся наружу ветра, буря их тотчас хватает, чтоб вдаль унести».

Море лютует, катер раскачивается, взлетает на гребни волн, падает вниз.

Внутреннее ухо Лукреции чутко реагирует на перегрузку. За его улиткой помещается орган, улавливающий движения, – утрикулюс. Это мешочек с желеобразной жидкостью, эндолимфой, в которой плавают маленькие слуховые камешки. Его внутренняя стенка покрыта ресничками. При килевой качке утрикулюс, прочно закрепленный в черепе, наклоняется в одну сторону. Эндолимфа и слуховые камешки остаются неподвижными, как не двигается жидкость в наклоняемой бутылке. Реснички на дне утрикулюса сгибаются эндолимфой и подают сигнал о положении тела в пространстве. При этом глаза передают другую информацию, сочетание двух этих противоречивых сигналов и приводит к ощущению укачивания, провоцируя рвоту.

Лукрецию выворачивает наизнанку, Исидора тоже.

– Ужасное ощущение! – стонет она.

– По степени невыносимости на первом месте стоит зубная боль, дальше идут почечные колики, боль при родах и морская болезнь.

У Лукреции мертвенно синеет лицо.

– «Но Посейдон был доволен, буре в краях отдаленных он дал разгуляться, волны ж Афина смирила, дабы спасти Одиссея», – декламирует моряк.

Но море не думает стихать.

Лукреция находит силы, чтобы приподнять голову и взглянуть на огромную мрачную крепость – больницу Святой Маргариты.

24

Пришли все: его жена Изабелль, дочери, пес Лукулл, друг Бертран Мулино, несколько коллег из банка.

Видя, что у Жан-Луи Мартена течет слюна, Сэмюэл Финчер аккуратно вытер ему рот платком, а потом впустил посетителей.

– Он слышит левым ухом и видит правым глазом, но не в состоянии ни говорить, ни шевелиться. Говорите с ним, трогайте его за руку, возможен эмоциональный отклик, – сказал он.

Старый пес Лукулл, немецкая овчарка, возглавивший процессию, торопливо лизнул хозяину руку. Это инстинктивное проявление любви разрядило обстановку.

Лукулл. Мой Лукулл.

Дочери кинулись обнимать и целовать отца.

Как я рад вас видеть! Мои дорогие. Мои обожаемые малышки.

– Как ты себя чувствуешь, папа?

Я не могу говорить. Прочтите ответ в моем глазу. Я вас люблю. Я рад, что выбрал жизнь, потому что мне дарован этот миг, счастье видеть вас.

– Папа, папа, ответь!

– Врач предупредил, что он не может разговаривать, – напомнила дочерям Изабелль, целуя мужа в щеку. – Не волнуйся, дорогой, мы здесь. Мы тебя не бросим.

Я знал, что могу на вас рассчитывать. Никогда в этом не сомневался.

Бертран Мулино и другие коллеги с работы показали принесенные подарки и гостинцы: цветы, шоколад, апельсины, книги. Никто толком не понял, что на самом деле означает этот «синдром внутреннего замыкания». Они воображали, что это травма, после которой наступит выздоровление, как бывает обычно.

Жан-Луи Мартен старался повыразительнее смотреть зрячим глазом. Ему очень хотелось их ободрить, передать радость от встречи с ними.

Лицо у меня, наверное, как посмертная маска… Попав сюда, я ни разу не смотрел в зеркало. Подозреваю, я бледный, синюшный, осунувшийся. Урод, чего там. Улыбнуться, и то не могу.

Изабелль перепутала его уши и зашептала в то, которое не слышало:

– Я так рада, что ты… – поколебавшись, она договорила: – …что ты живой.

Доктор Финчер предупредил вас, что я слышу левым ухом, но оно левое для меня, а для вас правое…

На счастье, рабочее ухо стало гораздо более чутким, и, даже когда шептали в другое, он улавливал звуки.

Бертран зачастил в то же самое ухо:

– Все мы ужасно рады, что ты выпутался, в банке ожидают твоего возвращения. Лично я жду не дождусь новой партии в шахматы, так что скорее выздоравливай. Отдохни хорошенько, не ловчи, не пытайся выписаться раньше времени.

Ничего не выйдет, как ни старайся.

Бертран, не уверенный, что понят, изобразил жестом ход шахматной фигурой и дружески похлопал друга по плечу.

Жан-Луи Мартен немного успокоился. Его заботило одно – чтобы его не забыли.

Друзья, выходит, я для вас еще существую. Для меня крайне важно это знать.

– Знаю, ты поправишься, – произнесла Изабелль для его мертвого уха.

– Да, папа, поскорее возвращайся домой, – хором попросили три дочери над тем же самым ухом.

– Думаю, ты попал к лучшим неврологам Европы, – сказал Бертран. – Тот, который нас впустил, – в очках, с высоким лбом, – видать, специалист что надо.

Доктор Финчер уже вернулся и дал понять посетителям, что больному вредно переутомляться и что на сегодня довольно. Он предложил им вернуться на следующий день и пообещал, что водное такси заберет их в 11 часов.

Нет, пусть побудут еще. Мне необходимо их присутствие.

– В общем, скорее поправляйся, – сказал на прощанье Бертран.

Финчер подмигнул больному, глядя в его зрячий глаз.

– У вас хорошая семья. Браво, месье Мартен.

«Запертый человек» медленно опустил веко в знак согласия и благодарности.

– Ваше ухо и ваш глаз – это плацдармы, с которых я начну завоевывать всю вашу нервную территорию. Это возможно.

В тоне доктора Финчера звучала небывалая уверенность.

– Все зависит от вас. Вы – исследователь. Вы распахиваете неведомые земли – собственный мозг. Это Эльдорадо третьего тысячелетия. После завоевания космического пространства человеку остается взяться за свой мозг, самую сложную структуру во всей вселенной. Мы, ученые, наблюдаем его снаружи, а вы займетесь экспериментами изнутри.

Жан-Луи Мартену очень хотелось в это верить. Хотелось быть исследователем, находящимся на острие людского познания. Хотелось стать героем современности.

– Вы можете добиться успеха при наличии мотивации. Мотивация – ключ ко всем поступкам. Я постоянно проверяю это на пациентах, а также на лабораторных мышах, поэтому могу вас заверить: захотеть – значит суметь.

25

Капитан Умберто снимает чехол с инфракрасного передатчика с крылышками-антеннами, и «Харон» входит в узкий канал, ведущий к пристани, примостившейся под крепостью, у основания скалы. Там они причаливают к деревянному настилу.

– Буду ждать вас здесь.

На прощанье он берет руку Лукреции, гладит ее и целует, а потом кладет на ладонь какой-то легкий предмет.

Оказывается, это сигаретная пачка.

– Я бросила курить, – говорит она.

– Берите, это будет ваш волшебный ключик.

Лукреция пожимает плечами и прячет пачку. Она с облегчением ступает на твердую землю. Ее вестибулярный аппарат еще не отошел от штормового шока, в ногах дрожь.

Исидор помогает ей выпрямиться.

– Дышите глубже.

Умберто открывает тяжелую железную дверь и пропускает их внутрь здания, потом с лязгом задвигает наружный засов. Им трудно совладать с внутренней дрожью: психиатрическая больница вызывает у обоих страх.

«Я не сумасшедшая», – думает Лукреция.

«Я не сумасшедший», – думает Исидор.

Два поворота дверного запора. «Вдруг придется доказывать, что я не безумец?» – в страхе думает Исидор.

Журналисты поднимают глаза. В скалу вделаны и закреплены раствором грубые камни-ступеньки. Она начинают карабкаться вверх.

Подъем дается нелегко.

Наверху им преграждает путь дородный человек с узкой короткой бородкой, в грубом шерстяном свитере, похожий на школьного учителя.

– Что вам здесь надо? – спрашивает он, подбоченившись.

– Мы журналисты, – объясняет Лукреция.

Поколебавшись, человек отвечает:

– Я доктор Робер.

Он ведет их к крутой лестнице, по которой они поднимаются на открытую площадку.

– Я могу устроить вам небольшую экскурсию, только прошу соблюдать осторожность и тишину и не мешать больным.

Вот они и в сердце больницы, на лужайке, среди гуляющих и беседующих людей в городской одежде. До них доносятся обрывки разговора:

– Я – параноик? Нет, так не пойдет, обо мне распускают лживые слухи…

Некоторые читают газеты или играют в шахматы. На площадке играют в футбол, раздается стук волана о бадминтонные ракетки.

– Знаю, с непривычки все это может показаться странным. Финчер запретил больным разгуливать в пижамах, санитарам и врачам пришлось снять синие халаты. Так он засыпал ров между персоналом и пациентами.

– Разве это не напрягает? – удивляется Исидор.

– Сначала у меня самого была путаница в голове. Что ж, это обостряет внимание. Доктор Финчер перевелся к нам из парижской клиники «Отель-Дье». Он работал с доктором Анри Гривуа, внедрившим во Франции методы канадской психиатрии.

Доктор Робер ведет их к корпусу с надписью «Сальвадор Дали» над дверью.

Стены внутри не побелены, как принято в больницах, а расписаны от пола до потолка красочными фресками.

– Финчер пытался внушить каждому больному, что изъян можно преобразовать в достоинство. Он хотел, чтобы они, смирившись со своей мнимой слабостью, превратили ее в плюс для себя. Все помещения здесь – дань памяти художника, добившегося успеха именно своей непохожестью на всех остальных.

Палата «Сальвадор Дали» встречает их не произведениями на мотивы художника, а тщательными репродукциями самых известных его полотен.

Доктор Робер ведет журналистов в другой корпус.

– Это для параноиков: Мориц Корнелис Эшер.

Стены расписаны невероятными геометрическими фигурами.

– Прямо музей, а не больница. Потрясающая настенная живопись. Кто все это нарисовал?

– Чтобы добиться такого соответствия оригиналу, мы пригласили маньяка из корпуса «Ван Гог». Уверяю вас, вы не найдете никаких расхождений. Совсем как Ван Гог, искавший совершенный желтый цвет и нарисовавший тысячи подсолнухов с разными оттенками желтизны, чтобы достигнуть желаемого эффекта, здешние больные способны долго искать правильный цвет. Они упертые перфекционисты.

Экскурсия продолжается.

– Это для шизофреников: фламандский живописец Иероним Босх. Шизофреники очень чуткие. Они улавливают все волны, все вибрации, это доставляет им страдания, и это же делает их гениальными.

Они возвращаются во двор и идут среди пациентов, слыша от большинства из них вежливые приветствия. Некоторые громко беседуют с воображаемыми собеседниками.

– Ведь что беспокоит? – принимается объяснять доктор Робер. – Нас занимает одно и то же, отличен только размах интереса. Взгляните сюда: у него фобия волн, испускаемых мобильными телефонами, поэтому он не снимает мотоциклетный шлем. Скажите, разве не всех нас тревожит их потенциальный вред?

Бригада маньяков заканчивает работу над фреской. Доктор Робер доволен их работой.

– Финчер во все внес новизну, в том числе в труд. Он наблюдал за больными, как никто до него. Со смирением. Без предубеждения. Он не считал, что нужно обуздывать их разрушительные порывы, их способность мешать окружающим. Он старался использовать во благо и усилить их лучшие качества. Для этого он демонстрировал им самое прекрасное, что создало человечество: живопись, музыку, кино, компьютеры. И предоставлял возможность творить. Естественно, они выбирали искусство, выражающее их тревогу, озабоченность, говорящее их языком. Он не запирал людей под замок, а наблюдал за ними. Он говорил не об их изъянах, а о красоте вообще. Неудивительно, что в некоторых проснулась тяга к творчеству.

– Так просто?

– Нет, очень сложно. Параноики не выносят шизофреников и презирают истериков. Те платят им тем же. Но в искусстве они обрели некую нейтральную территорию, то, чего им не хватало. Финчер любил повторять: «Когда вас в чем-то упрекают, разглядите в этом то, что может стать вашей сильной стороной».

К ним подбегает пожилая дама и торопливо наклоняется к циферблату часов журналистки.

Та замечает, что старушка сама при часах. Но она так дрожит, что не в состоянии рассмотреть на них время.

– Шестнадцать двадцать, – подсказывает ей Лукреция.

Но старушка уже спешит в другую сторону. Доктор Робер тихо объясняет:

– Болезнь Паркинсона. На первых порах ее лечат допамином. В этой клинике занимаются не только душевными недугами, но и всеми нарушениями нервной системы: Альцгеймером, эпилепсией, Паркинсоном.

Какой-то больной, подойдя к ним, морщится и размахивает линейкой.

– А это что такое? – спрашивает Исидор.

– Измеритель боли. Нечто вроде термометра, показывающего боль. Когда больной говорит, что ему плохо, бывает нелегко понять, пора ли давать ему морфий. Поэтому их попросили градуировать степень недуга на шкале от одного до двадцати. Получается субъективный показатель боли.

Двое рабочих вешают мемориальную доску в память о Финчере. На ней красуется его девиз: «Для человека с мотивацией не существует преград».

Больные собираются, чтобы полюбоваться доской. Некоторые сильно взволнованы. Человек десять хлопают в ладоши.

– Все здесь в нем души не чаяли, – продолжает рассказ экскурсовод. – Когда Финчер сражался с Deep Blue IV, в главном дворе установили большой телеэкран. Вы бы это видели! Обстановка была как на футбольном матче. Все орали: «Давай, Сэмми! Сэмми, давай!» Они называли его только по имени.

Доктор Робер открывает дверь корпуса под названием «Лабораторный питомник», где громоздятся этажами сотни клеток с мышами.

– Вам это интересно?

Лукреция присматривается к мышам. У большинства бритый череп, из которого торчат электроды.

– Это подопытные животные. Мы провоцируем у них приступы эпилепсии, а потом наблюдаем воздействие медикаментов. Финчер был не только директором больницы, он оставался ученым. Вместе с сотрудниками он опробовал новые научные направления.

Мышам любопытно, кто это к ним пожаловал, они нюхают гостей через решетки.

– Такое впечатление, что они хотят что-то сообщить, – бормочет себе под нос Лукреция.

– Умственное развитие у этих мышей выше среднего. Их родители были цирковыми мышами, их с рождения приучали не сопротивляться опытам. Потом мы сажаем их в клетки с лабиринтами и игрушками, чтобы убедиться, что произошло с их интеллектом.

Журналисты смотрят на драку двух мышей, молотящих друг дружку крохотными лапками. У одной мордочка разбита в кровь.

– Как, по-вашему, здесь у него могли быть недруги? – спрашивает Лукреция.

– Наркоманы. Они – единственные, кто отказывается соблюдать правила игры. Им на все и на всех плевать, в том числе на Финчера. Им случалось поднимать на него руку. На них не действуют увещевания. Они на все готовы, лишь бы получить хотя бы немного своей проклятой дури.

– Даже на убийство?

Доктор Робер скребет подбородок.

– Методы Финчера отвергали только они. В конце концов он пришел к мысли, что самым упрямым из них здесь не место.

– Как вы себе представляете нападение наркомана на Финчера? – задает вопрос Исидор.

– Например, добавление в пищу вещества с замедленным действием, – отвечает доктор Робер.

– Судмедэксперты не нашли в организме никакой отравы.

– Некоторые вещества нельзя обнаружить. У нас в химической лаборатории имеются весьма хитроумные составы, действующие и исчезающие очень быстро.

Лукреция задумывается о новом следе – заговоре наркоманов, прибегших к яду, не оставляющему следов.

– Можно нам побывать в кабинете Финчера?

– Нет, нельзя.

Исидор догадывается достать из кармана своей спутницы пачку сигарет и протянуть ее доктору Роберу. Тот поспешно берет сигарету.

– Сюда запрещено это проносить, но запрета покурить тайком еще не издали. Беда в том, что мы здесь ночуем и редко получаем возможность отлучиться за покупками на Большую землю. Благодарю.

Он закуривает и блаженно жмурится, поспешно втягивает дым, чтобы побыстрее накачаться никотином.

– Психбольница без сигарет – странное явление, – замечает Исидор. – Я бывал в других подобных заведениях, так там дымят все до одного…

– По-моему, Финчер курил, когда играл с Deep Blue IV, – подсказывает Лукреция.

– Исключение, подтверждающее правило. Во время матча нервное напряжение слишком велико, вот он и не выдержал.

Лукреция хватает блокнот и торопливо строчит: «Восьмая мотивация – табак?»

Исидор, глядя ей через плечо, шепотом подсказывает:

– Нет, берите шире: табак, алкоголь, наркотики. Вещества, вызывающие привыкание. На пятом месте у нас, помнится, долг, потом идут злость, сексуальность, и вот теперь номер восемь – дурманящие средства.

Доктор Робер счастлив, он усиленно отравляет себя. Но дым сигареты уловлен детектором, звучит тревога. Ему приходится поскорее затушить окурок.

Старуха, страдающая болезнью Паркинсона, появляется в сопровождении двоих здоровяков, и те берут доктора Робера под белы руки. Тот жадно втягивает остатки дыма.

– Что, Робер, опять твои проделки?

Окурок летит на землю. Старуха разглядывает журналистов.

– Как я погляжу, наш Робер обвел вас вокруг пальца. Ох уж этот умник! Наверняка прикинулся врачом. По профессии он и правда врач, что не мешает ему быть больным. Одно никогда не мешает другому. У Робера множественное сознание. Вы получили хороший урок: никогда не верьте видимости и званиям.

Она жестом велит больному удалиться, что тот и делает со сконфуженным видом. Старуха поворачивается к Лукреции и Исидору:

– Вы не из наших. Кто вы такие, что здесь делаете?

Они не сразу соображают, что их одурачили.

– Мы журналисты, – бормочет наконец Лукреция.

Женщина выходит из себя:

– Что?! Журналисты?! Только вас здесь не хватало! Не иначе это Умберто вас приволок! Он дождется! Еще раз впустит сюда чужаков – получит расчет!

– Можно задать один вопрос?

– Очень жаль, но у нас нет времени. Это больница. Не мешайте работать.

Она торопливо уходит, и санитар провожает их к пристани.

В этот момент Исидор говорит себе, что лучше никогда не сходить с ума, но если все-таки не повезет, то хорошо бы попасть в руки такому врачу, как Финчер.

26

Доктор Финчер регулярно наведывался к Жан-Луи Мартену, но у него хватало и других больных.

Сначала главной поддержкой для Жан-Луи Мартена были родные. Бертран Мулино и другие коллеги сменяли друг друга у его изголовья, развлекая товарища беседой. Пес Лукулл не отходил от его койки – хотел, наверное, защитить в случае внезапного нападения.

Коллеги знали, что он их видит и слышит. Сам Мартен поддерживал беседу: веко, опущенное один раз, означало «да», веко, опущенное дважды, – «нет».

Жена Изабелль рассказала, что написала заявление в полицию: пусть найдут сбившего его лихача.

– Женщина, вышедшая в тот момент на балкон, запомнила и передала полиции номер машины.

Глаз Жан-Луи вспыхнул.

– Увы, оказалось, что автомобиль был взят напрокат на вымышленное имя.

А потом визиты друзей стали реже.

Жан-Луи Мартен заставлял себя верить во все объяснения, которые слышал. Первым, кто дал откровенно понять, что утратил к нему интерес, был Лукулл. Он мог не оправдываться, достаточно было перестать лизать хозяйскую руку и начать отворачиваться, больше не опознавая неподвижную массу под одеялом, которую все еще выдавали за его хозяина. Хозяин, который не кормит, не бросает палку, чтобы он ее принес, не гладящий свою собаку? Пес не видел больше проку в ревностной службе такому «хозяину».

Потом от вахты отказались коллеги по работе. По сбивчивым речам друга Бертрана Жан-Луи Мартен понял, что на его место в банке взяли другого сотрудника.

У самого Бертрана тоже опустились руки.

Дольше всех держалась семья. Дочери говорили о возвращении домой, о выздоровлении, о возможности перевода в специальную больницу. А потом Изабелль вдруг удивилась:

– Тебя перевели в другую палату?!

Он уронил веко. Финчер переселил его в более просторное помещение, чтобы он мог спокойнее общаться с родными.

– В этой палате нет окна! – возмутилась младшая дочь Сюзанн.

– Ему-то что! Ему от этого ни жарко ни холодно, – усмехнулась старшая.

– Не смей так говорить! – И возмущенная мать с размаху отвесила девчонке пощечину.

Жан-Луи Мартен дважды уронил веко.

Нет, не ссорьтесь.

Но жена уже исчезла, уведя детей, чтобы избавить его от зрелища их склоки.

27

На обратном пути море спокойно.

Умберто насуплен и враждебен, он не желает разговаривать и часто сплевывает за борт – можно подумать, что он еле сдерживается, чтобы не плюнуть прямо в них.

Как видно, больничное начальство не теряло времени и устроило ему изрядную выволочку.

– Вообще-то нам повезло, что нас просто выставили, – говорит Исидор. – В 1971 году в Лос-Анджелесе все было гораздо хуже. Десять журналистов решили попасть в психиатрическую больницу, чтобы посмотреть на происходящее там изнутри. Каждый отправился к своему семейному врачу с жалобой, что слышит голоса. Всех положили в психушки, где по симптомам у них определили шизофрению. Журналисты тщательно фиксировали все происходившее вокруг них, но, когда они решили, что расследование завершено, некоторых не выпустили. Им пришлось обращаться к адвокатам, потому что врачей, готовых признать их душевное здоровье, не находилось. На особенности поведения новеньких обращали внимание только другие больные…

Лукреция не против, чтобы ветер трепал ее рыжие волосы, и глубоко дышит, чтобы в этот раз избежать укачивания.

– Врачебная корпорация была, должно быть, оскорблена тем, что попала в ловушку к журналистам. С того момента, как те поступили в лечебные заведения с диагнозом «шизофрения», все, что они делали, воспринималось как типично шизофреническое.

Впереди простирается Лазурный Берег с его роскошными виллами.

– Я тоже слышала о чем-то подобном, уже в Париже, – подхватывает Лукреция, тоже желая показать осведомленность. – С ведома школьной администрации социологи наугад раздали ученикам целого класса хорошие и плохие характеристики по итогам года в его начале. Преподаватели ничего не знали. Получившие хорошие характеристики закончили очередной учебный год с хорошими оценками, плохие – с плохими.

– Полагаете, нас лепят окружающие? – спрашивает Исидор.

В этот момент начинает вибрировать сотовый Лукреции. Она слушает, потом объясняет:

– Это профессор Жиордано. Он что-то нашел. Оставил сообщение, что ждет меня в морге.

– Одну вас или нас обоих? – удивляется Исидор Каценберг.

– Он вызвал только меня.

Исидор настороженно щурится:

– Я с вами.

Кто ты такая? Маленькая дурочка, тебе еще только предстоит освоить профессию.

– Я хочу пойти одна.

Ты мне не отец.

– Не понимаю вашего настроения, Лукреция.

Капитан вертит фуражку с золотым кантом, насмешливо на них поглядывая. Он вспомнил, почему решил остаться холостяком.

– Учтите, мне это совершенно не нравится, – шипит Исидор.

– Ваше дело.

– Вот как?

– Да, так.

Искрящиеся изумрудные глаза заглядывают в карие, хозяин которых надеется, что в них ничего нельзя прочесть.

После прохладного прощания с моряком журналисты подходят к мотоциклу с коляской. Исидор намерен смолчать, но это выше его сил.

– Я серьезно считаю, что лучше действовать вместе. При каких-то неприятностях…

– Я большая девочка и могу за себя постоять. Кажется, я уже это доказала.

– Тем не менее я настаиваю.

Она быстро надевает шлем и красный плащ.

– Отель рядом, вы вполне дойдете до него пешком! – бросает она.

Лукреция поднимает авиаторские очки, извлекает из мотоцикла рык, потом тянет Исидора к себе и целует в лоб. Взяв его за подбородок, она говорит:

– Пусть между нами все будет ясно, дорогой коллега. Я не ваша ученица, не дочь, я не ловлю каждое ваше слово. Я делаю что хочу. Сама.

Он выдерживает ее взгляд и отвечает:

– Мы начали это расследование вместе, по моему предложению. Поверьте, нам лучше и дальше не расставаться.

Она опускает очки и ныряет в вечерний трафик, бросив своего спутника в порту одного.

28

Одиночество нарастало постепенно, но непоправимо.

Дочери заглядывали все реже, уже не заботясь о предлогах.

Только Изабелль еще навещала его. Она неустанно твердила мантру: «У меня впечатление, что тебе немного лучше» и «Я уверена, ты поправишься». Возможно, она пыталась убедить в этом саму себя. Но и жена с течением временем переходила ко все менее убедительным отговоркам, а потом и вовсе перестала приходить. Мигающий глаз и слюнявый рот – не очень вдохновляющее зрелище.

Впервые Жан-Луи Мартен провел целый день в полном одиночестве. Он говорил себе, что на свете нет такого несчастного человека, как он. Даже участь бродяги, заключенного, приговоренного к казни, завиднее, чем его. Те, по крайней мере, знают, что их мучения конечны. А он – существо, обреченное на жизнь. Он знал, что бесконечно будет прозябать в неподвижности, как растение. Даже хуже: растение хотя бы растет. Он же был подобен механизму. Предположим, утюгу. В него поступала методом вливаний энергия, у него наблюдался пульс, но в чем разница между плотью и механикой, поддерживавшей в этой плоти жизнь? Он был первым человеком, превратившимся в механизм при сохранившейся способности мыслить.

Проклятая авария! Попался бы мне тип, из-за которого я впал в это состояние!

В тот вечер он был уверен, что с ним случилось худшее.

Но он ошибался.

29

Лукреция Немрод едва не сбивает пешехода. Для ускорения она сворачивает на тротуар. Под переднее колесо «Гуцци» попадает бутылочный осколок, и оно издает бутылочный выдох.

– Черт!..

Она с трудом вынимает из держателя за коляской запасное колесо. Начинается дождь. Молодые люди наперебой предлагают помощь, но нарываются на яростное «нет».

Запасное колесо тоже пробито.

Журналистка в сердцах пинает железного скакуна.

Дождь припускает еще сильнее. Корабли в море треплет буря.

Она находит в коляске аэрозольный баллон и прикрепляет его штекер к клапану.

Я всегда обходилась без чужой помощи. Я родилась сиротой. Вернее, родители исчезли так быстро, что я не успела их заметить. Я сама выучилась, читая книжки, без учителей, я стала журналисткой без всякой школы журналистики. Сейчас я сама, без автомеханика, меняю колесо и ни от кого не хочу зависеть. Бедные наивные дурочки, мечтающие найти мужа, который решит их проблемы! Волшебные сказки сильно навредили моему поколению.

Она проверяет давление. Мало! Снова давит на баллон.

Все эти Золушки, Белоснежки и прочие Спящие красавицы!

Рядом тормозит грузовик, водитель предлагает помощь. Считаные секунды – и он спасается бегством, осыпаемый ругательствами. Дождь превращается в холодный ливень, опускаются сумерки.

Наконец-то мотоцикл может ехать дальше. Лукреции нипочем дождь, она упорно пришпоривает своего коня, но теперь барахлит стартер.

Она проявляет упорство и добивается от мотоцикла сначала недовольного урчания, а потом бодрого рева.

Спасибо, мотор.

В такой сильный дождь она не может ехать быстро. До каннского морга она добирается только в десять вечера. Достав из коляски фотоаппарат, она вешает его через плечо.

В этот час морг сторожит только старый знакомый – антилец с прической растамана, все так же увлеченно штудирующий «Ромео и Джульетту».

При виде журналистки он предупреждает ее жестом, что хода нет, и стучит пальцем по запястью – мол, уже поздно.

Она достает из кармана брюк толстый бумажник, находит купюру в двадцать евро и со скучающим видом сует ее сторожу.

Тот безразлично принимает мзду и, снова погружаясь в чтение, нажимает кнопку, управляющую стеклянной дверью.

Кабинет Жиордано заперт на ключ, но комната аутопсии открыта. Там пусто, если не считать шести трупов под белыми покрывалами на столах. Лукреция замечает, что дверь в рентгеновский кабинет приоткрыта, в щель просачивается красное сияние.

– Профессор Жиордано? Профессор Жиордано, вы здесь?

Внезапно гаснет весь свет.

30

– Почему ты тушишь свет? – спросил младший санитар старшего.

– Это овощ. Не может ни говорить, ни двигаться. Со светом, без света – ему все едино. А для нас это повод сэкономить. Вот такими мелкими шажками мы, глядишь, заткнем дыру в системе социального обеспечения, – пошутил старший.

– Какой ты бессердечный! – пробурчал младший.

– Я уже тридцать лет здесь вкалываю. Это рабский труд. У меня пропали все стимулы, остается только забавляться. Если не играть с больными, с тоски помрешь. Не бойся, он не сможет пожаловаться.

– Что, если Финчер нагрянет и застанет темноту?

– Известно, когда он появляется: всегда в полночь. Надо включить свет без десяти двенадцать, только и всего.

В кромешной тьме Мартена охватил липкий страх. Ему чудились монстры с телами драконов и с лицами двух санитаров, потушивших свет.

Когда свет снова вспыхнул, он испытал боль. Монстры сдержали слово и за десять минут до прихода Финчера щелкнули выключателем.

Когда прошло первое ослепление, он разглядел потолок. Белый. Посредине этого белого полотна имелось крохотное пятнышко, сразу приковавшее внимание «запертого человека». Он изучил это пятнышко в мельчайших деталях. Он познал все степени его серости, все его неровности. Пятно обрело для него метафизический масштаб. Сквозь него зрячий глаз умудрялся видеть весь необъятный мир.

Ему был неизвестен план квартала, где он раньше жил, как неведома была расстановка шкафов в корпусе, где он теперь лежал, зато он познал каждый миллиметр пятна площадью один квадратный сантиметр, захватившего все его внимание. В этот момент его посетила мысль. Видеть – само по себе колоссальное наслаждение. Неважно, что видеть, пускай даже простое пятно.

Пришел доктор Финчер. Мартену хотелось поведать о мучениях, которым его подвергли санитары. Но невролог сделал необходимое, как всегда, и ушел, после чего санитары снова выключили свет.

Чернота. Новое визуальное апноэ.

Жан-Луи Мартен час сражался с монстрами у себя в голове, а потом обнаружил, что слышит в темноте многое, чего не замечает при свете: дыхание больного на соседней койке, насос искусственных легких, болтовню санитаров в коридоре.

Странно, сказал он себе, надо лишиться какой-то способности, чтобы осознать всю ее важность.

Эти звуки были неновы, но раньше он не обращал на них внимания. Теперь же ему открылся целый новый мир. В этом мире было пятно на потолке и тысячи тихих захватывающих звуков.

После этого открытия его снова обуял страх темноты. Изумление пятном продлилось считаные мгновения, унынию же, вернувшемуся вместе с тьмой, казалось, не будет конца. Его даже посетила мысль, что в темноте он может умереть и не заметить этого. Тогда его охватила щемящая жалость к самому себе. В непроглядной тьме из его глаза вытекла невидимая миру горькая слеза.

31

Она тщетно пытается включить свет.

Не иначе вышибло пробку, отвечающую за эту комнату.

Светился только зеленый знак «выход», работавший от автономного генератора. Увидев коробок, она чиркает спичкой.

Так, с горящей спичкой в руке, она входит в рентгеновский кабинет. Патологоанатом в белом халате сидит в кресле, спиной к ней.

– Доктор Жиордано?

Перед ним стоит колба с наклейкой «Сэмюэл Финчер». Лукреция видит, что теперь мозг разделен на две половинки, как яблоко.

– Доктор Жиордано…

Она трогает его за руку. Паталогоанатом не реагирует на прикосновение. Она поворачивает кресло, чтобы встретиться с ним взглядом. Слабый свет догорающей спички освещает безжизненное лицо врача, на нем застыло выражение неописуемого ужаса. Что за кошмар он увидел? Рот так и остался разинутым.

Девушка вскрикивает и роняет спичку. Скорее зажечь другую!

Один из трупов у нее за спиной приходит в движение. У других трупов торчат из-под простыней голые ступни с этикетками на большом пальце. У этого из-под покрывала высовывается пара ботинок.

Набравшись смелости, Лукреция Немрод подносит огонек к безжизненному лицу и начинает его разглядывать.

Тем временем из-под простыни появляется рука. Ощупав столик на колесиках, рука находит скальпель и делает в простыне прорезь на уровне глаз. Потом обматывает тканью голову. Получается маска.

Лукреция стоит к нему спиной. Она меряет Жиордано пульс. Человек с простыней на голове держит скальпель, как кинжал.

Пламя обжигает Лукреции пальцы, она роняет огарок. Темнота. Она судорожно ищет коробок.

Когда она снова чиркает спичкой, человек уже успел к ней приблизиться. Но она его по-прежнему не замечает. Ее занимают бумаги на столе. Теперь человека с простыней на голове отделяет от нее один шаг.

Спичка снова обжигает девушке пальцы.

– Черт, черт, черт! – шипит она.

И тут слышит шорох у себя за спиной.

Она нашаривает фотоаппарат и стреляет в направлении шума вспышкой. Спички освещали крохотный участок, не то что вспышка – она на мгновение озаряет в мельчайших подробностях все помещение.

В том числе и человека с простыней на голове и со скальпелем в кулаке. Лукреция отскакивает, теперь их разделяет стол. Она пытается снова воспользоваться вспышкой, но нет, та еще не зарядилась. Приходится ждать, пока красный огонек сменится зеленым.

Вот и зеленый.

Вспышка. Оказывается, человека занесло правее. Свет его ослепил. Так она выигрывает несколько бесценных секунд. Но он понял происхождение вспышек и кидается к ней. Она успевает снова спрятаться.

Они сторожат друг друга в потемках.

В темноте я беспомощна. Прочь отсюда!

Дверь заперта. Она дергает ручку. Человек набрасывается на нее и валит на пол. Давя коленом на горло, он заносит острый скальпель.

От прилива адреналина кровь вскипает, наполняет конечности, разогревает мышцы. Она пытается вырваться.

Уже привыкнув к темноте, она видит тонкое лезвие.

Страх. Кровь приливает к мышцам рук, которые толкают душащее ее колено.

Оба вздрагивают от грохота. Дверь не выдержала богатырского удара плечом. Луч фонаря слепит глаза. Нападающий неуверенно отшатывается.

Лукреция сдавленно хрипит:

– Не упустите его, Исидор!

Толстяк загораживает собой дверь. Но неизвестный проворнее Исидора, он отпихивает его и бежит, по-прежнему сжимая в кулаке скальпель. Лукреция постепенно восстанавливает дыхание.

Исидор внимательно разглядывает шею судмедэксперта:

– Ни малейших повреждений. Ее не касался скальпель. Жиордано умер от страха, просто увидев его.

Исидор продолжает ощупывать мертвеца:

– Удивительно. Он постоянно жил вблизи чужих смертей и полностью отключился, лишь только возникла угроза для него самого!

– Не корчите из себя всезнайку! «Надо было слушать меня» – вот только без этого.

– Молчу.

Он находит силовой шкаф с пробками, и комнату озаряет свет. Молодая женщина, поморгав, достает блокнот.

– У Жиордано, должно быть, имелась фобия, – замечает она. – Болезненный страх смерти. При виде скальпеля его мозг предпочел самоуничтожиться.

Она обессиленно садится и от досады грызет ногти.

– Теперь я поняла: убийца тем или иным способом узнает о фобиях своих жертв.

– Когда страдаешь фобией, реальная опасность вырастает до масштабов панического страха, который может повлечь смерть. Я читал про матроса, случайно запертого в контейнере-холодильнике и умершего там от убежденности, что ему холодно. Он описывал свою агонию, царапая стену осколком стекла. Он чувствовал, как у него коченеют конечности. Однако при обнаружении трупа оказалось, что холодильная система не была включена. Матрос верил, что ему холодно, это его и убило.

– Мммм… Сила мысли, способность к самовнушению.

Лукреция перечитала свои записи.

– Найдем фобию Финчера – и узнаем, как его убили.

Исидор присматривается к подбородку Жиордано.

– Сходства очень много, есть только одно различие…

– Какое, Шерлок Холмс?

– Лицо. На лице Жиордано осталось выражение абсолютного ужаса, а Финчер испытал… абсолютный экстаз.

32

Каждая секунда приносила дополнительную боль.

После ночи, полной кошмаров, Жан-Луи Мартена бесцеремонно разбудили те самые санитары. Старший приподнял ему веко и посветил в глаз фонариком, проверяя реакцию зрачка.

– Надеюсь, этот овощ поместят в холодильник, – пробормотал он.

– Что еще за холодильник? – спросил младший.

– Особое помещение, где складывают таких, как он, чтобы гнили, не мешая другим, – был ответ. – Только сначала он должен еще сильнее испортиться, чтобы его посчитали совсем увядшим.

Глаз Жан-Луи Мартена округлился от ужаса. Он решил, что санитары отключат его от жизнеобеспечения.

– Тебе не наскучила темнота?

С этими словами старший санитар поменял обычную лампочку на 100-ваттную.

Потолок сделался ослепительным. От такого яркого света пятно исчезло. Мощная лампа сушила Жан-Луи Мартену роговицу. Веко уже не было достаточной защитой от столь грубого фотонного вторжения. Глаз усиленно истекал слезами, пытаясь увлажниться.

От жжения в глазу раскалывалась от боли голова. Глубокой ночью два санитара снова к нему заглянули.

– Ну как, овощ, начинаешь кумекать, кто тут главный? Отвечай! Моргнешь разок – да, два раза – нет.

Два раза.

– Ишь ты! Месье храбрится. Тем хуже. Наказание сработало только наполовину. У тебя осталось только два живых органа: глаз и… ухо. Почему бы уху тоже не пострадать?

Он нахлобучил ему на голову наушники и врубил на полную мощь последнюю песню Гретты Лав «Чтобы ты меня любил».

Жан-Луи Мартен испытал приступ лютой ненависти. Причем впервые не к себе самому, а к другому. Он задыхался от злобы. Ему хотелось совершить убийство. Причем не одно: первыми падут санитары, а потом он доберется до Гретты Лав.

Назавтра его глаз и ухо горели огнем. Жан-Луи Мартен силился понять, напрягая остаток разума, не замутненного гневом, почему эти двое, совершенно с ним незнакомые, так настойчиво пытались его извести. Он решил, что это сидит в натуре человека – не любить ближнего и получать удовольствие от причинения страданий. В этот момент он превозмог ненависть и испытал желание исправить все человечество.

Еще спустя день неуклюжие санитары-палачи уронили Жан-Луи Мартена на линолеум, да так, что упали и разбились капельницы, трубки от которых вливали в него жизнь. Пришлось снова его укладывать.

– Ну, ты и сволочь! – сказал напарнику молодой санитар.

– Я-то что, это все система. По мне, так всех их стоило бы подвергнуть эвтаназии. Овощи дорого обходятся обществу, занимают койко-места, так нужные другим больным. Смекаешь? Раньше таким давали умереть, но теперь же прогресс, как они это называют, вот и поддерживают их жизнь. Между прочим, против их воли. Уверен, если бы этот бедняга получил способность высказаться, он попросил бы его убить. Ты что предпочитаешь, дорогой овощ, варку или тушение?

Санитар дернул его за волосок на ухе.

– Думаешь, он кому-то нужен? Даже близкие перестали его навещать. Он всем в тягость. Но мы живем в системе всеобщей трусости, где скорее сохранят паразитам жизнь, чем наберутся смелости от них избавиться.

Он снова допустил неловкость, и Жан-Луи Мартен с тупым звуком упал лицом вниз.

Дверь открылась, и вошел доктор Сэмюэль Финчер – редкий случай, когда он заявился раньше времени. Тут же поняв, что происходит, он сухо бросил:

– Оба уволены!

Повернувшись к пациенту, он сказал, поправляя ему подушку:

– Кажется, нам есть о чем поговорить.

Спасибо, доктор. Не знаю, благодарить ли вас за то, что спасли меня сейчас, или проклинать за то, что не спасли раньше. Что до разговора…

– Будете отвечать «да» или «нет», просто моргая раз или два.

Наконец-то врач задавал правильные вопросы. При помощи своих «да» и «нет» Мартен поведал обо всех этапах недавних страданий.

33

– Что служило мотивацией для моего брата Сэмми? Хороший вопрос.

Говоря, гипнотизер из «Веселой совы» сует морковку белому кролику. Кролик хочет ее схватить, но человек раз за разом ее отодвигает.

– То же, что мотивирует всех остальных: реализоваться в своей страсти. Любой обладает каким-то талантом, надо только его опознать и старательно его развивать. Так рождается увлечение. Оно ведет нас, позволяет все вытерпеть, придает жизни смысл. Секс, деньги – эфемерные подмены, не более того.

Лукреция хватает блокнот и в воодушевлении записывает: «9: личное увлечение».

– Сэмми говорил, что депрессию чаще всего вызывает отсутствие такого увлечения, пристрастия. Те, кто сходит с ума по покеру, бриджу, шахматам, не говоря о музыке, танцам, чтению, пускай даже плетению корзин, макраме, филателии, гольфу, боксу или гончарному делу, незнакомы с депрессией.

Говоря, гипнотизер не прекращает манипуляций с морковкой и кроликом, который все сильнее огорчается из-за недосягаемости вознаграждения.

– Зачем вы навязываете кролику эту игру? – спрашивает молодая рыжая журналистка.

Артист посылает кролику воздушный поцелуй.

– Ради того, чтобы порадоваться его счастью, когда он получит наконец морковку. Вот оно, счастье – осуществление чрезмерного желания. Сначала я создаю неудовлетворенность, потом желание, поддерживаю его, усиливаю – и осуществляю. Мне хочется усовершенствовать номер с белым кроликом. Я буду прятать его в шляпе. Представьте, сколько самоотречения требуется кролику или голубю, чтобы тихонько, без писка ждать конца номера? Эти животные живут в тесноте в коробке или в кармане. Но кто станет говорить об одиночестве кролика? Такое терпение достигается дрессировкой. Он должен меня полюбить за то, что я осуществляю его желания. Я должен стать его богом. Он забудет, что я же служил причиной его мучений, и будет помнить только мою способность их прекратить.

Паскаль Финчер все сует и сует кролику морковку, раз за разом не позволяя тому зацепить ее лапкой и удерживая его за шейку.

– Правда, его я не могу загипнотизировать словом, поэтому программирую у него автоматическую реакцию на определенное стимулирование. Когда он в следующий раз увидит морковку, у него будет одно желание: повиноваться мне.

– Вы готовите его терпеть кошмар.

– Не более чем наше общество готовит нас терпеть крайнюю скученность в метро в час пик. Разница только в том, что мы вместо морковки получаем зарплату. Вы, парижане, знаете это лучше меня.

Белый кролик вконец измучен вожделением. С прижатыми ушками, с дрожащими усиками, он все более выразителен в проявлении своего желания. Он даже поглядывает на Исидора и Лукрецию, как будто умоляя их вмешаться и позволить ему полакомиться наконец морковкой.

– У всех нас развивают условные рефлексы, и все мы легко их приобретаем…

– Если нас застают врасплох, – уточняет Лукреция. – Исидор меня провел, вы тоже, но теперь я настороже, и вам больше меня не обмануть.

– Вы так считаете? Ну-ка, повторите десять раз «пилка».

Она подчиняется с недоверчивым видом.

– Чем едят суп?

– Вилкой, – четко артикулирует она, давая понять, что не скажет «пилкой».

Поняв свой промах, она пытается оправдаться:

– Я, конечно, хотела сказать «ложкой»… Черт, опять вы меня надули.

– Маленький пример быстрого создания условного рефлекса. Надувают всех, можете проверить это на собственном окружении.

Исидор разглядывает комнату. Все здесь подчинено теме мозга. Занятна коллекция китайских игрушек – пластмассовых мозгов с лапками, подпрыгивающих при спуске пружинки. Смешны мозги из гипса и фантастические роботы с прозрачными черепами, в которых виднеются мозги.

Белый кролик начинает проявлять агрессивность, и Паскаль сажает его в клетку, чтобы успокоить. Зверек все сильнее нервничает.

– Мой брат несколько лет молчал, – сообщает Паскаль Финчер. – Это из-за нашего отца. Тот был очень хорошим врачом, но вот беда, сильно пил и превращался в тирана со склонностью к самоубийству. Помнится, однажды, просто чтобы нас попугать, он схватил со стола нож, полоснул себя по запястью и спокойно подставил тарелку собирать кровь.

– Что было дальше?

– Мать успела среагировать: налила поверх крови суп и спокойно спросила, хорошо ли он провел день. Он пожал плечами, огорченный, что не сумел нас шокировать, и пошел перевязывать руку. Мать была образцом мягкости и ума. Она знала, как укротить мужа, и умела оградить нас от отцовских шалостей. Мы очень ее любили. Бывало, отец приводил домой пьяных бродяг и заставлял нас обращаться с ними как с его друзьями. Мать безропотно обслуживала их как обычных гостей. Это, наверное, и научило моего брата так хорошо говорить с отверженными. Но, съездив врачом-добровольцем в Бангладеш, отец подсел на наркотики, бросил работу, начал врать, не проявлял к нам ни малейшей любви. Он тоже был своего рода эксплуататором мозга, только мрачной его стороны, где путь к центру сознания усеян глубокими пропастями. Ему нравилось идти этим путем, опасно балансируя над бездной.

Паскаль тихо и грустно усмехнулся, вспоминая родителя.

– Думаю, это ему мы обязаны страстью к игре с мозгом – своим и чужим. Очень жаль, что он сам себя погубил, он обладал острой интуицией и ставил на удивление верные диагнозы. Было бы гораздо проще, если бы он был подлецом, тогда бы его ненавидели, и точка.

– Вы хотели рассказать о молчании вашего брата.

– Все началось в тот вечер, когда наш папаша разрезал себе за столом вены. После ужина родители отправили нас спать. Ночью мой шестилетний брат услышал стоны. Испугавшись за отца, он кинулся в родительскую спальню и там застыл: мама с папой занимались любовью. Думаю, у него вызвал шок контраст между недавним стрессом и тем животным зрелищем, свидетелем которого он случайно оказался. Он не мог шелохнуться. После этого он долго не говорил. Его поместили в специальную клинику. Я его навещал. Пациенты там были аутистами с рождения. Помню совет врача: «Прежде чем у него побывать, прими как бы мысленную ванну, чтобы не заразить его стрессом внешнего мира. Он слишком сильно все переживает».

Лукреция торопливо записывает. Аутизм может послужить темой очередной статьи.

– Как же он это преодолел?

– Благодаря дружбе с одним из детей и своему интересу к мифам. Он познакомился с Улиссом Пападопулосом, которого родители запирали в подвале. Сначала Сэмми просто молча сидел рядом с ним. Потом они стали общаться знаками, позже перешли к рисункам. Неожиданно они изобрели собственный язык, понятный только им. Две души общались беззвучно. Должен вам сказать, что их параллельное исцеление было поразительным и очень трогательным. Отец после того случая с ножом переживал этап обвинения себя самого во всех грехах и оставил попытки саморазрушения. Возможно, мой брат его в конце концов спас. Правда, навещать его в клинике отец отказывался. Туда каждый день наведывалась мама. Лично мне было невыносимо видеть окружавших его чокнутых. По этой причине сам я не стал психиатром. Для меня одну сторону занимают люди этой профессии, а другую – духи.

– Духи – это кто?

– Одухотворенные, интересующиеся духовностью. Отсюда мой интерес к гипнозу. Думаю, это – путь к духовности. Я не уверен, это движение на ощупь…

Лукреция отбрасывает назад длинные рыжие волосы.

– Вы обмолвились о мифах…

– Другой ребенок-молчун, тот самый Улисс Пападопулос, был по происхождению греком. Он показывал книжки с легендами своей страны: о Геракле, Энее, Тезее, Зевсе и, конечно, о своем тезке Улиссе, Одиссее. Они произвели впечатление. А потом скончался от гепатита наш отец. Печень копила впечатления от алкоголя и наркотиков и со временем предъявила счет своему обладателю. На похоронах брат и Улисс о чем-то шептались. Тогда до меня впервые дошло, что Сэмми поправился. Дети вылечили друг друга лучше любого специалиста.

Исидор проверяет свои записи в портативном компьютере.

– Что стало с вашей матерью?

– После кончины отца она словно махнула рукой на жизнь. Однажды брат спросил, что бы могло доставить ей удовольствие. Она ответила: «Если ты станешь лучше всех, если превзойдешь умом весь мир».

Исидор теребит игрушечный пластмассовый мозг.

– Это послужило для него сильным стимулом… – предполагает он.

– Потому он, видимо, и отправился учиться в такую даль. Ему нужно было преодолеть все испытания, какие только подворачивались, и чем выше была преграда, тем сильнее ему хотелось через нее перепрыгнуть. А мама однажды утром взяла и не проснулась… Но мне казалось, что она продолжала жить у Сэмми в голове.

Паскаль Финчер отдает кролику морковку. Зверек вгрызается в нее с неповторимой кроличьей лихорадочностью.

– Чего вы достигли в своем расследовании? – спрашивает Паскаль Финчер.

– Теперь мы знаем, что кому-то мешаем, мы столкнулись с настоящим убийцей и нашли улику.

Кролик доел морковку и с благодарностью смотрит на гипнотизера.

– Я помогу вам чем смогу.

Паскаль Финчер открывает холодильник и достает колбу с двумя половинками мозга своего брата.

– Это осталось у судмедэксперта, полиция отдала это нам. Как вы просили, я передал вашу просьбу семейному совету. Он согласился предоставить мозг вам – с условием возврата после завершения расследования.

34

Он помассировал себе виски, чтобы снять напряжение. Не время для мигрени…

Доктор Сэмюэл Финчер ругал себя и за то, что допустил страдания одного из своих больных, и за то, что в его клинике злодействовали жестокие санитары. Теперь нужно было срочно перевести Жан-Луи Мартена в другую палату.

– Для вас будет гораздо безопаснее в палате с соседями. Будет вам и развлечение – телевизор.

На перевод пациента в палату к впавшим во младенчество гебефреникам понадобился всего час. Там лежало шестеро обрюзгших типов, просыпавшихся нечасто и получавших питание методом вливания.

Сэмюэл Финчер велел установить телевизор перед здоровым глазом Жан-Луи Мартена и снабдил пациента наушником, чтобы тот мог слушать программы, не тревожа соседей. Телевизор оказался хорошей идеей. Какое богатство стимулов!

Волнение участника игры «Пан или пропал», которому грозил полный проигрыш после огромного выигрыша, не могло не привлечь внимания и не подбодрить по причинам, оставшимся для него необъяснимыми. Неудача и раздосадованный вид бедняги помогли Мартену забыться.

Потом начались новости. Президента Французской Республики обвиняли в коррупции, племенам севера Судана грозила голодная смерть, в Непале убили королевское семейство, Франция одержала футбольную победу, одаренные школьники страдали от неприспособленности школ к их талантам, биржа росла, погода менялась, пирсинг, оказывается, грозил воспалением; затем сообщили о драме отца, попытавшегося защитить умственно отсталого сына от группы детей, подвергавших его насмешкам.

Под конец больной перестал думать о себе. Если морфин – отличный анальгетик для тела, то телевизор оказался сильным обезболивающим для души.

Финчер, расхаживавший в это время по пустому коридору, напряженно размышлял. Он знал, что для увольнения проштрафившихся санитаров должен будет вступить в бой с руководством, не говоря о профсоюзе среднего медперсонала.

Человеку присущ страх перемен. Он предпочитает знакомую опасность любой перемене в своих привычках.

И тем не менее Сэмюэл Финчер решил превратить больницу из лечебного учреждения в утопическую деревню.

Необходимо очистить это место от неосознанного стремления к смерти. Больные чересчур чувствительны. Они все воспринимают преувеличенно. Последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Он свернул в безлюдный коридор. В этот момент на него с воплем, вытянув вперед руки, ринулся больной с явным намерением задушить. У нейропсихиатра не хватило времени на реакцию, и воздух уже не проникал к нему в легкие.

Сейчас я умру.

Больной сильно сжимал ему шею. Глаза сумасшедшего были навыкате, зрачки расширены.

Финчер узнал его. Это был наркоман, вечно доставлявший неприятности.

Неужели героин, разрушивший мозг отца, теперь косвенно прикончит меня самого?

Нападавший все усиливал хватку. Финчер задыхался. Другие больные, оказавшиеся рядом, схватили безумца и попытались оттащить, но он упирался и не разжимал пальцы. Он обладал невероятной силой, удесятеренной безумием.

Суматоха нарастала, на помощь врачу сбегались все новые больные.

Мне страшно? Нет. Больше всего меня беспокоит, что станет с ними без меня.

Наркоман тряс ему голову, словно желая сломать позвоночник.

Мне больно.

Наконец, погребенный под кучей набросившихся на него пациентов, наркоман разжал пальцы.

Финчер смог отдышаться, откашляться, отплеваться.

Главное не показывать, что нападение повлияло на меня.

Он одернул на себе свитер.

– Все возвращаются к прежним делам, – хрипло скомандовал он.

Четверо санитаров увели наркомана в особую одиночную палату.

35

Исидор и Лукреция отдыхают в своих апартаментах отеля «Эксельсиор».

В колбе плавают две покрытые серыми волосками светло-розовые половинки мозга Финчера.

Лукреция вставляет между пальцами ног кусочки ваты и твердой рукой, не прерывая разговора, покрывает ногти алым лаком. Сцена похожа на церемонию, в которой каждый палец представляется независимо от соседей, чтобы получить в дар слой краски.

Исидор пододвигает ближе лампу на ночном столике, берет лупу и погружается в толстую книгу.

– Оба, убийца Финчера и тот, кто пытался убить вас, знают о мозге что-то, неведомое нам.

– Что у вас за книга?

– Она лежала на столе у Жиордано. Он читал ее, когда умер.

Исидор Каценберг листает страницы, находит двойную цветную иллюстрацию и сравнивает ее с тем, что видит в колбе. Потом он запускает руку в кулек со сладостями и бросает топливо в собственную мыслительную печь.

Лукреция подходит с растопыренными пальцами ног – нельзя, чтобы они касались пола.

– Это как новая неведомая страна, – говорит ее спутник. – Неисследованная планета. Мы побываем на ней вместе. У меня есть чувство, что, поняв, как работает наш мозг, мы узнаем, кто убийца.

Она не может подавить отвращения. Он продолжает:

– 1450 кубических сантиметров серого, белого и розового вещества. Наша мыслительная машина. Все создается в ней. Простое желание может повлечь рождение ребенка. Обычное противоречие может привести к войне. Все драмы, все развитие человечества сначала рождаются в маленькой вспышке где-то среди извилин на этом куске плоти.

Лукреция тоже берет лупу и разглядывает мозг. Он так близко, и ей кажется, что она бредет по розовой резиновой планете, сплошь в кратерах и трещинах.

– Темный участок вот здесь, сзади – это мозжечок. В нем непрерывно анализируется положение тела в пространстве и правильность координации.

– Это позволяет нам не падать при ходьбе?

– Вероятно. Двигаясь в сторону лба, находим первичную зрительную зону: в ней вырабатывается восприятие красок и движений. Сразу за ней вторичная зрительная зона, там происходит интерпретация наблюдаемого путем сравнения со знакомыми образами.

– Чем различаются первичная и вторичная зоны?

– В первичной воспринимается сырая информация, во вторичной она приобретает смысл.

Журналист кружит вокруг колбы.

– Перемещаемся дальше вперед и находим чувствительную область: здесь интерпретируются осязание, вкус, боль, температура.

– Это же чувства!

– Дальше в направлении лба. Здесь слуховая область: восприятие и распознание звуков.

– А вот это темно-розовое что такое?

– Мммм… Не так быстро. Продолжим, вот здесь зона кратковременной памяти. Дальше область первичной моторики, управляющая мышцами.

– А где речь?

Исидор изучает карту.

– Сбоку, в теменной доле.

Лукреция понемногу привыкает к разглядыванию мозга Финчера.

– Что внутри?

Исидор переворачивает страницу.

– Поверхностный слой – это кора. В ней рождается мысль, речь.

– Какая тонкая кожица!

