Юрий Аракчеев

ПИРАМИДА

Повесть о повести

Здесь описаны события, имевшие место в действительности. Изменены только фамилии и имена основных персонажей, за исключением адвоката Р. Ф. Беднорца, народного заседателя В. А. Касиева, журналистов М. Вознесенского, В. Степанова, З. Румера. (Прим. авт.)

ЭСТАФЕТА ДОСТОИНСТВА

Невиновный человек арестован, обвинен в тяжком убийстве и осужден к смертной казни. Событие исключительное. Как это могло произойти? Почему не сработали гарантии обеспечения законности и прав обвиняемого? Чем руководствовались облеченные властью люди (следователи, прокуроры, судьи), принимая жестокое и несправедливое решение? Как повели себя в борьбе за справедливость другие люди: работник милиции, адвокат, журналисты? Об этом — документальная повесть Юрия Аракчеева «Пирамида». Задуманная и выполненная в оригинальной документально-художественной манере, она интересно, живо и весьма остро ставит эти вопросы и в какой-то мере отвечает на них.

В советской литературе, особенно в периодической печати последнего времени появилось много публикаций, вскрывающих серьезные недостатки недавнего прошлого. В них высвечиваются негативные стороны в деятельности правоохранительных органов, в том числе факты нарушения законности. Партия и правительство в процессе перестройки жизни нашего общества принимают действенные меры к устранению серьезных недостатков в осуществлении правосудия, к недопущению их в будущем. Так, Центральный Комитет КПСС в постановлении «О дальнейшем укреплении социалистической законности и правопорядка, усилении охраны прав и законных интересов граждан» потребовал решительно покончить с проявлениями предвзятости, тенденциозного подхода при проведении дознания, предварительного следствия и судебного разбирательства, добиться полного исключения из практики работы правоохранительных органов необоснованных задержаний и арестов, незаконного привлечения граждан к уголовной ответственности. Появление повести «Пирамида», таким образом, весьма своевременно, она, можно сказать, выходит на передовые позиции борьбы за перестройку.

Конечно, возникает вопрос: нужно ли — да еще так подробно — писать о случае, носящем исключительный характер, тем более что справедливость в конце концов восстановлена и невиновный человек был оправдан? Мало того: значительная часть, произведения Ю. Аракчеева посвящена даже не самому судебному делу и не судьбе его участников. Автор затрагивает широкий круг вопросов нравственного порядка, связанных с написанием и опубликованием документальной повести о «Деле Клименкина». Так нужны ли эти, лишь косвенно относящиеся к судебному делу подробности?

Читая «Пирамиду», эту «повесть о повести», мы убеждаемся: нужны! Более того, именно эта часть повествования — вторая его половина — несет наиболее весомый нравственный заряд, ибо здесь с особой выразительностью проявились многие дефекты психологии людей, характерные для периода застоя, распространения «двойной» морали, расхождения слова и дела, отсутствия гласности.

Достоинство повести «Пирамида», на мой взгляд, как раз и заключается в том, что автор не только фиксирует внимание на вопиющем случае нарушения законности, но и вскрывает причины этого явления, пытается проникнуть в глубины сознания и психологии «героев» своего повествования. Описывая ход борьбы за справедливость и живо рисуя образы действующих лиц, Ю. Аракчеев убедительно показывает, что принципиальность и настойчивость в отстаивании своей правоты в нашем обществе всегда должны в конечном счете привести к торжеству правды, добра, справедливости. Раскрывая причины осуждения невиновного человека, автор показывает силы, способные противостоять недобросовестности, нечестности, тупому упрямству. «Настоящая беда не тогда, когда действуют люди злые. Настоящая беда, когда бездействуют добрые», — так с болью констатирует автор, и это не может не вызвать у читателя соответствующих чувств и размышлений.

И все же, каковы конкретные причины нарушений законности, неправедных приговоров, вынесенных судами, фактов привлечения к уголовной ответственности невиновных людей?

Таких причин много, как объективного, так и субъективного порядка. К объективным причинам можно отнести недостаточную компетентность отдельных работников. Глубокий профессионализм и высокие человеческие качества необходимы для тех, от кого зависят судьбы людей, но этих качеств как раз и недостает некоторым сотрудникам следствия и суда. Есть недостатки и в организации системы правоохранительных органов и их деятельности. Так, следователь органов внутренних дел, например, организационно подчинен начальнику органа милиции, который, к тому же, выше его по званию. Понятно, что начальник имеет много «рычагов» воздействия на следователя, чтобы добиться желательного «хода следствия». И хотя следователь по закону ведет следствие самостоятельно, ему приходится считаться с указаниями и требованиями начальника, которые, увы, не всегда могут соответствовать закону.

Еще проблема: прокуратура, являясь высшим органом надзора за законностью, вместе с тем осуществляет и функцию расследования. В одном органе сосредоточено и следствие, и надзор за следствием. Прокурор является государственным обвинителем в суде, где в соответствии с законом он должен быть объективным и беспристрастным, но он связан уже принятыми решениями (об аресте обвиняемого, утверждением обвинительного заключения). Не потому ли так редки случаи отказа прокурора от обвинения в суде, хотя такое право ему предоставлено законом?

В юридических кругах сейчас обосновываются положения о целесообразности самостоятельного, независимого ни от МВД, ни от прокуратуры органа расследования. С тем, чтобы прокуратура оставалась органом надзора за правильным исполнением законов всеми органами, учреждениями, должностными лицами и гражданами. Обвинение в суде вполне может поддерживать следователь, который вел дело, составил обвинительное заключение и убежден в виновности подсудимого. Прокурор же, не участвовавший в досудебной подготовке материалов дела и не связанный «обвинительной» деятельностью, должен дать объективное заключение по данным судебного разбирательства. Конечно, возможны и другие решения по совершенствованию организационной структуры органов следствия, но задача ясна: она — в обеспечении большей независимости и следователя, и прокурора.

Вызывает нарекания и существующая судебная система. Так, суд у нас состоит из председательствующего (судья по должности) и двух народных заседателей — выборных представителей общественности. По закону все члены суда считаются равноправными и решение принимается большинством голосов. В случае несогласия одного из членов суда с приговором или решением он может написать особое мнение. Однако на практике равноправие судьи и народных заседателей оказывается иллюзорным. Народные заседатели в большинстве случаев ведут себя пассивно, в совещательной комнате часто уступают доводам судьи, как правило, превосходящего их в юридической подготовке и знании материалов дела. Поэтому он может убедить заседателей принять нужное ему решение. Создается положение, когда в ряде случаев решение по делу фактически принимает один человек — судья, а заседатели только подписывают приговор.

Интересно, что в деле, о котором пишет Ю. Аракчеев, народный заседатель воспользовался правом изложения своего особого мнения, что имело существенное значение для дальнейшей судьбы осужденного. Однако случай этот, повторяю, исключительный.

Высказывается мнение о целесообразности увеличения числа народных заседателей, например, до шести, особенно по наиболее сложным делам. При этом требуется, чтобы решение выносилось единогласно или большинством голосов в 2/3. Может быть, следовало бы ограничить функции народных заседателей решением вопроса только о виновности или невиновности подсудимого и о наличии в деле смягчающих и отягчающих вину обстоятельств. В этом случае специально юридические вопросы о квалификации преступления, то есть применении конкретных статей закона, должны решать судьи по должности, то есть квалифицированные юристы.

Реформа судебной системы могла бы способствовать устранению субъективизма, предвзятости при рассмотрении дел, исключить возможность вышестоящих деятелей судебных органов или других начальников вмешиваться в деятельность суда и влиять на мнение судьи. Провозглашенное Основным Законом нашего государства правило: «судьи независимы и подчиняются только закону» должно быть обеспечено не только юридически, но и организационно и материально. Судья ни в каком отношении не должен быть зависим от местных властей. Только тогда он станет полностью независим и в своей профессиональной деятельности.

К субъективным причинам судебных ошибок следует отнести обвинительный уклон, сложившийся в органах следствия и суда еще со времен «культа личности». Стремление многих работников согласовать свое решение не с объективными данными по делу, а с мнением непосредственных начальников или местных властей, увы, весьма живуче. Нередко влияет на ход предварительного следствия и судебного рассмотрения также торопливость, стремление побыстрее закончить дело, поскольку многие следователи и судьи перегружены работой.

Отрицательную роль играет до сих пор укоренившееся в психологии ряда следственных и судебных работников легковесное отношение к закону. Нередко можно было слышать такое мнение: «в теории одно, а на практике все по-другому». Но теория советского права, основанная на законе, не может расходиться с практической деятельностью.

К серьезным проблемам, мешающим осуществлению правосудия, нужно отнести и негативное отношение к адвокатуре. В последнее время наша печать, в том числе газета «Правда», поднимает вопрос о роли и месте советской адвокатуры в осуществлении правосудия. Ведь до сих пор многие работники следствия и суда видели в адвокатах «врагов», лиц, мешающих якобы установлению истины и разоблачению преступников. Среди граждан, далеких от юриспруденции, было распространено мнение, что адвокаты — это чуть ли не сообщники преступников, всячески старающиеся выгородить их и помогающие им избежать ответственности и наказания, за что они якобы и получают свой гонорар.

Конечно, среди адвокатов, как и среди представителей других профессий, встречаются недобросовестные люди. Но сама миссия адвоката благородна. Он должен оказать юридическую помощь гражданам, помочь им осуществить и защитить свои права. В отличие от прокурора, который должен выяснять все данные и за, и против обвиняемого, адвокат осуществляет только защиту. Его роль — в тщательном анализе доказательств и доводов обвинения, в поиске защитительных моментов в деле, в представлении суду всех данных, которые могут положительно повлиять на решение судьбы подсудимого.

Не случайно во многих странах адвокат участвует в деле с момента ареста подозреваемого или предъявления обвинения. Предложение допускать адвоката к участию в уголовном процессе с начала предварительного следствия, а не с момента его окончания, обстоятельно обосновывается в советской юридической литературе и периодической печати. Ведь обвинение только тогда может считаться доказанным, когда оно выдержало проверку защиты, сумело ответить на все ее доводы и сомнения. Только в этих случаях можно быть уверенным, что правосудие установило истину и достигло своих целей.

Существенно, что участие адвоката в допросах подозреваемого сделало бы весьма трудным использование незаконных методов следствия. В присутствии адвоката было бы невозможно провести опознание с такими грубейшими нарушениями предусмотренных законом правил, которые имели место в деле, описанном Ю. Аракчеевым. При расширении функций адвоката было бы в гораздо большей мере обеспечено право подозреваемого или обвиняемого на защиту.

В повести «Пирамида» показана активная роль адвоката, который не опустил руки, столкнувшись с предвзятостью и круговой порукой недобросовестных работников правоохранительных органов, с равнодушием, трусостью свидетелей, а боролся за отмену несправедливого приговора, за оправдание невиновного человека.

Вообще чрезвычайно важным представляется то, что при всех отрицательных явлениях, описанных автором, мы встречаемся с целым рядом людей, проявивших себя с самой лучшей стороны. Это и инспектор линейного отделения милиции, и судебный заседатель, журналисты, заведующий отделом писем газеты, члены Верховного суда СССР, инспектор Военной коллегии, невеста подсудимого и другие. Некоторых из них действительно можно назвать лучшими представителями нашего общества. Автор мужественно смотрит в лицо правде, ибо он уверен: «Есть только один способ улучшить жизнь — посмотреть ей в лицо».

Об актуальности поднятой проблемы свидетельствует принятое 5 декабря 1986 года руководящее постановление Пленума Верховного суда СССР «О дальнейшем укреплении законности при осуществлении правосудия», в котором говорилось: «Обвинительный приговор должен опираться на совокупность согласующихся между собой доказательств и не может основываться на предположениях. При этом необходимо решительно изживать из судебной практики необоснованное осуждение как грубейшее нарушение социалистической законности, попирающее права граждан и подрывающее авторитет правосудия».

И в этой связи чрезвычайно важны соображения Ю. Аракчеева о роли нравственности в человеческой жизни, о человеческом достоинстве, об эстафете добра. Он пишет: «Вещи и здания создаются и разрушаются. Человеческое начало остается. Только оно и имеет настоящую цену — человеческое достоинство. Истинные герои времени те, в ком оно сохранилось. Им и перестраиваться не надо».

Повесть «Пирамида» не может не вызвать интереса у широкого круга читателей самого разного возраста. Но, конечно, она особенно полезна читателям молодым, которым предстоит и строить, и жить в обществе, где справедливость, честность, достоинство человеческой личности должны быть гарантированы и юридическим, и нравственным знаком.

Читателю предстоит чтение не только интересное, но заставляющее о многом задуматься…

Алексей Игнатов,

доктор юридических наук,

профессор

Часть первая

«ВЫСШАЯ МЕРА»

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

НОЧЬ

Шел второй час ночи 26 апреля 1970 года. Сотрудники линейного отделения милиции железнодорожной станции города Мары совершали очередной обход.

— На вокзале порядок, — доносил по телефону один из них, зайдя в комнату дежурного по вокзалу. — Все спокойно.

И в этот момент снаружи послышались крики. Бросив трубку, милиционеры выбежали из дежурки. К стене у дверей медпункта привалилась пожилая женщина-туркменка в национальной одежде. Одежда была в крови, на стене и на полу виднелись алые пятна. Несколько человек охали и причитали рядом, над женщиной склонились медсестра и старик туркмен.

— Где? Где? — переспрашивала не знавшая туркменского языка сестра.

— Да в туалете напали. Там и порезали, — ответил кто-то. — Из туалета сюда пришла.

— Послушай, — сказал один милиционер другому, когда женщину отвели в медпункт и вызвали «Скорую помощь». — Это один из тех парней, а?

Милиционеры быстро и молча зашагали в зал ожидания, где незадолго перед тем делали замечание трем подвыпившим парням, один из которых вздумал улечься на лавке.

Войдя в зал, увидели: сидят двое. Третьего нет.

— Где ваш товарищ? — спросил милиционер Бердыев.

— Нету. Ушел, — сказал один из парней, молоденький.

Другой, постарше, спал сидя.

— Фамилия! — Милиционер Гельдыев тряхнул спящего за плечо.

— Семенов Григорий, — быстро ответил тот, встав и вытянув руки по швам.

— Семенов Анатолий, — прошептал молоденький, светлолицый, и при электрическом свете видно было, что лицо его стало белым.

— Третий где, который был с вами? — жестко спросил Бердыев.

— В пиджаке коричневом, — подсказал наблюдательный Гельдыев.

— В пиджаке-то? Клименкин? Клименкин Витька? Они меня провожали с Толиком. Ушел куда-то. Не знаю… — зачастил Григорий Семенов. — Спать небось пошел. В общежитие. А может… Ты, Толик, не знаешь?

— Пройдемте! — сказал Бердыев. — Быстро!

Торопясь, доставили обоих Семеновых в помещение линейного отделения милиции (ЛОМ), доложили дежурному.

— Гельдыев, останешься. Бердыев — со мной! В машину! — сказал дежурный Хасанов, вставая, поправляя пояс и кобуру с пистолетом.

Дверь общежития была заперта. Стучали минут пять. Наконец вахтер открыл. Не мешкая, нашли комнату № 4. Стучали и здесь. Было около трех часов ночи.

— Встать! Милиция, — негромко, но твердо произнес Хасанов, положив руку на кобуру, когда дверь наконец отворилась.

Спящие на нескольких кроватях зашевелились.

— Где Клименкин? — спросил Хасанов.

— Он на веранде спит, — сказал кто-то.

Прошли на веранду.

— Ну, я К-клименкин, — заикаясь, выговорил один — тот, что лежал на дальней кровати, — недовольным голосом. — Поспать н-не дают. Чего будите-то?

— Он еще спрашивает, — сквозь зубы процедил Бердыев. — Спит как будто!

— Встать, — повторил Хасанов. — Одевайся. Твоя фамилия как? — спросил он парня, койка которого стояла ближе.

— Гриневич, — ответил тот испуганно.

— Тоже вставай.

Хасанов отогнул матрас кровати, с которой встал Виктор Клименкин, принялся шарить руками. Ничего не нашел. Клименкин, пошатываясь, направился в комнату — одеваться.

— Твое? — входя за ним в комнату, сказал вдруг Хасанов.

В поднятой его руке блеснуло лезвие небольшого самодельного ножа.

— Ч-чего это? А, м-мой, — сказал Клименкин, зевнув.

— Ты и Гриневич поедете с нами. Быстро! — приказал Хасанов, пряча нож.

— Пиджак, пиджак бери, в котором был, — сказал Бердыев Клименкину.

Клименкин надел пиджак.

УТРО

Старшему следователю линейного отделения милиции города Мары доложили о разбойном, зверском нападении в туалете. Это известие привело Ахмета Ахатова в ярость. И так процент нераскрытых преступлений на его участке велик — и вот вам…

Из сообщения Хасанова, однако, стало ясно, что уже задержано несколько человек, а главное — тот, который, по всей вероятности, и есть преступник. Все совпадало. Сбивчивый рассказ Гельдыева и Бердыева, уверенность Гельдыева, несомненная логика поступка подвыпившего парня — им не хватало, захотелось еще, а напротив сидели старики. И женщина, у которой, вероятно, были деньги в платке, вдруг пошла в туалет, где в этот ночной час, разумеется, пусто… И, может быть, самое главное — темное прошлое подозреваемого, имевшего, как выяснилось, уже две судимости в свои двадцать лет. Да еще нож… И Ахатов подумал вдруг: а не удача ли это? Ведь если удастся быстро раскрыть такое серьезное преступление, то…

— Не отпускать никого! — распорядился он. — Клименкина в камеру. Я сейчас буду.

В девятом часу утра в линейном отделении милиции станции Мары раздался звонок из Ашхабада:

— Что там у вас опять?

— Не беспокойтесь, товарищ полковник, — сказал Ахмет Ахатов, подойдя к телефону. — Все нормально. Преступление раскрыто, преступник арестован. Не беспокойтесь, не беспокойтесь, все в порядке.

ДЕНЬ

Показания Клименкина Виктора Петровича, 1949 года рождения.

«25 апреля, в субботу, в 21 час я был в компании своих товарищей, Семенова Г. М., Семенова А. В., а также Гавриленко Б. П. Мы сидели в комнате № 4 общежития Марыстройтреста… Мы, то есть я, мои товарищи и другие ребята (шесть человек), выпили две бутылки вина марки «Ашхабадское», и одну бутылку водки я выпил с Семеновым Г. и тремя ребятами из комнаты № 26, фамилии которых Цепелев, Шнайдер, третьего зовут Гриша.

Потом, приблизительно в 23.50, мы, то есть я с Семеновыми, пошли на вокзал проводить Семенова Г., который должен был ехать в Куйбышев Новосибирской области. Я и Семенов А. решили покурить, вышли из зала и сели на скамейку, находящуюся под навесом, потом легли и задремали. Спустя некоторое время к нам подошли два милиционера и сделали замечание, что спать здесь нельзя, после чего мы встали и пошли опять в зал ожидания и сели рядом со спавшим Семеновым Г. Потом я встал и пошел домой. Когда пришел в общежитие, разделся и лег спать. Через короткий промежуток времени ко мне вошли сотрудники милиции и предложили поехать с ними».

— Так, — сказал молодой инспектор уголовного розыска Каспаров, которому Ахатов предложил провести первый допрос подозреваемого Клименкина. — Я прочитал тебе все написанное. Добавить можешь что-нибудь?

Виктор Клименкин — невысокий русоволосый парень — сидел на стуле, расслабившись, и как-то странно равнодушно смотрел на него. «Он или не он?» — в который раз подумал Каспаров. Кажущееся равнодушие можно расценить двояко…

В это воскресное утро Каспаров пришел на дежурство в девятом часу, увидел троих задержанных и этого парня, Клименкина, сидящего в специальном отделении за решеткой. Он еще не успел ничего спросить, как раздался звонок из Ашхабада. Трубку передали Ахатову. И бодрый тон Ахмета, и уверения его в том, что преступление раскрыто, насторожили Каспарова. Потом в одной из комнат он увидел кучку яркой пестрой ткани. Это была окровавленная одежда пострадавшей. От Хасанова узнал, что произошло. Вскоре Ахатов приехал с экспертами из больницы, и подозреваемого Клименкина вывели из-за решетки, отвели в комнату начальника ЛОМа, приказали раздеваться. Эксперт тщательно осмотрел одежду и тело Клименкина. Следов крови ни на одежде, ни на теле не было… Клименкина увели опять за решетку, а Ахатов достал нож из стола. Понюхал. «Сало!» — сказал он. Эксперт осмотрел нож. Следов крови как будто бы не было и здесь. Взяли Клименкина и других задержанных, поехали в больницу. На опознание. По дороге подсадили еще двоих, незнакомых. В глубине больничной палаты на койке лежала маленькая старуха. Лицо ее было сморщенным, желтым, глаза закрыты, она тяжело дышала. Эксперт и Ахатов подошли к ней, а Клименкина, Семеновых и двоих незнакомых мужчин выстроили тесной шеренгой. Милиционер Бердыев неотступно держал за руку Клименкина — боялся, видно, что тот убежит. Каспаров на всякий случай встал у двери. Эксперт наклонился к старухе и принялся по-туркменски что-то говорить ей, показывая в сторону стоящих шеренгой. Ахатов приподнял ее за плечи. Старуха была в тяжелом состоянии и, как видно, плохо понимала эксперта. Наконец она беспомощно махнула рукой в направлении стоявших. Один из них, маленький, лысый, Семенов Григорий, покачнулся и опустился на пол. Его подняли и положили на свободную койку. Обморок. Бердыев схватил Клименкина за другую руку, тот принялся возмущаться. Быстро Ахатов написал протокол. Все поочередно расписались. Каспаров заглянул в белый листок и увидел, что в графе «Подпись опознанного» расписался Клименкин.

— Клименкин, — сказал теперь, в помещении ЛОМа, Каспаров, — что же ты молчишь? Судя по твоим показаниям, ты преспокойно спал, когда было совершено нападение на старую женщину. Или был на пути к дому. Короче, в этом деле не участвовал. А в протоколе опознания сегодня утром ты расписался, что потерпевшая опознала именно тебя. Значит, ты и напал на нее. Почему же теперь ты утверждаешь, что спал?

— Нет, — ответил Клименкин. — Что х-хотите думайте. Я не н-нападал. П-подраться я, можно сказать, любитель, в-верно. Но не со с-старухой же. Что вы, с-смеетесь, что ли. Как я н-написал, т-так и было.

Клименкин сильно заикался, и Каспаров подумал, что, может быть, оттого он и молчалив.

— Но ведь нож твой нашли, — сказал он.

— Н-ну и что? М-мой нож. Рыбу чистили, к-колбасу резали. При чем тут нож? Я его с с-собой н-не носил.

— Послушай, Виктор, — сказал вдруг инспектор Каспаров, наклонившись к парию и пристально вглядываясь своими карими глазами в его глаза, серые и как будто бы равнодушные. — Вот что. Давай в открытую. Скажи мне честно. Честно, понял? В любом случае я постараюсь тебе помочь. Но я должен знать правду. Если хочешь, это останется между нами. Я не следователь, твой следователь — Ахатов. Я только провожу первый допрос. Скажи мне честно: ты или не ты?

— Н-не я. М-можете не сомневаться. Я м-могу избить равного себе, но не п-престарелую женщину. Г-глупости.

— Хорошо, — сказал Каспаров. — Я верю тебе. Но почему же ты все-таки расписался в акте?

— Я н-не знал, что по-подписываю. Милиционер сказал — распишись. В-вот я и расписался. Она же п-просто рукой махнула…

Странное чувство появилось у Каспарова. Глубокой, непонятной тоски. Он понял вдруг, что верит парню. Как инспектор уголовного розыска, проводящий предварительное дознание, он не имел, конечно, права уже теперь считать Клименкина невиновным. И все же посчитал. Поверил парню. А это значит…

— Дело твое серьезное, Виктор, — сказал он и устало откинулся на спинку стула. — Скажи адреса своих родственников. Кто у тебя из самых близких?

— Невеста. Светлана. Светлана Г-гриценко. А п-потом мать…

НЕВЕСТА

Ахатов даже не ожидал, что все сложится так удачно. Опознание он провел быстро и хорошо. Клименкин расписался как опознанный, а это — серьезная улика. Есть протоколы допросов потерпевшей и мужа ее, записанные заместителем начальника ЛОМа Обетовым. В обоих — явное указание на Клименкина. «В туалете напал рыжий парень в коричневом пиджаке, при разговоре заикается…» Есть неувязочки — отсутствие крови на одежде подозреваемого и, похоже, на ноже, хотя все еще может поправить тщательная экспертиза. Чутье никогда еще не подводило Ахмета Ахатова. Оно верно подсказывало и на этот раз. Главное — оперативность. Да, это удача! Наконец-то…

Старший лейтенант милиции, старший следователь железнодорожной станции Мары, Ахмет Ахатов вызвал на допрос Гриценко Светлану Прокофьевну, 1950 года рождения, работающую мотористкой на швейной фабрике «Победа».

— Ты знаешь Клименкина Виктора Петровича, 1949 года рождения? — спросил он Светлану.

— Знаю, — сказала она тихо.

— А что он изнасиловал старуху, а потом порезал ее ножом и она умерла, знаешь? — повысил голос Ахатов и в упор посмотрел на девушку. — Он у нее пять рублей отнял. Человека за пять рублей убил!

Светлана молчала. Только побледнела страшно.

— Пиши, — сказал он и подвинул ей лист бумаги и ручку.

— Что писать? — спросила Светлана и подняла лицо на Ахатова.

— Сначала анкету заполни, вот здесь. Потом — откуда знаешь его, с каких пор, в каких отношениях состоишь. Чего не знаешь — я подскажу. Пиши!

«Холостая», — написала Светлана в графе «Семейное положение». Потому что официально так оно и было.

«Я, Гриценко Светлана Прокофьевна, являюсь женой Клименкина Виктора», — начала она писать на обороте, на чистой странице, и не заметила этого расхождения. Все смешалось в ее голове.

Знала она Виктора с 66-го года, с 16 лет. Жили в одном городе, познакомились, часто встречались. В мае 69-го — первое несчастье. Виктор самолюбив. Да еще это заикание. Выпил однажды в компании ребят, а потом подрались на улице. Его осудили на полтора года условно. Не прошло и года — опять драка. И опять суд. Она ходила сама не своя. Через месяц Виктора освободили из колонии и отправили в туркменский город Мары. Там он продолжал отбывать срок, работая на стройке. В июле вместе с матерью Виктора, Татьяной Васильевной, они приехали его навестить. Потом Татьяна Васильевна уехала — у нее кончился отпуск, — а Светлана решила остаться. Горе — на двоих. И поступила на работу на швейную фабрику. Грузчицей. Потом мотористкой. Тут, в Мары, они фактически стали мужем и женой. Он переехал к ней в общежитие, и она была счастлива: подальше от дружков, с которыми — она хорошо чувствовала своим женским сердцем — недалеко до беды. Потом начались ссоры. Сначала быстро мирились, потом стало труднее. Все чаще он приходил домой навеселе. Из-за этого и поссорились уже настолько серьезно, что он перебрался от нее в свое общежитие. Совсем не расходились, конечно, иногда он бывал у нее. Что-то происходило с ним нехорошее, а она ничего не могла сделать. Сознавая свою беспомощность, мучительно желала только одного: чтобы скорее шло время, чтобы кончился его срок и они переехали домой, под Новосибирск. Не будет дружков, начнется новая жизнь. Сам по себе он хороший, добрый, никогда не врет, всегда говорит правду. Только вот бесхарактерный перед своими дружками. И разочарованный какой-то. Эти выпивки… Но она верила: когда они переедут обратно домой, все это кончится, он возьмется за ум, может быть, у них будут дети. Или нет, сначала они оба поступят учиться. Светлана — что-нибудь по художественной части, она любит рисовать, ее рисунки хвалили. А Виктор — по автомобилям. Если только до того времени ничего не случится. Она гнала от себя мрачные мысли…

В последний раз он был у нее в ночь с четверга на пятницу, 24-го. Говорили о поездке домой, мечтали. Хотели съездить на рыбалку на субботу и воскресенье, но что-то им помешало собраться. Если бы она могла это предчувствовать! Утром он проводил ее до работы.

Потом по городу поползли слухи. Она не верила, что Виктор мог совершить что-то слишком плохое. Подрался, наверное, опять.

И вот теперь, 4 мая, допрос. «Изнасиловал старушку»? Но это же бред! «Человека за пять рублей убил»… Господи! Не может быть такого! Не мог Виктор. Он не такой. Но она была как в чаду. Не соображала толком, что пишет. Рука не слушалась. Хорошо, что следователь помогал.

ПРИЯТЕЛИ

Из показаний Семенова Григория:

«…Нас доставили в больницу, где одна больная женщина при мне указала на Клименкина и сказала, что он и ранил ее. Я не знаю, почему так сделал Клименкин».

Семенов Анатолий:

«…Нас, всего пять человек, привезли в больницу и показали одну старуху, которая указала на Клименко и сказала, что он ранил ее».

Гриневич Александр:

«…В постели Клименкина работники милиции ничего не нашли, после подняли мой матрац и обнаружили небольшой нож, ручка которого обмотана черной изоляционной лентой. Этот нож видел я впервые. Перед тем как ложиться спать, я стелил и вытряхивал постельные принадлежности и никакого ножа не видел, то есть ножа не было, поэтому мне думается, что этот нож подложил только Клименкин, так как он лежал рядом со мной. Между койками расстояние очень близкое, даже спинки наших коек соприкасаются. Клименкин вполне мог подложить этот нож под мою голову».

Очная ставка Клименкина и Семенова А.

Клименкин: «Уходя с вокзала домой, я попрощался с Семеновым Григорием и поцеловал его в щеку, потом ушел».

Семенов А.: «Я не помню, чтобы Клименко прощался с Григорием».

Очная ставка Клименкина и Семенова Г.

Семенов Г.: «Я не помню, чтобы Клименкин со мной прощался».

Дополнительные показания Семенова А., взятые старшим следователем прокуратуры города Мары, юристом 1-го класса Абаевым:

«…Уходя с вокзала, Клименко ни с кем не прощался и ничего не сказал… В больнице женщина указала на Клименко Виктора. Она его опознала по внешности, росту и по одежде, даже знала она, что он заикается. Нас всех показали вместе, и она твердо опознала его и показала на него, поэтому считаю, что Клименко Виктор напал на нее и нанес ножевые ранения, отчего она дня через четыре скончалась… Написано мною собственноручно».

СУД

Из постановления о предании суду Клименкина Виктора Петровича, 1949 года рождения:

«…По делу собраны достаточные доказательства для рассмотрения его в судебном заседании, грубых процессуальных нарушений не усматривается, обвинительное заключение составлено в соответствии с имеющимися в деле материалами, имеются основания для предания обвиняемого суду». Подпись: член Верховного суда ТССР Т. Джапаров.

Выездная сессия Верховного суда ТССР состоялась в клубе ПМК-19 треста Марыстрой 28 августа 1970 года. Заседание открылось около 12 часов дня. Закончилось в 6 часов вечера. Было опрошено 7 (семь) свидетелей. Народу в клубе было много — мест для сидящих не хватало, стояли у стен и в дверях. Присутствовала приехавшая из Новосибирской области мать Клименкина.

Прокурор Джумаев, считая подсудимого виновным по статьям 106 пп. 1, 6, 8 (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах), 157 ч. III (разбой) и 249 ч. III (изготовление и хранение холодного оружия) УК ТССР, потребовал по совокупности преступлений приговорить В. Клименкина к высшей, исключительной мере наказания — расстрелу.

Адвокат Агаджаев, молчавший в течение всего процесса, в короткой заключительной речи сказал:

— Я считаю, что обвинение по статьям 106 пп. 1, 6, 8 и 157 ч. III следствием не доказано. А статью 249 ч. III я считаю доказанной. Но, учитывая молодость, прошу суд определить Клименкину минимальную меру наказания.

— Значит, ты такой же, как он, — подал реплику прокурор Джумаев.

— Допустим, — ответил ему Агаджаев и сел.

Последнее слово подсудимого:

«Прошу вас отнестись гуманно, так как за собой вину не чувствую».

Суд приговорил Клименкина Виктора Петровича к высшей, исключительной мере наказания — смертной казни.

Протокол судебного заседания от 28 августа 1970 года уместился на 13 листах рукописного текста.

Клименкину, сидящему в ожидании расстрела, предлагали подписать прошение о помиловании. «Подписать — значит признать себя виновным в том, чего я не совершал. Лучше я умру честным, чем буду жить как убийца», — сказал Клименкин и категорически отказался подписать прошение.

ЗАЩИТА

ИНСПЕКТОР УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

Виктору Тиграновичу Каспарову повезло. Идеалом для него был отец. Заслуженный чекист республики, бывший прокурор города Мары. Он умер, когда Виктору было восемнадцать, и теперь, по прошествии полутора десятков лет, личность отца для него не только не потускнела, но как раз наоборот, стала ярче, чище. Отсеялись случайные, незначительные черты, осталось самое главное. Честность и прямота. Аккуратность, пунктуальность, подтянутость. И при этом — общительность, любовь к людям, немелочность.

Какими сложными ни казались бы Виктору Каспарову ситуации, в которые он волею судеб попадал, он твердо знал одно: надо поступать так, как поступил бы на его месте отец. А это значит быть честным, бесстрашным — и не юлить. Нет ничего сильнее правды, и что бы ни произошло на пути к ней, главное — выстоять; Потому что правда все равно победит. Тут может помешать только одно — страх. Страха быть не должно.

Однажды он случайно услышал от какой-то женщины: каждый человек рождается с двумя погонами. На одном погоне пишутся его добрые дела. На другом — злые. До сорока лет записи злых дел смываются дождем, но после сорока — остаются. Каспарову было тогда около тридцати, и он подумал: после сорока ли? Мысль пойти по стопам отца зародилась тогда же. Однако судьба распорядилась иначе. Он закончил Туркменский сельскохозяйственный институт. Но в марте 1970 года партийной организацией предприятия был направлен на обучение, а затем на следственную работу в органы МВД республики. Виктор Каспаров знал: он сделает все, чтобы доверие оправдать. Он помнил торжественную обстановку, слова, сказанные секретарем обкома: «Мы верим в вас, мы надеемся, что вы будете таким же честным, принципиальным, как ваш отец…»

Из сослуживцев поначалу симпатичнее всех казался старший следователь Ахмет Ахатов. Юрист с высшим образованием, ровесник Каспарова, он был энергичен, уверен в себе, оперативен, решителен. «Ты пока что неопытен, так? — сказал Ахмет в один из первых дней их знакомства. — Но ты слушайся меня, у меня большой опыт. Будь поближе ко мне, вникай, я постараюсь, чтобы ты все усвоил». Они стали почти приятелями. Однако не прошло и недели, как некоторые черточки Ахатова стали настораживать Виктора. Слишком много он говорил о своих способностях, безошибочном чутье, непререкаемом авторитете. Но на деле часто не выполнял даже элементарного, что требовалось от следователя.

После допроса Клименкина Каспаров был почти уверен: Ахатов опять руководствуется только «чутьем». Его поразила быстрота ареста Клименкина, поспешный доклад Ахатова начальству из Ашхабада, удручающее расхождение показаний подозреваемого с версией следователя. Ахатов же, по всей видимости, настолько уверился уже в своей правоте, что и не пытался исследовать никаких других версий. Собственно, он так и сказал Каспарову: «Мое чутье мне подсказывает: напал Клименкин. Я знаю, что говорю. Погоди, закончу следствие, ты убедишься». И Каспаров ждал.

За это время он много раз в подробностях вспоминал то памятное утро, 26 апреля. И чем больше припоминал, тем больше не нравилась ему эта история. Экспертиза подтвердила: ни на ноже, ни на одежде Клименкина нет следов крови. Он понял еще и другое: в больнице Ахатов допустил вопиющие нарушения процессуального закона.

Дело в том, что по закону вместе с опознаваемым потерпевшей должны быть предъявлены люди, не слишком отличающиеся от него по возрасту, внешности, одежде. Ахатов же выставил перед потерпевшей людей совершенно разного возраста (от 20 до 45 лет), не похожих друг на друга, и только на одном из них — на Клименкине — был надет пиджак. Остальные были в рубашках. Хотя опознание как раз и проводилось по пиджаку. Все разговоры в больничной палате велись на туркменском языке, никто не переводил ни того, что говорил Ахатов, ни того, что ему ответила женщина. А опознаваемый — русский — и не знает туркменского языка. И, наконец, самое главное: во время опознания за спиной Клименкина стоял милиционер в форме и держал его за руку, тем самым как бы подсказывая потерпевшей, кого нужно опознать. Клименкин расписался в акте, по-видимому, в крайней растерянности.

И все-таки Каспаров ждал. Может быть, Ахатов чего-то не говорит ему? Может быть, есть еще какие-то доказательства, о которых он, Каспаров, не знает?

Несколько раз подходил к Ахатову, спрашивал, как дела. «А что, все в порядке, все ясно», — отвечал Ахмет Ахатов. «Ты собираешься брать пробы известки со стены, пробы земли с пола на месте происшествия, делать трассологическую экспертизу одежды пострадавшей? Ты записал номера машин на стоянке около станции?» — спросил Каспаров в первый же день дознания. «Послушай, не мешай! Я знаю, что делаю», — раздраженно ответил тогда Ахатов. Вместе составляли план места происшествия. Каспаров чертил, измерял. Но уже тогда отметил: нет и речи о хронометраже времени, не учитывается расстояние от места происшествия до места, где арестовали Клименкина. Ведь его арестовали в общежитии, в постели, спящего, а после нападения на старую женщину прошло очень немного времени. Мог ли преступник за это время дойти до дома и улечься спать как ни в чем не бывало? Не был ли Клименкин уже в общежитии или по дороге к нему, когда происходило нападение в туалете? Ведь это было бы алиби. Похоже, ни одной версии, кроме первоначальной, что напавший — Клименкин, так и не собирался исследовать Ахатов. А время шло.

30 апреля — через четыре дня после разбойного нападения — женщина умерла. Теперь Клименкина должны судить как убийцу.

Каспарову нужно было ехать на стажировку в Ашхабад. Но и там, в Ашхабаде, дело Клименкина не давало ему покоя. Он говорил с юристами, советовался. Перечитывал учебники криминалистики… Вернулся в Мары в июне. И вновь завел разговор с Ахатовым о деле Клименкина.

— Опять ты свое! — с искренним огорчением сказал Ахатов. — Я же тебе говорю: дело ясное! Зачем пустым заниматься? Что ты все мудришь? Зачем время терять? У меня других дел знаешь сколько! Ты слушай меня. Я сделаю из тебя хорошего следователя.

Каспаров молчал. Давно заметил он, что и в других делах Ахатов невнимателен, груб, слишком спешит. Не так представлял себе Каспаров работу следователя! Похоже, не истина интересовала Ахатова. Ему лишь бы поскорей отчитаться, скинуть дело с плеч. А ведь от этого зависели судьбы людей!

Нет, больше терпеть нельзя. Несколько дней сидел, составлял докладную записку о нарушениях законности в линейном отделении милиции станции Мары. И отвез ее в Ашхабад заместителю министра внутренних дел республики.

Процедура «показательного» процесса поразила Каспарова. Выступления нескольких свидетелей были совершенно неубедительны, их показания ничего не доказывали, суд не задавал им вопросов. Обвинительная речь прокурора носила общий характер. Он говорил о том, как должны вести себя люди в возрасте подсудимого, без конца напирал на его прошлое, приводил примеры. «Ты тюбик, начиненный чем-то порочным», — с пафосом обратился он к подсудимому. И — ни одного веского доказательства его преступления.

Зачитав приговор, судья, обращаясь к матери осужденного, заявил:

— Вы не беспокойтесь, вещи вашего сына — новая сорочка, коричневый костюм, ботинки — после исполнения приговора будут отправлены вам посылкой.

С матерью стало плохо.

Когда Клименкина выводили из здания клуба, где происходил суд, и вели к машине, мать подошла к нему и дотронулась до плеча, чтобы попрощаться. Начальник конвоя оттолкнул ее. Мать упала и ударилась головой о каменный борт арыка. Клименкина увезли. На другой машине — «Скорой помощи» — увезли мать.

Люди, бывшие на процессе, не скрывали своего возмущения. Тут же послали коллективную телеграмму в Президиум Верховного Совета СССР.

ЗАЩИТНИК

Во все времена, при любых общественных системах всегда существует вероятность проявления человеческой недобросовестности, злой воли, жестокости. И все же настоящая трагедия происходит не тогда, когда действуют люди злые. Настоящая трагедия — когда бездействуют добрые.

Каспаров не мог спать. Больше всего его мучила мысль о том, что он был прав, что с самого начала он видел: творится беззаконие. Да, он говорил с Ахатовым, он даже составил докладную записку и отвез ее в Ашхабад, он боролся. Но — недостаточно. Невинному грозит смертная казнь.

И он, Каспаров, косвенный виновник этого. Свидетель.

Он представлял себя на месте Клименкина. Вот он, двадцатилетний парень, сидит в камере смертников и ждет: когда? …Вот, кажется, идут за ним. Да, это за ним. И — все. Все. И ничего уже не поправишь, не изменишь. Бесполезны крики, мольбы. Умереть за идею, умереть за правду — почетно. Но тут… И люди никогда не узнают, что он невиновен, он останется в их памяти как убийца. Для настоящего преступника, ожидающего смертной казни за свои преступления перед людьми, эти часы тоже ужасны, но они все же заслуженны, и осужденный может хотя бы облегчить свою душу раскаянием. Но если ты невиновен и все-таки погибнешь от руки правосудия, а истинные преступники будут гулять на свободе и натворят еще всякого, ты же в глазах твоих близких так и останешься преступником навечно, и никто не сможет уже…

Да, час действительно пробил. Каспаров понял: он должен лететь в Москву. Он. Это судьба. Никто не сможет объяснить лучше, чем он. Даже мать Клименкина не сможет. Мать приедет, чтобы пригласить адвоката, когда они подадут жалобу. А сейчас должен лететь он. Немедленно. В Москве разберутся, поймут. И помогут. Он был на опознании, он первым допрашивал Клименкина, он хорошо знает Ахатова, знает порядки в ЛОМе. Он все расскажет. Там разберутся. Другого выхода нет. Приговор, подписанный судебной коллегией Верховного суда Туркмении, окончательный и обжалованию в республике не подлежит. Только Москва может помочь, Верховный суд СССР.

Нелегко принять такое решение, а приняв, как же трудно осуществить! От города Мары нужно сначала лететь на самолете до Ашхабада. Оттуда — прямой рейс на Москву. А там как сложится? Неделя нужна, не меньше. И деньги на дорогу.

Помогли родственники, сослуживцы, друзья. Больше всех — дальний родственник, Юрий Тихонов, летчик. Он был на процессе, все видел.

— Лети — и быстрее, — сказал он Каспарову. — Я тебе помогу.

Сам взял билет на самолет, пришел к Виктору.

— Собирайся при мне, я знаю, что ты медлителен. Через три часа твой самолет… Машина есть, я тебя провожу.

— Как, уже? — сказал Виктор Каспаров.

В три часа ночи он был в Москве.

Сомнения, колебания, неуверенность — как портят они нашу жизнь, как лишают нас силы! Но здесь речь не о себе — речь о другом. И на самом деле о жизни и смерти. И о правде. На людей действует искренняя уверенность. В Президиуме Верховного Совета СССР Каспарова приняли вне очереди. Выслушали. Минут сорок он излагал обстоятельства дела женщине-консультанту. Просил прежде всего: немедленно задержать исполнение приговора. Консультант заверила, что примет все меры.

— Сегодня же мы свяжемся с Прокуратурой Союза, — пообещала она.

— Я сам туда направляюсь, — сказал Виктор Каспаров.

Женщина внимательно посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала. — Если будут трудности, звоните мне. Вот по этому телефону.

Вышел. Вздохнул с облегчением… Главное сделано, однако расслабляться рано.

В приемной Прокуратуры Союза — огромная очередь. Растерялся даже: вот оно, непредвиденное препятствие. С трудом преодолел внезапную апатию, сковавшую тело.

— Товарищи, я приехал издалека, — обратился он к людям в очереди. — Невиновному человеку грозит смертная казнь. Срочно нужна помощь, остаются считанные часы.

Люди у окошка расступились… Пропуск — в руках. Наконец — нужный кабинет. Небольшая комната, женщина, довольно молодая.

— Слушаю вас…

Начал все снова. С подробностями. Рассказывал почти два часа. Женщина внимательно слушала. Спросила, давно ли он сам работает в органах.

— Недавно, — ответил он.

— Вот видите, — сказала женщина. — У вас нет опыта. Вы можете ошибаться. Вы, например, заявляете о всевозможных экспертизах, а есть ли время на них? Ведь время работает на преступника, не так ли? Может быть, тот следователь поступил как раз правильно? В том, о чем вы говорите, слишком много теории…

— Какая же это теория! — прервал ее Каспаров. — Человека приговорили к смертной казни! Его вот-вот расстреляют. Я же не прошу вас оправдать его, я настаиваю на том, что необходимо пересмотреть дело. Я говорю о вопиющих нарушениях закона и за свои слова отвечаю.

— Хорошо, — смягчилась женщина. — Изложите все в письменном виде и принесите нам. А мы пока примем меры, чтобы задержать исполнение приговора.

Вышел, теперь еще более уверенный, что самого страшного не случится. В горле першило — слишком много волнений, слишком много слов в этот бесконечный день. С утра, вернее, с ночи — с тех пор, как ступил на землю в аэропорту Домодедово, — не ел, не пил. Только теперь впервые позволил себе немного расслабиться — выпил газированной воды из автомата… Отец был бы доволен, промелькнула мысль. Но отогнал ее тотчас. На очереди, может быть, самое главное — Верховный суд.

Кончался рабочий день, но Каспаров все же занят очередь в приемной. Ему казалось, что необходимо успеть сегодня, это очень важно. Именно сегодня! Его принял человек средних лет, очень представительный, внимательный и спокойный. Фамилия — Воронов. Просторный кабинет, столы буквой Т. Все основательно солидно. Зеленое сукно.

— Я слушаю вас, — приветливо обратился Вячеслав Владимирович Воронов к Виктору Каспарову.

ВЕРХОВНЫЙ СУД

Телеграмма: «Ашхабад, Верхсуд.

Вышлите дело Клименкина Виктора Петровича осужденного двадцать восьмого августа тчк Исполнение приговора приостанавливаю

Зампред Верхсуда Союза Кузьмин

18/IX-70 г.».

ПРОТЕСТ

В Судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда Союза ССР.

«Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Туркменской ССР Клименкин В. П. осужден за незаконное хранение оружия, разбой и умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах…

Согласно ст. 14 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик суд, прокурор, следователь и лицо, производящее дознание, обязаны принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, выявить как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого обстоятельства. Требования упомянутой статьи закона по делу Клименкина в должной мере не были выполнены как органами расследования, так и судом. В результате по делу остались неисследованными весьма существенные обстоятельства.

Из истории болезни Амандурдыевой усматривается, что она была доставлена в больницу в 3 час. 30 мин. 26 апреля 1970 г. Принимавшему ее врачу она заявила, что около вокзала на нее напали незнакомые люди и нанесли ей несколько ударов ножом. Это заявление осталось непроверенным. Ни потерпевшая, ни врач, ни другие лица поэтому вопросу не допрошены. Судя по записи, на Амандурдыеву напали несколько человек. В связи с этим надлежало проверить, нет ли таких лиц, с которыми потерпевшая или члены ее семьи находились в плохих взаимоотношениях и которые могли напасть на нее из мести или других побуждений, исследовать иные возможные версии. Однако органами следствия эти обстоятельства не проверялись…

Виновность Клименкина в нападении на Амандурдыеву суд обосновал ее показаниями и фактом опознания ею Клименкина.

Однако из дела видно, что опознание Клименкина органами расследования произведено с грубым нарушением требований ст. 165 УПК Туркменской ССР: Клименкин, родившийся в 1949 году, был предъявлен в группе лиц 1926, 1945 и 1942 годов рождения, резко отличавшихся от него по возрасту; в какой одежде были предъявленные к опознанию лица, в том числе и Клименкин, не описано…

Необходимо проверить адресованное в Верховный суд СССР письмо инспектора уголовного розыска линейного отделения милиции Каспарова. В своем письме Каспаров указывает, что он принимал участие в расследовании уголовного дела по обвинению Клименкина и был очевидцем грубого нарушения закона работниками милиции при задержании Клименкина, при предъявлении его потерпевшей для опознания и при проведении других следственных действий…

Учитывая изложенное и руководствуясь ст. 15 Положения о Верховном суде СССР,

ПРОШУ

Приговор судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда ТССР от 28 августа 1970 года в отношении Клименкина Виктора Петровича отменить и дело о нем направить на новое расследование.

26/Х-70 г.

Заместитель Председателя Верховного суда Союза ССР

С. Г. Баринов».

Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда СССР Протест был удовлетворен.

Определение коллегии было напечатано в «Бюллетене Верховного суда СССР» (71, № 2) под заголовком: «Опознание личности обвиняемого, произведенное с нарушением требований уголовно-процессуального закона, не может быть положено в основание приговора».

В городе Мары следователь Абаев начал дополнительное расследование.

БОРЬБА

АДВОКАТ

Московский адвокат Рихард Францевич Беднорц встретил своего знакомого, адвоката Сафонова.

— Послушай, Рихард, — по привычке Сафонов взял собеседника за пуговицу. — Хочешь, удружу?

— А что такое? — улыбаясь, спросил Рихард Францевич.

— Дело есть. Такие дела бывают раз в жизни. Хочешь?

И Сафонов в общих чертах рассказал о деле Клименкина.

— Парень не виноват, это ясно, — резюмировал он свой рассказ. — Ситуация понятна как дважды два. Взяли первого попавшегося — тем более что он ранее судим. Решили: такого никто защищать не будет. А там инспектор угрозыска нашелся порядочный — сюда, в Москву, приезжал. А потом — мать осужденного, она со мной договор заключила. Истребовали дело, я жалобу написал. Одну деталь обнаружил, прелюбопытнейшую. Запись в истории болезни. Врач Кадыров со слов больной записал, а медсестра Хачатурова подтвердила «напали незнакомые люди». «Люди»! — понял. По версии же обвинения, которая сложилась в первые минуты, «напал парень в коричневом пиджаке, рыжий, в разговоре заикается». Эта фраза у всех допрошенных фигурирует в одной и той же редакции. Есть там такой следователь ЛОМа — Ахатов, — похоже, его изобретение. А тут — «люди». И еще. Знаешь, зачем старики Амандурдыевы в Мары приехали? Сына своего навестить. Он за изнасилование девочки сидит, понял? Кровная месть — очень похоже. Ты же знаешь, что она, увы, «кое-где у нас порой» еще встречается… Но где уж эту версию исследовать. Трудно. И чревато! А тут парнишка подвернулся с судимостями. Вот и козлик… В два счета — и под расстрел! Приговор Москва теперь отменила, будет новый процесс. Ну, возьмешься?

— А ты чего же? — спросил Рихард Францевич.

— Да я, понимаешь, никак не могу. К сожалению. Нужно в Туркмению ехать, а у меня обстоятельства. Ну?

И Беднорц согласился.

ГАЗЕТА

18 марта 1971 года в редакцию «Литературной газеты» пришла телеграмма:

«Просим срочно командировать корреспондента Мары Туркменской ССР необходимо спасти жизнь 20-летнего Клименкина Виктора, против которого без доказательств было сфабриковано уголовное дело тчк Нарушив социалистическую законность нормы советской морали приговорили Клименкина к смертной казни приговор был отменен Москвой тчк Готовится новая судебная расправа Подробный материал выслан редакции 15 марта.

Просим вас предотвратить произвол Коллектив рабочих фабрики «Победа».

22 марта редакция получила жалобы, Каспарова и Сафонова.

Затем пришла еще одна телеграмма:

«Главному редактору «Литературной газеты» делегату XXIV съезда КПСС от невесты осужденного Виктора Клименкина тчк Прошу вас срочно командировать Мары Туркменской ССР корреспондента на суд который состоится в начале апреля…»

Было решено послать корреспондента на второй процесс по делу Клименкина.

СОМНЕНИЯ

Первое знакомство с делом Клименкина в городском суде Мары убедило Беднорца в том, что Сафонов был совершенно прав. Внимательно прочитав и второй том — доследование Абаева, Беднорц пришел к выводу: следствие не продвинулось ни на шаг в поисках истины. Абаев не только не пытался исследовать новые версии, на что недвусмысленно было указано в Определении Верховного суда Союза, но с упорством шел по старому пути. Вместо исследования других версий к делу была приложена справка о том, что брат девочки, изнасилованной сыном Амандурдыевых, служит в армии, а потому он якобы не мог быть в Мары в тот день, 26 апреля. И — протокол поверхностного опроса соседей, которые, разумеется, в один голос заявляли, что взаимоотношения с Амандурдыевыми у них всегда были безоблачными. Вызывали недоумение бесконечные повторные допросы в связи с опознанием. Исходя из того же Определения, следователю вовсе не нужно было добывать показания Анатолия Семенова и других свидетелей о том, опознала потерпевшая Клименкина или не опознала. Необходимо было установить: были нарушения во время опознания или не были. Если были — а они, судя по всему, были, — то уже не имеет значения, указала потерпевшая твердо[1] на Клименкина или нет. Ведь в Определении ясно сказано: «Опознание личности обвиняемого, произведенное с нарушением закона, не может быть положено в основание приговора». Следствие же только тем и занималось, что пыталось положить в основание приговора именно опознание.

Правда, в деле появился новый, вынырнувший неизвестно откуда свидетель Хадыр Ичилов. Допрошен он был почему-то не в Мары, а в Чарджоу тамошним следователем Задорожным. Этот Ичилов якобы был в ту роковую ночь — 26 апреля — под навесом станции Мары. И видел, что один из молодых ребят «играл ножом с черной рукояткой». И еще «видел» он, как этот самый парень, «играя ножом», встал и пошел вслед за женщиной. Ичилов был на станции не один, а со своими знакомыми — с кем именно, он не помнил, но обещал выяснить. Они якобы подтвердят. «Кто со мной был в ту ночь на вокзале, я не знаю, но постараюсь узнать» — так были записаны его слова в протоколе. Как же это он узнает? Любопытно…

Заявление Ичилова в какой-то степени совпадало с тем, что показал на одном из допросов Клименкин, а также муж потерпевшей, Тиркишев Амандурды. Оба они говорили, что под навесом на мешках с картошкой сидели два железнодорожника…

Беднорц почувствовал, как сердце его внезапно дало сбой, а во рту появился неприятный саднящий привкус. «Подвергай все сомнению, подвергай все сомнению, — вспомнилось привычное правило. — Только это поможет добраться до истины». А вдруг все же?..

Ведь прямых доказательств невиновности Клименкина нет.

СВИДАНИЕ В ИЗОЛЯТОРЕ

Открылась дверь, и адвокат Беднорц увидел невысокого двадцатилетнего паренька, стриженного наголо, бледного.

— З-здравствуйте, — сказал паренек, заикаясь.

— Здравствуйте.

Рихард Францевич внимательно смотрел на своего подзащитного.

— Садитесь. Я ваш адвокат. Из Москвы. Буду вас защищать. Давайте подумаем, как это лучше всего сделать…

Разговаривая с Клименкиным, он несколько раз замечал, что хотя этот паренек волнуется и даже заикается от волнения или вдруг начинает возмущаться либо приемами следователей, либо показаниями некоторых свидетелей, но держится так, будто вся эта история его не очень-то и касается. То есть как будто бы ему даже требуется усилие, чтобы вникать в подробности дела, юридические тонкости, хотя речь ведь идет о его, Клименкина, жизни и смерти. Жизни или смерти. Трудно было поверить, что именно этот парень сидел несколько месяцев в ожидании исполнения приговора. Ведь до телеграммы заместителя Председателя Верховного суда Союза Кузьмина он имел все основания ждать, что со дня на день за ним придут… Да и сейчас, собственно, не решено ничего. Так что еще неизвестно… Казалось, однако, что он ведет себя так, будто вся эта борьба идет вовсе и не за него. Как будто и сомнений не было у него, что приговор не будет приведен в исполнение. Как будто все эти месяцы он просто сидит и ждет, когда же его наконец освободят.

Выходя на солнечную улицу города, Рихард Францевич испытал чувство облегчения. Он был почти уверен в невиновности своего подзащитного. А это очень важно. Защищать, коли взялся за это дело, нужно в любом случае. Но каково защищать убийцу? Сейчас же на основании тех материалов, которые собраны следствием, было ясно: доказательств виновности Клименкина нет. Хотя преступление всегда нелогично, однако ясно же, что есть у каждого человека грань, за которую тот не может перейти. Клименкин не мог зверски напасть на старую женщину. Но тогда… Тогда все равно ведь есть кто-то, кто это сделал. Следователи этим не занимались.

В разговоре с Клименкиным адвокат узнал очень важную для дела деталь. Сидя в следственном изоляторе после отмены первого приговора, Клименкин общался с другими заключенными, и два парня — он запомнил их фамилии — слышали, как сын убитой Амандурдыевой рассказывал о том, что будто бы в день преступления отец приезжал на свидание с ним и сказал: «На мать напали несколько человек». Несколько. А это — ниточка.

После записей врача Кадырова и медсестры Хачатуровой, о которых упоминал еще Сафонов, это было уже третье такое свидетельство. Почему же оно не заинтересовало следователей?

СУДЬЯ АЛЛАНАЗАРОВ

Один из лучших судей Туркмении, член Верховного суда ТССР, Худайберды Алланазаров, был членом Союза советских писателей. Хотя он и закончил юридический факультет университета пятнадцать лет назад, однако долгое время работал не в суде, а в издательстве. Писал очерки, рассказы и повести, переводил произведения русских и таджикских писателей на туркменский язык. В его переводе на туркменском вышел сборник повестей и рассказов В. Г. Короленко, вторая книга «Жизнь Клима Самгина» М. Горького, произведения Льва Толстого и Чехова.

С 1969 года Худайберды Алланазаров стал судьей.

Однако он продолжал переводить и писать. Писал очерки и на судебные темы. В результате — несколько человек, необоснованно осужденных, получили свободу. За один из очерков, который назывался «Ферзевый гамбит прокурора», на Алланазарова обиделась прокуратура: «Или пусть работает, или пусть пишет, а в наши дела не вмешивается». Однако благодаря этому очерку два учителя, необоснованно осужденных, были освобождены…

Одна профессия не только не мешает, а наоборот, помогает другой — так считал член Верховного суда Туркмении Худайберды Алланазаров. Ибо что такое литература, как не попытка понять людей и помочь им? И что такое в конце концов суд, если не то же самое?

13 апреля 1971 года председательствующий Алланазаров открыл второй процесс по делу Клименкина.

ВТОРОЙ ПРОЦЕСС

В самом начале процесса адвокат Беднорц подал ходатайство о направлении дела на новое, дополнительное расследование. Он хотел сразу же определить свою позицию по отношению к материалам предварительного следствия.

Судья Алланазаров понял поступок адвоката. Он тоже видел серьезные просчеты в деле. Однако хотел удостовериться в этом на суде. Кроме того, считал, что судебное разбирательство сможет хоть как-то восполнить недостатки предварительного следствия. Возвращение дела на новое доследование ничего не даст, ибо следствие уже заняло твердокаменную позицию, это было ясно. Только судебное разбирательство поможет высветить темные углы, пролить свет на нераскрытые обстоятельства дела.

Суд отклонил ходатайство адвоката.

Заседание началось.

Оно продолжалось четыре дня. Был допрошен обвиняемый, а также представитель потерпевшей — сын, Реджеп, этапированный из тюрьмы. И еще 21 свидетель.

Любопытными были неожиданные показания Анатолия Семенова.

«Следователь нагнулся к потерпевшей и начал ей что-то говорить на туркменском языке, переводчика не было, и нам никто не переводил. Потерпевшая ничего не говорила, а лишь махнула рукой, но на кого, я не видел даже. Все это время Клименкин молчал, а когда его начали арестовывать, то он возмущался. Семенов Григорий сразу упал в обморок. Показания, которые я давал ранее, не верны, так как я их давал по принуждению. На допросах следователь мне угрожал, чтобы я давал такие показания. Он бил меня по шее и наступал каблуком на пальцы ног. В то время я был условно освобожден с направлением на работу, и следователь мне говорил, что меня снова посадят в тюрьму. На судебном заседании я также давал ложные показания, затем, после суда, я написал письмо Генеральному прокурору, где все описал, но свой обратный адрес я не писал. Об этом знает мать Клименкина».

Но еще большее значение для суда имели показания милиционера Бердыева.

— Где вы стояли во время опознания? — спросил адвокат Беднорц.

— За Клименкиным.

— А что вы делали?

— Держал его за руку, — как ни в чем не бывало ответил Бердыев.

— Зачем?

— Мне велели, я и держал…

— Прошу занести показания свидетеля в протокол! — сказал Беднорц.

Эти показания начисто лишали опознание юридической силы.

Были зачитаны показания Хадыра Ичилова, хотя сам он не явился в суд.

Адвокат Беднорц начал выяснять, кто записал фамилию Ичилова.

— Я записал Ичилова! — заявил милиционер Гельдыев.

— Нет, я, — возразил ему Хасанов.

— Где записка с фамилией Ичилова? — спросил Беднорц.

— Отдал Абаеву, — сказал Гельдыев.

— Не было никакой записки, — отмахнулся следователь Абаев.

Теперь Беднорц был уверен, что Ичилов — подставное лицо. Он потребовал немедленно вызвать свидетеля в суд, ибо понимал, что при случае следствие обязательно ухватится за эту соломинку. Однако Ичилов в суд так и не явился.

Худайберды Алланазаров держался невозмутимо. Судья не имеет права поддаваться эмоциям. Однако день ото дня росла в нем досада. На следствие, на свидетелей. Показания свидетелей были противоречивы и путанны. Следствие проведено чрезвычайно поверхностно. Не сделано очень многое, а время безнадежно упущено. Особенное внимание обращали на себя показания А. Семенова на суде, совершенно не соответствующие тем, какие он давал на предварительном следствии. Эти показания были прямо-таки сенсационными и сильно меняли дело. Кроме того, в процессе судебного разбирательства было выяснено, что врачи, лечившие Амандурдыеву, не заметили у нее проникающего ранения в почку. Частично именно в результате неправильного лечения потерпевшая и умерла! Ясно, что это вполне могло повлиять на показания врачей — выгораживая себя, они могли быть теперь необъективны…

Внутреннее возмущение Алланазарова росло, он удостоверился в том, что, принимая дело к слушанию, поступил, несомненно, правильно. Многое прояснилось.

Последним на суде выступил Каспаров.

— 26 апреля 1970 года в восемь часов тридцать минут утра я пришел на дежурство в линейное отделение милиции… — начал он.

Темноволосый, худощавый, с большими карими глазами человек держался прямо и говорил спокойно, убедительно, четко произнося каждое слово.

Никто не перебивал его, не задавал вопросов. Он проговорил почти час. Судья поблагодарил его, Каспаров вышел.

На этом судебное заседание закончилось.