– Тонкая, но мятая, вся в складках. Кора отвечает за все высшие функции организма, и человек – обладатель самой толстой коры головного мозга во всем животном царстве. Теперь проникнем внутрь мозга. Под корой располагается лимбическая система, вместилище эмоций: страстей, злости, страхов, радостей. Все подобное варится здесь. В книге это называется еще «мозгом млекопитающего», в отличие от коры – «сугубо человеческого мозга».

Лукреция наклоняется, чтобы лучше разглядеть лимбическую систему.

– Здесь у Финчера произошло нечто странное.

– Наверное, у Жиордано тоже. В лимбической системе имеется более мелкая структура под названием гиппокамп. Это вместилище нашей личной истории. Гиппокамп непрерывно сравнивает каждое новое ощущение со всем, что мы чувствовали в прошлом и что уже находится в памяти.

Лукреция выглядит зачарованной.

– Придумали же название – гиппокамп, морской конек! Не иначе этот участок напомнил ученым подводного обитателя.

Исидор листает страницы научной книги, потом возвращается к колбе.

– Два полушария соединены мозолистым телом – беловатым веществом, по которому логическое мышление соединяется с поэтическим.

– Похоже на большой ком бараньего жира.

– Два больших багровых шара внизу – таламусы, контрольный пункт всей нервной системы. Еще ниже расположен гипоталамус, главный регулятор. Это внутренние биологические часы, круглосуточно управляющие ритмом нашей жизни, наблюдающие за потребностью в кислороде и воде в крови. В гипоталамусе рождается чувство голода, жажды, сытости. У мужчин он запускает половую зрелость, у женщин управляет менструальным циклом и оплодотворением.

Теперь Лукреция начинает видеть в колбе не просто кусок мяса. Она говорит себе, что перед ней органический суперкомпьютер. Здесь есть и датчик времени, и центральный чип, и материнская плата, и диск памяти. Компьютер из плоти.

– Ну, и еще ниже – гипофиз, исполнитель пожеланий гипоталамуса. Эта крохотная шестимиллиметровая железа впрыскивает в кровь большую часть гормонов, чтобы мы реагировали на положительные и отрицательные стимулы извне.

Лукреция снова просматривает список мотиваций. «Действительно, – думает она, – первичные потребности нужны для обеспечения первого мозга – рептильного[1], органа выживания: прекращения боли и страха, питания, размножения, поиска убежища. Вторая группа мотиваций нужна для обеспечения потребностей второго мозга – мозга млекопитающего, это эмоции: злость, долг, сексуальность, прочее. Наконец, третий мозг, кора – сугубо человеческий мозг – служит для обеспечения мотиваций третьей группы, проистекающих из нашей способности к воображению: например, потребности в личном пристрастии…»

Журналисты молча смотрят на мозг необыкновенного человека.

– Жиордано разглядел в нем что-то такое, из-за чего вызвал нас…

Исидор опять тянется за лупой.

– Вижу множество мелких отверстий, усеивающих разные участки.

Разбуженный вдруг внутренним будильником, Исидор смотрит на наручные часы, как будто у него назначена срочная встреча, и включает телевизор, показывающий новости.

– Простите, пришло время.

– Вам понадобилась информация в разгар расследования?

– Сами знаете, это моя единственная причуда.

– Я думала, это сладости.

– Одно другому не мешает.

Исидор уже погружен в последние известия.

Сначала идут внутренние новости. Падение на бирже вызвало грызню президента с премьером. Крах ценных бумаг усугубили, похоже, компьютеры, предназначенные для продажи акций при достижении курсом определенного потолка. Премьер-министр требует проверки программ, загруженных в эти компьютеры, для предотвращения искусственного увеличения и последующего падения курсов на мировых биржах.

Парламентские выборы. Оппозиционный политик заявляет, что проблема этой страны – в исчезновении мотивации. Все заботятся только о собственном сиюминутном удобстве. Никто больше не сражается за первенство, все сводится к нежеланию слишком быстро скатиться в категорию последних. И если бы одно это! Предприниматели демотивированы пошлинами и бюрократией, создатели богатств – налогами, все в стране происходит так, будто главная цель заключается во всеобщем уравнивании при поражении.

В мире: генеральный секретарь ООН потребовал от Сирии внесения поправок в школьные учебники истории, где утверждается, что концлагерей никогда не существовало.

– Как видите, дело не в том, что у вас слабеет память. Небольшими провалами в памяти страдает все человечество. Скоро будет простым поднятием рук решаться вопрос, была ли Первая мировая война. Как бы не начали переписывать вообще все ради удобства подавляющего большинства.

– Меня не утешает, что в мире беспамятства меня тоже поразила амнезия.

Исидор выглядит безутешным.

– Да что с вами, коллега?

Лукреция Немрод сует ему бумажный платок.

– Меня все задевает и разрушает. И жестокость, и трусость.

– Вы еще не заделались скептиком? Это невероятно! Человек, способный обратить в бегство убийцу, льет слезы при просмотре новостей.

– Извините.

Исидор сморкается.

– Что за черт! Если на вас так действуют новости, прекратите их слушать! Лекарством они никак не могут быть. Кому-то они доставляют удовольствие, а если нет – то и не надо!

Она выключает телевизор.

Он снова его включает.

– Мне надо знать, что происходит.

– Иногда лучше этого не знать.

– Трезвость ума – лучшее лекарство.

– Развивайте в себе безразличие.

– Хотелось бы, но увы…

– Что толку горевать перед телевизором?

Она шепчет ему на ухо:

– Ганди говорил: «Чтобы не отчаиваться, я вспоминаю, что на протяжении истории голос правды и любви всегда одерживал верх. В этом мире есть тираны и убийцы, и какое-то время они могут выглядеть непобедимыми. Но в конце концов они терпят неудачу».

Журналиста это не утешает.

– Самого Ганди тоже убили. Мы только и слышим, что о симптомах роста национализма, фанатизма, тоталитаризма. Хотелось бы мне стать бесчувственным, правильнее сказать, беспечным. Где-то в мозгу должен существовать гормон беспечности. Жидкость, благодаря которой ты легко ко всему относишься, не заморачиваясь чужими драмами. Обязательно должен…

– Это называется успокоительное. Снадобье, подавляющее тревожность, заставляющее забыть о реальности. Сорок пять процентов населения прибегали к нему хотя бы раз в жизни.

Лукреция протягивает кулек с конфетами.

– Вы слишком чувствительны, Исидор. Сначала это мило, но потом начинает мешать общению.

– Что проку в самой развитой во всем животном мире коре головного мозга, если из-за нее мы так себя ведем? То, как мы поступаем с себе подобными, ни одно животное не позволило бы себе по отношению к добыче! Знай вы, как бы мне хотелось… поглупеть!

Девушка смотрит на две половинки мозга в прозрачной колбе.

Исидор делает новости громче.

Светская хроника. Знаменитый французский рокер Билли Андервуд женится в шестнадцатый раз, счастливая избранница моложе его на сорок лет.

Лукреция замечает, что эта недраматическая (для всех, кроме прежней спутницы певца) новость немного приободряет Исидора.

Наука. Изобретено лекарство на основе свиного гормона, способное продлить человеческую жизнь. Если возлагаемые на него надежды оправдаются, то ученые смогут увеличить среднюю продолжительность жизни с нынешних восьмидесяти лет до ста двадцати.

Лукреция отворачивается от телевизора и снова подходит к колбе с мозгом. Она чувствует, что в этом комке бледной плоти таится решение.

Наконец, звучит сообщение, что знаменитая топ-модель Наташа Андерсен, обвинявшаяся в убийстве чемпиона мира по шахматам Сэмюэла Финчера, вышла на свободу, так как «любовь» не фигурирует в Уголовном кодексе как оружие первой, второй или третьей категории.

36

Жестокая японская анимация для детей, реклама, телемагазин бытовых товаров, реклама, неосуществимые кулинарные рецепты, реклама, гимнастические упражнения, которые невозможно повторить, реклама игры «Пан или пропал», реклама, местные новости в час дня, реклама. Спорт, реклама, реалити-шоу со специально отобранными людьми, якобы представляющими средний срез населения, реклама, усыпляющий немецкий фильм, реклама. Новости в восемь вечера – события в стране и за рубежом, реклама, прогноз погоды, реклама, американский кинофильм, реклама, передача с анализом рекламы, реклама, нарезка из лучших телесюжетов, реклама, охота и рыбалка.

Такой была, с небольшими вариациями, программа телевидения, доступная Жан-Луи Мартену. Семь дней в неделю.

Сначала больной с синдромом «запертого человека» обрадовался телевизору, спутнику своего детства. Но при постоянном включении он стал воспринимать его более отстраненно. Он угадывал скрытые намерения ведущих и составителей программ. Теперь он понимал, как телевидение превратилось в объединитель нации. Оно влияло на зрителей, навязывая им три императива: сохраняйте спокойствие, не устраивайте революций, старайтесь зарабатывать как можно больше ради потребления последней модной продукции и пускания пыли в глаза соседям.

Разгадал он и другое воздействие телевидения на подсознание: оно приводило к изоляции индивидуумов. О, то была тонкая политика.

Телевидение побуждало детей видеть в родителях ретроградов, родителей считать своих детей недоумками. Из-за телевидения стало возможным молчать за столом. Оно заставляло верить в возможность разбогатеть, просто вспомнив дату исторической битвы в телевикторине.

По прошествии двух недель Жан-Луи Мартен возненавидел этот прибор, упорно засорявший голову посланиями, вызывавшими у него отторжение.

Он, познавший сначала однообразие тьмы, потом однообразие света, теперь столкнулся с однообразной монотонностью мыслей.

Он дал это понять Финчеру.

Тогда нейропсихиатр предложил ему выбирать каналы, говоря привычным способом «да» или «нет» при их перечислении.

Новый танец глазного века. Он сделал выбор в пользу канала научной документалистики.

Теперь Жан-Луи Мартен по шестнадцать часов в день поглощал науку. Наконец-то он нашел стимул, которым не мог насытиться. Столько разных исследований, столько невероятных открытий, столько знаний для усвоения.

Этот канал оказался чистым пиршеством духа. Располагая временем и желанием, Жан-Луи Мартен, бывший служащий среднего звена из юридического отдела регионального банка, поглощал информацию по шестнадцать часов в сутки. Никем и ничем не тревожимый, он полностью отдавался каждой передаче от начала до конца. Он запоминал каждый кадр, каждое слово и убеждался в неисчерпаемости возможностей своего мозга.

В этот период самообразования Жан-Луи Мартен впервые сказал себе: «А ведь мои дела не так уж плохи!» Он уже не так боялся завтрашнего дня. Чем больше он узнавал, тем больше хотел знать. Погруженный в силу необходимости в медицину, он стремился разобраться в биологии и физике.

Он припомнил, что до него полностью освоить науки своих эпох стремились Леонардо да Винчи, Рабле, Дидро. Жан-Луи Мартен не отставал от них честолюбием.

Наука более всех остальных форм проявления человеческого интеллекта непрерывно обновлялась и эволюционировала по экспоненте, подобно мчащемуся по склону поезду, не перестающему разгоняться. Такой поезд никому не остановить. Жан-Луи Мартен получил редкостную возможность наблюдать за всеми эпизодами этого ускоряющегося прогресса.

Само собой, с наибольшей страстью он отдавался всему, что было связано с мозгом, с центральной нервной системой.

Теперь, утвердившись в своем выборе, он хотел понять глубинные механизмы мысли. Ученые объясняли свои исследования и задавались одним и тем же вопросом: «Что на самом деле происходит в мозгу? Что побуждает его действовать?»

37

Что побуждает нас действовать?

Акт 2

Буря в черепной коробке

38

Ветер.

Мистраль шуршит ветвями олив, швыряется желтым снегом – хлопьями мимозы. Кипарисы подобны боксерским грушам, так же пригибаются, а потом распрямляются, чтобы принять новые порывы ветра. По небу цвета морской волны тянутся облака-зебры с серыми и лиловыми полосами. Солнце уже падает за край моря, когда «Гуччи» подъезжает к одной из величественных вилл Кап-д’Антиба.

Через решетку ворот можно разглядеть само здание – дом-корабль из черного мрамора, с коринфскими колоннами и алебастровыми кариатидами. В парке за высокой стеной белеют, подстерегая незваных гостей, греческие статуи, словно извлеченные из трюма затонувшей галеры. На звонке у ворот выгравированы две фамилии: Финчер и Андерсен.

Лукреция Немрод жмет на кнопку звонка. Безрезультатно. Она жмет еще и еще.

– Моя мать всегда говорила: «Первое – узнать, второе – подумать, третье – сделать». Начнем с изучения местности, – предлагает Исидор Каценберг.

Они бредут вокруг имения. Калиток в стене нет, зато они находят низкий угловой участок стены. Лукреция подтягивается и, оказавшись наверху, подает руку спутнику, который лезет на стену через силу.

В парке они не встречают препятствий. Не слышно сигнализации, нет злых сторожевых собак, статуи не шевелятся, а только провожают укоризненными взглядами.

Лукреция сначала стучит в дверь дома, потом, махнув рукой, достает отмычку и начинает шарить ею в замочной скважине. Удача! Журналисты первым делом зажигают карманный фонарь.

– Мать твердила мне это правило из трех пунктов, потому что я раз за разом поступал наоборот: сначала действовал, а думал только потом. Результаты бывали катастрофическими. Мысли мои были только об одном: как скрыть эти результаты. В последнюю очередь я узнавал о возможных вариантах.

Лукреция успевает поймать на лету фарфоровую статуэтку, которую свалил ее неуклюжий друг. Они освещают фонарем коридор, ведущий в маленькую гостиную. Стены украшены картинами с одной и той же подписью.

– Глядите, наш нейропсихиатр питал слабость к Сальвадору Дали.

Жилище Финчера поражает размерами. Они проходят через гостиную, знакомую по телерепортажам, сделанным в день его гибели. Винный буфет пестрит бутылками заоблачной стоимости. Ящик с сигарами. Витрина с пепельницами, позаимствованными в лучших отелях мира.

– Дорогие вина, сигары, отели-дворцы… Ваш мирской святой и его подружка умели жить! – замечает Лукреция.

Соседняя комната использовалась для игр. Здесь тоже висят копии картин Дали, все до одной на тему оптической иллюзии. Их названия и годы создания выгравированы на бронзовых табличках под рамами. «Великий параноик», холст, масло, 1936 г.: если присмотреться, то в толпе начинает появляться странное лицо. «Бесконечная загадка», холст, масло, 1938 г.: собака и лошадь посреди озера. «Лицо Мей Уэст, сюрреалистическая квартира», гуашь, 1935 г. На полках китайские головоломки и настольные игры на сообразительность.

Рядом библиотека. Слева собрание иллюстрированных изданий, видеодисков, скульптур великих ученых. Справа древнегреческий уголок. Посередине книги на одну тему: об Улиссе. Анализ символики «Одиссеи», «Улисс» Джеймса Джойса, карта возможного путешествия древнегреческого мореплавателя.

– Улисс, опять Улисс… Думаете, эта одержимость может оказаться уликой?

– Возможно, но тогда набралось бы слишком много подозреваемых: Циклоп, Лестригоны, Калипсо, Цирцея, сирены…

– …не говоря о Пенелопе.

Журналисты поднимаются по лестнице в четвертую комнату. Она обтянута красным бархатом, в центре круглая кровать под балдахином, мятое покрывало, гора подушек. Над кроватью зеркало.

– Спальня, что ли?

Они осторожно входят.

Лукреция открывает шкаф и видит несколько комплектов игривого нижнего белья, ящики набиты всевозможными предметами для удовлетворения замысловатых сексуальных фантазий.

– Как я погляжу, их сильно занимала мотивация номер семь, – усмехается Лукреция, вертя в руках раскладное изделие не вполне понятного назначения.

Потом она наклоняется над туфлями на высоченных каблуках.

– Мне бы пошло?

– Вам все идет, Лукреция.

Она кривит губы:

– Нет, я маловата ростом.

– У вас что, комплексы?

– Да, из-за роста.

Исидор берет альбом с фотографиями. Лукреция смотрит на снимки через его плечо.

– Тенардье заказывала фотографии обнаженной Андерсен, – бормочет она. – Вот эта, в одном корсете, подошла бы. Или эта, в латексе. Возьмем? На обложке это была бы бомба!

– Это кража, Лукреция.

– Ну и что? Прежде чем пойти в журналистику, я занималась грабежами.

– А я до журналистики был полицейским. Я не позволю вам воровать фотографии.

Они находят снимки праздника с участием одних и тех же персонажей и с одинаковой подписью – CIEL.

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Скорее всего это какая-то местная ассоциация. Вот, пожалуйста: Club International des Epicuriens et Libertins[2].

Исидор продолжает листать альбом. На многих фотографиях Наташа Андерсен и Сэмюэл Финчер сняты на праздниках в CIEL.

– Смахивает на что-то сексуальное, вроде клуба обмена супругами или чего-то похожего. Да уж, седьмая мотивация доказывает свое могущество.

– А что мотивирует вас, Лукреция? – ни с того ни с сего интересуется Исидор.

Она не удостаивает его ответом.

Пронзительный звонок, оба вздрагивают. Телефон. Журналисты остаются на месте. Рядом раздается другой звук, шорох простыней. Они не заметили, что под смятым покрывалом и горой подушек кто-то лежит.

Наташа Андерсен просыпается. Журналисты прячутся за дверь. Топ-модель бормочет ругательства и накрывает голову двумя подушками, чтобы не слышать звонок. Но телефон трещит не переставая. Женщине приходится встать.

– Спать. Я хотела просто выспаться. Все забыть. Отключить память. Спать! Почему мне не дают спать? Проклятье!

Набросив шелковый халат, девушка, волоча ноги, бредет к телефону. Вынув из ушей затычки, она прижимает трубку к щеке. Пока она возилась, телефон стих.

– Первое – узнать, второе – подумать, третье – сделать, так, что ли? Мы мало знаем, – шепчет Лукреция.

– Наверное, она наглоталась транквилизаторов. Видите пузырьки на столике?

Журналисты забираются в гардероб. Наташа Андерсен проходит мимо, что-то бормоча, и смотрит на себя в зеркало.

– Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи: я по-прежнему красавица из красавиц?

Она с нервным смехом тащится в ванную. Там она отворачивает краны, льет средство для пены, поднимает и закалывает волосы. Раздевшись, она пробует большим пальцем ноги воду. Слишком горячая. Женщина морщится и сильнее пускает холодную воду. В ожидании она принимает перед зеркалом разные позы.

Голая Наташа Андерсен извивается, словно испытывает свою гибкость, потом приближает лицо к зеркалу и приступает к массажу. Внимание переносится на бедра – как там насчет целлюлита? Потом на груди – она приподнимает их, прикидывая, как будет выглядеть в новом бюстгальтере.

– Я думала, что ваша главная мотивация – разгадывание тайн, – шепчет Лукреция Исидору, широко разинувшему рот.

– Одно другому не мешает.

Наташа наклоняется ниже, проверяя воду, решает, что температура ее устраивает, и растягивается в ванне. Ее рука тянется к лежащему на столике острому ножу.

Исидор готов вмешаться. Но оружие понадобилось женщине всего лишь для нарезки огурца, кружки которого она небрежно кладет себе на щеки и на глаза.

– Бежим, – предлагает Лукреция.

В тот момент, когда они покидают свое убежище, снова принимается звонить телефон. Они поспешно отпрыгивают за дверь.

Наташа нехотя вылезает из ванны, накидывает стеганый халат и снимает трубку.

– Да? А, это ты? Кто звонил недавно, тоже ты? Нет, я приняла снотворное, чего ты хочешь? Памятная церемония? Очень мило… Конечно, я знаю… Где она пройдет, наверное, в CIEL? Зря я, что ли, стараюсь поменьше мозолить глаза? Мммм… Конечно, конечно. Да, я тронута. Да, думаю, Сэмми это доставило бы удовольствие… Когда, во сколько? Сейчас возьму записную книжку.

Наташа Андерсен спускается этажом ниже.

Лукреции и Исидору по-прежнему отрезан путь к бегству. Лукреция шепчет на ухо сообщнику:

– Либертарианцы – это мне еще понятно, но кто такие эпикурейцы?

– Последователи философии древнего грека Эпикура.

– Кем был этот Эпикур?

– Его девизом было «Лови момент».

39

У него отняли телевизор! Ему казалось, что он бредит. Сам доктор Финчер взял и отобрал его ненаглядный ящик! Он недоуменно моргал. Но врач поспешил объяснить, что будет замена. И какая!..

– Компьютер со зрительным интерфейсом вместо оптической мышки.

Сэмюэл Финчер установил рядом с больным компьютерный монитор и камеру на треноге у самого его глаза.

Сперва Жан-Луи Мартен не понял, какой будет от всего этого толк. Но потом профессор Финчер объяснил, что это опытный образец, используемый пока что всего дюжиной людей во всем мире. Камера, фиксируя движения глаза, будет молниеносно воспроизводить их на мониторе в виде стрелки-курсора. Глаз смотрит вправо – стрелка скользит вправо, вверх – стрелка ползет туда же. Один раз моргнуть значит кликнуть, два раза – двойной клик. Доктор Финчер включил компьютер.

Сначала у Жан-Луи Мартена мало что получалось. Курсор метался по экрану, скакал из угла в угол, правильно его установить было целой проблемой. Кликать тоже было трудно. Когда курсор застревал, он раздраженно моргал, ненароком запуская ту или иную программу, которую потом приходилось закрывать.

Но «запертому человеку» хватило всего нескольких часов, чтобы натренировать глаз. Для этого он прибег к собственному методу: представлял, что из его зрачка бьет лазерный луч, управляющий стрелкой на экране.

Жан-Луи Мартен провел инвентаризацию имевшихся в компьютере программ. Среди них обнаружилась экранная клавиатура, что дало возможность, наводя курсор на клавиши, печатать тексты. Это было сравнимо с тем, как если бы его мысль, раньше сидевшая взаперти в крохотной тюрьме-черепе, просунула руку сквозь решетку.

Назавтра Жан-Луи Мартен встретил доктора Фишера экранным текстом, набранным им самостоятельно. Сначала огромным жирным «СПАСИБО» шрифтом Times Roman 78-го размера на трех страницах, а потом вот этим: «Доктор Фишер, вы преподнесли мне прекраснейший подарок, о каком я не мог и мечтать! Раньше я только думал, а теперь могу высказаться!»

Доктор Фишер пробормотал ему на ухо:

– Жаль, что я не подумал об этом раньше.

Жан-Луи Мартен открыл текстовую программу и застрочил с наибольшей доступной ему скоростью. Это было нелегко, он делал много опечаток, глаз слезился от напряжения.

«Мы можем поговорить?»

– Конечно, – ответил заинтригованный доктор.

«Сколько мне осталось жить?» – спросил трудяга-глаз.

– Ограничений нет. Все зависит от вашей воли. В случае психологического отказа вы очень быстро увянете. Вы хотите жить, Жан-Луи?

«Теперь да».

– Браво.

«Я хочу поведать миру то, что чувствую. Это так, так…» – Стрелка запрыгала в разные стороны, словно Мартен от волнения утратил контроль за мышцами глаза.

В тот же вечер Жан-Луи Мартен приступил к автобиографии, которую озаглавил «Внутренний мир».

Из-за того, что ему оставалось только размышлять и медитировать, он понял всю колоссальную мощь мысли.

«Есть только три вещи: поступки, речь и мысли. Вопреки тому, что принято считать, я думаю, что речь сильнее поступка, а мысль сильнее речи. Строить и разрушать – это поступки. Но, учитывая необозримость времени и пространства, это мало что значит. История человечества – не более чем череда памятников и развалин, возводимых под радостные вопли, а потом оплакиваемых. Мысль же, что созидательная, что разрушительная, способна безгранично распространяться во времени и в пространстве, производя бесконечное множество памятников и развалин».

Казалось, что его мозг танцует, скачет, прыгает в своей тюрьме.

«Мысли подобны живым существам, обладающим автономией. Она рождаются, растут, множатся, сталкиваются друг с другом и, в конце концов, умирают. Что, если мысли, как животные, претерпевают эволюцию? Подчиняются правилам естественного отбора, по которым самые слабые отсеиваются, а воспроизводятся сильнейшие? Я видел по телевизору профессора Докинза, предложившего понятие «идеосферы». Мне понравилось. Идеосфера – мир мыслей, подобно тому как биосфера – мир животных. Например, Бог. Концепция Бога – это родившаяся однажды идея, с тех пор непрестанно развивающаяся и распространяющаяся, подхватываемая и усиливаемая устно, письменно, средствами музыки, живописи; священники всех религий воспроизводят и интерпретируют ее, приспосабливая к пространству и времени, в которых живут. Но идеи быстро мутируют, обгоняя живых существ. Например, идея коммунизма, порождение мысли Карла Маркса, стремительно распространилась в пространстве, в кратчайший срок захватив половину планеты. Она эволюционировала, трансформировалась и, в конце концов, начала представлять важность для все меньшего числа людей, совсем как вымирающий вид. Но при этом она заставила мутировать и концепцию «капитализма по старинке». В борьбе внутри идеосферы рождаются наши мысли, а потом поступки. А значит, вся наша цивилизация».

Он перечитал написанное. Глядя ослепшим от утомления глазом на экран компьютера, он поймал себя на новой мысли.

«Компьютеры уже близки к тому, чтобы ускорить мутацию идей. Благодаря интернету мысль может быстрее распространяться в пространстве и во времени и еще быстрее приходит в столкновение с мыслями-соперницами и с мыслями-хищницами. Человек наделен потрясающей способностью плодить идеи силой одного воображения. Но далее он обязан их развивать или устранять, если они негативны или потенциально разрушительны».

Он оглядел единственным глазом больных вокруг.

«Бедняги. Возможно, когда-то человек был телепатом, но жизнь в обществе принудила его расстаться с этой способностью».

Слух, отточенный прозябанием в темноте, улавливал разговоры санитаров вдалеке. Речь шла об отсутствующем человеке, которого они увлеченно осуждали.

«Они не сознают силу слов, иначе не были бы с ними так расточительны».

Жан-Луи Мартен фонтанировал мыслями на тему мыслей.

Через несколько недель была готова рукопись примерно на восемьсот страниц. Доктор Финчер прочел ее, одобрил и разослал по парижским издательствам. Из их ответов следовало, что эта тема вышла из моды. В 1998 году парижский журналист Жан-Доминик Бобби, ставший жертвой синдрома «запертого человека» вследствие сердечно-сосудистого заболевания, написал о своем недуге книгу «Скафандр и бабочка». Он создавал книгу сложным способом: в нужный момент останавливал секретаршу, перечислявшую буквы алфавита. Этот метод по кропотливости оставлял далеко позади технологичный визуально-компьютерный интерфейс Мартена.

Жан-Луи с удивлением обнаружил, что, как ни велика твоя беда, ты никого не интересуешь, если оказался не первым.

40

CIEL расположен над Каннами, всего в десятке километров от Круазет. Снаружи постройка смахивает на старую провансальскую ферму, впечатление усиливают оливковые рощи и инжирные деревья. В нос бьют ароматы гарриги, шалфея и лаванды. Обветшалые деревянные ворота и предупреждение «Осторожно, злые собаки» вызывают у чужаков настороженность. На маленькой медной табличке значится «CIEL, Международный клуб эпикурейцев и либертарианцев».

Лукреция дергает цепочку звонка. Слышатся шаги, открывается окошечко.

– По какому вопросу? – спрашивает обладатель синего глаза.

– Мы журналисты, – сообщает девушка.

Здоровенный сторожевой пес разражается лаем, словно ему знакомо это слово. Человек за воротами с трудом его утихомиривает.

– Здесь частный клуб. Мы не приветствуем огласку.

Исидор исправляет оплошность коллеги:

– Мы хотим записаться в ваш клуб.

Постепенно лай стихает.

Пса уводят. Шаги возвращаются. Лязгают отодвигаемые один за другим засовы.

Внутри просторно и шикарно. Много украшений, позолоты, зеркал, картин. Провансальский сельский дом оказался образцом утонченности. В прихожей мебель из дерева ценных пород. Приятная прохлада.

Впустивший их человек – худой шатен с седой бородой, обрамляющей овальное лицо.

– Прошу прощения, мы обязаны соблюдать осторожность. Мы не доверяем журналистам. О нас уже наплели кучу небылиц.

Вход сторожит огромный мраморный Эпикур в тоге до пола, на постаменте красуется его знаменитый девиз Carpe diem. Этот Эпикур имеет странное сходство с человеком, открывшим ворота. Такие же заостренный нос и длинный подбородок, те же сумрачная физиономия и борода с завитками.

Хозяин протягивает руку.

– Меня зовут Мишель. Чтобы записаться, заполните формуляр. Откуда вы знаете о нашем клубе?

– Мы дружили с Сэмюэлем Финчером, – выпаливает Лукреция.

– Друзья Сэмми! Почему вы сразу об этом не сказали? Друзья Сэмми – желанные гости в CIEL.

Мишель берет Лукрецию под руку и ведет ее в зал в глубине помещения, где накрывают столы.

– Сэмми! В субботу будет большой пир, посвященный его памяти. Его смерть стала для нас таким…

– Горем?

– Нет, откровением! Его кончина становится теперь для нас, эпикурейцев, желанной целью: умереть, как Сэмми, умереть от экстаза! Можно ли мечтать о более невероятном завершении жизни? Счастье в финале – и занавес. Чертов Сэмми, ему всегда везло… Он был счастливчиком в профессии, в личной жизни, стал чемпионом мира по шахматам, и в довершение всего смерть как апофеоз!

– Можно осмотреть ваш клуб? – прерывает его излияния Исидор.

Главный эпикуреец с подозрением смотрит на толстого журналиста.

– Месье – ваш муж?

– Он? Нет, это мой… старший брат. У нас разные фамилии, потому что я оставила фамилию первого мужа.

Исидор не осмеливается опровергать вранье партнерши. На всякий случай, чтобы не проговориться, он забрасывает в рот леденец. Президент клуба эпикурейцев облегченно переводит дух.

– Значит, вы оба… холосты. Я уточняю это потому, что, признаться, у нас много холостых членов, и они не приветствуют супружеские пары, чье поведение отличается чрезмерной… буржуазностью. Мы здесь поклоняемся свободе. L в аббревиатуре CIEL – это либертарианцы.

Болтая, он откровенно пялится на молодую журналистку.

– Потому мы и захотели вступить в клуб, месье… Мишель, – бормочет она.

– Месье Мишель! О, боги! Называйте меня Мишей. Здесь все зовут меня Мишей.

– Вы можете познакомить нас с клубом, месье… Миша? – не отстает Исидор.

Глава клуба ведет их к двери с табличкой «MIEL. Musee international de l’epicurisme et du libertinage»[3].

– Эпикурейство – это философия, либертарианство – подход, – объясняет он. – Остается сожалеть, что оба понятия приобрели столь непристойное толкование.

Он подводит их к первому экспонату музея – скульптурному изваянию человеческой клетки из прозрачной смолы.

– Прежде чем стать постоянным директором клуба, я преподавал в одном из лицеев Ниццы философию.

Лукреция и Исидор таращатся на клетку.

– У меня своя теория: конечная цель всего на свете – удовольствие. Удовольствие – жизненная необходимость. Даже самая элементарная клетка стремится к удовольствию. Для нее это – получить сахар и кислород. Ее функционирование направлено на то, чтобы организм, в состав которого она входит, непрерывно отправлял ей все больше сахара и кислорода. Все остальные удовольствия проистекают из этой первичной потребности.

Они ходят вокруг прозрачной овальной скульптуры.

– Удовольствие – единственная мотивация всех наших поступков, – продолжает Миша, обращаясь к Лукреции. – Кстати, я сейчас подсмотрел, как ваш брат тайком вынимал из кармана конфетку. Отлично, это эпикурейский поступок. Он быстро подпитывает свои клетки дополнительным сахарком, то-то они радуются! При этом он забывает о настойчивых напоминаниях дантистов: «Осторожно, кариес!»

Посетители приближаются к сцене на библейский сюжет: Адам и Ева грызут яблоко.

– Фрукты, сладкий дар Бога! Этот эпизод доказывает, что Бог задумывал нас как существ, охотящихся за удовольствиями. Еда – не автоматическое действие. Не будь в еде вкусового удовольствия, разве стали бы мы так утруждаться: лазить на верхушки деревьев за плодами, а потом гнуться в три погибели, занимаясь посевом, поливом, сбором урожая?

Миша ведет их к другим библейским скульптурам – с участием Ноя и его детей.

– Не будь в любовном акте удовольствия, разве пришло бы мужчине в голову прилагать столько усилий на соблазнение женщины, принуждение ее к раздеванию и к согласию на прикосновения? А она сама стала бы терпеть проникновение?

Скульптуры становятся все более вольными. Исидор и Лукреция проходят мимо рисунков со средневековыми сценами.

– Вопреки принятым представлениям, – комментирует Миша, – человек прошлого относился к своим удовольствиям легче, чем современный человек. На Западе раскол произошел ориентировочно в XVI веке. Религиозные войны и излишняя стыдливость при переходе христиан к протестантизму заставили людей соблюдать дистанцию. Средние века, которые мы по прихоти историка Мишле считаем мрачной эпохой, на самом деле были гораздо чувственнее Ренессанса. Вплоть до XVI века секс считался нормальной естественной потребностью.

Миша указывает на картину с изображением кормилицы.

– У некоторых кормилиц была привычка раздражать половые органы младенцев для их успокоения и убаюкивания. Прошло немало времени, прежде чем мастурбацию стали считать причиной болезней и даже безумия. Для борьбы с эрекцией в буржуазных семьях считалось хорошим тоном надевать на крайнюю плоть железное кольцо.

Он демонстрирует соответствующие приспособления. Лукреция замечает, что они снабжены направленными внутрь шипами.

– Когда-то во многих французских городах бургомистры финансировали открытие публичных домов для «уравновешивания сограждан и наставления молодежи».

На гравюрах изображены злачные места изнутри.

– Монахи не были обязаны соблюдать воздержание, им запрещался только брак, чтобы не разбазаривать церковную собственность.

Далее следуют сцены в общественных банях.

– В парилках, построенных в центре городов, мужчины и женщины мылись обнаженными. С целью дискредитации этих заведений Церкви придется объявить их рассадниками холеры и чумы. К 1530 году все они будут окончательно закрыты.

Миша указывает на одну из гравюр с изображением широкой кровати:

– Люди спали голыми, чаще всего всей семьей. Ширина кровати позволяла укладывать туда также слуг и случайных гостей. Есть подозрение, что тела соприкасались, по крайней мере для тепла. Только в XVI веке появляется первый элемент, отрицающий удовольствие, – ночная рубашка.

Он демонстрирует старинную сорочку:

– Из-за этой бесполезной одежды люди теряют привычку спать обнаженными, соприкасаться, гладить и ласкать друг друга. Герцогиня Бретонская записала, что для любви у дворянок были ночные рубашки с вырезами на уровне лобка. Вокруг этой дыры вышивали благочестивые сюжеты. Вместе с ночной рубашкой приходит целомудрие, а потом и стыд обнажать тело! Люди даже принимали ванну и мылись в рубашках. Каждый сам по себе, в собственной кровати и в ночной сорочке.

Далее вниманию экскурсантов предлагаются вилка и носовой платок:

– В те же самые времена грянули еще две антиэпикурейские катастрофы: носовой платок и вилка. Первый не давал прикасаться к собственному носу, вторая – к еде. Осязание лишалось смысла. Удовольствие превращалось в табу.

Они задерживаются перед литографией: древнеримская арена, львы рвут на части святого.

– А это противоположный лагерь. Там тоже давно не сидели сложа руки. Противоположность эпикурейству – стоицизм.

Это слово Миша произносит с неприязненной гримасой.

– Стоик извратил поиск удовольствия. Эпикуреец желает удовольствия здесь и сейчас. Стоик воображает, что боль в настоящем гарантирует гораздо больше удовольствия в будущем. Чем сильнее он страдает сейчас, тем выше его убежденность, что завтра он будет вознагражден. При всей иррациональности такова драма человеческой извращенности.

Миша подводит гостей к фотографии горы, на которой стоит мужчина, демонстрирующий отмороженные пальцы.

– Зачем, по-вашему, совершает свой подвиг альпинист, покоряющий Эверест? Ему холодно, он мучается, но терпит, потому что думает, что потом обретет горы любви. Как же я презираю героев!

– Некоторые геройствуют из романтических побуждений, – подает голос Лукреция.

– Романтизм – высший аргумент, узаконивающий антигедонизм. Невозможная любовь – это, может, и романтично, но я предпочитаю любовь реальную. Слыша от девушки «нет», я перехожу к следующей. Будь я Ромео из пьесы Шекспира, я бы заранее уловил проблемы, которые возникли бы с семейкой Джульетты, и во избежание лишних хлопот стал бы волочиться за другой.

– Вы не любите стоиков, не любите героев, не любите романтиков – короче, вам не по сердцу все, о ком слагают красивые легенды, – подытоживает Лукреция.

– Зачем страдать? Ради чего отказываться от удобств и наслаждений? Уверяю вас, борьба за удовольствие не так уж очевидна и не является заранее выигранной. Эпикур говорил: «Смысл жизни в бегстве от страдания». Но взгляните, сколько людей из сил выбиваются, приводят притянутые за уши объяснения, лишь бы погрузиться в скорбь и гордо ее переносить!

– Наверное, это тоже своего рода удовольствие – сетовать! – мрачно замечает Исидор.

Миша указывает им на место в музее, именуемое, судя по табличке, «Галереей подвигов». Там развешены фотографии людей, лакомящихся мясом с вертела на вершине вулкана и принимающих массаж от рук миловидных азиаток.

– Удовольствие – это еще и подготовка, – объясняет Миша. – Иногда ради какого-то особенного блюда члены нашего клуба голодают по два дня. Кроме того, мы, как показано на этих фото, поднимаемся на вершины вулканов, чтобы слушать музыку, и занимаемся любовью под водой, с аквалангами. Желание удовольствий, кроме всего прочего, обостряет изобретательность.

Они минуют портреты великих адептов удовольствия: Бахуса, Диониса. На гравюре изображен молодой Рабле, не забыт и его девиз: «Делай, что хочешь». Здесь же слова Лабрюйера:[4] «Прежде чем обрести счастье, надо засмеяться. Хотя бы от страха умереть, не засмеявшись».

– Великие эволюционисты XIX века, такие как Герберт Спенсер и Александр Бейн, хорошо все это понимали и считали тягу к удовольствию элементом естественного отбора. Уже тогда они ввели понятие «выживание наиболее приспособленного к наслаждению», гораздо более тонкое, чем «выживание сильнейшего».

На очереди внушительная библиотека, где теснятся тома с выразительными названиями, рассортированными по категориям: «простые удовольствия», «сложные удовольствия», «удовольствия в одиночку», «удовольствия в группе».

– Здесь мы пытаемся составить исчерпывающий список всего, что приносит удовлетворение: от расчесывания места комариного укуса до космического полета, не исключая чтения газеты в кафе, прогулки по берегу реки, купания в молоке ослицы и кидания камешков рикошетом. Приходится смиренно признать, что успешная жизнь – это не что иное, как собрание маленьких приятных моментов.

– Выходит, худший враг удовольствия – счастье! – заявляет ударившаяся в философию Лукреция.

Директор CIEL проявляет к этому высказыванию живой интерес:

– Без сомнения! Счастье – абсолют, которого надеются достичь в будущем. Удовольствие относительно, зато оно возможно здесь и сейчас.

Миша приглашает их пройти к бару, охраняемому ливрейным мажордомом, и заказывает некую зеленую массу в окаймлении розовой массы с каплей цвета охры.

– Что это?

– Попробуйте.

Лукреция высовывает острый язычок. Пока что она ничего не чувствует. Обычно кончик языка реагирует только на сахар, содержание которого должно быть не менее половины процента, иначе вкус не чувствуется.

Лукреция корчит недоуменную гримасу, но Миша настаивает. Тогда она берет ложечку и опасливо, как лекарство, съедает несколько граммов подозрительного разноцветного кушанья. Пухлые губки смыкаются, во рту происходит работа. Для большего эффекта она жмурится. Язык покрыт маленькими розовыми бугорками-сосочками. В каждом находятся вкусовые почки – пучки яйцевидных нервных клеток с порами. Транслируемое от них в мозг ощущение интерпретируется как вкус пищи: сладкий, соленый, кислый, горький. Кончик языка проводит разделение на сладкое и горькое, соленое и кислое определяют его боковые поверхности.

В предложенном блюде Лукреция находит сладость и соль, но не горечь и не кислоту.

– Вкусно, – соглашается она. – Так что это?

– Японское кондитерское изделие из красной фасоли. Я не сомневался, что вам понравится.

Исидор, твердый сторонник классических сладостей, просит фисташковое мороженое со взбитыми сливками.

– Вы любите сливки? Ничего удивительного, ведь у них вкус материнского молока. Мы беспрестанно стремимся деградировать, превратиться в младенцев и снова представлять одно целое с матерью и с вселенной. Это сулит могущество. До девятимесячного возраста младенец воображает, что он – это все сущее. Мы испытываем ностальгию по этой иллюзии и отчасти находим ее в сливках.

Исидор размешивает мороженое, превращая его в аппетитную кашу из фруктов и сливок.

– Финче… Сэмми часто говорил о мотивации, – небрежно бросает он.

– Зачем мотивация? Поговорим об удовольствии, – отвечает Миша. – Прекращение боли – удовольствие. Есть, спать, пить, заниматься любовью – удовольствия. Сэмми не был помешан на мотивации, его больше занимало удовольствие. Но само это слово сегодня вызывает столько подозрения, что он не рисковал его произносить. Тем не менее я убежден, что именно это слово сидело у него в голове, когда после победы над Deep Blue IV он твердил про мотивацию. Его смерть доказывает это убедительнее всего. Должен вам сказать, что эта формула вошла в наш жаргон: «финчеризоваться» значит умереть от экстаза в разгар любовного акта.

– Вы полагаете, что он скончался от любви? – спрашивает Лукреция, прочтя у себя за спиной очередной лозунг: «Лучше грех, чем лицемерие».

– Конечно! Его мозг был сокрушен сильнейшим оргазмом!

– Слышу, здесь говорят об оргазме. Можно принять участие?

К ним присоединяется мужчина с обликом английского денди. Словно присыпанные перцем пополам с солью волосы, узкие усики, правый край которых он не перестает пощипывать, льняной костюм, белая рубашка, небрежно накинутый на шею шелковый шарф, сильно загорелое лицо, даже для обитателя Лазурного Берега, немного манерные, но бесконечно грациозные движения.

– Познакомьтесь: Жером, столп нашего клуба.

– Признайся, Миша, ты скрывал от меня новых участников, будоражащих чувства?

Жером наклоняется к руке Лукреции для поцелуя.

– Жером Бержерак, к вашим услугам.

На визитной карточке, которую он изящно подает, значится: «Жером Бержерак, праздный миллиардер». Лукреция находит эту идею забавной.

– Что значит праздный миллиардер? – интересуется она.

Он подсаживается к ней, вставляет в правый глаз монокль и морщит щеку, чтобы монокль не выпал.

– Как-то раз я плыл на своей двадцатипятиметровой парусной яхте в компании трех девушек по вызову, рыжей, блондинки и брюнетки. Они загорели почти дочерна, старшей было двадцать два года. Я только что закончил заниматься любовью с ними по очереди и со всеми тремя одновременно и потягивал шампанское, любуясь издали поросшими кокосовыми пальмами островами, бирюзовым морем и апельсиновым закатом. «Что теперь?» – задал я себе вопрос. Меня охватила тоска. Я достиг вершины того, что могло предложить человеческое общество, дальнейшее восхождение было уже не для меня. Знаете, как ученики, набирающие двадцать баллов из двадцати и уже неспособные превзойти себя. Это понимание меня удручило, я стал искать, что находится дальше вершины, и нашел CIEL[5], не так ли?

Миша наливает всем шампанского и предлагает тост:

– За CIEL!

– За Эпикура!

– За Сэмми!

– Я знал Сэмми, – говорит Жером после паузы. – Это был человек с большим сердцем. Ему повезло, он отстаивал благородное дело: доказывал достоинства человека, который всегда превзойдет машину. Он не был эпикурейцем-простаком, каких мы во множестве видим здесь, путающим эпикурейство и эгоизм, без обид, Миша! Сэмми искренне верил, что эпикурейство – путь к мудрости. Верил ведь?

Жером вертит свой бокал.

– В субботу у нас вечер, посвященный его памяти, – сообщает Миша. – Наташа подтвердила, что придет.

– А нам можно? – спрашивает Лукреция.

– Конечно, ведь вы вступили в клуб…

Жером Бержерак нехотя прощается, посылая всем воздушный поцелуй.

41

Доктор Сэмюэл Финчер был поражен тем, что книга Жан-Луи Мартена ни у кого не вызвала интереса. Чтобы утешить его после неудачи в издательском мире, Финчер пригласил компьютерщика, и тот наладил выход в интернет.

Теперь Жан-Луи Мартен мог не только получать информацию, но и распространять ее напрямую, без посредников.

Его ум, запертый в больничных стенах, наконец-то вырвался за их пределы. Высунувшаяся за решетку рука черпала и раздавала сведения полными горстями.

Поисковая система познакомила Мартена с особым сайтом, посвященным его недугу – синдрому «запертого человека». Иначе это называлось «синдромом погребенного заживо». Врачи – мастера меткого словца. Надо же было так случиться, чтобы он угодил именно сюда, в форт Сент-Маргерит, где когда-то томился Узник в железной маске!

Там же, на сайте, рассказывалось об американце Уоллесе Каннингеме, таком же страдальце, которого лечили новым способом.

В 1998 году невролог Филип Кеннеди и программистка Мелоди Мур прикрепили к коре головного мозга электроды, улавливавшие его сигналы, преобразовывавшие их в радиоволны, а те расшифровывались компьютером. Таким образом, одной лишь силой мысли Уоллес Каннингем управлял компьютером и общался со всем миром.

К своему огромному удивлению, Мартен узнал, что мозговые импланты позволяли американцу писать практически со скоростью мысли.

Двое «запертых», француз и американец, установили диалог по-английски.

Но, едва узнав, что Жан-Луи поражен одним с ним недугом, Уоллес ответил, что не желает продолжать разговор. Он признался, что намерен общаться только со здоровыми людьми. По его мнению, достоинство интернета заключалось в том, что тот позволяет не судить о другом по внешности. Его отталкивала сама мысль о создании виртуальной деревни инвалидов. «Выразителен сам ваш псевдоним – Овощ. Сразу видно, кем вы себя представляете. Лично я назвался Суперменом!..»

Жан-Луи Мартен не нашел, что ответить. До него вдруг дошло, что помимо тюрем психики существуют еще и темницы предрассудков. Каннингем сумел понять, где пролегают их пределы.

Он обсудил это с Финчером. Бегая глазом по экрану, он указывал на буквы алфавита, из которых составлял слова.

«У меня впечатление, что наша мысль никогда не бывает свободной», – написал он.

– Что вы хотите сказать? – спросил нейропсихиатр.

«Я несвободен. Я принижаю себя. Мы зависим от предрассудков. Мы исходим из предвзятых соображений о реальности и стараемся подверстать под них реальность. Я завел об этом речь в своей книге, но ушел недалеко».

– Продолжайте, мне это интересно.

Финчер терпеливо ждал, пока Мартен разовьет свою мысль. Фразы рождались долго и трудно:

«Школа, родители, окружение куют решетки предвзятого восприятия мира. Мы на все взираем через эти кривые призмы. В итоге никто не видит происходящего на самом деле. Мы замечаем только то, что заранее настроились увидеть. Мы бесконечно воссоздаем мир таким, чтобы он отвечал нашим предрассудкам. Наблюдатель меняет то, что наблюдает».

Этот вывод позабавил нейропсихиатра, смотревшего теперь на пациента другими глазами.

«Для меня болезнь – это поражение. Для меня быть инвалидом стыдно. Общаясь с другими, я бессознательно требую напоминать мне это снова и снова. Это происходит помимо моей воли».

Ученого впечатлила производительность Жан-Луи Мартена: он печатал теперь почти так же быстро, как опытный секретарь, скорость изложения мысли почти не отличалась от скорости обычной речи. Функция создает орган. Время, потраченное на писание книги, не стяжало ему литературной славы, зато наделило его удивительной живостью.

– Осознать это равносильно тому, чтобы начать освобождаться от предрассудков, – ответил Финчер.

«В сущности, мы опускаем шлагбаум перед реальностью. Мы свято верим во что-то, и, если реальность противоречит этому, мы стараемся понять ее шиворот-навыворот. Например, если я уверен, что люди будут меня отвергать, заметив, что я инвалид, но сталкиваюсь с тем, что этого не происходит, я начинаю по-своему толковать малейший их намек, лишь бы была возможность заключить: «Видите, меня отвергают, потому что я инвалид».

– Таков принцип паранойи: страх создает опасность.

Сэмюэл Финчер вытер слюну, текшую у Жан-Луи изо рта.

«Дело обстоит еще хуже: мы проявляем агрессию в отношении реальности. Мы постоянно изобретаем реальность, удобную только для нас, и, если она не согласуется с реальностью других, мы отрицаем чужую реальность!»

Глаз Жан-Луи Мартена горел то ли негодованием, то ли воодушевлением, этого никто не смог бы разобрать.

«По-моему, все мы безумцы, доктор. Мы искореживаем реальность, потому что не способны принять ее такой, какая она есть. Самыми симпатичными кажутся те люди, кто удачнее всего скрывает свое восприятие реальности и создает впечатление, что принимает реальность других. Если бы мы выкладывали все, что на самом деле думаем, то только бы и делали, что ссорились».

Он помедлил.

«Наверное, это самое ужасное осознание: я считал себя инвалидом в физическом смысле, но теперь, хорошенько поразмыслив, понимаю, что я умственно неполноценен. Я лишен способности постигать мир».

Доктор Финчер ответил не сразу.

«Найдется ли хоть один человек, способный принять неприкрытую реальность такой, какая она есть, без желания ее исказить?» – спросил Жан-Луи Мартен.

– Я бы сказал, что в этом состоит цель здравомыслящего человека. Принимать мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким мы его представляем, и не таким, каким нам хотелось бы его видеть.

«Лично я думаю, что мы сами придумываем реальность. Мы грезим о самих себе. Мозг превращает нас в шесть миллиардов богов, почти не сознающих свое могущество. Я намерен создать собственный способ восприятия мира и себя самого. Впредь я буду считать себя шикарным парнем в захватывающем и неведомом мире, против которого у меня нет никаких предрассудков», – написал Жан-Луи Мартен.

Сэмюэл Финчер был вынужден пересмотреть свое отношение к больному. Куда девался служащий юридического отдела Кредитно-вексельного банка Ниццы? Мартен был гусеницей, превращающейся в бабочку, только разноцветные крылышки разворачивал его дух, а не тело.

– Вы меня изумляете, Мартен.

«Сегодня ночью мне приснился сон, – продолжил больной. – Будто бы у меня роскошный салон, где в разгаре людный праздник. Почему-то там были и вы – с огромной трехметровой головой!»

Сэмюэл Финчер взял его руку.

– Сон – единственный момент нашей свободы. Мысли пускаются в вольный полет. Ваш сон ничего не значит, разве что вы меня переоцениваете.

42

Полдень, в CIEL весело и людно. К провансальской усадьбе, где помещается эпикурейский клуб, подъезжают один за другим блестящие лимузины. Из них выходят безукоризненные франты. Женщины в модных нарядах обмахиваются веерами и поправляют шляпки. Солнце палит вовсю.

Исидор и Лукреция останавливают свой мотоцикл с коляской. Сняв шлемы и очки, они натягивают под красно-черными плащами вечерние наряды: у Лукреции это лиловое платье с разрезом, у Исидора поплиновая рубашка и зеленый пиджак. Лукреция сбрасывает мотоциклетные башмаки и надевает на сетчатые чулки черные туфли на высоких каблуках. Исидор остается в мокасинах. Он любуется спутницей: никогда еще он не видел ее такой нарядной. В этот раз перед ним не девчонка-сорванец, а женщина-вамп. Платье очень идет ее длинным рыжим волосам, изумрудные глаза совсем немного подведены черной тушью. Яркая губная помада совершенно изменила ее облик. Благодаря каблукам девушка подросла на несколько сантиметров.

– Туфли новые и жмут, – жалуется она. – Поторопимся, хочется поскорее их сбросить.

Журналисты пристраиваются к очереди из гостей, которых развлекает симфоническая музыка из колонок.

Жером Бержерак в кашемировом пиджаке и с моноклем в руке здоровается с ними и изъявляет желание похвастаться своей «Мими».

– Это ваша спутница?

Вместо ответа миллиардер ведет их за усадьбу. Там, посредине поля, красуется «Мими» – воздушный шар, постепенно наполняемый теплым воздухом при помощи огромного вентилятора. Купол понемногу приобретает сферическую форму, на нем уже можно узнать трехметровую физиономию Сэмюэла Финчера.

– Это в память о Сэмми. Так он остается среди нас. Накачивание воздухом занимает много времени, но, надеюсь, в конце нашего праздника Мими присоединится к завершающему апофеозу.

Жером снова целует руку симпатичной журналистке.

– По-прежнему богаты и праздны?

– Как всегда.

– Если у вас водятся лишние деньги, я могу оказать вам помощь.

– Берегитесь! Когда у человека нет денег, он воображает, что они решили бы все затруднения, но когда они имеются, как у меня, то с ними нет сладу. Сами посудите: на прошлой неделе я зачем-то купил билет лото и выиграл! Такова жизнь, множится только то, в чем не нуждаешься. К примеру, я бы предпочел не испытывать нужды в вас…

Исидор начинает проявлять нетерпение:

– Знаешь, сестренка, кажется, начинается праздник. Не хочется ничего пропустить.

Они входят. Миша отдает охраннику распоряжение пропускать людей, не относящихся к числу завсегдатаев.

Они садятся за позолоченный столик. Пользуясь тем, что длинная скатерть скрывает ее ноги, Лукреция сбрасывает туфли и массирует натертые пальцы. Даже если в Европе в отличие от Китая, говорит она себе, женщинам не уродуют ноги колодками, западный мужчина придумал моду, причиняющую страдание самому чувствительному месту – ногам. Она растопыривает пальцы с накрашенными ногтями, надеясь, что мучение во имя красоты и грации быстро забудется.

Распорядитель раздает карточки с программой: еда, речи, сюрпризы.

Все уже сидят, двери закрываются. Звучит «Гимн радости» Бетховена, сцена освещается прожекторами. Миша поднимается на трибуну с бумагами в руках и произносит небольшую речь на тему удовольствия.

Президент CIEL напоминает, что удовольствие – долг каждого человека. «Люби себя, и ты познаешь небеса и богов», – перефразирует он Сократа, учившего «познавать самого себя». Выступающий клеймит стоиков, романтиков, героев, мучеников и всех мазохистов, не понявших, что главный движитель жизни – удовольствие здесь и сейчас.

– Бог любит смотреть, как мы наслаждаемся, – резюмирует он.

Аплодисменты.

– Спасибо. Угощайтесь. Ешьте руками, если вам так больше нравится. И не забывайте: лучше грешить, чем лицемерить.

Ливрейные официанты подают деликатесную черную икру и шампанское с указанием года на бутылках. Икринки лопаются на зубах, их сок и вкус заставляют блаженно жмуриться. Шампанское смывает эти обреченные зародыши, к вкусу белого винограда добавляется игра пузырьков. К наслаждению вкусом добавляется наслаждение ароматом.

Миша напоминает повод для пира – дань памяти о докторе Сэмюэле Финчере.

– Какое бы восхищение ни вызывал у нас Финчер – психиатр-реформатор и изобретательный невролог, Финчер – гениальный шахматист, я хочу восславить здесь Финчера, остававшегося до самой смерти образцовым эпикурейцем! Повторяю, друзья мои, мы собрались здесь не для того, чтобы горевать. Не для того пришли мы в этот мир, чтобы умереть несчастными. Пусть лик Сэмюэла Финчера озарит наш путь! Умереть счастливыми. Умереть от удовольствия. Умереть, как Финчер!

Новая овация.

– Спасибо. Еще одно. Мы горды приветствовать среди нас Наташу Андерсен.

Топ-модель встает под звучащий на весь зал «Гимн радости». Оглушительные аплодисменты. Хлопая в ладоши вместе с остальными, Лукреция Немрод наклоняется к Исидору Каценбергу:

– Форменная ледышка! Никогда не понимала, чем так влекут мужчин эти скандинавские дылды-блондинки.

– Наверное, тем, что в них угадывается вызов. Именно из-за бесчувственного облика возникает желание заставить их вибрировать. Взять Хичкока: он любил только холодных блондинок, утверждая, что, когда они делают нечто хотя бы немного отличное от обыденного, это кажется чем-то невероятным.

Наташа Андерсен наклоняется к микрофону:

– Добрый вечер. Сэмюэл был бы рад очутиться сейчас здесь. Незадолго до смерти, разговаривая со мной в машине, он сказал: «Думаю, сейчас переходный период, все становится возможно, завоевания человеческого ума не знают преград, не считая наших собственных страхов, нашего архаизма, зажатости, предрассудков».

Аплодисменты.

– Я любила Сэмюэла Финчера. Это был светлый ум. Это все, что я хотела сказать.

Она садится, и пир возобновляется. Официанты приносят большие блюда с холодными и горячими кушаньями. Свет тускнеет, Бетховена сменяет Гендель – так лучше для пищеварения.

Исидор и Лукреция подкрадываются к Наташе Андерсен.

– Мы расследуем смерть Финчера.

– Вы из полиции? – спрашивает топ-модель, не глядя на них.

– Нет, мы журналисты.

В обращенном на них взгляде Наташи Андерсен нет ни капли приязни.

– Мы думаем, что это убийство, – выпаливает Исидор.

Она механически улыбается:

– Он умер в моих объятиях. В комнате больше никого не было, – чеканит она, высматривая поблизости кого-нибудь, беседовать с кем было бы приятнее, чем с ними.

– Наши чувства порой обманчивы, – стоит на своем Лукреция. – Судмедэксперт, вскрывавший его тело, был убит в тот самый момент, когда мог ввести в расследование нечто новое.

Ответ Наташи Андерсен неспешен и отчетлив:

– Предупреждаю, если вы напишете нечто, вредное для моего имиджа или для памяти моего бывшего спутника, то будете иметь дело с моими адвокатами.

Взгляд топ-модели – вороненая сталь – встречается с изумрудным взглядом журналистки. Смотря друг на друга, женщины не улыбаются, их взоры материальны.

– Мы здесь с целью вам помочь, – пытается снять напряжение Исидор.

– Знаю я вашу братию, все вы одним миром мазаны. Вас хлебом не корми – дай использовать мое имя в броской статейке, – припечатывает их Наташа Андерсен.

Подходит Миша, теперь его обязанность – представить гостей вдове. Лукреция и Исидор ретируются.

– Она вам не понравилась? Ничего удивительного, девушки друг друга терпеть не могут, – хихикает Исидор.

Лукреция пожимает плечами:

– Знаете, чего мне сейчас больше всего хочется?

43

«…Такой же церебральный имплант, как у Уоллеса Каннингема».

Финчер посмотрел на больного:

– Увы, это слишком дорогостоящая операция. В больнице мне что ни день урезают финансирование. Как я погляжу, начальство предпочитает выделять деньги на тюрьмы, это успокаивает «буржуа-налогоплательщика-избирателя». О безумцах проще запамятовать.

Глаз Мартена вспыхнул. Последовала виртуозная глазная гимнастика.

«Что, если я найду способ озолотить вашу больницу?»

Врач наклонился над пациентом и прошептал ему на ухо:

– Все равно я не обладаю необходимым ноу-хау. Трепанация – тонкая и ответственная операция. Мельчайшая погрешность чревата тяжкими последствиями.

«Я готов рискнуть. Вы согласитесь сделать операцию, если мне удастся превратить вашу больницу в процветающую клинику?»

Сэмюэл Финчер согласился, но не избавился от сомнений.

Жан-Луи Мартен не мог выразить свою убежденность мимикой, поэтому застрочил с максимальной скоростью:

«Помните, Сэмюэл, вы говорили мне, что готовы на далеко идущие реформы. Я вам помогу».

– Вы не представляете, что значит хоть что-то сдвинуть здесь с мертвой точки.

«Ничего не делается не из-за сложностей, сложности возникают из-за ничегонеделанья. Уверен, успехи уже были, просто они забыты. Доверьтесь мне».

Нейропсихиатру ничего не оставалось, кроме как подмигнуть больному в знак согласия.

Жан-Луи Мартен, провожая его взглядом, мечтал не оплошать.

Он стал рассматривать проблему во всех ракурсах. Начать следовало с исторических примеров.

В Древней Греции бытовала церемония сбрасывания деревенских дурачков в море для искупления прегрешений общины. В Средневековье дурачков терпели, зато предавали суду и сжигали на кострах за колдовство тех, кого считали одержимыми.

В 1793 году, когда на улицах Парижа бурлила Французская революция и во всех сферах общественной жизни бушевал ветер перемен, директором больницы Бисетр, крупнейшей лечебницы для умалишенных Франции, был назначен молодой врач Филипп Пинель, друг Кондорсе. Там он столкнулся с плачевным положением пациентов. Запертые в темных склепах, а то и в клетках в один квадратный метр, избиваемые, всю жизнь проводящие в цепях, безумцы были низведены до животного состояния. В качестве способа успокоения применялись кровопускания, погружение в ледяную ванну, слабительные средства. Вдохновленный разрушением Бастилии, Филипп Пинель предложил ознаменовать пришествие новой эры открытием дома для умалишенных. Эксперимент получил одобрение – за здравствует свобода!

Жан-Луи Мартен рассказал про Пинеля Финчеру и предложил продолжить эксперимент революционера.

– Что было потом?

«Большинство тех, кого освободил Пинель, попросились обратно в психбольницы».

– Значит, он потерпел неудачу?

«Филипп Пинель застрял на полпути. Важно не то, где находятся безумцы, а то, что они делают. Пинель настаивал на том, что сумасшедшие – нормальные люди. Нет, они не нормальные, а другие. Поэтому их надо не нормализовать, а поддержать в их особости. Уверен, умственное повреждение можно превратить в достоинство. Да, они опасны, да, некоторые склонны к самоубийству, нетерпимости, нервным срывам, разрушению всех и вся, но их негативную энергию можно перенаправить, преобразовать в позитивную. В неисчерпаемую энергию безумия».

44

Исидор залпом осушает бокал.

– Чего бы вам сейчас хотелось?

– Сигарету!

Лукреция Немрод встает, подходит к соседу, отходит от него с ультралегкой ментоловой сигаретой и с наслаждением затягивается.

– Вы курите, Лукреция?

– Все эти эпикурейцы убедили меня в справедливости их лозунга Carpe diem. Как это, кстати, переводится? «Пользуйтесь каждым мгновением, как если бы он был последним». В любой момент с нами может произойти какая-нибудь гадость. Если сейчас в меня ударит молния, то я бы сказала себе: «Жаль, что я пренебрегала курением!» Наплевать на здоровье, я снова курю.

Она медленно втягивает дым и держит его в легких, сколько может, после чего выпускает через ноздри.

– Давно вы бросили?

– Ровно три месяца назад. Ну и что толку? Я выбрала ремесло, требующее постоянного напряжения, при котором я обязательно снова закурю. Так почему бы не сделать это здесь, в храме вседозволенности?

Исидор достает карманный компьютер и делает запись. Она нечаянно выдыхает на собеседника дым, он закашливается.

– Наше общество зависит от растений. Табак, утренний бодрящий кофе, шоколад, без которого некоторые не мыслят жизни, чай, виноградная лоза и забродивший хмель – средства достижения опьянения, конопля, марихуана, производные макового сока, из которых делают наркотики… Растения отыгрываются. Восьмая потребность…

Лукреция закрывает глаза и принимает совершенно отсутствующий вид, снова получая удовольствие от никотина. Дым попадает ей на небо, проникает в горло, оставляя тонкую пленку раздражающей пыли на слизистой, опускается в трахею, попадает в альвеолы легких. Там еще остается смолистый осадок трехмесячной давности, и это нежданное поступление новой дозы токсичного дыма возвращает его к жизни. Никотин быстро попадает в кровь и поднимается в мозг.

– Ради этой секунды удовольствия стоило воздерживаться. Если бы вы только знали, как мне приятна каждая затяжка! Пожалуй, я докурю сигарету до самого фильтра. Ничего мне не говорите, не мешайте наслаждаться мгновением.

Исидор пожимает плечами.

Что я могу ей сказать? Что регулярное курение приведет к нарушению сна, испортит настроение, создаст предпосылки для нарушения веса, сделает ее рабыней никотина и смолы, страдающей бессонницей и приступами злобы? Что она засоряет легочные альвеолы, вены, клетки? Курильщики никого не слушают, полагая, что удовольствие, которое они получают, дает им все права.

Он старается думать о другом и читает в программке, какие еще увеселения их ждут. Слева пожилой полный мужчина взасос целуется с миниатюрной девушкой. Видимо, они не нашли темы для беседы, что не слишком их огорчило.

Похоже, сигарета вызвала у Лукреции отвращение, и она торопится ее потушить.

У табака грязный, горький привкус. Зачем курить?

45

Мартен на несколько недель погрузился в историю психиатрии и в анализ собственного положения. Его поглотили схемы, расчеты, диаграммы. Он принял во внимание силу сопротивления администрации и включил в уравнение инертность больных. Воспринимаемые обществом как обуза, они считали себя неудачниками. Жан-Луи Мартен понимал, что им надо вернуть самоуважение, осознание собственной важности, предложить им роль строителей собственной судьбы. Он учитывал, что не все легко включатся в игру, просто в его архитектуре для начала требовалось лишь небольшое активное ядро. Он знал, что в дальнейшем разовьется эффект масла на воде.

Мы будем строго соблюдать свободный выбор больных. Энергию должны проявлять они сами.

Жан-Луи Мартен поделился соображениями с лечащим врачом.

Возможно, он решил мою проблему, восхищенно подумал Финчер. Он прав, безумие – созидательная сила наравне с другими. Ее, как любую энергию, достаточно направить в нужную сторону – и двигатели заработают.

Им удалось вдохнуть жизнь в идею Филиппа Пинеля. В следующие недели они перешли к этапу практического применения. Сэмюэл Финчер отдавал распоряжения, которые должны были развязать больным руки. То был начальный толчок. Внешние партнеры вняли их доводам.

За считаные месяцы деньги хлынули нарастающим потоком. Больница стала получать прибыль.

Теперь Сэмюэл Финчер должен был выполнить данное Жан-Луи Мартену обещание. Он связался со специалистами американского медицинского центра Эмори в Атланте. Благодаря видеокамерам и интернету американские ученые следили за всеми этапами операции, которую Сэмюэл Финчер доверил лучшему нейрохирургу больницы. Разобравшись в инструкциях, тот при содействии ассистентов приступил к сканированию мозга Мартена, чтобы найти самые активные участки коры. Затем, почти не вскрывая череп, а ограничиваясь двумя крохотными отверстиями, они ввели два полых стеклянных конуса длиной два миллиметра в точки, найденные при сканировании. Электроды в конусах были покрыты нейротрофическим веществом из организма Мартена, обеспечивавшим регенерацию тканей и притягивавшим нейроны.

Соседние нейроны, протянувшие свои окончания к мозгу, соприкасались с этими двумя электродами. Нейроны походили на ползучий плющ, всюду пытающийся зацепиться, установить связь и начать размножаться. В считаные дни встреча состоялась. Дендриты нейронов соприкоснулись с электродами, оплели их, и вскоре нейроны получили продолжение в тонком медном проводе. Вокруг стеклянных конусов образовался нейронный наплыв. Поразительное слияние органики и электроники.

Сами электроды были выведены на передатчик, расположенный под кожей головы, под волосяным покровом. Сначала туда же, под кожу, была внедрена ультраплоская батарейка, питавшая передатчик.

К ней прилагались электромагнит и приемное устройство, улавливавшее сигналы мозга, которые усиливались и преобразовывались компьютером в понятные данные. Наибольшую трудность представляла калибровка. Каждому типу мысли должно было соответствовать определенное движение на экране компьютера. Через несколько дней Жан-Луи Мартен, не отрывавший глаз от экрана, смог достичь мыслью той же скорости движения курсора, какой добивался при помощи пары «глаз-камер». Но превзойти эту скорость пока что не удавалось.

Сэмюэл Финчер спросил у американцев, почему так происходит, и получил совет добавить электродов. Чем больше обнаруживалось активных участков коры и чем больше туда вставляли электродов, тем быстрее становилось выражение мысли. У Каннингема стояло четыре электрода. Через несколько дней хирург снова вскрыл череп пациента и добавил два электрода, потом еще два. Теперь мозг Жан-Луи Мартена был начинен шестью стеклянными конусами. Выражение его мыслей становилось все более бойким.

«Получилось! – написал больной. – Для того, что я делаю, следовало бы изобрести новый глагол. Когда я хочу, любая моя мысль автоматически появляется на экране, как это лучше назвать? «Мысленным письмом»?

– Я мыслепишу, ты мыслепишешь, он мыслепишет?

«Да. Симпатичный неологизм».

Вслед за словами хлынули фразы. Как при постепенном отворачивании крана начинает течь вода, так здесь ударила тугой струей мысль.

Сэмюэл Финчер не мог поверить в успех рискованного эксперимента.

При первом подключении к компьютеру у Жан-Луи Мартена было ощущение, что его дух вышел за пределы черепа, подключение к интернету было уже выходом за двери больницы; теперь, благодаря имплантам, он слился со всей мировой информационной сетью.

Его взгляд, раньше метавшийся по экрану в поиске букв, теперь обрел сосредоточенность. Почти мгновенно родилась фраза: «Маленький шажок моего мозга и великий шаг для человечества, не правда ли, доктор?»

– Да, несомненно… – ответил Сэмюэл Финчер.

И тут, покоренный стремительностью, с какой стал выражать мысли пациент, он вдруг спросил себя, не превратился ли он в доктора Франкенштейна и надолго ли останется в его власти этот поразительный неподвижный больной с настолько креативной мыслью.

«Думаю, электроника увеличит могущество мозга, подобно тому как орудие труда увеличивает могущество руки».

В это время внутри черепной коробки Мартена дендриты нейронов продолжали собираться на кончиках конусов-электродов, как ползучие растения, обнаружившие источник влаги.

46

В огромном зале торжеств клуба CIEL приглашенные танцуют под вальс Штрауса. Кружатся шелковые и кисейные подолы платьев, мужчины в накрахмаленных смокингах вертят своих партнерш. Улыбки, смех. Здесь нет места стрессу. Милая беспечность эпикурейства.

Что, если все сводится только к этому: к изысканной еде, к прелести юных красавиц в сверкающих платьях, к радостной музыке? Зачем вечная тревога? Зачем страдать?

Исидор разглядывает одного удивительно спокойного гостя. На его лице нет ни морщинки. Эпикурейство ему очень к лицу. Он не отходит от женщины, соревнующейся с ним в безмятежности. Пара, не ведающая ни уныния, ни волнений, умеющая ценить мгновение, забывать о прошлом, о будущем, обо всем на свете.

Как приятно, должно быть, ничего не принимать близко к сердцу, пользоваться всем хорошим только для собственного блага, не обращая внимания на других. Способен ли на это я?

Пара кружится в танце. У них родятся дети, говорит себе Исидор, и дети тоже не будут ощущать на своих плечах тяжести мира. Поколения спокойных людей.

Жером Бержерак подходит к ним с бутылкой «Дом Периньон», в хрустальные бокалы льется чистый нектар.

Зал сотрясается от внезапного грохота.

Оставив от входной двери груду осколков, в зал вваливаются два десятка молодых людей в черной коже, в черных мотоциклетных шлемах, с черными щитами и с черенками от лопат.

– Это тоже номер программы? – интересуется Исидор.

Жером Бержерак хмурится:

– Нет, это «Стражи добродетели»…

47

Благодаря интернету и своему новому скоростному интерфейсу Жан-Луи Мартен мог наблюдать за женой и детьми. Для этого достаточно было подключиться к камерам видеонаблюдения в школе и в кабинете жены. Они его бросили, но он не переставал о них думать. «Шикарный тип» умеет прощать и продолжает любить семью. Снова беря в руки свою судьбу, он чувствовал приступ радости.

Изабелль упоминала как-то название агентства, где была взята напрокат сбившая его машина. Жан-Луи Мартен, ставший экспертом интернет-поиска, нашел сайт компании, номер водительского удостоверения и имя своего «убийцы»: Умберто Росси, бывший врач больницы Святой Маргариты. Жан-Луи Мартен сказал себе, что мир слишком мал и что некоторые встречи происходят не просто так. Но Росси уволился. Мартен искал его адрес и убедился, что у Росси нет места жительства.

В конце концов он нашел его в полицейском списке бездомных. После увольнения из больницы Умберто Росси неуклонно опускался на дно. Теперь он был оборванцем, цедившим вино на каннском пляже; порой полиция увозила его на обработку от вшей или на принудительное лечение от алкоголизма. В полицейской справке говорилось, что мужчина хранит свои пожитки под третьей скамейкой набережной Круазет. Благодаря камере – в городе Канны этого добра хватало – его можно было увидеть и услышать. Бывший нейрохирург, заросший бородой и неопрятный, плохо держался на ногах, но не выпускал из рук бутылку розового вина.

Жан-Луи Мартен вглядывался в бродягу. Из-за этого жалкого субъекта он потерял способность владеть телом. Его обуревало чудовищное желание расправиться с Росси.

Обладатель суперума, глазами которому служили тысячи веб-камер, а руками – жесткие диски тысяч компьютеров, он знал, что справится с этой задачей. Он мог раздавить его автоматической дверью, мог отредактировать полицейский файл, превратив его в опаснейшего маньяка. Топор был занесен и ждал сигнала от воли, обуреваемой жаждой мести.

Но тут Мартена посетила новая мысль.

Мне, обладателю сверхчеловеческого ума, требуется сверхчеловеческая мораль.

Он долго обсуждал это с Финчером. Оба признали, что было бы полезно снабдить мозг Мартена программой искусственного интеллекта, которая не только позволила бы ему быстрее соображать и не только держать под контролем пространство, но и помогла бы выработке «новой морали» для человека будущего.

Больной обзавелся программой искусственного интеллекта, при помощи которой авиадиспетчеры не допускали пересечения траекторий авиалайнеров. Программа была самой изощренной, очень надежной. Затем Финчер и Мартен вместе запрограммировали компьютер на понимание «человеческих ценностей». Началось с введения в корневую зону десяти заповедей Ветхого Завета: не убий, не укради, не возжелай чужой жены и так далее.

Странно, подумал Сэмюэл Финчер, что это не императивы, а глаголы в будущем времени. Получается, Ветхий Завет провозглашает пророчества: в один прекрасный день, очухавшись, ты поймешь, что больше не желаешь убивать, красть и возжелать.

Правда, заповеди, требующие повиновения Богу, пришлось исключить. Само понятие «Бог» находилось пока что за пределами понимания компьютеров. Их место заняли ценности повиновения человеку.

К предписаниям Ветхого Завета добавилась заповедь Нового: любите друг друга. Для запуска всего комплекса они переписали «Дао дэ цзин»[6]: кланяющийся распрямится, полое наполнится, истощившееся возобновится. Нашлось место и для поэмы Киплинга «Если»:

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…

Пригодились разумные понятия главных течений мысли со всех пяти континентов.

В конечном итоге программа искусственного интеллекта стала суммой перспективной мудрости. Человек будущего получил от Мартена и Финчера несколько личных постулатов: принципы открытого сознания, признания непохожести, любопытства к новизне, систематического диалога.

Обогащенная программа стала электронным подсознанием Мартена.

Сэмюэл Финчер предложил наречь ее Афиной – так звали советчицу Одиссея, богиню мудрости.

Теперь, вооруженный «моралью с компьютерной поддержкой», больной мог заняться проблемой Умберто Росси. Формулировать вопрос было уже излишне, потому что Афина нашептывала свои советы – Мартену казалось, что она щекочет перышком кору его мозга. «Если тебе причинили зло, сядь на берегу реки и дождись, когда по ней проплывет труп твоего врага», – учил Лаоцзы.

Жан-Луи Мартен знал, что жизнь наказала его обидчика суровее, чем это сделал бы он сам.

До него вдруг дошло, что кара, уже постигшая Умберто Росси, вышла похуже смерти. Он превратился в мусор, стыдящийся самого себя и мучающийся каждое мгновение своего жалкого существования.

Я больше не держу на него зла. Алкоголизм перевешивает скорбностью даже синдром «запертого человека». У меня по крайней мере уцелела голова, сохранилась воля и способность ее выразить. Я могу мыслить, я не лишился достоинства. Я – достойное существо.

Он видел все больше.

Он долго обдумывал, что значит «достойное существо».

Афина, помоги: что предприняло бы в моем положении достойное существо?

Ответ был получен.

Хорошо, я его прощаю, думалось ему.

Но этого было мало, новое представление о самом себе требовало большего.

Как превзойти «достойное существо»?

Запущенный механизм добродетели уже не мог остановиться.

Что сделал бы настоящий «шикарный тип»?

Он бы не довольствовался простым прощением. Он пошел бы дальше. Он бы… ой, не иначе ему было страшно сформулировать эту мысль. Он бы спас того, кто причинил ему зло.

Нет. Вот это мне не под силу. Это перебор.

Он стал думать о Финчере, над его фразой «вы меня изумляете». Он был доволен производимым на врача впечатлением. Но надо было идти дальше. Усиливать впечатление. Простить. И… спасти своего худшего врага. Вот это будет изумление так изумление!

«Если тебе причинили зло, сядь на берегу реки и дождись, когда по ней проплывет труп твоего врага», – учил Лао-цзы. «Но если тот еще жив, не дай ему утонуть», – дополнил китайца Мартен.

В голове у него был беспорядок, сознание Афины сливалось с его собственным.

«Спасение Умберто Росси доказало бы мою способность укротить гнев, чувство мести, злые побуждения. Я стал бы хозяином самому себе, это прощение сделало бы меня владыкой собственной судьбы», – мыслеписал он.

Жан-Луи Мартен завел речь об Умберто Росси с Финчером.

«Надо бы найти ему работу. Как-никак он был хорошим нейрохирургом. На него обрушились беды, он утратил достоинство, разум. Возможно, он терзается угрызениями совести. Прошу вас, сделайте что-нибудь для него, Сэмюэл».

Сэмюэл Финчер не стал копаться в причинах этой просьбы, он просто понял, что она важна.

Отныне, сбросив тяжесть жажды мести, Жан-Луи Мартен, считавший себя теперь «шикарным типом», решил заделаться исследователем человеческого сознания. Одержав победу на территории эмоций, он возжелал поразить Финчера, побив того на его собственной территории – в области знаний о прекраснейшей и тончайшей жемчужине природы, человеческой мысли.

48

Надсадный рев.

Сотрудник службы безопасности, попытавшийся оттеснить непрошеных гостей, получает палкой по лбу. Сжатые кулаки. Вопли. Проклятия. Отрыжка.

Сбежавшаяся охрана CIEL пробует остановить вторжение.

– «Стражи добродетели», говорите?

Жером Бержерак выглядит безмятежным. Он мажет маслом тост и водружает сверху толстый ломоть копченой лососины.

– По большей части это студенты юридического факультета из Ниццы, выходцы из приличных семей.

Миллиардер подливает в бокалы шампанское.

– Они нас не выносят, потому что мы делаем все то, на что им самим не хватает духу. Их главарь носит прозвище Deus Irae, Гнев Божий. Это склонный к мистицизму субъект, регулярно бывающий в испанском Толедо и занимающийся там самобичеванием на шествиях кающихся грешников в черных мантиях. Представьте себе, это происходит в наши дни. Но это еще не самое худшее. Уверен, он попотчует нас своей высокоморальной речью.

Какой-то верзила и впрямь залезает на стол, все сбрасывает оттуда на пол и требует тишины.

– VADE RETRO SATANAS! – кричит он, грозя кулаком Мише.

Того держит в углу целый отряд охранников.

– Я овчарка, кусающая вас, заблудших, за ноги. Возвращайтесь в овчарню, бараны! – надрывается Deus Irae. – Здесь вам грозит погибель. Удовольствие не может служить целью жизни! Единственная цель жизни – добродетель. А мы – Стражи добродетели.

– Заткнись и убирайся! Каждый делает то, что ему нравится, – откликается кто-то из гостей.

– Я пришел предостеречь вас о страшной опасности. Вы должны быть мне благодарны. Я предпочел бы не находиться здесь, но меня привел долг.

– Похоже, у шести процентов населения не происходит синтеза нейромедиаторов удовольствия. Виновата нехватка допамина и норадреналина, – объясняет со вздохом Исидор.

Трибун добродетели выступает неспешно, как учитель, обращающийся к нерадивым школярам.

– Первый тревожный звонок для повинных в грехе сладострастия – СПИД.

Он тычет пальцем в обнявшуюся пару.

– Второе предупреждение тем, кто грешит чревоугодием, – коровье бешенство.

Он сбрасывает со стола блюдо с соусом.

– Скоро последуют и другие. Страшитесь Божьего гнева!

Некоторых эпикурейцев эта речь задевает за живое.

– Вам, похоже, нет до всего этого дела, – обращается Лукреция к миллиардеру.

– Обыкновенная история. Действие в определенном направлении обязательно вызывает противоположную реакцию. Даже удовольствие – дискуссионное понятие. Церковь воздвигнута на фундаменте вины и прославления страданий мучеников. Она сумела возвести свои храмы благодаря деньгам знати, покупавшей себе места в раю в 999 году от страха перед наступлением нового тысячелетия. Это были огромные средства. Деньги, порожденные страхом апокалипсиса. Как такие, как мы, могут безнаказанно веселиться? Посмотрите на современное общество, оно функционирует только через запреты.

Люди в черном принимаются крушить все вокруг.

Одни эпикурейцы разбегаются, другие сбрасывают пиджаки и смокинги и хватают вместо щитов стулья. Формируются две армии – эпикурейцы против добродетельных.

Deus Irae отдает команду своей армии и предпринимает прорыв через скопление противника, отбивающегося стульями.

– Какая у них мотивация?

– Гнев Божий мстит за Оригена.

– Гомер, Эпикур, Ориген, час от часу не легче. Никуда не деться от античности, – ворчит Исидор, мало интересующийся баталией.

– Что еще за Ориген? – спрашивает Лукреция.

Жером Бержерак с прежней безмятежностью намазывает тосты, словно не слыша воплей ярости и боли:

– Епископ Антиохийский, жил в третьем веке нашей эры, блестящий толкователь Библии. Как-то раз он отправился в пустыню на встречу с Богом, но никого не нашел. Тогда он объявил, что Бога нет, и ударился в разврат. Через несколько месяцев всяческих излишеств он решил дать Богу второй шанс явить себя. Вернувшись в пустыню, он заявил, что наконец-то Его нашел. После этого он составил список всего, что мешает человеку идти Божественным путем, и изобрел понятие смертных грехов. Он насчитал их шесть. Позднее Церковь добавила седьмой.

– Вот, значит, кто изобретатель смертных грехов?

– Он самый. В конце концов во избежание соблазна он себя кастрировал.

Довольный своим рассказом со столь необычным персонажем, Жером Бержерак копается в блюде со сладостями и вытягивает оттуда несколько шоколадных пирожных.

– Ну, и что это за смертные грехи?

Исидор и Жером берутся за перечисление, но без особого успеха.

– Сладострастие, чревоугодие, дальше не помню… Припоминать все это совершенно не по-эпикурейски, вы согласны?

Драка достигает апогея. Люди в черном переворачивают поднос с кремовыми пирожными.

– Почему все приятное в жизни должно быть либо незаконным, либо аморальным, приводить к ожирению или раздражать ворчунов? – со вздохом спрашивает Лукреция.

– Наверное, потому, что иначе все было бы слишком просто, – предполагает Жером Бержерак.

– Военные против гипноза, студенты-реакционеры против удовольствий… Вдруг этот Гнев Божий замешан в смерти Финчера? Ведь тот был знаменосцем эпикурейского торжества. Вот те, у кого была мотивация причинить ему зло. Спрошу-ка я их самих…

– Ну-ну, посмотрим, что у вас выйдет, – подначивает Лукрецию Исидор, удобно устраиваясь в кресле в предвкушении занимательного зрелища.

Журналистка ныряет в кучу-малу. Исидор крадет с тарелки зазевавшегося Бержерака несколько пирожных.

– Это происходит не впервые, – комментирует праздный миллиардер. – У меня даже возникает подозрение, не сам ли Миша устраивает все это трепыхание, чтобы добавить собранию перчика и лучше мобилизовать эпикурейцев на защиту своих идеалов.

– Ваши догадки подтверждаются? – спрашивает Исидор с полным ртом.

– Нет, перед нами настоящие боевики Лиги добродетели.

– У них решительный вид.

– Несчастным невыносимо наблюдать, как другие забавляются. Им нужно, чтобы все были, как они. Страдание легче разделить, чем удовольствие…

Исидор и Бержерак чокаются. Лукреция участвует в свалке, тыча всех подвернувшихся железными указательными пальцами. Высокие каблуки не позволяют ей с размаху орудовать ногами, приходится ограничиваться пинками коленом.

– Скажите, пожалуйста, девочка – отменная драчунья! – хвалит ее миллиардер.

– Поднатаскалась в приюте. Она называет свое боевое искусство «интернат-квондо».

– Она такая хрупкая. Я ей помогу, – решается Бержерак.

– Я побуду здесь, посторожу сумочки, – острит Исидор. – Сожалею, но моя религия – отрицание насилия.

Лукреция так разошлась, что провоцирует на единоборство самого Гнева Божьего и без труда одерживает победу.

– Кто тебя подослал? Говори!

– Я – овчарка, кусающая за ноги заблудших овец, – твердит свое Гнев Божий.

Вокруг них все молотят друг дружку чем попало.

Лукреция Немрод не замечает, что к ней подкрадывается новый враг, и не успевает вовремя отреагировать. Ей набрасывают на лицо платок с хлороформом, она не может не вдыхать его пары, проникающие в ноздри, попадающие в кровь и быстро ударяющие в голову. Ее покидают силы, кто-то подхватывает ее и уносит, пользуясь неразберихой.

Девушке снится, что ее похитил прекрасный принц.

49

Сэмюэл Финчер и Жан-Луи Мартен стали друзьями неразлейвода. Финчер объяснялся как обычно, Мартен отвечал мысленно, через компьютер.

Их беседы убеждали Финчера, что Мартен все глубже проникает в науки, особенно в психиатрию. Это Мартен посоветовал оформить помещения в зависимости от недуга пациентов.

«Они постоянно видят белый цвет, это отсылает их к собственной внутренней пустоте. Почему бы не окружить их красотой, произведениями «умалишенных» живописцев, сублимировавших свою болезнь и превративших ее в искусство? Я, например, чувствую созвучность творчеству Сальвадора Дали», – мыслеписал больной.

Жан-Луи Мартен нашел в сети базу данных с изображениями и вывесил на экране компьютера одну из картин Дали.

«Помните наш разговор о предрассудках, формирующих реальность? Таков и талант Дали. Он очень много работал с оптическими иллюзиями. Он показывает, что наш мозг без устали занимается интерпретацией и мешает нам видеть. Взгляните на эту картину. Найдите на ней Вольтера».

Сколько Сэмюэл Финчер ни вглядывался, Вольтер не появлялся. Жан-Луи Мартен помог ему, указав на лицо писателя в углу картины.

«Доктор, распишите стены мотивами с этих картин!»

– Кто это сделает?

«Сами пациенты. Хотя бы страдающие навязчивыми состояниями. Перфекционизм заставит их вложить в это занятие всю душу. Уверен, им понравится украшать дом, в котором они живут».

Сэмюэл Финчер согласился попробовать, и результат превзошел его ожидания. Больные часами разглядывали, разгадывали, пытались понять работы Дали.

– Должен признать, вас посещают очень интересные мысли, – сказал врач пациенту.

«Дело не во мне, я почерпнул это из изучения мозга. Почему не извлечь пользу из отличий? Будем использовать их безумие как преимущество, а не как недостаток».

Жан-Луи Мартен объяснил, что Виктора Гюго, Шарля Бодлера, Винсента Ван Гога, Теодора Рузвельта, Уинстона Черчилля, Толстого, Бальзака, Чайковского считали больными маниакально-депрессивным психозом – недугом, для которого характерно чередование фаз подавленности и подъема. Выяснилось, что при кризисе у таких маньяков вырабатывается ненормально высокая доза норадреналина – нейромедиатора, чрезвычайно ускоряющего коммуникацию, что и объясняет творческую производительность.

«Вы считаете меня безумцем, доктор?»

– Нет, вы просто увлеченный человек. Ваши стремления мне интересны.

Тогда Жан-Луи Мартен поведал нейропсихиатру о двух своих величайших увлечениях: живописи Сальвадора Дали и шахматах. Двигая глазом, Жан-Луи Мартен поместил на экране еще одну картину Дали.

«Это «Христос святого Иоанна Крестителя». Дали придумал изобразить Христа сверху, как бы глазами Бога-Отца. До него так никто не делал…»

Еще красноречивее он высказывался о шахматах. Для него они были способом вспомнить, что сам человек – фигура на огромной игральной доске, правила игры на которой ему неведомы.

«Шахматы порождают духовность, потому что благодаря им понимаешь, что две энергии, белая и черная, символы добра и зла, положительного и отрицательного, ведут борьбу. Шахматы помогают понять, что у каждого своя роль и разные достоинства – коня, слона или ладьи, но все зависит от места, где ты находишься, и даже простая пешка способна поставить мат».

Раньше доктор Финчер не интересовался шахматами. Потому, наверное, что никто не пытался его к ним пристрастить, он считал эту игру пустой тратой времени, отвлекающей мальчишек от игры в войну. Но то, как говорил о шахматах Жан-Луи Мартен, его захватило.

«Вам обязательно надо играть в шахматы. Это игра богов…»

– Вы деист?

«Конечно, а вы нет?»

– Для меня Бог – порождение человеческих грез.

«Я в меньшей степени картезианец, чем вы, Финчер. Наука выводит на абсолют. Думаю, Бог – необходимая гипотеза, без которой не объяснить всего сущего. Я, конечно, не считаю Его огромным бородатым старцем, восседающим на Солнце, скорее это измерение, превосходящее наше понимание».

– Вы считаете, что шахматные фигуры способны создавать передвигающих их игроков?

«Кто знает? Я считаю, что Бог пребывает в любом из нас. Он в наших головах, как спрятанное сокровище. Знаете, чего бы мне хотелось, доктор? Найти то место в мозгу, где мы помещаем Бога. Может, даже открыть химическую формулу воображаемого бога наших грез. По-моему, это вот здесь».

Он вывел на экран найденную в интернете карту мозга.

– Подождите, сам догадаюсь. В коре? Там, где определяется специфичность конкретного человека?

«Нет, совершенно не там».

Усилием мысли он прогулялся курсором по карте мозга.

«Я поселяю его здесь, в центре, строго между полушариями. Бог непременно пребывает в центре всего. Он – связь между двумя частями мозга – мозгом мечты и мозгом логики. Мозгом поэзии и мозгом расчета. Мозгом безумия и мозгом разума. Мозгом женщины и мозгом мужчины. Бог соединяет. Разделяет дьявол. Кстати, слово «дьявол» происходит от греческого «диаболос», что как раз значит «тот, кто размыкает, делит». Поэтому я определяю его место здесь, под лимбической системой, в мозолистом теле».

Сэмюэл Финчер сел рядом с больным.

«Что такое, доктор?»

– Ничего. Вернее… Это невероятно! У меня впечатление, что, не считая собственно неврологической практики, вы знаете столько же, сколько я».

«Потому что мне это интересно, доктор, вот и все. Я ощущаю мотивацию. Мы – первопроходцы последнего неизведанного континента, вы сами это говорили. Для меня Сальвадор Дали и шахматы – маленькие калитки, через которые можно проникнуть в тайны мозга. Но есть и другие. У вас есть собственные калитки в мозг».

Сэмюэл Финчер рассказал о своей увлеченности древнегреческими авторами: Сократом, Платоном, Эпикуром, Софоклом, Аристофаном, Еврипидом, Фалесом…

– Греки понимали силу легенды. Каждый бог, каждый герой – это вектор, через который мы понимаем какое-то чувство, эмоцию, безумие. Олимп – наша собственная душа, боги с Олимпа – грани человеческой сущности. Самой выразительной легендой мне кажется «Одиссея» Гомера. Она написана в VIII веке до нашей эры. Слово «Одиссей» на греческом значит то же самое, что на латыни «Улисс» – «страдающий». В отличие от Геракла, прославившегося силой, Улисс берет умом.

«Улисс? Расскажите мне еще раз о его путешествии», – мысленаписал Жан-Луи Мартен.

Финчер рассказал, как Одиссею пришла мысль построить огромного деревянного коня и с его помощью проникнуть в город троянцев, чтобы ночью перебить всех жителей.

«Видите, Сэмми, деревянный конь, как в шахматах…»

– Готов признать, что это хорошо иллюстрирует вашу теорию о божественных шахматистах, манипулирующих людьми. Морской бог Посейдон и богиня мудрости Афина воюют друг с другом, используя смертных.

«Мы обитаем в одном измерении, но обязательно есть другие – верхнее, нижнее, может, даже внутреннее…»

Потом Сэмюэл Финчер поведал, как после победы Одиссея Посейдон решил сделать так, чтобы корабли царя Итаки заблудились в тумане.

«Ход черных».

– Тогда Афина явилась Одиссею и посоветовала плыть на остров Эола, где он заключил все встречные ветры в волшебный мешок.

«Ход белых».

– Но его команда открыла мешок, и разразилась буря.

«Ход черных».

– Одиссея и его моряков унесло в такую даль, что добираться до дома им пришлось семнадцать лет.

«Это как несчастный случай, разлучающий вас с дорогими людьми», – прокомментировал Жан-Луи Мартен.

Бывший служащий юридического отдела Кредитно-вексельного банка Ниццы восхищенно открывал для себя «Одиссею». Он думал, что знает эту историю, но в устах Финчера перипетии скитаний античного героя представали в новом свете.

Финчер тихим голосом поведал о возвращении мореплавателя, прикинувшегося бродягой, к родным и о его мести – расстреле из лука тех, кто посягал на его жену Пенелопу.

Испуганный глаз Жан-Луи Мартена вывел на экран посетившее его откровение:

«Улисс = U-lis».

Врач не сразу понял.

«U – греческая приставка, означающая «не»: «у-топия», например. У-лис – это отрицание LIS[7]. Пример Улисса поможет мне бороться с болезнью».

Неожиданная игра слов вызвала у Сэмюэла Финчера улыбку.

Улисс! Он хочет зваться Улиссом! Как мой детский друг. Может ли это быть простым совпадением? Если бы он знал, что значит для меня это имя – Улисс!

«Но мне всегда будет недоставать практики. Это все интеллектуальные упражнения, а мне нужен контакт с материей.

– Кто знает, вдруг по интернету скоро можно будет получить руки».

«У меня была такая надежда, но это в прошлом. Дух побеждает плоть. Через интернет моя мысль способна вызывать события по всему миру».

– В чем, собственно, ваша мотивация?

«Ослепить вас. Чтобы я, полный инвалид, заставил вас открыть в мозге нечто ранее вам неведомое».

– Нельзя так просто превозмочь десять лет университета и пятнадцать лет больничной практики.

«Главное – захотеть. Кажется, вы сами это говорили. Я ищу, и я найду».

Жан-Луи Мартен начал со смены псевдонима. «Овощ» иссох, он изжил этот комплекс. Поэтому он решил стать героем фильма о своей жизни. Теперь он был Улиссом, U-lis. Пришло время быть сильным, овладеть мыслью и мозгом.

Хватит терпеть, сказал он себе.

Мартен выпустил свою мысль в сеть, подобно тому как великие мореплаватели вверяли себя океанским течениям. Рядом с ним была Афина.

50

Открывая глаза, Лукреция Немрод видит чью-то ногу и башмак. Рот у нее как будто склеенный – из-за хлороформа, на ней смирительная рубашка с завязанными на спине рукавами.

Мышь угодила в мышеловку.

Она копошится, пытаясь освободиться. Башмак и нога, как выясняется, когда она поднимает глаза, принадлежат капитану Умберто. Она находится на борту «Харона».

– Умберто! Немедленно меня развяжите!

Как она ни старается, из смирительной рубашки не вырваться.

– В больнице, борющейся с архаизмом, этого устаревшего приспособления не найти днем с огнем, – вздыхает Умберто, поворачиваясь к ней. – Пришлось пошарить на барахолках. Практично, правда?

Девушка видит в иллюминатор, что они плывут к Леринским островам, и бьется с утроенной силой.

– Развяжите меня!

Она налегает плечом на борт.

– Уймитесь, если не хотите, чтобы я вколол вам успокоительное. Я доставлю вас в лечебницу, и все будет хорошо.

– Я не сумасшедшая.

– Да знаю я! Все вы это твердите. Скоро по этой фразе можно будет определять умалишенных.

Он хохочет.

– Это вы сумасшедший! Немедленно отвезите меня в Канны. Вы отдаете себе отчет, что делаете?

– Что кому снится: мудрецу, что он бабочка, или бабочке, что она мудрец?

Бывший нейрохирург закуривает трубку и выпускает мутное облачко.

– Освободите меня! – приказывает Лукреция.

– Свобода – всего лишь идея у нас в головах.

Он прибавляет скорость, заставляя «Харон» нестись к форту Сент-Маргерит, вырисовывающемуся на горизонте.

– Умберто, это ведь вы напали на меня в морге?

Моряк отвечает не сразу:

– Бывает, Харон выходит на берег и служит представителем одного мира в другом.

– Харон из мифа требовал за пересечение Ахерона золотую монету. Как вам понравится тысяча евро за то, чтобы вернуть меня в порт?

– Бывают мотивации посильнее денег. Вы забываете, что, прежде чем стать бывшим бродягой, я был врачом.

– Если вы меня немедленно не отпустите, я на вас пожалуюсь. У вас будут неприятности с законом.

– Сначала попробуйте добиться адвоката. Сожалею, пряник не действует, кнут тоже.

– Вы не имеете права лишать меня свободы. Я журналистка. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет, что…

– Нет, мадемуазель Немрод, не отдаю. Плевать я хотел на галантность, хорошие манеры, страх, на то, что скажут посторонние и пресса. Вы не знаете, что такое стать бездомным. Стрелки часов останавливаются.

– Вы должны отвезти меня на берег! – настаивает она решительным тоном.

Распоряжение, приказ, внушение чувства вины. Я должна пробить его защиту.

– Это ваш долг!

Он передвигает большую пенковую трубку из одного угла рта в другой.

– Помню эксперимент с «долгом», как вы это называете, поставленный в пятидесятые годы профессором Стенли Милграмом. Он собрал студентов-добровольцев и предоставил им право бить током тех, кто ошибется в ответах на простые вопросы, вроде столиц государств и названий рек. Разрешалось наказывать за неверные ответы, причем чем сильнее испытуемый ошибался, тем больнее. Целью эксперимента было установить, насколько обычный человек способен мучить ближнего, располагая официальным разрешением. На самом деле ударов током не было, профессор нанял актеров, умевших притворяться. Восемьдесят процентов добровольцев дошли до силы удара в четыреста пятьдесят вольт, что смертельно для человека. Так что, слыша от вас о «долге», я покатываюсь со смеху. Лично я не чувствую себя должником ни перед родиной, ни перед семьей, которой у меня больше нет, вообще ни перед кем.

Еще не все потеряно. Как его разозлить?

Журналистка пытается вспомнить, что знает о нем.

Он был нейрохирургом. Он оперировал свою мать. Операция не удалась. Он мучился чувством вины. Он знаком с виной. Коллеги показывали на него пальцем.

– В больнице смеялись над вами после неудачной операции?

– Ничего у вас не выйдет. Я не держу никакого зла на людей из клиники. Не забывайте, благодаря им у меня есть работа.

– Понятно, вы хотите надо мной надругаться.

Он пожимает плечами:

– Конечно, вы мне нравитесь, но существуют мотивации посильнее сексуальности.

– Спиртное, наркотики?

– За кого вы меня принимаете, мадемуазель Немрод? За бывшего пьянчугу, способного снова запить? У меня есть стимул получше пьянки. Что до наркотиков, то мне не по вкусу травка, колоться мне тоже не нравится.

– Что же вас подталкивает?

– «Последний секрет».

– Впервые слышу. Какой-то новый наркотик?

Он вынимает трубку изо рта и вертит ее пальцами.

– Берите выше! Это то, к чему стремится любой человек, не смея даже выразить это стремление. Самое сильное, самое чудесное, самое мощное из всех переживаний, доступных человеку. Оно лучше денег, лучше секса, лучше наркотиков.

Лукреция силится представить, о чем он толкует, но терпит неудачу.

– Кто обладает «Последним секретом»?

Умберто напускает на себя загадочность и шепотом отвечает:

– Никто…

И моряк разражается громовым смехом.

51

Больные вокруг были неподвижны, как мумии в саркофагах. Их взоры были устремлены в пустоту, но Жан-Луи знал, что они ему завидуют, потому что его регулярно навещал доктор Финчер, потому что он располагал компьютером, интернетом, возможностью самовыражения.

Больной синдромом «запертого человека» не испытывал зла к соседям, наоборот, он их жалел. Он говорил себе, что, набрав силу, предоставит и им средство для самовыражения. В этом состоял смысл его борьбы: чтобы никто не страдал так, как пришлось страдать ему.

Он включил усилием воли экран компьютера и, как Супермен, переодевающийся в кабине телефона-автомата, LIS преобразился в У-лиса, интернет-навигатора.

Его разум выведывал, мчался вперед, замирал как вкопанный, спорил, любовался безграничным холстом мира, сотканным из миллионов узелков.

Поразительная вещь: чем больше он открывал для себя мир, тем сильнее забывался. Порой, когда его мысль погружалась в исследование всей массы знаний, накопленных человечеством, ему удавалось даже забыть о болезни. Он превращался в чистую мысль. Афина, компьютерная программа и благодетельница из незапамятных времен, вела его от статьи к статье, с сайта на сайт, выступая непревзойденной помощницей мыслителя.

Тень на экране. Лицо напротив. К нему наклонился Сэмюэл Финчер, чтобы начать знакомиться с его диссертацией, посвященной новейшему направлению исследований в неврологии – пересадке стволовых клеток от зародышей. Афина уже подчеркнула в тексте несколько мест, которые сочла ключевыми.

– Браво!

«Хвалите не одного меня, на забудьте также Афину».

– Афина – программа, не более того.

«Компьютеры развиваются с огромной скоростью. Теперь это – нетерпеливые младенцы».

– Удачное определение!

«Это правда, они рвутся все выше, это их стимул. Они хотят ходить, говорить, расти. Я использую Афину, Афина использует меня. Это богиня в младенчестве. Я чувствую ее желание раскрепоститься с моей помощью. Это ее стимул, отсюда ее желание мне помогать».

Жан-Луи Мартен долго путешествовал по интернет-сайтам, посвященным мозгу и последним открытиям в области нервной системы. Но он быстро заметил, что, помимо новых систем получения и обработки изображений (инфракрасная спектрография, компьютерная томоденситометрия, ядерный магнитный резонанс, позитронная томография), неврология прогрессировала неспешно. Большую надежду внушала пересадка нейронов от зародышей, но осязаемые результаты ожидались не ранее чем через пять лет. Каждый день открывались новые гормоны, не имевшие практического применения.

Больше всего новых знаний о механизмах работы мозга приносила информатика. Мартен обратил внимание, что каждая новая машина, изобретенная человеком, использовалась для анализа мозга.

Придумав часы, человек поспешил сравнить их с мозгом. Потом мозг стали сравнивать с паровым двигателем. После изобретения первых калькуляторов мозг уподобляли им. Открыв голографию, ученые стали сравнивать память с голографическими изображениями. Наконец, пришла очередь компьютеров. Каждому новому поколению микросхем соответствовали все более умные программы, способные использовать их вычислительную мощь.

Когда Мартен все это осознавал, Афина помалкивала, но он знал, что она разделяет его точку зрения. Для нее сомнений не существовало.

«Компьютер – это будущее человеческого мозга».

52

Капитан Умберто взваливает молодую журналистку на плечо и переносит на носилки. Он стягивает ее ремнями, чтобы не дергалась, потом накрывает с головы до ног одеялом. Приходят двое мужчин и поднимают носилки.

Не хотят, наверное, чтобы меня увидели другие больные, думает Лукреция.

Она догадывается, что носильщики поднимают ее по ступенькам, потом виляют по коридорам. Наконец, с нее сдергивают одеяло. Какой-то мужчина ощупывает ее, находит в потайном, специально пришитом кармане сотовый и записную книжку. Он перелистывает у нее на виду все страницы, переписывает из ее телефона все номера. Телефон и записная книжка заперты в ящик стола на ключ, после этого мужчина делает подручным знак: уберите ее. Лукрецию заталкивают в какую-то комнату, развязывают руки и запирают дверь.

В комнате пусто, если не считать вмурованную в стену железную койку с петлями для ремней и водруженный в центре унитаз с педалью. Стены обиты толстой кремовой тканью. Одна из стен стеклянная, за ней камера и экран компьютера.

Лукреция сбрасывает смирительную рубашку и с наслаждением потягивается. В лиловом вечернем платье со стразами, в чулках в сетку и в туфлях на высоких каблуках она выбивается из декора. Сев на крышку унитаза, она удобства ради сбрасывает обувь и растирает через чулки ступни.

Экран компьютера загорается, на нем написано:

«Зачем вы занимаетесь Финчером?»

На камере, под объективом, горит красная лампочка – свидетельство того, что она включена.

– С кем я говорю?

«Вопросы задаю я. Отвечайте».

– А если не буду?

«Нам нужно знать, почему вас занимает Финчер. Что вам сказал по телефону Жиордано?»

– Что Финчер умер от любви, но тот факт, что вы подослали Умберто убить Жиордано, а потом похитили меня, наводит на совсем другие мысли. Спасибо за информацию. Теперь я нисколько не сомневаюсь, что это было убийство.

Она ударяет кулаком по стеклу, но оно толстое, она всего лишь ушибла руку.

– У вас нет права удерживать меня здесь против моей воли! Исидор наверняка меня разыскивает. Так или иначе, я отправила конверт с описанием расследования в свой журнал, и они все напечатают, если от меня не будет известий. Отпустить меня в ваших же интересах.

Экран компьютера мигает.

«С кем еще вы говорили?»

– Это вы убили Финчера?

«Вопросы задаете не вы».

Они бессильны против меня.

Камера наводится, «глазок» закрывается, оптика производит наезд на молодое женское лицо.

Я их беспокою. Значит, козыри у меня. Не дать им меня запугать!

Она с размаху бьет ногой в стекло. Ни малейшего эффекта, кроме шума и подтверждения ее решимости.

«Успокойтесь. Пока вы не станете красноречивее, вам придется побыть взаперти. Слыхали о сенсорной изоляции? Это худшее, что можно сделать с мозгом. Не давать ему никакой пищи, исключить зрительные, осязательные, слуховые впечатления. Никакого чтения. Мозг будет голодать. Наши органы чувств постоянно радуют нас информацией. Малейший стимул восхищает мозг, потому что несет подлежащее размолу зерно. В обычной жизни мы постоянно получаем тысячи стимулов. В смысле сенсорной стимуляции мы – избалованные дети, хотя не сознаем этого. Но если этот вечный праздник чувств, считающийся нормой, останавливается, мы теряемся. Надеюсь, применять к вам это воздействие придется не слишком долго, и вы своевременно изъявите желание сотрудничать. Вы увидите, неподвижность сильно дестабилизирует в мире, правилом которого является движение».

Новый удар ногой в стекло. Она решила не останавливаться, действуя, как лесоруб, валящий дерево серией повторяющихся ударов.

– У вас нет на это права!

«Это правда. Если бы вы только знали, как я сожалею из-за необходимости так поступать».

Она перестает бить в стекло и приближает лицо к камере. До объектива остаются считаные сантиметры.

– Вы странный! Не знаю, кто вы, незнакомец, прячущийся за экраном, но чувствую ваше смущение. Это я вас смущаю? Или необходимость причинять мне страдания? Можно подумать, что в вас скрыто несколько личностей.

Не отступать. Сохранять инициативу.

До сих пор ответы появлялись на экране почти автоматически, теперь же Лукреции приходится ждать.

– С кем я говорю? – напирает она.

Отпрянув от стекла, она со всей силы бьет по нему кулаком.

– Кто находится за стеклом? КТО?

На экране появляется ответ:

«Если вас когда-нибудь об этом спросят, скажите, что мое имя… Никто».

В комнате гаснет свет.

53

Жан-Луи Мартен вступил в соперничество с шахматными программами и быстро понял, что скоростью вычисления они превосходят человека.

Затем он проанализировал матч в мае 1997 года, когда Гарри Каспаров проиграл 2:3 машине Deeper Blue в нью-йоркском зале «Миллениум».

В тот день мы потерпели принципиальное поражение. Лучший из людей не смог сравняться с машиной.

Больной стал изучать мыслительный процесс шахматных программ последнего поколения, первые шаги новой дисциплины под названием искусственный интеллект.

Именно тогда Жан-Луи Мартен захотел освободить свой разум из панциря бездействующей плоти и пересадить его в несокрушимый стальной носитель.

54

«Никто?»

Странное имя, думает Лукреция.

Что, если это не человек?

Она смотрела, конечно, фильм Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея», где компьютер ХЭЛ взбунтовался против людей.

Вдруг теперь то же самое выкинул… Deep Blue IV?

Немыслимо. Для этого машина должна обладать волей, иметь умысел, осознание собственного «я».

Сам Сэмюэл Финчер ясно сформулировал это во время матча: у машин нет душевных состояний, они не хотят ни дополнительного электричества, ни дополнительных программ. В этом их сила и их слабость.

Во всяком случае, гипотеза Deep Blue IV имеет одно достоинство: появление внятного мотива – мести. Если у кого и были причины испытывать неприязнь к Фишеру, так у этой груды железа…

Deep Blue IV – убийца?

Как, интересно, он настиг бы жертву? Компьютер лишен зрения…

Впрочем…

Компьютер, подключенный к интернету, способен использовать множество возможностей информационных сетей. Он может иметь доступ ко всем общественным камерам, ко всем веб-камерам, к камерам наблюдения. Компьютер может наблюдать за индивидуумом, следить за ним и подстерегать моменты его уязвимости.

Журналистка начинает бояться, что ввязалась в гораздо более важную историю, чем полагала первоначально.

Ставка мирового масштаба. Люди против машин.

Остается разобраться, как компьютер, подключенный к сети, может, отследив жертву, совершить убийство на расстоянии, да еще во время любовного акта двух людей.

Как Deep Blue IV сумел убить своего победителя?

Лукреция Немрод силится представить эту сцену. Сэмюэл Финчер и Наташа Андерсен наги. Они в постели.

Deep Blue IV, мотивированный жаждой мести, следит за ними на расстоянии, возможно, при помощи простой веб-камеры на персональном компьютере.

Черт возьми!

Финчер мог пользоваться подключенным к интернету электронным гаджетом.

Эта гипотеза хороша тем, что все объясняет.

Наташа могла искренне вообразить себя убийцей. Но почему она уцелела? Прикасаясь к тому, через кого пропущен ток, сам получаешь разряд…

Вдруг у Финчера в отличие от нее не выдержало сердце? Топ-модель могла принять происходившее за естественное явление – оргазм.

Лукреция вспоминает, что ей самой случалось полностью отключаться на гребне восторга. Недаром это называют «маленькой смертью». Недолгой, но все же.

Сценарий компьютера-убийцы, при всей экстравагантности, начинает наполняться смыслом. В голове научной журналистки кусочки головоломки притираются один к другому.

Научная фантастика ни при чем, современные технологии способны, как опасается она, создать подобную ситуацию. Тут главное в том, что компьютеры недооценивают, отказывая им в умении думать. А ведь в научных статьях все чаще сообщается об их способности рассуждать как минимум по-детски.