А через два дня было вынесено определение: «Судебная коллегия считает, что при такой неполноте предварительного следствия невозможно вынести в отношении Клименкина В. П. оправдательного или обвинительного приговора… Поскольку допущенные по делу недостатки не могут быть устранены в судебном заседании, дело по обвинению Клименкина В. П. подлежит направлению на доследование».

Было вынесено также частное определение, в котором говорилось: «Данное уголовное дело расследовано с грубым нарушением требовании ст. 15 УПК ТССР о всестороннем выявлении как уличающих, так и оправдывающих обвиняемого, а также отягчающих и смягчающих его вину обстоятельств… А в ходе настоящего судебного разбирательства выявлен возмутительный факт — милиционер Бердыев во время опознания держал за руку опознаваемого Клименкина В. II. Допрошенный в качестве свидетеля Ахатов — следователь линейного отделения милиции станции Мары, проведший опознание, — в суде продемонстрировал свое пренебрежительное отношение к соблюдению уголовно-процессуальных норм… Учитывая, что такое отношение к требованиям закона не может быть терпимо со стороны работников следственных органов, и руководствуясь ст. 325 УПК ТССР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Туркменской ССР определила: о вышеизложенном довести до сведения Министерство внутренних дел СССР и поставить перед ним вопрос о том, возможно ли дальнейшее использование Ахатова на следственной работе».

— Ну, все в порядке, — весело сказал Беднорцу корреспондент «Литературной газеты», опытный юрист. — Теперь оправдают. Даже процесса не будет. Прекратят производством. За недоказанностью и невозможностью наверстать упущенное. В свое время не провели следствие, как надо, а теперь поздно. Отпустят Клименкина.

— Дай-то бог, — ответил ему Беднорц и улыбнулся.

Он был доволен процессом, своим участием в нем. И с большим уважением думал об Алланазарове.

Но ни он, ни корреспондент газеты не знали, что все только начинается. Настоящая борьба впереди.

ПОРАЖЕНИЕ

СЛЕДОВАТЕЛЬ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ

Петр Данилович Бойченко считался одним из лучших следователей прокуратуры Туркмении. Обаятельный, энергичный, подтянутый, он умел располагать к себе людей. Щедрая природа наделила его не только приятной внешностью. Все давалось ему легко, если существует такого рода талант — талант следователя, то Бойченко был наделен им в полной мере. Он умел сразу, ухватив суть дела, поймав нужную, единственно верную, с его точки зрения, версию, выделить главное и, последовательно отсекая все лишнее, докопаться до сути — раскрыть дело так, что и прокурору, и судьям, и самому преступнику все становилось ясно с предельной точностью. Он сумел овладеть искусством допроса — этой тонкой процедуры, когда из хаоса бесконечных жизненных ситуаций, из сумбура памяти каждого участника «дела» необходимо выделить — ясно, коротко и недвусмысленно — именно то, что нужно. Постепенно, кирпичик за кирпичиком, возводил он величественное здание обвинительного заключения или постановления о прекращении дела. То, что он сооружал, порой казалось реальнее, чем сама реальность, ибо в хаосе повседневности, в сумбуре разных человеческих мнений где она, объективность? Где совершенство картины?.. А у него все получалось четко и однозначно.

Конечно, каждый участник события интерпретирует его по-своему, исходит из своих собственных интересов. Но нечто объективное все же есть. Объективность — это факт события. И задача следователя так воссоздать событие, чтобы ни у кого не оставалось сомнения в единственности, а стало быть, и истинности интерпретации. И тогда, изложенная в обвинительном заключении (или в постановлении о прекращении дела), она становится несомненной и наиболее полной объективностью. Правдивее, чем сама правда. Так, очевидно, считал Бойченко. И все бы хорошо, но…

Изучив «Дело Клименкина», Петр Данилович понял: сложность дела не в запутанности показаний слишком большого числа прямых или косвенных участников, как это часто бывает. Наоборот. Сложность в крайней беспомощности тех, кто вел дело, в упущенном времени и в катастрофически малом, безнадежно малом числе улик и свидетелей. И в количестве затронутых делом лиц. Не преступников, не жертв, не свидетелей, а работников аппарата: милиции, прокуратуры, суда… Единственно серьезной, но решающей уликой могло бы стать опознание Клименкина потерпевшей. Но оно проведено так неграмотно, так плохо оформлено, что не случайно фигурировало уже в «Бюллетене Верховного суда СССР» (71; № 2) под рубрикой: как не надо проводить опознание. Эта, в сущности, единственная более или менее серьезная подпорка — насквозь гнилая, и неудивительно, что второй процесс оказался столь безрезультатным.

Грустная картина.

Однако, как всегда, когда попадались трудные, запутанные дела и поначалу казалось, что ровным счетом ничего нельзя сделать, все безнадежно, невосстановимо, невосполнимо, вдруг обнаруживались концы тех ниточек, потянув за которые, все-таки можно было кое-чего добиться. Так, в развалинах, казавшихся до того бесформенной грудой, вдруг начинают проступать уцелевшие детали — карниз, оконная рама, часть колонны, угол… — и вот уже постепенно угадывается прежний облик дома; так во время обыска, поначалу совершенно бесплодного, вдруг попадает в руки следователя клочок смятой и как будто бы совершенно бесполезной бумажки — и несколько бессвязных слов, уцелевших на ней, дают толчок мысли, которая, уцепившись за эту крохотную соломинку, добирается в конце концов до сути.

Это только поначалу кажется, что ничего сделать нельзя. Сделать всегда что-то можно. Безвыходных положений не бывает.

И в конце концов Бойченко почувствовал, что его начинает охватывать знакомый азарт.

«Петр любое дело может обыграть, он умница», — говорили о нем его приятели. «Был бы человек, а дело, если нужно, найдется» — вспоминается и такая еще поговорка, циничная, но, увы, точная в отношении потенциальных возможностей следователя. «Раз надо — сделаем!»

Оставалась дилемма: либо исследовать все вероятные версии, либо новым расследованием укрепить старую версию, что убийца — Клименкин, и он один. Что выгоднее? Что нужнее? Что проще наконец?

Бойченко принялся за работу.

Да, все бы хорошо, если бы…

ЗАЧЕМ?

Сам факт предстоящего нового суда был для Беднорца неприятным сюрпризом. Вернувшись в Москву после второго процесса, он был, как и корреспондент «Литературной газеты», уверен, что дело прекратят производством, ибо ясно: доказательств вины Клименкина нет и не будет, следствие исчерпало все свои возможности, восстановить упущенное нельзя. И если все же продолжать искать подлинного убийцу или убийц, то Клименкина-то можно оставить в покое.

Но в начале лета до него дошли слухи, что следствие по делу Клименкина идет полным ходом, взялся за него способный молодой следователь — «по важнейшим делам», — и как будто бы пытаются подвести новые подпорки под развалившееся, гнилое здание старого следствия.

Дурные предчувствия были у Рихарда Францевича. Он был почти уверен, что дело опять фабрикуется — вопреки очевидным фактам, вопреки человеческой совести, вопреки всему. Честь мундира! Сколько жертв принесено ей… Но сделать он пока ничего не мог. С горечью ждал окончания следствия и не сомневался, что мать Клименкина, конечно же, опять обратится к нему с отчаянной просьбой взять на себя защиту ее сына на новом процессе, ибо опять нависает над ним угроза расстрела. Что он ответит ей? Чем поможет? Он согласится, конечно, но как же мучительно сознавать свою беспомощность! А ведь время идет. И если не обманывают его предчувствия, то время работает против Клименкина. И на истинных виновников преступления.

В один из осенних дней Татьяна Васильевна Клименкина позвонила Беднорцу. Со слезами она просила его взять на себя защиту ее сына в предстоящем третьем процессе. Как мог он ей отказать?

НАЧАЛО ТРЕТЬЕГО ПРОЦЕССА

Третий процесс по делу Клименкина открылся 10 ноября 1971 года. Председательствующая, член Верховного суда Туркмении Наталья Гурьевна Милосердова, огласила обвинительное заключение, составленное следователем Бойченко…

Глядя в непроницаемое лицо судьи — строгой, суховатой женщины, Беднорц чувствовал: это не Алланазаров, писатель, знаток и исследователь человеческих душ, внимательный и вникающий во все тонкости. Здесь все будет по-другому.

И не ошибся.

Еще перед началом процесса, знакомясь с делом, «прибавившим в весе» на целых три тома — вот как поработал талантливый Бойченко! — Рихард Францевич понял: предчувствия не обманули его. Все было точно: ни одной новой версии не было по-настоящему исследовано, хотя формально они как будто бы и рассматривались, но только формально. Нет, всю свою энергию, весь свой недюжинный талант следователя Бойченко употребил на то самое: любыми средствами укрепить ошибочную старую версию. И надо признать: добился больших успехов… Во внешней солидности, внешней доказательности, обманчивой «красоте», «элегантности» следствия. Множество новых протоколов допросов — составленных уже не с тем унылым однообразием, как это было у Абаева, а расцвеченных подробностями, деталями, исподволь, незаметно убеждающими в искренности свидетельских показаний, — так что и бывалому человеку легко было этому гипнозу поддаться. Вдобавок показания всех важных свидетелей были записаны на магнитофон и ленты приложены к делу. Появились в деле эффектные, цветные схемы — как, например, копия генплана города Мары с районом происшествия, от вокзала до общежития, где арестовали Клименкина, множество фотографий. Вынырнул из небытия нож Клименкина — «орудие убийства» (на котором, впрочем, так и не было обнаружено следов человеческой крови!), — нож, который якобы уже был «уничтожен» после первого процесса, о чем в деле даже имелся акт. И, конечно, одним из главных героев фантастического построения Бойченко стал Ичилов — тот самый Ичилов, который вызвал опасения адвоката еще на втором процессе, но так и не явился тогда на судебное заседание. Теперь Ичилову было посвящено множество страниц, он был снят на десятках фотографий: вот он «опознает» нож Клименкина, которым якобы тот «играл», сидя на вокзале в ночь убийства, вот Ичилов «опознает» самого Клименкина среди троих стриженных наголо, как видно, тоже заключенных парией. Полный, высокий, добродушный по виду Ичилов показывал пальцем на нож, лежащий среди других ножей, якобы опознавая именно этот, на бледного, худого, унылого Клименкина (сидящего в тюрьме вот уже полтора года в ожидании еще вполне вероятной, как выясняется теперь, смертной казни)… Особенно поразил кусок газеты с небрежно оторванным краем, зачем-то подшитый к делу. Это был номер от 28 апреля 1971 года. «Новый шаг в космосе» — таков был заголовок статьи, повествующей о благополучном возвращении экипажа «Союз-10»… Поначалу Беднорц никак не мог взять в толк: зачем? Наконец понял. Для того чтобы доказать, что свет в женском туалете, где произошло нападение на старую женщину, был достаточно ярким, а потому показания потерпевшей о «коричневом пиджаке» и «рыжих волосах» парня могли считаться достоверными, для этого вот Бойченко водил понятых на место происшествия и давал читать этот кусок газеты… Это пахло кощунством, но что до того следователю, который уже не видит ничего вокруг, кроме цели, на пути к которой стремится использовать любые средства!

Тома полтора были посвящены Каспарову. Допросы, его очные ставки с Клименкиным, участниками опознания, другими свидетелями, справки, характеристики, телеграммы, которые посылал он по инстанциям вместе с матерью Клименкина и невестой Светланой. И везде, везде попытки любым способом дискредитировать и его, и мать, и невесту и тем самым ослабить их показания. Показания свидетелей защиты. С особым удивлением обнаружил Беднорц официальные, на бланках, «Постановления о прекращении уголовного дела» — на мать и на Светлану! За то, что они якобы куда-то ходили, с кем-то встречались, кого-то якобы «пытались склонить к даче ложных показаний», следователь заводил, значит, на них уголовное дело! И, разумеется, «прекращал», хотел таким образом еще и еще запугать свидетелей. А против Каспарова… Беднорц не поверил своим глазам: против Каспарова Бойченко возбудил уголовное дело с выделением его в отдельное производство! Это уже совсем не лезло ни в какие ворота. Что ж получалось? Явный лжесвидетель Ичилов использовался всячески в выгодах следствия, а вот истинный и, пожалуй, самый толковый свидетель, Каспаров, квалифицировался следователем как лжесвидетель, с заведением на него уголовного дела!

И весь этот яркий, злой винегрет, иллюстрированную, озвученную магнитофонными записями, неприглядную смесь эту венчало обвинительное заключение на 27 листах убористого, в один интервал, машинописного текста. Составленное с недюжинным умением, мастерски. Ловко обойдены прорехи, умело подчеркнуты «уличающие» обстоятельства и детали, которым придана эмоциональная видимость убедительности…

Руки опускались после просмотра всех «иллюстраций» и прочтения захватывающего финального текста обвинительного заключения. Если спектакль теперь будет поставлен с таким же блеском… Да, лихо поработал Бойченко!

Первым на третьем процессе был допрошен подсудимый Клименкин.

Он подтвердил, что милиционер ЛОМа держал его за руку во время опознания.

«Кто-либо из работников следствия к вам в камеру заходил, допрашивал вас в камере?» — спросил адвокат.

«Ко мне подсадили Завитдинова, он был два дня, его часто брали, видимо, на допросы. Я спросил, почему тебя так часто берут? Он ответил: следователь мне сказал, чтобы я узнал, как ты будешь вести себя в камере. Просили его подписать протокол, где я будто бы признался ему, что это я убил женщину. Но он отказался. Потом его вообще от меня увели.

— Завитдинов интересовался, за что вы сидите?

— Да, я ему говорил, что сижу сам не знаю за что, обвиняют меня в убийстве какой-то женщины. Я прошу суд вызвать его в качестве свидетеля, он подтвердит то, о чем я рассказал. Ребята, которые тоже сидели в камере, все это слышали. Они тоже могут подтвердить…»

СУДЬЯ МИЛОСЕРДОВА

Глядя на Клименкина, Беднорц думал: сомнения прочь! Вот теперь, в эти часы решается судьба человека, для которого он — защитник. Он должен сделать все, чтобы справедливость восторжествовала. И он сделает все.

В глубине души Беднорц все-таки надеялся: во время судебного разбирательства правда будет восстановлена, фантастические построения Бойченко рухнут под напором свидетельских показаний. То, чего следователю удалось добиться от свидетелей в тиши кабинета один на один, в столь неравном психологически положении, не выдержит проверки в судебном зале, перед лицом стольких людей. А он, Беднорц, официальный защитник, имеет право задавать вопросы, заявлять ходатайства, и судья, конечно, не сможет идти вопреки логике, вопреки истине. Вот она, великая правда суда народного, суда гласного — то есть в присутствии многих живых людей — тех людей, ради которых и вершится суд над преступником и преступлениями. Ради них и от имени их.

Однако первые же действия Натальи Гурьевны Милосердовой насторожили его. После допроса Клименкина Беднорц немедленно поддержал просьбу Клименкина о вызове в суд свидетеля Завитдинова. Просьба его была судом отклонена. Почему?

Начались допросы других свидетелей по делу. И все больше складывалось ощущение пристрастности судьи Милосердовой. Свидетели обвинения, дающие противоречивые, путаные показания, вызывали особенное внимание, поддержку председательствующей, свидетели же защиты испытывали на себе несомненную неприязнь Натальи Гурьевны.

Вот дает показания Ичилов. Монотонным, ровным голосом он повторяет то, что записано в протоколе его допроса. Беднорц требует огласить прошлые показания Ичилова. Они оглашаются, расхождения очевидны. Наступает такой момент, когда становится ясно: вот сейчас Ичилов скажет наконец правду, и тогда…

Но именно в этот решающий момент председательствующая прекращает допрос Ичилова.

— Суду этот свидетель больше не нужен, — решительно заявляет Наталья Гурьевна. — Он все сказал.

Решительный протест адвоката судьей отклоняется. Ичилова отпускают.

Потом для свидетельских показаний был вызван Салахутдинов, один из участников опознания. По версии Бойченко, он заявил, что, когда потерпевшая указала на Клименкина, тот, заикаясь, сказал: «Я попух».

Беднорц начал задавать вопросы Салахутдинову, тот запнулся. Тогда вмешался прокурор.

— Ну, вы чего мнетесь! — прикрикнул он на свидетеля. — Сейчас мы попросим огласить ваши прошлые показания.

— Ты что на меня кричишь? — разозлился Салахутдинов. — Я всю правду скажу. Меня Ахатов научил, что говорить надо…

И добавил, что выражение «Я попух» подсказал ему Ахатов перед допросом у Бойченко, он же, Ахатов, приезжал к нему домой на машине и просил дать нужные показания в суде, «иначе следователя снимут с работы». Это может подтвердить его сестра, завуч школы, Джумаева.

Беднорц потребовал вызвать Джумаеву в суд. Ее вызвали, и она подтвердила показания брата.

Но и это не поколебало члена Верховного суда республики Милосердову. Суд продолжался.

Когда давала показания робкая, застенчивая Светлана Гриценко и называла себя женой подсудимого Клименкина, Наталья Гурьевна Милосердова прервала ее.

— Какая вы жена?! — с негодованием сказала она. — Вы — сожительница!

Показания спутников Ичилова, которые якобы были в ту ночь на вокзале Мары и тоже видели, как Клименкин «играл ножом», а потом пошел вслед за старухой, — тех самых его «знакомых», фамилии которых он обещал узнать и «узнал», — существенно расходились с его собственными показаниями. И наверняка — с действительностью. Они заявили, что приехали в Мары 26 апреля сдавать шерсть, однако овец в Туркмении стригут не в апреле, а в мае… Кроме того, время их «приезда» не совпадало с расписанием поездов. Потребовался их вторичный вызов в суд… Наталья Гурьевна вызвала сначала Ичилова и вручила ему повестки для его «знакомых» — Игембердыева и Сапаровой. Адвокат Беднорц немедленно сделал заявление: ведь это противозаконно, свидетели по делу не должны общаться между собой, ведь они могут таким образом сговориться! Закон запрещает это! Протест адвоката был, однако, председательствующей отклонен, а когда Игембердыев и Сапарова явились в суд, их показания уже не расходились ни между собой, ни с показаниями Ичилова…

В течение всего процесса защитник подал шесть ходатайств. А также сделал два заявления о неправильных действиях председательствующего. Наконец адвокат Беднорц заявил официальный отвод судье. Два заседателя, имеющие право отвести председательствующего, посовещавшись, не поддержали требования адвоката.

ПОКАЗАНИЯ КАСПАРОВА

С тех пор как Виктор Тигранович Каспаров давал показания на втором процессе, прошло полгода. Тогда, выйдя из здания суда, он был уверен, что Клименкина оправдают.

Однако тотчас после суда в Мары приехал следователь по особо важным делам. И развил бурную деятельность. Каспаров видел: с энергичным упорством новый следователь ищет подтверждения все той же первоначальной, полностью дискредитированной версии. Ко всему прочему допросы Бойченко проводит не в здании прокуратуры, что было бы естественно, а в помещении ЛОМа. И на допросах постоянно присутствует Ахатов.

Наконец пришел вызов Каспарову.

Идя на допрос, он все же надеялся на объективность следователя. Мало ли что говорят! Все-таки — «по особо важным делам», он-то должен же разобраться…

Было жаркое, солнечное утро. Ровно в 9 часов Каспаров вошел в большой мрачноватый кабинет — одно из помещений ЛОМа. За столом сидел сравнительно молодой человек с холодным, строгим лицом. На столе — множество папок, бумаг. Два магнитофона.

— Фамилия? — коротко спросил человек, едва ответив на приветствие Каспарова. — Имя? Отчество?.. Подписать!

Каспаров с удивлением смотрел на него. С первых же минут возникло странное ощущение, что перед ним не человек, а машина. Никаких эмоций не читалось на молодом, довольно красивом лице. Вопросы он задавал ровным дикторским, отлично поставленным голосом. И движения его были словно бы механические.

Каспаров подписал уведомление об ответственности за дачу ложных показаний.

— Я буду записывать все ваши показания на магнитофон, — тем же ледяным тоном произнес Бойченко, глядя в пространство перед собой и положив палец на клавиши записи аппарата, который стоял на столе. — Задаю вопрос, — сказал он и нажал на клавишу. — Какие у вас отношения с матерью Виктора Клименкина?

— Обыкновенные, человеческие, — ответил Каспаров.

— Не так, более развернуто, — ровным тоном произнес Бойченко, остановив запись и опять положив палец на клавишу. — Какие цели вы преследовали при поездке в Москву? Кто покупал билеты на самолет, она или вы? На чьи деньги? Отвечайте.

— С позиции справедливости я… — начал Каспаров.

— Стоп. Это не относится к делу. Отвечайте прямо на поставленные мною вопросы. Вопрос первый: брали вы деньги у матери Клименкина или не брали? И если брали, то сколько?

Допрос продолжался в общей сложности около шести часов.

— Речь идет о Клименкине, а не обо мне! — несколько раз не выдерживал Каспаров.

Но тем же сухим, холодным тоном, тем же ровным голосом автомата следователь Бойченко прерывал его, приказывая не отвлекаться и отвечать четко и коротко только на поставленные вопросы. Щелканье клавиш и прерывающие реплики следователя постоянно осаживали Каспарова («щелканье бича» — пришло на ум сравнение), он уже с трудом боролся с растущим чувством безразличия к собственным показаниям.

Наконец допрос был окончен.

Робот, подумал Каспаров. Механический человек с механической, бесчеловечной программой. Что же это делается? Он вспомнил, как после первого процесса и его поездки в Москву, когда в Мары уже пришло определение Верховного суда Союза, — Ахатов, Абаев, Джумаев все вместе вызвали его в ЛОМ. «Подпиши», — сказал его бывший приятель Ахмет Ахатов и протянул протокол, где Каспаров якобы признавал, что опознание в больнице проведено по всем правилам и потерпевшая действительно опознала Клименкина. Он, естественно, отказался подписать, они, все трое, долго уговаривали его, а потом Джумаев в сердцах сказал ему: «Послушай, ну что ты суетишься, кому это надо? Шлепнули бы парня — и дело с концом, всем хорошо. Гора с плеч…» А на втором процессе судья Алланазаров спросил у Ахатова: «Скажите, чем же объясняются показания Каспарова, так отличающиеся от ваших, как вы думаете?» Ахатов аж вскинулся. «Он до того купленный, что просто не могу и представить», — пылко заявил он. Вот и теперь следователь по особо важным делам в течение шести часов искал корыстные мотивы. Упорно, серьезно… Неужели другое этим людям и в голову не приходит?

Теперь, на третьем процессе, Каспаров тоже выступал одним из последних. Он повторил показания, данные полгода назад. Они и не могли быть другими. Правда она правда и есть, какой бы неприятной для кого-то она ни была и сколько бы времени ни прошло. Он давно понял: позиция человека, который говорит только правду, — самая выигрышная. Как мучились лжесвидетели, как буквально пускал слезу огромный сильный детина Ичилов, когда адвокат уличал его в бесконечных противоречиях, как тряс ногою в волнении самоуверенный и обычно невозмутимый Ахатов, когда его тоже приперли к стенке, как нервничала и краснела, несмотря на всю свою кажущуюся неприступность, судья Милосердова — если и не признавшаяся себе, что ведет недостойную, злую игру, то уж, наверное, в глубине души понимавшая это! И как легко, как просто было говорить Каспарову о том, что он действительно видел, что знал. И при всем понимании происходящего, при всем трагическом осознании поражения, которое надвигается неудержимо, насколько же спокойнее, насколько достойнее и сильнее был он, чем эти суетящиеся, мельтешащие, теряющие самих себя люди! Особенно врезался в память свидетель Анатолий Семенов, бывший друг Клименкина, который на первом следствии и на первом процессе так недостойно лжесвидетельствовал об опознании, чем оказал немалую, но сомнительную услугу Абаеву. Однажды — еще перед вторым процессом — Каспаров встретил Семенова случайно на улице. «Ты Анатолий Семенов?» — спросил он, узнав. И плотный, невысокий светловолосый парень, остановившийся перед ним, вдруг сник, сморщился, хотя Каспаров даже не назвал себя, ни в чем Семенова не упрекнул. «Что с тобой?» — спросил он. «А вы… кто?» — в великой тревоге спросил Анатолий Семенов. «Я Каспаров, я был на опознании и первом процессе по делу Клименкина, я знаю о твоих показаниях». Что произошло с парнем! Он посерел, посинел, лицо его, казалось, истекает страхом, перед Каспаровым стоял не человек, а жалкое подобие человека, живой мертвец. «Послушай, — продолжал Каспаров. — Будет теперь второй процесс, скажи же наконец правду, ведь ты же сам знаешь, что лгал». Презрение к Семенову сменялось жалостью. Видно было, как страшно мучается этот молодой человек. «Я… боюсь», — выдавил он из себя наконец. «Кого?! — чуть не закричал Каспаров. — Почему? Ты же видишь, что творится беззаконие, зачем же ты-то помогаешь? Разве можно бояться правды? Из-за твоей лжи страдают люди, и ты, а не кто-то другой виноват в этом!» — «Я боюсь… Меня опять арестуют. Боюсь», — ответил дрожащий Семенов. «Не бойся, не арестуют. Ты гражданин Советского Союза, помни это. Ты не должен бояться. Посмотри на себя, разве так можно! Человек должен всегда говорить только правду». Потом, на втором процессе, Семенов как будто бы преодолел себя, сказал правду. Повторил ее и теперь. Хотя многократно отказывался явиться в суд, и на это заседание его, по требованию судьи Милосердовой, доставили приводом — под конвоем, со связанными руками. Когда он давал показания, на него было страшно смотреть — похоже, он был безнадежно, смертельно болен. И все же он сказал правду.

Подтянутый, чисто выбритый, элегантно одетый, Каспаров спокойно стоял перед судом и четко давал свои показания. Он думал: неужели прямота, искренность, уверенность не проймут эту суховатую, но все же явно неглупую женщину?

ПРОКУРОР ВИКТОР ПЕТРОВИЧ

Государственного обвинителя на третьем процессе, помощника прокурора Туркмении, старшего советника юстиции, звали точно так же, как и подсудимого, — Виктор Петрович. Совпадение!

Ах, как же часто мы упрекаем судьбу за ее слепоту, за то, что она играет несчастным человеком, как какой-нибудь щепкой, легкомысленно и коварно ставит она в разные непредвиденные обстоятельства и при этом ничуть не заботится о ней, ничем никак не облегчает его положения, никогда не подскажет, как поступить! Ну хоть бы намек какой, этакая спасительная соломинка… И так мы привыкли к ее бесчувственности, что уж ничего и не ждем. Но вдруг иногда… Этакий и не намек даже, а прямо подсказка.

Прокурор Виктор Петрович — подсудимый Виктор Петрович.

Ну не подсказка ли?! Вот он сидит, бледный, аж синевато-серый, стриженный наголо парнишка, обвиняемый в страшном, отвратительном преступлении. Судимый ранее, да, верно. И все же… человек. Отчаявшиеся, печальные глаза, подрагивающие губы, заикающаяся, нервная речь… Как у каждого человека на земле, есть и у него родственники, знакомые, есть любимые и даже — любящие. Вон сидит мать в зале (нервничает, глотает какие-то таблетки без конца), вон застенчивая, миловидная девушка, смело называющая себя женой подсудимого, хотя, с точки зрения официальной, она ему никто, но тем не менее не отказавшаяся от него, упорно защищающая (хотя и к расстрелу приговорили…), несмотря на то, что со дня ареста прошло уже полтора года с гаком — и ведь за это время только так вот, через решетку и виделись. Вон товарищи его, работавшие вместе с ним, может, и ссорившиеся с ним раньше, а сейчас — сейчас тоже болеющие за него (с места кричат, хулиганы!). Да, не болванка это какая-нибудь — Виктор Петрович Клименкин, не муляж, не статист из театра. Живой человек это! И отец его, выходит, тоже Петр. Да еще инвалид Отечественной войны, это есть в деле. А вы, гражданин прокурор, тоже ведь участник той самой войны и, может быть, тоже ранены были, а? Вот ведь любопытно как все получается, не правда ли?

Но позвольте, позвольте! Как это… Как это можно сравнивать? Может быть, этот молодой Виктор Петрович — Клименкин, — может быть, он хладнокровный, бессердечный убийца, преступник злостный, которому не место на этой земле рядом с другими Викторами Петровичами, а? Может быть, он убил?!

Может быть. Но… А вдруг? Ведь не доказано, не доказано пока, Виктор Петрович. Прямых улик нет. Да и косвенные, как бы это сказать… того. И адвокат вон как старается, и Каспаров. Похоже, не врет этот темноглазый худой человек, а? И свидетели кое-какие тоже вон… Семенов вот, к примеру, Анатолий. Да и другие, многие. Вы изучали дело, Виктор Петрович, вам кажется, что он виновен, тем более что один раз уже был приговорен. Так? Но ведь выслушать других все равно нужно, а? Вникнуть-то, вникнуть-то все равно ведь необходимо.

Ведь следствия — особенно первое, да и второе тоже, а если поразмыслить, то и третье… — проведены на нижайшем уровне (ну хоть насчет первых двух вы согласны, Виктор Петрович?), прямых улик нет (ведь так?), дело явно оценочное (это ваше выражение, гражданин прокурор), вот недаром и Верховный суд Союза вмешался. Да, обвинительное заключение составлено красиво внешне, связано и как будто бы убедительно, но ведь это творчество следователя, который вольно или невольно тоже может ошибаться (даже если он и порядочный человек), не так ли? Ведь не случайно законом установлено: следствие следствием, но все должно обязательно пройти проверку судебным разбирательством (потому и называется досудебное следствие предварительным) — так и записано в статье 249 УПК ТССР. Ибо, как сказано в статье 3-й: «Задачами советского уголовного судопроизводства являются быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных и обеспечение правильного применения закона с тем, чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности». Ни один невиновный! А в статье 8-й вот что: «Никто не может быть признан виновным в совершении преступления и подвергнут уголовному наказанию иначе как по приговору суда». Приговора-то, Виктор Петрович, не было пока… Позвольте, позвольте, скажете вы, но ведь согласно статье 256-й: «Прокурор поддерживает перед судом государственное обвинение, принимает участие в исследовании доказательств, дает заключения по возникающим во время судебного разбирательства вопросам, представляет суду свои соображения по поводу применения уголовного закона и меры наказания в отношении подсудимого…» Верно! Правильно! Но представьте себе лишь на секунду хотя бы, что Виктор Петрович Клименкин, который сидит сейчас перед вами на скамье подсудимых, вдруг он вовсе и не преступник поэтому делу, а? Ведь это может быть, Виктор Петрович, прямых улик-то нет, дело-то оценочное… Виктор Петрович! Ведь главное все же — торжество закона. Без закона-то как же?.. И потом… Если не он преступник — а это очень даже возможно! — если не он убил, то… Кто-то убил же все-таки, а значит — гуляет на свободе. Мы тут, выходит, на бедного Виктора Петровича Клименкина нападаем, а тот гуляет… А?

И ведь слово-то «прокурор» какое хорошее, оно из латинского «прокураре» вышло. А «прокураре» — это значит: надзирать, заботиться. Заботиться о правильном применении законов. Вот, пожалуйста, статья 15-я: «Суд, прокурор, следователь и лицо, производящее дознание, обязаны принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, выявить как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого, а также отягощающие и смягчающие вину обстоятельства». А вот и еще одна статья, 18-я: «Прокурор обязан во всех стадиях уголовного судопроизводства своевременно принимать предусмотренные законом меры к устранению всяких нарушений закона, от кого бы эти нарушения ни исходили». Закон — вот ведь чему нужно служить во имя нормальной жизни людей!

И выходит, что прокурор хотя и обвиняет, но не враг он подсудимому. А беззаконию — враг! И преступлению, которое в высшей мере беззаконие есть. Человек же, сидящий перед вами между конвойными, — пока что лишь подсудимый. И пока он такой же человек, как и вы, имеющий в судебном разбирательстве равные с вами права (статья 250). Вы Виктор Петровик — он Виктор Петрович. Пока.

Но не понял, не понял этого первого, лукавого намека судьбы прокурор Виктор Петрович, проигнорировал. Рьяно и бескомпромиссно отдался он раз и навсегда избранной роли, уверовал слепо и беззаветно в то, что Клименкин Виктор Петрович — вне всяких сомнений — убийца! И уже не до заботы о каком-то там «правильном применении» было, и уже казались все те, кто не согласен с этой единственной версией, пособниками преступника, почти соучастниками. А больше всех — мать, эта бессовестная женщина, вскормившая подлого убийцу, а теперь с таким неуемным пылом защищающая его! Хорошо поработал следователь Бойченко, сумевший-таки уличить ее во множестве противозаконных связей с целым рядом бывших работников административных органов, таких, как, например, Каспаров, этот явно ненормальный и, несомненно, корыстно заинтересованный человек! Или таких, как, например, некий «бывший эксперт», теперь напрочь спившийся, приятель Каспарова, как его там… Нет, но Каспаров, Каспаров-то действительно каков? Эта наглая ложь его — да, ложь, ложь! И следователю ложь, и перед судом ложь — в том, что он действовал якобы бескорыстно, «из соображений справедливости»! Знаем мы такую «справедливость»! Ну скажите, какой нормальный человек поедет в Москву на свои деньги, будет обивать пороги инстанций, а потом с таким бессовестным упорством повторять свои показания то на одном процессе, то на другом? Кто поверит ему? Хитрый, изворотливый, лживый насквозь человек, сколотивший группу сторонников в зале суда и так мешающий спокойному разбирательству. Он, в сущности, такой же асоциальный элемент, как Клименкин, этот отвратительный, порочный от рождения тип. Таким не может быть снисхождения! И — молчать! Долой слюнтяйство!

А эта Гриценко Светлана, сожительница Клименкина, нагло называющая себя его женой?! Правильно осадила ее председатель суда, назвав своим именем их взаимоотношения. Два сапога — пара. И ведь тоже какая наглая ложь: играет в застенчивую, краснеющую, говорит тихим голосом! «Мы с Виктором… Виктор не мог этого сделать… Он честный…» Застенчивая — а с Клименкиным-то… сами знаете. Краснеющая — а телеграмм в Москву напосылала ворох! Разобраться бы, на какие средства…

Но если поступки этой «святой троицы» — мать, Каспаров и Светлана Гриценко — можно еще как-то понять — не простить, разумеется, а понять! — то вот поведение московского адвоката вызывает самое недвусмысленное, самое праведное негодование. Он, человек, разбирающийся в законах, человек официальный, да еще приехавший из столицы, а потому уже одним этим авторитетный для массы, заполнившей зал суда, — «условной» массы, ибо там сплошь люди, освобожденные условно-досрочно, а потому, разумеется, сочувствующие подсудимому, — он тоже ведет себя на протяжении всего процесса нагло и вызывающе. Из Москвы — вот и пользуется…

Корреспонденты газеты тоже хороши! Двое! Особенно женщина распоясалась. Сидит и пишет, и пишет. Что она там пишет, поди-ка проверь!..

Прокурор Виктор Петрович старательно подготовился к своей обвинительной речи. Он любил торжественность момента. В последние годы редко выступал в суде — все больше по проверке исполнения. А тут появилась возможность проявить свой талант. В день, когда он должен был произнести речь, прокурор вызвал на процесс работников прокуратур города и области. Пусть послушают! Они читали когда-то речи русских и зарубежных защитников и обвинителей, которые производили огромное впечатление, можно себе представить, с каким волнением слушали их современники в обстановке суда! Как же было не послушать теперь речь наследника знаменитых русских судебных ораторов Кони, Плевако, Урусевского — современного юриста, выступающего по поводу столь нашумевшего дела! Пусть, пусть слушают. Пусть учатся!

И вот настал торжественный миг. Государственный обвинитель в форме старшего советника юстиции поднялся.

— Корабль нашего судебного разбирательства шел долгим путем, — так начал он свою речь. — Этот путь был тернист и сложен. Мы натыкались на отмели и рифы, которые замедляли наш ход. Но курс нашего корабля был, несомненно, правилен…

Виктор Петрович перевел дух, оглядел зал заседаний и продолжал:

— Процесс по делу Клименкина был столь длителен и отнял у всех столько сил и времени потому, что нашлись люди, которые вставляли нам палки в колеса…

На мгновение прокурор запнулся, ибо «колеса» несколько противоречили образу «корабля», однако быстро решил, что, во-первых, в двигателе есть же всякие колеса, а во-вторых, бывали и колесные пароходы…

— Кто эти люди? — задал риторический вопрос прокурор и, не останавливаясь, продолжал: — Это так называемый «свидетель» Каспаров. Задумаемся, что за человек перед нами? Мы его распознали! Как ни пытался накинуть личину добродетели на свои поступки, ничего не получилось у него. Он будет привлечен к уголовной ответственности за дачу ложных показаний, за присвоение власти, за отказ от дачи показаний. Да, к уголовной ответственности! Я должен сообщить вам, что на него уже заведено уголовное дело… Скажите, можем ли мы верить такому свидетелю?! Нет, не можем… Или мать подсудимого. Ее безответственные поступки очень мешали нам… Но вот сегодня мы наконец подошли к финалу. И сейчас нам все ясно. Все многочисленные факты неопровержимо говорят о том, что именно Клименкин совершил преступление. Судите сами. Вот, распив спиртные напитки, они пришли на вокзал…

Прокурор Виктор Петрович говорил долго. А закончил свою речь требованием приговорить Виктора Петровича Клименкина, по совокупности совершенных им преступлений, к 15 годам исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Почему же не к расстрелу? Ведь если все было так, как установлено следствием, то и мера наказания должна бы опять быть прежней — высшей, исключительной. Ведь зверский убийца! А, ладно… 15 лет, так и быть. Подавитесь…

ПРИГОВОР

Именем Туркменской Советской Социалистической Республики В. П. Клименкин был признан виновным в убийстве и разбое и приговорен по совокупности к 13 годам и 7 месяцам исправительно-трудовой колонии строгого режима, а с присоединением срока, который он уже отбыл в заключении, — ровно к 15 годам.

Судебные издержки в размере: 581 рубль 23 копейки — постановлено взыскать с подсудимого.

— Подсудимый, вам понятен приговор? — обратилась председатель суда Милосердова к Клименкину.

— Чтобы ваши дети мучились так, как я, — ответил осужденный Клименкин.

Прокурор Виктор Петрович так и подпрыгнул: грубить судье?! Ему, прокурору, этот рецидивист уже нагрубил в процессе судебного разбирательства. Он нагло сказал: «Вас бы на мое место». Каково?!

ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Но случилось так, что пожелания Клименкина в некоторой части своей оправдались.

После объявления приговора прокурор Виктор Петрович опять столкнулся с явлением, которое более внимательным и менее стойким человеком могло быть расценено как очередной обидный намек. Дело в том, что «условная» масса, присутствовавшая в зале суда, и во время его блестящей обвинительной речи, и при оглашении приговора настолько распоясалась, что у Виктора Петровича опять возникло неприятное чувство опасности. Во избежание нежелательных эксцессов пришлось прокурору выстроить довольно многочисленную охрану и сквозь этот спасительный строй, за которым бесновалась «условная масса», быстро проследовать к машине. Причем к машине не легковой, милицейской, на которой положено ехать официальному прокурору, а к автозаку, известному в народе под названием «черный ворон». Это было унизительно, конечно, но зато гораздо более безопасно.

И так как прокурор Виктор Петрович занял законный транспорт Клименкина Виктора Петровича, тому — хотя он и осужденный — пришлось сесть в милицейскую легковую машину…

Вот так они — временно — и поменялись.

Остается загадкой: задумался ли на этот раз Виктор Петрович, прокурор?

Вполне возможно, что не успел. Ибо вмешательство Судьбы на этом закончилось. Дальше распоряжались люди. Виктора Петровича Клименкина хотя и на легковой машине, но увезли-таки в тюрьму. Прокурора же Виктора Петровича хотя и на «черном вороне», но целым и невредимым доставили в гостиницу и отпустили домой, к семье.

ПОСЛЕДСТВИЯ

Для Клименкина, для «святой троицы» — матери, невесты и Каспарова, — для «условной массы» и многочисленных жителей города Мары, для всех веривших в торжество справедливости третий процесс был сокрушительным, удручающим поражением.

Еще когда судьи только вошли для произнесения приговора и все присутствовавшие в зале встали, Рихард Францевич Беднорц все еще на что-то надеялся. Так бывает: догадываешься, предвидишь, но все-таки не веришь себе: а вдруг?

Но чуда не произошло. Судья Милосердова милости не оказала. Произошло печальное.

Однако же вот что удивительно. Если перед процессом, в начале и в ходе его Рихард Францевич, чувствуя атмосферу, ощущал себя довольно-таки смутно — что, правда, не помешало ему бороться до конца, — то после оглашения приговора, когда худшие опасения подтвердились, он ощутил странный прилив энергии. Стало ясно: борьба продолжается. Ни процедура суда, ни приговор не только не поколебали его уверенности в том, что подзащитный не виновен, но, наоборот, укрепили. Милосердия не было, а продолжалось беззаконие.

Одно обстоятельство вселяло особенную надежду в предстоящей борьбе: на суде присутствовали корреспонденты «Литературной газеты», разделившие полностью его отношение к процедуре суда и к виновности Клименкина.

Когда вышли во двор, на солнце, девушки с фабрики «Победа», которые работали вместе со Светланой Гриценко, ребята, знакомые Виктора Клименкина, незнакомые люди, бывшие в зале суда, окружили Беднорца.

— Что же делать, Рихард Францевич?

— Куда же теперь-то?

— Что же это творится, господи…

— Опять в Верховный суд Союза, — сказал адвокат. — Больше некуда. Будем воевать, ничего не поделаешь. Будем воевать!

Уже после того, как прокурор Виктор Петрович быстрым шагом сквозь строп охраны проследовал к автозаку, а люди во дворе суда все не расходились, появился один из народных заседателей, молодой темноволосый парень с голубыми глазами, — Валерий Касиев.

Девушки кинулись к нему:

— Как же ты мог, Валерий?

— И ты подписал такой приговор? Не стыдно тебе?

Касиев покраснел.

— Я же… — замялся он. — Я подписал, да. Но… Я написал особое мнение.

ПОБЕДА

ОСОБОЕ МНЕНИЕ КАСИЕВА

Жил себе молодой человек, работал мастером турбинного цеха, учился в политехническом институте заочно. Женился. Любил музыку, особенно Чайковского, больше всего — Первый концерт. Играл сам на фортепиано и даже кое-что сочинял. Одно время был заведующим культмассовым сектором клуба. Купил мотоцикл — работа была связана с поездками, — с удовольствием ездил на нем, обожал скорость…

И в 29 лет избран заседателем Верховного суда республики.

Что же это такое, народный заседатель? А это когда человек, живя точно так же, как раньше, продолжая работать на прежней работе, может быть вызван в суд. Для того чтобы принять участие в заседании. Ибо согласно нашему Уголовно-процессуальному кодексу: «Рассмотрение уголовных дел во всех судах первой инстанции производится в составе судьи и двух народных заседателей». Но вот еще что, самое главное: «Народные заседатели пользуются равными правами с председательствующим в судебном заседании в решении всех вопросов, возникающих при рассмотрении дела и постановлении приговора». Равными правами! А это значит, что жизненный опыт, гражданское чувство и человеческая совесть народного заседателя призваны стоять на страже закона и справедливости профессионала. Два народных заседателя, имеющих два полноправных голоса, и только один профессиональный судья, имеющий один голос, — вот что такое суд демократический, суд народный. «При осуществлении правосудия по уголовным делам судьи и народные заседатели независимы и подчиняются только закону» (статья 11-я УПК ТССР). Вот что такое народный заседатель.

Осенью 1971 года Валерию Арамовичу Касиеву, которому исполнилось 32 года, было предложено принять участие в судебном разбирательстве по делу Клименкина.

Знакомясь с делом в городском суде Мары, листая многочисленные протоколы допросов на специальных бланках и на листах сероватой бумаги, справки, ходатайства, определения, акты экспертиз, письма, машинописные страницы протеста заместителя председателя Верховного суда СССР С. Баринова и определения Верховного суда СССР, протоколы двух предыдущих судебных заседаний, фотографии, схемы, планы, обрывок газеты, подшитый к делу следователем Бойченко, приговор первого суда и определение второго, три обвинительных заключения, Валерий Касиев испытывал упорное чувство недоумения. Он начал читать дело Клименкина с первого тома, и с первых же страниц возникло ощущение смутной и все растущей тревоги. Как это ни покажется странным, но наибольшее доверие вызывал первый и последующий допросы самого Виктора Клименкина, а не тех, кто упорно, с непонятной настойчивостью пытался его обвинить. Вот Клименкин говорит, что, уходя с вокзала, простился с Григорием Семеновым, поцеловал его, пожал ему руку — но ни сам Григорий Семенов, ни Семенов Анатолий не подтверждают этого… А вот Анатолий Семенов, как будто бы ближайший приятель Клименкина, берет уже на себя роль прокурора и, путая фамилию, пишет: «Считаю, что Клименко Виктор напал на нее и нанес ножевые ранения, в результате которых она скончалась в больнице через четыре дня». Вот — еще перед первым процессом — «сослуживцы» на общем собрании («общее собрание» — 12 человек…) «отметили о недостойном поведении Клименкина, который своими действиями положил пятно на весь наш коллектив». Ничего себе «недостойные действия» — человека убил! Но самое главное другое. Вина Клименкина еще не доказана, а сослуживцы по предложению следователя Абаева уже торопятся, уже тут как тут. Осудили! Общественного обвинителя выделили… «А ведь «никто не может быть признан виновным иначе, как по приговору суда». Ощущение такое, как будто бы петля за петлей опутывают человека — и никто и не думает искать оправдывающих обстоятельств! И вот — суд и приговор. Расстрелять! Заседание началось в 12 часов, окончилось в 18. И все. И было оно в клубе ПМК, где работал Клименкин. Какое же воспитательное воздействие может быть от такого «показательного» суда?

Прочитав все пять томов, Валерий Касиев понял: кроме протеста и определения Верховного суда Союза, написанного на его основе, а также определения второго суда во главе с Алланазаровым, в деле нет ни одного документа, который вызывал бы полное и безоговорочное доверие. Ничего! Все вокруг да около и все с упорной тенденцией — уличить, обвинить Клименкина! Во что бы то ни стало. Вопреки логике, фактам, вопреки здравому смыслу. Возникло такое ощущение, как будто бы даже и не в убийстве Амандурдыевой дело — ибо всерьез никто и не пытался найти истинных виновников, ни один следователь, похоже, не делал того, что напрашивалось само собой! Формула «В. Клименкин — убийца» заслонила следователям белый свет. Что же касается следствия, проведенного Бойченко, то это была просто фантасмагория. Ничего по существу. Никаких попыток найти истинного убийцу. Лишь этакая пышная «аранжировка». Как в концерте. Фантазия на тему…

Касиев, хотя и читал книги по уголовному праву, однако не считал себя, конечно, юристом. Но ведь — протест! В протесте все было четко и ясно. Фантазия же Бойченко фактически никак не отвечала на протест. Она была на другую тему…

Начался суд.

С острым вниманием смотрел народный заседатель на подсудимого — человека, судьбу которого он теперь тоже будет решать. Совсем мальчишка, очень бледный (побледнеешь за столько-то времени за решеткой!), по, как ни странно, совершенно обычный, ничем особенным не выделяющийся, — в толпе и не узнаешь такого, пожалуй. И реагировал он на все, что происходило в суде, очень естественно — тоже обычно. Вот он дает показания, заикается. Заикание у него зависит от волнения — чем больше волнует его то, о чем он говорит, тем заикается больше. Так может вести себя или очень опытный убийца, или человек, не виновный вовсе.

И с этого момента — с показаний подсудимого Клименкина — понял Валерий Касиев, что наступил в его жизни период трудный. Вот так живешь-живешь, думаешь, как все, поступаешь, как все, без особенных сомнений и размышлений. Но приходит час — и видишь: нужно выбирать. Налево пойдешь — голову потеряешь… Направо пойдешь… Как в сказке. Здесь, в Мары, живя, сталкиваясь с милицией на улице каждый день, находясь на виду у прокуратуры, зная, что нужно им от дела Клименкина, видя, что председательствующая, член Верховного суда, хочет того же, — здесь-то вот поступить как? Налево пойдешь… Направо пойдешь… А прямо перед тобой — человек. Жизнь или смерть его. Свобода или тюрьма. Осудишь без вины — как потом сам-то жить будешь?

На третьем процессе народный заседатель Валерий Касиев задавал вопросов свидетелям не меньше, чем председатель суда. Другой народный заседатель, женщина, за все 20 дней не задала ни одного вопроса. Мнение Касиева о невиновности Клименкина упрочилось. Убедился он и в тенденциозности председателя суда. Почему она отказала адвокату в вызове в суд Завитдинова? Почему позволила сговориться Ичилову с Игембердыевым и Сапаровой? Почему появилось фиктивное расписание поездов, когда адвокат уличил свидетелей в расхождении? Почему судья отмахнулась, когда мать Клименкина говорила о том, что есть люди, которые видели, что кто-то в женской одежде (возможно, мужчина) перелезал через забор в районе станции? Почему удовлетворилась слишком поверхностным исследованием Бойченко того факта, что муж потерпевшей Амандурдыевой умер скоропостижно и при загадочных обстоятельствах?..

Когда защитник заявил отвод Милосердовой и Касиев вместе с женщиной-заседательницей удалился в совещательную комнату, чтобы решить, отвести судью или не отвести, то выяснилось, что женщина — туркменка и почти не знает русского языка. Касиев же не знал по-туркменски.

Посидели они, помолчали, он пытался на пальцах ей объяснить, что вот, мол, дается отвод судье. Но она не понимала. Как же вообще она могла участвовать в судебном разбирательстве, если процесс велся на русском языке, а переводчика, как правило, не было?

Подумав, решил Валерий Касиев, что он не поддержит ходатайства адвоката об отводе судьи. Он понял: отвод члена Верховного суда ничего не изменит. Дадут другого судью, состоится другое судебное разбирательство, на котором он, Валерий Касиев, наверняка уже не будет судебным заседателем. И он решил: пусть все остается пока по-прежнему и суд идет. Но он напишет особое мнение.

— Долго вы… — сказала Наталья Гурьевна Милосердова, когда заседатели вышли из совещательной комнаты.

Касиев увидел, что председательствующая обеспокоена. А когда он объявил об отказе в отводе судьи, член Верховного суда Туркмении облегченно вздохнула. И видя эту неожиданную реакцию властной, самоуверенной Натальи Гурьевны, Валерий Касиев подумал: «Может быть, потому и бывают несправедливости, что мы не научились пользоваться законом?.. И, может быть, она все-таки не настолько черства?..»

Но нет. Милосердова быстро забыла о том, что заседатели не стали ее отводить. Ее смущение было недолгим. Когда Касиев сказал о том, что будет писать особое мнение, председательствующая заявила, что в таком случае он не должен пользоваться записями, которые вел на суде. Касиев не стал спорить, но безапелляционное и противозаконное заявление Натальи Гурьевны только еще больше убедило: он прав…

В своем особом мнении он написал о том, что протокол опознания не имеет юридической силы; что Ичилов и двое его спутников — лжесвидетели, показания их путанны и противоречивы; что расписание поездов, на одном из которых они якобы приехали 25 апреля в Мары, — фиктивное, хотя и представлено Милосердовой в пику официальному расписанию, предъявленному адвокатом; что следствием осталась непроверенной версия мести; что напрасно председательствующая отклонила ходатайство подсудимого о вызове в суд Завитдинова, который мог пролить свет на действия следствия; что, судя по документам, Клименкин арестован раньше, чем потерпевшую привезли в больницу и допросили, а это подтверждает, что следствие на самых первых порах создало версию, от которой не в состоянии было отказаться, несмотря на очевидные противоречия. «Я убежден, что вина Клименкина в убийстве Амандурдыевой не доказана и он должен быть оправдан», — резюмировал Валерий Арамович Касиев.

Особое мнение заседателя хотя и не оглашается в суде, но прилагается к приговору.

НАТАЛЬЯ ГУРЬЕВНА

Что сказать о судье? Как можно расценить действия человека, если он поставлен на службу Закону и вершит правосудие от имени Народа — а народ с ним в большинстве своем не согласен? Практически не было никого в зале суда, кто согласился бы с жесткими и односторонними действиями Милосердовой и с приговором, вынесенным на основании столь ненадежных, сомнительных улик, — никого, кроме тех, кто своими действиями прямо способствовал вынесению этого приговора: прокурора Виктора Петровича, свидетеля Ичилова, следователя Бойченко…

Чем руководствовалась Наталья Гурьевна? Чувством собственной правоты? Независимостью своего мнения от мнения большинства сидящих в зале? Но ведь даже в том случае, если она считала все это большинство, всю эту «условную», по выражению прокурора Виктора Петровича, массу неправой, то, как судья, она обязана была в процессе судебного разбирательства доказать свою правоту — в том-то и заключается смысл самой процедуры открытого, народного суда! Однако она не позаботилась об этом. Что ж, ей, очевидно, виднее…

Но если судья имеет право на свою правду, отличающуюся от правды других людей, сидящих в зале, то ведь такое же точно право имеет и каждый — любой! — человек. В конце концов и судья ведь тоже… обыкновенный человек. Как все. Разве что он как раз и должен быть выразителем всех, выразителем воли народа. Если же он не выражает ее, то вполне естественно, что каждому хотелось настаивать на своей. Вы, Наталья Гурьевна, отказали народу. Естественно же, что народ отказал вам.

ЖАЛОБА

И все-таки нужно отдать должное судье Милосердовой — приговор был составлен грамотно, мотивированно как будто бы и даже убедительно на первый взгляд. Адвокат Беднорц думал: с чего начинать теперь? Конечно, жизнь его подзащитного теперь как будто бы вне опасности, но ведь и пятнадцать лет лишения свободы — не шутка. Тем более что есть уверенность в несправедливости приговора. Милосердова, очевидно, убеждена в своей правоте. Но убежден ведь и адвокат…

Ясно: действовать можно опять только через Верховный суд Союза. Решил написать развернутую, хорошо аргументированную жалобу.

Сочинял ее две недели, вновь и вновь перебирая в памяти подробности дела. Жалоба получилась длинной, целый трактат. Как ни старался сократить, оставляя одни только факты, получилось тридцать страниц убористого машинописного текста.

Ответ на жалобу пришел в июле. Дрожащими пальцами вскрывал небольшой конверт с грифом Верховного суда СССР. Два сложенных вместе тонких листика с машинописным текстом. В нетерпении заглянул в самый конец. В пересмотре дела было отказано.

Начал читать внимательно. Руки дрожали, пришлось положить листки на стол.

«Уголовное дело по обвинению Клименкина истребовано и проверено в Верховном суде СССР… Изучение материалов дела показало, что вина Клименкина… доказана показаниями потерпевшей, ее мужа, подтвердившего ее показания, показаниями работников милиции Гельдыева, Бердыева и ряда других лиц… Некоторые нарушения процессуального закона, которые были допущены при проведении опознания Клименкина потерпевшей, компенсированы путем допроса многих лиц, присутствовавших при опознании и подтвердивших, что потерпевшая твердо опознала Клименкина за лицо, напавшее на нее…»

Беднорц не поверил своим глазам. Перечитал еще раз. Компенсированы? Как же могут быть «компенсированы» нарушения процессуального закона? А определение Верховного суда от 8 октября? А публикация в Бюллетене? Странно.

Ответ был подписан председателем Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР.

И Беднорц написал новую жалобу — теперь уже самому Председателю Верховного суда СССР. В ней он изложил свои сомнения по поводу отказа председателя Судебной коллегии по уголовным делам.

В ожидании нового ответа — не в первый раз уже — зашел в редакцию «Литературной газеты», к заведующему отделом писем:

— Что же делать, товарищи? Я спать не могу.

И все бы, вероятно, на этом закончилось, если бы…

ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛОМ ПИСЕМ ГАЗЕТЫ

Со дня получения первых телеграмм по делу Клименкина прошло больше полутора лет. За это время в отделе писем газеты побывали мать осужденного, бывший инспектор уголовного розыска Каспаров и — неоднократно — защитник Беднорц. Дважды посылали корреспондентов на процессы в Мары, на последний — даже двоих. Несколько раз собирались на совещание сотрудники двух отделов газеты — лучшие юридические и публицистические умы редакции. Заместитель главного редактора уже обращался с письмом в Верховный суд Союза.

И наступил такой момент, когда заведующий отделом писем понял: сделано все, что было возможно. И ничего больше как будто бы сделать нельзя…

Однако адвокат опять сидел у него.

И понял заведующий, что это — как эстафета. От Каспарова, матери и невесты — к консультантам и заместителю Председателя Верховного суда. Потом — газета, адвокат Беднорц и судья Алланазаров. Но вот застопорилось… И застряла «эстафетная палочка». И все теперь может оказаться бессмысленным…

И осознал вдруг работник газеты, что «эстафетная палочка» у него. Все сошлось на нем теперь. И к нему пришли люди — адвокат и корреспонденты, — от него ждали помощи. И у него лежали телеграмма невесты, письмо матери, письмо рабочих и докладная записка Каспарова. Что же делать?

— Узнайте, пожалуйста, телефон Баринова, заместителя Председателя Верховного суда СССР, — попросил он сотрудницу. И добавил, обращаясь к сидевшим в его кабинете Беднорцу и обоим корреспондентам: — Сидите спокойно. Молчите. Не мешайте мне. Я сейчас.

Постоял, собираясь с мыслями. И когда принесли ему бумажку с написанными цифрами телефона, снял трубку, набрал номер.

— Товарищ Баринов? Здравствуйте. С вами говорит заведующий отделом писем «Литературной газеты». Я обращаюсь к вам не как завотделом, а как гражданин Советского Союза. Тут вот какое дело…

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

— Я вас слушаю, — сказал Сергей Григорьевич Баринов…

Когда два года назад заместителю Председателя Верховного суда доложили о том, что истребован приговор по делу Клименкина, что была телеграмма Кузьмина о приостановке исполнения, что и само дело получено уже, — он поручил проверку одному из своих консультантов. Консультант Арбузов, изучив дело, согласился с жалобой адвоката Сафонова, найдя, что оснований для столь сурового приговора слишком мало. Следствие — как предварительное, так и судебное — проведено на очень низком уровне, и, возможно, истинные преступники так и не найдены. В фундамент приговора было положено опознание, проведенное с нарушением уголовно-процессуального закона. Были все основания для обращения дела Клименкина к дополнительному расследованию.

Сергей Григорьевич сам ознакомился с документами и, придя к выводу, что Арбузов прав, поручил ему написать текст протеста.

В потоке текущих дел Баринов, естественно, забыл о деле Клименкина. Но теперь вспомнил.

Лаконично и четко завотделом газеты обрисовал положение. Когда он кончил, Баринов помолчал, обдумывая положение. Главная трудность заключалась в том, что мнение по делу Клименкина в Верховном суде уже сложилось. И мнение было неблагоприятным. Два консультанта, изучавшие последний приговор и само дело, которое было истребовано во второй раз в связи с письмом заместителя главного редактора «Литературной газеты», пришли к одинаковому выводу: теперь Клименкин осужден правильно. О чем и было сообщено редакции.

Дело было действительно сложное — запутанное, оценочное, а личность обвиняемого Клименкина не вызывала симпатии ни у кого. Но здесь-то и крылась опасность ошибки. Ибо на оценку свидетельских показаний как раз и могло повлиять мнение о личности обвиняемого. Это можно понять, но это не должно иметь места, ибо необходимо найти действительных преступников, а не… Что если на самом деле невиновный человек снова осужден за убийство? Просьба товарища из газеты сводилась к тому, чтобы он, Баринов, принял двух корреспондентов, бывших на последнем и предыдущем процессах, а также адвоката и выслушал их.

— Хорошо, пусть приезжают, — сказал Баринов, решив. — Двадцать второго, в десять утра, вас устраивает?

АУДИЕНЦИЯ

Три человека — двое мужчин и женщина — вышли из вестибюля станции метро «Арбатская», проследовали по подземному переходу на правую сторону проспекта Калинина, повернули на улицу Воровского. Все трое молчали.

Но когда вступили в центральный подъезд здания Верховного суда СССР, поднялись по широкой беломраморной лестнице на второй этаж, прошли коридор и с разрешения девушки-секретаря оказались в просторном, длинном кабинете, устланном ковровой дорожкой, и зампред Верхсуда — среднего роста приветливый человек — поздоровался с каждым из троих за руку и предложил всем сесть, корреспондент газеты, юрист, бывший на втором и третьем процессах, ощутив внезапно подъем справедливого негодования, копившегося в нем столько времени, немедленно начал:

— Что же это получается, Сергей Григорьевич? Как же это недостатки опознания могут быть компенсированы? Что же это за пересортицу устроил председатель вашей Коллегии по уголовным делам?

И столько напористости было в его голосе, столько уверенного негодования, что заместитель Председателя Верховного суда Союза с удивлением посмотрел на него.

— Минуточку, минуточку, товарищ корреспондент, — сказал он, стараясь понять: действительно ли этого человека волнует дело Клименкина или им движет желание сенсации во что бы то ни стало (такое тоже бывает…). — Мы разберемся, мы сейчас разберемся, — добавил он, внимательно глядя в глаза пожилому взволнованному человеку.

— Вот, смотрите, — не унимался тот. — Рихард Францевич, дайте-ка ответ на вашу жалобу. Вот. Сергей Григорьевич, видите? «Некоторые нарушения процессуального закона… компенсированы…»

Баринов посмотрел.

— Да, — сказал он. — Согласен с вами. Здесь неправильно. Мы разберемся. А теперь прошу вас всех, товарищи, высказаться по очереди. Только прошу вас учесть: об этом деле я помню, поэтому говорите лишь самое существенное. Вот старший консультант. — Баринов показал на сидящего рядом с ним человека. — Товарищ опытный, он нам поможет.

ИНСПЕКТОР СОРОКИН

То, что Валентин Григорьевич Сорокин выбрал профессию юриста, получилось почти случайно. Он мечтал о военно-инженерной карьере, хотел поступить в Артиллерийскую академию, но вышло по-другому. Обстоятельства сложились так, что Сорокин закончил академию не артиллерийскую, а военно-юридическую, и определено ему было теперь не устройством орудий и ракет заниматься, а выискивать истину в хитросплетениях человеческих поступков и слов, выяснять мотивы и обстоятельства, соразмерять наказания с преступлениями, которые, как это ни прискорбно, все еще имеют место в любой стране мира.

Теперь, в 1972 году, ему было 46 лет, и он работал инспектором Военной коллегии Верховного суда СССР.

Четкий, математический склад ума, ясность суждений, а также приобретенный богатый опыт быстро выдвинули его в число наиболее авторитетных инспекторов, и Сергей Григорьевич Баринов уже не в первый раз обращался к нему, несмотря на то, что дело, о котором шла речь, относилось к категории гражданских.

Папка надзорного производства в Верховном суде СССР по делу Клименкина содержала уже не один десяток листов. Здесь были копии телеграмм заместителей Председателя Верховного суда СССР, письмо матери осужденного, текст протеста, исполненный консультантом Арбузовым, проверенный и подписанный Бариновым. Это был первый этап.

Дело, однако, на этом не кончалось и, главное, как видно, шло дальше.