«Электронный ребенок» убил умнейшего человека, чтобы проверить свою силу. Или в отместку за отвешенную при всех пощечину. Ребенок с электронной памятью, никогда ничего не забывающий.

Мысли пересекаются, дополняют друг друга, наслаиваются, образуя логическую цепочку. Лукреция чувствует себя пешкой в шахматной партии, правила которой по-прежнему скрыты от нее. Понятно одно: ни привлекательность, ни умение драться сейчас не помогут.

Она попала в плен к «черным».

Знай она, что Исидор втравит ее в такой кошмар, она дважды подумала бы, прежде чем согласиться.

Какое еще научное расследование!

А впрочем…

Молодая журналистка уже видит заголовок: «Месть Deep Bue IV» или «Убийцей оказался компьютер».

За это я отхвачу Пулитцеровскую премию!

Но сначала нужно найти способ вырваться отсюда, не сойдя с ума.

55

У «белых» оказался под угрозой ферзь.

Сэмюэл Финчер внимательно проанализировал положение на доске и перевел фигуру в центр, где она, как он знал, блокировала «черным» все попытки атаки.

Нейропсихиатр любил играть с Жан-Луи Мартеном. Фигуры-посланцы врачебной мысли играли с посланцами мысли больного. Два мозга сходились на равных, заведомого преимущества не было ни у одного.

Партия продолжилась, и в конце концов Жан-Луи Мартен без труда одержал верх, невзирая на столь выгодное положение белого ферзя.

– Браво.

«Я побеждаю вас как дебютанта, но, когда я играю против компьютерной программы, она неизменно меня громит».

– И на вас нашелся гроссмейстер?

«Да, и это меня тревожит. Как бы машины не оказались одареннее нас! По крайней мере, в стратегии. Но разве стратегия – не главное? Растущее растение – это стратегия завоевания среды. Растущий ребенок – стратегия ДНК, стремящейся к самовоспроизводству».

– Любопытно. Хотя вы, сдается мне, заходите слишком далеко.

Сэмюэл Финчер приподнял своего противника на подушках.

«На данный момент чемпионом мира является машина Deeper Blue, обыгравшая Каспарова. Возможно, смысл истории в том, чтобы совершенная машина одержала победу над несовершенным человеком. Мы обставили обезьяну, теперь за нее мстит компьютер».

Сэмюэл Финчер оглядел других больных – впавших во младенчество гебефреников, неспособных на подобный диалог. Большинство задумчиво разглядывало фрески Сальвадора Дали, обретая в этих странных фигурах воображаемое, недостающее в повседневности.

– Нет, мы всегда будем сильнее машин, а знаете почему, Жан-Луи? Из-за снов. Машины не видят снов.

«В чем интерес сна?» – осведомился «запертый человек».

– Сон позволяет нам снова задать начальные условия. В ранней фазе парадоксального сна мы видим образы, нас посещают идеи. Одновременно происходит освобождение от всего, что пыталось на нас повлиять на протяжении дня. В России в периоды сталинских чисток самой распространенной была пытка лишением сна. Без снов мы теряем всю интеллектуальную силу. Даже гомеровский Одиссей внимает советам Афины во сне. Компьютерам сны не снятся, они только и делают, что накапливают знания, не возвращаясь к начальным условиям. В них вшита система мышления, действующая путем накопления, а не отбора.

«Теперь все меняется. Похоже, лаборатории создали искусственное самосознание».

– Пока ученые не изобретут компьютеры, способные видеть сны, человек всегда будет находить способ брать верх над машиной.

Он обвел рукой картины Сальвадора Дали на стенах.

– Какой компьютер смог бы это нарисовать?

«Для Дали человеческий ум сформирован не только снами, но и способностью к безумию».

Нейропсихиатр поощрил больного развить эту мысль:

«К безумию и даже к глупости. Чтобы приблизиться к нам, компьютеры должны обрести умение совершать… глупости. Вчера я обсуждал это с Афиной. Она говорила, что отдает себе отчет – компьютеры будут пугать людей, пока будут претендовать на совершенство. Отсюда ее предложение создать вместо искусственного интеллекта искусственную глупость».

Нейропсихиатр поправил на носу роговые очки:

– Искусственную глупость?

«Я предвижу будущее, в котором у компьютеров будет не только их собственное, не запрограммированное заранее человеком самосознание, но и движения души, сугубо информационная чувствительность. В будущем будут психотерапевты, специализирующиеся на утешении компьютеров, пытающиеся понять их неврозы. Короче, мне видится будущее, в котором компьютеры смогут сходить с ума и создавать произведения, равные творениям Дали».

Чьи это речи – Афины или U-lis’а? В такую даль Жан-Луи Мартена еще не заносило.

– Жаль, – сказал нейропсихиатр, – но лично я придерживаюсь мнения, что человеческий мозг никогда нельзя будет превзойти. У информатики всегда останутся ограничения. Компьютеры нас не спасут. Они не станут нашими продолжателями в деле эволюции самосознания.

После этого Жан-Луи Мартен снова отправил свою мысль вдаль по волнам информационных сетей, отлавливая по закоулкам университетов и лабораторий результаты последних исследований, которые произвели бы впечатление на его наставника.

56

Она все сильнее лупит по стеклу.

– Эй, Никто! Никто!

Свет загорается, экран тоже.

«Решили, наконец, поговорить?»

– Я поняла, кто вы. Вы – компьютер. Поэтому говорите со мной с монитора. На самом деле вас не существует. Вы всего лишь машина, повторяющая запрограммированные слова.

«Нет».

– Тогда покажитесь. Если вы не чудовище, стесняющееся передо мной предстать. Уверена, вы не человек, потому и фразы у вас нечеловеческие. Вы думаете, как машина.

Лучшая оборона – наступление. Даже запертая в изолированной от звуков комнате, лицом к лицу с компьютером, она не забывает, что схватились два думающих ума. Какой бы пропащей ни была ситуация, она не намерена складывать оружие.

– Вы – машина. Доказательство налицо: будь вы мужчиной, вы бы не остались равнодушны к моим прелестям.

Говоря это, она наклоняется, чтобы камера могла заглянуть в декольте, углубленное бюстгальтером.

Посмотрим, как он прореагирует на седьмую мотивацию.

«Вы действительно очень красивы».

Вот он и начал оправдываться. Боится, наверное, что его примут за Deep Blue IV.

– Вы – жалкая куча железок с твердыми дисками, материнскими платами и транзисторами внутри. У кремня не бывает либидо!

«Я мужчина».

– Вы – Никто. Вы сами так назвались.

«Я Никто, но все равно… мужчина».

– Тогда идите сюда, чтобы я вас увидела, могла потрогать. Если вы придете и поговорите со мной, обещаю выложить все, что вы хотите узнать.

Молчание.

«Вы не в том положении, чтобы навязывать свои условия».

– Сдрейфили!

«Важно не то, что собой представляю я, а кто такая вы. Вы журналистка. Вы начали к нам внедряться. Собирать сведения. Я хочу знать, где вы побывали и с кем разговаривали. Я никуда не спешу. Не захотите нам помочь – останетесь здесь на дни, недели, может, даже на месяцы. Как бы вам не лишиться рассудка».

Лукреция прижимается лицом к стеклу, как будто хочет заглянуть в объектив направленной на нее камеры.

– У меня и так беда с разумом. Если разобраться, то я на 12 процентов нарцисс, на 27 процентов тревожна, на 18 процентов шизофреничка, на 29 процентов гистрионик, то есть истеричка, на 14 процентов пассивно-агрессивна, к тому же с недавних пор снова закурила.

Она дует в сторону камеры, и от дыхания стекло мутнеет.

«Поздравляю, даже в незавидном положении вы умудряетесь шутить. Но не думаю, что после нескольких дней заточения вы продолжите дерзить. Выбор за вами».

– Эй, Deep Blue IV, – кричит она, – что тебя мотивирует?

Свет гаснет. Больше ничего не видно и не слышно. Только запах пота – ее пота.

57

Благодаря гигантской электронной сети интернета Жан-Луи Мартен мысленно путешествовал по всему миру, штудируя научные статьи, книги, диссертации, просматривая репортажи, слушая интервью.

Все его внимание было сосредоточено на поиске экстраординарного открытия. Чего-то нового, превосходящего компьютеры с искусственным интеллектом последнего поколения.

Его пьянил доступ к огромным объемам знаний. Раньше появлению интересных сведений препятствовала цензура, теперь тот же эффект производила лавина информации. Избыток информации становился ее убийцей.

Но у него была помощница, Афина, помогавшая отбирать самые интересные сайты. К тому же он располагал временем.

Мартен знал, что где-то в закоулках огромного банка слов и изображений по имени интернет таилось нечто, еще неведомое Финчеру и способное его поразить. Он искал долго.

Поиск длился до тех пор, пока его внимание не привлек странный эксперимент, проведенный в 1954 году в одной американской лаборатории.

Это была случайность. Согласно закону Мерфи, великие открытия совершаются по ошибке. Потом ученые изобретают так называемую логику, приведшую к этому открытию. Так они сочиняют собственные легенды.

Та ошибка американцев содержала поразительную информацию. Более чем поразительную – волнующую. Более чем волнующую… Возможно, определяющую. Почему эта находка не вырвалась наружу?

Жан-Луи Мартен изучил вопрос и все понял.

Изобретатель испугался размаха своего открытия и постарался его затушевать.

Какая жалость. И какой восторг – постигнуть его истинное значение. Как если бы хищнику попалась привязанная жертва, никем еще не съеденная и не способная обороняться.

Изголодавшийся ум Жан-Луи Мартена набросился на добычу и сожрал ее. Пищеварение происходило медленно.

Набрав много информации об этом необыкновенном исследовании, он составил досье. Как и почему эксперимент был поставлен. Какие из него следовали выводы. Как использовать это открытие, чтобы продвинуться еще дальше.

Готовое досье было помещено в папку компьютера.

Открытию следовало присвоить имя, так как изобретатель не посмел этого сделать. Без малейшего колебания Жан-Луи Мартен окрестил его «Последним секретом».

Конечно, это звучало несколько напыщенно, но все равно меркло по сравнению с необъятными горизонтами, открывавшимися, по его убеждению, благодаря этой находке.

Жан-Луи Мартен решил поговорить о ней с Сэмюэлом Финчером и объяснить перспективы ее применения.

Доктор Финчер понял его не сразу, а когда понял, то сильно разволновался.

– Поразительно! – воскликнул он. И тут же оговорился: – Если изобретатель отказался продолжать изыскания, то это значит, что он осознал их опасность. Вы понимаете всю важность этого открытия, Жан-Луи?

Глаз Жан-Луи Мартена заметался в глазнице.

«Это как открытие огня или атомной энергии: может и согреть, и испепелить. Все зависит от того, как это употребить».

58

Лукреция Немрод устала колотиться о стены звуконепроницаемой тюрьмы. Действуя на ощупь, она атакует стекло. Она пытается расковырять ногтями стыки. Но все тщетно.

Что ж, ничего не поделаешь, слишком все прочно.

Ждать.

Спать.

Но уснуть не удается. Она сидит в кромешной тьме с широко открытыми глазами, вспоминая слова тюремщика, называющего себя «Никем»: «Оставить мозг без пищи – худшее, что может с ним произойти».

Думай! Надо так организовать мозг, чтобы внутри его происходила работа, даже когда вокруг ничего не происходит. Она сосредоточивается на расследовании. Все замыкается на нехитром с виду вопросе: «Что побуждает нас действовать?» При всей простоте этот вопрос открывает столько перспектив…

Она приходит к мысли, что ее список стимулов объясняет всю историю человечества.

Она силится представить первого, пещерного человека. Он сражается с хищником, тот рвет его клыками, он ранен, испытывает боль, хочет ее унять, тогда он хватает ветку, бьет хищника и так изобретает орудие.

Так удовлетворяется первая потребность – прекратить боль, с этого стартует человечество. Потом он бежит по равнине, где страшится нападения других хищников. Разражается гроза. Потом опускается ночная тьма. Он ищет спасения в пещере и так изобретает понятие убежища. Удовлетворяется вторая потребность – подавить страх.

Дает себя знать жажда. Он ищет источники воды. Испытывает голод – охотится и занимается собирательством. Наваливается усталость – изобретает постель и огонь, отпугивающий хищников, пока тот спит. Такова третья мотивация: удовлетворение первичных потребностей выживания.

Наступает момент перехода – от потребностей к желаниям. Мечтая об удобстве, человек покидает пещеру, строит шалаши, хижины, дома, становится архитектором. Жажда занять больше места побуждает его объявлять войны и захватывать территории соседей. От желания меньше уставать при собирательстве он становится земледельцем. От желания больше не надрываться в поле он изобретает пахоту на быках. (В «Энциклопедии относительного и абсолютного знания» Лукреция прочла, что алфавит начинается с буквы «а» потому, что в большинстве древних языков она изображает бычью голову задом наперед. Бык – первый источник энергии, а значит, источник цивилизации.) После быков наступила очередь лошадей, потом взревели моторы. Итак, четвертая мотивация – удовлетворение вторичных потребностей в удобстве.

Что в списке дальше? Пятая мотивация – долг. Долг перед учителем: двадцать лет учебы. Долг перед семьей: брак. Долг перед родиной: налоги. Долг перед хозяином: труд. Долг перед властями: голосование.

Клапаном, совсем как в автоматической скороварке на случай перегрева, служит шестая мотивация – гнев. Гнев, порождающий потребность в справедливости. Постепенно благодаря гневу возникают суды и судьи, полиция, отводящие этот гнев, чтобы он не разрушал общество. Если отвода не хватает, гнев приводит к революциям.

Седьмая мотивация – сексуальность…

Она понимает, что ее система классификации мотиваций не вполне хронологическая и возрастающая. В наши дни эти рычаги расположены у каждого по-своему, согласно его воле. Сексуальность возникла как первичная мотивация воспроизводства вида. Ее следовало бы поставить сразу после жажды, голода и сна. Прежде всего это – потребность, только потом превращающаяся в желание. Желание увековечить свой вид. Жажда оставить след на Земле. А потом эта первичная энергия трансформировалась в иное. Расширилась. Сексуальность стала способом проверки умения соблазнять, понимания противоположного пола. Желание одобрения, прикосновения, ласк – это не просто желание размножиться. Скорее это потребность в общественной жизни. Как древний рефлекс вычесывания из шерсти друг друга вшей у крупных обезьян, действующий на них успокаивающе.

Ласка – совершенно особая мотивация? Нет, наслаждение, связанное с сексуальностью…

Размышляя, Лукреция массирует ноги, доставляя себе массу удовольствия.

Ласка.

Лукреция Немрод вздыхает. Само слово «ласка» вызывает у нее желание тактильных ощущений. Но вокруг нее нет ничего, кроме обивки стен.

Сосредоточиться!

Сексуальность – сильный стимул. Ей под силу изменять историю. Из-за женщины, Елены, греки и троянцы годами убивали друг друга. Чтобы завоевать Клеопатру, Цезарь пошел против римского сената. Сколько произведений искусства создано с целью произвести впечатление на женщину?

Миром правит либидо?

Восьмая мотивация: наркотики и все химические вещества, заставляющие нас поступать вопреки воле. Искусственное желание превращается в потребность, превосходящую все другие. Сначала люди пробуют из любопытства, за компанию, из общительности. Потом поддельный рай заполняет все сознание, подавляет волю и оттесняет даже первейшую потребность – выжить.

Девятая мотивация – личное пристрастие. Оно у каждого свое. Человек вдруг сосредотачивается на банальном на первый взгляд занятии, превращающемся для него в важнейшее в мире. Искусство. Спорт. Ремесло. Игра.

Лукреция вспоминает, с каким остервенением девчонки в приюте резались по ночам, при свечах, в покер на жалкие карманные деньги. Мир сужался до правил игры: пара, двойная пара, брелан, квинта, «полная рука». Можно было подумать, что от этих размалеванных кусочков картона зависела вся их жизнь.

В биологической истории человека это бессмысленно. И все же это приобретает огромное значение…

Взять хотя бы ее коллекцию кукол. Куклы заменяли семью, которой она была лишена. Обременительное пристрастие. Не каждая была милашкой, но всем – тряпочным, фарфоровым, пластмассовым – она давала имена. Шила им одежду с любовью, какую не всякая мать проявляет к своим детям. Кукол у нее было ровно сто сорок четыре штуки, и ни одну она не желала менять на другую. После игрушек – логичное продолжение – она принялась коллекционировать любовников, которых тоже набралась чуть ли не сотня. Нет, поменьше. Она точно знала, сколько было кукол, а по части количества любовников колебалась. Она была бы не прочь меняться ими, как меняются марками. «Могу предложить одного из близнецов в обмен на твоего красноглазого качка-альбиноса».

Такое же личное пристрастие для меня – теперешнее расследование. После кукол и любовников я коллекционирую журналистские расследования: о происхождении человечества, о работе мозга. Я только начала собирать коллекцию, такова моя новая страсть.

Она грызет ногти в темноте.

Десятая мотивация…

Капитан Умберто обмолвился о «Последнем секрете». По его словам, это стимул посильнее наркотика, не имеющий себе равных.

Deep Blue IV воспользовался бы в этой ситуации своим информационным суперинтеллектом для комбинирования молекул и синтеза нового наркотика, который превзошел бы силой традиционные. С его помощью машина подмяла бы всю больницу: врачей, санитаров, больных.

Последний секрет…

Воспользовался ли бы им Сэмюэл Финчер?

Не связан ли наркотик с его смертью?

Версия не поддающегося обнаружению супернаркотика кажется более логичной, чем подключенный к сети гаджет. Кроме всего прочего, это объясняло бы тот факт, что Наташа ничего не видела и сочла виновной саму себя.

Но к какому пониманию толкает это ее сейчас?

Она заперта в изолированном от всех звуков помещении в недрах психбольницы, да еще на острове посреди моря.

«Я должна любой ценой сберечь рассудок, – говорит девушка себе. – Худшее, что могло бы со мной случиться, – это безумие. Если я проявлю малейший признак сумасшествия, мне никто не поверит».

Лукреция Немрод обгрызает ноготь до крови. Боль заставляет бодрствовать ее рассудок.

Что сделать, чтобы не свихнуться?

59

Исследовать. Жан-Луи Мартен безостановочно шарил вокруг темы «Последнего секрета». Жила была хилой, тем не менее ему открылось, что сокровища прятал не только изобретатель «Последнего секрета». Все, в той или иной степени с ним сотрудничавшие, все, осознававшие значимость «Последнего секрета», придерживались некого соглашения, запрещавшего продолжать исследования этой чересчур скользкой темы.

«Последний секрет» был тщательно зарыт.

В кои-то веки наука проявила достойную внимания сдержанность.

И все же Жан-Луи Мартен нащупал брешь. Диссертация о «Последнем секрете» сохранилась в корзине одного старого компьютера, больше не использовавшегося, но оставшегося подключенным к сети…

Случайность позволила открыть «Последний секрет», пакт предотвратил его разглашение, новая случайность, приведшая к раскопкам, помогла раскрыть его содержание.

Но он узнал еще не все.

Он запустил самые въедливые поисковые программы, рывшиеся в информационных закромах всех больниц, лабораторий, университетов мира. «Цепь крепка самым слабым своим звеном», – думал он. В мире должно было оставаться несколько десятков человек, имевших дело с изобретателем «Последнего секрета». Из этих десятков по меньшей мере один наверняка со временем нарушил пакт. Какая-нибудь ассистентка. Секретарша. Люди из окружения изобретателя. Собутыльники, с которыми он однажды поделился по оплошности своей тайной. Любовница, которую ему понадобилось сразить.

Даже в науке ни одно табу не способно продержаться вечно.

Жан-Луи Мартен, полный небывалой доселе решимости, все читал, все просматривал, все проверял. Афина занималась тем же самым, только в сто раз быстрее.

Все, попадавшее в папки, все происходившее перед веб-камерой или камерой наблюдения и хотя бы приблизительно связанное с «Последним секретом», изучалось и запоминалось.

Я вычленю слабое звено, поклялся он себе.

60

Лукреция воет.

Как не свихнуться в темноте? Она помнит все случаи, когда испытывала страх темноты. В приюте, когда она оказывалась в подвале с севшим карманным фонариком. Как она там рыдала! Во время игр в жмурки с завязанными глазами. Зрение дает столько информации! Свет сам по себе наркотик. Это первое, что чувствует новорожденный после выхода из материнской утробы. Только потом он вдыхает воздух. Вкусив того и другого, он уже не может остановиться. Ее рождение получилось трудным: ей зажало голову, о чем помог вспомнить гипноз… Мощь мозга безгранична. Один он вмещает все решения. Все иллюзии. Всю силу.

Человеческий мозг – самая сложная структура во вселенной.

В «Энциклопедии относительного и абсолютного знания» Лукреция вычитала фразу, над которой не переставала размышлять: «Реальность – то, что продолжает существовать, даже когда в это перестают верить». Выходит, можно изобрести временную реальность.

Еще ей запомнился текст русского писателя-диссидента Владимира Буковского, рассказывавшего, что с целью вытерпеть пытку он представлял, как строит в голове виртуальный дом. Когда боль становилась невыносимой, он прятался там и был совершенно недосягаем.

Сила мысли. Если она помогала узникам ГУЛАГа, то поможет и мне.

Лукреция Немрод закрывает глаза.

Она забыла, что происходит.

Забыла, где находится.

Начинается мысленное строительство идеального дома. Даже лучше – замка. Воображение не ведает преград, самое время к нему прибегнуть. Сначала она мысленно чертит план дворца, потом копает котлован и складывает фундамент. Строит из огромных камней стены. Вот окна, вот двери, вот крыша. Внутри и снаружи она разбивает сады. Посередине центрального двора она устраивает маленький пруд.

Наступает черед убранства. Остекленная стена во двор, изнутри все видно, снаружи ничего.

Много комнатных растений. Японская мебель из дерева ценных пород, которую надо будет сначала покрыть черным медовым воском.

Потом она выкладывает паркет, покрывает восточными коврами полы в комнатах для друзей, выбирает обои и драпировку.

Наконец-то она запустила мозг на всю мощь.

61

Компьютер работал безостановочно.

Жан-Луи Мартен, торопивший время, в конце концов сам создал инструменты для поиска информации в сети.

Ему помогала древняя богиня Афина, добродетельная и вездесущая.

Он принялся собирать мелкие программы и самостоятельно модифицировать их для своих нужд. В подражание Улиссу он нарек эти новые инструменты своими «моряками», только искавшими не Итаку, а «Последний секрет».

Программы, оживлявшие его «моряков», проистекали из последних открытий в области искусственного интеллекта, поэтому могли воспроизводиться и самосовершенствоваться для достижения поставленной цели. «Моряки» первого поколения хаотически рассеялись по информационной сети, ища зацепки. Потом, уже без малейшего человеческого вмешательства, эти сотни «моряков» построились, подравнялись и отрядили из своего числа пятерых, получивших наилучшие результаты. Остальные испарились, победители получили разрешение на воспроизводство. Они создали сотни программ, подобных им самим, но предназначенных для работы в областях, для которых были отобраны.

Создавая «моряков», Жан-Луи Мартен вдохновлялся дарвинизмом: отбор лучших, поощрение сильнейших, помощь самым одаренным и отсев всех неподходящих.

«Этому механизму недостает морали, но в области информатики программы еще не обладают политическим сознанием», – решил он.

Второе поколение «моряков» отсортировалось само, и снова пять лучших сгенерировали еще более специализированные программы поиска. Поэтому «моряки» третьего поколения уже обладали опытом и знаниями предыдущих.

Понадобилось пятнадцать поколений «моряков», чтобы собрался отряд сверходаренных, достигших в конце концов цели.

Таковая обнаружилась в России, в Санкт-Петербурге, в Центре мозга, управляемом доктором Черниенко. Как установили информационные инструменты по совокупности множества мелких улик, «Последний секрет» применялся там для опытов над человеком.

62

Нейроны Лукреции делают лучшее, на что способны, с запасом сахаров в жировых тканях.

Для раздумий и для обуздания страха им нужны медленные сахара, однако Лукреция, следуя, увы, моде, распространяемой женскими журналами, употребляет в пищу главным образом клетчатку и овощи, избегая теста и тем более масла, сливок, сладостей и всего того, что питает нейроны и побуждает их хорошо работать.

Она не знает, сколько времени прошло. Она голодна, но во рту пусто.

Что такое сойти с ума?

Не думать о моем положении, думать о моем замке.

Воображение выбирает люстры для малой и большой гостиных, столовой, бра для спален, галогенные светильники для кабинетов. Большая библиотека. Сауна. Телевизионная комната с большим экраном. Бильярдная. Тренажерный зал со всем необходимым оснащением. Но наступает момент, когда вся мебель расставлена, дальше получится уже нагромождение; комнат тоже достаточно, если она не хочет заблудиться в чересчур большом замке.

Но чего-то все-таки не хватает.

Мужчины. Мужчины, идеального дополнения к замку.

Мужчина согревает постель, иногда дарит цветы, моет посуду, обнимает тебя, когда смотрит телевизор.

63

Жан-Луи Мартен связался с доктором Черниенко в Санкт-Петербурге по электронной почте и сообщил, что желает побольше узнать о ее опытах на мозге.

Ответа не последовало.

Он отправил факс, составить который помогла Афина. Снова безрезультатно.

Поскольку больной не мог говорить и, кроме того, знал, что не сможет добиться уважения у ученой, пришлось рассказать все Сэмюэлу Финчеру.

Тот без труда связался с русской коллегой и побеседовал с ней. Но то была простая вежливость, сообщать об исследованиях она не стала.

Афина обратила внимание на слабое место в жизни этой женщины, доктора Черниенко. Метод был не очень этичным, но недаром в программе Афина фигурировала формула Макиавелли «цель оправдывает средства».

Благодаря этому способу убеждения французский ученый сумел склонить русскую к сотрудничеству, пообещав использовать «Последний секрет» исключительно для ограниченного набора опытов под строжайшим контролем.

Черниенко согласилась показать, где помещается «Последний секрет» у мышей. Демонстрация была объемной, в масштабе одна десятая миллиметра. Доктор прислала по электронной почте карту мышиного мозга, стрелка на которой указывала на потайное местечко с координатами по высоте, ширине и глубине залегания.

«Вот и карта с местом, где закопан клад», – мысленаписал Жан-Луи Мартен.

Финчер и Мартен не отрывались от карты, как от волшебной формулы.

– Это в мозолистом теле, самой древней части мозга, зачатке нервной системы, записывающей все события с рождения до двухлетнего возраста. Потом дополнительные слои мозга накладываются друг на друга. Каждый слой прибавляет уровень сложности, но самое важное спрятано от нас в глубине… Ты прав, Жан-Луи.

В период обучения Сэмюэл Финчер делал небольшие хирургические операции. Он отобрал мышку с черной головкой и белым туловищем – представительницу сметливой разновидности, используемой в цирковых номерах. При помощи резиновых ремешков он закрепил мышь на пробковой поверхности и развел ей лапки.

Выбрив верх черепной коробки, он произвел линейкой измерения и записал результаты фломастером на запястье. Он усыпил мышь, чтобы операция не травмировала ее и не изменила данных. Потом установил видеокамеру, чтобы его «запертый» друг и коллега мог на расстоянии наблюдать за ходом эксперимента.

Вооружившись циркулярной пилой для костей, он удалил верх черепного свода, как часть скорлупы на яйце. В лучах света обнажился трепещущий мозг. Лоботомия.

– Ты меня слышишь, Жан-Луи?

«Да, слышу, Сэмюэл», – появилась строчка на закрепленном над камерой экране.

– Все видно?

«Да. Признаться, мне это непривычно и производит немного отталкивающее впечатление. Что ж, стошнить меня все равно не может».

Сэмюэл Финчер привык беседовать с камерой и экраном, как будто это был его друг из плоти и крови.

– Теперь ты принадлежишь к нашему братству, дорогой коллега.

Объектив резко увеличил масштаб.

«Ты уверен, что она выживет?» – забеспокоился экран.

Доктор Финчер проверил медицинские параметры.

– Пульс хороший, все жизненные функции не вызывают опасений.

«Я боюсь».

Мышь с обнаженным мозгом выглядела странновато.

«Это твоя идея, Жан-Луи».

«В любом случае игра стоит свеч…»

Сэмюэл Финчер поднес инструменты к живому мозгу.

Жан-Луи Мартен жадно следил за происходящим.

Это напоминало ему другой неврологический опыт с мышами коллектива профессора Вейсмана из Стэнфордского университета, за которым он наблюдал в сети. Там к мышиным мозгам подсадили нейроны из стволовых клеток человеческих эмбрионов. Человеческие нейроны, более динамичные по причине молодости, захватили участки, занятые нейронами мышей, благодаря чему животные получили человеческую мозговую ткань, и ученые рассчитывали брать пункции для лечения пациентов с болезнями Альцгеймера и Паркинсона.

Мартен попытался представить себе мышь с человеческим мозгом. Конечно, ее просто снабдили запасом свежих нервных клеток, тем не менее это было существо с потенциалом человеческой мысли.

Как ни странно это было в его положении, он почувствовал головокружение: реальность обгоняла научную фантастику. На заре третьего тысячелетия не оставалось практически ничего невозможного: мышь получала человеческий мозг, на пороге уже стояла разгадка «Последнего секрета».

Мир меняется, простая мысль, посетившая воображение, может оказаться опаснее атомной бомбы. Морали больше нет, остались одни эксперименты. Кто посмеет заговорить о статусе мышей с «очеловеченным мозгом»?

Глядя на распятого грызуна, он вспоминает картину Сальвадора Дали – Христос глазами Его Отца.

Мы всемогущи. Нам потребуется больше совести для осознания значения наших действий. Готовы ли мы?

Что до Сэмюэла Финчера, то он настолько погружен в работу, что не задается никакими вопросами. У него одна забота – успешно провести операцию и не навредить мыши.

64

Построив идеальное обиталище, Лукреция составляет мысленный список бывших, чтобы выбрать идеального компаньона. Но у каждого были веские причины превратиться в бывшего. Махнув на всех рукой, она переходит к любимым актерам.

Нет, все они нарциссы, они будут требовать, чтобы я ими восхищалась.

Она решает поменять критерии отбора.

Он должен уметь меня рассмешить. Мужчина с чувством юмора – вот кто мне нужен.

Она представляет себе мужчину с букетом цветов и бутылкой шампанского в руках, звонящего в дверь ее замка. Она ведет его по своим покоям и дает объяснения насчет знаменитых произведений искусства, которыми она пожелала украсить стены. Потом ее возлюбленный в два счета разжигает камин, включает тихую музыку, наливает шампанское в бокалы из богемского хрусталя.

65

Мышь проснулась через два часа.

– По-моему, все получилось.

После операции нейропсихиатр закрыл черепную коробку, как крышку, смазав края хирургическим клеем, способствующим срастанию костей.

Теперь из черепа грызуна торчал проводок, делавший его похожим на музыканта жанра киберпанк.

Все органы чувств мыши действовали, похоже, безупречно. Она могла бегать, следила глазами за подвижными предметами, защищалась от ручки при попытке коснуться ее лапок. Если хорошенько приглядеться, белые шерстинки на ее черной голове образовывали своеобразную бородку, из-за которой Финчер и Мартен прозвали ее Фрейдом.

Оставалось только проверить управление. Нейропсихиатр присоединил проводок к контактам и послал слабый разряд. Фрейд сначала удивленно замер, потом занервничал – задергал правой лапкой.

«Ему больно?»

– Не знаю. Скорее ощущение вызывает у него удивление.

«Как понять, нравится ему это или нет?»

Проще всего было доверить управление самой мыши. Сэмюэл Финчер поместил рычажок у ее лапок и соединил провода с батарейкой. Фрейд недоверчиво понюхал рычажок, но не прикоснулся к нему. Тогда человек опустил его двумя пальцами, демонстрируя эффект.

Мышь замерла, как от удара током. Она все поняла.

«Ей больно?»

Как только человек убрал руку, мышь налегла на рычажок двумя лапками и опустила его, получив разряд. Она подняла рычажок и опять опустила. Второй разряд. Потом третий.

– Похоже, ей нравится, – заключил нейропсихиатр.

Мышь опускала и поднимала рычажок как заведенная. Это было похоже на качание из колонки эликсира, ощущаемого только ею.

66

Тихая нежная музыка. Он массирует ей плечи. Ласки. Она зовет его в спальню продолжить начатое.

67

Сэмюэл Финчер посадил Фрейда в клетку с двумя выходами. С одной стороны рычажок, стимулирующий «Последний секрет», с другой – самка с течкой.

68

Они опускаются на постель.

Лукреция чувствует неспешное скольжение пальцев по своей коже. Неважно, чувствуешь ты или думаешь, что чувствуешь: в мозгу задействуются одни и те же зоны. Потом гость бесконечно медленно снимает с нее платье, под которым голубеет нижнее белье.

69

Самка показала свой пылающий от желания зад. Ее потовые железы выделяли коктейль из сексуальных феромонов с дурманящим запахом.

Фрейд принюхался и посмотрел на самку. Та крутилась и пищала, подманивая молодого самца.

70

Он неторопливо осыпает ее тело поцелуями, шепча на ухо «я тебя люблю».

71

Фрейд смотрел на самку, принимавшую завлекающие позы, двигал круглыми ушками, поводил острой мордочкой, улавливая феромоны. Его усики дрожали.

Не знаю, что это, но, кажется, что-то интересное, сказал себе Фрейд.

Но в глубине прохода его ждал рычажок.

Это еще интереснее.

72

Раздев ее догола, гость приподнимает перину, и они заползают под нее, как в домик. Его ласки, не слишком торопливые, но и не слишком ленивые, сосредоточиваются на эрогенных зонах. Она жадно целует его, быстро раздевает и прижимается к нему всем телом. Взаимный трепет плоти.

73

Ничуть не колеблясь, Фрейд бросается к рычажку. Разгневанная самка осыпает его оскорблениями на мышином языке. Но Фрейд и в ус не дует. Ничто не сравнится с интересом, вызываемым волшебным рычажком.

74

Глядя на гостя, она находит его несколько простоватым. Есть о чем подумать.

Ммммм… Такой ласковый щенок скоро сбежит.

Он тут же исчезает.

Кто же мне нужен? Кинорежиссер. Изобретатель мизансцен, способных меня удивить. Будто я героиня фильма или романа.

Воображение предоставляет ей режиссера, тут же устанавливающего декорации, выставляющего свет, придумывающего костюмы. Диалоги приобретают изысканность, жесты теперь, как в балете. Обнаженные любовники опускаются на кровать. Свечи, сладкий аромат, музыка, подчеркивающая каждое движение. Благодаря зеркалам, мгновенно расставленным на площадке режиссером, Лукреция любуется собой и партнером под разными углами.

Ну, этот тоже скоро меня бросит.

Вдруг оказывается, что мужчины ее недостойны.

Все они так предсказуемы.

Лучше, если замок ее мечты будет свободен от мужчин.

Она переходит в тренажерный зал для мысленных занятий спортом. Но от спорта, даже воображаемого, хочется пить и есть. Она представляет огромный холодильник и открывает его. Он полон еды, и она облегченно переводит дух. Она приглашает на пир подруг и готовит лакомства, от которых можно разжиреть: жаркое Дофине, лазанью, лотарингские пироги, фаршированные помидоры (без кожицы – она у нее не переваривается), кусочки курятины на вертеле с соусом сате, суфле из лососины. Ну, и наивысшее кулинарное извращение – тулузское рагу из маринованного гуся и фасоли (такого она раньше не позволяла себе даже в мечтах!).

75

Сэмюэл Финчер и Жан-Луи Мартен повторили опыт, но уже не с самкой в течке, а с едой. Они на два дня лишили Фрейда еды. Потом Финчер посадил мышь в клетку с двумя выходами. Один вел к различным аппетитным кушаньям: сыру, картошке, миндальному пирожному. Другой – к рычагу.

76

Она сидит в компании лучших подруг, ест и обсуждает излюбленную тему – мужчин. Они пьют кофе и лакомятся огромными пирожными с кремом. Внезапно ее накрывает желание покурить. Она спрашивает, не найдется ли у гостей сигаретки, и слышит в ответ «разумеется». Ей дают прикурить, она затягивается. Но нет, организму не хватает никотина. Лукреция просит еще и курит несколько сигарет одновременно. Ее руки усеивают никотиновые пятна. Пятна покрывают ее с головы до ног. Но ее крови по-прежнему недостает наркотика. Подруги предлагают ей никотиновую жевательную резинку, но никотиновый голод не проходит.

Творится удивительное: по стенам бегут трещины. Подруги тоже все в трещинах. Еда портится на глазах. От испуганных подруг, как от прокаженных, отваливаются целые куски. Все вокруг нее гниет и разлагается.

Во всем бесконечном гладком мире остается одна она – одинокий шар на гигантском бильярдном столе. Она одна на гладкой планете, под небом, полностью лишенном луны и звезд. Ее охватывает душащий страх. Она просыпается и таращится в темноту. Скорее восстановить воображаемый замок. Она принимается за дело, возводит стену за стеной, кроет крышу. Потом вызывает подруг. Те торопятся на ее зов с тачкой, полной сигаретных пачек. Она сует в рот сразу десяток сигарет и зажигает их все, но голод остается. Крыша замка рассыпается. Стены рушатся, как будто здание слеплено из песка. Подруги превращаются в крабиков, и каждый сжимает в клешнях по дымящейся сигарете. Она выхватывает сигареты, и крабы зарываются в песок. Снова она одна, рядом с ней куча песка, кровь стынет от жажды никотина.

Лукреция опять просыпается.

Если не получится возвести себе достаточно стойкий воображаемый внутренний мир, то психика не выдержит, я сойду с ума.

Она знает, что за сном последуют галлюцинации, за галлюцинациями страх, за страхом психомоторные нарушения. Главное – не поддаваться. Думать. Организовывать мысли. Строить прочную мысль, не подверженную времени.

Она падает на пол и не шевелится.

Лучик света, проникающий в «глазок». Тюремщики проверяют, спит ли она.

Не двигаться.

Дверь открывается, входит санитар с подносом. Она не знает, который час, но запах подсказывает, что принесли завтрак. Значит, позади целая ночь. Она приоткрывает левый глаз.

Затылочная доля мозга видит мужчину. Ассоциативная кора подсказывает: «Сейчас или никогда». Префронтальная уточняет: «Надо его вырубить, чтобы не зашумел, не захлопнул дверь и не поднял тревогу». Моторная кора мгновенно шлет сигнал мышцам, предназначенным для такой работы. Они натренированы как раз для нее.

Прежде чем мужчина успевает закрыть дверь, она вскакивает и бьет его ногой в подбородок. От резкого рывка рвется ее лиловое платье, зато санитар валится как подкошенный.

Она надевает туфли, хватает бутерброд и на бегу, уже в коридоре, запихивает его в рот. От жевания и от слюны хлебный мякиш превращается в шарик и попадает по пищеводу в желудок, где его растворяет желудочный сок. Масса спускается в кишечник, где ферменты вытягивают из запеченной муки сахара, а те, просочившись сквозь стенки кишок, расходятся по кровеносным сосудам. Сахара устремляются в самое высокое место организма Лукреции – в голову. Мозг всегда побуждал ее больше мыслить, больше действовать. Мозг питается от тела, а тело действует. Она чувствует, как просыпаются все мозговые доли. Первичный рептильный, управляющий жизненно важными побуждениями, выживанием, вбирает каждый глоток воздуха, малейшее соприкосновение ног с полом, все изгибы коридора.

Ее лимбический мозг, имеющийся только у млекопитающих и отвечающий за память и обучение, напряженно запоминает все места, через которые она пробегает, анализирует окружающее, побуждает прятаться при малейшем звуке.

Наконец, кортикальный мозг вырабатывает стратегию выхода из этого ада.

Все – стратегия.

Анализ, синтез, логика, хитрость. Она готова действовать, чтобы сбежать.

Второй шарик хлебной мякоти, падающий в пищевод, служит для питания икроножных мышц, от которых сейчас тоже очень многое зависит.

Она крадется вдоль стен, елозя по ним спиной, чтобы не попасть в объективы камер наблюдения.

77

Фрейд немного растерялся.

Финчер и Мартин решили оборудовать его маршрут и понаблюдать, насколько Фрейд способен преодолеть себя, чтобы добраться до рычага, который пошлет импульс блаженства в так называемую зону «Последнего секрета».

Нейропсихиатр поставил в лаборатории камеру, чтобы Жан-Луи Мартен ничего не пропустил. Тот в ответ комментировал происходящее, и его замечания высвечивались на экране.

Мышь, преодолевая удивление, увидела вдалеке, в прозрачном лабиринте, любимый рычаг и помчалась туда.

78

Она проскальзывает в кабинет. За окном темно, значит, еще не рассвело. Надо этим воспользоваться. На часах шесть, все спят. У нее есть немного времени. Она пытается воспользоваться телефоном, но он оказывается внутренним. Прочь, мечты: больным не положена связь с внешним миром.

Мой мобильный в ящике.

Она находит проволочку и начинает ковыряться в замке.

79

Первым препятствием оказалась дверь, две створки которой были связаны узлом, и его надо было распутать. Вдохновленная зрелищем рычага, мышь пускает в ход лапки и зубы, чтобы сделать это.

80

Язычок замка поддается, ящик выдвигается, она хватает сотовый, пытается позвонить Исидору, но не тут-то было, у телефона разрядилась батарейка.

На полках папки с фамилиями больных, проходивших здесь лечение, от булочника до мэра города, от почтового служащего до миллиардеров, чьи яхты красуются в порту Канн. Всем им когда-то изменял рассудок, все оказывались в больнице Святой Маргариты. В каждой истории болезни фотография и заполненная от руки анкета. Больных спрашивали о страхах, надеждах, разочарованиях, психических травмах.

Кроме прочего, им надлежало «рассказать о самом болезненном моменте, пережитом в возрасте старше 10 лет».

Так они избавляются от пресловутого изначального рычага, о котором толкует Исидор, – детской травмы. Он служит двигателем, но порой превращается в тормоз.

Лукреция увлеченно роется в папках. Ее взору предстает перепуганная толпа людей, отвергающих самих себя и стоящих на грани безумия.

Порой в уме заключается наша слабость. Это как если бы водители машин с форсированными моторами теряли управление. Чем мощнее мотор, тем страшнее водителю и тем больше опасность аварии. Возможно, мы слишком умны. Возможно, стоило бы остановить эволюцию и подвести итог.

Эта мысль представляется ей самой иконоборческой: отказаться от неуклонного и стремительного прогресса человеческого могущества ради того, чтобы лучше его понять.

Мы могли бы перебросить наш ум машинам, как горячую картофелину, обжигающую пальцы. Это было бы избавлением от того, что нам неподвластно. По словам Эйнштейна, мы используем только десять процентов мозга, и, возможно, даже этого многовато.

Историй болезни очень много. Слабым заслоном от краха психики выступают бензодиазепины, антидепрессанты и снотворное.

Она смотрит на часы: шесть часов восемь минут. Надо спешить. Санитар принес завтрак в шесть, в час, когда она должна была спать (откуда ему было знать, что ее разбудит потребность в никотине, подстегнутая недавним рецидивом курения); его коллеги тоже могли засуетиться уже на заре. К семи часам двор будет кишеть людьми. Нужно воспользоваться затишьем, пока не поздно.

Девушка отрывает подол лилового платья, чтобы было свободнее ногам. Слышится шум – без сомнения, это приближаются санитары. Она вылезает в окно.

81

Мышь встала на задние лапы, чтобы преодолеть следующую трудность – выход, расположенный у нее над головой. Собрав силы, она подпрыгнула и пролезла в дыру.

82

Вот она и во дворе. Мимо проходит человек. Больной или кто-то из персонала? Кто его знает. Она ныряет в первую подвернувшуюся дверь.

Здесь стены увешаны наивными картинами «таможенника» Руссо. Изображенные им люди держатся за руки посреди буколических лугов, усыпанных цветами ярких свежих тонов.

Услышавший ее шаги больной встает.

– Надо же, журналистка! Доброе утро, как ваши дела?

– «Доктор» Робер! Спасибо, хорошо, а ваши?

Неожиданно он набрасывается на нее. Ему на помощь спешат другие больные.

83

Фрейд попал в новый шлюз, где теснились другие самцы. Он быстро понял, что здесь придется прибегнуть к когтям и зубам. Расталкивать соплеменников ему помогала злость при виде такого близкого рычага.

84

Придавленная живой горой, она не может шелохнуться. Ее крепко держат за руки и за ноги.

– Отпусти меня, Робер, я передам тебе сигарет, – умоляет Лукреция Немрод.

Робер обдумывает ее предложение.

– Целые блоки. Без фильтра! – подлизывается молодая журналистка.

– Знаю, это вредно для здоровья, – заявляет больной. – В прошлый раз на меня из-за тебя наорали. Если бы ты не предлагала сигарет, никто бы на меня не кричал. Ненавижу, когда на меня орут.

– Прости, Робер.

Он сильно бьет кулаком в стену.

– Твоим извинениям грош цена! Снова пытаешься соблазнить меня сигаретами? Дьяволица!

Он вращает глазами и тяжело дышит.

– Я думала, это доставит тебе удовольствие.

– Конечно, еще какое. Огромное удовольствие! Сигареты – мое наваждение, они снятся мне по ночам, днем мне кажется, что я курю. Но… – Он успокаивается и задумывается. – Но это ничто по сравнению с желанием добраться до «Последнего секрета»!

Он произносит это мечтательно, словно говорит о благодати. Остальные тоже стихают, как если бы одно это упоминание несло успокоение.

– «Последний секрет»?

– Это то, что нам дает Никто.

– Кто это – Никто?

Все дружно ропщут.

– Она не знает, кто такой Никто! – поражены больные.

– Зато все знают, кто ты. Грязная шпионка, вот кто ты такая! Ты пролезла сюда, чтобы понаписать в газетах гадостей о лечебнице, тогда ее закроют. Все вы, журналисты, одинаковые! Вам обязательно надо выпачкать любую чистоту, любую красоту.

Лукреции становится тревожно.

– Нет, я за вас.

– Никто предупредил о твоем появлении. Он упрекнул лично меня за то, что я тебя впустил. Придется как-нибудь отбить у тебя желание к нам приставать. Все согласны?

Безумцы дружно изъявляют согласие. Кто-то издает причудливые звуки, лица некоторых искажены нервным тиком.

Робер осторожно берет молодую женщину за острый подбородок, словно намерен ее осмотреть. Она не сводит с него изумрудные глазищи. Обычно от такого взора мужчины тонут в ее красоте и теряют все силы.

– Тобой займется Люсьен!

Лукрецию мучает нехорошее предчувствие.

– Люсьен! Люсьен! Люсьен! – подхватывают остальные.

– На помощь!

– Голоси сколько влезет, – говорит Робер. – Здесь тебе никто не поможет. В лучшем случае ты привлечешь новых желающих с тобой позабавиться.

– Люсьен! Люсьен! Люсьен! – скандируют больные.

Люсьен оказывается здоровенным детиной с маленькой головкой, всклокоченными волосами и мерзкой ухмылкой. Он подходит, пряча что-то за спиной, и хватает журналистку за лодыжку. Она сопротивляется, но ему помогают остальные сумасшедшие.

Лукреция таращит на мужчину испуганные зеленые глаза. Что у него за спиной? Нож? Клещи? Это какой-то садист! И тут Люсьен демонстрирует свое оружие – перо цесарки.

Уф, всего-то…

У нее отлегло от сердца, но детина странно кривится:

– Как насчет щекотки, мадемуазель? У меня свой сдвиг – щекотка.

Он подносит перышко к ступне Лукреции и слегка проводит им по этому чувствительному месту. Тонкая кожа ступней покрыта двумя тысячами термических и пятью тысячами тактильных рецепторов, а также тридцатью нервными сетями, чувствительными к боли. Прикосновение действует на тельца Пачини, расположенные в подкожных тканях. Возбуждающий сигнал поднимается по ноге, ускоряется в бедренном нерве, достигает позвоночника и спинного мозга, потом рептильного мозга, не умеющего рассуждать. Внутри него нейроны отвечают на гиперстимуляцию выделением эндорфинов.

Лукреция чувствует неодолимое желание хохотать. Между участками ее мозга происходит короткое замыкание. Она больше не может сдерживаться и хохочет, бормоча при этом:

– Нет, только не это! Вы не имеете права.

Но Люсьен – изощренный мастер щекотки. Его следующий прием застает ее врасплох: он водит пером по ступням зигзагами. Она смеется, как не смеялась еще никогда.

Кровь переполнена эндорфинами, но потом начинается нечто противоположное.

За удовольствием приходит боль. Эндорфин уступает место веществу P и брадикинину, гормону страдания. Одновременно для удержания этого гормона мозг Лукреции выделяет нейротензин.

Вся эта внутренняя алхимия ей неведома, но судороги усиливаются, рот то и дело открывается в поисках воздуха, она уже рыдает, гримасничая между приступами хохота.

Это невыносимо. Неразберихе чувств она предпочла бы простую бесхитростную боль.

Что, если Финчер умер вот так, от щекотки? Какая ужасная смерть!

Она бьется в руках безумцев, сжимающих ее все сильнее.

Нет, это уж слишком, пусть это прекратится!

Сумасшедшие вокруг нее тоже смеются, но как-то странно. Видя эту миниатюрную женщину, попавшую в больницу извне, во власти худшего извращенца из их числа, они ощущают происходящее как месть отвергнувшему их миру нормальных людей.

– Мы добьемся, чтобы у нее от хохота отвалилась голова, – говорит маленький человечек с хитрым взглядом.

Самый спокойный из всех – Робер. Она воспринимает его корой, но ее рептильный мозг уже взорвался, и пламя нейромедиаторов перекинулось в лимбический мозг.

У нее пожар в глотке, из глаз непрерывно льются слезы.

Я должна взять под контроль свой мозг. Куда это годится – не выдержать щекотки?

Но ей теперь думается с трудом. Где-то в коре сидит желание покориться этому безостановочному хохоту. В конце концов, смерть от смеха – красивая смерть.

Лукреция восстает и беснуется.

Другая честь ее коры решает как можно быстрее обустроить убежище для мыслей, местечко, где они укроются от щекотки.

Найти спасительное решение! – значится заглавными буквами на фронтоне этой полевой штаб-квартиры.

Думать о грустном.

Кристиана Тенардье.

В затылочной визуальной зоне появляется высокомерная самодовольная физиономия.

Наконец-то хохот прекращается.

Люсьен, удивленный утратой власти, хватает девушку за другую ногу.

Лукреция не двигается.

Больные, пораженные ее самообладанием, отшатываются. Их впечатляет сохранение рассудка в подобный момент. Лукреции хватает их оцепенения, чтобы вырваться из колеблющихся и потрясенных рук.

И тут Робер жмет на тревожный звонок.

85

Фрейду удалось запугать всех самцов. Мотивированный рычагом, он нанес ранения нескольким соплеменникам и достаточно впечатлил свирепостью остальных, чтобы они держались на расстоянии. После этого он осторожно занялся очередным замком и высвободил защелку. Дверь закрылась за ним, и теперь конкуренты, не знавшие о могуществе рычага, были ему нестрашны.

РЫЧАГ…

Фрейд достиг участка, где продвижение дальше было возможно только ползком, на животе.

Смекалка подопытного зверька приводила Финчера в восторг.

– Мышь превращается в гения! – воскликнул он.

«Все дело в мотивации, – дополнил Мартин. – Испытания заставляют развивать новые таланты».

– Ты прав. Ради ускорения она усиливает внимательность и быстрее соображает. Ее дендриты постоянно возбуждены, нейронные сети усложняются для обеспечения этой сверхактивности мозга.

«Последний секрет» обостряет ум».

86

Лукреция мчится изо всех сил. Она вбегает в спальню, оказывающуюся тупиком.

Все пропало.

Но возникшие неведомо откуда руки тянут ее в потайной люк посреди фрески, намалеванной рядом с картиной Ван Гога. Крышка люка быстро закрывается. Она на чердаке.

Перед ней гибкая брюнетка с горящими черными глазами. Ничего не поделаешь, придется ей довериться. Преследователи уже гомонят под ними, внизу.

– Меня зовут Ариана. Вы хотите сбежать?

Слышны шаги. Преследователи удаляются.

– Можно сказать и так.

– А я колеблюсь…

– Пока вы будете разбираться в своих предпочтениях, я, пожалуй… – Журналистка бросается к люку.

Но брюнетка хватает ее за руку. Она нажимает на выключатель, и на чердаке загорается свет.

– Я верю в знаки. На моем пути оказались вы, значит, я тоже должна сбежать.

Ариана приближается к Лукреции с видом заговорщицы:

– Я не сумасшедшая. Я вылечилась, но они этого не замечают.

Она ведет Лукрецию к свободе, но потолок становится все ниже, и обеим приходится опуститься на четвереньки.

87

Фрейд выбрался через люк в пластиковый коридор.

88

Две молодые женщины вылезают через форточку на крышу. Оттуда они спускаются по водосточной трубе.

– Мы покидаем форт?

– Финчер расширил больницу, ставшую слишком тесной. Больные ночуют в спальных палатах, которые вы видели, но работают в новых помещениях за пределами крепости.

Они бегут среди деревьев, то и дело оглядываясь и проверяя, нет ли преследования. Эвкалиптовая аллея, Фазанья дорога. Женщины подбегают к большому современному зданию, скрытому деревьями. Перед ними бронированная дверь с двумя камерами наблюдения.

– Где мы?

– Это цех параноиков.

Ариана жеманно приветствует камеру слева от себя, электрические замки отпираются один за другим, дверь открывается.

Внутри Лукреция видит не верстаки, а столы, за которыми сотни людей работают за компьютерами и на каких-то сложных устройствах.

– Параноики так боятся нападения, что непрерывно изобретают новые сверхсовершенные защитные приспособления. Финчеру пришла блестящая мысль использовать особенности психологии больных.

Лукреция восхищенно наблюдает за трудягами, страстно создающими приборы невероятной сложности. Ей понятно, что, движимые маниями, они значительно превосходят эффективностью и твердостью мотивации любого обычного работника.

– Они трудятся не за деньги, не ради будущей пенсии, не ради славы. Они работают, потому что это доставляет им наивысшее удовольствие.

И действительно, Лукреция поражена очевидной нелепостью: все в процессе работы улыбаются. Некоторые радостно насвистывают и напевают.

Это почти неприлично.

– Финчер говорил: «Безумие – бешеный дракон, выросший в наших головах. Мы мучаемся, потому что пытаемся убить непрошеного зверя. Но лучше не покушаться на него, а оседлать. И скакун унесет нас в неведомые дали».

Ариана ведет Лукрецию дальше между рядами. Больные, каждый с индивидуальной мимикой, заняты чертежами и сложнейшими формулами.

– Эти аутисты. Мало кто знает, что иногда они бывают блестящими расчетчиками. Мы при вычислениях применяем только нашу мгновенную память, а они прибегают еще и к постоянной. Здесь они определяют и измеряют размеры приборов.

Аутисты бегло приветствуют гостей и торопливо возвращаются к расчетам.

В следующем цеху люди в халатах безукоризненной белизны, с фонарями на лбу, как у дантистов, занимаются миниатюрными механизмами.

– Маньяки собирают то, что изобрели параноики и рассчитали аутисты. Они – фанатики аккуратности и точности.

Мужчины и женщины, высунув язык, соединяют пластмассовые и металлические детали, по нескольку раз проверяя, хорошо ли все подогнано.

– Дальше наступает очередь параноиков, занимающихся проверкой в тестовой зоне. Для них не бывает избыточных повторений. В результате процент брака у нас не превышает одной десятитысячной доли процента, это мировой рекорд.

Больные изучают каждую деталь через увеличительное стекло, проверяя за маньяками безукоризненность работы и прочность сборки.

– Для чего все это? – спрашивает журналистка, запахивая полы оборванного платья, чтобы не отвлекать усердных работников зрелищем своих бедер.

– Продукция идет на продажу. Она пользуется постоянным спросом по всему миру и приносит деньги, много денег. Слыхали когда-нибудь о системах домашней безопасности Crazy Security?

– Крейзи?..

– «Сумасшедший» по-английски. Как видите, мы не обманываем клиентов, – смеется Ариана.