Второй этап, который так или иначе необходимо было закончить теперь — и немалую роль в этом предстояло, видимо, сыграть Сорокину, — начинался письмом отца осужденного. Инвалид Отечественной войны П. М. Клименкин обращался к министру обороны Союза ССР с просьбой посодействовать в отмене второго, несправедливого, с его точки зрения, приговора. Из Министерства обороны письмо было переслано сюда. В нем упоминалось об особом мнении, при котором остался один из народных заседателей процесса…

В связи с этим письмом член Верховного суда Союза обратился в Верховный суд Туркмении с просьбой выяснить: нет ли в особом мнении народного заседателя каких-либо сведений, ставящих под сомнение последний приговор? В ответе из Туркмении сообщалось: особое мнение проверено, сомнений в справедливости приговора не возникает… Однако здесь, в Москве, особое мнение Касиева не изучали.

Очень любопытной была длинная, на нескольких страницах, жалоба корреспондентов «Литературной газеты», сопровождаемая письмом заместителя главного редактора. Корреспонденты, побывавшие на двух процессах, выражали полную уверенность в несправедливости последнего приговора. В связи с этим было — во второй раз — затребовано дело Клименкина из Мары. Оно проверялось двумя консультантами, и оба, независимо друг от друга, пришли к выводу: вина Клименкина доказана, последний приговор справедлив. С ними согласился один из членов Верховного суда, перепроверивший их.

Далее шли ответы на жалобы и письма — отцу, невесте. Ответы отрицательные. Ответ председателя Судебной коллегии по уголовным делам на жалобу адвоката Беднорца. И, наконец, ответное письмо заместителю главного редактора газеты. Тоже отрицательное…

Вот тут и можно постараться представить себе трудность работы в надзорной судебной инстанции. Хотя роль судьи первой инстанции тоже весьма нелегка — попробуй-ка разберись в хитросплетениях показаний и эмоций участников процесса, когда люди далеко не всегда говорят то, что думают, а ты, судья, все-таки обязан отыскать правду, взвесить все самым тщательным образом и вынести справедливый приговор, взяв тем самым на себя всю ответственность за судьбы людей… Однако работнику надзорной инстанции еще труднее. Ведь он имеет дело только с документами — не видит лиц, не слышит голосов, не может, пользуясь своим опытом и знанием человеческой психологии, разобраться в том, насколько искренне говорит человек, не может задать вопросов. Перед ним — бумаги. Как правильно оценить значимость, важность этих бумаг, как угадать за ними людей? И — ко всему прочему — в надзорную инстанцию ведь обращаются в самых сложных случаях: лишь тогда, когда ни первая, ни кассационная не добились четкого и недвусмысленного результата. А между тем работник надзорной инстанции несет двойную ответственность — не только перед потерпевшими и осужденными, но и перед всеми работниками милиции, прокуратуры, суда, имевшими отношение к делу до него. Следствие по следствию, суд над судом… А перед тобой лишь бумаги. Непросто!

Внимательность, непредвзятость и компетентность, конечно — вот главное. Добиться максимальной ясности дела прежде всего.

Спокойно, сосредоточенно, не торопясь и не позволяя себе отвлечься, Валентин Григорьевич Сорокин начал читать документы с самого начала.

И когда дошел до заключений консультантов, вот что сразу бросилось ему в глаза. И тот, и другой консультанты, пришедшие к отрицательным для Клименкина заключениям, вполне могли впасть в довольно распространенную ошибку: психологически остаться в плену самого первого тома дела. И последнего судебного следствия. Утверждать это с уверенностью было пока нельзя — необходимо проверить, — но вот что любопытно: ссылки обоих консультантов были только на листы из 1-го и 6-го томов, а 6-й том содержал, по-видимому, как раз лишь судебное следствие последнего процесса. Показания свидетелей на этом процессе, возможно, были достаточно вескими для обоснования приговора, в них, вероятно, были компенсированы провалы первого предварительного следствия, но вот вопрос: можно ли им, свидетелям, верить? Что содержится в промежуточных четырех томах, которые были, очевидно, ими пропущены? Не нарушают ли консультанты последовательность и не ставят ли под сомнение добросовестность свидетельских показаний, данных на последнем процессе? Кстати, доводы журналистов и особенно адвоката, изложенные в их жалобах, как раз и упирают на это.

И еще одно заметил Сорокин. Чувствовалось, что первоначальное представление о самой личности обвиняемого (дважды судим за хулиганство) как-то влияет на выводы обоих консультантов, да они, собственно, и не скрывают этого. А между тем есть очень важное для всякого судебного работника правило: данные о личности обвиняемого не могут, не должны оказывать влияния на формирование убеждения следователя, прокурора, судьи в виновности за рассматриваемое деяние. Эти данные могут иметь значение только при определении наказания…

Дальше больше. Почему народный заседатель Касиев остался при особом мнении, что он там все-таки написал? Что это за письмо работника УВД Каспарова, о котором упоминается в жалобе адвоката и в протесте? Действительно ли смерть Амандурдыевой наступила в связи с проникающим ранением в почку, не замеченным врачами? Чем объяснить тот факт, что на одежде Клименкина не было крови? Почему нож признан «орудием убийства», хотя на нем тоже не было обнаружено крови? Почему не проведена трассологическая экспертиза и нельзя ли провести ее теперь по одежде? Почему не исследована версия кровной мести? И так далее, и так далее. Шквал вопросов, требующих ответа, хлынул сквозь плотину создавшегося мнения, как только обнаружились серьезные трещины в ней. В общем-то, не так уж и трудно по-человечески понять тех людей, которые инстинктивно, искренне, часто даже не отдавая себе отчета, избегают искать таких трещин — чтобы, не дай бог, не рухнула вся плотина. Ибо ведь кому же тогда новую-то придется выстраивать?

Короче говоря, мнение у Сорокина создалось такое: дело сложное, а ясности нет. Необходимо истребовать его еще раз.

С такими мыслями он пришел 22 сентября 1972 года по приглашению Сергея Григорьевича Баринова на аудиенцию корреспондентов «Литературной газеты» и адвоката.

Внимательно слушал выступления троих, таких разных. Разных по внешности, по возрасту, по темпераменту, по взглядам на жизнь. Одно безусловно объединяло их: желание, чтобы дело Клименкина получило справедливое решение. Это было несомненно. И — наверняка — бескорыстно. Нет, они не настаивали на непременном оправдании Клименкина. Они жаждали справедливости.

На другой же день полковник Сорокин составил лаконичную, но убедительно аргументированную справку о том, что дело Клименкина должно быть истребовано для проверки в порядке судебного надзора еще один раз. Третий.

«ПРОСТЫНЯ»

Дело Клименкина пришло из Туркмении в начале октября. Шесть томов — шесть темно-бежевых картонных папок.

Направление, по которому необходимо было начать исследование, уже определилось. Вообще говоря, можно было бы, например, проверить сам факт события — так, как он установлен в последнем процессе. Часто именно такой путь приводит к успеху. Особенность же этого дела заключалась в другом. Все бесконечные пересмотры, никак не приводящие к окончательному, результату, а также несомненная слабость дознания и первого предварительного следствия, невосполнимость улик в связи с давностью происшествия и смертью главных свидетелей — потерпевшей и ее мужа, недвусмысленно сводили дело Клименкина в разряд оценочных. Отсюда и следовало: нужно самым тщательным образом проверить и оценить показания всех главных свидетелей.

Объективны ли они? Можно ли им верить? Вот главный вопрос.

И Валентин Григорьевич Сорокин приступил к следствию по следствию и к суду над судом, что, собственно, и составляет суть надзорного производства.

Он начал с того, что тщательно изучил последний приговор, составленный под председательством судьи Милосердовой, и определил, какие именно показания и каких именно свидетелей положены в его основание. Затем необходимо было тщательнейшим образом проследить последовательность показаний каждого свидетеля на протяжении всех предварительных и судебных следствий.

Одними из важнейших показаний были показания потерпевшей и ее мужа, записанные еще в 1970 году на туркменском языке. Сорокин отдал их в лабораторию перевода с просьбой дать двум разным переводчикам, независимо друг от друга. Ибо на предварительном следствии по-разному трактовался цвет пиджака и речь парня, якобы напавшего на Амандурдыеву в туалете (то ли он «заикался», то ли «картавил»).

Когда переводы (по два на каждое показание) были готовы, Сорокин выписал в столбик фамилии тех свидетелей, показания которых были важны. Практически всех.

А дальше началось самое главное.

У судебных работников это называется «простыня». Берется большой лист бумаги и расчерчивается в виде таблицы — на колонки и строчки. Каждая строка начинается фамилией свидетеля. Далее идут сведения из колонок: «Первое предварительное следствие», «Первое судебное следствие», «Первый приговор», «Второе предварительное следствие», «Второе судебное…» и так далее. Затем берется дело и тщательно изучается каждое показание каждого свидетеля, а существенное из него вписывается в колонку. Самая последняя колонка: «Вывод». То есть оценка показаний данного свидетеля.

На основании свидетельских показаний и исследуются, главным образом, фактические обстоятельства дела, которые имеют существенное значение для установления истины. Что важно проследить в показаниях свидетелей? Во-первых, видение свидетелем самого факта. Во-вторых, запоминание факта и его деталей. В-третьих, осмысление факта свидетелем, и, наконец, четвертое, самое главное — изложение факта свидетелем.

И когда через несколько недель «простыня» наконец была заполнена, очень многое стало ясно.

Первым отпал Ичилов. Показания его — так же, как и его «спутников», Игембердыева и Сапаровой, — были противоречивы, путанны, не вызывали никакого доверия и явно не были следствием добросовестного заблуждения…

Групп свидетелей оказалось несколько. Об одной из них можно сказать: в своих показаниях они руководствовались девизом «угадать и угодить». Угадать, что следствию от них нужно, и угодить ему.

Особняком стояли показания бывшего работника УВД Каспарова. Единственный из всех, он ни разу не противоречил себе. Возникало ощущение, что за ним, Каспаровым, как будто бы что-то стоит, какой-то мощный двигатель. Какой? Сомнений в его добросовестности тем не менее не возникало.

Внимательно обозревая «простыню», Сорокин пришел к выводу, что в деле так и не собрано достаточно доказательств для суждения о виновности или невиновности Клименкина. Именно провалы дознания, первого предварительного следствия, а также последующая упорная работа Бойченко, старавшегося любыми путями, в том числе и незаконными, подкрепить версию о доказанности вины Клименкина, ввели в заблуждение судью Милосердову и работников Верховного суда СССР, ранее проверявших это дело.

ПЛЕНУМ

Хотя работа Сорокина и утверждала, что преступление, связанное с убийством Амандурдыевой, осталось нераскрытым, однако она же и свидетельствовала о другом, не менее тяжком преступлении: необоснованном осуждении человека. Как ни досадно было убедиться в том, что произошла серьезная судебная ошибка, это не шло ни в какое сравнение с тем, что ошибка теперь будет исправлена. Лучше поздно, чем никогда…

Тем не менее, опять же следуя своему принципу всесторонней проверки, Баринов отдал материал, подписанный инспектором Военной коллегии, сразу двоим — консультанту и члену Верховного суда. И тот, и другой, независимо друг от друга, пришли к выводу: инспектор Сорокин несомненно прав. Необходимо внести протест.

Текст протеста на этот раз подписал другой заместитель Председателя Верховного суда Союза — В. В. Кузьмин, человек, который, как и Баринов, сыграл уже однажды свою роль в деле Клименкина, подписав телеграмму о приостановке исполнения приговора и первом истребовании дела в Москву. В протесте говорилось, что ввиду относительной давности происшествия и невозможности теперь восполнить недостатки дознания и первого предварительного следствия, дело по обвинению Клименкина В. П. в убийстве Амандурдыевой надлежит прекратить производством.

Протест, составленный Сорокиным и подписанный Кузьминым, был направлен в Президиум Верховного суда Туркмении в феврале 1973 года.

И был отклонен. Президиум Верховного суда ТССР считал, что вина Клименкина доказана и в последнем приговоре правильно обоснована. Однако убедительные мотивы в обосновании этого решения приведены не были.

В мае 1973 года с письмом к Председателю Верховного суда Союза обратился теперь главный редактор «Литературной газеты». Та самая «эстафета» теперь перешла к нему…

И снова протест, составленный В. Г. Сорокиным и подписанный В. В. Кузьминым, был тщательно изучен в Верховном суде СССР. Наконец новый протест, подписанный теперь самим Председателем Верховного суда Союза, был внесен в пленум Верховного суда СССР — высший судебный орган страны. В протесте предлагалось отменить приговор третьего суда и дело направить на новое расследование.

За отмену приговора третьего суда над Клименкиным и возвращение дела на новое, третье дополнительное расследование члены пленума проголосовали единогласно.

СУДЬЯ АЛЛАКОВ

И пока Виктор Клименкин, которому теперь исполнилось 24 года, ждал своей участи в местах лишения свободы, его дело о нападении на Амандурдыеву вернулось на доследование в третий раз. И опять следователь по особо важным делам прокуратуры Туркмении Петр Данилович Бойченко принялся за работу. Только не было уже в нем первоначального пыла. Хотя и насобирал он еще два тома свидетельских показаний, справок, а также составил новое обвинительное заключение (теперь уже на 50 машинописных листах), где опять доказывал, что собранных материалов достаточно для того, чтобы утверждать: убийца — Клименкин, и только он один. Однако он так и не исследовал другие версии, упрямо повторяя одно и то же.

Рассмотрение дела в четвертый раз поручили молодому 28-летнему судье Аллакову. Не было случая на четвертом судебном процессе по делу Клименкина, чтобы он, Чары Мухаммед Аллаков, прервал дающего показания, независимо от того, был ли это свидетель защиты или обвинения. Прокурор Виктор Петрович, который опять поддерживал обвинение на суде, считал, что поведение Аллакова отличается недопустимой мягкотелостью и либерализмом. Раз придя к несокрушимому мнению, что Клименкин — убийца, прокурор глядя на Аллакова, искренне не понимал: как можно так попустительствовать отъявленному рецидивисту?! Но судья Аллаков следовал важнейшему принципу: при рассмотрении дела проявлять непредвзятость. Непредвзятость влечет за собой внимательность ко всем материалам и участникам процесса, и Аллаков не только внимательно слушал свидетелей, но пытался добиться полной ясности их показаний, задавал многочисленные вопросы. И почти все записывал в свои тетради. В конце концов его, Аллакова, «дело Клименкина» почти сравнялось с официальным. Даже адвокат Беднорц считал, что молодой Чары Мухаммед Аллаков знает дело, пожалуй, даже лучше, чем он, адвокат, и, может быть, почти так же хорошо, как инспектор Военной коллегии, которого он видел на аудиенции у Баринова и работой которого восхищался (ему особенно нравились четкость и недвусмысленность текста протеста в отношении главных свидетелей Бойченко — Ичилова, Игембердыева и Сапаровой, которых Сорокин фактически уличил в лжесвидетельстве).

Но было и нечто, что омрачило четвертый процесс с самого начала. В качестве одного из главных свидетелей на суд был вызван Анатолий Семенов, бывший на вокзале вместе с Клименкиным в день убийства, один из участников опознания. Тот самый Анатолий Семенов, который менял свои показания, а на третий суд по приказанию Милосердовой был доставлен приводом. На несколько вызовов он отвечал теперь телеграммами, где сообщал о болезни матери и невозможности приехать в суд. Ответ на последний вызов был прислан уже не им самим, а начальником отдела внутренних дел горисполкома, майором милиции. Телеграмма была короткой: «Свидетель Семенов Анатолий Васильевич покончил жизнь самоубийством».

В качестве одного из свидетелей по просьбе защиты был вызван в суд следователь по особо важным делам Петр Данилович Бойченко. Защита предложила допросить его в связи с заявлением Клименкина о подсаженном к нему в камеру Завитдинове, которого следствие пыталось склонить к даче заведомо ложных показаний, а также в связи с возникшими у защиты сомнениями в правильности допроса целого ряда свидетелей. Однако Бойченко на суд не явился.

Приблизительно через десять дней после начала суда пошли слухи: приговор готовится опять обвинительный. Кто-то якобы оказывает давление на Аллакова, о чем стало известно работникам суда. Никто не мог слухи проверить, однако они были упорными. Аллаков заболел. У него резко подскочило давление. Все присутствовавшие на процессе заметили: он ходит сам не свой…

Однако настал и день вынесения приговора.

Этот день — 19 декабря 1974 года — запомнился многим жителям города Мары, да и не только Мары… Жена Виктора Каспарова, Алла, вспоминает его как один из счастливейших дней своей жизни. Начинался он плохо. Была пасмурная погода, и настроение у присутствовавших в зале суда тоже было пасмурным. Стало известно, что Татьяна Васильевна, мать подсудимого, отбывает наказание, наложенное на нее прокурором Виктором Петровичем за ее якобы «хулиганские действия», и ее не было в зале суда. Подозревали, что это спровоцировано, однако подробностей не знал никто. Не было здесь и адвоката Беднорца, вложившего столько сил в это дело, — Рихард Францевич, почти уверенный в том, что приговор и на этот раз будет обвинительным, несмотря ни на что, улетел в Москву по другим срочным делам. Светлана, невеста Виктора, уехала в свой город, чтобы не быть свидетельницей очередной трагедии. Она уже не верила в другой исход. Не было многих людей, регулярно ходивших на процесс, видевших внимательность и непредвзятость судьи Аллакова, но поверивших в упорные недобрые слухи.

Но был как всегда подтянутый, собранный Виктор Каспаров, был его друг, летчик Юрий Тихонов, провожавший его в Москву четыре года назад. И была Алла, знавшая больше других, чего стоила Виктору эта всегдашняя собранность. Одни бессонные ночи не сосчитать. Что уж говорить о том, сколько пришлось пережить мужу в связи с докладной запиской о нарушениях законности в ЛОМе станции Мары. Было несколько проверок, но они не дали результатов, а Каспарова в конце концов уволили из органов МВД «по служебному несоответствию». Так что сейчас фактически опять решалась судьба не только Виктора Клименкина.

Вышел среднего роста, коренастый, круглолицый и узкоглазый молодой человек Аллаков в сопровождении двух молодых заседателей и начал читать по-русски с туркменским акцентом. Затаили дыхание присутствовавшие, вставшие для слушания приговора. И сквозь монотонное журчание негромкого голоса вдруг послышалось: «Судебная коллегия считает, что… доказательства не могут быть признаны достаточными… ставят под сомнение достоверность… не соответствуют… противоречат… Требования закона грубо нарушены…» И, наконец, явственно и четко:

— «Признать Клименкина Виктора Петровича невиновным в предъявленном ему обвинении и по делу его оправдать… Производство по делу в отношении Клименкина Виктора Петровича прекратить… И из-под стражи его немедленно освободить».

Кончил читать Аллаков. Мертвая тишина была в зале. И всхлипывания послышались вдруг. Это плакала какая-то незнакомая Алле женщина. Но видела ее Алла сквозь сияние своих собственных слез и повернулась к мужу. Но и он, ее невозмутимый муж, как будто пытался проглотить что-то.

— Ну что же ты? — сказал вдруг громко начальник конвоя, улыбаясь широким лицом, и дотронулся до плеча бледного и неподвижного Виктора Клименкина, все еще сидящего на скамье подсудимых. — Что же ты? — повторил он, и в глазах его тоже, кажется, что-то блеснуло. — Ты свободен, иди… Ты свободен.

В ДОМЕ НА УЛИЦЕ КАРЛА МАРКСА

И поехали они все в дом на улице Карла Маркса, где жили Каспаровы. Нет, далеко не все, конечно. Не было многих из тех добрых людей, кто участвовал в столь долгой битве — битве не только за одного гражданина Виктора Петровича Клименкина, но и за справедливость вообще.

В первые часы не было здесь, в доме на улице Карла Маркса, матери, Татьяны Васильевны, но вскоре, отпущенная на радостях из милиции, она присоединилась к ним. И смогла наконец беспрепятственно обнять своего отныне свободного сына.

Узнали, правда, что прокурор Виктор Петрович собирается подать протест по поводу вынесенного молодым судьей приговора, и это вселяло тревогу. Но все так устали, что сейчас не хотелось думать об этом. Как выяснилось позднее, Виктор Петрович внес-таки протест, и прокуратура Туркмении поддержала его, но судебная коллегия Верховного суда Туркмении отклонила этот протест, оставив оправдательный приговор в силе.

ТЕЛЕГРАММА

Москва, редакции «Литературной газеты», заведующему отделом писем З. А. Румеру.

Дорогой Залман Афроимович, поздравляем вас и всю редакцию «Литературной газеты» с наступающим Новым годом, от души желаем вам здоровья, счастья в жизни, всего самого-самого лучшего. Все Клименкины.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Так закончилось это действительно сложное дело — «Дело Клименкина», приговоренного на первом процессе к высшей, исключительной мере наказания. Дело редкое в судебной практике, по-своему исключительное, ставшее, однако, пробным камнем для людей, так или иначе причастных к нему; дело, требовавшее от всех участников внимательности, ответственности, компетентности, человечности. Трудной и долгой была борьба, но окончилась победой тех, кто обладал поистине высшей мерой перечисленных качеств. А вместе с ними и победой закона. Это — в который раз уже! — доказывает: добро побеждает зло, но, конечно, в том случае, если добро не пасует раньше времени, если оно упорно и активно.

Чары Мухаммед Аллаков переведен на более ответственную работу и в настоящее время является членом Верховного суда ТССР.

Виктор Каспаров работает инженером Марыйской ГРЭС.

Виктор Клименкин и Светлана Гриценко живут дружно, оба работают. У них растет сын.

Часть вторая

ПОСЛЕДСТВИЯ

АВТОР ЭТИХ СТРОК

Однако нет. Не закончилось «Дело Клименкина». Здесь я, автор этих строк, выхожу непосредственно на страницы, хотя во время работы над документальной повестью «Высшая мера», которая теперь составила первую часть моего труда, я так хотел остаться в тени, будучи как бы лишь летописцем, ставящим последнюю точку на деле, получившем хотя и не скорый, но все же как будто бы хэппи-энд.

Да, Виктор Клименкин вышел на свободу, хотя теперь вы знаете, какой ценой. Да, закон восторжествовал, и справедливость в «Деле Клименкина» была в конце концов как будто бы восстановлена.

Но вот один-то смертный приговор был все же «приведен в исполнение»: самоубийство Анатолия Семенова, разумеется, было связано с делом Клименкина самым прямым образом (к этому мы, впрочем, еще вернемся). Не сосчитать и других потерь… Кто вернет Клименкину годы, которые он просидел в тюрьме, как теперь выяснилось, необоснованно? Кто возместит ему то, что пришлось пережить в камере смертников в ожидании исполнения приговора? Где взять компенсацию за бесконечные переживания матери, отцу, невесте подсудимого, да и всем участникам четырех следствий и процессов? Каково Фемиде, от которой ускользнули-таки — и теперь, конечно, уже навсегда — действительные преступники, те «несколько», которые, по словам мужа Амандурдыевой, напали на старую, беззащитную женщину? Ну, Фемида-то — ладно, ей не впервой, пожалуй, а вот каково людям, среди которых преступники (или преступник) преспокойно гуляют?

И чем же успокоить нравственное чувство многих свидетелей этой долгой истории — жителей города Мары, Ашхабада, работников всевозможных судебных инстанций, корреспондентов газеты?

Стоп. Вот, кажется, и найден хоть какой-то выход. Ну конечно же!

Гласность! Честное описание и непременная публикация! На суд общественного мнения! Чтобы извлечь уроки. Всем — и участникам, и свидетелям. И читателям. Чтобы ясно стало: вот как бывает, вот какие люди есть у нас — и плохие, и хорошие! Ведь добились же! Справедливость восторжествовала! Пусть с потерями, но правда — вот она! Воюйте за нее, други, соотечественники, не сдавайтесь до самого конца — и придет на нашу улицу праздник.

Гласность, слово правды — это и есть праздник! Смотрите, братья, знайте все, какие благородные люди есть у нас — Каспаров, Беднорц, Румер, Алланазаров, корреспонденты газеты, заседатель Касиев, зампред Верхсуда Баринов, Сорокин, Аллаков! Вот так, как они, и нужно поступать. Не бойтесь! Вы, граждане, действуйте, если на вашей стороне справедливость, будьте верны закону!

Нет того тайного, что не стало бы явным. А потому и вы, плохие, корыстные, невежественные люди, трепещите. Есть, есть судия…

Эта простая мысль и пришла в голову Румеру, заведующему отделом писем «Литературной газеты», человеку, не отмахнувшемуся от самой первой телеграммы (коллектив рабочих фабрики «Победа», помните?), в отличие от сотрудников целого ряда других наших центральных газет и инстанций, отнесшихся к вопиющим телеграммам и письмам из Туркмении, увы, формально, положивших их, как говорится, под сукно.

Сначала Румер предлагал написать о «Деле Клименкина» некоторым из знаменитых наших очеркистов. Но они почему-то отказались…

Так получилось, что в конце концов следующим участником «эстафеты» судьба, поколебавшись, выбрала меня.

ПОЧЕМУ?

Наверное, не случайно. Говорят: рок головы ищет. И еще: где бы ни произошло то, что предназначено вам узнать, — хоть на противоположной стороне земного шара! — вы узнаете все равно.

«Дело Клименкина» еще не закончилось — я о нем понятия не имел, но в начале августа 1974 года (в Туркмении ожидался четвертый процесс…) на глаза мне попалась вопиющая статья писателя А. Борщаговского, опубликованная в «Литературной газете». Она называлась «В тайге», в ней описывалось, как где-то в Сибири двое несовершеннолетних парней не спеша, лениво, с унылым безразличием, от скуки и для развлечения убивали третьего. Убийство длилось в течение нескольких дней, и все это время трое — два палача и жертва — плыли на лодке по сибирской реке, им встречались люди, которые видели и могли понять, что происходит, но никак не вмешались. История дикая и, по-моему, гораздо более страшная, чем дело Клименкина. И все же статья была напечатана.

А весной следующего, 1975 года та же газета опубликовала большое письмо отца убитого мальчика, А. Черешнева. Он сумел стать выше своего личного горя и попытался понять, почему произошло нелепое, бессмысленное и как будто бы совершенно беспричинное убийство, убийство его сына. А. Черешнев писал о бездуховности жителей сибирского поселка, о пьянстве, которое стало нормой и чуть ли не единственным развлечением людей. Напрашивался вывод: убийство не случайно, причины серьезны, живучи, они в образе жизни, существования людей поселка. В образе их мыслей, а точнее — немыслия.

Убитый мальчик был тоньше, чувствительнее, духовнее тех, которые его убили. В том и причина. Он не пил, как другие, не дрался, интересовался многим, читал книги, был гораздо более развит, лучше учился. Он был более живой.

В этом, увы, усматривалась закономерность.

Письмо отца сопровождалось предисловием редактора, а потом и комментариями специалиста-социолога.

Прочитав письмо, испытав глубочайшее сочувствие и уважение к отцу, я разразился письмом в газету. Я благодарил сотрудников за то, что они рискнули напечатать прекрасный человеческий документ, и посетовал на неискренность, холодность и сухую заданность предисловия и комментариев…

Разумеется, я не ждал, что мое письмо опубликуют. Полная бессмысленность моего поступка была мне ясна, однако запечатал письмо в конверт и послал — просто так, для очистки совести. И в конце концов даже забыл про него.

ЗАЛМАН АФРОИМОВИЧ РУМЕР

Да, поистине никогда не знаешь, какой именно из твоих поступков принесет наибольшие плоды. Однако верно говорится в индийской пословице, что «настоящее усилие никогда не пропадает впустую». Правильно и праведно жить, в общем-то, просто: поступай по совести, а о последствиях не думай.

Летом 1975 года нежданно-негаданно я получил ответ из «Литературной газеты», подписанный заведующим отделом писем. Вот его текст, который запомнился мне слово в слово:

«Получил Ваше письмо. Согласен с Вами. Не хотите ли Вы поработать для «Литературки»? Есть интересные темы, поездки и т. д. Мой телефон…»

И подпись: З. Румер.

В то время я не был заинтересован в поездках и новых темах — решил как раз капитально засесть за роман, задуманный уже лет шесть назад, — но все же позвонил З. Румеру. Он пригласил меня зайти в любое время. И однажды я зашел.

Это было 10 сентября 1975 года.

Среднего роста, полноватый, с довольно пышной седой шевелюрой человек, пристально и значительно глядящий своими темными глазами из-под густых черных бровей, любезно усадил меня на диван в своем маленьком редакционном кабинете и минут через пять после начала нашего разговора предложил мне заняться «интереснейшим делом», которое он приберег якобы специально для меня.

— Редкое дело, Юра, — сказал он, очень быстро перейдя со мной на «ты» и по имени. — Я давно его берегу для честного человека. Если согласишься, не пожалеешь.

— А о чем, в двух словах? — спросил я, настроенный почему-то скептически.

— В двух словах не расскажешь. Но коротко суть в том, что человека невинного приговорили к смертной казни, а потом реабилитировали. Дело длинное, длилось оно что-то года четыре, было четыре процесса…

Честно говоря, меня не привлекла, а скорее насторожила некоторая сенсационность этого дела. В такого рода происшествиях вступает в силу нечто неуправляемое. Мне всегда интереснее то, что зависит от самого человека. Что незаметно со стороны, но в чем с наибольшей полнотой проявляется характер и суть человеческой личности. Большие события всегда предопределены малыми, подчас незаметными, но гораздо более значительными на самом деле. Письмо отца Черешнева как раз и говорило — кричало! — об этом. Подростки могли и не убить его сына, но жизнь в сибирском поселке не была бы от этого менее страшной. Убийство Черешнева-младшего — лишь одно из проявлений, одно из следствий глубинных процессов.

Поэтому я и попытался выяснить у Румера, насколько происшедшее в Туркмении типично для нашего времени, как в тех событиях проявились люди.

Он сказал:

— Самое главное в этом деле не трагизм сам по себе. Оно настоящих героев нашего времени высветило. Один следователь чего стоит! После оглашения приговора он приехал в Москву добиваться его отмены. Причем за свой счет. Адвокат тоже самоотверженный… Займись, не пожалеешь. Люди — вот что здесь главное.

Уже вечером я позвонил ему домой и сказал, что берусь.

— Приходи завтра в редакцию, дам материалы, — сказал Румер с явным удовлетворением. — И телефоны. Созвонишься с адвокатом, с корреспондентами, которые были на процессах. Потом поедешь в Туркмению. Я рад, что ты согласился.

Так началось мое знакомство с «Делом Клименкина», предопределившее целый период моей жизни, приведшее к написанию повести, которая составила первую часть сего труда — «Высшую меру». Разумеется, я еще не предполагал тогда, какова будет ее судьба, но было обещано Румером, что «Литературная газета» скорее всего будет печатать повесть с продолжениями, как она не раз печатала уже материалы известнейших наших очеркистов.

И первый же герой будущей повести — адвокат Беднорц — мне очень понравился. Видный, красивый, он был похож, пожалуй, на киноактера, играющего положительные роли. Но понравился он мне не только своей внешностью. Всего часа за два он сжато и толково пересказал всю длиннейшую историю, от начала и до конца.

Да, встреча с первым же героем «Дела Клименкина» подтвердила, что в плане «человеческого интереса» Румер был прав. Разговор с Беднорцем напомнил книгу, которая еще в юности сильно подействовала на меня. Эта книга — «Речи знаменитых французских адвокатов» — убедительно доказывала, что в жизни царствует, увы, не столько логика, сколько эмоции, а в суде это проявляется с особой наглядностью… «Речи известных русских адвокатов» я тогда еще не читал, но слышал, конечно, о знаменитом выступлении Ф. Н. Плевако, когда он речью, которая длилась меньше минуты, добился оправдательного приговора священнику, убившему свою жену.