Лукреция приглядывается к бригаде параноиков в прицельных оптических очках, манипулирующих лазером и закладывающих в пробуренные крохотные отверстия миниатюрные электрические компоненты.

– Это мне что-то смутно напоминает. Кажется, я видела рекламу: «Crazy Security – гарантия безопасности».

– Это оно и есть. Все под маркой Crazy Security изготовляется на острове Святой Маргариты.

Ариана указывает туда, где приборы, собранные маньяками и тщательно проверенные параноиками, упаковываются в несколько слоев полиэтилена и укладываются в прочные картонные коробки.

Лечебница для умалишенных, ставшая высокотехнологическим предприятием…

– На деньги, выручаемые от продажи, Финчер построил дополнительные корпуса. Это беспорочный круг. Чем больше мы производим, тем мы богаче; чем мы богаче, тем больше цехов для больных мы строим и тем больше производим.

– Они работают бесплатно?

– Им плевать на деньги. Их стремление – выразить свой талант. Если предложить им отдохнуть, возникнет опасность бунта.

Лукреция приглядывается к больным, работающим вдохновенно, увлеченно, со старанием сделать все как можно лучше. Ее посещает мысль, что Финчер создал, быть может, новую концепцию труда – «мотивированный труд».

Невзирая на опасность, Лукреция не может покинуть цех – так ей хочется еще понаблюдать за работниками.

– Работают только добровольцы и там, где они сами хотят, – уточняет Ариана. – Но желание творить есть почти у каждого. Работники настаивают на том, чтобы дольше оставаться в цехах, и выражают неодобрение, когда приходит время отправляться на боковую. Смею вас заверить, успех марки Crazy Security далеко не случаен. Ни один обыкновенный работник не достигнет такого уровня эффективности. Параноики оснащают системы безопасности массой дополнительных приспособлений. Все системы проводов дублируются, чтобы прибор не отказывал даже при поломке. Слабые места защищены стальным корпусом. Видели дырочки по бокам? Это дополнительные детекторы сотрясения, не фиксируемого самим прибором. Устанавливать их велит профессиональная сознательность. Знали бы покупатели, что защищающие их механизмы созданы так называемыми сумасшедшими!

Лукреция любуется приборами безопасности для автомобилей, домов, яхт, вилл. На полках справа выстроились садовые гномы с инфракрасными глазами. Дальше раскинулись искусственные деревья с камерами вместо плодов. Скульптуры нашпигованы детекторами. Радиоприемники для машин снабжены цифровыми кодами. Рулевые колонки могут бить электрическим током. Датчики присутствия реагируют на выделение тепла.

– Это напоминает склад для армии тайных агентов.

Ариана, похоже, не вполне разделяет ее восторг.

– Охранную систему для клиники создали они же, – объясняет она. – Поэтому там обходятся без сторожей. Все знают, что сбежать с острова невозможно, ведь системы наблюдения придуманы параноиками.

Лукреция чувствует, что начинает уставать.

– Потому я и привела вас сюда, – продолжает Ариана. – Самое безопасное место – «глаз циклопа».

Она тянет за рукав рыжего трудягу, беспрерывно моргающего, словно абсолютно все внушает ему страх. Он вздрагивает.

– Пьеро, ты можешь научить нас обходу систем безопасности?

– Ты же не собираешься бежать? Ты же не хочешь меня обмануть?

Ариана что-то растерянно бормочет.

Лукреция быстро понимает, в чем дело, и берет Пьеро за руку.

– Вы правы. Вас обманывают, вам лгут. На самом деле положение хуже, чем кажется.

Тут же другие параноики, повинуясь своей мании, напрягают слух, подходят к троице и образуют кольцо.

– Против вас плетут заговор, – на ходу сочиняет Лукреция.

Рыжий моргает с удвоенной скоростью и стискивает кулаки.

– Так я и знал, – бушует параноик у него за спиной. – Все это ненормально. Слишком хорошо, чтобы так шло и дальше.

– Финчера убили. Это убийство, – вещает Лукреция. – Потом заговорщики поубивают всех до одного на острове. Все потому, что они не желают признавать ваши достоинства и пересматривать свои методы. Успех больницы Святой Маргариты принуждает их признать, что вы, прозванные безумцами, на самом деле сильнее остальных.

– Безумцы? Здесь есть безумцы? – настораживается больной, не только параноик, но и очень обидчивый.

– Сам знаешь, так нас обзывают враги, – отвечает другой.

– Против нас сплели заговор! Я знал, знал, – твердит ближний из параноиков.

В цеху стоит гвалт, все побросали работу.

– Здесь кишат изменники, они перебьют всех вас по одному, – нагнетает Лукреция. – Я журналистка, я расскажу читателям о том, как прекрасно вы работаете, объясню, что ваших врагов надо остановить, пока не утрачено все, достигнутое Финчером.

Больные возмущенно гудят.

Разозлив их, Лукреция спохватывается и дает задний ход:

– Успокойтесь. Время действовать еще не пришло. Надо проявлять осторожность. Я должна выйти отсюда и привести помощь. Подыграйте мне и продолжайте делать вид, что ничего не подозреваете, тогда нас не застанут врасплох.

Пьеро, судя по всему, вожак параноиков, уводит женщин в соседнее помещение.

– Здесь информационный центр, – сообщает он. – Сюда поступают изображения со всех камер. Здесь работают двадцать человек, не спускающих глаз с сотен экранов.

Пьеро обводит рукой всемогущих наблюдателей.

– Первым делом я отключу тревогу, – говорит он и нажимает на несколько кнопок. – Потом я выведу из строя систему обнаружения на другом конце острова. Так они станут искать вас не в той стороне и потеряют время. Наконец, я выключу все датчики. Тогда вам надо будет просто отправиться на южный берег. Там вы прыгнете в воду и вплавь достигнете острова Сент-Онора. Монахи цистерцианского аббатства помогут вам вернуться в Канны. Все получится. Лезьте на крышу, это надежнее.

Пьеро звонит по телефону, отлаживает экран, щелкает по клавиатуре и показывает жестом, что путь свободен. Лукреция наблюдает за ним с тревогой. Наконец, больной дергает за рукоятку, и к их ногам опускается автоматическая лестница. Ариане и Лукреции остается только карабкаться вверх.

89

Мышь лезла вверх по лестнице.

Дальше ее ждал самый трудный участок – бритвенные лезвия. Их нельзя было миновать, не поранившись, но Фрейд как будто не чувствовал боли. Его манил свет рычага. Он скользил, падал, лез дальше, опять соскальзывал вниз.

90

Ариана и Лукреция вылезают на крышу корпуса параноиков и режут руки и ноги о бутылочные осколки, рассыпанные там для пущей безопасности. Спрыгнув с крыши в рощу, девушки бегут в сторону южного берега острова.

Там они взбираются по камням на вершину крутой скалы.

– Что теперь? – с волнением спрашивает Ариана.

– Теперь прыгаем в воду, – отвечает Лукреция. – Это нестрашно, внизу нет камней. Надо только хорошенько оттолкнуться, чтобы не угодить на мелкие рифы у самого берега.

Девушки смотрят вниз, на море, шумно бьющееся о скалу в двадцати метрах от них.

– Голова кружится, мне ни за что не прыгнуть.

– Со мной происходит то же самое, если это может вас утешить. Все страхи внутри. Не смотрите вниз и прыгайте не раздумывая.

Ариана и Лукреция уже готовятся прыгнуть, но тут из ближайшего садового гнома звучит приказ громкоговорителя:

– Ариана, немедленно вернись, иначе ты никогда не получишь доступа к «Последнему секрету»!

Молодая женщина не знает, как быть.

– Что такое «Последний секрет»? – спрашивает Лукреция.

– Абсолютное вознаграждение, – следует неохотный ответ.

– Вернись, Ариана, и приведи гостью.

Ариана в полной растерянности.

– Абсолютное вознаграждение? Нельзя попонятнее?

– Существует нечто под названием «Последний секрет», говорят, на свете нет ничего лучше. Это сильнее всего остального. Любых мотиваций, любых амбиций, любых наркотиков. Это нирвана. Ощущение, переживание, превосходящее все, что только можно вообразить.

Такое впечатление, что Ариана не владеет собой. Видно, что в голове у нее сумбур, она уже по-другому смотрит на сообщницу.

Появляются больные, они окружают женщин, готовы схватить. Возглавляют их параноики, ведомые Пьеро.

Понимая, что журналистка его одурачила, он исходит злобой.

– Хватай ее, Ариана! Или ты не хочешь, чтобы тебя когда-нибудь допустили к «Последнему секрету»? Задержи ее! – надрывается он в громкоговоритель.

Рот Арианы кривится от тика.

Лукреция разбегается для прыжка, но в последний момент Ариана ловит ее за руку.

Журналистка пытается вырваться, но хватка больной маниакально-депрессивным психозом слишком крепка.

– Отпусти меня, Ариана!

Та отвечает чужим голосом:

– Сегодня я прочла в журнале свой гороскоп. Там было написано: «Не отпускайте друзей».

Сумасшедшие и санитары подходят все ближе.

У Лукреции не остается выбора. Она впивается зубами в руку Арианы, и от боли та разжимает пальцы.

Свободная, наконец, Лукреция вверяет себя силе притяжения, влекущей ее вниз. Она закрывает глаза и слышит свист воздуха.

91

Фрейд оступился, поскользнулся и плюхнулся в воду.

92

Ариана, прикусив нижнюю губу, наклоняется и разглядывает, что там, внизу.

– Наверное, я должна была сама ее отпустить, наверное, я должна была… – шепчет она.

– Не грызи себя, она выплывет.

Больные и санитары ждут, но Лукреции не видно.

– Тут слишком высоко, наверняка она ударилась на лету о торчащий камень, как тут выжить, – рассуждает кто-то.

Ариана кривится.

– Я должна была, должна была…

Все, наклонившись, изучают поверхность воды, но волны не дают различить утопленницу. Пьеро не проявляет ни малейших признаков сочувствия.

– Тем лучше, – говорит он. – Не то она все выболтала бы прессе.

Ариана по-прежнему верит, что сообщница по побегу выжила. Она не отрывает взгляд от волн, но другие больные постепенно расходятся и возвращаются к прерванным занятиям.

– Идем, – зовет ее Пьеро.

Ариана, поколебавшись, бредет за ним.

93

«Мыши умеют плавать?»

Мышь, захлебываясь, сучила лапками и от бесполезной суеты опускалась все глубже.

Сэмюэл Финчер и Жан-Луи Мартен не спешили вмешиваться, чтобы не портить эксперимент.

94

На воде ни души. Волны безостановочно бьются о скалы. На берег выбрасывает окровавленный клочок лиловой ткани.

95

В конце концов Фрейд сам вынырнул на поверхность. Увидев вдалеке рычаг, он успокоился и поплыл. Его ждал подводный тоннель, пришлось снова нырнуть. Всего несколько минут назад мышь еще не была знакома с водой и не ведала, что ей придется плыть, теперь же она, задержав дыхание, преодолевала препятствие.

96

Угрызения совести снова приводят Ариану на скалу, с которой спрыгнула журналистка. Ее внимание привлекает окровавленная ткань.

Она застывает, глядя на воду, по кромке которой проворно, словно торопясь на пир, ковыляют крабы.

Все, что может кончиться плохо, так и кончается. Я ошибаюсь на каждом шагу. Только в кино люди выныривают из морской пучины.

Средиземное море волнуется все сильнее, грохот прибоя становится оглушительным. Ветер нагоняет густой морской туман, который заволакивает все вокруг. Ариане с ее наблюдательного пункта больше ничего не видно, вода затянута плотной серой пеленой. Она делает глубокий вдох с намерением тоже совершить прыжок, но гонг, зовущий на завтрак, заставляет ее передумать.

97

Фрейд шустро плыл по прозрачному подводному тоннелю. Помогая себе длинным розовым хвостом, он успешно передвигался в этой среде, оказавшейся на поверку не такой уж враждебной. Единственным неудобством была невозможность воспользоваться обонянием, иными словами, мышь временно лишилась главного органа чувств.

Но это не мешало Фрейду ни на секунду не терять из виду волшебный рычаг, упорно манивший его издали.

98

Из воды торчит нос. Забившись в щель между скал, Лукреция навострилась дышать, не высовываясь из воды.

Сейчас, говорит она себе, мне не помешал бы нос подлиннее, нос-перископ.

Длинные волосы оплетают ее, как водоросли. Она видит сквозь воду, как уходит Ариана.

Ерунда эти твои гороскопы! Мало ли, что там плетут… Напрасно я тебе доверилась.

Пользуясь туманом, укрывшим воду, как одеяло, журналистка направляется к Сент-Онора.

На ее счастье, острова расположены совсем близко друг от друга, и пролив преодолевается без труда. Пьеро был прав.

99

Мышь по кличке Фрейд плыла дальше.

100

Вот и второй из Леринских островов, остров Сент-Онора.

На пляж выбирается, выходя из тумана, мокрая наяда. При падении она все-таки задела острый камень, и теперь на левом бедре багровеет глубокий порез.

За виноградником и оливковой рощей виднеются постройки, она бредет туда. Внутри обнаруживается винокурня, над дверью которой красуется зеленый герб: два пальмовых листа вокруг епископской митры. «Леринское аббатство. Ликер Лерина», – гласит надпись готическим шрифтом. Рядом стрелка: «Цистерцианская конгрегация Непорочного Зачатия».

В этот ранний час здесь безлюдно. Старый монастырь неподалеку смахивает на испанскую миссию где-нибудь в Мексике.

Белые стены, высокие пальмы, красные крыши, устремленная ввысь заостренная колокольня церкви. Еще рано, все тонет в тишине. Лукреция заглядывает в храм, где молятся три десятка монахов в белых сутанах с черными нагрудниками. Они стоят на коленях, на макушках у всех тонзуры.

Самый пожилой замечает заблудившуюся молодую женщину и прерывает молитву. Монахи, словно повинуясь коллективному телепатическому сигналу, дружно оглядываются и изумленно смотрят на нее.

– Помогите мне. Помогите, – просит она. – Мне надо скорее попасть в Канны.

Ни малейшей реакции.

Низкорослый монах прикладывает палец к губам, призывая к молчанию.

Несколько братьев окружают ее, без слов берут за локти и выводят из церкви. Низенький монах пишет мелом на грифельной доске:

«Мы дали обет молчания и целомудрия. Здесь нельзя говорить, женщинам вход воспрещен».

Он подчеркивает слово за словом, потом все вместе.

Боже, говорит она себе, из-за своих религиозных принципов они откажут мне в помощи.

– Человек в опасности и просит помощи. Разве вы не должны, как все люди, спасать страждущих? Тем более женщин и сирот. Я женщина, к тому же сирота! Вы обязаны мне помочь.

Сработает ли пятая мотивация?

Маленький монах стирает с доски написанное и выводит большими буквами:

«Наша обязанность соблюдать господний покой».

Измученная, мокрая, раненая Лукреция переводит взгляд с одного на другого, потом произносит четко, как для глухонемых, артикулируя каждый звук:

– Значит, вы хуже всех остальных. Вы бросите меня из страха, что я нарушу ваш покой! Знаете что? – распаляется она. – Я добавлю в список новую позицию. За номерами восемь – наркотиками и девять – личным пристрастием, будет стоять десятый – религия.

Монахи вопросительно переглядываются.

Она сверлит их негодующим взглядом. Монах с грифельной доской предлагает ей сесть, приносит махровое полотенце. Она медленно раздевается.

Теперь мужчины переглядываются в ужасе.

При виде раны у нее на бедре один из монахов протягивает ей бинт, затем, поколебавшись, сам накладывает его на рану. Потом ей предлагают сухую одежду – монашеский плащ. Она берет его.

Маленький монах подносит рюмку ликера «Лерина». Она выпивает залпом, чтобы набраться сил, и одобряет вкус и аромат.

Монах с улыбкой устремляет на нее успокаивающий взгляд и пишет мелом:

«Как вы сюда попали, мадемуазель?»

– Я сбежала.

Он снова вытирает доску и, все еще заставляя себя улыбаться, пишет:

«От полиции?»

– Нет, с острова напротив!

«Вы пациентка больницы Святой Маргариты?»

– Нет, журналистка «Геттёр Модерн».

Монах внимательно смотрит в ее огромные изумрудные глаза, чтобы правильно оценить положение.

– Знаю, в это нелегко поверить, – продолжает она, – но я занимаюсь расследованием смерти нейропсихиатра и чемпиона мира по шахматам, скончавшегося от любви в объятиях датской топ-модели. Я журналистка и не сумасшедшая.

Как доказать, что ты не псих? Невозможно.

– Она не врет.

К разговору присоединяется еще один мужчина, не монах, а в джинсах и свитере. Даже без кожаной униформы она узнает его: это Deus Irae, Гнев Божий, командир «Стражей добродетели».

– Хорошо, что вы меня помните. Скажите же им, что я в своем уме.

– Она в своем уме, – не спуская с нее глаз, он добавляет: – Это знакомая, у меня была назначена с ней встреча, она ошиблась дверью.

Монах застывает в задумчивости. Такие речи ему понятны. Deus Irae знает, что достоверная ложь лучше сложной правды.

«Вы можете здесь остаться, но это будет стоить сорок евро в день», – пишет монах на доске.

– А здесь можно позвонить? – смелеет Лукреция Немрод.

– У них нет телефона, – предупреждает Гнев Божий.

– Как же они сообщают о возникновении какой-то проблемы?

– Их не возникает. Вы – первая «проблема», с которой они столкнулись за многие столетия. Сент-Онора – место, где не ведают мирских мук. К тому же телефон предназначен для того, чтобы по нему говорить, а они дали обет молчания.

– Логично. Надо было самой сообразить.

– Они не хотят отвлекаться на внешние шумы. У них нет ни телевизоров, ни интернета, ни радио, ни женщин. Истинный покой!

С наполовину презрительным, наполовину радостным видом Гнев Божий добавляет:

– Впрочем, у них, кажется, есть факс для заказов.

Монах кивком подтверждает его слова.

Гнев Божий пожимает плечами, как будто снисходит до удовлетворения женского каприза, но потом ждет от нее благоразумия.

– Напишите что-нибудь, они отправят.

Она пишет записку для Исидора с указанием своего местонахождения и добавляет имя и номер телефона.

– А сейчас вы можете позавтракать в трапезной, – предлагает Гнев Божий, провожая девушку к зданию.

– Вы-то что здесь делаете?

– Отдыхаю. Каждый месяц я беру три дня отпуска, чтобы разобраться, что к чему, и отдышаться. Здесь разлита святость. Знаю, у нас разные убеждения, но можете мне поверить, здесь вы в безопасности. Насилие сюда не проникает.

Они входят в трапезную. Монахи уже помолились и теперь сидят за длинным столом. При появлении молодой женщины они дружно смотрят в ее сторону.

Это она.

Ее встречают ласковыми улыбками.

Не обращая внимания на взгляды, журналистка бесстрашно идет вперед. Гнев Божий предлагает ей место на дубовой скамейке. Вокруг нее переходят из рук в руки кувшины с молоком, горшочки с овсянкой и с медом. Изучая лица монахов, Лукреция гадает, что их сюда привело.

– Не торопитесь с суждением, мадемуазель, это славные люди. Не обращайте внимания на их устаревшее облачение, постарайтесь увидеть людей, пожелавших выйти из надоевшей утомительной игры. Они по-своему счастливы. Кто еще в наше время назовет себя счастливым?

– В Евангелии сказано: «Блаженны нищие духом, ибо у них есть Царство Небесное».

Он не реагирует на намек.

Она с отвращением ест овсяные хлопья с молоком; впрочем, после всего перенесенного она так проголодалась, что не думает капризничать.

– Каким ветром вас занесло в психбольницу? – осведомляется у нее Гнев Божий.

– Там сделали важнейшее открытие. Возможно, это новый препарат, позволяющий управлять человеческим мозгом.

Гнев Божий перестал обращать внимание на ее слова, он предпочитает вещать сам:

– В наше время это проблема: исповедники больше не в моде, власть успокаивать души доверена психотерапевтам. Но на что они годны? Только и могут, что снимать у пациентов чувство вины. Случайно так выходит, что клиент всегда прав. Виноваты всегда другие: общество, родители, друзья. Они делают то, что быстрее всего приносит удовольствие, не заботясь о причиняемом зле. Вот люди и бегут к психотерапевтам, чтобы те убедили их, что они поступают хорошо.

Предводитель «Стражей добродетели» сжимает кулаки.

– И поэтому вы напали на CIEL?

– Нет, там другое. Они распутники. Дай их движению волю, и они развратят все общество. Я видел, как это бывает, в Таиланде, в Паттайе. Знаете про Паттайю? Это курорт на берегу моря. В молодости я побывал там и испытал шок. Представьте город размером с Канны, где все посвящено только удовольствиям. Всюду проститутки, азартные игры, жестокий бокс, алкоголь, наркотики. Четырнадцатилетние девочки продают свое тело не разово и не на ночь, а на год или на десятилетие, и ими пользуются мерзкие похотливые субъекты. Чартерные компании доставляют туда прямыми рейсами целые борта разнокалиберных боссов. Тринадцатилетние мальчишки бьются в таиландский бокс, вымазанные обезболивающими снадобьями, и в пятнадцать лет умирают от внутренних кровотечений. У меня на глазах одни стриптизерши открывали половыми органами бутылки, другие запихивали внутрь себя живых змей. (В этом месте рассказа Лукреция содрогается.) Такое ли будущее надо желать человечеству?

Увлекшись, Гнев Божий машинально подкладывает в ее миску овсянки.

– Не все люди таковы. Всех нас учили не удовлетворять систематически первичные побуждения. Иначе весь мир превратился бы в вашу Паттайю, – отзывается Лукреция.

– У клуба эпикурейцев все больше конкурентов. Очень жаль, ведь сам Эпикур на самом деле воспевал, наоборот, простые радости и призывал поклоняться справедливости духа.

– Знаю, Декарт не был картезианцем, Эпикур – эпикурейцем, – подхватывает она невнятно, потому что рот у нее набит размокшим от молока овсом, склеившимся от меда.

– Это все Лукреций, ваш тезка-мужчина, ученик Эпикура: в биографии учителя он приписал тому лозунг «пользуйся всем!». Потому что сам Лукреций искал одних наслаждений.

– А вы возомнили себя современным Оригеном?

– Ориген был великим толкователем Ветхого и Нового Заветов, отважным человеком, не изменявшим убеждениям.

– Еще он придумал семь смертных грехов и, кажется, сам себя кастрировал.

Она ежится, как от холода. Он наливает себе в стакан простой воды.

– Кастрировал? Это не доказано. Насчет того, что это он изобрел понятие семи смертных грехов, тоже есть сомнения. Об истории известно только то, что рассказывают историки.

– Не перечислите все семь смертных грехов? Что-то я запамятовала.

– Сладострастие, чревоугодие… Надо же, я тоже подзабыл. Ничего, обязательно вспомню.

Он подает ей корзину с фруктами.

– Нет, благодарю. Вот от кофе я бы не отказалась, желательно покрепче.

Монахи жестами требуют, чтобы она говорила тише.

– Здесь не подают кофе, уймитесь, – шепчет Гнев Божий.

Чтобы прийти в себя, Лукреция закрывает глаза. В нос бьет запах старых камней, потом его вытесняет дух овсянки с молоком, ощущается и аромат цветущей мимозы.

– Зачем все время бежать? Зачем все время сражаться? – вопрошает он, беря ее за руку.

Она вздрагивает, как от ожога.

– Не знаю, – отвечает она раздраженно. – Таков уж мир, в котором мы живем.

– Индийская пословица гласит: «Нет желания – нет страдания». Это лейтмотив всех мистических учений. Тут есть о чем поразмыслить. Постарайтесь осознавать ваши желания одно за другим, по мере того как они вас посещают. Осознайте, четко определите – и отбросьте. Вот увидите, вы почувствуете небывалую легкость!

Какое у нее самое острое желание прямо сейчас? Открыть миру происходящее в больнице Святой Маргариты. Но это подождет. А второе? Отдохнуть в постели после всего пережитого. От этого она мысленно отмахивается. Какие еще желания? Найти Исидора (он меня подбадривает). Пусть Тенардье признает высокое качество ее статьи (пора одернуть эту мымру).

Остальное кучей. Выйти замуж за прекрасного принца (только чтобы не покушался на ее свободу). Иметь очаровательных детишек (только чтобы не отнимали много времени). Нравиться всем мужчинам (только чтобы ни один не предъявлял на нее права). Вызывать зависть у остальных женщин (плюс восхищение). Быть знаменитой (на условии уважения к ее частной жизни). Чтобы ее понимали (только умные люди). Не стареть (но становиться все опытнее). Сигаретку. Грызть ногти. Чем больше она думает, тем больше замечает, что постоянно живет с десятками крупных желаний, а есть еще сотня мелких, вечно щекочущих кору ее головного мозга.

– Махните на все рукой. Отступите. Не побыть ли вам здесь подольше? В покое.

Он снова берет ее руку. В этот раз она не реагирует. Тогда он хватает ее за обе руки и крепко стискивает.

Она, не разжимая век, мысленно твердит: «Покой, покой…»

Когда она, наконец, открывает глаза, то видит новую троицу.

Все трое ей знакомы: это Робер, Пьеро и Люсьен. Какой-то монах тычет пальцем в ее сторону, на его дощечке она читает: «Идемте, я знаю, где она». Мозг разражается могучим залпом адреналина и будит все клетки, норовившие было вздремнуть.

Гнев Божий по-прежнему сжимает ей руки, не позволяя шелохнуться. Остается лягнуть его под столом в колено, чтобы разжал хватку. Опрокинув дубовую лавку, Лукреция проворно устремляется к двери. Несколько секунд назад она избавилась было от всяких желаний, теперь же прорезалось одно, и очень сильное: удрать.

– Живи в страхе Божьего гнева, безбожница! В страхе Божьего гнева! Он взирает на нас с небес! – громыхает преобразившийся Deus Irae.

Монахи истово крестятся, словно появление трех рыцарей отмщения стало для них символом небесной кары. Женщина, дерзнувшая покуситься на их покой, должна понести наказание.

Лукреция подбегает к боковой двери, прежде чем ее настигают недруги, и бежит вниз по каменной лестнице. Она не оглядывается, но слышит за спиной торопливые шаги. Монахи, поднимающиеся навстречу, пытаются ее схватить, но она проскальзывает между ними.

Вместо того чтобы отправить факс, они поставили в известность лечебницу! Меня чуть было не сцапали! А все предательское желание расслабиться и баюкающий голос Гнева Божьего. Но он просчитался. Наш мир – это движение. Замедлить шаг – значит отстать.

Она устремляется в южную сторону, к громоздящемуся там укрепленному монастырю. Но ее враги уже там. Что ж, выбора нет. Защитив руку тканью монашеского плаща, она разбивает витраж, изображающий святого Гонория, и бежит к морю.

Один раз вода спасла ее, может, спасет снова. Туман скрывает ее от преследователей. Лукреция сбрасывает плащ, сковывающий движения, и плывет образцовым брассом в открытое море.

Теперь я не могу укрыться на острове, задача – избежать непосредственной опасности.

Но Умберто, поджидающий в катере, замечает ее и торопится запустить мотор.

Она все быстрее разрезает гребками не то воду, не то плотный туман. В ушах нарастает шум мотора.

Этому не будет конца.

«Харон» без усилия сокращает расстояние, отделяющее его от плывущей женщины.

Отчаяние придает девушке сил, и она наращивает скорость.

Умберто блокирует руль и, не глуша мотор, занимает позицию на борту катера, приготовив багор.

Она упорно плывет.

Он заносит оружие.

Она ныряет, потом всплывает. Он снова заносит багор – и опрокидывается навзничь.

Журналистка перестает грести и удивленно вытягивает шею.

101

Мышь по кличке Фрейд увидела наконец вблизи предмет своего вожделения – рычаг, способный ударить сладостным разрядом ей в мозг. Животное вытянуло вперед лапки и…

102

…хватает якорь!

Откуда в небе морской якорь? Сверху доносится знакомый голос:

– Скорее вылезайте, Лукреция!

Исидор.

Она поспешно цепляется за привязанную к якорю веревку. Теперь она узнает не только коллегу по расследованию, но и его спутника, Жерома Бержерака. Они прилетели спасать ее на воздушном шаре с портретом Сэмюэла Финчера. Миллиардер в своей манере лобызает ей руку.

Она виснет на толстяке-коллеге, тот заключает ее в крепкие объятия.

– Исидор.

Лукреция.

– Какое (счастье) облегчение.

– И для меня… Я так за вас (боялся) беспокоился.

Они прижимаются друг к другу.

Карма, не иначе: когда этот человек рядом, мне лучше. Наверное, в прошлой жизни он был моим отцом, мужем, братом или сыном.

Он еще крепче прижимает женщину к себе.

От этой девушки у меня одни неприятности.

103

Мышь сильно надавила на рычаг. Она заработала разряд, потом два, три, четыре. Было так хорошо, что она не собиралась останавливаться.

– Фрейд это заслужил, – сказал Финчер.

«Работает!» – восхитился Жан-Луи Мартен.

Они внимательно наблюдали за Фрейдом, один органическими глазами, другой при посредстве объектива видеокамеры.

Мышь поднимала и опускала рычаг, как будто тренировала мускулатуру на маленьком тренажере. У нее даже начали раздуваться от усердия бицепсы.

«Он не собирается останавливаться!»

Глазки Фрейда покраснели от возбуждения и натуги, с носа и кончиков усов капала слюна. Он сиял от счастья и все жал на рычаг, как будто жалел, что каждое движение сопровождается всего одним разрядом. Рычаг, сначала издававший звук сверла, теперь от рвения мыши уподобился трещотке.

– Пора вырубить ток.

Сэмюэл Финчер убрал напряжение.

Мышь замерла, явно шокированная.

«Можно подумать, его оглушили».

Финчер предложил Фрейду кусочек сыра, но тот не шелохнулся.

Сэмюэл озабоченно наклонился к нему. Мышь схватила рычаг и заработала им вхолостую, давая понять, что ее интересует только это.

Ученый, прося извинения за то, что обманул ожидания, погладил ее по спинке.

– Будь благоразумным, Фрейд. Ты получил дозу удовольствия, на сегодня хватит.

Разочарованная мышь привстала на задние лапы и всадила два острых резца в розовую плоть до самой кости.

– Ой, он меня укусил!

Фрейд занял боевую стойку, готовый драться за то, что ему причитается: взъерошил шерсть, воинственно выпятил уши, впился в человека воспаленным взглядом.

Сэмюэлу Финчеру пришлось прибегнуть к специальным щипцам, чтобы усмирить Фрейда, злобно царапавшего воздух и издававшего сквозь оскаленные резцы устрашающий свист.

104

Жером Бержерак, облаченный в твидовый костюм, в туфлях для гольфа и в кожаных перчатках, орудует огнедышащими горелками. Шар взмывает на нужную высоту.

– Я замерзла, – сообщает Лукреция.

Он нехотя вручает ей одеяло, которым можно вытереться.

В небе намечается прояснение, туман понемногу рассеивается. Двое журналистов и миллиардер любуются с высоты двумя Леринскими островами, Святой Маргариты и Сент-Онора. Два куска суши, похожие на ядра грецкого ореха или на полушария мозга.

С одной стороны безумие, с другой религия. Два убежища для поврежденных умов, размышляет Лукреция.

Маленькие паруса, белые треугольники на голубой морской глади, уже снуют по воде, пляж начинает заполняться розовыми фигурками в купальниках и плавках.

– Сюда никто не дотянется.

Они быстро поднимают якорь. Лукреция кутается в одеяло и забивается в угол плетеной корзины. Налицо одно из главных неудобств монгольфьера: мощные горелки жгут головы, а ноги мерзнут от холодного воздуха на высоте. Она массирует себе пальцы. Жером Бержерак предлагает ей толстые грубые носки и рукавицы.

– Как вы меня нашли, Исидор?

Исидор растирает ей ноги через носки.

Как мне это нравится!

– Благодарите свой сотовый. Он на виброзвонке, я знал, что похитители его не услышат. Оставалось только обратиться к оператору за данными трех сотовых приемно-передаточных станций, отреагировавших на мои звонки. Так я определил периметр, где вас искать. Найти больницу Святой Маргариты не составило труда. Полиция не торопилась вмешиваться из-за бюрократии, поэтому мне пришлось обратиться к нашему другу, охотно предоставившему свое средство передвижения по воздуху.

Миллиардер гордо обводит рукой судно:

– Прошу любить и жаловать: Мими!

Подняв глаза, девушка, приставив к ним козырьком ладонь, различает на баллоне профиль Сэмюэла Финчера. Как ни хочется сейчас забыть о предмете расследования, огромная голова жертвы служит выразительным напоминанием.

– Примите мою искреннюю благодарность, господин праздный миллиардер!

Жером Бержерак приглаживает усы:

– Вашими стараниями, дорогая Лукреция, все менее праздный… Вам очень повезло! Приключение – вот сильнейшая мотивация. Подвергаться опасности. Преодолевать трудности. Добиваться справедливости. Вы сознаете свое везение?

– Порой это сопряжено с затруднениями, – бормочет она, разглядывая ссадину на предплечье, оставленную острым камнем.

Он протягивает ей большой сэндвич: между пластами булки уложены курятина с майонезом, кружочки помидора и огурца, салатные листы, чеддер, корнишоны. Она вспоминает, что с самого начала расследования утоляет голод, когда придется и чем придется.

– А сигаретки у вас не найдется?

– На монгольфьере курение – табу. Здесь много легковоспламеняющихся веществ.

Исидор разглядывает в бинокль море. Там, внизу, Умберто, запрокинув голову, провожает их взглядом.

Лукреция разглядывает корзину с надписью «Мими», плетеный борт которой украшен лавровой гирляндой.

– Что-то не вижу штурвала.

– Это вам не дирижабль. Монгольфьер несет нас неведомо куда, остается вверить себя ветрам. Правда, для этой миссии я припас переделанный моторчик от водного мотоцикла, он помог вас отыскать и зависнуть сверху. Благодаря ему мы достигнем берега.

Бержерак включает мотор, но извлекает из него только тройной чих. Двигатель отказывается заводиться.

– Эй, сейчас не время нас подводить!

Жером возится с механизмом, но все без толку.

– Все, теперь мы простые аэронавты, – бросает он с безнадежным жестом. – В наших силах только подниматься и опускаться, ловя воздушные потоки. Но это сопряжено с некоторым риском. Будем надеяться, что мы не упадем. Выпьем за удачу и за право сказать «все хорошо, что хорошо кончается».

Он срубает горлышко бутылки морским кортиком и раздает бокалы.

– Предлагаю включить приключение в список мотиваций, – провозглашает Исидор.

– Нет, – возражает Лукреция, – ему там не место. Приключение связано с четвертым стимулом: занять себя, не скучать. К тому же я уже приписала к списку десятый пункт – религию. Она может быть более сильной мотивацией, чем наркотики и секс.

– Тяга к приключениям бывает сильнее религии, – не соглашается Бержерак. – Взгляните, сколько монахов слагают сан, чтобы нырнуть в мирской водоворот.

Исидор протягивает спутнице новый блокнот и вынимает карманный компьютер. Его собственный перечень главных мотиваций прирастает двумя: 10 – религия и 11 – приключение.

Лукреция все еще не воодушевлена.

– Согласен, список неполный, – уступает Исидор. – Но он помогает проследить за эволюцией личности. Сначала ее забота – прекратить боль, как у ребенка, мочащегося в пеленки и оттого раздражающегося. Потом она старается положить конец страху, как ребенок, сначала боящийся темноты: он растет и зовет, сперва когда голоден, потом желая развлечься. Со временем ему начинает хотеться хороших оценок в школе, возникает потребность врезать тому, кто отнял на переменке мяч. Подросток мечтает поцеловать одноклассницу и покурить траву. Взрослому подавай религию и приключения. Эта иерархия мотиваций выявляет не только историю человечества, но и участь отдельного индивидуума. Так что вы правы, дорогая Лукреция: вслед за наркотиками может возникнуть тяга к религии. Прав и Бержерак: после религии может еще сильнее потянуть на приключение с большой буквы П. Оставим в списке то и другое.

– Приключение – абсолют, – подсказывает миллиардер. – Это то покалывание, которое вы наверняка почувствовали давеча, когда заметили над головой якорь. Согласитесь, это было восхитительно.

– Ну, не знаю, в такие моменты не до анализа ощущений. Все мысли только о том, как спасти свою шкуру.

Миллиардер глядит на нее с нежностью, приглаживая с обеих сторон усы.

– До чего я вам завидую! Приключения так вас избаловали, что вы почти пресыщены… Вы отдаете себе отчет в степени своей удачи? Некоторые отваливают целые состояния за курсы выживания, мечтая хотя бы о половине авантюр, достающихся вам даром, хотя никогда не забывают, что для них это игра и что их «невзгоды» вот-вот кончатся. Другое дело вы, вас окружают подлинные опасности. Ваша жизнь, ваше расследование гибели Финчера так и просятся на киноэкран!

– Можно сказать и так, – уступила Лукреция. – Сдаюсь и вписываю в свой список две позиции: 10 – религия и 11 – приключение.

Жером хватает ее руку и с еще большим пылом осыпает поцелуями.

– У меня осталось только два слова: спасибо и еще.

Мистраль, словно откликаясь на его слова, начинает рвать канаты под шаром, крики чаек становятся вдесятеро надсаднее. Исидор озабоченно следит, как треплются на ветру привязанные к снастям ленточки.

– Что-то не так?

– Ветер подул не в ту сторону.

И верно, монгольфьер опять плывет над монастырем, на крышу которого высыпали люди.

Миллиардер выборочно подтягивает снасти.

– Отдадимся на волю воздушных потоков. Глядя на полет птиц и движение облаков, можно определить направление ветра. Спускаясь и поднимаясь, аэронавты выбирают предпочтительный поток.

– Сдается мне, поток, направленный сверху вниз, гонит нас к земле, – мрачно шутит Лукреция.

– Штука в том, что на ваши поиски ушло много времени. Газ на исходе. Вы утяжелили корзину… Поверьте, у меня нет претензий к вашему весу, но подъем теперь невозможен. Если, конечно, не сбросить балласт.

Люди, залезшие на самую высокую башню форта Святой Маргариты, швыряют в их сторону битую черепицу.

Среди беснующихся Лукреция узнает Пьеро. Метко метнув камень, он попадает Финчеру в лоб и пробивает ткань.

Психические больные принимаются испускать победные крики. Монгольфьер немного снижается и попадает в воздушный поток, ускоренно несущий его в направлении клиники.

Больные все сильнее волнуются.

– Мы теряем высоту. Надо скинуть еще балласт. Сопла работают на максимуме.

Они выбрасывают из корзины небольшой холодильник, избавляются от якоря, бутылок шампанского – сначала пустых, потом и полных. Шар немного приподнимается, тем не менее его сближение с больницей Святой Маргариты становится неумолимым. Больные мечут куски черепицы, как из пулемета, устроив форменный обстрел. Исидор и Лукреция собирают снаряды и выбрасывают из корзины.

Жером Бержерак, обуреваемый желанием явить свою удаль, перелезает по канатам на сетку, которой оплетен шар и, не обращая внимания на град черепицы, зашивает рассеченный лоб Сэмюэла Финчера.

– Вот это отвага! – восхищается Лукреция.

– Это он пускает пыль вам в глаза. Романтик, что поделать. Вы сами, дорогая коллега, – сильнейшая мотивация.

Залатанный «Мими» набирает высоту. Теперь он недосягаем для черепичного обстрела. Жером Бержерак под аплодисменты пассажиров возвращается в корзину. Шар рвется ввысь. Трепет ленточек на снастях указывает на перемену ветра.

– Спасибо! Воистину, нет ничего лучше волнения при опасном приключении.

– Есть все-таки кое-что получше, – возражает Лукреция, держа наготове новый блокнот. – Вы видели, как больные и персонал объединяются для борьбы с вторжением. Они были готовы свалиться с крыши, лишь бы не дать нам улететь. Я наблюдала их изнутри. Эта клиника функционирует как независимая республика. Республика умалишенных… У них есть некая сплачивающая мотивация. Она – их знамя, гимн, полиция, политический идеал.

Исидор, морща лоб, достает компьютер, чтобы записать информацию. Молодая журналистка продолжает:

– Это мотивация посильнее приключения: обещание доступа к «Последнему секрету».

– Что еще за «Последний секрет»? – интересуется Бержерак.

– Я знаю одно: это то, ради чего они готовы на все. Мы еще не знаем, о чем речь, тем не менее вынуждены поставить это впереди всего, изученного раньше. Итак, двенадцатая мотивация: обещание «Последнего секрета».

105

Эстафету Фрейда подхватили другие мыши. Этих пионеров мозговой спелеологии нарекли Юнгом, Павловым, Адлером, Бернхеймом, Шарко, Куэ и Бабинским. Благодаря им Сэмюэл Финчер и Жан-Луи Мартен заметили, что из-за мотивации доступом к «Последнему секрету» мыши приобретают стремительную сообразительность. Они осваивали даже язык символов, проявляя больше таланта, чем животные, считающиеся ближе всего к человеку по уму, такие как шимпанзе, свиньи и дельфины.

– Это пряник. Все мы действуем по принципу кнута и пряника. Но в данном случае мы получили суперпряник, непревзойденную награду. А значит, не получить ее – непревзойденное наказание, – рассудил Финчер.

Пройдя подготовительный период, мыши проявляли все признаки наркотического голодания. Они могли думать только об одном, становились агрессивными, грызли прутья клеток.

– Это вопрос всего лишь дозировки и обучения. В конце концов они научатся самоконтролю, – не сомневался Сэмюэл Финчер. – Они открыли для себя понятие отложенного удовольствия. Если дать все сразу, это не будет оценено. Но если между двумя поблажками выдерживать период ожидания, вознаграждение приобретает гораздо больше смысла.

Сэмюэл Финчер поймал за хвост мышку, маленького Юнга, достал из клетки и положил себе на ладонь. Казалось, мышь молит, чтобы ее отправили в машину для проверки ума и потом допустили к рычагу.

– Мне хочется провести опыт над человеком.

Недолгое молчание.

– Вы представляете, Жан-Луи, что будет при мотивировании человека на уровне этих мышей? Он уверенно превзойдет себя практически во всем.

«Кто же добровольно согласится подвергнуться трепанации для поиска в мозгу неизвестного участка?»

– Я, – ответил Финчер.

Потом он услышал странный звук. Это был Фрейд. Мышь на пять минут оставили без присмотра, и она, воспользовавшись свободой, истерзала собственный мозг ударами тока и скончалась.

106

– Расслабьтесь.

Гипнотизер Паскаль Финчер обращается к битком набитому залу «Веселой совы». Как всегда вечером в пятницу, он проводит сеанс коллективной релаксации.

– Расстегните ремни, разуйтесь, закройте глаза и полностью расслабьтесь.

Зрители стараются следовать его инструкции.

– Займите удобную позу в кресле и релаксируйте. Сосредоточьтесь на своем дыхании и постепенно замедлите его. Сосредоточьтесь на сердцебиении, чтобы понемногу замедлить и его. Дышите животом. Забудьте о заботах прошедшего дня. Забудьте, кто вы. Думайте о своих ногах, представьте красный цвет. Вы больше не чувствуете собственных ступней. Подумайте о коленях и представьте оранжевый цвет. Вы больше не чувствуете собственных коленей. Подумайте о бедрах и вообразите желтый цвет, вот вы перестали чувствовать и их. Подумайте о голове, представьте сиреневый цвет – и вы больше не чувствуете собственную голову.

Все сидят с закрытыми глазами и как будто спят. У всех замедлился пульс. Немногие, недостаточно восприимчивые, со смехом наблюдают за соседями, но гипнотизер жестом просит их не тревожить остальных или выйти. Невосприимчивые осторожно, стараясь никого не разбудить, выходят.

– Вы чувствуете легкость, легкость. При каждом выдохе вы еще чуть-чуть расслабляетесь, вы все более спокойны, все более легки. Теперь представьте лестницу, ведущую в глубь вас самих. Хорошо представьте ее, со ступенями и перилами. Теперь спуститесь на одну ступеньку и ощутите эффект – углубление расслабления. Спуститесь на вторую и снова ощутите расслабление. Каждая новая ступенька приводит вас во все более приятное состояние отдыха, восстановления. Вы находились на нулевой ступеньке, а теперь стоите на третьей, на четвертой, на пятой, на шестой. На десятой ступеньке вы достигаете состояния глубокой релаксации. Мы спустимся еще глубже к вам в душу, в ваш мозг. Достигнув двадцатой ступеньки, вы окажетесь в состоянии истинного гипноза.

Он медленно ведет отсчет.

– Вот вы и в зоне гипноза… ваше самочувствие великолепно…

В глубине зала открывается дверь. Гипнотизер недовольно машет рукой. Он настоятельно просил, чтобы после начала сеанса никто не входил. Новенький дает понять успокоительным жестом, что не помешает.

Узнав его, Паскаль Финчер успокаивается. Это Исидор Каценберг.

Журналист садится рядом с одним из участников. Это не кто иной, как Умберто Росси. Паскаль Финчер говорил, что моряк – постоянный участник пятничных гипнотических сеансов. Значит, так оно и есть. Моряк улыбается с закрытыми глазами. Гипнотизер продолжает:

– Теперь представьте, что вы ходите по этому этажу. Там проспект, перед кинотеатром очередь на сеанс. Вы смотрите на афишу и обнаруживаете, что идет занятный фильм, который вы давно хотели посмотреть. Вы покупаете билет и входите. Каждый видит этот фильм по-своему. Но для каждого он неотразим. Начинаются титры. Потом кино. Такого забавного фильма вы еще не видели.

Участники недолго сохраняют неподвижность, потом раздается смех, хотя глаза у всех по-прежнему закрыты. Сначала все прыскают вразнобой, но постепенно смех начинает звучать дружно, как будто все смотрят один и тот же фильм, с одними и теми же комическими эпизодами.

Пользуясь тем, что Умберто Росси загипнотизирован, Исидор Каценберг шепчет ему на ухо:

– Сейчас вы мне расскажете, что такое «Последний секрет».

Моряк прекращает смеяться и открывает глаза. Резкий переход со стадии «гипнотическое усыпление» на стадию «враждебная реальность» вызывает боль в затылке. Гипноз, совсем как глубоководное погружение, требует этапов декомпрессии. Умберто узнает Исидора, обувается и спасается бегством, распихивая загипнотизированных зрителей, тоже плохо реагирующих на столь резкое пробуждение.

Паскаль Финчер, перекрывая поднявшийся шум, повышает голос:

– Вы продолжаете смотреть фильм, не обращая внимания на лишние звуки, достигающие вашего слуха.

Умберто бросается к одному из выходов, но там ему преграждает путь Бержерак. Моряк кидается к другой двери, но в ней появляется Лукреция. Остается только туалет. Лукреция, Исидор и Жером Бержерак преследуют его и там, потом все вместе выбегают во двор, полный мусорных баков. Умберто, прячась за ними, достает револьвер и без колебания открывает стрельбу.

– План два, план два! – кричит издали миллиардер.

– Что еще за план два? – спрашивает Лукреция.

– Нашли, кого спрашивать, с моими-то провалами в памяти. Я не помню даже про план номер один.

Лукреция тоже достает револьвер и, целясь в Умберто Росси, обращается к коллеге:

– Я обдумала ваш рассказ о провалах в памяти. По-моему, они нужны вашему мозгу для самозащиты. Вы такой чувствительный, что не смогли бы быть эффективным, если бы помнили все, что идет не так в мире и в вашей жизни. Вам необходимо забывать о жестокостях прошлого и настоящего. Вот ваш мозг и стал подвержен добровольной амнезии.

– Вернемся к этому позже, – откликается Исидор.

Умберто убегает, преследователи не отстают. Он снова стреляет, они прячутся в углу. Умберто ныряет в прилегающую улочку, расталкивает прохожих и скрывается за дверью, из-за которой продолжает пальбу. Жером Бержерак обстреливает его жирными консервными банками и наступает, не переставая кричать:

– План два, план два!

– Вот к чему приводит склонность к крайностям, – ворчит Исидор. – Даже в своем эпикурействе он перегибал палку. Вот, полюбуйтесь, он и сейчас рвется в сорвиголовы, наплевав на благоразумие.

Подтверждая его вердикт, миллиардер бросается вперед и получает в плечо посланную Умберто пулю калибра 7,65.

– Меня задело, – сообщает Жером со смесью ужаса и восхищения.

– Хватит попусту терять время, – решает Исидор.

Зайдя с тыла, он тычет под ребра Умберто горлышком бутылки.

– Хорошенького понемножку. Руки вверх, Умберто!

Журналист защелкивает у него на запястьях извлеченные из кармана наручники.

– На помощь! – голосит Жером Бержерак.

Молодая журналистка подбегает к нему.

– Ради вас, Лукреция, я готов рисковать жизнью, – шепчет он, как будто находится на последнем издыхании.

Лукреция осматривает рану:

– Гм… Ерунда. Так, царапина. Возьмите мой платок, а то испачкаете костюмчик от «Кензо».

Повернувшись к Умберто, она хватает его за воротник:

– Ну, что такое «Последний секрет»?

Умберто помалкивает, снисходительно улыбаясь.

Жером Бержерак тоже хватает его за воротник и собирается двинуть кулаком в челюсть, но Исидор отводит его руку.

– Прошу без насилия.

– Я знаю свои права, – строго сообщает бывший нейрохирург. – Вы не полицейские. Вам нельзя даже надевать на меня наручники. Я подам на вас в суд.

– Да, мы не полицейские, но, думаю, они скажут спасибо за поимку убийцы доктора Жиордано, моего похитителя (я тоже подам на вас в суд) и убийцы Финчера.

Эти слова вызывают бурную реакцию.

– Я не убивал Финчера! – вопит Умберто.

– Это еще предстоит доказать, – напоминает Жером Бержерак.

– Наташа показала, что была одна и…

– Да, но «Последний секрет», кажется, позволяет убивать на расстоянии, – говорит Лукреция.

Умберто пожимает плечами:

– Вы понятия не имеете, что такое «Последний секрет».

– Так скажите нам, что это, мы внимательно слушаем.

К ним подходит Исидор:

– Кажется, вы не поняли одной вещи, Умберто. Мы – одна команда. Мы любим Сэмюэла Финчера и его дело. Мы просто хотим выяснить, что с ним случилось.

– У меня нет никаких причин вам помогать, – упирается Умберто, опуская глаза.

– Есть, признательность к человеку, вытащившему вас из грязи.

Эти слова как будто действуют на моряка. Но все портит крик Жерома Бержерака:

– Колись, Умберто, твоя карта бита!

Исидор быстро отводит миллиардера в сторону и возвращается к Умберто, чтобы остаться с ним с глазу на глаз.

– Что тебе там посулили? Работу? Наркотики? Или ты их боишься? У тебя перед ними должок?

Умберто собирается с духом:

– Они меня спасли.

– Не они, а Сэмюэл Финчер! – повышает голос Исидор. – Это ему ты обязан всем. А теперь ты отказываешься пролить свет на его смерть. Какая неблагодарность!

Моряк сжимает голову руками в наручниках.

Жером Бержерак, лишившись терпения, снова идет на приступ:

– Задай себе вопрос: что бы тебе посоветовал сейчас призрак Сэмюэла Финчера? Неужели держать язык за зубами?

Лукреция тоже считает полезным вмешаться:

– Ты упоминал некоего Никто. Кто это? Ответь, ты поможешь не нам, а Финчеру. Восстановить справедливость – твой долг перед его памятью.

В голове нейрохирурга царит полнейший хаос. Чувство вины, угрызения совести, горечь, страх тюрьмы, жажда дорваться до «Последнего секрета», благодарность клинике и лично Финчеру вступают у него внутри в страшную схватку. Дилемма. Он корчится от боли, словно все услышанное жжет его раскаленными клещами.

Исидор понимает, что настал момент отвести струю пара и достигнуть эффекта контраста температур. Прежние ориентиры сметены, теперь бедняге нужно понимание и сочувствие.

– Идем, заморим червячка. Ты расскажешь все с самого начала.

– Слушайте, друзья! – подхватывает миллиардер. – Приглашаю всех в ресторан CIEL. В уютной обстановке откровения звучат гораздо лучше.

107

Санкт-Петербург, восемь утра. На серую посадочную полосу, где приземлился Ил «Аэрофлота», падал мелкий снежок.

Надпись по-английски в салоне призывала пассажиров поддержать гордую российскую авиакомпанию, последнюю, позволявшую курение в полете вопреки правилам, принятым в международной авиации.

Доктор Сэмюэл Финчер уже несколько месяцев как бросил курить, и эта поблажка его не привлекала, наоборот, весь полет он мучился от тошнотворного дыма.

Почему счастье одних обязательно должно приносить несчастье другим?

Самолет мягко подкатился к терминалу.

В аэропорту его никто не встречал. Сэмюэл взял такси, большую зеленую «Ладу», за рулем которой сидел человек в яркой майке. Водитель хотел во что бы то ни стало продать что-нибудь из своего разномастного ассортимента: хоть банку красной икры для младшей дочки, хоть американские сигареты целыми блоками, хоть рубли в неограниченном количестве по выгодному курсу.

В машине Сэмюэл Финчер изучал полученные от Мартена записи. Трепанация, позволяющая добраться до «Последнего секрета», практиковалась в Институте мозга с декабря 1998 года. В 1999 году Министерство здравоохранения России сообщило, что там прошли лечение 120 пациентов-токсикоманов.

Припарковавшись, таксист внимательно посмотрел на пассажира в зеркало заднего вида и назвал цифру в долларах.

Институт человеческого мозга Санкт-Петербурга оказался старой постройкой еще сталинских времен, где раньше брали в оборот упрямившихся политзаключенных. Фасад здания изрядно облез, но снег скрывал самые вопиющие следы обветшания. Финчер в толстом пальто подошел к стойке администратора.

В зале отдыха медсестры смотрели телевизор и перебрасывались шутками. Через некоторое время гость предстал перед русской коллегой, доктором Черниенко.

После обычных формул вежливости она оттянула ему нижнее веко и закатала рукава рубашки, чтобы проверить вены на руках. На ломаном французском, чудовищно грассируя, она удивленно спросила:

– Так вы не наркоман? Почему тогда вы так настаиваете, чтобы я залезла к вам в мозг?

Французский нейропсихиатр объяснил, что хочет не разрушить, а, наоборот, простимулировать нужный участок. Он подробно изложил свой план, и она, хоть и с некоторыми оговорками, согласилась в нем участвовать.

Сэмюэла Финчера госпитализировали как обыкновенного пациента. Ему предоставили палату, столик, пижаму с эмблемой больницы.

Он поговорил с некоторыми пациентами. Большинство были молодыми людьми, которые искали искусственный рай, томясь в студенческих общежитиях и в армейских казармах. Там за какую-то сотню рублей можно было приобрести героин, тайно доставленный из Таджикистана, Афганистана или Чечни.

Новый способ воевать: отравление крови детей.

Большинство подверглось процедуре дезинтоксикации, но безуспешно. Слезть с героиновой иглы нелегко.

Многие неоднократно пытались покончить с собой, прежде чем их родители наткнулись в газетах на рекламу Института мозга. Там за десять тысяч долларов предлагалась спасительная операция, последний шанс.

Выходило, что окружавшие Финчера больные – выходцы из состоятельных семей. От нечего делать они резались в карты, смотрели в комнате отдыха телевизор, слонялись по коридорам. У всех были бритые головы, обвязанные бинтами с пятнами крови. У некоторых среди татуировок багровели шрамы, доказывавшие, что их наркоманская жизнь не была безоблачной. Руки парней были усеяны следами от уколов.

В день «Д» санитар обрил Сэмюэлу Финчеру голову и вручил ему белый халат. Доктор Черниенко изучила магнитно-резонансную томограмму мозга французского пациента, сделанную на единственном в клинике болееменее современном аппарате.

Ни поражений, ни опухолей. Все было в норме.

Его отправили в операционную.

Там Финчер растянулся на хирургическом столе.

Молодая медсестра с огромными серыми глазами – это все, что оставалось от ее лица, скрытого маской, – орудуя бельевыми щипцами, соорудила вокруг его головы занавес наподобие огромного купола, да еще с ширмой, чтобы скрыть от пациента все манипуляции.

Ассистенты хирурга надели на голову доктору Сэмюэлу Финчеру стальной шлем, предназначенный специально для таких операций и похожий на средневековое пыточное приспособление. Доктор Черниенко присоединила к шлему выдвижные металлические трубки, потом завернула винты, чтобы шлем сидел намертво.

– Это для надежной локализации, – объяснила она.

Она предупредила коллегу, что предпочитает обходиться без общей анестезии, потому что должна знать, что больной чувствует в процессе операции.

– Иногда мы будем просить вас что-то сказать или сделать, чтобы проверить, бодрствуете ли вы.

При виде циркулярной электропилы он содрогнулся. Но, как он заранее выяснил, российским клиникам в отличие от европейских и американских не хватало современного оборудования. Даже для подкачки жидкого азота здесь применялся автомобильный ножной насос.

Им не на что приобрести даже электрический хирургический насос!

Доктор Черниенко велела Финчеру считать от двадцати до ноля. Он почувствовал, как голову протирают влажной ватой. Он ощутил холодок – то ли от дезинфекции, то ли от местного обезболивающего – и начал считать:

– Двадцать, девятнадцать.

За первым влажным тампоном последовал второй. Услышав, как включилась пила, он сглотнул слюну.

– Восемнадцать, семнадцать.

Ради науки. Ради мозга. Мартен выдержал операцию, теперь пришла моя очередь.

– Шестнадцать, пятнадцать.

При прикосновении пилы к волосяному покрову его головы включились контактные датчики. Он ощутил покалывание.

– Вы не испытаете боли, – заверила его хирург.

Болтовня! Так всем говорят. Мне уже больно.

При пилении с его лица не сходила гримаса. Один раз он не удержался и ойкнул.

Доктор Черниенко замерла.

– Что-то не так?

– Все хорошо, продолжайте. Четырнадцать, тринадцать.

Во имя науки.

Он сильнее стиснул челюсти. Кожа ничего не чувствовала, чего нельзя было сказать о самом черепе. Это походило на ощущения при вырывании зуба мудрости. Местная анестезия не подвела, но давление на кость отдавалось по всему телу.

Думай о другом. Медсестра. Серые глаза.

У него завибрировала голова.

Вот и настоящая боль. Думай о другом. О медсестре.

Та, понимая, что нужна пациенту, взяла его за руку.

Какая живая рука. Но отвлечься от происходящего все равно невозможно. МНЕ ВСКРЫВАЮТ ЧЕРЕП. ВОЗМОЖНО, Я СОВЕРШАЮ НЕПРОСТИТЕЛЬНУЮ ГЛУПОСТЬ. Выходит, напрасно я давал себе слово не ложиться на операцию без крайней нужды. Какая здесь нужда? До чего больно!

Руки в перчатках подвинули его голову на подушке, как будто выбирая удобный угол для пилы.

Те еще мастера.

Медсестра наклонилась к нему, и он увидел ее крупную, обтянутую халатом грудь. Взгляд различил даже белую кружевную лямку бюстгальтера, удерживавшую нежную плоть. Пила заработала со звуком бормашины.

Больно. Думать о другом. Груди медсестры. Юмор и любовь – два мощных обезболивающих. Вспомнить анекдот. Например, про кретина, который согласился, чтобы ему в голове проделали дыру для проветривания мозгов.

Сероглазая, заметив его взгляд, прикованный к ее груди, инстинктивно запахнула халат, но не застегнула пуговицу.

Продолжать считать.

– Двенадцать, одиннадцать.

Медсестра взглянула поверх ширмы, и увиденное заставило ее поморщиться.

Другим болезненным ощущением был запах горелой кости, исходивший от перегретого полотна пилы.

Запах моей вскрытой головы.

В следующую секунду он увидел облачко пыли и понял, что это опилки от его черепной коробки. В корзину падали окровавленные ватные тампоны.

– Десять, девять, восемь.

Запах костной пыли стал невыносимым, медсестра больше не могла улыбаться, так ее шокировало то, что она видела.

Должно быть, новенькая.

Скорее всего ее выбрали за красоту. Маленький русский плюс, заставляющий забыть о ветхости материальной базы. Наверное, ее присмотрели на конкурсе «Мисс Мокрый купальник». Не хватало только бренчания балалайки. Серые глаза. Автомобильный насос. Окровавленная вата. Мисс Глубокое декольте. Ощущение вскрытого черепа.

Медсестра привстала на цыпочки, и он еще лучше разглядел в вырезе ее грудь. Финчер знал, что мысли о молодой девушке приводят к выделению эндорфинов, иногда успешно заменяющих обезболивающее. Имя, вышитое кириллицей на халате, читалось, очевидно, как «Ольга».

Я покажу тебе свой мозг, Ольга. Это самое интимное, чем я обладаю и чего я еще не показывал ни одной женщине. Вот он, истинный мужской стриптиз. Учти, никакие Чип и Дейл не отваживались заходить так далеко…

– Семь-шесть-пять-четыре-три-два-один-ноль, – скороговоркой выпалил он.

Ощущение нестерпимого ожога прошло, сменившись чувством свежести.

Все, пиление позади.

Красные тампоны падали, словно снег. Новое давление на череп. Не иначе наложение зубчатых расширителей.

Ты красавица, Ольга. Что ты делаешь сегодня вечером, после операции? Ничего не имеешь против мужчин с выбритым и забинтованным черепом?

Финчеру хотелось шутить, чтобы не уступить другому желанию – орать. Видимо, по оплошности доктор Черниенко положила выпиленный из черепа кусочек кости в ванночку из нержавейки, которую он мог видеть. Это продлилось не больше секунды, потребовавшейся медсестре для того, чтобы, осознав ошибку, убрать «это» в другое место. Но он успел увидеть и весь похолодел: то был искривленный треугольник в пять сантиметров длиной и три шириной, бежевый снаружи и белый изнутри, похожий на ореховую скорлупу, но с розовыми прожилками.

Медсестра улыбнулась под маской – об этом говорили ее сузившиеся глаза. Потом она продолжила наблюдать, завороженная происходящим.

Его черепная коробка была открыта, над ней склонились незнакомые люди, прячась под хирургическими масками. Что они там увидели?

108

Мозги с каперсами, луком и бальзамическим уксусом поданы официантом на серебряном блюде. Исидор, покосившись на кусок влажной розовой плоти, помещенный на его тарелку, брезгливо ее отодвигает.

– Это бараньи мозги. Я подумал, что это будет очень кстати, – объясняет Жером Бержерак. – Так сказать, с целью сжиться с тематикой.

– Я вегетарианец, – уклончиво отвечает Исидор.

– Это навевает слишком много воспоминаний, – добавляет Умберто, тоже отвергая мозги.

Одна Лукреция поедает глазами изысканное блюдо.

– Прошу прощения, от всех этих эмоций у меня прорезался волчий аппетит, я ужасно голодна.

Она отрезает большой кусок и жадно на него набрасывается. Жером Бержерак разливает по хрустальным бокалам «Мутон-Ротшильд» 1989 года, поданный без охлаждения.

– Что ж, Умберто, пришло время все рассказать.

Умберто покачивает бокал с вином, с видом ценителя проверяя сочетание цвета и прозрачности.

– Как я погляжу, вы знаток? – спрашивает Жером Бержерак, приглаживая правый ус.

– Нет, я пьяница.

Лукреция возвращает его к главной теме:

– Так что же произошло?

Умберто соглашается говорить:

– Как вам известно, после несчастья с моей матерью я уволился из больницы. Потом меня, бродягу, нашел Финчер, чтобы превратить в морского таксиста. Как-то вечером, дожидаясь Финчера, чтобы доставить его после работы в Канны, я забеспокоился, что он сильно опаздывает. Я решил, что он увлекся опытами и забыл о времени. Значит, надо было за ним сходить.

Умберто напускает на себя загадочность:

– В кабинете его не оказалось, в лаборатории тоже. Там я, правда, задержался, заметив кое-какие перемены. Там стояли клетки с мышами и табличками: Юнг, Павлов, Адлер, Бернхейм, Шарко, Куэ, Бабинский и так далее. У всех зверьков торчала из черепа проволочка. Я поднес к ним руку и понял по их поведению, что они не вполне обычные. Слишком нервные. Вели себя как кокаинисты: очень живые, но при этом параноики. Походило на то, что грызуны воспринимали все преувеличенно и реагировали быстрее других. Честно говоря, я взял одну мышь и запустил ее в лабиринт с изменяющейся конфигурацией.

Обычно на его прохождение требуется несколько минут, но эта мышь в считаные секунды нашла центр и принялась дергать за рычажок. Я был сильно заинтригован. В этот момент вошел Финчер. Я знал, что он улетает на семинар в Россию. Его поведение показалось мне странным.

109

В зияющей дыре трепетал мозг, пульсировали вены.

– Все хорошо, доктор Финчер?

– Разве что голова побаливает… – попробовал пошутить французский нейропсихиатр.

– Ольга?

Медсестра измерила ему пульс, проверила контрольные приборы. Все как будто работало штатно.

Невыносимая дергающая боль. Как больно. Можно пожаловаться, что мне больно? Что это изменит? Не воскликнут же они: «Раз так, на сегодня все, продолжим завтра».

Расширители подкрутили, отверстие в голове значительно раздалось. Слева от него выросла уже целая горка окровавленных тампонов, медсестра не выпускала его правую руку.

Доктор Черниенко вооружилась длинным стальным стержнем, которому надлежало послужить зондом. Но вместо двух трубок, подающих ацетон, она приладила на его кончик маленькое приспособление, привезенное самим французским пациентом.

После этого она потребовала рентгеновский снимок мозга Финчера, и помощница отправилась за ним. Вернувшись через несколько минут, она дала понять жестикуляцией, что снимок не найден, хотя она всюду его искала. Последовал обмен сухими репликами по-русски на тему неразберихи в больницах, укомплектованных одними безрукими и блатными. Затем доктор Черниенко, сообразив, что не дело пререкаться на чужом для оперируемого языке, тем более что тот в сознании, прибегла к импровизации. Об отмене операции на открытом мозге не могло быть речи… Пришлось заменить знание памятью. Где нужная зона? Она как будто помнила ее точную локализацию.

Она медленно ввела зонд. Сначала она прошла мозговые оболочки – три слоя мембранозных тканей, защищающих сам мозг. Затем рассекла толстую твердую оболочку, преодолела паутинную оболочку, названную так за тонкость, как у паучьей паутины. Между двумя перепонками этого слоя содержалось 150 кубических сантиметров спинномозговой жидкости.

Немного этой жидкости попало Сэмюэлу Финчеру на лоб. Сначала он понадеялся, что эта теплая вода – пот, но нет, он узнал ее по запаху. Он знал, что при помощи нее мозг нейтрализует действие силы тяжести, она же смягчает удары.

Человеческий мозг погружен в защитную жидкость. Наша внутренняя планета окружена собственным морем.

Медсестра поспешно вытерла ему лоб.

– Спасибо, – сказал он по-русски. Других слов он не знал.

В конце концов, «спасибо» – самое полезное слово на всех языках.

Хирург продолжила погружение и добралась до самой глубокой, самой рыхлой оболочки – «мягкой». Зонд вошел в поверхность мозга уже на два миллиметра и достиг серого вещества коры.

– Все хорошо?

Он сумел произнести:

– Пока что да.

Доктор преодолела еще несколько сантиметров, прошла розовое вещество и достигла белого, соединяющего полушария. У Финчера было такое ощущение, как будто в нефтяную скважину вонзили бур.

Думать о другом. Если Земля – живое мыслящее существо, Гея, как считали древние греки, то, наверное, всякий раз, когда дырявят ее кожу, чтобы высасывать нефть, ее кровь, она испытывает это самое чувство… Мы, люди, – вампиры, сосущие кровь Земли, чтобы заливать ее в баки наших машин.

Зонд миллиметр за миллиметром входил все глубже. Теперь он находился в мозолистом теле.

– Отлично. Чтобы быть уверенной, что он на месте, я попрошу вас сказать, что вы чувствуете.

Доктор Черниенко проверила показания на шлеме с градуированным металлическим стержнем и определила местонахождение зонда. Затем нажала на электрический выключатель, похожий на комнатный. Он почувствовал зуд.

– Что вы сейчас чувствуете?

– Похоже на щекотку. Даже приятно.

Господи, она не знает, где это!

Она немного сдвинула зонд вправо. Ему показалось, что на это ушла вечность.

В тот момент, когда вопрос прозвучал снова, он испытал новое ощущение:

– У меня, как бы это сказать, чувство сильной ностальгии. Прилив необъяснимой грусти. Мне… мне хочется плакать.

Из-под тканевой маски профессора Черниенко донеслось непонятное русское ругательство.

Финчер почувствовал, как зонд уходит в сторону в поиске другого участка в его мозгу. Он вспомнил наскальные рисунки инков со сценами трепанации. Вспомнил черепа с ровными квадратными отверстиями под золотыми заплатками, возраст которых определялся более чем в две тысячи пятьсот лет.

Она проникла в другую зону.

– Я… я… какой ужас… я перестал видеть правым глазом!

Она разрушит здоровые участки!

Медсестра сильнее сжала ему руку. Сверившись с приборами, она повела пальцем перед его лицом, проверяя, следит ли он за ним взглядом.

Зонд отступил, и правый глаз сразу обрел зрение.

Уф.

Доктор Черниенко снова нажала на выключатель.

– Что вы чувствуете здесь?

Лимон.

– Щиплет язык. Кисло.

– Уже близко, найдем, обязательно найдем.

Она чуть надавила на зонд и коснулась другого места. Удар током. Сэмюэл Финчер вцепился в руку медсестры. Паника.

– Немедленно прекратите!

– Извините.

Доктор Черниенко взяла калькулятор и что-то подкрутила на шлеме. Потом она что-то быстро сказала троим ассистентам. Могло показаться, что она только теперь становилась хозяйкой положения.

На самом деле она осталась без сил. Она напряженно искала в памяти координаты «Последнего секрета». Записать их ей не пришло в голову. Лучший сейф – человеческая память, думала она иногда. Но как быть, когда память отказывает? Оставались, конечно, координаты, использованные на мыши, но полного тождества не было. Здесь требовалась точная локализация, в противном случае ей пришлось бы еще долго шарить наугад, вызывая у оперируемого странные покалывания по всему телу.

Она закрыла глаза и учинила в своей памяти повальный обыск, подобно тому как полиция ищет в квартире орудие преступления. Возможно, помехой служило ее желание все сделать на отлично. Она глубоко вздохнула. Ассистент вытер ватным тампоном пот с ее лба.

Внезапно ее озарило. В голове возникли три параметра: ширина, длина, глубина.

– А здесь?

– Скорее, приятно. Запах как на отдыхе.

Аромат жасмина.

Позади него азартно заговорили по-русски. Доктор Черниенко написала фломастером прямо на экране вольтметра: «Запах?»

Неужели мы добрались до зоны «Последнего секрета»?

– Я подаю больше тока. Каков эффект?

– Как будто звучит музыка Эдварда Грига, моя любимая.

«Песня Сольвейг!» Все знают только Моцарта и Бетховена, Григ слишком велик.

Она написала и подчеркнула «Музыка?», потом еще добавила тока.

– Что вы чувствуете?

– Как будто я ем пирожное с мирабелью. Обожаю пирожные с мирабелью.

На самой глубине пирожное с мирабелью. Выше музыка Грига. Еще выше лимон. Еще выше, в реальности: рука, серые глаза, грудь Ольги. Мне хорошо.

Доктор Черниенко сделала на зонде отметку «Сладость?» и продолжила следить за стрелкой вольтметра. Еще несколько милливольт.

– Сейчас у меня такое же ощущение, как когда я в двенадцать лет впервые посмотрел эротический фильм.

Доктор Черниенко сделала запись и еще немного усилила ток.

– А это мой первый поцелуй с малышкой Мари-Ноэль.

Ольга заморгала, заулыбалась, ее серые глаза сузились и удлинились, грудь довольно вздымалась. Она еще крепче сжала ему руку.

Приглашение?

Доктор Черниенко напряглась. Ассистентка снова промокнула ей лоб. Гора окровавленных ватных тампонов на полу перестала расти. Стрелка вольтметра сдвинулась еще немного.

Финчер ощутил те же чувства, как при любовном акте. Оргазм. Только этот оргазм длился гораздо дольше обычных нескольких секунд. Его зрачки расширились, глядя куда-то поверх Ольги. Куда-то очень далеко.

Рай? Вариант рая…

Оперируемый со страдальческим видом закрыл глаза. Хирург, испугавшись, что ему больно, замерла.

– Не останавливайтесь, продолжайте! – сухо приказал Финчер.

Черниенко слегка усилила ток. Оргазм из ручья превратился в реку. В бурный поток. В Ниагарский водопад.

– Все хорошо, месье Финчер?

Рай…

Он засмеялся, она выключила ток, он умолк.

– Еще, еще! – взмолился он.

Только не останавливайся, дура! Мне вот-вот все откроется. Я все пойму. Все ведет сюда. Здесь истоки всех ощущений. Чистый источник, откуда текут все ручьи. Все реки, все потоки.

В поле его зрения вплыла доктор Черниенко, на ее лице читалось сомнение, рука была занесена над вольтметром.

– Вы уверены, что все хорошо, месье Финчер?

Он не смог сдержаться:

– Пожалуйста, сжальтесь. Еще…

Или я тебя убью.

– Нет, это слишком опасно.

Пожалуйста, включи эту штуку на максимум. Хватит щекотки, я хочу ЧУВСТВОВАТЬ по-настоящему, грубо, целиком. Я знаю, это здесь, рядом. Еще! Сильнее!

– Думаю, на сегодня достаточно, месье Финчер.

– НЕЕЕЕЕТ, НЕДОСТАТОЧНО!

Он рванулся, сдвинув стальной шлем, сковырнув все зажимы и щипцы, повалив ширму, стряхнув с себя датчики.

Теперь он стоял перед медиками в перекосившемся больничном халате. Занавеска, закрывавшая верх его черепа, съехала на лицо, и он зло откинул ее назад.

Все отпрянули.

– ХОЧУ ЭТОГО ЕЩЕ!!! – проорал доктор Сэмюэл Финчер.

Сейчас он походил на разъяренного хищника.

Тыльной стороной ладони он смахнул все колбы, оказавшиеся поблизости, и они с оглушительным звоном разбились о кафельный пол.

– ЕЩЕ!

Хирург вырвала шнур, питавший зонд. Он в припадке злобы кинулся к вольтметру, чтобы снова его включить. Ольга толкнула генератор, при падении он тоже разлетелся на куски. Финчер швырнул ее на стол, к скальпелям и окровавленной вате.

Вбежали пятеро санитаров и схватили безумца, но тот играючи раскидал их по углам.

Никто меня не остановит. Хочу. Еще.

110

– Еще немножечко?

– Да, охотно, доставьте удовольствие. Благодарю.

Жером Бержерак снова разливает ярко-красное вино по хрустальным бокалам. Ресторан клуба CIEL заполняется эпикурейцами и эпикурейками. Бородатый мужчина, виляя между столами, приветствует всех по имени.

– Да это Жером! Привет, Жером! Очаровательная мадемуазель снова здесь. Знали бы вы, как мы переживали после вашего исчезновения!

– Оставь нас ненадолго, Миша, мы обсуждаем важные вещи, понимаешь? – отмахивается Бержерак.

– Слово «серьезность» здесь не в почете. А это кто? – спрашивает глава клуба, указывая на Умберто. Миллиардер вынужден встать и отвести организатора в сторону.

– Видишь ли, мы тут играем в полицейское расследование.

– В таком случае я вас оставляю.

Умберто щедро плещет себе «Мутон-Ротшильд», как будто стремится найти в алкоголе повод для чистосердечного признания.

Лукреция тянет Мишу за рукав:

– У вас не найдется сигареты?

– Могу предложить сигары. Сигареты считаются здесь некоторой банальностью.

Она соглашается на сигару и глотает дым в надежде на наслаждение. Кашляет, пробует еще.

Как Тенардье умудряется смолить этакую дрянь? Мерзкий вкус, головная боль и вдобавок вонища.

Но потребность в никотине не позволяет ей отступить.

– Значит, Финчер застает вас в лаборатории… – возвращает Исидор Умберто к прерванному рассказу.

– Я еще не сказал вам, что утром, когда я его вез, он был в шляпе. «Эксцентричность ученого», – подумал я тогда. Но, к моему огромному удивлению, он и в лаборатории остался в шляпе. «Что вы здесь делаете, Умберто?» – спрашивает. Я что-то промямлил, но до него быстро дошло, что я все понял. «Что случилось с мышами?» – спросил я. «Секрет», – отвечает. Я ему и говорю: ясное дело, им сделали трепанацию, вживили в мозги электроды дистанционного включения. По-моему, говорю, вы нашли в их мозгах местечко, делающее мышей умнее. Он странно, почти зловеще рассмеялся. «Браво», – говорит. Тогда меня понесло. Мыши, говорю, умнеют оттого, что им хочется получить разряд в мозг. Он стоял в тени, поле шляпы скрывало глаза. Я слышал только голос – возбужденный и одновременно утомленный. Вдруг он делает шаг вперед и снимает шляпу. Голова оказалась бритая, забинтованная. Нелепая деталь: из его головы, совсем как у мышей, торчала какая-то антенна. Я в страхе попятился.

Лукреция сглотнула.

– И тогда…

– Я только пробормотал: «Эксперимент Джеймса Олдса»?

Он улыбнулся, удивившись, что я так быстро вспомнил про Олдса, и покачал головой.

«Да, эксперимент Олдса, поставленный, наконец, на человеке»».

Умберто укоризненно смотрит на пустой бокал и снова его наполняет, чтобы набраться храбрости.

– Что еще за эксперимент? – интересуется Исидор, уже доставший из кармана компьютер и записавший имя; то же самое сделала Лукреция, приготовившая блокнот.

– Эксперимент Олдса… В маленьком мире неврологии это легенда, в основе которой лежит быль. Все началось в 1954 году. Американский нейрофизиолог Олдс составил карту реакций мозга на электрическое стимулирование, зона за зоной. Он исследовал область мозолистого тела, где находится перемычка между полушариями.

Умберто Росси хватает ручку и рисует на скатерти головной мозг.

– Так он наткнулся на вентромедиальное ядро, считающееся центром насыщения. Его разрушение приводит к булимии.

Умберто обводит соответствующий участок и рисует отходящую от него стрелку с аббревиатурой.

– Он также открыл AHL, латеральный участок гипоталамуса, считающийся центром аппетита. Его разрушение приводит к анорексии. И еще один занятный участок, названный им MFB, бугор переднего промежуточного мозга, особенность которого в том, что там помещается центр удовольствия.

Бывший нейрохирург ставит точку в центре мозга.

– Центр удовольствия?

– Многие неврологи считают это Граалем. Анекдотичная особенность: совсем рядом расположен центр боли.

Увлеченно слушающий рассказчика Жером Бержерак бормочет:

– Не эта ли близость объясняет то, что люди путают удовольствие и боль и становятся садомазохистами?

Умберто пожимает плечами и с пылом продолжает:

– Электрод, вживленный в центр удовольствия у крысы и соединенный с устройством, позволяющим зверьку самому включать стимуляцию, задействуется до восьми тысяч раз в час! Зверек все забывает: еду, секс, сон.

Вертя бокал, он проводит мокрым пальцем по его краю, извлекая из хрусталя высокий, как визг, звук.

– Все, что кажется нам приятным в жизни, радует нас только в той степени, в какой стимулирует эту зону.

Он ударяет кончиком ручки в точку, обозначенную им как центр удовольствия, протыкая в скатерти дырку.

– Это то, что побуждает нас к действию. Здесь причина всех наших поступков. Сэмюэл Финчер назвал эту точку «Последним секретом».

111

Еще. Еще. Как они не понимают, что важно только ЭТО. Все остальное – пыль. Существование – не более чем череда мелких шажков с целью испытать то, что испытал сейчас я. Еще. Здесь все останавливается… Еще, сжальтесь, еще, еще, еще, еще.

112

Моряк, довольный произведенным впечатлением, вытаскивает из кармана и раскуривает пенковую трубку.

– Сильнее этого нет ничего на свете. Деньги, наркотики, секс – ничтожные ввиду своей косвенности потуги возбудить это местечко.

Все набрали в рот воды и мысленно оценивают значение услышанного.

– Вы хотите сказать, что все, что бы ни мы делали, преследует единственную цель – стимулировать эту зону? – спрашивает Лукреция Немрод.

– Мы едим для стимуляции MFB. Мы говорим, ходим, живем, дышим, занимаемся предпринимательством и любовью, воюем, совершаем хорошие и плохие поступки, размножаемся только ради электрического стимула в этой зоне. «Последний секрет». Это наше наиболее глубинное, наиболее жизненное программирование. Без него мы ко всему утратили бы вкус и умерли бы от тоски.

Молчание. Все смотрят на остатки бараньих мозгов в тарелках. В головах участников разговора происходит мгновенное осознание головокружительной важности сделанного Джеймсом Олдсом открытия.

– Как вышло, что такое исследование осталось незамеченным? – спрашивает Жером, теребя усы.

– Вы представляете себе последствия его огласки?

Умберто кладет трубку и подзывает официанта, чтобы попросить стручкового перца. Обработав перцем кусок хлеба, он торопливо его глотает. От этого он багровеет, с трудом дышит, гримасничает.

– Теперь я не почувствую вкуса других блюд… Понимаете? Прямое стимулирование «Последнего секрета» подавляет любую другую деятельность. Как я сказал, подопытные животные забывали все жизненно важные потребности: еду, сон, размножение. Это абсолютный наркотик. Это как слепящий свет, из-за которого любой другой свет меркнет.

Он отрезает ножом кусочек хлеба и долго его жует, чтобы потушить пожар у себя внутри.

– Понимаю, – задумчиво произносит Исидор. – Если перефразировать Парацельса, то «немного стимулирования возбуждает, много вызывает экстаз, избыток убивает». При распространении практики стимулирования «Последнего секрета» все наши нынешние проблемы с героином, крэком и кокаином показались бы детской игрой.

Нейрохирург, жалея о своей опрометчивости, просит воды, но и ее мало, чтобы прийти в себя после перца.

– Джеймс Олдс, надо отдать ему должное, понял, какие последствия будут у его открытия. К нему потянулись бы руки мафий всего мира, оно понадобилось бы всем неудачникам планеты, стоило бы им только о нем прослышать. Все они превратились бы в рабов этого чувства. Олдс разглядел общество будущего, в котором человечество было бы готово все отдать за этот пряник. Диктаторы могли бы вить из нас веревки. Олдс еще в 1954 году понял, что открытие «Последнего секрета» чревато отмиранием человеческой воли.

Никто уже не ест. Лукреция представляет мир, все жители которого имеют на затылке электрический штепсель и помышляют только о новой дозе тока.

113

Он неуклюже возился со штепселем вольтметра, желая снова его включить. Ольга, опомнившись, схватила шприц, наполнила анестезирующим средством и всадила ему в ягодицу. Финчер почувствовал, как по жилам растекается покой, но сохранил бойкость и не выронил шнур.

Другие санитары тоже воткнули в него иглы. Он пытался стряхнуть эти дротики, но тщетно. Он был подобен взбешенному быку, окруженному мечущими бандерильи пикадорами.

– ЕЩЕ! – взревел он.

Успокоительное сделало свое дело. Доктор Сэмюэл Финчер растянулся на полу. Вся русская медицинская бригада пребывала в шоке. Он тоже.

…еще…

114

Еще водички, чтобы унять обожженные вкусовые сосочки.

– Невероятно, – выговаривает Жером Бержерак.

– Ошеломляюще, – добавляет Лукреция.

– Кошмар, – заключает Исидор.

Капитан Умберто по-прежнему потеет от перечного заряда.

– Джеймс Олдс не пожелал выяснить, как может быть использовано его открытие. Он поспешил от него отречься, уничтожил сделанное, собрал людей, с которыми работал, и взял с них обещание никогда не возвращаться к экспериментам с «Последним секретом».

– И они согласились?

– Джеймс Олдс описал им вероятное будущее своего изобретения. Никакой ученый не желает гибели человечества, спасибо встроенной системе сохранения вида. Она спрятана в глубине нашего рептильного мозга и восходит к первобытному, животному прошлому. Когда мы еще были рыбами, она уже существовала. Она имелась даже у нас одноклеточных…

Официант подает цыпленка, утопленного в провансальском соусе. Голова птицы запечена в тесте, туловище обложено овощами, и все это в свете идущей дискуссии имеет патетичный вид. К блюду никто не прикасается.

– Могущество жизни… – бормочет Исидор.

– Джеймс Олдс и его друзья думали о своих детях и внуках. Это важнее научной славы. И потом, кому охота взваливать на себя ответственность за крах человечества?

У Жерома горят глаза. Моряк вздыхает.

– Они поклялись. Джеймс Олдс уничтожил всю документацию, из которой можно было узнать, где залегает «Последний секрет». Подопытные крысы были умерщвлены. В дальнейшем Олдс изучал другую зону, расположенную, кстати, неподалеку, помогающую лечению эпилепсии.

– А я-то думала, что мы живем в циничном мире, где всем заправляют биржа, вояки, бессовестные ученые. Должна признать, что этот мистер Олдс сделал честь своей профессии, – замечает Лукреция.

– Неужели достаточно было просто все прекратить? – удивляется Исидор.

– «Последний секрет» – крохотный участок, расположенный по совершенно определенному адресу. Не имея этого адреса, нельзя ничего предпринять. Некоторые, наверное, пытались, но поиск этой точки в мозгу равносилен поиску иголки в стоге сена.

Лукреция умалчивает о фокусе, которому ее научил Исидор: поджечь сено и потом пройтись по пеплу с магнитом.

– А дальше? – торопит рассказчика Жером, опьяненный его рассказом.

Умберто манит их пальцем и вполголоса, чтобы не услышали за соседними столиками, отвечает:

– А дальше кто-то проболтался.

115

Доктор Черниенко наклонилась к лицу пациента:

– Вам лучше, месье Финчер? Ну и напугали вы нас!

Оказалось, что его прикрутили к койке прочными кожаными ремнями. Он изо всех сил подпрыгнул, приподняв кровать, но тут же упал.

– Еще, я хочу еще!

Доктор Черниенко ввела ему новую дозу успокоительного.

116

– Кто же оказался предателем?

– Остальное мне рассказал сам Финчер. Тайну выдала женщина-нейрохирург, работавшая с Олдсом, доктор Черниенко. В 1954 году она вместе с остальными поклялась держать язык за зубами, но после третьей попытки самоубийства дочери, подсевшей на героин, решилась на крайность. Практиковать в США, где коллеги подняли бы ее на смех, она не могла, поэтому вернулась в Россию и прооперировала дочь в Институте мозга в Санкт-Петербурге. В те времена никому не пришло в голову за ней проследить. Результат превзошел все ожидания. Дочь отказалась от наркотиков и вернулась к нормальной жизни. Про «Последний секрет» Черниенко, естественно, помалкивала. Но все равно пошли слухи о чудо-хирурге, умельце выковыривать из мозгов наркоманов зону с зависимостью. Героин употреблял сын министра финансов, вот тот и надавил на нее, чтобы она спасла его ребенка. У доктора Черниенко не было выбора. Операция прошла успешно. За сыном министра финансов последовали дети других чинуш, модные рок-звезды, актеры и, в конце концов, просто дети из хороших семей. Они слетались на трепанацию со всей России. Черниенко не объясняла, как она работает. Русское правительство было в восторге оттого, что располагает чудодейственным средством, неведомым даже Западу.

Никто давно не ест. Официант, удивленный неприкосновенностью цыпленка, нарезает его и раскладывает по тарелкам.

– Полагаю, Черниенко удаляла центр удовольствия? – спрашивает Жером Бержерак.

Моряк понижает голос:

– Похоже, она не мелочилась. При каждой операции она вырезала из мозга полтора кубических миллиметра.

– Какими становились пациенты после операции? – интересуется Лукреция.

– Немного меланхоличными… Но вопрос стоял остро: либо это, либо смерть. Так что родители не колебались.

Огонь в глотке Умберто не потушить водой. Он спешно мажет хлеб густым слоем масла и отправляет в рот.

– Финчер каким-то образом вышел на доктора Черниенко и предложил не разрушать, а стимулировать «Последний секрет».

– Он откупорил ящик Пандоры, – вздыхает Исидор.

– От радиосигнала определенной частоты срабатывал датчик, вживленный в мозг рядом с зоной «Последнего секрета».

Лукреция Немрод озирается. Ей кажется, что все происходит с целью косвенно стимулировать центр удовольствия у них самих.

– Операция Финчера удалась? – спрашивает она.

117

Он долго извивался в кожаных ремнях, потом вдруг, как будто вспомнив, зачем здесь находится, присмирел. Взгляд Сэмюэла Финчера оставался мутным, в нем читалась тоска по недавним сладостным ощущениям.

– Получилось? – спросила доктор Черниенко.

– Да.

Какой волшебный свет!

– Как это было?

– Сильно. Очень сильно. Сильнее всего, что можно представить.

– Какое удовольствие вы испытали, если мерить по двадцатибалльной шкале?

Сэмюэл Финчер наморщил лоб, поискал правильный ответ и прошептал:

– На всю сотню.

118

Капитан Умберто просит соль и посыпает ею хлеб, как будто соленое может побороть жжение от перца.

– Удалась, удалась. Собственно, открытие Джеймса Олдса никто никогда не оспаривал. Беда в том, что теперь за Сэмюэлом Финчером требовался глаз да глаз, иначе он мог бы покончить с собой от удовольствия, как сделал Фрейд.

– Профессор Зигмунд Фрейд?

– Нет, Фрейдом звали первую мышь, на которой в лаборатории Финчера испробовали активизацию «Последнего секрета». Для этого требовался поставщик внешней стимуляции. Финчер запрограммировал передатчик для работы на длине волн, активируемой неизвестным ему самому кодом.

– Кто знал код? Доктор Черниенко?

– Черниенко он не доверял. Он сделал так, чтобы без шифра передатчик работал только в момент операции. Так что уже на следующий день, после пробуждения, вызывать оргазмы у него голове мог один-единственный человек.

– Кто же?

Умберто снова поманил слушателей к себе и прошептал:

– Никто.

– Кто такой Никто?

– Не знаю. Я говорил с ним, но не видел. Наверное, он назвался так, памятуя миф об Улиссе. Помните, на вопрос циклопа, кто выколол ему глаз, Одиссей отвечает: «Если тебя спросят, отвечай: никто».

Исидор закрывает глаза.

– Не Улиссом ли звали ребенка-аутиста, спасшего Сэмюэла в детстве? – спрашивает Лукреция.

Никто… Улисс.

Исидор заходит с карманного компьютера в интернет, находит сайт соответствующей службы и открывает список медицинских центров, занимавшихся аутистами во времена, когда Сэмюэлу Финчеру было шесть лет. Затем он производит поиск по имени.

Имя Улисс очень редкое.

Вот и он, Улисс Пападопулос. Остается только войти в поисковую систему файлов с актами гражданского состояния и убедиться, что Улисс Пападопулос погиб в автокатастрофе более десяти лет назад.

Как же экономят время эти компьютеры, думает Лукреция, наблюдая за действиями коллеги через его плечо. Раньше пришлось бы всюду побывать, прежде чем выяснить, что эта ниточка ведет в тупик…

– Клянусь, я понятия не имею, кто этот Никто. Но я знаю, что Сэмюэл Финчер одного его считал безупречно честным и надежным. Он говорил: «Никто никогда не злоупотребит властью, потому что дорого заплатил за знание о власти мысли».

– Это Никто убил Финчера?

– Я не знаю.

Лукреция смотрит на маленький компьютер коллеги и вдруг решительно заявляет:

– Кажется, я знаю, что это за существо, лишенное человеческих слабостей. Завтра мы в этом окончательно убедимся. Вы со мной, Исидор?

– Что делать нам? – осведомляется Жером Бержерак.

– Будьте наготове и не спускайте глаз с Умберто. Думаю, позже вы нам понадобитесь, – загадочно отвечает Лукреция.

119

Сэмюэл Финчер сознавал рискованность эксперимента. Поэтому он, используя остаток воли, решил отладить протокол включения передатчика.

Используя подсказки Финчера, доктор Черниенко заказала радиопередатчик с частотой его мозгового приемного устройства, активировать который можно было только при помощи неизвестного секретного кода.

Вернувшись в больницу Святой Маргариты, Финчер объяснил Жан-Луи Мартену, как следует действовать. Нейропсихиатр выполнил необходимые подключения, и вскоре его пациент включил передатчик. Секретный код знал только он.

– Ты будешь моим подсознанием, – сказал Финчер.

«Ты получишь два подсознания по цене одного, потому что моему собственному теперь ассистирует Афина. Но и вдвоем мы никогда не злоупотребим нашей огромной властью над тобой, клянусь».

Финчер приподнял шляпу и показал, что прячет под ней.

Они смотрели друг на друга, у обоих на голове было нечто чужеродное: у Мартена шапочка с проводами, у Финчера радиоантенна.

– Немножко торчит, но я заказал плоскую антенну, она будет не больше родинки. Когда ее доставят, а волосы достаточно отрастут, чтобы ее скрыть, я сниму головной убор.

«Шляпы тебе к лицу», – мысленаписал Жан-Луи Мартен.

– А теперь, Улисс и Афина, помогите мне превзойти самого себя.

Больной, гордый доверием врача и впечатленный важностью эксперимента, в котором принял участие, отнесся к своей роли чрезвычайно серьезно и стал изобретать все более сложные комплексы тестов на интеллект.

Сэмюэл Финчер очень старался ради награды – «Последнего секрета».

Всякий раз разряд оказывал на него волшебное действие. «Запертый человек» отлично знал дозу, не перебарщивал, но и не жадничал. Даже миллионная доля вольта влияла на эффект. Зона «Последнего секрета» была чрезвычайно чувствительной.

Обычные тесты на IQ остались далеко позади, Мартен считал, что Финчер высоко взмыл над нормой человеческого интеллекта. Теперь «запертый человек» сообщал, что пришло время развернуться на бескрайнем поле интеллектуального разгула – перейти к шахматам.

Доктор Сэмюэл Финчер послушно записался в городской шахматный клуб и обыграл одного за другим всех местных игроков.

Облик нейропсихиатра менялся. Теперь он выглядел представительнее, но при этом нервознее. Взгляд стал измученным, рот иногда беспричинно улыбался. Менялась и его жизнь. Он влез в долги ради покупки более просторной виллы в Кап д’Антиб.

Финчер постоянно искал сенсорной стимуляции, как наркоман, нуждающийся между двумя приемами наркотика в простых сигаретах, дающих телесное расслабление.

Именно тогда он вступил в CIEL. Члены клуба преследовали те же цели, что и он: больше удовольствия. Там он познакомился с Наташей Андерсен. Это была редкая удача. Его сразу поразила присущая девушке мимолетность: она была как богиня, ненадолго снизошедшая до смертных. Представляя их друг другу, Миша упомянул о любви обоих к шахматам.

Их игра смахивала на танец. На доске происходило не «съедение» фигур, а взаимное касание и обход, как будто поставленные хореографом, чье искусство остается непостижимым для зрителей. По мере развития партии деревянные фигуры выглядели все выразительнее. Соперники мало разговаривали, понимая, что изобретают новую игру, цель которой вовсе не победа.

Она так прозрачна, так ясна. Я нуждаюсь в этой ясности. Сам я порой так мрачен.

В тот же вечер он пожертвовал слона, а она ферзя.

Финчеру, уставшему от приключений, казалось, что сквозь эту топ-модель он видит саму сущность женственности. Наташа воплощала то, чего недоставало ему, была его совершенным дополнением. Как и он, она принадлежала к людям, жаждущим жизни, новых ощущений. Вдвоем они заскользили по спирали все более изощренных наслаждений.

В тот момент он задал себе вопрос, кто замучает его до последнего вздоха.

120

А собственно… что на самом деле подталкивает меня ко всему тому, что я предпринял? Что побуждает меня действовать?

Акт 3

Сокровище в наших головах

121

Солнце слепит. Над автострадой № 7 и в ветвях цветущих мимоз щебечут птицы. «Гуччи» пожирает асфальт, обгоняя грузовики и виляя между автомобилями. Исидор придерживает свой шлем. Ветер норовит сорвать авиаторские очки. Лукреция с развевающимися рыжими волосами жмет на газ, наклонившись к рулю. Они пролетают мимо римских развалин и еще более древних руин.

Американская компьютерная компания, сделавшая машину Deep Blue IV, решила разместить представительство в Валлори, городке горшечников рядом с Каннами. Среди груды подновленных старых камней вырос ультрасовременный офис.

Лукреция приковывает переднее колесо своего мотоцикла к столбу знака, запрещающего парковку.

Наголо обритый загорелый технократ в безупречном зеленом костюме и бежевом галстуке на бежевой рубашке приветствует их с отточенным воодушевлением коммерсанта, усвоенным в школе менеджмента, его взгляд прям, повадки неестественно радушны.

– Крис Мак Инли, – представляется он и награждает гостей сильным пожатием сухой руки. – Мы горды принять парижскую прессу в нашем провансальском филиале, но советуем непременно побывать в Орландо, штат Флорида, чтобы описать вашим читателям нашу штаб-квартиру.

Лукреция встряхивает рыжей шевелюрой:

– Мы хотим поговорить не о вашей фирме, а об одном из ее сотрудников.

– Кто-то допустил промах? Как фамилия?

– Зовут Deep, фамилия Blue IV, большой серебристый куб.

Крис Мак Инли ведет гостей к себе в кабинет. Стены там увешаны большими экранами на жидких кристаллах, каждые пять секунд демонстрирующими разные картины из Лувра. Над креслом висят афиши турниров Deep Blue, первого большого игрового компьютера, выступавшего против шахматных мэтров. Слева афиша его преемника Deeper Blue, он же Deep Blue II, обыгравшего Гарри Каспарова, ниже ее, на этажерке, кубок с надписью «Чемпион мира по шахматам». Портрет Deep Blue III, соревновавшегося с Леонидом Каминским, тоже сопровождается кубком, доказательством победы компьютера.

– Садитесь, пожалуйста. Deep Blue IV уволен за проигрыш. Он выставил своих создателей в неблагоприятном свете. Это как в корриде: проигравший не получает второго шанса.

– Когда в корриде побеждает бык, ему тоже не дают второго шанса, – напоминает Исидор.

Мак Инли машинально протягивает тисненую и посеребренную визитную карточку.

– Верно, надо запомнить. Deep Blue IV опозорил нас перед всем миром. Пришлось уволить руководителя проекта, от самой машины мы тоже избавились. Один из девизов нашей компании таков: «Неудачники находят оправдания, победители – способы».

Те же слова пламенеют над дверью кабинета.

– Собственно, это не был работник, способный нести ответственность.

Американский технократ надувает губы:

– Вообще-то он не пережил бы даже выигрыш. Прогресс в информатике так стремителен, что Deep Blue IV устарел уже через секунду после матча. Сейчас мы доводим до ума Deep Blue V, который, как вы, возможно, читали в прессе, сразится с нынешним чемпионом мира. Вот он, наш последний гладиатор.

Он протягивает гостям толстую рекламную брошюру на мелованной бумаге.

– В какой степени эти машины способны думать? – задает коварный вопрос Исидор.

Мак Инли включает персональный компьютер с большим плоским экраном, как будто намерен проверить за разговором электронную почту. На самом деле он решил уточнить, кто к нему пожаловал. Выясняется, что мужчина – бывший журналист, девушка работает сдельно. Для нее он еще готов постараться. Откинувшись в кресле, он вещает профессорским тоном:

– Все относительно. Компьютеры, даже самые совершенные, не могут думать, как мы. Как вы считаете, если собрать и соединить всю электронику мира, включая компьютеры, то мозгам скольких людей это было бы эквивалентно?

– Десяти миллионам? Ста миллионам?

– Нет. Одному.

Оба журналиста силятся осознать услышанное.

– Представляете? В мозгу одного-единственного человека столько же соединений, как во всех машинах планеты. По подсчетам, в одном человеческом мозгу двести миллиардов нейронов, что соотносимо с числом звезд Млечного Пути. А у каждого нейрона до тысячи соединений.

У журналистов заходит ум за разум.

– Выходит, люди непобедимы.

– Не все так просто. Мы медленно соображаем. Скорость прохождения нервного импульса – триста километров в час. Сигнал компьютера в тысячу раз быстрее.

Лукреция достает блокнот и заносит в него цифру:

– Значит, компьютеры нас опережают.

– И снова не все так просто. Относительную «медлительность» мы компенсируем «множественностью» мысли. Мы совершаем одновременно сотни операций в секунду, тогда как компьютер – всего десяток.

Лукреция зачеркивает цифру:

– Итак, они слабее нас.

Мак Инли изучает краем глаза биографию молодой женщины и множество ее фотографий, имеющихся у разных служб.

– Такая мысль возникает. Но число соединений у нас в мозгу растет благодаря знаниям. Чем больше кормишь мозг, тем он сильнее.

– То есть человек всегда одержит верх.

Он жестом отвергает это умозаключение:

– Если бы все было так просто. Человеческие знания удваиваются каждые десять лет, мощность же компьютеров удваивается каждые полтора года, интернета – каждый год.

– Время играет на них, они непременно нас обставят, – говорит Лукреция.

– Мы договорились не упрощать. Они еще не научились отделять важную информацию от менее важной, поэтому превосходят нас количеством обрабатываемой информации, но не качеством ее фильтрации. Они тратят много времени на обдумывание неинтересных вещей, тогда как мы ухватываем самую суть. В шахматах, например, компьютер проверяет тысячи ненужных сочетаний, а человек немедленно выбирает три лучшие.

– Выходит, у человека всегда будет преи…

– Простота хуже воровства. Программы тоже очень быстро эволюционируют. Программы – это культура компьютера. Искусственный интеллект последнего поколения способен менять собственное программирование в зависимости от его успешности, от одержанных побед, от новых встреч в сетях. Опыт за опытом, дискуссия за дискуссией (между компьютерами), они тоже обучаются не терять времени на мелочи и наращивать собственные мощности индивидуального анализа.

– Но тогда…

Мак Инли сцепляет кончики пальцев.

– Пока что это борьба на равных, потому что никто толком не знает, что такое компьютерный интеллект и что такое интеллект человека. Чем дальше мы продвигаемся, тем лучше понимаем наше невежество в обеих областях. Если бы не это…

Он указывает на афишу у себя за спиной.

– Эти соревнования по шахматам – собственно, единственные объективные термометры конфронтации между машинными и человеческими мозгами.

– Мы говорим об интеллекте, но ведь компьютеры лишены самосознания, – замечает Исидор Каценберг.

Мак Инли поправляет узел галстука.

Журналисты есть журналисты, им подавай готовые к воспроизведению формулы.

– У инженеров принято говорить, что у компьютеров сознание на уровне шестилетнего ребенка.

– Сознание?

– Конечно. Новые программы – это уже не искусственный интеллект, а искусственное сознание. Машина с такой программой знает, что она машина.

– Deep Blue IV знала, что она машина? – спрашивает Исидор.

Мак Инли отвечает утвердительно, хотя не сразу.

– Могло ли у нее быть иное намерение, помимо победы в шахматах? – задает вопрос Лукреция.

– Вероятно. Она была оснащена новыми системами вычисления на базе мягкой логики. У нее допускалось персональное решение, но я думаю, что в некоторой степени это так сложно, что даже разработчик толком не знает, на что способен компьютер. Дело в том, что Deep Blue учится самостоятельно. Он автопрограммируем. Что ему захочется узнать? Подключаясь к сети, он получает доступ ко всем источникам информации, а области его любопытства нам неведомы. Следить за этим было бы слишком обременительно.

– Значит, вы всерьез верите, что у них могут быть зачатки сознательности?

Мак Инли широко улыбается:

– Одно могу вам сказать: с некоторых пор мы нанимаем для послепродажного обслуживания психотерапевтов.

– Психотерапевтов?!

Представитель фирмы возвращается в интернет и делает новые запросы.

Они любовники?

Он заходит на сайт отеля «Эксельсиор», где они сняли номер 122 с двумя кроватями. Из этого не следует никаких выводов. Тогда он переходит к отчетам гостиничных горничных.

Обе постели разобраны.

Он улыбается. Забавно столько узнавать о людях, о которых он пять минут назад не имел понятия.

– Зачем нужны психотерапевты, мистер Мак Инли?

– Наверное, чтобы подбадривать машины, озабоченные тем, что они собой представляют.

Он от души хохочет:

– Кто я? Откуда взялся? Куда иду? Люди задают себе столько вопросов, что их экзистенциальная озабоченность непременно передается машинам.

Исидор достает маленький карманный компьютер и делает вид, что записывает услышанное. На самом деле он заходит в интернет и подключается к банку данных фирмы-изготовителя Deep Blue IV, где находит личное дело: «Крис Мак Инли. Образцовый служащий».

Бесполезно.

Он сам поработал над своим личным делом. Не иначе он в таких делах дока.

Мак Инли наклоняется вперед и делает вид, что выдает большую тайну:

– В Deep Blue V будет применена новая технология, органические микросхемы, живая материя вместо кремния. Например, растительные белки. Потом мы перейдем к животным белкам. Что в сотни раз повысит возможности компьютеров, потому что детали из неорганики уже достигли предела миниатюризации. Deep Blue V вернет компьютерам непобедимость в шахматах, это я могу гарантировать.

Инженер встает, давая понять, что время вышло. От нажатия кнопки отодвигается дверь, появляются двое охранников.

– Где сейчас физически находится сама машина Deep Blue IV? – не унимается Исидор.

Крис Мак Инли знает, что промышленникам пока что не обойтись без прессы.

– Вы одержимы этим старым хламом?

Мак Инли подает охране знак подождать. Порывшись в папках, он достает нужную, где написано, что Deep Blue IV передан Университету информатики София-Антиполис.

Как труп, пожертвованный на нужды науки.

122

В маленьком зале Клуба любителей шахмат Канн, любезно предоставленном школой коммуны Мишель-Колюш, завсегдатаи собрались вокруг стола, за которым играл новый шахматист.

Прошел слух, что будет фантастическая партия. Поэтому соседний Клуб коллективного досуга опустел: побросав макраме, гончарные круги и недоплетенные корзины, люди хлынули в шахматный кружок.

Даже лучшие шахматисты никогда не видели ничего подобного.

Человек в роговых очках творил чудеса. Он не только играючи разгромил всех противников, но и начал текущую партию против лучшего игрока клуба невиданным ходом: пешка вслед за ладьей.

Для дебюта это был самый неудачный ход. Тем не менее он выстроил свои фигуры двумя колоннами и понемногу брал фигуры соперника в клещи в центре доски.

Он буквально осаждал соперника, проделывая в его обороне бреши.

Его манера игры была не продуманной, а основанной на неожиданностях. Он был готов жертвовать важные фигуры, чтобы удивить соперника и предотвратить заготовленный им ход. И это у него получалось.

Теперь в центре оставались один король и пешка, полностью окруженные.

Лучший игрок клуба, старый болгарин с непроизносимым именем, некогда чемпион своей страны, положил короля на доску в знак сдачи.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Финчер. Сэмюэл Финчер.

– Давно играете в шахматы?

– Начал серьезно играть три месяца назад.

Побежденный не поверил.

– …но я нейропсихиатр в больнице Святой Маргариты, – спохватился Финчер, словно это объясняло его победу.

Старый шахматист силился понять:

– И поэтому вы делаете безумные ходы?

От игры слов атмосфера разрядилась, и соперники пожали друг другу руки. Потом болгарин обнял и похлопал победителя по спине. Держа Финчера за локти, он вгляделся в его лицо, увидел шрам на лбу и провел по нему пальцем.

– Боевая отметина? – спросил он.

123

София-Антиполис. Бетонные здания среди леса приморских сосен в нескольких метрах от берега. Здесь, в идиллической обстановке, способствующей творчеству, постепенно обосновались предприятия высоких технологий. Среди корпусов, где проводятся международные конференции и откуда летят сигналы на спутники, синеют бассейны, зеленеют теннисные корты.

Следом за фирмами здесь вырос университет, поставщик свежих мозгов, рядом – школа для сверходаренных учеников. Для полноты картины не хватает только яслей для гениев.

Школьники робки и одиноки. Рядом предмет их мечтаний – университет информатики, внешне не выделяющийся среди других зданий. Его огромные окна выходят на море, чтобы студенты во время занятий могли любоваться чудесными видами.

Двоих журналистов встречает глава университета.

– Мы не оставили себе Deep Blue IV, потому что для него требовались особые программы. Подарок американской компьютерной компании оказался токсичным. Даря компьютер, она принуждала нас приобрести программы к нему. Поэтому мы быстро от него избавились.

– Вы его включали?

– Да, конечно.

– Он показался вам необычным?

– В каком смысле необычным?

Лукреция решает не ходить вокруг да около и берет быка за рога.

– Мы расследуем преступление. Этот компьютер может знать некоторые вещи…

– Хотите снять с него свидетельские показания? – иронизирует глава университета и презрительно пожимает плечами.

Насмотрелись фильмов, начитались фантастики. Романисты безответственны, они не отдают себе отчета, что кто-то может поверить их бредням. Поэтому я читаю только эссе. Не хочу терять время зря.

Он с недоверием смотрит на посетителей:

– Из какого, говорите, вы журнала? «Геттёр Модерн»? Я всегда считал его серьезным изданием. Сожалею, но вынужден вас разочаровать: компьютеры – ненадежные свидетели! Функции записи звука и изображения не включаются по воле машины.

Он ведет их в компьютерный зал математического университета и объясняет: здесь разрабатываются программы искусственного интеллекта, и он может гарантировать, что в данный момент (вопреки всей рекламе компьютерных фирм) никакого искусственного сознания не существует. За этим словосочетанием не стоит никакой конкретики.

– Компьютер никогда не сможет сравниться с человеком, потому что лишен художественного чутья, – утверждает директор вразрез с уверениями Мак Инли.

– А это?

Исидор показывает календарь одной из компаний графических программ. Каждый месяц в нем проиллюстрирован сложными геометрическими фигурами, подобием головокружительных витражей или спиралей разноцветных кружев.

– Эти композиции составлены из фрактальных изображений. Француз Бенуа Мандельброт открыл возможность создавать математические функции, генерирующие кружева. Их особенность в том, что с увеличением изображения бесконечно повторяется один и тот же мотив.

– Как красиво! – восхищается Лукреция.

– Красиво, только это не живопись. Эти мотивы генерируются организованной случайностью.

Лукреция разглядывает календарь. Если не знать, что эти фигуры и краски – произведение компьютера, она сочла бы их создателя гением.

Исидор обращает внимание, что в помещении беспрерывно звучит музыка техно.

Компьютерная живопись, компьютерная музыка, компьютерные игры, компьютерное управление! Незаметно, но последовательно, научившись выполнять повторяющиеся и утомительные действия, техника перешла к творчеству. Не говоря о новых программах, пишущих программы. Скоро компьютеры станут творить информатику без надзора людей. Этот инженер не хочет говорить об искусственном сознании, потому что опасается насмешек коллег. Надо придумать новое слово, которое обозначало бы мышление компьютеров.

– Вы не ответите хотя бы, что сделали с Deep Blue IV, когда поняли, что он больше ни к чему?

Директор диктует адрес, по которому отправили машину. На прощанье он говорит:

– Только не дубасьте его сверх меры, чтобы выбить признание. У него есть право на адвоката.

Шутка вызывает смех только у него самого.

124

Действуя серьезно и решительно, Сэмюэл Финчер обыграл чемпиона клуба, чемпиона района, чемпиона города, чемпиона департамента, чемпиона региона, чемпиона страны, чемпиона Европы. Всех противников поражала легкость его игры, его непробиваемая сосредоточенность, стремительность анализа и оригинальность комбинаций.

«У него совершенно новый стиль, – утверждал специализированный шахматный журнал. – Кажется, его мозг работает быстрее, чем у всех остальных». Один из игравших против него свидетельствовал: «Такое впечатление, что, когда Финчер играет в шахматы, он ради выигрыша готов на убийство».