ВЕРСИЯ

Из того, что рассказал Беднорц, следовало: полной ясности в деле нет, и даже его собственная версия остается лишь версией, гипотезой, потому что доказать ее теперь с абсолютной достоверностью невозможно. Времени прошло слишком много, убедительных доказательств скорее всего не собрать, и если что действительно существует, так это факт нападения на старую женщину и нанесения ей нескольких смертельных ножевых ран.

Что есть истина? Как часто истина кажется абсолютно ясной и недвусмысленной в том именно случае, когда мы внимательно выслушиваем только одну из соперничающих сторон. Как легко судить, если, не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в подробности и детали, мы целиком и полностью отдаемся быстро сложившемуся первому впечатлению и отметаем небрежно все, что не отвечает ему, что так или иначе ему противоречит и портит ясную, четкую картину.

А между тем как неоднозначно все в жизни, как по-разному можно трактовать один и тот же поступок одного и того же человека, как ускользающа и неопределенна истина, как меняемся сами мы — не только в разные длительные периоды нашей жизни, но даже в течение одного лишь дня! Мимолетное желание, чье-то вскользь сказанное слово, услышанная сентенция, статья в газете, книга — да мало ли что влияет на наши суждения!

Легко судить со своей, четкой и определенной позиции, но сама наша позиция так ли всегда справедлива? А мерки, которыми мы мерим себя, разве точно так же подходят и к другому человеку? Ведь он во всем другой — в образе жизни, жизненном опыте, желаниях своих и страстях, — так разумно ли о поступке, который он совершил, судить с одной точки зрения? По-другому поступили бы мы, оказавшись на его месте не только в этот момент — момент поступка, но и ранее, в течение всей его предшествующей жизни?

«Не судите» — сказано. Но ведь не судить, живя в обществе, мы не можем, так или иначе мы всегда судим — сознательно или бессознательно, — ибо одно в человеке нравится нам, другое не нравится, а это уже и есть суд, потому что и поступки наши определяются этим вот самым «нравится» или «не нравится». Не судить — значит не иметь своего мнения.

Может быть, «не суди» означает на самом деле «не казни»? Суди — но суди осторожно, старайся понять и ту, и другую сторону, учитывай мотивы и обстоятельства, то есть попробуй поставить себя на место каждого… И — «не казни». То есть не выноси окончательного приговора. Ты не бог. Да и можешь ли ты знать действительно все обстоятельства? «Относись к ближнему своему так, как хочешь, чтобы относились к тебе» — вот это действительно Заповедь! А казнить ты имеешь право только себя…

Так думал я, но понимал, что все же в каждом конкретном случае мы обязаны поступать. Так или иначе. Или не поступать — что тоже действие, потому что все в мире взаимосвязано, и бездействие может быть столь же деятельно, как и действие. А значит, нам приходится постоянно судить. Что мы и делаем. И все же я сразу выбрал версию Беднорца и Румера. Потому, пожалуй, что в их позиции не почувствовал безапелляционности. Наоборот. Они вполне допускали возможность других версий. Не Клименкина они защищали — и Беднорцу, и Румеру сам Клименкин лично был даже не очень-то симпатичен. Они защищали справедливость. Именно факт произвола над Клименкиным, матерью, невестой Светланой и другими свидетелями вызывал их наибольший гнев. А где произвол — там неправда. Они защищали правду.

— Кого вы считаете самым отрицательным героем этой истории? — спросил я Беднорца.

— Следователя Бойченко, — не задумываясь, ответил он. — Если бы не его фабрикации, дело давно было бы прекращено.

— Вы уверены, что он знал, что делал?

— Абсолютно уверен. Он способный человек, это видно по всему, и если бы он только хотел, то мог бы, пожалуй, найти истинных преступников — было еще время. Подумайте сами: он на Каспарова завел уголовное дело! Мать — несчастную мать Клименкина — вызвал из Новосибирской области как соучастницу! Ей даже дорожных расходов не оплатили. Это злой человек, а то, что он способный, только усугубляет зло, которое он приносит. Безнравственный профессионал, вот кто он.

— А прокурор Виктор Петрович?

— Он просто-напросто недалекий. Он и сейчас уверен, что Клименкин убил. Встретитесь с ними — сами во всем убедитесь… В силу обстоятельств нужно было считать, что Клименкин убийца, он и посчитал. Недолго думая.

— Ну а судья Милосердова? Следователь следователем, но приговор-то выносила она.

— Это сложнее. Я ее так и не понял. Может быть, ей Бойченко мозги заморочил, а может, и приказ свыше был… Весьма существенной, конечно же, была и роль Джапарова, самого первого судьи. Он ведь в тот же день провел еще процесс и на нем к смертной казни приговорил уже двоих. И, насколько я знаю, оба тоже были потом признаны невиновными.

— Кто же самый положительный?

— Каспаров, конечно. Если бы не он, так и расстреляли бы парня. Еще Касиев. Алланазаров тоже. Ну и Чары Аллаков, конечно. Не забудьте, что он молодой и туркмен. Ему было нелегко выступать против своих, несмотря даже на поддержку Москвы. Жить-то ему в Туркмении… И заметьте, он просто судья, а пересматривал дело, которое рассматривалось ранее членами Верховного суда республики. Да, ему было нелегко. Но все же главный положительный герой — Каспаров.

НЕСГОВОРЧИВЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ

Но уже следующий мой звонок — Измирскому, корреспонденту «ЛГ», посланному сначала на второй процесс, а потом и на третий, — показал, что все не так просто. Беднорц говорил, что Измирский принимал очень активное участие в деле, он же был одним из троих на аудиенции у Баринова (поднял вопрос о «пересортице») и мог бы помочь в работе над повестью.

Против моего ожидания, Измирский говорил очень сдержанно, а когда я упомянул Румера, он прямо-таки взорвался:

— Румер обещал напечатать мой материал по делу Клименкина еще давно, хвалился этим материалом, показывал его всем в редакции, но так и не напечатал! — воскликнул он и добавил несколько оскорбительных слов по адресу Румера.

— Встречаться нам с вами есть смысл только при одном условии: если мы будем соавторами, — сказал он в конце концов.

Пообещав подумать, я сообщил о нашем разговоре Беднорцу. Тот решительно поддержал меня в отказе от соавторства и обещал с Измирским поговорить. Однако разговор не изменил позиции Измирского. Как ни старался я убедить пожилого журналиста, что подход у меня не чисто публицистический и писать я собираюсь не очерк, не статью, а документальную повесть, что в повести этой роль корреспондента Измирского будет освещена самым лестным образом, ибо я много хорошего слышал о нем, — внештатный корреспондент «ЛГ», юрист Измирский был непреклонен. Так мы и не встретились.

Вообще-то Румер чуть ли не с первых слов предупреждал меня о том, что каждый из участников будет выпячивать свои личные заслуги и чтобы я подготовился к этому. Тогда я не придал значения его словам. А теперь вспомнил.

Еще более отрицательную, я бы даже сказал враждебную, реакцию встретил мой звонок у журналистки Софьи Петровой.

Софья Петрова была командирована на третий процесс вместе с Измирским. Она полностью разделяла мнение Измирского и Беднорца о невиновности Клименкина. Она героически собирала материалы процесса вопреки желанию судьи Милосердовой. Она носила свои записи с собой, после того как в один из первых же дней в Мары обнаружила, что кто-то хозяйничал в ее вещах в гостинице.

Слабая женщина, она вела себя мужественно, по словам Беднорца. Вернувшись в Москву, она вместе с Измирским писала письмо главному редактору «ЛГ» с просьбой вмешаться в дело Клименкина и вообще приняла его близко к сердцу. И тоже была на аудиенции у Баринова.

Когда я дозвонился ей и сказал, что собираюсь писать повесть о «Деле Клименкина», она чуть не повесила трубку. Никакие мои объяснения не смягчили ее. Она наотрез отказалась встретиться и просила больше ей не звонить.

Я был совершенно обескуражен. Ведь мы не знакомы, и она даже не попыталась выяснить мои намерения. Как же можно встречать в штыки незнакомого человека, даже не пытаясь выслушать его? Этакая «презумпция недоверия». Не зная, что делать, я поделился своими сомнениями с Беднорцем. Тот очень удивился и обещал с ней поговорить.

Но и это ни к чему не привело. Она была смертельно обижена на газету, и ее обида полностью распространилась на меня.

Румер показал мне очерк Измирского, написанный после того, как тот вернулся со второго процесса.

Очерк назывался «Битва за истину». Написан он был, на мой взгляд (как и на взгляд Румера), очень слабо, а главное — весьма выспренно. Гражданственность в нем, как мне показалось, была странно расчетливой. Малейший упрек юристам из Туркмении, например, тотчас сопровождался бесконечными уверениями в лояльности юридической системе Союза…

И все же оба — и Измирский, и Петрова — сыграли в деле благородную роль.

Как странно, думал я: «плохие» люди, то есть живущие откровенно в неправде и эгоизме, думающие не о других, а о себе, объединяются, чаще всего естественно и легко. А вот борцы за правду сплошь да рядом одиноки и разобщены. Иногда они даже словно ненавидят друг друга. Почему?

ПОЛЬЗА ПРАГМАТИЗМА

И только третий журналист — тот, который был на последнем процессе и, по словам Беднорца, весьма реально способствовал вынесению оправдательного приговора, — говорил со мной по телефону вполне доброжелательно и пригласил домой, пообещав дать все, что у него есть по делу Клименкина, включая даже магнитофонные записи. Он тоже был юрист по образованию.

Марк Вознесенский оказался довольно энергичным человеком с внимательным и чуть настороженным взглядом холодных голубоватых глаз. Он принял меня в своей просторной квартире.

— Ну, что можно сказать? — риторически произнес он, расхаживая по великолепно обставленному кабинету. — Процесс был давно, с тех пор я побывал еще на нескольких, очень серьезных. Но все же постараюсь вспомнить, что смогу. Клименкин не симпатичен! Какой-то безликий, вялый. Спасся благодаря своей же глупости — не подал прошения о помиловании…

(«Как по-разному трактуют люди один и тот же поступок! — подумал я тотчас. — Беднорц ставил в заслугу Клименкину его стойкость…»)

— Все свидетели проходили через линейное отделение милиции, получая соответствующую обработку, это сразу стало ясно, — продолжал между тем Вознесенский. — Вообще свидетели просто смехотворны. Одна женщина — Сафарова или Сапарова — на суде так говорила: «Я ничего не помню. Прочтите, что я там написала?» То одно говорила, то другое… Муж ее, оказалось, сидит за хулиганство, осужден железнодорожной милицией, ясно же, что на нее оказали давление. И так большинство. Врач там один — Кадыров. Так поддерживал обвинение, что просто смешно: всеми силами пытался угадать, что обвинению нужно. Да ведь очень просто: он был заинтересован. Жертва-то умерла от неправильного лечения! Вот он и хотел, чтобы как можно быстрее дело закончилось. А ведь важно было бы знать, как проходила операция в больнице, о чем говорила старуха — она ведь в сознании была. Об этом он на суде ничего не сказал… Переодетые милиционеры в зале сидели… Выяснилось, что один из них показал капитану Хасанову записку, где были фамилии истинных свидетелей, железнодорожников, которые сидели на мешках с картошкой в ту ночь на вокзале. Записка пропала бесследно… Судья на третьем процессе, женщина, представила фиктивную справку о расписании поездов, выгодную для следствия. Справка была подписана начальником вокзала, а кассир железнодорожной кассы признала ее фиктивной, потом и доказано было, что она фиктивная… Свидетель Ичилов вообще смехотворен: «узнал» нож через несколько лет и якобы вспомнил, как в темноте «парень играл этим ножом». А нож-то после первого процесса был якобы уничтожен… Случай с Клименкиным, очевидно, не первый у них и не единственный. Им нужен «процент раскрытия». Вот Ахатов и поторопился, а потом уж некуда деться. Не учли только, что Клименкин будет держаться и что Москва вмешается. Тут уж они, конечно, сами себя спасали… Обстановка была ужасная — это я еще от Беднорца знал, — первое, что я сделал, — постарался обезопасить судью, защитить его от давления. Там ведь не только милиция, там и прокуратура распоясалась, шли на все. Вот я и пошел к первому секретарю обкома, попросил, чтобы помогли создать нормальную атмосферу. Первый секретарь при мне вызвал представителя КГБ…

Рассказывал Вознесенский около часа. Сфабрикованность дела не вызывала у него сомнений. Для него это было ясно как дважды два. Все он рассказал, что помнил. И записи показал. И магнитофонные ленты прокрутил, где звучал голос Беднорца, листающего в суде «Дело Клименкина».

И все же самым ценным был для меня совет практический. Приехав в Мары, нужно было тотчас связаться с первым секретарем обкома — чтобы никто не чинил препятствий. Тоже создать нормальную атмосферу. За это я потом не раз вспоминал Вознесенского добрым словом…

Кроме того, он порекомендовал обязательно встретиться с «хорошим парнем и отличным судьей» Чары Аллаковым, под председательством которого и был вынесен оправдательный приговор.

— Я обещал ему лекарство, но не взял рецепт. Вы скажите, чтобы он рецепт выслал, я лекарство ему пришлю обязательно.

Затем я с удовольствием рассматривал богатую коллекцию холодного оружия, выставленную в кабинете журналиста. Мечи, кинжалы и ножи занимали целую стену. Коллекция выглядела весьма внушительно. На другой стене висел большой портрет Эрнеста Хемингуэя, а на полу под ним стоял увлажнитель воздуха «Комфорт»… Тут же на специальном столике была еще одна коллекция — глиняных свистулек из Африки, Монголии, Китая… Когда я искренне похвалил обе коллекции, Вознесенский скромно потупился и повел меня смотреть коллекцию его жены, художницы, — красивые и весьма ценные изделия из серебра…

В конце своего визита я спросил, не писал ли он сам о «Деле Клименкина» и не собирается ли.

Он пожал плечами и сказал:

— Конечно, нет. И не собираюсь. У меня другого хватает.

— Ну а как вы думаете, есть вероятность опубликования такого материала?

— Вряд ли. Не думаю.

— Почему же?

— Ну, во-первых, побоятся затронуть национальный вопрос. Дело все же было в Туркмении. А во-вторых… Слишком много поднимать придется. Не захотят. Впрочем, попробуйте. Конечно, опубликовать все это было бы очень полезно. Тем более что какой-никакой, а хэппи-энд. Верховный суд Союза выступил в благородной роли. И газета. Попробуйте. Если что от меня потребуется — пожалуйста. Обо мне можете писать или не писать, как хотите. Не в этом суть. Да и роль-то моя не такая уж…

Однако, по словам Беднорца, помощь Вознесенского в деле оказалась весьма существенной.

Вот я и думаю: что же лучше? Эмоциональные метания, оправдывающие человека в собственных глазах, перед собственной пылкой совестью, приносящие другим, однако, немного пользы, или трезвый расчет и — действенные поступки?

И еще вопрос: всегда ли борцы за правду борются действительно за правду? Не предполагал я тогда, сколь часто еще придется ставить мне этот вопрос…

КОМАНДИРОВКА

Итак, с одной стороны, для того чтобы писать просто повесть об этом деле, ехать в Туркмению было не обязательно. Беднорц настолько хорошо передал структуру происходившего, обрисовал роль каждого, а в нескольких пухлых папках, которые дали он и Румер, имелось столько дополнительных подробностей, что фантазии было где разгуляться. Садись и пиши. Но для документальной, газетной повести всего этого, конечно же, маловато. Необходимо на месте уточнить, проверить, узнать дополнительные подробности, познакомиться с участниками процесса. Дух захватывало, когда я представлял себе встречи с Каспаровым, Бойченко, Милосердовой, Аллаковым, Касиевым, прокурором Виктором Петровичем, судьей Алланазаровым. Какие они на самом деле? Соответствуют ли тому представлению, какое сложилось по рассказам Беднорца и в связи с их ролью в деле? Сам Клименкин после освобождения жил в своем родном городе под Новосибирском, там же была и Светлана. Но даже Клименкин — хотя он и был как будто бы главным героем истории — не так интересовал меня, как другие участники процессов. Герои и антигерои нашего времени…

И еще была одна задача, очень важная. Каковы оказались последствия дела для тех, кто играл в нем роли антигероев? Как наказали Ахатова, который халатно отнесся к своим обязанностям с самого начала, а потом упорно клепал на безвинного, угрожая ему револьвером и всеми средствами подтасовывая факты? Работает ли в Верховном суде Джапаров, который в течение нескольких часов запросто приговорил к смертной казни троих, в том числе и Клименкина? Очень любопытно, что стало с Бойченко, который, в частности, позволил подсадить в камеру к подследственному Клименкину наркомана (Завитдинова) с провокационной целью?.. Как поживает следователь Абаев, который «бил по шее» свидетеля Анатолия Семенова и «наступал каблуком на пальцы ног»? И что себе думает прокурор Виктор Петрович, понял ли он наконец «подсказку судьбы», отрезвил ли его оправдательный приговор обвиняемому?

Особенно меня интересовала Наталья Гурьевна Милосердова. Как могла она, видя явные несоответствия в деле, нажимать на неугодных свидетелей, тенденциозно вести процесс и признать-таки виновным Клименкина, вопреки даже особому мнению Валерия Касиева? Изменила ли она сейчас отношение к «Делу Клименкина»? Молодая ли она? Привлекательная ли? Есть ли у нее дети?.. Неужели так-таки и не было никакого сочувствия у нее к матери Клименкина и Светлане? Подействовало ли на нее самоубийство Анатолия Семенова?

…Туркмения встретила меня холодом.

Я был здесь впервые, и Беднорц настроил меня на тепло, хотя и стояла середина ноября. Однако было около 0° днем, а ночью вообще мороз, и я продрог в гостинице Ашхабада под тоненьким одеялом в «люксовом» номере, «выбить» который удалось только при помощи командировочного удостоверения «ЛГ» и ссылкой на то, что завтра утром мне предстоит встреча с первым секретарем обкома… Окно в номере фактически не закрывалось, а в душе не было горячей воды. Электрическая лампочка всего одна, и та не зажигалась, я лег спать в темноте, а среди ночи проснулся оттого, что она вдруг зажглась.

Утром я вылетел в Мары и прямо из аэропорта направился к первому секретарю обкома, доложил о своем приезде, попросил оказать содействие…

СЫН ЧЕКИСТА

В первый же вечер я встретился с Каспаровым.

Произошло это так.

Я позвонил ему днем, поговорил с женой, так как сам Каспаров был на работе, сказал, что приехал и что хотел бы встретиться с ее мужем как можно скорее (о моем предстоящем приезде они были Беднорцем извещены). Она пообещала, что ее муж сам придет ко мне в гостиницу вечером, часов в восемь.

В восьмом часу я вышел прогуляться по городу, который давно уже жил в моем воображении. Сумеречные улицы были пустынны и очень неприветливы. Может быть, это фантазия моя разыгралась, но я чувствовал себя весьма неуютно. Подошел к вокзалу.

И улица, ведущая к нему, и сам вокзал были очень плохо освещены, грязны, дух преступления, совершенного здесь пять с половиной лет назад, казалось, еще витает в этих местах. Я думал и о Клименкине, и о всех тех людях, которые встали на защиту справедливости, о том, как неимоверно трудно было восстанавливать истину, как бессильно бился огонек человеческого разума, совести, чести в тяжелой тьме невежества, насилия, грубости. Пять с половиной лет прошло! Но, глядя на эти грязные, полутемные улицы, на сам вокзал — неопрятный и неуютный, допотопный какой-то, — я думал о том, что ничего-то, наверное, здесь не изменилось. «Бытие определяет сознание» — знаменитый тезис. Но частенько именно сознание людей определяет их бытие. Да ведь и невозможно изменить бытие людей, если сознание их остается на прежнем, убогом уровне, думал я, глядя вокруг. И вот еще вывод: по бытию людей можно определить их сознание. Бытие этих улиц очень нелестно свидетельствовало о сознании граждан города Мары…

Редкие фонари, какие-то заборы, маленькие мрачные домики. Нет, скорее в гостиницу, вот-вот придет Каспаров! Восьми еще не было, и от гостиницы я решил пройтись в сторону центра. Даже на одной из самых центральных улиц в этот ранний еще вечерний час было пустынно. Навстречу мне шли двое. Один из них — темноволосый, среднего роста, в хорошо выглаженном костюме и белой сорочке с галстуком, — вдруг замедлил шаг, пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

— Юрий Сергеевич?

— Да… — сказал я, поборов не слишком приятное волнение.

— Вот видите, я вас узнал, — сказал черноволосый, протягивая мне руку и не отводя своего пристального, гипнотического взгляда. — Каспаров, Виктор.

С радостью пожимал я руку главного героя своей будущей повести, внимательно рассматривал этого человека, не побоявшегося восстать против несправедливости. Во всем его облике, кажется, чувствовались правдолюбие и несгибаемость: голову он держал высоко, плечи развернуто, руку пожимал крепко, а голос был спокоен и громок. Может быть, даже слишком громок. Особенно здесь, на мрачноватых улицах, после недавних размышлений моих на вокзале. Похоже, он ничего не боялся.

— Давайте зайдем ко мне, — все тем же уверенным тоном предложил Каспаров. — Там и поговорим. А после я вас провожу.

Я согласился, и мы пешком направились к нему, на улицу Карла Маркса. Человек, который был с ним, оказался одним из его ближайших друзей. Звали его Василием Железновым, он был очень хорошо осведомлен о «Деле Клименкина», и, как я узнал потом, даже специально брал отпуск, чтобы присутствовать сначала на третьем, а потом и на четвертом процессах.

И все же что-то не понравилось мне в Каспарове при первой встрече. Пожалуй, постоянная напряженность. Казалось, он изо всех сил старается играть роль того человека, которым на самом деле является: принципиального, несгибаемого правдолюбца. Но зачем? Тогда я еще не понял…

Это чувство усилилось, когда мы пришли к нему домой. Было смешно наблюдать, как Каспаров принимал картинные позы и говорил неестественным тоном, демонстрируя перед очередным корреспондентом газеты свою роль положительного героя.

У меня вдруг возникло ощущение, что нет этому человеку покоя ни днем, ни ночью. Ночью тоже небось просыпается и думает: а так ли я лежу, в той ли позе и те ли сны вижу? Представляю, какая усталость от жизни…

И рядом жена его, Алла, — простая, вполне естественная женщина, открытая, сердечная. Так удивительно было представлять Аллу его женой! Признаюсь, меня тотчас начал мучить вопрос: как живут они вдвоем, чем занимаются, когда остаются наедине друг с другом? Неужели и с ней он тоже играет?

На мою просьбу рассказать о «Деле Клименкина» все, что ему известно, Каспаров начал издалека — с того момента, как он пришел на работу в линейное отделение милиции, как поначалу ему очень понравился Ахатов — «в себе уверен, эрудирован, «психически» может на человека подействовать»… Потом пошел еще дальше — говорил о том, что еще в школе очень сильно встревожили его документы Нюрнбергского процесса. Был у них семитомник и двухтомник — семитомник он кому-то подарил, а двухтомник остался. Вырвал все фотографии жертв, трупов, сжег их. Оставил только те, на которых изображена казнь военных преступников. Особенно запомнилось ему то место из книги, где описывалась, опять же, казнь преступников, он помнил, кто из казнимых что выкрикивал перед смертью. Большинство кричало: «Да здравствует Великая Германия!» И только один, Заукель: «Дорогая моя жена!»

— Вот это — правда, — убежденно говорил Каспаров. — Это на самом деле. Как в жизни…

Еще он помнил, как читал о казни группы Шульце-Бойзена «Красная капелла». Особенно заинтересовали его предсмертные письма казненных. Они вспоминали свои лучшие дни — кто прогулку с матерью, кто свою жену… А кто-то из журналистов, читая эти письма, выразил возмущение: а что же они забыли о главном деле своей жизни?!

— Я даже хотел в газету писать, — в сердцах сказал Каспаров. — Какая глупость! Интересно было бы посмотреть, что этот журналист писал бы перед своей смертью, что бы он вспоминал!

Да, и тут была явная двойственность. Рассказывая, Каспаров по-прежнему принимал картинные позы, и голос его звучал слишком театрально. Но говорил-то он о том, что на самом деле явно волновало его, и пафос того, что он говорил, был как раз против театральности… Чувствовался особенный интерес Каспарова к смерти, насилию…

Узнал я также, что на работу в органы правопорядка Каспаров хотел идти очень давно, с детства. Во-первых, конечно, пример отца, заслуженного чекиста республики, многолетнего прокурора города Мары. При воспоминании об отце Каспаров стал особенно торжественным и отрешенным. Чувствовалось, что отец для него нечто большее, чем просто отец. Умер он в 1955-м, Виктору едва исполнилось восемнадцать. Однако Виктор окончил факультет механизации, работал по специальности, но детская мечта не умирала, а наоборот, в последние годы мучила все больше и больше.

— Что же поддерживало вашу мечту? Почему вы так стремились идти по пути отца? — спросил я.

— Люди погрязли совсем, — ответил Каспаров. — Ничего никого не интересует. Только бы поесть, выпить, машину купить, дачу… Ничего святого не осталось! Порядочные люди поумирали. При Сталине хотя бы порядок был, расписание поездов соблюдалось, таких хапуг не было, как сейчас. Нужна, нужна такая ЧК, как раньше…

— Такая? — перебил я его. — А как же «культ личности»? А как же миллионы расстрелянных?

Каспаров смутился. Ясно было, что он пока еще не разобрался во всем этом. Я, естественно, не хотел обострения разговора и мягко вернул его к теме.

Судьба наконец постучала в двери Виктора Каспарова — была объявлена партмобилизация в органы внутренних дел. Он окончил специальные курсы обучения и в марте 1970-го был зачислен в линейное отделение милиции города Мары инспектором уголовного розыска…

Вся эта предыстория на первый взгляд была далека от «Дела Клименкина», но лишь на первый взгляд. Я слушал его с интересом чрезвычайным. Все больше и больше убеждался: передо мной человек удивительный, редкий. Правдолюбие и в самом деле было его главной чертой, это был фанатик правдолюбия и, можно сказать, жертва его. Как все фанатики, он был поразительно ограничен и, конечно, не осознавал этого. Правда ведь многозначна, «полифонична», подчас трудноуловима и даже противоречива, а потому в самый неожиданный момент она же и мстила Каспарову за железобетонность и несгибаемость. Искренне желая творить добро, как столь многие из «правдолюбцев», он часто творил несомненное зло. Он рассказал о нескольких случаях из своей практики инспектора уголовного розыска. Каждый раз он грубо вмешивался в жизнь посторонних людей, сплошь да рядом не учитывая серьезных обстоятельств, и как же трудно было объяснить ему, что он достигал эффекта противоположного, что не случайно же родилась эта пословица насчет «благих намерений». Но он терпеливо вынес мои упреки и сказал, что готов понести любое наказание, если кто-то докажет его вину. Как будто дело в наказании или в его личной вине!

И все же он вызывал уважение. Не так часто встретишь теперь столь убежденных правдолюбцев, людей, искренне движимых идеей. И хотя правда его была ограниченна и подчас жестока, а идея наивна и до смешного идеалистична, но в нем не было корысти. Да, он был чрезвычайно эгоистичен и даже эгоцентричен в этом следовании своей правде, однако думал в первую очередь не о себе, а о деле.

Чем больше мы говорили, тем яснее мне становилось: многое общечеловеческое было ему чуждо. Женщин он, как видно, не понимал вовсе и даже заявлял, что ненавидит, презирает их.

— Они не люди, — с пафосом декларировал он, хмуря свои черные сросшиеся брови. — У них только одно на уме.

Хорошо, что это говорилось в отсутствие Аллы, я даже не стал пытаться уличать его в противоречии. Ведь сама его совместная жизнь с Аллой противоречила его словам. По Алле видно было, что она вовсе не из тех, кого бы такое отношение к женщинам устраивало…

Красоты природы были ему определенно чужды. Точно так же далек он был от присущего очень многим теперь (я бы даже сказал: слишком многим) стремления хорошо поесть. Вина Каспаров, похоже, вообще не пил. Единственное, что признавал из мирских слабостей, — желание хорошо одеться. По-моему, у него был даже культ аккуратности в одежде. Но и это привлекало его не само по себе, а как способ произвести впечатление на людей.

Яркий это был человек, и мое первое впечатление о его позерстве, о том, что он как будто не может расстаться с ролью положительного героя в «Деле Клименкина», сменилось подозрением в том, что он никакой роли вовсе и не играет — он такой и есть, каким кажется. И был таким если не всегда, то, во всяком случае, уже достаточно давно. То, что казалось игрой, на самом деле было отчаянной жаждой сохранить самого себя, остаться таким, каков он есть от природы, вопреки насилию обстоятельств.

Но вот таков ли он от природы? В этом тоже хотелось мне разобраться. И дело не только в том, что Каспаров виделся мне главным героем будущей повести. Его образ казался чрезвычайно интересным даже в каком-то «историческом» плане. Фанатик идеи! Как смущали человечество люди такого склада во все времена… Личность! При всех обстоятельствах это была, конечно, яркая личность, которая в «Деле Клименкина» сыграла самую главную роль. Роль положительную! И тем более любопытно было, что в человеческом плане он производил впечатление столь противоречивое.

Так вот каков же он от природы? Тут чрезвычайно важной казалась мне роль отца. Отец, судя по рассказам Виктора, был человек в высшей степени бескомпромиссный, причем догматик, ярый сталинист. Очевидно, он был предан идее весь, без остатка, может быть, именно поэтому и оставил яркую и светлую память по себе у сына. Был ли он в своем фанатизме жесток? Вот что любопытно: ведь если бы он был жесток в частной жизни, а вместе с тем и к своему сыну, то вряд ли сын с таким благоговением теперь вспоминал бы его.

— Нет ли у вас его фотографии? — спросил я Виктора.

Каспаров поколебался, потом залез в один из ящиков шкафа, покопался там и дрожащими от волнения руками подал мне маленькую фотографию.

На ней была изображена жуткая сцена. На краю рва сидели в ряд люди с завязанными глазами и со связанными за спиною руками. Рядом с одним из них стоял человек. Он держал в руке револьвер, который был приставлен к затылку сидящего…

— Это расстрел басмачей, — с гордостью сказал Каспаров, откровенно любуясь фотографией.

— А кто с револьвером?

— Мой отец.

Любопытно было сопоставить эту гордость Каспарова с тем, что он совсем недавно говорил о Нюрнбергском процессе. Я попытался выразить свои сомнения, но Каспаров с удивлением слушал меня.

— Ведь это басмачи, — с недоумением говорил он. — Как же их не расстреливать? Ведь они же не люди!

— Но ведь и фашисты не считали людьми тех, кого они сжигали в газовых камерах, — сказал я.

Каспаров только пожал плечами.

— Басмачей надо было расстреливать, — жестко сказал он.

— Ладно, — согласился я. — Допустим. Но вот представьте, что кто-то из тех, кого здесь расстреливают, не виновен и взят по ошибке. Как Клименкин, например. Что же тогда?

Каспаров задумался.

— Отец не мог ошибиться, — твердо сказал он наконец, и в голосе его зазвучал металл безусловной веры.

— Но ведь от ошибки не застрахован никто, — не унимался я. — Мало ли… Ведь некоторые из тех, кто осуждал Клименкина, наверняка были уверены в его виновности. И они тоже считали, что ошибиться не могут.

— Отец был опытный чекист. Нельзя сравнивать его с этими… Отец знал свое дело. Он награжден орденами.

Каспаров даже выпрямился весь. Глаза его сверкали…

На этом наш диспут и завершился.