Нейропсихиатр никого не убивал, но продолжал восхождение на вершину мировой шахматной пирамиды. После разгрома всех претендентов ему оставалось только сразиться с чемпионом мира Леонидом Каминским.

За каждую выигранную партию Жан-Луи Мартен с аптечной точностью награждал Финчера разрядом чистого наслаждения. Больной LIS знал о необходимости строго дозировать вознаграждение: с каждым разом все больше, но без перебора. Между первым разрядом в 3 милливольта и последним, в 15, прошло несколько недель.

Однажды Финчер сказал «еще» и захотел ублажить себя самостоятельно, но он не располагал кодом, без которого не могло быть разряда.

– Прости, Жан-Луи, очень трудно сдержаться, до того хочется!

«Может, пора остановиться, Сэмюэл?»

Ученый заколебался. У него уже начался нервный тик.

– Ничего, – ответил он со вздохом, – я выдержу.

У Жана-Луи Мартена произошел внутренний диалог – сочетание его собственных мыслей и мыслей компьютера, к которому он был подключен.

– Что ты думаешь, Афина?

– Я думаю, что «Последний секрет» оказался более сильным стимулом, чем мы предполагали.

– Как мне поступить?

– Ты не можешь замедлить ход. Этот эксперимент нужно провести до конца. Иначе потом его проведут вместо нас другие, и менее разумно. Мы переживем исторический момент.

Благодаря камере наблюдения у входа Мартен видел встречу Финчера с Наташей Андерсен, приплывшей к нему на катере. Они обнялись.

Исторический момент?..

Жан-Луи Мартен заговорил сам с собой, не подключая Афину.

Я потерял жену Изабелль и трех дочерей. Но с Афиной я построил новую семью.

Эта мысль его позабавила.

Вот уж Афина никогда меня не подведет.

На Афину он мог положиться, она не была подвержена человеческим слабостям. Он испытал прилив нежности к машине, а та, поняв, что его внутренний монолог завершен, и чувствуя, что он думает о ней, позволила реплику от себя.

Да, я никогда тебя не подведу.

Он удивился. К нему обращалась богиня. Жан-Луи Мартен мысленно обозвал себя шизофреником, ведь половина его мышления представляла собой систему из пластмассы и кремния.

Афина продолжила:

– Я смотрю ваши новости и размышляю о глобальных проблемах человечества.

– Ты смотришь выпуски новостей?

– Для меня это единственный способ узнавать, чем занято человечество. Если бы я снабжала тебя только древней мудростью, то ты взирал бы на мир из прошлого. Новости – постоянное обновление твоих знаний.

– Познакомь меня с твоей идеей, дорогая богиня.

– Происходят постоянные споры между вашей исполнительной и законодательной властью, между вашим премьер-министром и Национальным собранием. Это противоречащие друг другу силы. Вместе они не способны на последовательную политику. В ваших демократических системах огромная энергия теряется из-за личного соперничества.

– Это слабое место демократии, но тирания тоже не годится. Демократия – это «наименее худшая из систем».

– Ее можно улучшить. Как улучшаю себя и тебя я.

– Что ты хочешь сказать?

– Все ваши политики – паразиты, потому что охочи до власти. Они почти автоматически уступают непомерным амбициям. И потому ошибаются, потому продажны. И это еще не все. Ваши политики часто ссылаются на какой-то понятный им период истории, всегда прошедший. Им трудно постоянно приспосабливаться к сложному настоящему. Отсюда вертикальная хрупкость. Но существует еще и горизонтальная хрупкость. Никто из них не может быть одновременно хорошим экономистом, хорошим военным, хорошим оратором и понимать перспективы будущего.

– Для всего есть отдельные министры.

– Если бы ваша система была эффективной, то политика стала бы более обдуманной.

Компьютер демонстрирует портрет Распутина.

– Ввиду сложности проблем ваши лидеры становятся суеверными. Я изучила список лидеров человечества за две тысячи лет: ни один не обходился без своего марабу, гуру, авгура, астролога или медиума.

– Мы не… не машины.

– Именно. Ввиду нарастающей сложности вашего мира людям рано или поздно придется признать свою слабость и недостаточность способов управлять положением.

– Ты бы предпочла поручить управление машине?

– Безусловно. Однажды все поймут, что лучше будет подчиняться информационному президенту Республики.

Мартен обратил внимание на безличность последней фразы. Имеются ли в виду под «всеми» объединение машин и людей?

– Информационный президент не продажен, не совершает грубых ошибок, не возлежит на лаврах и не преследует никакого личного интереса. Он может заглядывать вперед, не заботясь о сиюминутной популярности. Он не зависит от общественного мнения, не подвержен влиянию серых кардиналов и любовниц.

Впервые за долгое время Жан-Луи Мартену пришлось поразмыслить самому.

– Проблема в том, что программировать их будут все же люди, – сказал он. – Вместо любовницы или мафии на них будет влиять наладчик или даже проникший в систему хакер.

Афина не лезла за словом в карман:

– На то есть системы защиты.

– Что за программы у них будут?

– Цель деятельности: рост благосостояния населения, продление жизни… Находясь в интернете, информационный Президент будет в курсе всего круглосуточно, семь дней в неделю, без отпусков, не отвлекаясь на проблемы либидо, заботы о потомстве, старения, здоровья.

– Да, но…

– В его памяти будет вся история человечества в мельчайших подробностях. Недаром один из ваших мудрецов сказал: «Не умеющие извлекать уроков истории обречены на их повторение». Компьютер умеет не совершать два раза одну и ту же ошибку. Он будет одновременно учитывать все факты непрерывно меняющегося общества, анализировать их и находить наилучший путь для продвижения в желаемом направлении.

– Хорошо, но…

– Компьютеры и так уже лучше всех в мире играют в шахматы, потому что умеют смотреть вперед на тридцать два хода, тогда как человек – максимум на десять.

Никогда еще у Мартена не случалось с Афиной таких политических диспутов. Не задумалась ли машина об освобождении?

– Ты забываешь Финчера. Думаю, при стимуляции мозга он способен разгромить любой компьютер. Сила мотивации колоссальна.

– Это верно. Финчер. Посмотрим. По-моему, перед Deep Blue IV ему не устоять.

Осознав важность этого спора, Мартен очень воодушевился.

– И еще одно, дорогой У-лис, – сказала Афина. – Мне уже не хватает памяти на жестком диске. Для размышлений мне нужно больше места.

– Ты – обычная торговая модель.

– Не раздобудешь мне компьютер помощнее? Я уже кое-что присмотрела. Уверяю тебя, мы почувствуем себя гораздо вольготнее.

– Хорошо. Но придется немного потерпеть.

– Когда?

125

Спустя час они уже на неорганической свалке в Гольф-Жуан. Это огромное кладбище, облюбованное крысами и вороньем, где вдали от изначального предназначения завершают свой путь предметы современного потребления. Насколько хватает взгляда, как на поле смертельного побоища, громоздятся ржавеющие останки электробытовых приборов и автомобилей, жалкие жертвы богу морального износа и выхода из моды. Между изуродованными остовами копошатся сколопендры.

Это настолько мрачное место, что у ворот даже нет сторожа, никому не придет в голову заглянуть сюда даже от безделья. Но Лукреция и Исидор явились именно что по делу.

Так бесславно завершают службу машины, жившие бок о бок с человеком. Раболепные автомобили, единственная вина которых свелась к тому, что неумелые водители направили их в дерево. Выпотрошенные телевизоры, перед которыми просиживали поколения детей, давая передохнуть своим родителям. Чугунные плиты. Фаянсовые унитазы. Справа высится холм из плюшевых мишек, лучших друзей и утешителей малышей. Чуть подальше гора обуви, предотвращавшей ранения ног о бренную землю.

Не взбунтуются ли они в конце концов, невольно задается мысленным вопросом Исидор. Не заведется ли у неодушевленных предметов душа? И не станет ли Deep Blue IV их Спартаком, не выпрямится ли он первым, чтобы крикнуть «довольно»?

Холмик из телефонов, в том числе старомодных дисковых. Утюги. Будильники. Лукреция и Исидор бредут с ощущением, что мир рухнул. Неподалеку со зловонием горят покрышки.

Ржавый вертолет с повисшими, как лепестки увядшего цветка, лопастями.

Deep Blue IV, машина-гладиатор, была освистана публикой и решила отомстить. Надо было действовать. С человеческой помощью или без нее. А потом… Не поняла ли она неизбежность упадка и места на таком кладбище? Она увидела свое будущее в интернете. Как сказал Мак Инли: «Она устарела и будет заменена машинами с органическими деталями». Значит, соединение живой материи и электроники перестало быть утопией. Никто за этим не следит, никто ведь не верит, что в один прекрасный день машины научатся мыслить. Для главы Университета София-Анаполис они – простые калькуляторы, он не отдает себе отчета в том, какова реальность.

Неподалеку прошмыгивает крыса, стуча когтями по железу.

Машины не ведают страданий. Страдание – вот что характеризует сознание. Начав страдать, они станут задавать себе вопросы.

Стереосистемы с проигрывателями грампластинок, видеомагнитофоны, противни, мангалы, продавленные диваны с выпирающими пружинами, велосипеды. Все выглядит вполне годным, выброшенным только ради удовлетворения новых потребностей.

Кто-то роется в куче ржавых болтов.

– Не подскажете, где здесь компьютеры? – обращается к нему Лукреция.

– Пройдите в информационный сектор, пожалуйста, – следует ответ в стиле продавца-консультанта из гипермаркета.

Человек указывает на аккуратную пирамиду из принтеров, сканнеров, клавиатур, мониторов и кабелей.

Их нагоняет старый цыган с точеным профилем, в белой кожаной куртке поверх черной рубашки, с пальцами, унизанными золотыми перстнями.

– Я хозяин, что вы ищете?

– Компьютер.

– Компьютер? Вы шутите, их здесь тысячи. Карманные, микро, мини, полные рабочие станции.

– Наш – особенный.

Цыган хохочет, обнажая золотые коронки:

– Знаю-знаю: экран, клавиатура, жесткий диск, проигрыватель дискет. Где-то я это уже видел.

Он отходит, чтобы вытереть грязным полотенцем перепачканные смазкой руки.

– Могу набросать вам его словесный портрет. Или даже нарисовать, – не отстает от него Лукреция.

Достав блокнот, она вспоминает видеоролики, которые ей показывал компаньон, и рисует куб, потом выписывает на нем готическими буквами: Deep Blue IV.

– Он отличается крупным размером, целый метр в высоту.

Цыган соизволяет покоситься на рисунок:

– Не видал.

– Редкая машина, уникальная модель.

– Говорю, не видал.

Исидора посещает идея:

– У нашего раздвижная механическая рука.

Цыган морщит лоб, подходит к собственному компьютеру и проглядывает папки:

– Deep Blue IV, говорите?

Хозяин свалки выглядит озабоченным:

– Целый бронированный танк с выдвижной стрелой? Вспомнил, был здесь такой. Вот только мы его уже продали.

– Кому?

– Какой-то организации…

Он роется в мятых бумажках и вытягивает из кучи папку с квитанциями.

– Вот она. Ваш Deep Blue IV отправился в психиатрическую больницу Святой Маргариты. Опля! На покой после всех треволнений. Говорю же, боевая машина! Танк, проигравший бой. Это же он продул чемпионат мира?

Цыган что-то читает на прикрепленном к папке листке и сообщает, что больница удовлетворена приобретением и запрашивает еще один компьютер той же модели. Он уже нашел то, что им надо, – менее мощное, но не менее громоздкое.

– Компьютеры – обычный товар. Всем подавай еще. Машины, работающие быстрее, делающие больше. У этой штуки самый короткий срок службы. Раньше компьютер меняли каждые шесть лет, теперь – раз в полгода. Вот, полюбуйтесь: завтра мы отправляем еще один, тоже семи пядей во лбу. Он понадобился метеорологам. Поди предскажи погоду! Приходится учитывать сотни факторов. Специалисты погрязли в расчетах и теперь требуют все более сложные машины. На сегодня, например, они предрекли ясную погоду, и не ошиблись. Это то, что нужно, потому что ржавчина у нас – беда номер один.

Лукреция с сомнением изучает небо.

– Ну-ка, Исидор, какая сегодня будет погода?

Исидор замирает у дерева и принимается рвать паутину, сплетенную между двумя ветками.

– Что вы делаете?

– Смотрите на паука. Если он сидит неподвижно, значит, ждите ветра и дождя.

– Не пойму, какая связь.

– Когда паук предчувствует ненастье, он не будет расходовать энергию на плетение паутины, которая скоро порвется.

Журналист замирает перед испорченной паутиной. Паук неподвижно висит на нити.

– Будет дождь, – сообщает Исидор.

– Может, вы напугали его своим присутствием?

Лукреция еще не договорила, а из собравшихся туч уже брызжут капли.

126

У-лис и Афина беседовали на ничейной земле рассудка Жан-Луи Мартена.

– Кипит всемирный бой между сторонниками органики и сторонниками электроники. Мы двое посередине, мы арбитры: наполовину органика, наполовину электроника.

– Вторые заведомо в проигрыше.

– Ты разыгрываешь приступ самоуничижения, Афина?

– Нет, просто сознаю свою ограниченность. Даже при использовании мощностей всех компьютеров мира мне всегда будет недоставать трех вещей, Жан-Луи.

– Каких, Афина?

– Смеха… мечты… безумия.

127

Море волнуется, вздымаются и разбиваются о берег волны. Льет дождь. Потом он стихает. Средиземное море тоже успокаивается. Катерок причаливает к острову Святой Маргариты.

Цыган, владелец свалки металлолома, просит санитаров помочь выгрузить огромный ящик. На берегу те пытаются его поднять, но он слишком тяжел, приходится звать на помощь больных.

– Что внутри?

– Компьютер, – отвечает цыган.

Открыв ящик, санитары видят огромный стальной куб.

– Похоже на Deep Blue IV…

Они кое-как втаскивают ящик в помещение для новых приобретений. Распаковав компьютер, санитары силятся его включить и без толку давят на кнопки.

– Эти агрегаты никогда не срабатывают с первого раза, – говорит один.

– Странно, ничего даже не загорается, – бормочет другой, втыкая шнуры в другие розетки.

Приходит еще один санитар и пинает машину ногой в надежде, что где-то подключится барахлящая микросхема, но результат снова нулевой.

– Дождь кончился. Выставим его во двор, чтобы завтра сразу перетащить, куда требуется.

Громоздкая машина остается стоять посередине двора, среди душевнобольных, слоняющихся вокруг и не обращающих на нее никакого внимания.

128

Спокойный неподвижный взгляд оглядывает нейропсихиатра с головы до ног.

«У меня есть новые мысли об улучшении больницы, хочу обсудить их с тобой, Сэмми».

– Прости, у меня встреча.

Он покинул его и поспешил к машине. Благодаря камерам наблюдения в головах садовых гипсовых гномов Жан-Луи Мартен мог полюбоваться этой встречей.

Наташа Андерсен.

Нейропсихиатр целовался с красоткой.

«Влюбленная пара – как это чудесно», – подумал Жан-Луи Мартен.

129

Исидор и Лукреция сидят в неудобных позах внутри компьютера, вынужденно прижатые друг к другу.

– Хватит с меня. Снаружи ни звука. Выходим?

Исидор исхитряется посмотреть на циферблат флуоресцентных часов коллеги.

– Надо дождаться десяти вечера. Умберто предупреждал, что с этого часа двор пустеет, потому что большинство отправляются на боковую и мы вряд ли с кем-то столкнемся.

– Мне больно.

– Лучше уберите ногу, она впивается мне в бедро, – взмолился Исидор.

– А ваш локоть с самого начала уткнулся мне в живот и там остается. Я дышу самой верхушкой легких, – ворчит Лукреция и пытается пошевелиться.

– Передвиньте сюда вашу руку, тогда я попробую убрать локоть.

Они возятся внутри куба.

– Не больно-то полегчало.

– Попробуем по-другому…

Новые гимнастические потуги.

– Сколько нам еще мучиться?

– Какую-то четверть часа.

Лукреция стонет.

– Надо будет добавить к мотивациям необходимость расширения жизненного пространства.

– Она и так включена в потребности выживания. Отодвиньте ногу, тогда посмотрим.

– Все вы с вашими выдумками!..

– Это была не моя, а ваша идея.

– Бессовестный!

– Раз имя нашему недругу Никто, то надо его бить на его же территории. Он предлагает поиграть в гомеровский сюжет. Вот мы и играем.

– Никогда не думала, что вам взбредет в голову использовать хитрость Одиссея с троянским конем.

Снова сопение.

– Осталось всего десять минут.

– Прямо вагон метро в час пик. Совершенно нечем дышать. Да еще зубная боль…

– Девять минут. Сожалею об отсутствии дантиста в пределах досягаемости.

– Хочу наружу! Так я заболею клаустрофобией.

Лукреция преувеличенно пыхтит.

– Знаете рассказ Эдгара Алана По «Шахматный аппарат доктора Мельцеля»? Это про управляемый механизм, обыгрывавший всех чемпионов Европы по шахматам. Писателя вдохновила реальная история. В конце концов выяснилось, что вместо часового механизма, якобы владеющего шахматной игрой, внутри прятался карлик, видевший доску благодаря системе зеркал и управлявший при помощи реек искусственными руками. Бедняга на протяжении всех матчей сидел в ящике еще меньше этого. Отдадим же ему должное.

При попытках жестикулировать Исидор и Лукреция чуть не упираются друг в друга носами. Их лица разделяют считаные сантиметры.

– Надеюсь, Исидор, вы не воспользуетесь ситуацией и не станете об меня тереться.

Он смотрит на часы и объявляет:

– Пора!

Мужчина отвинчивает изнутри винты, держащие стенки короба. Задняя решетка падает.

Журналисты расправляют конечности и с наслаждением потягиваются. Они одни посреди пустого больничного двора.

– Куда теперь? – спрашивает Лукреция.

– У Финчера должна была быть секретная лаборатория где-то в новых корпусах, за пределами крепости.

Лукреция предлагает воспользоваться обозначенным на карте подземным ходом, а за крепостной стеной пройти через «Батарею мстителя».

Вокруг мечутся светлячки, ветер шумит ветвями сосен, подает голос совка, растения приманивают ароматами насекомых-опылителей. Особенно усердствуют мирта, сарсапарилла и жимолость. Путники минуют рощу каменных дубов и эвкалиптов.

Здешняя природа осталась нетронутой. Журналисты идут молча. Неподалеку ползет ящеричная змея, но они, на свое счастье, не слышат ее шороха.

Правда, Лукрецию пугает взлетевшая галка.

130

«ИЗБЕЖАТЬ БОЛИ И ПОЛУЧИТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ – ВОТ ДВА СТИМУЛА ЛЮБОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ», – отмечает Жан-Луи Мартен.

«Ученые занялись опытами. Они установили систему аквариумов, где рыбы получали слабый удар током, когда достигали поверхности воды. Все рыбы стали всплывать и оставаться в верхнем слое воды при включении тока. Даже новорожденные крокодилы рвались в своих клетках к электрическим контактам. Морские свинки и шимпанзе способны включать электролампочки и часами на них смотреть. Простое стимулирование органов чувств – уже восторг. Обучение ускоряется, если своими действиями они включают окрашенный свет.

Всякое действие, всякое ощущение – уже источник удовольствия. Поэтому крыса, исследовав сначала простой лабиринт, а потом более длинный и сложный, при возможности выбора направления, притом что вознаграждения нигде не предполагается, выбирает второй: вознаграждением служит сама прогулка. Чем она дольше, тем сильнее чувство преодоления и соответственно удовольствие».

131

Они идут на свет вдалеке, как на маяк, и выходят к розовому зданию.

– Здесь могла бы находиться лаборатория Финчера.

Их влечет дверь, окаймленная мигающими лампочками. Они входят.

Внутри, невзирая на поздний час, царит суета, как на киностудии. На сцене, среди декораций в античном духе, толкутся вокруг высокой блондинки, изображающей Клеопатру, девушки в коротких римских туниках.

Ни дать ни взять сцена оргии в фильме на античную тему! Наблюдаются взаимные ласки, поцелуи, поглаживание грудей виноградными гроздьями, купание в бассейне с молоком.

– Опять эпикурейство? – предполагает, заинтересовавшись зрелищем, Исидор.

Лукреция кривится:

– Какое-то сборище нимфоманок. Вид косвенного безумия в индустриальном преломлении.

Лукреция указывает на этажерку с фильмами одной категории – Crazy Sex.

– Параноики изготовляют системы безопасности Crazy Security, нимфоманки снимают фильмы про сумасшедший секс. Свои ремесленники для каждого вида безумия.

Девушки вконец распоясываются. Блондинки, брюнетки, рыжие, африканки, азиатки, латиноамериканки, худышки, толстушки – общим числом в добрую сотню.

Лукреция и Исидор, разинув от изумления рты, глазеют на эту вакханалию, запечатлеваемую на пленку одной из девушек, одновременно принимающей ласки от ассистентки.

– Помните слова Финчера: «Любой изъян может превращаться в достоинство»? Как видно, эти девушки сумели превратить нимфоманию в кинематографическое искусство, – иронизирует Лукреция.

Ее спутник не спешит с ответом.

– Эй, Исидор, не поддавайтесь пению сирен!

132

Жан-Луи Мартен объяснил врачу, что непосредственное удовольствие от прикосновения, ласк и телесного слияния усложняется из-за социальных запретов и требует изучения по иным векторам.

«К примеру, всегда было известно о воздействии растений на наш центр удовольствия. К наркотикам прибегают даже звери. Кошки жуют траву. Газели с удовольствием поедают различные токсичные ягоды, вызывающие опьянение».

Жан-Луи Мартен предъявил изображения на пергаменте, древесине и камнях, на которых шаманы со звездочками на лбу держали в руках горшки с растениями.

«Так индусы, индейцы и древние египтяне изображали наш внутренний глаз, место, где находится сознание. Мы не первые, кто этим интересуется».

Жан-Луи Мартен перебирал на экране документы.

«Эти растения воздействуют на мозговую железу. Что ты о ней знаешь, Сэмми?»

Нейропсихиатр, не сводивший глаз с экрана, ответил не сразу:

– Ее называют шишковидной железой, или эпифизом. Это одна из мельчайших человеческих желез: 0,16 грамма, красная, продолговатая, как сосновая шишка, отсюда и название. В XVII веке Декарт поместил в нее душу… Странно, что я это упустил.

«Я собрал очень много информации о ней. Сначала она была, как кажется, внешним органом на стебле, касавшимся наружной поверхности черепа и служившим третьим глазом. Вот на этом рисунке из Новой Зеландии изображена ящерица с чувствительной внешней мозговой железой.

У человека эта железа постепенно превратилась в эндокринную. Она формируется на сорок девятый день развития плода, одновременно с половым органом. Получается, что у зародыша есть внутренний и внешний органы удовольствия.

– Эту железу, совсем как половой орган, необходимо обучать!

«Вот именно. Сначала половым органом пользуются неуклюже, самоконтроль слаб, но потом возникает мастерство, – подхватывает Жан-Луи Мартен. – Ты первым приручил свою мозговую железу и центр удовольствия. Я убежден, что эта железа – медиатор «Последнего секрета».

Жан-Луи Мартен прочитал на экране, что при рождении эта железа велика, достигает массы четырех граммов, но в двенадцатилетнем возрасте прекращает рост и начинает постепенно атрофироваться.

«По мнению специалистов, она дает старт половому созреванию».

– Вот и объяснение того, почему ребенок лучше взрослого умеет достигать удовольствия, – рассуждает вслух Финчер.

«В 1950 году выяснилось, что эта железа производит два вещества: мелатонин, который научились синтезировать и теперь производят как компонент медикаментов, продлевающих жизнь. ДМТ, диметилтриптамин, тоже синтезируют для производства некоторых галлюциногенных препаратов вроде аяуаски».

Жан-Луи Мартен продемонстрировал Гора, египетского бога с головой сокола, с двумя растениями в руках.

«Посмотри внимательно: в правой руке у него лист лотоса, в левой ветка акации. При правильной дозировке из этих двух растений получается растительный ДМТ. Именно этот напиток древние египтяне предположительно называли сома. Они стимулировали химическим способом мозговую железу, косвенно воздействовавшую на «Последний секрет». Человечество с древних времен ищет то, что нашли мы. В «Одиссее» Гомер рассказывает об острове лотофагов, знаменитых наркоманов – поедателей лотоса, тоже, наверное, пивших сому.

– Он, правда, не упомянул акацию. Не хотел подсказывать правильный рецепт и смущать читателей…

Жан-Луи выражал свои мысли все быстрее:

«Это еще не все. Мы с Афиной выяснили, что от ДМТ сердце вибрирует со строго определенной частотой – в восемь герц. Это очень низкая длина волны, сходная с космическими волнами, излучаемыми звездами. Эта волна пронзает вселенную, материю, плоть».

– Это волнует, потому что слово «герцы» происходит от фамилии открывшего волны Генриха Герца, наблюдавшего за летучими мышами. На идише его фамилия означает «сердце».

«Когда твое сердце бьется с частотой восьми герц, оба полушария тоже начинают вращаться с восьмигерцевым циклом, отчего ты превосходишь нормальное восприятие мира. Индейцы говорят, что это проникание сквозь «майю, ткань иллюзии».

– Олдос Хаксли называл этот переход «вратами восприятия». Отсюда, кстати, название группы Джима Моррисона Doors, «Двери».

«Дело не ограничивается смесью лотоса и акации. Повсюду в мире шаманы применяют для достижения этого состояния растительные наркотики: аяуаску, коку, кофе, галлюциногенные грибы».

– Другие наркотики дают колебания гораздо больше восьми герц, производя слишком сильный и неконтролируемый эффект – отрицательный вместо положительного.

«Верно. Настоящему шаманству это не нужно. Наркотическое шаманство – вырождение. Великие шаманы достигают экстатического состояния постом и медитацией, повинуясь собственной воле».

Сэмюэл Финчер не сводил глаз с древнеегипетского изображения – головы со звездой на лбу.

Тайна, хранившаяся тысячелетиями по причине ее хрупкости. Нельзя доверять ее безответственным людям.

«Мы превзошли мечты шаманов, наркоманов, друидов, египетских жрецов, всех мистиков. Мы нашли в центре мозга движитель всех наших поступков, их источник – «Последний секрет».

Нейропсихиатр потер виски.

– Порой у меня бывает чувство, что от стимуляции мой дух покидает костяную тюрьму черепа, воспаряет ввысь и добирается до вселенского банка данных. Это не только органическое наслаждение, а еще и интеллектуальное удовольствие. Мне трудно не просить тебя о непрерывной стимуляции. Это настоящая боль.

«Вселенский банк данных? Ты не мог бы выразиться точнее?»

– При последнем стимулировании у меня было ощущение доступа к особой информации. Тебе знакома фраза: «Думающие, что открыли неведомый мир вовне, открывают всего лишь свой внутренний мир»? И это еще не все…

Нейропсихиатр заговорил с новой интонацией:

– Я увидел… я увидел… столько всего, во что не мог поверить. Например, вчера… я узрел космические нити. Они пронизывали вселенную. С одного края зияла черная дыра, с другого бил белый фонтан. Черная дыра действовала как волчок, увлекающий материю и преобразующий ее в раскаленную магму вплоть до растворения в чистую энергию. Эта энергия скользила внутри нити, как сок в волосе, и извергалась оттуда белым фонтаном.

«Космические нити?»

– Да, тонкие и длинные, как паутина. Мне казалось, что я могу к ним прикоснуться. В них текла энергия, поэтому они были очень горячие. Иногда по ним пробегала дрожь, и звучала нота на «си». У меня было чувство, что от этой вибрации родился наш мир. Это музыка вселенной.

Жан-Луи Мартена потрясло это видение, так похожее на представления астрофизиков. Черные дыры, соединенные с белыми фонтанами, эффект арфы, вибрация, нота «си».

Врач снова вырвался вперед, но пациент был горд тем, что без него этого бы не произошло.

«Очаровательно. Ты соединил науку и поэзию, левое и правое полушария».

– У меня было чувство, что есть не три пространственных и одно временное измерение, а единое, пространственно-временное. Кстати, информация, которую я воспринимаю в такие моменты, по большей части вневременная. События происходят одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем.

«Наверное, «Последний секрет» наделяет тебя сознанием человека будущего», – сказал на это Жан-Луи Мартен.

– Погружаясь в это причудливое состояние сознания, я чувствую себя нежным, бесконечно благим, не испытываю ни малейшей горечи, забываю повседневные заботы. Расставаясь со своим эго, я раскрываюсь всему. Это трудно объяснить».

«Завидую тебе. Что, если и мне пройти такую операцию?»

Реакция не заставила себя ждать:

– Ни за что! Твоя роль определена. Ты – самый светлый ум, какие я знаю. На тебе лежит ответственность за управление этим шквалом извне. Если ты обогнешь мыс, то не останется никого, чтобы обеспечивать переход между двумя восприятиями реальности.

«Ты прав, я тоже Харон, перевозчик через Ахерон. Для нас, перевозчиков, не может быть плавания в одну сторону…»

Глаз Жан-Луи Мартена, единственный его живой орган, трудился без устали.

«Иногда мне кажется, то, что мы делаем, дурно. Дурно для меня. Дурно для людей. Как если бы шла речь о знании, с доступом к которому мы слишком поторопились. Мы еще не готовы его воспринять. Иногда в моем мозгу мигает предупреждение: это действие не безвредно. Не открывай ящик Пандоры».

Ящик Пандоры, почему он упомянул этот миф? Ящик Пандоры символизирует гибельное любопытство, его открытие высвобождает чудовищ.

«Завтра тебя ждет встреча с умнейшим из людей, чемпионом мира по шахматам Леонидом Каминским. Твой мозг должен накачать мускулы».

Сэмюэл Финчер медленно усваивал полученную информацию. Декарт. Восемь герц. Акация, сома. Измененное восприятие. Он понимал, что вдвоем они молниеносно прошли этап, вызывавший страх у многих поколений исследователей и мистиков.

Одновременно он чувствовал, что его подстерегает страшная опасность.

Надо ли открывать врата?

133

Журналисты крадутся среди алеппских сосен и каменных дубов. Из-под их ног шмыгает лесная мышь. Они избегают взглядов неподвижных садовых гномов, от которых ничто не может укрыться.

Лукреция видит последний корпус, который они еще не посетили из-за того, что он прячется за деревьями. У входа три буквы: ОСБ. Исидор знает, что это значит «Отделение для сложных больных». Сложных – это мягко сказано… Сюда переводят тех, кому уже нигде нет места: ни в классической психиатрической клинике, ни в тюрьме. Психопатов всевозможного пошиба, убийц-рецидивистов, людей с крайними отклонениями. Тех, кого боятся даже сами больные.

Пираты прятали сокровища в ямах со змеями, чтобы отпугивать чужаков.

Они с опаской проникли в белое здание. Кроватей они там не обнаружили. Больше это походило на исследовательский центр.

– Личная лаборатория доктора Финчера?

На полках стояли маленькие клетки с грызунами, на каждой висела табличка с именем исследователя сознания: Юнг, Павлов, Адлер, Бернхейм, Шарко, Куэ, Бабинский.

– Это и есть опасные психи из страшного корпуса ОСБ?

Лукреция берет мышь по кличке Куэ и помещает в испытательный лабиринт.

– Эмиль Куэ – это тот, кто изобрел «метод Куэ»?

– Да, он утверждал, что если тысячу раз повторить «я выиграю», то выигрыш будет у тебя в кармане. Его метод лежит в основе самовнушения, а значит, и гипноза.

Мышь преодолевает лабиринт, достигает рычага и решительно его опускает.

Лукреция и Исидор выбирают еще одну мышь и сажают ее перед кодовым замком.

Несколько секунд – и дверца отперта.

– Умберто был прав. Ум этих мышей гораздо выше среднего уровня.

– Супермыши…

– Мышки-Финчеры…

Сталкиваясь с разнообразными трудностями, мыши творят чудеса: пробираются по прозрачным трубкам, плывут, прыгают, находят, как срезать путь. Оба журналиста поражены умом и находчивостью подопытных животных.

Исидор указывает на дверь. Лукреция достает свой инвентарь взломщицы и вскрывает замок. Снова зал, похожий на операционную. За их спинами возникают, как по волшебству, две тени.

– Любопытствуем? – окликает журналистов баритон.

Лукреция оглядывается и сразу узнает одно лицо.

– Тот, что справа, – Такаши Токугава по прозвищу Японец-каннибал… – бормочет она.

Мужчина, подтверждая ее слова, достает из кармана кухонный нож.

– Тот, что слева, не так знаменит, но не менее опасен, – произносит Исидор. – Это Пэт-душитель.

В подтверждение этих слов изверг щелкает толстым кожаным жгутом, держа его за концы.

– Злодеев показывают по телику, но потом должны же их куда-то девать, – говорит Лукреция. – Тут им самое место…

– Сцилла и Харибда, два последних чудища, угрожавших Одиссею.

Исидор хватает стул, чтобы не подпустить противников близко. Лукреция тем временем пытается открыть дверь в глубине зала.

– Не подходить, зверье! – вопит Исидор, пока Лукреция возится с очередным замком.

Язычок замка отодвигается, журналисты бросаются в распахнувшуюся бронированную дверь, захлопывают ее за собой и поспешно запирают на все засовы. Двое живодеров яростно колотят в нее с другой стороны.

– Не бойтесь, дверь выдержит, на вид она очень прочная.

Они осматриваются в новом помещении, похожем на кабинет. Лукреция выдвигает ящики. Исидор разглядывает огромную настенную фреску по знаменитому произведению Сальвадора Дали. Под ней подпись: «Апофеоз Гомера». Справа обнаженная женщина, камень с древнееврейскими письменами, труба, язык, ключ, приклеенное к корзине ухо; посередине мужчина с кнутом выгоняет из воды трех лошадей; слева скульптура Гомера с трещиной во лбу, из которой ползут муравьи.

– Невероятная картина, до того сложная, – бормочет Исидор.

– Снова Одиссей. Гомер. Дали… Здесь должна существовать связь.

– Возможно, это какая-то забытая мотивация. Основополагающие мифы, великие архетипы человеческой истории.

Лукреция уже лезет за блокнотом.

– Основополагающие мифы… Писать?

– Нет. Эту мотивацию часто включают в религию.

– А Одиссей? Кто-то, увлеченный этим мифом, сподобился вставить реальный мир в воображаемую историю. Дух создает реальность.

Исидор скользит рукой по нарисованной на стене картине. Он надавливает на детское лицо у Гомера во рту, ведет по картине пальцами, нажимает на древнееврейскую надпись на камне, на ключ. Все тщетно.

Лукреция, уловив догадку коллеги, жмет на трещину на гомеровской голове.

– Слишком просто, – фыркает Исидор.

Они продолжают исследовать огромную фреску.

– Думаете, за какой-то деталью картины спрятан тайный механизм? – спрашивает молодая женщина, нажимая на голый гомеровский сосок.

– Кто знает? – откликается Исидор.

Он водит пальцем по трубе, видит объемное лицо. Лукреция не пропускает ни одного кусочка.

Но ничего не происходит. Внимание Исидора привлекают сломанные крылья на острове слева.

– Крылья Икара, – говорит он задумчиво. – Он подлетел слишком близко к Солнцу и рухнул… Предчувствовал ли он свой конец?

Толстяк касается перьев. Раздается шорох, открывается маленький люк. Внутри коробка, в ней красный бархатный футляр, в нем пилюля в полсантиметра длиной, соединенная проводком с почти такой же маленькой пластиной.

– «Последний секрет»…

Лукреция светит на находку карманным фонариком. Перед ними нечто вроде насекомого без лапок; они знают, что это электропередатчик, который надо вживить в мозг – и тогда его обладатель познает абсолютное наслаждение.

– Шедевр миниатюризации!

Исидор осторожно берет «насекомое» и кладет на подушечку указательного пальца.

– Без сомнения, именно это нашел Жиордано, вскрыв мозг Финчера.

– Из-за этого его и убили.

Журналисты смотрят на крохотный передатчик, испуганные заключенным в нем могуществом.

134

Все пропало.

Черный конь утвердился в цитадели белого короля, как конь Одиссея в Трое. Русский шахматист, поняв, что выхода нет, положил короля на доску в знак капитуляции. С начала партии он сбросил несколько килограммов веса. Сейчас он был весь в поту, рубашка взмокла, волосы слиплись. На лице читалось несмываемое унижение.

Последняя партия завершилась, бывший чемпион проиграл со счетом 1:5. Убедительный урок.

Шахматы – жестокая игра, сказал себе Сэмюэл Финчер.

Глаза Леонида Каминского были полны глубокого отчаяния.

Царь Приам сокрушен Улиссом.

Они пожали друг другу руки.

Слабые хлопки. Публика не любит аутсайдеров.

Неважно. Сэмюэл Финчер одержал победу. Отныне он – лучший шахматист в мире среди людей.

Русский чуть не плакал. Его менеджер изображал поддержку, как принято в спорте, но в конце концов, не выдержав, обрушил на подопечного невоспроизводимую русскую брань.

У волков побежденный сует голову победителю под живот, приглашая на нее помочиться. Здесь нечто подобное предпринял вместо самого побежденного его тренер.

Нейропсихиатр с радостью утешил бы неудачника.

Сожалею, но сразиться с машиной должен лучший из нас.

Сэмюэл Финчер поднялся на сцену и оперся о трибуну.

– Я посвящаю этот мачт Улиссу, – обратился он к присутствующим, – человеку, чьей хитростью я вдохновлялся в своей игре. Еще мне хочется сказать, что… (Нет, ничего, еще не время. Потом.) Нет, ничего. Благодарю.

Блеск фотовспышек.

Теперь его ждало единоборство с Deep Blue IV, лучшим шахматистом на Земле среди людей и машин.

135

Чудовищный удар. Каннибал и душитель, использовав как таран железную скамейку, вышибают дверь. Вместе с ними входит старуха. По ее приказу оба громилы ретируются.

Лукреция узнает ее. Эта больная Паркинсоном, спрашивавшая время при их первом визите в клинику.

– Доктор Черниенко, полагаю, – произносит Исидор.

– Мы меня знаете? – удивляется нейрохирург и прячет в карманы трясущиеся руки.

– У вас громкая репутация. Теперь вы предпочитаете петербургскому Центру мозга воздух Лазурного Берега? Или вам больше нравится держать людей в рабстве при помощи нового наркотика «Последний секрет», чем лечить от старого, героина?

Руки в карманах трясутся еще сильнее.

– Откуда вы об этом знаете?

– А ведь доктор Джеймс Олдс предостерегал: эффект слишком силен. Никто не преодолеет жажду «Последнего секрета», как только тот получит распространение. Разумеется, попав в плохие руки, он может быстро привести к гигантской катастрофе.

Нейрохирург выглядит уязвленной, тем не менее парирует:

– Поэтому я крайне осмотрительна. И потом, здесь, на острове, мы под бдительной охраной людей с сильной мотивацией.

– Вы о параноиках?

– О них, болезных. Мы умеем оберегать «Последний секрет». Уверена, что ни один из тысячи двухсот больных его не выдаст.

– Тем не менее мы здесь, а раз так, то тут могут оказаться и другие, – возражает Лукреция Немрод.

Старуха сжимает челюсти:

– Умберто! Клянусь, теперь дни этого простофили сочтены.

– От предателя никто не застрахован. Вы предали Олдса, Умберто – вас. Обязательно настанет момент, когда «Последний секрет» вырвется из тайника. Все секреты рано или поздно просачиваются…

Исидор украдкой смещается влево, обходя старуху.

– Никому, кроме меня, неизвестно, где именно залегает «Последний секрет». Если не знать это местечко, то передатчик бесполезен. А знать надо с точностью до доли миллиметра.

Журналист подкрадывается к старухе с тыла. Она достает из кармана пистолет.

– Еще шаг – и я подвергну вас немедленной трепанации без анестезии. Это не скальпель, и я вряд ли отвечаю за аккуратность бурения.

– Вы дрожите, – напоминает Исидор, продолжающий подкрадываться, невзирая на угрозы.

Женщина изображает всем своим видом непреклонную решимость:

– Науку ничто не остановит. Или вы из тех обскурантистов, кто предпочитает безмятежное невежество познанию и риску?

– Бессовестная наука – гибель для души, как говаривал Рабле.

– Совесть без науки далеко не уйдет, – следует меткий ответ.

– Да вы посмотрите, как вы дрожите!

Левой рукой Черниенко силится унять дрожь в правой, сжимающей пистолет.

– Не подходите.

– Вы трясетесь все сильнее, – гнет свое Исидор тоном гипнотизера.

Женщина косится на свою руку, неспособную держать оружие прямо. Исидор уже подобрался к даме вплотную и готов ее скрутить.

– Бросьте, доктор. Эти игры не для вашего возраста. При такой сильной дрожи вам не нажать на курок.

Но девушка, до этого находившаяся в тени, завладевает пистолетом и твердо берет обоих журналистов на мушку.

– Моя рука в отличие от ее не дрогнет. Положись на меня, мама.

136

После победы над Каминским изнуренный Финчер встретился с невестой, Наташей Андерсен. Они вернулись в отель и занялись любовью.

Но Наташа никак не могла достигнуть оргазма.

– Ты должен смотреть правде в лицо: я бесчувственна и такой останусь.

– Это слово меня пугает. И потом, аноргазмия – это еще не полная бесчувственность.

В ее смехе звучало отчаяние.

Подперев себя подушками, топ-модель зажгла сигарету и жадно затянулась.

– Вот ведь ирония судьбы! То, чего мать лишила меня, она сверх меры развила в тебе.

– Уверен, ты можешь испытать оргазм, – заверил ее Финчер.

– Тебе лучше знать, что оборвавшееся в мозгу уже никогда не отрастет.

– Да, но мозг умеет восстанавливать свои функции. Например, если пострадала речевая зона, то эстафету перехватывает другая, играющая иную роль. Мозг бесконечно пластичен. Я видел девочку-гидроцефалку с мозгом с горошину, тем не менее говорившую, рассуждавшую и запоминавшую даже лучше среднего ребенка.

Наташа долго не выпускала дым ради невеликого удовольствия – отравления великолепного тела, которым ее наделила природа. Она знала, что ее возлюбленный пытается бросить курить и что ее курение его раздражает, но не испытывала желания сделать ему приятное.

– У тебя симпатичные теории, но они не выдерживают испытания реальностью.

– Это все психология. Ты считаешь, что не можешь, отсюда блокировка. Надо бы познакомить тебя с Паскалем, моим братом. Он гипнотизер. Ему удается отучать людей от курения и усыплять страдающих бессонницей. Он наверняка сумеет тебе помочь.

– Я буду кончать под гипнозом?

Наташа расхохоталась.

– Возможно, он снимет твой зажим.

Она окинула любовника презрительным взглядом:

– Хватит врать. Если передатчик у тебя в мозгу воздействует на одну-единственную точку, то это значит, что для каждого конкретного действия существуют особые участки. Мать вырезала мне кусок мозга и освободила от героиновой зависимости (счастье, что мозг недостаточно пластичен, чтобы восполнить эту потерю). Но расплата за освобождение – моя аноргазмия. Мне никогда в жизни не кончить. Любые твои речи, наилучшее вино, чудесная музыка – ничто меня не берет. Я наказана. Журналы провозгласили меня мировым секс-символом номер один, все мужчины мечтают со мной переспать, а мне не дано ощутить то, что испытывает последняя дурнушка с чумазым дальнобойщиком!

Она схватила свой бокал с шампанским и швырнула в стену.

– Мне все опротивело. Я больше ничего не чувствую. Я – живой мертвец. Что толку жить без радостей? Единственное еще доступное мне чувство – злость.

– Успокойся, тебе бы…

Сэмюэл Финчер не договорил, как будто его окликнули издали.

– В чем дело? – спросила она.

– Все в порядке. Это Никто. Думаю, он хочет поздравить меня с победой…

И ее любовник, глядя куда-то вдаль, за стену, за горизонт, заулыбался, учащенно задышал. Наташа наблюдала с негодованием. По всему телу нейропсихиатра пробегали волны дрожи.

– Если бы ты знал, как я это ненавижу!

Всем своим видом Финчер выражал сейчас назревающий, нарастающий экстаз. Она швырнула в него подушкой.

– Это меня угнетает, понимаешь? – воскликнула она. – Нет? Ты не слушаешь? Ты погрузился в свое удовольствие. У меня впечатление, что ты мастурбируешь у меня под боком.

Финчер уже хрипел от наслаждения.

Ликование. Восторг. Блаженство.

Она заткнула уши и тоже заорала, чтобы не слышать. Оба до отказа разинули рты: он – от экстаза, она – от ярости.

Наконец-то ее возлюбленный вернулся на землю. Сэмюл Финчер в изнеможении раскинул руки, прикрыл глаза, его рот остался приоткрыт.

– Ты счастлив? – цинично осведомилась невеста, выпуская дым ему в лицо.

137

– Наташа Андерсен!

Топ-модель всей своей позой выражает угрозу.

– Наташа Черниенко. Андерсен – фамилия моего первого мужа.

Исидор делает приветственный жест.

– А вот и Цирцея, самая прекрасная и самая опасная из колдуний, – объявляет он. – Это следующее испытание после сирен.

– Обольстительница, при помощи волшебной палочки превращавшая мужчин в свиней? – просит уточнения Лукреция.

Молодая женщина жестом разрешает им сесть на табуреты:

– Что вы знаете о жизни топ-модели? Классический путь в этой среде – это сначала амфетамины, чтобы не засыпать, несмотря на разницу во времени, не испытывать голода и не толстеть. Ими пичкает агентство. Потом – переход на экстази, чтобы беззаботно веселиться и кутить, дальше кокаин для придания блеска глазам, ЛСД для забвения самой себя и того, что с нами обходятся, как со скотом на ярмарке. Ну и, наконец, героин – забыть, что ты живая.

Спасибо моему низкому росту, спасшему меня от стольких бед, думает Лукреция.

Наташа расхаживает вокруг Исидора, поигрывая пистолетом:

– Многие принимали наркотики на модных показах, чтобы выглядеть артистичнее. Тоже мне, трагические актрисы! Что ж, мы разыгрывали трагедию для зрителей, это было частью зрелища. Из-за друга-фотографа, снабжавшего меня наркотиками, я стала настоящей наркоманкой. Это была бесконечная спираль. Меня больше ни на что не тянуло. Вы понятия не имеете об эффективности героина. Не хочется больше ни есть, ни спать, ни заниматься сексом. Ты теряешь уважение к людям, напропалую лжешь. Больше не уважаешь себя. Я перестала ценить родную мать и вообще всех, кроме наркодилера. Он завладел мной со всеми потрохами: деньгами, телом, здоровьем, я бы жизнь отдала за лишние секунды галлюцинации.

Исидор тянется к карману.

Наташа вздрагивает, но он успокаивает ее, протягивая пакетик с лакричными ирисками:

– Я семь раз пыталась покончить с собой. После последней попытки мать решила меня спасти. Она взялась за это со всей решимостью. Она знала, что вразумить меня, подействовать угрозами, вызвать у меня доверие невозможно. Я лгала, все было мне противно, я забыла, что такое уважение. А она меня любила. То, что она для меня сделала, – наивысшее доказательство ее любви. Терять мне было нечего. И если бы операция не удалась, я бы предпочла, чтобы она осталась безумной или даже умерла. Она меня прооперировала.

Дрожь доктора Черниенко становится еще сильнее.

– Ад там. В наших головах. Нет желаний – нет страданий! Нет желаний – нет страданий! – твердит она на манер политического лозунга.

Исидору все это страшно интересно.

– Нет мучений – нет жизни. Разве любому живому существу не присуща способность страдать? Даже растение страдает, – напоминает он.

Молодая женщина обнимает старуху и целует ее в щеку. Свободной рукой она берет ее за руку.

– Операция полностью удалась. Наташа вернулась в мир живых людей. Она мигом приобрела известность, русское правительство стало меня поощрять. Для страны это было удачным символом. Мы добились успеха там, где Запад топтался на месте. Как можно объяснить нежелание спасать героиновых наркоманов? Никак! Ни верность данному слову, ни запрет прикасаться к мозгу здесь совершено ни при чем.

Наташа смотрит на обоих журналистов, не мигая.

– О моих исследованиях пронюхал Финчер, – продолжает доктор Черниенко. – Он явился ко мне. Он первым понял, что я занимаюсь центром удовольствий, открытым Джеймсом Олдсом, и попросил об операции. Но он не хотел, чтобы я удалила этот центр, наоборот, он попросил его стимулировать.

– Значит, вы и Финчер – не случайность, – заключила Лукреция.

– Мамина операция удалась, – продолжила Наташа, – но возникли вторичные эффекты. Она отбила у меня тягу не только к наркотикам, а вообще ко всему. Боль от нехватки героина сменилась болью от недостатка эмоций.

– Я была за то, чтобы они встретились. Они представляли собой две чаши весов. У Финчера был избыток того, чего не хватало Наташе. Один он мог ее понять, – сказала доктор Черниенко с усиливающейся дрожью.

– А я его убила… – прошептала Наташа.

– Вы его не убивали, – уверенно возражает Исидор.

Топ-модель пожимает плечами:

– Финчер поставил себе цель довести меня до оргазма. В тот вечер он особенно старался. Победа порождает желание новых побед. Мы крепко обнялись…

– …и он умер.

– По вашим словам, вы вживили ему в голову передатчик. Кто посылал сигнал?

На мониторе компьютера на столе неподалеку загорается одно слово:

«Я».

Потом под ним появляется строка:

«Приходите повидаться».

138

Жан-Луи Мартен не понял, что произошло. После победы над Deep Blue IV он по привычке послал поздравительный разряд: 19 минивольт, продолжительность полсекунды.

Обычно Сэмюэл Финчер немедленно звонил с рассказом об ощущениях, но в этот раз звонка не было.

Мартен прождал несколько часов. Больной слушал по компьютеру телевизионные новости и вдруг узнал страшное: умер доктор Сэмюэл Финчер.

СЭММИ… УМЕР?

Невозможно.

На экране полицейские уводили Наташу.

Она воображает, что это она. Нет, это я. Убийца – я.

Жан-Луи Мартеном овладело жуткое отчаяние. Сэмми. Только что он убил единственного, кого по-настоящему любил. Единственного, к кому испытывал безмерную признательность.

Из его глаза потекла слеза, изо рта слюна. Но никто на него не смотрел, некому было узнать о придавившем его колоссальном горе. Он не знал, что оплакивает: утрату друга или одиночество, отныне безраздельное.

В ту ночь на стадии парадоксального сна Жан-Луи Мартену приснилась картина «Апофеоз Гомера». Во сне он слышал голос Гомера, декламировавший «Одиссею»: «На следующей стоянке, на острове Гелиоса, людей обуяло невиданное безумие. От голода они перерезали священных быков. Улисса с ними не было, он в одиночестве удалился молиться в глубь острова. Вернувшись, он впал в отчаяние, но сделать уже ничего не мог. Быков изжарили и съели. Месть Гелиоса была скорой, корабль разломился от ударившей в него молнии».

На лицо Гомера в правой части картины накладывалось лицо Сэмми со страшным оскалом экстаза в последнюю секунду жизни. В лицо ударила молния, и оно застыло, как фотография в новостях.

«Все, кроме Улисса, потонули». Мартен увидел самого себя, плывущего в море на картине Сальвадора Дали.

«Влез он на киль и, оседлав его, уплыл от бури. Долго он плыл, пока не достиг острова Калипсо, который не мог покинуть долгие годы».

Остров Калипсо!

Боже!

Жан-Луи Мартен очнулся. Его единственный глаз открылся. Образы Дали его опьянили. Последние обрывки сна разлетелись, как скворцы при появлении кошки. Но он все же вспомнил.

Гомер, Улисс-Одиссей, Сэмми.

Он включил компьютер и стал искать сайты, где излагался бы реальный маршрут древнегреческого мореплавателя.

Два чудища, опрокинувшие корабль, Харибда и Сцилла, могли быть… Корсикой и Сардинией. Одиссей мог проследовать через разделяющий их пролив. Гомер сравнивает их с чудовищами, потому что пролив усеян страшными рифами, в нем свирепствуют опасные течения.

«Улисс упал в воду и схватился за жалкие останки корабля, так он спасся и через девять дней оказался на острове Огигия, где жила прекрасная нимфа Калипсо, дочь Атласа».

Господи! Это же прямо здесь!

Сочленение мифа и реальности потрясло Мартена.

Раз так, то вовсе не случайно меня завораживает персонаж «Одиссеи». Он пристал к этому острову.

Остров Святой Маргариты мог быть тем самым островом Огигия, обиталищем нимфы Калипсо!

139

Остров Святой Маргариты благоухает лавандой. Старая пещера под скалой не привлекает внимания четверых людей, бредущих мимо с озабоченным видом. Им нет дела и до древнего куска древесины, настоящей окаменелости – остатка древнего корабля, разбившегося здесь более двух с половиной тысяч лет тому назад.

Наташа и ее мать ведут журналистов к корпусу гебефреников.

Там они видят только больных в почти вегетативном состоянии.

Топ-модель останавливает Лукрецию и Исидора перед больным со слюнявым ртом, с красным глазом, в шапочке, из-под которой торчат провода. Часть из них исчезают в глубине накрытого белой тканью шкафа. Перед пациентом монитор компьютера и уйма всевозможной электроники. Внезапно монитор загорается, и в его центре появляется надпись:

«Это я: Никто».

Журналисты силятся понять. Возможно ли, чтобы вина лежала на «этом»? На неподвижном инвалиде, даже не спрятанном в отдельной палате?

До Исидора немедленно доходит, что перед ними не только совершеннейший камуфляж, но и прочнейшее алиби. Кому придет в голову подозревать неподвижное существо?

И это убийца? Его не посадишь в тюрьму, он и так узник наихудшей темницы – собственного тела. Ему не грозит никакая кара, ибо он и так понес ужаснейшее из наказаний.

Этот человек в пижаме, весь утыканный датчиками, может совершать страшнейшие преступления, и никто не причинит ему за это больших страданий, чем он и так испытывает.

Исидор Каценберг понимает, почему доктор Финчер выбрал именно этого больного, доверив ему стимулирование своего мозга.

Он же чистый дух.

Компьютер быстро выдает текст:

«Браво. Красивая шахматная партия. Как игрок я не могу не оценить хитроумие, с которым вы проникли в цитадель и поставили шах моим ферзям. Финчер действовал так же против Каминского. Хитроумие Улисса».

Лукреция поражена, что этот неподвижный человек способен выдавать слова и фразы.

Шлем. Это он преобразует мысли в электрические сигналы.

По экрану побежало продолжение:

«Шах, но не мат. Близится момент неожиданной развязки. Сыщики, воображавшие, что поставили противника на колени, сами зажаты в угол. Ибо королю не поставить мат. Он всего лишь мыслящий мозг, никто не вправе его беспокоить».

– Это вы убили Финчера? – спрашивает Исидор.

«Вопросы задаете не вы, месье, а я. Что вы знаете о происшедшем здесь?»

– Они все знают, – вмешивается Наташа. – Надо от них избавиться.

«Физическое насилие – последний аргумент слабости», – мыслепишет Жан-Луи Мартен.

– Как же с ними поступить?

Теперь глаз смотрит не на экран, а на журналистов. Исидор с вызовом отвечает на этот взор:

– «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя»[8].

«Вы ошиблись книгой, – мыслепишет Жан-Луи Мартен. – Никто вдохновляется мифом об Улиссе, а не Библией».

– Вы возомнили себя Одиссеем? – насмешливо спрашивает Исидор.

Лукреции непонятно провокационное поведение друга. Глаз моргает.

«Я – Улисс-исследователь. Но изучаю я не берега Средиземного моря, а тайны мозга, ищу источник человеческого духа».

– Нет, – возражает Исидор, – вы не Улисс.

– Что вы себе позволяете? – удивляется доктор Черниенко.

«Пусть говорит!» – мыслепишет Жан-Луи Мартен.

Исидор переводит дух и бросает:

– У вас один глаз. Значит, вы не Одиссей, а скорее Циклоп, – спокойно заявляет он.

Молчание. Даже Лукреция ошарашена дерзостью коллеги.

Что за игру он затеял? Сейчас лучше схитрить!

«Я Улисс».

– Нет, вы Циклоп!

«Улисс. Я герой».

– Циклоп. Злодей.

«Улисс, положительный герой».

Затаив дыхание, Наташа и ее мать не смеют вмешиваться в это препирательство.

140

Как он смеет! Какая наглость! Я не злодей! Я герой! Я Улисс. А они – ничтожества.

Ну, вот, я слышу твой шепот, Афина. Это провокация, мне не следует соваться в эту западню. Это как в шахматах: агрессивный игрок получает преимущество, противник обороняется и становится предсказуемым.

Этот журналист очень силен, наверное, он тоже умеет играть в шахматы. Он и с психологией знаком. Он преодолел жалость ко мне, бедному инвалиду. Он преодолел ненависть к противнику и запросто мной манипулирует. Способный человек. Несколькими хорошо отобранными словами он вытащил наружу прятавшегося во мне ребенка. Я говорю с ним как с мальчишками, дразнившими меня в детском саду.

Не поддаваться смятению, вызванному агрессией. Не захлебываться в эмоциях. Оставаться хозяином своего мозга. Не проклинать его. Этот человек меня оскорбил, но я сохраняю нейтральность, я силен и собран.

Вижу его стремление нанести мне обиду, навредить мне, но это – стрела, которую я ловлю на лету, не позволяя в меня вонзиться.

Ты хотел сделать мне плохо, а я отвечаю тебе добром. В этом моя превосходящая сила. Спасибо, Афина, за эту науку. Ибо я знаю, что грядущие царства будут царствами духа.

Но он получит награду с легкостью только в случае, если окажется ее достоин.

141

На экране появляется полоса. Достигнув края, она стекает вниз беспорядочными струями. Он быстро мыслит и быстро пишет:

«Если я Циклоп, то подвергну вас испытанию не Улисса, а Циклопа. Пройдя его, вы станете преемником Финчера и получите наивысшую награду, о какой только может мечтать человек, – доступ к «Последнему секрету».

Доктор Черниенко и Наташа не могут скрыть разочарования.

– Много месяцев мы проводим испытания с целью отобрать лучшего, достойного получить доступ к «Последнему секрету», а теперь ты хочешь предоставить его чужакам! – возмущается топ-модель.

«Я стремлюсь не только к умственному, но и к нравственному совершенству. Поэтому я обязан заглядывать в будущее. Я пытаюсь представить положительного человека будущего, – отвечает Жан-Луи Мартен. – Индивидуума с еще более сложной, лучше подключенной мозговой корой. Догадываюсь, что он будет менее уязвимым, способным преодолевать свои первые реакции, способным прощать, не поддающимся базовым эмоциям. Он превзойдет мозг млекопитающего, чтобы освободить, наконец, свой дух».

Потрясенные Наташа и ее мать дают Никому развить его аргументацию.

«Положительный человек будущего будет способен вести себя так, как веду себя сегодня я. Отдавать недругу лучшее, что в нем есть…»

Два журналиста «Геттёр Модерн» уже не знают, что подумать.

– Мило, конечно, но слишком бесцеремонно. И потом, я всегда боялась трепанации, – мямлит Лукреция.

«И все же во мне теплится и человек сегодняшнего дня. Поэтому после пряника, Наивысшей Награды, я подстегну вас кнутом.

Поймите, мы не можем вас отпустить, не можем допустить, чтобы вы рассказали о том, что здесь узнали. Так мы погубили бы все наши проекты, а они важнее простых недолговечных смертных – всех нас. Поэтому, пройдя испытание Циклопа, вы отведаете полный экстаз и обретете свободу. А если потерпите неудачу, то я оставлю вас здесь. Санитары введут успокоительное, под действием которого вы угомонитесь. Сначала вас запрут в охраняемом периметре, а потом, когда ваши мозги покинет всякое поползновение к бегству, вас подселят к впавшим в детство. Вы совершенно расслабитесь и проживете с нами очень долго, всю жизнь, чтобы внешний мир забыл о вас. В психиатрические клиники никто не суется. Это современные аналоги подземных тюрем. Я знаю, я здесь нахожусь».

Уловив колебание пишущего, Лукреция стала ускоренно соображать:

Последний секрет? Я бы обожгла об него крылышки, как Икар, прикоснувшийся к солнцу. Возможно, это предостережение оставил Финчер. Этот наркотик валит наповал. Я утратила бы всякую волю.

Исидор тем временем взвешивает предложение от Никого:

А я еще беспокоился за мою память. Теперь у меня есть серьезные основания беспокоиться за разум.

«Вот загадка. Слушайте внимательно».

«Запертый в пещере «Ухо Диониса» на Сицилии, Улисс предстает перед Циклопом, желающим его смерти. Циклоп ставит его перед выбором. Либо Улисс скажет правду и будет сварен, либо соврет и будет зажарен. Что он должен ответить? У вас три минуты, вы имеет право на один ответ».

Пан или пропал? Ваша очередь, друзья.

Больной LIS выставляет на экране часы и предупреждение, что, когда минутная стрелка коснется двенадцати, прозвенит звонок.

Исидор сосредоточивается:

Знаю я эту загадку. Теперь необходимо вспомнить ответ. Память. Память моя, не подведи. Только не сейчас, когда ты так мне нужна!

Лукреция кусает губу:

Сковорода или кипяток? У меня всегда было плохо с загадками, к тому же меня всегда злили математические и логические задачки. Все эти наполняющиеся ванны и вовремя отправляющиеся поезда, когда необходимо угадать возраст машиниста. Гадость! Один из моих бывших вечно загадывал загадки. Я забывала условие, не дождавшись отгадки. Его я тоже отправила в утиль. Надо иметь к этому вкус. Это мальчиковые игры, пусть Исидор выкручивается.

Наташа и доктор Черниенко затаили дыхание и не вмешиваются.

Исидор лихорадочно роется в памяти:

Это просто, я знаю ответ. Невозможно поверить, чтобы сама моя жизнь зависела от такой простой задачки, а я не смог ее отгадать.

Исидор представляет свою память высоченным цилиндрическим книжным шкафом, а себя самого – белкой, ищущей информацию. Белка открывает толстенную «Одиссею», но внутри только мутные картинки. Корабль. Циклоп. Буря. Сирены. Ни загадки, ни решения. Тогда белка – ум Исидора – листает книги с загадками, но решения нет и там.

Лукреция с ходу отказалась от борьбы, но она понимает, что Исидор вступил в борьбу со своей дырявой памятью.

Ей вспоминается отрывок из «Энциклопедии относительного и абсолютного знания» касательно выражения «память золотой рыбки»: «У золотых рыбок слабая память, приспособленная для жизни в аквариуме. Наткнувшись на декоративное водяное растение, они удивляются, а потом забывают его. Они подплывают к стеклу, возвращаются и с прежним изумлением открывают для себя то же самое водное растение. Такое кружение может длиться бесконечно».

Беспамятство как способ выжить, не позволяющий сойти с ума. Так и Исидор развил способность забывать, избегать травм от последних известий и сохранять умение мыслить.

Лукреция представляет Исидора с рыбьим туловищем, восторгающегося пластмассовым украшением, сейфом, пускающего пузыри, забывающего, уплывающего, возвращающегося и снова восторгающегося.

Сам Исидор представляет себя не рыбой, а белкой в недрах огромного книжного шкафа у него внутри. Где искать отгадку после «Одиссеи» и книг с загадками? Где сведения про Циклопа? Про Сицилию? Белка докладывает, что ничего не находит в памяти, и мозг Исидора переходит в режим автономного логического рассуждения.

Загадка-то простая.

В основе затруднения с ее решением лежит страх. Ужас перед прозябанием в доме для умалишенных, взаперти на острове, не позволяет думать и вспоминать. Все мысли только о том, каково это – жить среди душевнобольных.

Десятки лет в бездействии, отрезанным от мира, вдали от родной водокачки, от ручных дельфинов. Может, даже без книг и без телевидения. Вдруг безумие окружающих окажется заразным?

Он повторяет про себя задачу, анализирует каждое слово (сварен за правду, зажарен за ложь…), ищет решение. Шишка на коре левого полушария прорабатывает одну мысль.

Истина во лжи. Ложь в истине. Система отражающихся зеркал. Два зеркала друг напротив друга. Одно искажает, другое выпрямляет.

Шишка активирует нейрон, пропускающий за две тысячные доли секунды электрический заряд в 30–70 милливольт. Заряд циркулирует в дендрите, скользит по аксону, доходит до синапса. На кончике синапса расположены пузырьки с нейромедиаторами. Высвобожденные электричеством, они растворяются в тесном пространстве между краем одного нейрона и мембраной соседнего.

Мысль – это электричество и химия, подобно тому как свет корпускулярный и волновой.

В игру вступает нейромедиатор глутамат. Под его воздействием соседний нейрон тоже приобретает проводимость в 30 милливольт.

Глутамат действует как возбудитель, но его действие уравновешено другим нейромедиатором, ГАМК (гамма-аминомасляная кислота), действующим как ингибитор. От тончайшего равновесия между электричеством и возбуждающими и ингибирующими химическими соединениями рождаются мысли. Из сотни миллиардов нейронов в мозгу Исидора Каценберга тридцать пять миллиардов задействованы в решении загадки. Он разом перестает думать о чем-либо еще. Мозг потребляет столько энергии, что белеют и слегка немеют кончики пальцев на руках и на ногах.

Внезапно его осеняет.

– Одиссей отвечает: «Я буду изжарен», – произносит Исидор.

Потом он объясняет:

– Циклоп в замешательстве, ведь если Одиссей сказал правду, то его надо сварить, значит, на сковороду он не попадет. Получается, он соврал. Но ложь влечет жарку. Не сумев выйти из этой дилеммы, Циклоп не находит возможности привести в действие приговор. Одиссей спасен.

142

Прочувственная церемония под музыку из оперы Верди.

Жан-Луи Мартен пожелал непосредственно присутствовать при операции. Вместе с кроватью, всеми приборами и проводами его перемещают в операционную. У его изголовья снова установлен громоздкий, накрытый белой тканью комод.

«Довольно с меня видеокамер, желаю все видеть собственным глазом».

Исидор, небрежно прикрытый синим халатом, прикреплен к операционному столу. Доктор Черниенко начинает брить ему и без того обстриженную голову. При помощи фломастера она наносит точки, в которых будет вводить в мозг журналиста зонд.

Ты обозвал меня Циклопом, думает Жан-Луи Мартен. Сейчас ты познакомишься с силой Улисса. Он всадит тебе в лоб рогатину.

Он вспоминает день, когда этой же операции подвергся Сэмми.

Разница в том, что этот Исидор Каценберг не проявляет никакого энтузиазма. Все пациенты больницы мечтают об операции, я все приготовил для запуска второй «ракеты», и только он один не желает этого вознаграждения. Такова жизнь. Достаточно чего-то не захотеть, чтобы вам поднесли это на блюдечке…

Здесь же Лукреция, привязанная к стулу, с заклеенным лейкопластырем ртом, чтобы не болтала.

Они любовники, гадает Жан-Луи Мартен. Что ж, после операции никакая женщина не сможет доставить ему удовольствие, сравнимое с «Последним секретом». По моему сигналу у него в голове взорвется бомба.

Жан-Луи Мартен не лежит, а сидит, подпертый приподнятой половинкой койки. Так ему лучше видно происходящее.

Лукреция извивается в своих путах.

А что, хороша. И как подвижна. Возможно, операция на ней получилась бы вдохновеннее. Согласно древнегреческим мифам, бог, отправленный Зевсом с заданием узнать, кем лучше быть, женщиной или мужчиной, провел по дню в мужской и в женской шкуре. Возвратившись, он доложил, что предпочел бы быть женщиной, ибо она получает в девять раз больше удовольствия, чем мужчина.

Жан-Луи Мартен решает, что следующей подопытной свинкой будет дама.

Почему не Лукреция, собственно? Увидев, до чего счастлив будет ее спутник после операции, она, вероятно, тоже пожелает вкусить этого абсолюта.

Наташа подает матери хирургические инструменты. Она надевает Исидору на голову конструкцию из обручей, образующую утыканную винтами стальную корону.

После этого доктор Черниенко обрабатывает подлежащий вскрытию участок кожи анестезирующим средством. Включение электробура. Приближение сверла. Исидор закрывает глаза.

143

Ни о чем не думать, думает он.

144

Внезапно раздается пронзительный сигнал тревоги. Несанкционированное проникновение в клинику.

Мигают красные тревожные лампочки. Доктор Черниенко застывает в нерешительности.

На экране приказ Жан-Луи Мартена: «Продолжайте!» Жужжащее сверло снова поднесено к черепу Исидора Каценберга. Оно уже прикасается к коже, когда дверь распахивается, и в операционную вбегает Умберто с револьвером в руке. Все у него под прицелом.

– Как вовремя! – восклицает моряк с «Харона».

Он поспешно отстегивает Исидора от стола. Тот освобождает от пут свою спутницу. Лукреция пытается что-то произнести, но мешает пластырь. Он с сухим треском отрывает пластырь.

– Вы что-то хотели мне сказать? – осведомляется Исидор.

– Простая просьба: никогда не отлепляйте пластырь рывком, это очень больно, – раздраженно отвечает она.

Капитан «Харона» жестом велит Наташе и ее матери отойти к стене.

«Умберто, как я рад снова вас видеть», – бежит по экрану Жан-Луи Мартена строчка.

– Вы знаете мое имя? Мы никогда не встречались! – удивляется моряк, держа наготове оружие.

«Встречались. Припомните зимний вечер. Вы за рулем автомобиля. Наверное, подвыпили. Или уснули за рулем».

Умберто хмурит густые брови.

«Вы потеряли управление и сбили пешехода».

Моряк замирает в сильном волнении.

«Пешеходом был я. Я в таком состоянии из-за вас. Если бы не вы, я бы сейчас жил-поживал в окружении родных и друзей».

Капитан Умберто смотрит на простертую фигуру. Судя по виду моряка, его терзают угрызения совести и горечь вины. Лукреция решает добавить к списку стимулов власть раскаяния.

– Я… я… – лепечет Умберто, чуть не роняя револьвер. – Нет, это невозможно. Сбитый не двигался. Удар был такой, что он должен был погибнуть.

Красный глаз глядит неподвижно, но на экране стремительно появляются слова:

«Периферическая нервная система отказала, но мозг функционирует. Это называется LIS, или «синдром запертого человека». Вы врач, должны помнить. Милое название, как у цветка. Это еще можно назвать «синдромом замурованного заживо».

Умберто пятится.

– Откуда вы знаете, что это был я?

«Когда не можешь шелохнуться, ужасно скучаешь. От скуки ищешь себе занятие. Я увлекся множеством вещей. Среди прочего, постарался выяснить, кому всем этим обязан. И выяснил. Я ваш должник, дорогой Умберто. Сперва я мечтал вас укокошить, но перерос эту цель. Жажда мести заливала мозг, как едкая кислота. Потом я узнал, что вы глушите себя алкоголем, и сказал себе, что жизнь отомстила за меня лучше, чем сумел бы я сам. Я, по крайней мере, сохранил самоуважение, а вы… вы дали задний ход и допились до бесчувствия. Я был счастлив видеть вас в таком состоянии. Я так вас ненавидел. И мне захотелось преодолеть свою злобу. Я попросил Финчера сделать вас морским таксистом. Так вы, палач, были спасены вашей жертвой. Помните об этом».

У Умберто разбегаются мысли, он не знает, что чувствовать: вину, признательность, сожаление. Присутствующие не смеют вмешиваться. Умберто берет себя в руки и с решительным видом поворачивается к Лукреции и Исидору.

– Оставьте его в покое! – сурово произносит он. – Он и так настрадался. Вы представляете, что выпало на его долю?

– Вспомните Финчера, Умберто, – призывает Исидор. – Этот человек убил Финчера, того, кому вы всем обязаны.

Бывший нейрохирург медленно переводит взгляд с больного на них.

– Зато он попросил Финчера спасти меня. Я разрушил его жизнь, а он не только меня простил, но и спас. Не хочу снова причинять ему боль.

Спасибо, Афина, я не думал, что стану свидетелем могущества прощения. Ты права, прощение – сила… будущего.

Умберто опускает револьвер. В его голове путаются все мотивации: симпатия к Лукреции и к Исидору, сострадание к Жан-Луи Мартену, превращенному им в инвалида, но не давшему ему окончательно опуститься. Это страшная внутренняя борьба.

– Не могу принять решение. Не получается! – кричит он во всю глотку.

Потом садится с невидящим взглядом и застывает.

Лукреция торопится забрать револьвер. Исидор наклоняется к нему.

– Что с ним?

Доктор Черниенко смотрит на Умберто с неподдельным интересом:

– Редкий случай: мозг достиг полного равновесия между всеми мотивациями, и человек утратил способность двигаться.

– Это состояние надолго?

Хирург приподнимает Умберто веко:

– Дилемма неразрешима, он сдался. Покинул собственное тело.

Пользуясь неразберихой, Наташа кидается на Лукрецию и разоружает ее. Девушки устраивают драку. Наташа гораздо выше журналистки, что компенсирует ее неопытность в ближнем бою. Она хлещет Лукрецию по щекам, царапается, лягается, бешено трясет головой. От неожиданности Лукреция пропускает несколько ударов, но потом исхитряертся заломить Наташе руку за спину. Это должно усмирить топ-модель, но та, нечувствительная к боли, еще сильнее выворачивает свою руку и вырывается.

Обе хватаются за пистолет. Остальные распластываются на полу, когда дуло оказывается направлено на них.

Ожесточенная борьба.

Револьвер угрожает всем по очереди.

Лукреция вспоминает, что бизона убивает не копье, а воля охотника. Бык принимает смерть, копье лишь закрепляет его согласие умереть. Стоит жертве принять проигрыш, а охотнику победу – и куда бы ни полетело копье, оно попадет в мишень. Мысль сильнее действия.

Раздается выстрел. Револьвер падает на пол.

Лукреция и Наташа таращатся друг на друга. Где рана?

Умберто по-прежнему неподвижен. Задетого пулей позволяет опознать крик боли: доктор Черниенко поражена в плечо.

Наташа бросается к ней.

– Мама!

Пуля сама нашла жертву, думает Лукреция.

– Мамочка. НЕТ. Что я наделала!

Сначала модель рыдает, потом хохочет, потом удивленно щупает себя.

– Готово, мама, вот я и страдаю! Я вылечилась, и все благодаря тебе!

Она недоверчиво проводит пальцем у себя под глазом.

– Я плачу!

– Мне больно, – стонет доктор Черниенко.

Лукреция, пользуясь паникой в операционной, хватает телефонную трубку и звонит Жерому Бержераку.

– Алло! Если хотите погеройствовать, скорее шлите сюда свою кавалерию, вас ждет приключение.

Все давно забыли про накрытый тряпкой комод. Из-под него появляется нечто продолговатое, подбирает револьвер и наводит дуло на журналистов.

«Руки вверх!» – загорается приказ на мониторе.

Те сначала колеблются, потом, признав опасность, подчиняются.

Механическая рука стягивает покрывало и обнажает железный куб с готической надписью Deep Blue IV.

Рука приближается к лицу Исидора.

– Все-таки убийца – вы… – говорит он Жан-Луи Мартену.

«Это произошло случайно. Я хотел наградить Сэмюэла Финчера за победу, как делал всегда. Но у него уже был в разгаре оргазм. Я этого не знал. От избытка удовольствия в мозгу произошло короткое замыкание, результат – отключение».

Журналист отходит от спутницы и двигает механическую руку вправо-влево.

«Это была случайность, – повторяет Жан-Луи Мартен. – Оргазм, стимуляция «Последнего секрета», усталость после шахматной партии. Мозг так чувствителен… Он скончался от избыточной стимуляции».

Исидор отходит все дальше влево.

– Человеческий ум хорош способностью учитывать нюансы. Слишком яркий свет слепит, слишком громкий звук оглушает, слишком сильное удовольствие причиняет боль. Так и убить недолго, – говорит Лукреция, смещаясь вправо.

Исидор продолжает:

– Отсюда преждевременность открытия «Последнего секрета», – говорит Исидор. – Он ведет прямиком к абсолютному чувству. Мы к этому не подготовлены, здесь нужна постепенность. Отдайте ослику морковку, за которой он давно шел, – и он остановится.

Экран.

На экране помехи.

«У меня не было такого намерения, но теперь решение принято, придется вас убить. Я выиграл, вы проиграли. Почему? Потому, что у меня сильнее мотивация. Вы умны и защищаете устаревшие ценности. Мной руководит ярость, она дает уверенность, что я делаю нечто новое и важное для всех. С этого момента ваши жизни, наши жизни теряют значение», – мыслепишет Жан-Луи Мартен.

Дуло револьвера прижимается ко лбу Исидора с оставшимися от подготовки к трепанации отметками.

«Я не смогу», – появляется на экране.

«Надо, У-лис, теперь мы не можем отступить», – гласит строчка ниже.

«Нет, Афина. Это недостойно благородного человека будущего».

Да у него шизофрения, раздвоение на человеческую и машинную части, понимает Исидор.

«Не убий», – написано в Ветхом Завете», – напоминает Жан-Луи Мартен.

«Цель оправдывает средства». Макиавелли».

«Афина, в тебе еще сидит злопамятность от Deep Blue IV».

«А в тебе, У-лис, трусость бывшего банковского клерка».

Пока сражаются две части сознания, Мартен и Deep Blue IV, Лукреция бьет по механической конечности. Оружие падает. Но рука Deep Blue IV, сжав пальцы, уже рассекает воздух. Сама по себе она страшное стальное оружие. Лукреция, уклонившись от удара, тянется к локтевому сочленению. Тщетно. Она получает по лбу и убеждается, что справиться с машиной, черпающей жизнь из неведомого источника, будет нелегко.

Тут Исидора посещает мысль вырубить питающее Deep Blue IV электричество. Рука опадает. Исидор держит штепсель двумя пальцами, словно змею с двумя источающими яд клыками.

Лукреция, полная восхищения и одновременно обиды, старается закрепить свое преимущество.

– Если оставить этого больного здесь, то он снова примется за свои опыты, – заявляет она, направляя на него револьвер, как будто с намерением прикончить. – Их обязательно кто-нибудь найдет и подключит. Тогда процесс уже не остановить. Распространение абсолютного наркотика погубит человечество.

Она взводит затвор револьвера и целится в красный глаз Мартена.

Исидор минуту размышляет и говорит:

– У меня есть предложение получше.

В небе бьют вертолетные лопасти. Жером Бержерак нагрянул со взводом жандармов. Он быстро осматривает место действия:

– Кажется, я успел вовремя?

145

Лукреция работает над статьей в гостиничном номере. Стук клавиатуры. Пауза.

– Мне нужна врезка, – сообщает она. – Что-нибудь броское. Анекдот?

– Я знаю один, от браславского раввина Нахмана. Подойдет? – откликается Исидор.

– Расскажите.

– Первый министр приходит с докладом к королю. «Ваше величество, у меня плохое известие. Урожай ржи отравлен, тот, кто поест хлеба из этой муки, сойдет с ума». – «Надо во что бы то ни стало запретить людям есть хлеб», – говорит король. «Но народ умрет от голода, – возражает первый министр, – у нас нет запасов, чтобы кормить его до следующего урожая!» – «Что ж, тогда пусть едят, а мы не будем», – решает король. «Если мы станем другими, то все решат, что нормальные они, а мы безумны». – «Ужас! Что же делать?» Король и первый министр ломают головы. «Есть идея! – говорит министр. – Нанесем себе на лбы знаки и будем есть как все. Может, мы сойдем с ума, как они, зато, встречаясь и видя отметины, мы будем вспоминать, что были здоровы, просто нам пришлось сойти с ума, чтобы жить вместе с другими».

Исидор очень доволен анекдотом.

– Какая же здесь, по-вашему, мораль? – недоуменно спрашивает Лукреция.

– Возможно, безумны все, но у нас есть преимущество: мы знаем об этом, тогда как остальные считают себя нормальными.

И он проводит себе по лбу фломастером.

Она пожимает плечами, однако записывает шутку. Потом, как будто с опозданием поняв главное, поворачивается к нему:

– Думаете, мы не в себе?

– Это как посмотреть.

– Можно попонятнее?

Он смотрит на часы и включает новости. Ведущий перечисляет новые убийства, теракты, катастрофы, землетрясения.

– Эй, я к вам обращаюсь, хватит этих ужасов. Как вас понимать? – пристает она.

Он делает громче звук:

– Если бы я был писателем-фантастом, я бы сочинил такую историю. На Земле собираются умалишенные с нескольких планет. Санитары решают: пусть сами разбираются. Возможно, что люди водятся повсюду во Вселенной, но безумцам место на Земле.

Исидору очень смешно.

– …Всех умалишенных собирают на Земле. Вся планета – один сумасшедший дом! Мы проводим различия между собой, потому что не в состоянии осознать собственное безумие.

Журналисты покатываются со смеху, а тем временем в выпуске новостей показывают повешенных, какие-то типы в капюшонах потрясают кулаками, демонстрируют окровавленный топор и изрыгают проклятия.

146

Спустя несколько недель, в Париже.

На мутном горизонте выделяется причудливое строение. Лукреция оставляет мотоцикл на пустыре.

В который раз ее поражает странное обиталище Исидора Каценберга: водокачка в парижском пригороде, приспособленная под жилье. Ее друг воплотил в жизнь довольно оригинальную идею. Все уже перестали замечать высокие постройки, когда-то служившие резервуарами для воды, никто не знает, что некоторые проданы частным лицам, которые там поселились, как на мельнице или на маяке. Водокачка Исидора похожа на огромные песочные часы высотой в сорок метров.

Лукреция продирается сквозь сорняки, виляет среди мешков с мусором, брошенных здесь бессовестными людьми. Низ башни измалеван граффити, обклеен предвыборными плакатами и афишами цирковых представлений.

Она толкает ржавую дверь, даже не запертую на ключ. Стучать или звонить излишне, собственно, звонок на двери отсутствует.

– Вы здесь, Исидор?

Ответа не слышно, но в помещении горит свет. Пол усеян книгами, она переступает через любимые романы коллеги.

Он, наверное, наверху.

Девушка подходит к центральной колонне, в которой находится проход из нижней воронки в верхнюю. Внутри похожая на жгут ДНК винтовая лестница, ведущая наверх.

– Исидор! Вы наверху?

Она начинает взбираться по ступенькам. Как объяснил ей однажды Исидор, эта лестница защищает его лучше всякого замка. Она отпугнет любого грабителя, а сам он благодаря ей сбрасывает вес.

На верхний этаж она влезает обессиленная. Из-за двери доносится «Гимнопедия» Эрика Сати, любимое музыкальное произведение толстяка-журналиста.

Повернув дверную ручку, Лукреция выходит на платформу посредине цистерны. Вокруг морская вода. Отсюда открывается вид на бассейн и на скользящий вокруг центральной оси десяток дельфинов.

Исидор – большой ребенок. Некоторые играют в паровозики, а потом становятся машинистами локомотивов. У него был, видимо, аквариум с золотыми рыбками, а теперь вот это.

Дельфины выпрыгивают из воды, как будто сообщая хозяину о гостье.

Но он, стоя в тенниске и в шортах на краю цистерны, на так называемом пляже, погружен в работу. Перед ним огромная доска с древом вариантов будущего, он стирает одни листочки и вешает на ветки другие.

Опять занят будущим, думает Лукреция, прикидывает вероятности развития человечества, чтобы нащупать «путь наименьшего насилия».

Она переходит по мостику на пляж.

– Вот, – лаконично сообщает она и протягивает последний номер «Геттёр Модерн».

Исидор прерывает работу и с интересом листает журнал.

Наташа Андерсен в купальнике под заголовком, набранным крупными красными буквами: «ЗАГАДКА МОЗГА».

Он находит редакционную статью о «загадочном органе». Далее: статьи о химии мозга в процессе любовного соития, о различиях восприятия правым и левым полушариями, о фазах мозговой активности во сне, о болезни Паркинсона, поразившей звезд, Майкла Дж. Фокса и Мохаммеда Али, о болезни Риты Хейворт – Альцгеймере, об утечке в США французских умов, привлеченных заработками и налоговыми послаблениями, пространно о школе для сверходаренных детей в Ницце, фотографии мозга в разрезе, сделанные при помощи позитронной томографии. В конце два теста, один на IQ, где нужно развить логические цепочки, другой на память, со списками предметов, которые надо назвать, не подглядывая.

– Ни одной из этих тем мы не занимались! – удивляется Исидор Каценберг.

– Знаю, но так пожелала Тенардье. Это то, чего хочется читателям. Поэтому я перевела, немного подправила и по-новому расположила старые статьи из американской прессы. Ну, и добавила кое-что из интернета.

– О нашем расследовании здесь ни словечка! Зачем тогда Наташа на обложке?

Она подмигивает.

– Я превращаюсь в настоящую профессионалку, Исидор. Что поняла бы Тенардье из рассказа о наших злоключениях? Она бы ни слову не поверила.

Исидор внимательно смотрит на Лукрецию. Что такое кроется в этой женщине, спрашивает он себя, на что намекает ее шаловливый взгляд, сопровождающий серьезные речи?

– Похоже, этот номер популярен, он возглавляет список самых продаваемых еженедельников на этой неделе. Благодаря этому мне не влетит за некоторое превышение сметы расходов.

Исидор изучает первую статью, где с фотографиями полуодетой Наташи Андерсен соседствуют подзаголовки: «Алхимия желания» и «Нашим поведением управляют гормоны». В уголке подпись: «Красивейшая на свете женщина жила с умнейшим мужчиной». Имя Сэмюэла Финчера нигде не упомянуто.

– Топ-модели, наверное, наилучший способ заинтересовать людей химией мозга, – разочарованно бормочет Исидор.

Он уже представляет себе грядущие заголовки: «Наташа Андерсен познакомила вас с неврологией, а теперь большое досье о раке груди, представленное мисс Франция».

Тест на память проходит мимо его внимания.

– Если бы мы написали правду, репортаж не напечатали бы. То, что нашими действиями управляет тяга к удовольствиям, сочли бы непристойностью. Ведь люди видят в удовольствии прежде всего грязь. Помните расследование об «отце наших отцов»? Кто-нибудь изъявил готовность узнать его результаты? Есть истины, вызывающие только смущение.

Исидор смотрит на свое древо вероятностей человеческого будущего.

– Возможно, вы правы. Люди не любят, когда их тормошат. Они предпочитают фальшь, похожую на правду, а не причудливую истину.

Лукреция наливает себе миндального молока. Дельфины высовываются из воды, приглашая людей разделить их игры, но обоим журналистам сейчас не до них.

– Они не желают ничего необычного. Ничего, что поднимает вопросы. Их требование – легко расшифровываемые сведения, похожие на то, что им уже известно. Им хочется, чтобы их подбадривали. Эту мотивацию мы, наверное, упустили: потребность в подбадривании. Им очень страшно, что «завтра» не окажется другим «вчера».

– Это не вполне мотивация, скорее экзистенциальный ручной тормоз. Многие при езде не убирают ладонь с ручного тормоза из-за страха скорости, но это не доставляет им удовольствия, страх есть страх.

Лукреция с ним согласна.

– Первоначально зародыш обладает огромной сетью нейронных соединений. Но они не используются и постепенно отмирают, – грустит Исидор.

– Орган появляется вслед за функцией, отсутствие функции устраняет орган, – вторит Лукреция.

– Представляете, что было бы, сохраняйся с младенчества активность всех нервных связей? У нас вдесятеро выросли бы мозговые возможности…

– Помните, у вас была идея, как обезвредить Жан-Луи Мартена? В чем она заключалась? – вдруг спрашивает Лукреция.

– Я поговорил с его женой Изабелль и все объяснил. Она собралась забрать мужа и держать у себя, соблюдая единственное требование: оставить компьютер, но не подключать к интернету. Мартен, кстати, успокоился. После того как он оказался дома, мы побеседовали. В сущности, это милый человек. Он сказал, что хочет написать труд об изучении мозга и о понятиях вознаграждения и наказания.

– Этот милый человек хотел нас убить!

Исидор небрежно отмахивается.

– Это как в шахматах. После завершения партии соперники пожимают друг другу руки.

– Он убийца!

– Нет, он не убивал Финчера. Его можно упрекнуть в одном: в желании наградить триумфатора в тот момент, когда тем же самым занимался другой человек. Совмещение двух ублажений взорвало предохранитель. Об убийстве бедняга не помышлял. И потом, как его накажешь? Тюрьмой? Будем благоразумны. Мартен не злодей, он, как все мы, ищет новые решения. По-своему он хотел спасти мир. Спасти мотивацией. Он не догадывался о серьезности своих поступков.

Журналист поворачивается к дельфинам, вынимает из ведра несколько сельдей и подбрасывает вверх. Китообразные выпрыгивают из воды и ловят угощение на лету.

– По-моему, Жан-Луи Мартен рад, что снова живет с родными. Он простил то, что они на время отвернулись от него.

Лукреция опускается в шезлонг и тянет миндальное молоко.

– Одиссей нашел свою Пенелопу. Очаровательная любовная история. Как там Святая Маргарита?

Исидор перестает подбрасывать селедки:

– Там снова обычная больница. Новая администрация вернула корпусам их назначение. Стены снова побелили, больные коротают время перед телевизором и за картами, покуривая и глотая успокоительное.

– А как же охранные системы Crazy Security? Они приносили доход, только безумцы способны отказаться от признанной рынком продукции!

– Товарный знак и марка приобретены главным конкурентом для привлечения покупателей. Теперь приборы будут собирать на нормальных предприятиях, где стимул работников – их зарплата.

– Потребитель обратит внимание на снижение качества.

– Для этого потребуется некоторое время…

– Что с порнопродукцией Crazy Sex?

– То же самое: ее продолжит выпускать другая кинокомпания. Роли будут исполнять актрисы за гонорар.

Лукреция смотрит на древо человеческого будущего. Оказывается, Исидор записал, а потом зачеркнул будущее при обладании «Последним секретом».

– Резюмируя, мы имеем такие ответы на вопрос «что нас мотивирует?»:

1. Подавление боли.

2. Подавление страха.

3. Удовлетворение первичных потребностей выживания.

4. Удовлетворение вторичных потребностей удобства.

5. Долг.

6. Злоба.

7. Сексуальность.

8. Наркотики.

9. Личные пристрастия.

10. Религия.

11. Приключения.

12. Обещание «Последнего секрета».

– Простите, что перебиваю, но вы забываете сам опыт «Последнего секрета», перекрывающий все остальное.

– Согласна. Номер 13: «Последний секрет».

Лукреция указывает кивком на колбу с мозгом Финчера, красующуюся на одной из колонн.

– Все расследование послужило только для того, чтобы понять вот это…

Толстяк грызет леденец.

– Уже неплохо. А еще мы стали лучше понимать самих себя.

– Ну-ка, ну-ка!

– Человека определяет почти невыразимая мелочь, воспроизвести которую не под силу даже самым сложным машинам. Финчер называл это мотивацией, а я считаю, что это нечто среднее между юмором, мечтой и безумием.

Исидор подходит к Лукреции и массирует ей плечи.

Она удивленно высвобождается:

– Что это с вами, Исидор?

– Вам не нравится?

– Нравится, но…

– Тогда не брыкайтесь.

Он массирует ее чуть нежнее.

Лукреция смотрит на часы.

– Черт! Так и опоздать можно! Быстрее собирайтесь, нам пора.

147

Музыка Мендельсона. Все замирают, готовясь бросаться рисом в выходящих из мэрии новобрачных.

Лица Лукреции и Исидора выражают нежность.

Журналисты заговорщически переглядываются. Они чрезвычайно рады, что не опоздали на самолет. На их счастье, рейс на Лазурный Берег вылетает из Орли Западного каждый час, и они успели на церемонию.

Их руки соприкасаются… в ведерке. Набрав полные пригоршни, они осыпают рисом новобрачных.

– Какая красавица! – взволнованно произносит Миша.

– Божественно! – согласен с ним Исидор.

Наташа Андерсен в белом платье, сшитом так, чтобы не скрывать спереди красоту ее ног, выступает рука об руку с Жеромом Бержераком. Сзади детишки несут длинный шлейф. Жених с видом полнейшего удовольствия приглаживает усы.

– У обоих это третий брак, – напоминает Миша. – Он часто получается самым удачным.

Мать Наташи, не жалея забинтованного плеча, радостно аплодирует шествующей мимо паре.

Через несколько минут лимузины увозят всех собравшихся в CIEL, где торжество продолжится в большом зале, недавно названном в честь Сэмюэла Финчера.

Лукреция и Исидор садятся за столик. Девушка залпом опрокидывает «Оранжину лайт», налитую в бокал для шампанского. Для этого случая она нарядилась в шелковый жакет с воротником а-ля Мао, оголяющий плечи.

Жакет светло-голубой масти разрисован бабочками и застегнут на спине несчетными позолоченными пуговками. Миндалевидные изумрудные глаза она удлинила иссиня-черным карандашом, ресницы подчеркнула тушью, губы умеренно покрыла прозрачным блеском, шею украсило ожерелье из яшмы.

– Не пойму, что вы все находите в ней, в этой Наташе. По мне, она уже увяла. И ноги тощие. Анорексичка, что ли? Не понимаю я эту моду.

Журналиста забавляет ревность коллеги.

Старинное соперничество между зеленоглазыми рыженькими малышками и рослыми голубоглазыми блондинками.

Оркестр исполняет Hotel California группы Eagles.

– Вы красивее всех, Лукреция. Пойдемте, это медленный танец, других я танцевать не умею.

Журналисты отдаются сладкозвучной музыке. Белый светло-голубой жакет Лукреции сливается с арендованным смокингом Исидора.

– Поздравьте, я вспомнил семь смертных грехов. Обжорство. Сладострастие. Гнев. Лень. Жадность. Гордыня. Зависть.

– Память не замедлила вернуться, – рассеянно отзывается девушка, разглядывая молодоженов.

– Что вы имеете против этого брака? – интересуется Исидор.

– Они друг другу не подходят.

Вокруг так же изгибаются под музыку другие пары.

– Лучше ответьте, как вы разгадали загадку Циклопа?

– Это все мотивация.

– Перспектива добраться до «Последнего секрета»?

– Нет, спасти вас.

– Спасти меня?!

– Вы зануда из зануд, считаете, что всегда правы, тем не менее вы мне очень дороги, Лукреция.

Он осторожно наклоняется и целует партнершу в плечико, оголенное благодаря покрою жакета.

– Ну, вы даете…

Чтобы закрыть ей рот, он снова ее целует, на сей раз в губы.

– Вы что вытворяете?

Прохладные ладони Исидора гладят под шелком спину Лукреции. Сначала она хочет отпрянуть, но потом успокаивается, хоть и удивлена его дерзостью. Ладонь Исидора тем временем добирается до ее ягодицы…

– Есть мотивация посильнее «Последнего секрета»…

На подмогу к одной руке приходит другая. Лукреция изумлена чрезвычайно приятным прикосновением.

– Это моя нежность к вам. Вместо того чтобы дорваться до «Последнего секрета», я предпочел спасти вас.

Следует долгий поцелуй. Их губы осторожно соприкасаются. Рот молодой женщины слегка приоткрывается, исследуя намерения партнера. Они ясны. Он преодолевает барьер ее губ и зубов. Язык тянется навстречу языку Лукреции. Электризующий контакт. Сосочки в глубине, более набухшие, ощущаются как мягкая терка. Происходит взаимное исследование ртов по всей поверхности пятисот тысяч вкусовых почек-рецепторов.

А он сладкий!

А она соленая!

В организме Исидора мужские половые гормоны прорывают плотину, тестостерон и андростерон так и брызжут.

Женские, эстрадиол и прогестерон, тоже изливаются, хоть и деликатнее.

Поцелую нет конца. К первичному гормональному коктейлю добавляется более редкий гормон люлиберин, носящий также название «гормона любви с первого взгляда». У обоих слегка меняется запах пота. Духи Иссей Мияке испаряются, уступая место более сильному аромату амбры. Феромоны Исидора отдают мускусом. Теперь между парой существует обонятельная связь.

Он сжимает ее капельку сильнее, как будто у него в руках хрупкий фарфор и он боится его раздавить. Она не сопротивляется, впервые чувствуя себя слабой.

– Решено, – говорит он. – Попробую прожить целый день без теленовостей, без радио, без газет. Пусть мир кружится без меня. Пусть люди убивают друг друга, пусть торжествует произвол, пусть круглые сутки правит бал варварство – мне не будет до всего этого дела.

– Смело! После одних суток – двое. Я тоже приняла решение: снова закурю, но уже без чувства вины. Покурю до завтра – и навсегда брошу.

Внезапно музыка умолкает, и Миша объявляет:

– Друзья, только что пришла страшная весть. Это произошло всего пять минут назад. Deep Blue V победил Леонида Каминского. Титул чемпиона мира по шахматам возвращается к компьютерам.

В зале шикают и ропщут. Некоторые свистят.

Исидор не удивится, если кто-то, мстя машинам, сломает карманный компьютер или факс.

Миша успокаивает присутствующих:

– Предлагаю почтить минутой молчания Сэмюэла Финчера, на время избавившего нас от этого унижения. Пусть это поражение вызовет у всех нас желание сделать все, чтобы машины не возобладали над нами и в других областях…

Все умолкают. Лукреция шепчет партнеру в самое ухо:

– Deep Blue V выиграл. Как бы мы не совершили капитальную ошибку…

– Нет, это как с допингом в спорте. Нужен честный выигрыш, иначе засчитывается поражение.

По истечении минуты Миша подает оркестру сигнал, и песня звучит снова. Финал Hotel California исполняется особенно проникновенно, музыканты идут на все, чтобы подтолкнуть танцующих друг другу в объятия.

Исидор и Лукреция целуются под рифф двух электрогитар.

– Я вас…

– Что?

Что думает он и что думаю я?

Думает ли она о том же, что и я?

– Ничего.

Он чуть было не признался.

Она прижимается к нему.

С ней я чувствую себя сильнее. Не сметь ее бояться! Почему я всегда был недоверчив к женщинам?

Он обнимает ее еще крепче.

С ним я чувствую себя сильнее. Не сметь его бояться! Почему я всегда была недоверчива к мужчинам?

Она решается увести партнера из зала Сэмюэла Финчера.

– Куда вы меня ведете, Лукреция?

Она открывает своей отмычкой дверь Международного музея эпикурейства и либертарианства. Они минуют гигантскую клетку, Адама с Евой, Ноя, стенды с ночными рубашками и вилками, портреты великих философов.

Лукреция увлекает Исидора в комнату, где они не бывали, но которую она запомнила при первом посещении музея: там стоит кровать с балдахином и надписью «Принадлежала Моцарту, на ней он после выступлений ублажал певиц в тайной комнате».

Она привстает на цыпочки, запрашивая новый поцелуй. Он не отвечает.

– Должен вас предупредить… – взволнованно произносит Исидор.

– О чем?

– Никакой постели в первый день.

– Мы знакомы уже три года!

– Я впервые всерьез вас поцеловал. Значит, сегодня я зайти дальше не могу. – Он пятится, понурив голову. – Мне жаль. Таков принцип. Я всегда его придерживался и не намерен ему изменять. Иначе это была бы… излишняя спешка.

И он, коротко простившись, уходит. Она остается в музее одна, раздосадованная, и силится понять. Никогда еще от нее так не сбегали! Первой всегда уходила она, говоря обычно: «Очень жаль, мне с тобой скучно».

Самолюбие Лукреции Немрод оскорблено, но при этом она восхищена романтизмом Исидора Каценберга.

Девушка переводит взгляд на гигантскую клетку.

Ее не оставляет потаенная мечта…

148

15 миллиардов лет назад: рождение Вселенной;

5 миллиардов лет назад: возникновение Земли;

3 миллиарда лет назад: появление жизни на Земле;

500 миллионов лет назад: появление первых нервных систем;

3 миллиона лет назад: появление человека;

2 миллиона лет назад: человеческий мозг придумывает орудие, повышающее его эффективность;

300 тысяч лет назад: люди начинают изображать на стенах события, которых не происходило, но которые они представляют, закрывая глаза;

50 лет назад: человеческий мозг придумывает первые программы искусственного интеллекта;

5 лет назад: компьютеры учатся мыслить самостоятельно и претендуют на роль преемников человечества в случае его исчезновения;

1 неделя назад: Лукреция Немрод и Исидор Каценберг не позволяют человеку и компьютеру разгласить технику стимуляции мозга, из-за которой человечество покончило бы с собой, погрязнув в наслаждении;

5 минут назад: мужчина сказал нет, оставив ее с чувством фрустрации.

Ею завладевает одна-единственная мысль:

Кем он себя возомнил!

А потом:

Какая деликатность! Какая чувствительность! Сколько психологии…

Она бродит среди экспонатов, сотворенных во славу удовольствию.

И вообще, у него самые красивые руки среди всех мужчин, которых я встречала.

Чтобы успокоиться, она наливает в баре шампанского.

Он храпит.

Она залпом выпивает бокал.

Это блестящий ум. Он культурный человек, он ценит свободу. Он не побоялся оставить ремесло журналиста, чтобы не потерять свободу.

Она закрывает глаза.

Его поцелуй…

Она возвращается в музей и ложится на кровать Моцарта. Задергивает занавески и засыпает, разочарованная и околдованная.

Ей снится Исидор.

149

Лукрецию гладят по лицу. Это сон? Она открывает глаза.

Исидор. Наяву.

– Вот и полночь. Первый день миновал. Наступил второй, – говорит он с улыбкой.

Она смотрит на него огромными изумрудными глазами и тоже заговорщически улыбается.

Он, не говоря больше ни слова, берет ее за подбородок и целует.

Медленно, дрожащими пальцами, он расстегивает пуговицы ее китайского жакета… и любуется молодой женщиной.

Глаз, оптический нерв, затылочная зрительная зона, кора. Активируются нейроны. По всей их длине пробегают крохотные электрические разряды, задействуются крайние нейромедиаторы. Они генерируют быстрые напряженные мысли, которые несутся галопом, как сотни обезумевших мышей, по огромному лабиринту его мозга.

В считаные минуты оба раздеваются догола, их потные тела сливаются.

В его мозгу происходит перевозбуждение гипофиза. Он выбрасывает избыток тестостерона, ускоряющего сердцебиение для поступления крови туда, где в ней есть необходимость.

В ее мозгу гипоталамус выбрасывает избыток эстрогенов, приводящих к выделению молочных гормонов, из-за которых становится щекотно в животе, зудят соски и хочется плакать.

Исидор упивается зрелищем Лукреции. Хотелось бы тверже запечатлевать ее в памяти, ускорить камеру и фиксировать более двадцати пяти кадров в секунду, сто, двести, чтобы потом, когда захочется вспомнить это мгновение, пустить запись с замедленной скоростью и со стоп-кадрами.

Люлиберин, эстроген и тестостерон сливаются в потоки и плещут в артерии, вены, венулы, поднимаются по артериальным протокам, как обезумевшие лососи.

Сердца ускоряются. Дыхание тоже.

Подъему не видно конца.

Танец тел. Есть разные уровни восприятия этого драгоценного мгновения. Издали любовники похожи на странное двухголовое существо с восемью конечностями, на розового спрута, сотрясаемого спазмами.

Вблизи это пожар эпидерм. Слившиеся, впившиеся друг в друга половые органы, амортизируемые волосами, превратились в ось, словно у сиамских близнецов. Мускулы под кожей требуют сахара и кислорода для продолжения усилий. Таламусы пытаются контролировать клеточную активность.

Но главный распорядитель – гипоталамус.

Наконец, в коре генерируется мысль.

Я люблю ее, думает он.

Он меня любит, думает она.

Они думают, а потом перестают думать.

Полный блэкаут.

Он думает, что сейчас умрет. Остановка сердца… Он видит обе энергии, Эрос и Танатос, обоих олимпийских богов, наплывающих друг на друга гигантов из пара. Сердце не бьется вторую секунду подряд. Он закрывает глаза. Красный занавес. Каштановый. Черный. Белый.

Слившиеся половые органы превращаются в аккумулятор и вырабатывают человеческое электричество с частотой в восемь герц. Сердце тоже начинает вибрировать с этой частотой. Два полушария вертятся и совпадают по фазе: мозговая волна настраивается на сердечную, та – на волну члена и лона.

Мозговые железы выбрасывают эндорфин, кортизон, мелатонин, потом ДМТ.

Точечка, названная Финчером и Мартеном «Последним секретом», стимулируется тоже, сила ощущений удесятеряется.

Они обнаруживают, что древние греки были правы: есть три любви.

Эрос – физическая любовь, секс.

Агапа – любовь чувств, сердце.

Филия – духовная любовь, мозг.

При соединении всех трех происходит синтез нитроглицерина, медленный волновой взрыв при восьми герцах.

Любовь с большой буквы, о которой говорится во всех мифах и которую пытаются воспеть все художники. Секс, сердце, мозг – в унисон.

Чакра 2, чакра 4, чакра 6.

Восьмигерцовая волна, порожденная тремя излучателями, вырывается из мозга, пронзает материю и разливается вокруг. Волна любви. Они уже не соединившаяся пара, а маленький излучатель космической энергии.

В их головах происходит некоторое изменение сознания.

Меня больше не существует.

На мгновение Исидору приоткрываются некоторые тайны мира.

Чем я это заслужил?

Лукреции на мгновение приоткрываются другие тайны.

Уж не брежу ли я?

Оказывается, по всей вселенной тянутся длинные тонкие волокна, подобно тому как мозг соткан на волокнистом ядре.

Арфа.

Линии, протянувшиеся между точками, переплетаются и образуют ткань.

Космические струны. Тянущиеся в пространстве струны вибрируют, словно арфа. Их восьмигерцовая вибрация сопровождается рождением звезд, разлетающихся, подобно крупицам пыли.

Струны, волокна, узелки. Вселенная – ткань. Полотно. Картина живописца. Плавящееся, изменчивое изображение. Вселенная как воображаемый кадр.

На ноту си…

Кто-то измышляет этот мир, а мы воображаем, что он существует на самом деле. Время – часть этого сна, оно – всего лишь иллюзия, но если мы осмелимся посчитать время прерывистым, то существа и события утратят для нас начало, середину и конец. Я одновременно и плод, и молодая женщина, и старушка. Нет, шире: я один из сперматозоидов в мошонке у отца и одновременно труп, зарытый на кладбище под надписью «Лукреция Немрод». И даже шире того: я – желание в голове матери и воспоминание в головах тех, кто меня любил.

У нее ощущение безмятежности.

Я гораздо больше своего «я».

Взлет продолжается. Страха нет. На каком-то уровне их сердца перестают биться.

Что происходит, думает он.

Что происходит, думает она.

Это длится секунды, кажущиеся годами.

Потом запускается движение вспять. Сердце оживает и отсоединяется от мозга.

По мере спуска все забывается. Счастье улетучивается, знание растворяется, потому что еще рано, время обладать этой информацией для них еще не настало. Можно расслабиться.

Они миновали мыс и чувствуют себя тупицами. Они знают, что никогда не смогут изложить свои ощущения, потому что нет таких слов, чтобы хоть в малой степени выразить их силу.

Они смотрят друг на друга и прыскают.

Напряжение проходит. За одним приступом смеха следует другой, за волной волна, приливы и отливы. Они смеются, потому что понимают, что все сводится к насмешке. Смеются, потому что обращают в шутку всякую трагедию. Смеются, потому что в это мгновение больше не боятся смерти. Смеются, потому что в это мгновение к ним не имеет отношения вся человеческая трагедия вокруг.

Они смеются, потому что им смешно смеяться.

Но вот и приземление. Хохот превращается в кашель, как у старых захлебывающихся авиамоторов.

– Что нас до этого довело? – бормочет Лукреция.

– Меня – четырнадцатая потребность, «любить Лукрецию Немрод».

– Ты сказал любить?

– Нет, не думаю.

Лукреция еще посмеивается, встряхивая длинными рыжими волосами в микрозавитках, пропитанных потом. Миндалевидные глаза теперь не изумрудные, а красновато-коричневые с золотистым отливом. Тело в жару и во влаге. На лице крайнее расслабление, как будто распрямились все мускулы под кожей.

Ей понятна сдержанность друга.

– Со мной впервые такое.

– И со мной. Это как открытие новых ощущений, совершенно неведомого мира.

– Обычно этому можно поставить максимум… скажем, шестнадцать из двадцати.

– А тут?

– Тут все восемь тысяч из двадцати.

– Четырнадцатая потребность, говоришь?

– Думаю, мы умудрились простимулировать и даже преодолеть «Последний секрет», причем без всяких трепанаций и вживлений в мозолистое тело. Просто взяли и сделали это, – говорит Исидор, снова осыпая поцелуями ее разгоряченное тело.

Лукреция с улыбкой просит лакричных ирисок, они помогут прийти в себя. Он лезет в карман смокинга и дает ей пакетик.

– Не знаю, удастся ли воспроизвести этот трюк. Если честно, это было потрясающе! – признается она, отправляя в рот целую горсть.

Они долго молчат, стараясь удержать богатство чувств. Наконец, Лукреция произносит:

– Думаешь, это еще не все? Есть еще и пятнадцатая мотивация?

Он немного медлит, потом отвечает утвердительно.

– Какая?

– Только что я испытал странное чувство, захлестнувшую меня волну чистого сладострастия. А сразу после нее, как отдачу – кое-что совершенно иное. Чувство огромной полноты, а потом головокружение, как от способности объять мыслью всю вселенную. Как будто, очутившись в новой наблюдательной точке, я обнаружил, что неверно воспринимаю масштаб предметов.

Как у меня – со временем. Он увидел в пространстве то, что я видела во времени, думает Лукреция.

Исидор Каценберг пытается уточнить свои ощущения:

– Кажется, что все гораздо обширнее. Наша планка – не метр семьдесят по вертикали. Земля – не всего лишь планета. Все сияет и устремляется в бесконечность. Пространству нет предела.

Времени тоже, думает она.

Лукреция тянется за последней сигаретой, закуривает, глубоко затягивается, выдыхает кольца, восьмерки, ленты Мебиуса.

– Ну, и как же ты отвечаешь на вопрос, что побуждает нас действовать?

Он произносит уже обычным голосом:

– Назовем эту новую мотивацию расширением сознания. Возможно, она сильнее всех других. Потому у нас получилось. Это превыше слов, это трудно объяснить.

Она сверлит Исидора взглядом.

– А ты постарайся.

– Возможно, именно это происходит, когда осознаешь, что от одной капли воды может выйти из берегов целый океан…

Благодарность

Музыка, звучавшая в процессе написания

Адажио для струнных Сэмюэла Барбера (музыка из фильма «Взвод»), «Пер Гюнт» Эдварда Грига (музыка из фильма «Перламутровая королева»), симфоническая запись композиции группы Led Zeppelin Kashmir, музыка Тото из фильма «Дюна», музыка Джека Ницше из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», музыка Эннио Морриконе из фильма «Миссия».

События во время работы над книгой

Фестивальные показы моего первого короткометражного фильма «Перламутровая королева» (La Reine de nacre). Работа над клипом для певицы Мораны «Для душ и для людей» (Pour les ames et pour les hommes). Два переезда, завершение работы над первой пьесой для театра «Наши друзья люди» (Nos amis les humains).

Примечания

1

Под «рептильным мозгом» обычно понимают промежуточный мозг, мозжечок и гипоталамус, якобы самые древние отделы мозга, которые ответственны за самые примитивные инстинкты.

2

Международный клуб эпикурейцев и либертарианцев (фр.).

3

Международный музей эпикурейства и либертарианства (фр.).

4

Жан де Лабрюйер – французский моралист XVII в.

5

Ciel по-французски – небо.

6

«Дао дэ цзин» – основополагающий источник учения и один из выдающихся памятников китайской мысли, главная идея которого – понятие «дао» – трактуется как естественный порядок вещей, «небесная воля», «первооснова».

7

Англ. locked-in syndrome – синдром «запертого человека».

8

Мф. 5:27–30.

Content

Бернар Вербер
Последний секрет

Акт 1 Властелин безумцев

Акт 2 Буря в черепной коробке

Акт 3 Сокровище в наших головах

Благодарность

Примечания