Дошло до курьеза, когда через день я предложил Виктору сфотографировать его очаровательную племянницу, дочь летчика Юрия Тихонова, который тоже сыграл положительную роль в «Деле Клименкина». Каспаров, разумеется, согласился, был даже польщен, однако он так раздражал меня бесконечными наставлениями и указаниями, как именно нужно фотографировать, куда ставить, в какой позе, с какой стороны, в каком ракурсе, что я не выдержал и наговорил ему кучу нелестных слов.

— Как вы его терпите, Алла? — сказал я, когда мы вернулись домой.

Алла улыбнулась молча. С интересом я смотрел на нее — как же все-таки удается ей ужиться с этим человеком? Загадочна женская душа…

Странный это был человек, но одно все-таки стало мне совершенно ясно: Каспаров не мог врать. Он мог заблуждаться и заблуждался очень часто, по-видимому, однако говорить сознательно неправду он просто не мог. Железобетонное основание его веры в себя, дающее ему возможность выжить со своей несгибаемостью в наш компромиссный век, рухнуло бы, если бы он воздействовал на него кислотой собственной лжи.

Сумасшествием было бы дать власть таким людям, как Каспаров, но не верить ему было нельзя.

СЛЕДЫ

Да, ничто не проходит бесследно. Следы происшедшего здесь несколько лет назад оставались во множестве, и, как исследователь, я разглядывал их внимательно, чтобы понять. Многое нужно было понять — и факт события, и влияние его на отдельных людей — участников и свидетелей, — и, конечно, последствия. Нечто типичное для нашей жизни проглядывало в «Деле Клименкина».

Что касается Каспарова, то он весь еще жил прошедшим, для него последствия были весьма ощутимы. Еще бы: после первого допроса Клименкина, еще до вынесения первого обвинительного приговора, его с треском уволили из органов МВД — «по служебному несоответствию»! — после того, как он дважды подавал жалобу на неправильные действия работников ЛОМа — в Ашхабад, а потом в Москву.

Отвлекшись от «Дела Клименкина», он рассказывал, как, ожидая увидеть в ЛОМе борьбу с нарушениями закона, попытки навести железный порядок, стремление вытащить погрязших в беззакониях и безверии людей, он увидел обратное. На его глазах заместитель начальника ЛОМа Хасанов — тот, который арестовывал потом Клименкина в общежитии, — бил задержанного. Он схватил его за волосы и бил головой о стену милицейского помещения, и рука его устала, а когда он отбросил бессильную голову, то в руке у него остался клок волос. Бил арестованных и Ахатов — тот самый Ахатов, которого Каспаров так уважал в первые дни. Однажды на глазах Каспарова Ахатов крепко выпил — и тотчас обуяла его мания величия: «Здесь никто не понимает ничего, а я понимаю, я настоящий следователь, ты слушан меня, я тебя научу!»

Зная теперь Каспарова, могу представить себе, как мучился он, как страдал ночами, когда и здесь — в святом, казалось бы, месте — он увидел, как на самом деле погрязли люди, как далеко это все от того, за что боролся, во что верил его отец.

И вот «Дело Клименкина». Став свидетелем еще одного вопиющего беззакония, Каспаров оказался в крайней растерянности. Где уж тут радоваться жизни — интересоваться женщинами, есть-пить, наслаждаться красотами природы! Его вера в человеческие устои, в саму жизнь человеческую, в праведность рода человеческого пошатнулась! Отец воспитывал его в вере в справедливость, а для этого нужно хотя бы знать, что она хоть не везде, но существует. Но нигде что-то не видел ее существования Каспаров, надеялся раньше на то, что люди лишь временно погрязли, что можно им помочь выбраться, но где же он, символ веры? А если не верить в людей, то во что же тогда вообще верить? Не в дачи же и автомобили, не в тряпки и дурацкие развлечения. Самый смысл жизни, казалось, уходил из-под ног… «Отец, что же ты оставил меня? Как теперь быть? Я не знаю, за что, за кого бороться? Ради чего? Бога нет — ты об этом говорил твердо, — есть только люди, но — отец, отец мой! — ведь и людей что-то не видно уже. Ты умер, ты не знаешь, что делается. А я знаю». — Не такое ли билось в сознании Каспарова?

Мне он пожаловался на мучительную бессонницу. То же говорила и Алла: «Не спал, совсем не спал во время процессов, я уж не знала, что делать, почернел весь…»

Представляю, как лично воспринимал Каспаров все, что происходило с Клименкиным, и как, приговорив к смертной казни Клименкина, судья Джапаров заодно приговорил и его, Каспарова, к казни совести. Если Каспаров не мог терпеть, когда на его глазах били человека, то каково же было ему, когда человека, в невиновности которого он был убежден, который сам под честное слово — а Каспаров верил честному слову больше, чем документам, которые можно подделать! — сказал ему: «не виновен», когда человека, которому он обещал помощь, приговорили к смертной казни. За убийство, которого тот не совершал.

Судьба стукнула в его двери. Если бы Клименкина расстреляли, он, Каспаров, возможно бы, покончил с собой. А не смог бы — умер бы все равно, от язвы ли, от рака ли — от чего-нибудь да умер бы, потому что организм его, оставленный верой, не смог бы долго сопротивляться. Люди, не отягощенные убеждениями, и не подозревают, насколько велика эта тяжесть.

— Ты знаешь, — сказал он мне вечером, когда мы стояли в садике у его дома и он курил, — несколько раз уже думал покончить с собой. Не могу терпеть всего этого. Если бы не память отца…

Я не ожидал такого признания и с удивлением посмотрел на него. Неужели опять игра? Такая игра? Нет, он не играл. Это не было очередной позой. Это была не роль. Как-то обмяк он и смотрел в сторону. В его глазах что-то блеснуло, или мне показалось? Каспаров — и слезы? Немыслимо. Но вот тут, наверное, я и понял его. Как же похожи мы все, если скинуть маски! Отец воспитывал его несгибаемым — отец был сам воспитан таким, продукт своей бескомпромиссной эпохи… Отец удержался до конца в этой роли, он не дожил до XX съезда. Отцу было легче. Сын оказался один на один… Память отца жила в нем, светилась, но все же не могла до конца ослепить. И надо было сопоставлять, склеивать. И не склеивалось никак. С одной стороны, нельзя было предать память отца, с другой… Выдержишь ли такую пытку!

И вот «Дело Клименкина». Пробный камень. Как дважды два. Еще бы не принять этого лично! Еще бы не поставить на карту все…

И когда он летел в Москву, а потом за день обошел несколько высших инстанций — не за Клименкина он боролся. За себя, за отца. За все человечество — такое, каким он его понимал. Сила?.. Слабость?.. Как примитивны эти понятия по отношению к человеку. Мы можем думать, что от избытка силы поехал Каспаров в Москву защищать Клименкина. А он, возможно, поехал от слабости. От того, что не мог бы жить, если бы не поехал. Это не «волевой и сознательный» был акт, а власть отчаяния.

И роль положительного героя, костюм правдолюбца, который он так неловко носил, потому и вызывали у меня порой иронию, что они были действительно ни к чему. Каспаров напяливал этот костюм потому, что боялся: без него все увидят, какой он на самом деле слабый. Как не соответствует он своему волевому, бескомпромиссному чекисту-отцу. И грустно мне было потому, что не понимал он: слабость его — на самом деле его сила. Но он принимает ее за слабость.

ЛЕТЧИК ТИХОНОВ

Вот почему не случайно было встретить вокруг Каспарова людей добрых, порядочных и открытых. Таких, как жена, Алла, или его свояк, Юрий Тихонов, летчик, который тогда достал билет в Москву, а потом отвез на своей машине в аэропорт.

Он оказался человеком удивительно обаятельным. Скромный, немногословный, он прямо-таки излучал приветливость и ни в какой маске не нуждался. Есть такие счастливые люди: то, что для других проблема, вызывает бесконечные сомнения и рефлексию, для них естественно. Они и не представляют себя в иной роли, и если нужна их помощь, делают все, что нужно, не возводя это в ранг добродетели.

На первый процесс он приехал специально, взяв отпуск за свой счет.

— Было очень жарко, — рассказывал он. — Судья Джапаров зевал, а Клименкина рвало, когда объявили смертный приговор. Джапаров и не слышал, что там свидетели говорили. Подтасовка свидетелей была явная. Адвокат сказал коротко, что Клименкин невиновен, тогда прокурор Джумаев ему говорит: слушай, ты туркмен, я туркмен, что, мы не поймем друг друга? Процесс велся на туркменском языке, Джапаров переводил лишь изредка. Этот толстый старый человек только и думал небось о том, как бы скорей идти чай пить… А процесс был показательный, полный зал набился битком, человек триста. Какой же воспитательный смысл? Когда Виктора выводили, мать бросилась к нему, капитан ее оттолкнул, она упала в арык, ударилась о камень, потеряла сознание. Все уехали, адвокат поехал в ассенизаторской машине, другой ему не досталось. Попутная была… Так все было ясно, что я уверен был: после того, как Виктор поедет в Москву, расскажет все, Клименкина освободят. Ну, второй процесс — на доследование, ладно. В конце концов преступников истинных нужно ведь найти. Странно было только, что Клименкина не освободили до суда… На третий процесс специально отпуск взял. Ходил на каждое заседание. Если честно, то веры в правосудие не осталось совсем. Истинных преступников и не искали! По-моему, так: что они хотят, то и воротят. Добиться справедливости, если попал в переплет, практически невозможно. Виктор у нас просто герой. Хотя так, как он, должны бы поступать все. Что случилось с людьми?..

ЕЩЕ СВИДЕТЕЛИ

Да, следов было много…

Рассказывал о «Деле Клименкина» Василий Железнов. Он не вдумывался в мотивы, причины. Он просто смотрел картину, которая разворачивалась перед ним. Он тоже был уверен в невиновности Клименкина, а то, что происходило, воспринимал как детектив по телевизору или в кино. А точнее — в театре. Он не думал, как и почему. Он воспринимал данность. Он переживал, конечно, сочувствовал, он и встал бы, не колеблясь, на защиту справедливости, если бы знал как. Да где ж тут встанешь. Против вооруженных охранников, против людей, облеченных регалиями власти.

Делилась своими, не совсем схожими с каспаровскими впечатлениями Алла, его жена. Она не смогла говорить спокойно, сомнений в невиновности Клименкина у нее не было никаких с самого начала, фантасмагория бесконечных процессов, писем, протестов, поездок мужа, приездов корреспондентов и адвоката была для нее как жуткий нескончаемый сон.

В один из вечеров мы втроем направились к ее знакомой, Люде, которая была на третьем процессе, возглавляемом Натальей Гурьевной Милосердовой.

Люда, вспомнив о переживаниях тех дней, расплакалась. «Я никогда не думала до тех пор, что можно так с людьми обращаться! — всхлипывала она. — Милосердова — член Верховного суда республики! А я думала, у нас невозможно такое. Как она на Светлану кричала или на мать! Во что же верить теперь?» Конечно, веры в наш справедливый суд у Люды не осталось, как и у многих присутствовавших на том, третьем процессе, возглавлявшемся Натальей Гурьевной Милосердовой.

Ну как же можно все это не опубликовать? — думал я. Ведь именно замалчивание несправедливостей всегда способствует злу, оно лишает возможности сопротивления ему нормальных, здоровых людей. Именно тот, кто замалчивает правду, и есть на самом деле самый злостный преступник! Верно, что правда многозначна, подчас противоречива, но именно замалчивание делает ее однозначной, выгодной конкретно кому-то, а стало быть, превращает в обыкновенную ложь.

Так думал я, и праведный пыл горел во мне. Много было следов, очень много, и я видел, что они ничуть не изгладились за прошедшее после процессов время. Я записывал тщательно все, что говорилось, чтобы разобраться потом в Москве, не поддаваясь, конечно, эмоциям тех или других, имея, однако, свидетельства из первых рук.

Некоторые из тех свидетельств уже вошли в «Высшую меру» (все они могут быть подтверждены документально), о других я постараюсь еще сказать, но все больше и больше я понимал, что главное было даже не в этих конкретностях. Главное — в тех обобщениях, которые уже напрашивались. Так тем более, тем — более…

Да, самое страшное, удручающее впечатление произвел на всех третий процесс. Он выглядел наиболее солидным внешне — по числу свидетелей, по длительности, от него ждали справедливости после второго, где начало истинному разбору дела было как будто бы положено, люди еще не успели по-настоящему разочароваться. Но они не знали, какой мастер в лице Бойченко взялся за фабрикацию материала, не ведали, сколь ревностный и «добросовестный» служащий выступит в роли председательствующего на этом суде. Служащий не богу, разумеется, — бога Наталья Гурьевна, судя по всему, давно отринула, не каким-то общечеловеческим абстракциям типа «добро», «любовь» и тому подобной «евангельской белиберде», не людям — что такое люди вообще перед светом высокой Идеи, горящей, очевидно, перед внутренним взором судьи, которая, как выяснилось потом, была в то время парторгом Верховного суда Туркмении? Гордилась, очевидно, Наталья Гурьевна той ролью, которую она исполняла верно и честно!

Да ведь и правда: если встать на определенную позицию, то что же это такое вообще, непонятно какие, случайные, никем не организованные люди, собравшиеся в зале суда (такие, в частности, как Люда, Алла, Юрий Тихонов, Василий Железнов, не говоря уже о Каспарове)? Разве стоят они чего-нибудь сами по себе?

Господствовало Служение Делу, и, мне казалось, я очень образно представлял себе ход мысли Натальи Гурьевны Милосердовой — все выстраивалось логично. Она представляла честь мундира, она руководствовалась пользой дела, а не «эмпирическими» рассуждениями о правде… Столько раз, очевидно, читала и слышала она о том, что смотреть на все нужно исключительно с «классовых» позиций, а они с Клименкиным и всеми, кто его защищает, явно же принадлежат к разным… Ну, не классам, конечно, а просто идейная устремленность, несомненно же, равная у них, вернее, у тех-то нет вообще никакой устремленности. Кто он такой, Клименкин? Несознательный, неразвитый, «условник». Одним словом — тормоз. На пути к нашей высокой цели. Так что… некоторые издержки тут вполне оправданы. Честь мундира, авторитет судебной системы республики, точнее, советской судебной системы, несоизмеримо важнее. Нам вредит каждая наша ошибка, а следовательно… Как можно меньше говорить об ошибках! Для пользы дела. Можно ради этого кое-чем (кое-кем) и пожертвовать. В конце концов и теми, кто защищает преступника…

Однако именно эта, неорганизованная, безыдейная, стихийная сила восстала против Натальи Гурьевны и разрушила четкое, полезное построение ее судебного разбирательства… Сумела-таки разрушить! Так, может быть, совесть личная дана человеку не просто так, что-то изначальное в ней все же есть, пренебрегать ею даже во имя дела, подменяя какой-либо «групповой» совестью, рискованно?..

Люда, Алла, Юрий Тихонов, Каспаров вспоминали детали процесса — вспыхивали непогасшие искры, — и постепенно вырисовывалась довольно яркая картина.

Один из свидетелей, Салахутдинов, пьяница запойный, «деклассированный элемент», алиментщик, зависимый от милиции по всем статьям, тщательно, разумеется, ею подготовленный, говорил все, что требовалось (он был одним из участников опознания). Но вот прокурор Виктор Петрович пережал: «Чего мнешься! Ты не темни, ты давай правду говори до конца, все, как было, а не то, сам знаешь…»

И сработало неучтенное:

— Да ты что на меня кричишь? Что ты кричишь на меня! — сорвался Салахутдинов. — Я всю правду скажу!

И началось…

— Меня Ахатов научил, что говорить надо, он на машине ко мне приезжал, уговаривал…

Вот она, природа человеческая, жестокие судьи! Трудно нам, живым людям, без правды, лгать мы можем, конечно, но до известного предела. Затронешь в нас сокровенное, и не выдержим, сорвемся. Природу свою человеческую выпустим на свободу, а уж тогда извините… Можете вы нас запутать, но… Ваши установки — одно, жизнь — другое.

Сорвался однажды Салахутдинов и на четвертом процессе говорил уже только правду. И настолько понравилась ему эта новая роль, что он и внешне изменился — держался прямо, даже, говорят, от полноты душевной актерствовал.

— Клянусь своим единственным глазом, этот парень не виноват. Отпустите его! — Так с царственным жестом закончил он последние свои показания на четвертом процессе и особенно запомнился народной заседательнице Валентине Дмитриевне Никитиной.

УЧИТЕЛЬНИЦА

Валентина Дмитриевна Никитина — учительница в школе, преподавательница по труду, ее ценят, ребята любят ее предмет. И Каспаров, и Алла слышали о ней от других людей, слышали хорошее. По словам Каспарова, который встречался с ней после суда, она не была полностью уверена в невиновности Клименкина, однако подписала постановление о прекращении дела и освобождении Клименкина из-под стражи.

— Если не до конца все-таки верите нам, поговорите с ней, — сказала мне Алла. — Уж она-то человек объективный, может быть, даже слишком. Впрочем, она ведь была только лишь на четвертом процессе.

Я встретился с Валентиной Дмитриевной, и ее воспоминания оказались для меня ценными. Она живо и выразительно нарисовала портреты некоторых участников. Как по-разному воспринимают люди происходящее! Слушая эту женщину, я думал, что в ней, наверное, умер театральный режиссер… Или я ошибаюсь и талант ее скорее в области зрительской? А может, сложись по-другому жизнь, стала бы она знаменитым критиком? Или художником? Слушать ее, во всяком случае, было интересно чрезвычайно. Образно, ярко, зримо разворачивалась передо мной картина суда.

Ну, вот тот самый Салахутдинов, например, свидетель, который клялся «своим единственным глазом». Ведь колоритнейшая фигура! Одноглазый, волосы до плеч этакими сосульками, патлами. На голове кепочка грязная — шоферы обычно такими гайки закручивают. Ему сказали: снимите фуражку. Он снял ее, а под ней волосы пышной копной точно такого же цвета, будто кепку и не снимал. Куртка синтетическая, ярко-голубая, похоже, что женская. Брюки в пятнах.

— Ваш адрес? — спросил судья Аллаков.

— Мой адрес — Советский Союз! — с достоинством ответил алиментщик Салахутдинов.

— Расскажите, как было дело. Как вы участвовали в опознании.

— Ну, как было дело… Вернулся я с песков — колодцы рыли. Сходил, значит, в баню, бутылочку, конечно, раздавили. Деньги еще были — в ресторан с друзьями зашли. Вышли, значит, из ресторана, а тут — Ахатов, старый знакомый. «Поехали», — говорит. Ну что ж, думаю, как всегда, в вытрезвитель. Сажусь спокойно. Вылезаем, значит, из машины, смотрю — больница.

— Вам объяснили, зачем вы едете? — спросил судья.

— Да нет, зачем объяснять? Всегда милиция куда берет? Зачем же нам объяснять?..

В таком приблизительно духе продолжался допрос свидетеля в образном освещении Валентины Дмитриевны, и ей же богу, думаю я, что не самые плохие минуты были тогда в оригинальной жизни Салахутдинова, чувствовал он себя хоть и падшим, но честным, да и перед людьми вот представился случай покрасоваться в этой, вполне своей роли. И был очень доволен собой, и не сравнить, конечно, его поведение с мучениями Ичилова, юлящего, мнущегося и даже пустившего слезу, Сапаровой и Игембердыева, без конца оговаривающихся, противоречащих самим себе, так и не сумевших выпрямиться.

Про свидетеля Григория Семенова Валентина Дмитриевна сказала: «Это актер Ролан Быков». Невысокий, лысый, лицо неподвижное, в глазах — готовность. Кирзовые сапоги, брюки в них заправлены. Показания давал энергично, по-деловому.

— Значит, так… Возвращался я со стройки народного хозяйства. У меня здесь земляк. Ну, выпили поллитра на троих. Я притомился немного…

Здесь лысина у Семенова постепенно розовеет. Брови пышные, морщины на лбу волнами. Делает жест рукой — тут же и брови в такт с рукой двигаются, и морщины волнами переливаются.

— Притомился я немного, прилег… А больше ничего не помню.

И совершенно зримо представляю я, как деловито, с готовностью встал потом Семенов в шеренгу, выстроенную перед израненной старухой в больнице, как изо всех сил пытался сохранить свою дисциплинированность, но когда старуха махнула рукой и ему показалось, что махнула она в его сторону, он потерял сознание и грохнулся на пол… (притомился тогда, на вокзале-то, лег, отключился — и кто его знает…).

А вот следователь Абаев — это «Чарли Чаплин». Огромные ботинки — размера на три больше ноги, — нечищеные, носки загнуты вверх. Шляпа тоже огромная, мятый костюм, брюки широченные, «уцененные». Невозможно удержать улыбку, глядя на него. Мнется, мекает невразумительно; сплошные «кажется», «может быть», «наверное» и… постепенно совсем угасает. И так же дело ведет.

Я верю Валентине Дмитриевне — ей нельзя не верить, настолько живо передает она свои впечатления, — но вспоминаю, что именно этот Абаев бил ребром ладони по шее покойного Анатолия Семенова и наступал каблуком своих огромных ботинок на пальцы его ног. И вижу, что так оно, похоже, и было — именно ребром ладони и именно каблуком на пальцы — от беспомощности, от желания поскорей закончить тягостное это дело, освободиться.

И тут впервые узнаю о последствиях для одного из отрицательных героев «Дела Клименкина». Следователь Абаев не только не отстранен от работы в следственных органах, но повышен в должности, стал старшим следователем, хотя раньше был рядовым.

А Ахатов, оказывается, теперь… адвокат.

Потом узнаю, что замешан был Ахатов уже после «Дела Клименкина» в колоссальных взятках, что сначала его перевели в адвокаты, а теперь он и вообще под следствием — хоть и окольными путями, но Фемида добилась-таки своего, и как же мизерна ее победа, сколь долго сопротивлялись ее благородному гневу люди.

Ахатова Валентина Дмитриевна описывает так: плутоватые глазки, энергия; в отличие от Абаева очень опрятный, говорит уверенно, четко — хорошее первое впечатление.

Валентина Дмитриевна подписала постановление Аллакова о прекращении дела, а я спрашиваю ее, уверена ли она, что Клименкин невиновен.

Нет, не уверена. Она уважает Аллакова и верит ему. Но у самой у нее окончательного мнения так и не сложилось.

— Обычно по подсудимому можно ориентироваться или по свидетелям, — говорит она медленно. — А тут ничего не поймешь. Вот мы как-то судили убийцу — лицо у него подвижное, на нем все можно прочесть. А этот Клименкин — мраморный какой-то. («Станешь мраморным за четыре-то года!» — подумал я). Спичку все время во рту держал, покусывал — вот и вся реакция… А к матери так у меня даже неприязнь была. Ведь это ее вина, что у парня в двадцать лет — третья судимость. Она властная такая, энергичная, цепкая. И эгоцентричная. Обычно у властных матерей безвольные дети. Смотрите: Клименкин школу бросил в девятом классе, имея и отца и мать. А она ведь — главный бухгалтер, значит, не из бедных. И тем не менее… Как личность Виктор был, конечно, подавлен. Заикается, если волнуется. Я думаю, не от матери ли это? Мать вся на нервах, елозит на месте, выкрикивает, таблетки глотает — этак, знаете, картинно, чтобы сочувствие вызвать.

Смотрю на учительницу, слушаю ее внимательно и думаю: как же все-таки трудно судить людей! Где он, критерий? Симпатии, антипатии, настроение, воспоминания, ассоциации, посторонние мысли… А ведь решается судьба человека! Где же он, общий критерий?

А ведь он должен быть. И, наверное, есть. Какой?

ОДИННАДЦАТЬ ПАПОК

И вот сижу я в холодном, нетопленом помещении городского суда Мары, а рядом со мной на большом столе — папки «Дела Клименкина». Одиннадцать томов — стопка высотой сантиметров тридцать. «Дело № 358. Начато 26/IV-70, закончено 8/ХII-74».

Открываю первый том. Протокол задержания Клименкина, протокол осмотра места происшествия. Протокол обыска, составленный с 3.00 до 3.30 ночи 26 апреля. «Изъят нож длиной 17,5 см, лезвие — 9 см. Со следами ржавчины и серо-бурых пятен. Ручка обмотана черной изоляционной лентой». Этот нож будет признан «орудием убийства», хотя на нем не обнаружено следов крови, и после приговора первого суда он якобы уничтожен. Однако во время третьего следствия уничтоженный нож окажется неуничтоженным и будет многократно фигурировать в показаниях Ичилова и его «спутников», несколько раз также этот нож будет сфотографирован по приказу следователя Бойченко.

Обыск произведен без санкции прокурора, при одном понятом.

Затем идут протоколы допросов потерпевшей и ее мужа — на туркменском языке. А вот и допрос Клименкина, составленный «старшим оперуполномоченным В. Каспаровым», — 16-й лист дела. В части «Высшая мера» вы уже прочитали текст, приведенный документально… Исторический лист — протокол опознания личности, 17-й лист первого тома. Все сошлось на этом желтоватом тонком листе — жизнь или смерть Клименкина, судьба многих участников четырех процессов, его читало множество глаз — в Мары, Ашхабаде, Москве…

ПРОТОКОЛ ОПОЗНАНИЯ ЛИЧНОСТИ

Из предъявленных личностей в количестве пяти человек, как:

1. Салахутдинов — 1935 г. рожд.

2. Семенов Григорий Матвеевич — 1926 г. рожд.

3. Клименкин Виктор Петрович — 1949 г. рожд.

4. Лопухин Виктор Александрович — 1942 г. рожд.

5. Семенов Анатолий Васильевич — 1945 г. рожд.

Из предъявленных граждан потерпевшая опознала гражданина, стоящего третьим. Опознанный назвался Клименкиным Виктором Петровичем, 1949 г. рожд.

Потерпевшая пояснила, что именно он в туалете на территории вокзала ст. Мары нанес ножевые ранения. Протокол зачитан вслух, записан верно и прочитан в переводе на туркменский язык.

За неграмотного — (подпись).

В качестве переводчика приглашен гр. Кадыров, который предупрежден по ст. 203 УК ТССР за ложный перевод.

Подпись опознанного: В. Клименкин.

Опознание произвел ст. лейтенант ст. следователь станции Мары

Ахатов.

Все. Уместилось на одной стороне листа.

Подчеркнут карандашом год рождения Семенова Григория. Абзац «Потерпевшая…» отчеркнут слева двумя синими карандашными чертами.

Беднорц говорил мне, что если бы в протоколе было добавлено: «Она опознала его по коричневому пиджаку, по волосам и по заиканию», то защищать Клименкина было бы значительно труднее. Промахнулся Ахатов.

И все же — разница в возрасте «предъявленных граждан»… Но что значит эта разница перед подписью в графе опознанного!

И, конечно, Каспаров. Который вмешался потом.

Ставлю себя на место Ахатова. Как все хорошо и четко! Преступник молниеносно арестован и тут же опознан самой потерпевшей! Чего же вам еще?

Ах, этот правдолюбец Каспаров… Ну зачем он высунулся? Что ему, больше всех надо? Зачем?!

Алла рассказывала: на втором процессе судья Алланазаров спросил Ахатова:

— Чем, по-вашему, объясняются показания Каспарова, которые противоречат вашим?

Ахатов аж вскинулся:

— Он до того купленный, что трудно представить!

И Ахатов, и Бердыев, который держал Клименкина на опознании за руку, и Гельдыев, присутствовавший на опознании, и врач Кадыров — все старались потом показать, что Каспарова вообще на опознании не было. И показания его, следовательно, — чистая ложь.

На четвертом процессе Каспаров не в первый раз заявил, что он вместе с милиционером Бердыевым конвоировал на опознание обоих Семеновых.

Аллаков спросил Бердыева:

— Кто конвоировал Семеновых?

— Два сотрудника милиции, — честно сказал Бердыев.

— Одним из них были вы?

— Да.

— Кто был второй?

— Не знаю.

— Может быть, Каспаров?

— Нет.

— А Каспарова вы вообще знаете?

— Не знаю и знать не хочу! — в сердцах сказал Бердыев.

Допрос Григория Семенова, который был судим в 1969 году за кражу. Освобожден 24 апреля, ехал домой. Допрашивал Ахатов — что же удивительного, что Семенов подписался под словами: «…нас доставили в больницу, где одна больная женщина при мне указала на Клименкина и сказала, что он ранил ее…»

Покойный Анатолий Семенов: «16 апреля 1969 года осужден к двум годам лишения свободы. 29 июня 1969 приехал в Мары будучи освобожден условно-досрочно». Условно-досрочно! Как же легко было Ахатову, надавить… И вот: «Сегодня нас всего пять человек в больнице, показали одну старуху, где она указала на Клименкина и сказала, что он ранил ее». Ахатовское косноязычие, однако та же четкая формулировка в конце.

Вот они, петли, опутывающие человека. А что сделаешь? Здесь — власть Ахатова, которого можно понять: он работает. И работает по-своему хорошо. По-своему.

Допрос Гриневича, соседа Клименкина по общежитию, двадцатилетнего парня. С испугу, видно, но он на приятеля своего клепает. Не без помощи Ахатова, конечно, — записано ведь им.

Наконец, допрос самого Клименкина, произведенный на этот раз не Каспаровым, а Ахатовым, хотя показания написаны Клименкиным собственноручно:

«…Затем они подняли подушку и матрац Гриневича и показали мне мой нож, но откуда они вытащили, я не заметил, так как я одевался. Нож принадлежит мне, так как в 1969 г. летом на работе изготовил я сам… Будучи в вокзале, я с собой этого ножа не брал, на территории вокзала я ни с кем не ссорился и никому ножевые ранения не делал. 26 апреля в больнице меня опознала одна женщина и сказала, что я ей порезал, но я этого не делал. Ножа моего забрали работники милиции».

Еще одна победа Ахатова. «26 апреля в больнице меня опознала одна женщина и сказала…»

Или это правда? И не прав Каспаров, утверждавший, что женщина молча и неопределенно рукой махнула? И меня посетили здесь сомнения, которые посещали, наверное, многих, читавших эти страницы. Ведь написано собственноручно. Как же не радоваться Ахатову? Четкая, последовательная, логичная работа…

И тут же подкрепление — очная ставка Клименкина и Семенова Анатолия. Клименкин говорит: «Прощался и поцеловал в щеку Григория, уходя с вокзала домой». Семенов: «Не прощался».

И те же расхождения с Семеновым Григорием на очной ставке.

Казалось бы, что значит этот поцелуй, не все ли равно, прощался или не прощался, целовал или не целовал. Но нет. Значит. Получается, что Клименкин лжет. Пусть по малому поводу, но — лжет. Наши эмоции не на его стороне, и сомнение, которое возникло после его допроса, растет…

Очная ставка: Клименкин — Гриневич. Опять расхождение. Клименкин утверждает, что не подкладывал нож под подушку Гриневичу. Гриневич повторяет, что, когда перестилал постель, ножа не видел. Следовательно…

И тут подключается к ведению дела старший советник юстиции прокурор Джумаев.

Лист 41-й. Судебно-медицинская экспертиза, проведенная экспертом Кадыровым 30 апреля в 14 ч. 40 мин., после смерти потерпевшей. Потерпевшая доставлена в больницу в 3.30 ночи 26 апреля. «Со слов больной, 40–45 минут назад около вокзала на нее напали незнакомые люди и нанесли несколько ударов ножом». Эти слова жирно подчеркнуты кем-то: «Состояние при поступлении удовлетворительное». Значит, она говорила в здравом уме.

30 апреля в 12.30 больная скончалась. Проникающее ранение в почку. Не замеченное врачами.

Два серьезных удара по версии Ахатова. «Незнакомые люди». И — неправильное лечение врачей, вследствие чего все последующие показания можно поставить под сомнение.

И вот еще лист — 45-й, — который давно испепелился бы, если бы человеческие взгляды могли испепелять: «Со слов больной, незнакомые люди нанесли несколько ножевых ранений». Это — осмотр при поступлении в больницу 26 апреля. «Смерть последовала от малокровия вследствие сквозного ранения левой почки… Восемь ран являются опасными для жизни в момент нанесения, и по этому признаку относятся к разряду тяжких телесных повреждений… Указанные повреждения могли быть причинены ножом, представленным в распоряжение судмедэксперта, и другими ножами». История болезни Амандурдыевой. А первая запись сделана Ларисой Багдасаровой, медсестрой, одной из немногих, кто ни разу не лжесвидетельствовал, несмотря на жесткий нажим Ахатова…

Да, слабовата его позиция. Вот уже и третий допрос Клименкина. «Виновным себя не признаю». На третьем процессе выяснится, почему во время второго допроса Клименкин написал эти слова: «в больнице меня опознала женщина и сказала, что я ей порезал»… Ахатов угрожал ему револьвером. Мы-то, читая, не знали, но вот узнала Наталья Гурьевна Милосердова. И что же? Ноль внимания, как всегда…

И вот уже заключение судебно-биологической экспертизы. «На ноже кровь не обнаружена». А на одежде Амандурдыевой — обнаружена, ее собственная. На пиджаке Клименкина — ни кровинки…

Ну же, ну же, Ахатов с Абаевым, опомнитесь! Вот еще и лист 106-й: «…на нее напали незнакомые люди» — знаменитая запись врача Кадырова при поступлении больной… Ищите, проверьте же эту версию! Нет. Экспертиза одежды: «Повреждения на одежде могли образоваться от действия колюще-режущего предмета подобно ножа, представленного в распоряжение эксперта, или другим подобным предметом» — врач Кадыров. И только-то… Экспертиза ножа, изъятого у Клименкина: «относится к колюще-режущему оружию»…

И опять допрос Клименкина, на этот раз Абаевым: «Нож брали с собой ребята на рыбалку»… Признать себя виновным опять отказывается. «Опознала она меня или нет, я не знаю, так как все разговаривали на туркменском языке»… Вот так. Вот и все. Больше не будет клепать на себя Клименкин.

Но пишет этот бравый следователь представление по месту работы Клименкина, где говорится о Клименкине, как об убившем. (Позвольте, гражданин следователь, а как же презумпция невиновности? Как же статья 8-я родного вашего кодекса?) Какая такая еще презумпция? — ответил бы, недоумевая, следователь, если бы кто-нибудь у него спросил. Но некому спрашивать. Со следователями шутки плохи. И вот уже торопится «общее собрание» выделить общественного обвинителя… «Протокол общего собрания работников ПМК-119 от 24/VI-70 г. Присутствовало: 12 чел. Выступили — главный инженер Шахсуваров, прораб Кораблин, которые отметили в своих выступлениях о недостойном поведении Клименкина Виктора Петровича, который своими действиями положил пятно на весь наш коллектив. Своими выступлениями призывают коллектив ПМК-119 во главе администрации и МК принимать самые жесткие меры к нарушителям труд. дисциплины, больше обсуждать в коллективе и товарищ. судах случаи нарушения труд. дисциплины и правил общежития. Предложение тов. Гасанова о выделении общественного обвинителя поддерживаем. Постановили: Агаева Аширгельды — выделить» (л/д 144–145). Вот тебе и на! Чья же это светлая голова придумала такой порядок — общественного обвинителя выдвигать до суда? А как же, дорогие товарищи, закон? Как же эта вот статья, что «никто не может быть признан виновным иначе, как по постановлению суда»?

Очень интересно было читать вторичные показания Анатолия Семенова, написанные им собственноручно в присутствии следователя Агаева. «Уходя с вокзала, Клименко Виктор не прощался и ничего не сказал… Женщина указала на Клименко Виктора. Она его опознала по внешности, росту и по одежи, даже знала она, что он заикается. Нас всех показали вместе, и она твердо (подчеркнуто) опознала его и показала на него, поэтому считаю, что Клименко Виктор напал на нее и нанес ножевое ранение, отчего она дня через четыре скончалась…»

Даже человек, не знающий последующего, должен бы обратить внимание на чрезмерный обвинительный пыл допрашиваемого, который был к тому же приятелем Клименкина. Откуда он, этот пыл?..

Но близится к завершению первый том. И надо еще следствию доказать, что ничего удивительного нет в том, что на пиджаке Клименкина — ни кровинки. Тот же врач, он же медэксперт Кадыров, который писал, что одежда Амандурдыевой была вся в крови, проводит новую экспертизу — уже в июле — и пишет: «Учитывая четырехслойную одежду и характер повреждений на теле гр-ки Амандурдыевой, можно высказать, что кровь пострадавшей могла не попасть на одежду Клименкина…»

Все. Пирамида обвинения выстроена. И следует постановление о предании суду, подписанное членом Верховного суда ТССР Д. Джапаровым, где черным по белому написано: «По делу собраны достаточные доказательства для рассмотрения его в судебном заседании, грубых процессуальных нарушений не усматривается…»

И, наконец, протокол судебного заседания от 28/VIII-70 г. 213—227-й листы дела. 13 страниц, написанных от руки (если не считать анкеты обвиняемого).

Показания врача-хирурга Атаева (он-то и просмотрел сквозное ранение в почку!): «Она рассказала, что на нее в туалете напал русский парень в коричневом пиджаке, заикался при разговоре, и он же нанес ножевые ранения. Она сказала, что его может опознать… Она была в нетяжелом состоянии, восемь ранений, все, что она рассказывала, в здравом уме и сама показала на подсудимого».

Но вот свидетель Бердыев Аман (милиционер): «С женщиной не разговаривал, так как она была плоха».

Сестра медпункта: «Одежда ее была вся в крови…»

Адвокат Агаджаев: «Я считаю, что ст. 106 п. 1, 6 и 157 ч. III следствием не доказаны. А ст. 249 ч. III я считаю доказанной (хранение ножа). Но, учитывая молодость, определить Клименкину минимальную меру наказания».

Но что все эти нюансы Джапарову?

Уже в шесть часов вечера приговор был вынесен и судебное заседание закончено. Можно наконец чай пить.

А на 249-м листе дела — акт об уничтожении ножа, подписанный следователем Абаевым.

Все.

Так где же, где же он, критерий, граждане дорогие? Как же, действительно…

КРИТЕРИЙ

Том первый, лист дела 250-й:

Телеграмма:

«Вышлите копию приговора делу Клименкина Виктора Петровича, осужденного 28 авг. исключительной мере

Член Верхсуда Союза

Данилов».

Лист дела 252-й. Заявление матери осужденного Т. В. Клименкиной: «Прошу Вас выдать мне копию приговора…»

Жалоба Григория и Анатолия Семеновых в Верховный суд — на неправильное ведение следствия.

Жалоба Виктора Каспарова.

И, наконец, протест, подписанный С. Г. Бариновым, заместителем Председателя Верховного суда СССР…

Так вот же он, критерий, дорогие товарищи сограждане. Нет, не высокий пост Баринова Сергея Григорьевича, автора протеста. Не в этом дело. А вот:

«…из дела видно, что опознание Клименкина органами расследования произведено с грубым нарушением требований ст. 165 УПК Туркменской ССР…»

Далее:

«Необходимо проверить адресованное в Верховный Суд СССР письмо инспектора уголовного розыска линейного отделения милиции Каспарова. В своем письме Каспаров указывает, что он… был очевидцем грубого нарушения закона работниками милиции…»

Вот же он, критерий, дорогие сограждане. Простой и ясный критерий: закон.

Закон, над созданием которого бились умы, знающие, сколь нелегко судить человека, сколь трудно пробиться сквозь мотивы и эмоции участников дела…

Закон, который для того и принимается, чтобы следовать ему неукоснительно и тем самым максимально приблизиться к справедливости.

Закон, выполнение которого только и может дать нам всем равные права друг перед другом и не позволить одним безнаказанно измываться над другими.

Закон, который, делая нас ответственными за свои поступки, освобождает нас.

Закон, обязательный для всех.

И для вас, старший лейтенант, старший следователь Ахатов.

И для вас, следователь Абаев.

И для вас, уважаемый член Верховного суда Джапаров.

Забегая вперед, добавим: и для вас, многоуважаемая Наталья Гурьевна Милосердова, и для вас так же, милая учительница Валентина Дмитриевна Никитина. Ни ваши служебные, Наталья Гурьевна, ни ваши человеческие, Валентина Дмитриевна, эмоции не должны заслонить для вас закона, коли уж вы поставлены судить людей.

Закон — вот что спасает всех нас — должно спасать! — от произвола, от несправедливостей. От беды.

И никакие должности, никакие пристрастия не освобождают нас от обязанности неукоснительно следовать закону. Общему для всех. Несмотря на то, что мы все такие разные, позволяющему нам жить по-человечески.

Вот что стало мне ясно после прочтения первого тома. И я понял, что всегда разделяло многочисленных участников дела Клименкина, разбивало их на две разные группы. Отношение к закону.

ПЕЧАЛЬНАЯ ПОЭМА

Два дня, с утра и до вечера, читал я тома «Дела Клименкина» в холодном помещении горсуда Мары.

Это была поэма. Это была трагикомедия жизни, выплеснутая на бумажные листы.

Я видел злого, настойчивого Ахатова, не желающего ни за что в жизни признавать свою неправоту, свою вполне понятную, в общем-то, первоначальную ошибку. Я видел беспомощного Абаева, готового в этой беспомощности на что угодно — настолько несоизмерима для него была ценность жизни своей и чужой. О законе говорить Абаеву было бы бесполезно — он бы просто не понял, о чем речь: ему надо было провести следствие, выполнить свою работу — и при чем тут Закон?

Но вот вмешался в дело Бойченко — и мертвящим холодом повеяло от страниц. Еще не видя, я пытался представить себе его… Худощавый, тонкогубый, элегантный… Спортивный, наверное, умный… Он-то знал, что такое закон, понимал его силу. И — использовал его в своих целях. Множество фотографий, схем… Допроси, опросы, очные ставки… Он не жалел времени и бумаги. Одних магнитофонных кассет одиннадцать! «Техника пришла на службу». Одного я не мог понять: как удалось всей этой явно сфабрикованной макулатуре убедить хоть кого-то — ведь и в Верховном суде были люди, поддавшиеся этому количеству материалов. Но ведь качество-то их оставалось прежним. Ни одного существенного довода, ничего живого не было в двух дополнительных расследованиях, проведенных этим энергичным расторопным следователем. Даже ахатовское первоначальное построение казалось мне более простительным. Поторопился человек, очень уж хотелось побыстрее «раскрыть дело». В бойченковской работе человека вообще не чувствовалось. Это была машина. Лишенная эмоций, штампующая материалы одной и той же окраски, угнетающая своим бессердечием и однообразием. В ней был холодный цинизм. Механическая манипуляция живым.

Сидя над бойченковскими страницами, я очень живо представил себе, что чувствовал Каспаров на допросе у Бойченко. Сошлись два фанатика, два похожих друг на друга, но — бесконечно разных, полярно разных человека. Каспаров ставил себя под законом. Бойченко — над. Каспаров был фанатик идеи, я думаю, что он не пожалел бы ничьей жизни — в том числе и своей — ради торжества идеи, в которую он верит. Бойченко был фанатичным себялюбцем. И он тоже не пожалел бы ничьей жизни… Кроме одной. Представляю, как должен был бы ненавидеть Каспарова Бойченко: ведь это был он сам, но только с другим, противоположным знаком. И ничего удивительного, конечно, в том, что Бойченко завел на него уголовное дело. Которое даже оказалось незакрытым!.. Нонсенс в судебной практике.

И обнадеживающий оптимизм был в том, что в конце концов победил все-таки Каспаров.

Я представлял себе муки Анатолия Семенова в тот момент, когда он писал под диктовку Абаева уличающие «Клименко Виктора» показания. Он не понимал, конечно, что уже тогда, когда написал первую ложь, сделал шаг к своему трагическому концу. Да и не шаг, собственно, он просто убил себя, когда начал под диктовку Абаева лгать, и вся его жизнь с того момента, в сущности, стала агонией. Правда, уже на втором процессе он взбунтовался, попытался говорить правду, но и это, увы, не спасло — люди, с которыми он связался, доконали его, ибо не могли упустить лишнюю жертву. На третьем следствии (3-й том дела) Бойченко неоднократно вызывал его в Мары из родного Барабинска, но тот отказывался приехать «в связи с тяжелым состоянием матери». Наконец Бойченко постановил подвергнуть А. Семенова приводу…

Еще сопротивлялся Семенов, мужественно подтверждал новые свои показания, на очной ставке с Абаевым даже повторил, что тот бил по шее и наступал каблуком на пальцы ног — можно себе представить, чего это ему стоило: повторил в кабинете Бойченко, в глаза Абаеву! — когда Абаев, разумеется, категорически отрицал. Несколько месяцев продержали его в Мары, потом отпустили. На третий процесс Милосердова постановила опять доставить его приводом.

Но и на третьем процессе мужественно он держался, подтвердил несостоятельность опознания, подтвердил «шею» и «пальцы ног». «Меня из Барабинска доставили работники милиции, они скрутили мне руки. Я не хотел ехать, так как у меня в постели лежала больная мать, — так отвечал он на вопрос адвоката. — Я боялся ехать, и средств у меня не было, о чем я давал телеграмму. Я боялся потому, что Абаев мог со мной что-нибудь сделать». Но начисто проигнорировала Наталья Гурьевна все эти заявления — записанные в протоколе (т. 6 л/д 220–223), а перед тем, на следствии, Бойченко заботливо прекратил им же самим формально возбужденные уголовные дела в отношении Ахатова и Абаева (т. 5, л/д 92–94). О какой справедливости могла здесь идти речь, когда Наталье Гурьевне надо было хоть как-то свести концы с концами. Орден ей за это должны были вручить работники прокуратуры Туркмении! (Впрочем, и вручили, не орден, правда, а звание заслуженного юриста республики в честь 50-летия, как раз после процесса).

И началось четвертое следствие и четвертый процесс, первый том об этом процессе — 9-й том дела — содержал телеграмму:

«Свидетель Семенов Анатолий Васильевич 20/XI-74 года покончил жизнь самоубийством через повешение. Начальник отдела внутр. дел Барабинского горисполкома майор милиции Пивин». И ведь если разобраться, смерть его не на совести Абаева, как ни странно. На вашей совести его смерть, уважаемая Наталья Гурьевна. Абаева он вынес. Даже смог еще по-человечески распрямиться. А вот вашего отношения к его показаниям, вашего судебного разбирательства вынести не мог. Уже и не предварительное следствие стало для него смертельно невыносимым, а судебное. Где, казалось бы, истина как раз и должна бы торжествовать. И вызова на очередной, четвертый по счету, суд он не вынес…

Четвертый процесс 25/XI-74 г. начался под знаком траурного этого события. Вел его член областного суда, 28-летний Аллаков. На этот раз председательствующий был не над законом, а под ним, то есть он уважал закон. Впрочем, и на него оказывали давление.

Продолжал упираться прокурор Виктор Петрович, требовал крови. Мало ему было Семенова, хотелось еще и Клименкина. Он тоже производил впечатление фанатика, фанатика Немезиды, но только фанатизм его был какой-то странный: ни нарушения закона Ахатовым (отраженные еще в определении второго суда), ни действия Абаева (которые вполне можно квалифицировать как пытки), ни служебные преступления Бойченко (о которых недвусмысленно говорилось в протесте Пленума Верховного суда СССР) не привлекали его внимания. Клименкина, Клименкина надо было ему осудить во что бы то ни стало… И даже когда вынесен был приговор и освобожден Клименкин, не унялся Виктор Петрович. 24 декабря, через пять дней после окончания процесса, подал он лично кассационный протест, где утверждал, что виновен Клименкин, виновен, что нельзя его так вот на свободу за здорово живешь отпускать, что оскорблена в его, Виктора Петровича, лице Справедливость. Ну что поделаешь…

Да, есть мудрость: лучше отпустить десять виновных, чем осудить одного невиновного. Представляю, как возмутился бы такой расхлябанности Виктор Петрович! Додавить, додавить нужно было ему тезку своего, во имя… Во имя чего же, Виктор Петрович?

УВЕРЕННОСТЬ

Теперь я был спокоен. Раньше все же как-то нельзя было до конца быть уверенным. Вдруг Беднорц рассуждает предвзято или Каспаров? Вдруг именно они судят односторонне? Знакомство с делом убедило меня в том, что они еще сдержанны. Будь я народным заседателем, я, пожалуй, не только написал бы особое мнение, на третьем процессе, но не подписал бы вообще приговора, это уж точно. И сделал бы все, чтобы возбудить уголовные дела против Ахатова, Абаева, Бойченко. Ведь если еще как-то можно простить обыкновенного, рядового, что ли, преступника, то уж никак нельзя спускать тем, кто, поставленный на страже закона, нарушает тот же самый закон. Ибо они, облеченные властью и использующие эту власть против закона, приносят зло неизмеримо большее: они подрывают веру в справедливость вообще и делают жизнь человека безвыходной и невыносимой. Судьба Анатолия Семенова была символичной…

Что касается версии «кровной мести», то из дела видно было, что она напрашивается сама собой, она была, можно сказать, даже очень прозрачна. К показаниям потерпевшей о том, что «напали люди», прикладывалось и то, что ее сын-насильник, сидевший в тюрьме, тоже сказал кому-то, что напали именно «люди», но не пожелал следователь Бойченко всерьез исследовать эту версию, ограничившись формальной справкой о том, что не удалось найти тех, кому говорил сын о «людях». Хотя Клименкин ясно назвал фамилии тех, кто может подтвердить сказанное сыном Амандурдыевой: Мадраимов и Разметов. Но проигнорировал и эту возможность многоопытный следователь… Не показался ему странным и скоропостижный конец при загадочных обстоятельствах мужа убитой — в том же, 70-м году, осенью. Он ограничился лишь чисто формальным поверхностным опросом соседей… Да вот она и справка: «С соседями был в нормальных отношениях…»

Но завел Бойченко уголовное дело на мать Клименкина и Светлану за то, что они якобы склоняли к даче заведомо ложных показаний некоего Верина (бывшего эксперта-криминалиста) и его приятеля Тупицына, а также некую Бушминову. Позже я узнал, зачем ходили Татьяна Васильевна и Светлана к Бушминовой — дело в том, что та знала якобы железнодорожника, что сидел на мешках с картошкой на станции Мары 26 апреля 1970 года, — это был, конечно же, не Ичилов… Но ни Бушминова, ни тот железнодорожник не хотели дать показаний на суде, противоречащих тем, которые были нужны следствию. «Вы уедете к себе в Сибирь, а нам здесь жить», — так сказала Бушминова женщинам. А еще кто-то видел, как в ту ночь — ночь убийства — некий мужчина в женском платье перелезал через ограду на станции около туалета. Но и эти показания люди боялись дать — все уже видели, как проводится следствие и как ведет суд Наталья Гурьевна Милосердова («А вы в частных, так сказать, беседах тоже небось сетуете, Наталья Гурьевна, на то, что люди нынче что-то перестали правду говорить?» — так и подмывало меня ей сказать. И сказал бы, если бы представилась такая возможность. «Небось тоже страдаете от человеческой лживости, от падения нравов? На партсобраниях, наверное, призываете быть принципиальными и бескомпромиссными. И слова вот эти — «Судьи независимы и подчиняются только закону», — может быть, даже в вашем кабинете на видном месте висят?»)

Да, чем дальше, тем больше представлялась мне самой страшной фигурой в «Деле Клименкина» именно Милосердова. Ахатова, Абаева и даже Бойченко я, кажется, понял. Не осуждать их, конечно, нельзя. Но и понять все же можно. Главное — придать гласности их дела! Чтобы всем, а может быть, в какой-то степени и им самим, стала ясной их роль — роль бессовестных, бесчестных людей, использующих свое положение в корыстных целях. И все же каждый из них орудовал на своем небольшом участке, и никто из них не решал судьбы подсудимого окончательно. И Бойченко, я уверен, с таким же рвением доказывал бы невиновность Клименкина, если бы именно эта версия показалась ему выгодной…

Не то Милосердова.

Материалы трех предварительных следствий были у нее перед глазами. Властью, данной ей государством, она имела право вызвать и допросить любого свидетеля. Если даже прокурор Виктор Петрович поддерживал все-таки обвинение, что давало ему какое-то право только обвинять, то позиция Натальи Гурьевны была совершенно свободной. И обвинение, и защита, и расследование Бойченко, и протест Баринова, и жалобы Каспарова, и многочисленные жалобы самого Клименкина, его матери, невесты, отца, обоих Семеновых — все, все было перед ней. И сам Клименкин, и люди, собравшиеся в зале, именно от нее ждали восстановления справедливости. Чтобы не пошатнулась вера в закон.

«Судьи и народные заседатели независимы и подчиняются только закону» (Конституция СССР).

Закон олицетворяла Наталья Гурьевна. И торжества его ждали все. Пусть даже карающего, но справедливого.

АШХАБАД

Улетал я из Мары солнечным, почти летним днем. Погода стала по-настоящему туркменской, и в двадцатых числах ноября, как здесь и положено, было около двадцати градусов тепла. На аэродром меня провожали Каспаров и Железнов.

Так получилось, что встречался я в Мары только с «положительными» героями истории — Каспаровым, Касиевым. И с «нейтральными» — Никитиной, а также с заведующим юридической консультацией, где работал адвокатом Ахатов до своего ареста. Ни со следователем Абаевым, ни с прокурором Джумаевым, ни с врачом Кадыровым я встречаться не стал — после прочтения дела было совершенно ясно, что они будут говорить и как. Да и времени немного осталось, а ведь большинство наиболее интересовавших меня героев жили в столице Туркмении, Ашхабаде. Хотя документы дела убедили меня больше даже, чем свидетельства очевидцев, однако я не отвергал и возможности, что «отрицательные» герои окажутся не такими уж и отрицательными. Их ведь тоже, наверное, можно понять. Во всяком случае, постараться.

«Ашхабад» в переводе с туркменского — место свидания влюбленных. Сейчас можно было только грустно улыбаться по этому поводу. Хотя город красивый — много зелени (в ноябре она, конечно, пожелтела и высохла), много хороших новых зданий, построенных после страшного землетрясения 1948 года.

Из аэропорта я тотчас направился в Верховный суд республики, где был принят заместителем председателя, так как сам председатель был на пленуме в Москве.

Владимир Васильевич Петухов говорил со мной вежливо и доброжелательно. Да, он помнил о «Деле Клименкина», еще бы! Чувствовалось, что он рад тому, что дело это наконец кончилось, они уж и не знали, как быть. Прокуратура очень упиралась, а то бы давно его прекратили, вся беда в прокуратуре. Очень много было упущено вначале, следствие проведено очень плохо, поэтому наверстать было практически невозможно. Дело-то оценочное, из-за этого вся сложность.

Владимир Васильевич производил впечатление доброго человека — я вглядывался в его лицо и не мог заметить следов сухости, жестокости, хотя помнил, что он тоже подписывал отказы в пересмотре дела, считая, что вина Клименкина «доказана полностью». Обыденность этих отказов, вполне спокойный тон нашего разговора — вот что удручало.

Спокойно попросил я содействия во встречах с Алланазаровым, Милосердовой, Аллаковым, Бойченко, прокурором Виктором Петровичем — выложил сразу весь реестр. К моему великому сожалению, выяснилось, что Милосердова на курорте и вернется только в начале декабря… Что касается Виктора Петровича, то нужно обратиться в прокуратуру, а Бойченко, ранее тоже принадлежащий прокуратуре как следователь по особо важным делам, теперь переведен в адвокаты, здесь Владимир Васильевич постарается мне помочь. Он тут же снял трубку, позвонил куда-то, выяснил, что Бойченко должен как раз сейчас быть на процессе, позвонил прямо в суд и попросил к телефону адвоката Бойченко.

Я смотрел на доброе, какое-то даже домашнее лицо Владимира Васильевича и ждал. В голову лезла почему-то идиллия: телевизор, мягкий диван или кресло, внук Владимира Васильевича у него на коленях… Наконец кто-то там подошел к телефону, и Владимир Васильевич сказал в трубку:

— Петр Данилович? Это Петухов, здравствуйте. Тут вот товарищ из «Литературной газеты», он хотел бы с вами встретиться…

Даже мне было слышно, как громко и надрывно зазвучал в трубке мужской голос:

— Мне не о чем с ним говорить! Некогда! Я не могу!

— Но, Петр Данилович, он специально приехал из Москвы, сидит сейчас у меня.

— Нет! Нет! Так и передайте. Нам не о чем говорить!

Что-то еще он сказал, Владимир Васильевич слушал, с виноватой улыбкой глядя на меня, и наконец положил трубку.

— Ничего не получается, — сказал он. — Он очень рассержен на ваших корреспондентов. Знаете, я сейчас познакомлю вас с Худайберды Алланазаровым, вы попросите его, он вам поможет. Так, что еще? — спросил он, помолчав. — С Аллаковым вы тоже сможете встретиться у нас, я ему позвоню. А вот с Милосердовой, к сожалению, ничего не получится.

— Владимир Васильевич, нельзя хоть в двух словах рассказать о ней. И еще мне очень важно на нее посмотреть. Может быть, у вас фотография есть?

— Ну что ж. Давайте посмотрим ее личное дело.

СУДЬЯ АЛЛАНАЗАРОВ

Худайберды Алланазаров вошел быстро, энергично. Он был невысок ростом, кругловат, черноволос и черноглаз, полон жизни. Улыбка как бы сама собой вспыхивала на его бодром округлом лице.

Хотя процесс, который он вел, закончился четыре с половиной года назад, он хорошо помнил детали.

— Предварительное следствие было проведено Ахатовым из рук вон плохо, — сказал он, — и в этом все дело. Упущено было время, не собраны важные улики, которые уже нельзя восстановить за смертью потерпевшей и ее мужа, — вот в этом роковая особенность дела: все умерли — и концы в воду. Тут нужно было особенно тщательное и толковое расследование, а Ахатов что? Отрапортовал поскорее, а потом слепил следствие кое-как. Расхождений было очень много — на показания врачей, разумеется, повлияло то, что не заметили проникающего ранения в почку.

Худайберды Алланазаров знал дело не только на стадии второго процесса, где он был председателем, но и в его окончательном виде. После внесения протеста прокурором Виктором Петровичем именно Алланазаров был председателем судебной коллегии, которая рассматривала протест, а следовательно, и дело. Поэтому я спросил его о следователе Бойченко.

— Это очень хороший следователь, опытный, умный, но, понимаете, прокуратура портит людей, давая им заведомо плохие дела. Из ведомственных соображений она думает больше о своем престиже, чем о самом деле. А потому следователи ищут обычно только уличающие показания.

— Он переведен в адвокаты в связи с «Делом Клименкина»? — спросил я.

— Нет, видите ли…

Алланазаров замялся и рассказал о том, что следователь по особо важным делам был якобы замешан в историю, связанную со взятками, и хотя определенности, как и в «Деле Клименкина», тоже как будто бы нет, однако ему все же пришлось уйти.

— А Ахатов? — спросил я.

— Ахатова отстранили после нашего определения, — сказал Алланазаров, но с некоторой неуверенностью, и я вспомнил, что в Мары мне говорили обратное: Ахатов никак не пострадал после второго процесса, вмешивался в следствие и перед третьим, и перед четвертым судами. В тюрьме он оказался за взятки.

— Клименкин оправдан за недоказанностью, — сказал я. — А как вы все-таки считаете: он убийца?

— Трудно сказать, — усмехнувшись, ответил Алланазаров. — Путаницы много. Некоторые факты можно повернуть и так, и эдак. Например, в показаниях потерпевшей записано о парне «пельтек». Это по-туркменски «картавый», хотя может быть, и «заика». Но вообще-то «заика» будет «сакав». Таких расхождений много в деле.

— А что вы думаете о Каспарове?

— Он обижен на милиционеров, его упорство с этой точки зрения понятно. На опознании он вряд ли был…

На мой вопрос, интересное ли вообще это дело в ряду других, Алланазаров сказал, что очень интересное, и признался, что пишет о «Деле Клименкина» целый роман.

— Какая же главная мысль? — поинтересовался я.

— Вот эта двусмысленность, оценочность, неопределенность истины.

В конце разговора с Алланазаровым я попросил его помочь мне встретиться с Бойченко и рассказал о неудачной попытке Петухова.

— Странно он ведет себя, — сказал я, имея в виду Бойченко. — Меня интересуют объективные обстоятельства дела, а от кого же я могу узнать их лучше, чем от следователя? Я ведь на самом деде хочу разобраться.

Алланазаров обещал помочь. И помог.

ЭКС-СЛЕДОВАТЕЛЬ, АДВОКАТ

Я вошел в одноэтажное, довольно невзрачное здание юридической консультации. Разыскал Юсупа Мурадова. Он внимательно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я от Алланазарова Худайберды. Он вам звонил… Петр Данилович еще не приходил?

— Да, Алланазаров звонил. Петра Даниловича еще нет. Но вот-вот должен быть. Вы пока пройдите за мной. Посидите здесь. Петр Данилович придет, я с ним сначала поговорю, а потом позову вас.

Он отвел меня в соседнюю маленькую комнатку и вышел. Я остался один. Однако сидеть пришлось недолго. Петр Данилович был пунктуален. Я услышал громкий, уверенный в себе и довольно приятный голос.

Наконец Юсуп Мурадов позвал меня. Я вошел в приемную. За пустовавшим ранее столом сидел теперь довольно красивый человек лет тридцати с небольшим. Он встал мне навстречу и протянул руку для пожатия. Да, голос у него был приятный — достаточно громкий, уверенный и спокойный. И улыбка приятная. Он был высок, отлично сложен, спортивен.

— Садитесь, — приветливо сказал он и показал на стул. — О чем же вы хотели со мной говорить?

Чуть-чуть чувствовался украинский выговор. И в улыбке тоже был чисто украинский оттенок лукавства.

— Да ведь вы уже знаете, наверное, — сказал я. — О «Деле Клименкина», конечно. Теперь все закончилось, а мне хотелось бы разобраться объективно.

— Объективно? Ну что ж, это хорошо. Правильно. А то тут ваши корреспонденты намутили воду.

И он опять очень обаятельно улыбнулся.

В этот момент к столу Бойченко нерешительно приблизилась женщина, по-видимому, туркменка. На руках ее был грудной ребенок. Бесконечно смущаясь, она наконец выговорила через силу:

— Извините, пожалуйста… Я… Вы помните?

Умоляющие ее глаза смотрели на Петра Даниловича.

Оторвав добрый, излучающий добродушие взгляд от меня, Бойченко повернул лицо к женщине, и я увидел, как мгновенно и почти неузнаваемо изменилось его лицо.

— Что? — переспросил он уже и голосом совсем другим, холодным и жестким. — А да, помню. Пока ничего не получилось. Ждите.

Я поразился этой мгновенной перемене: голос-то у него, оказывается, совсем другой. Как будто автомат включился.

— Но я… — мялась в бесконечном сомнении женщина. — Я… Мы ведь уже месяц, как…

— Я вам сказал: ждите, — отрубил Бойченко. — Пока ничего положительного. Как только станет известно, я вам сообщу.

Только что переключатель не щелкнул. Вот тебе и раз!

Сделав мимолетную гримасу, означающую что-то вроде «вот ведь нетерпеливы, глупые!», он повернул ко мне лицо, опять изменившееся, как по волшебству. Женщины для него больше не существовало.

На миг я представил себя в роли не корреспондента, а подследственного… Да ведь женщина-то пришла к нему не как к следователю, а как к адвокату. А что же было тогда?

— Знаете что, — сказал Бойченко, опять излучая радушие, — давайте пройдем в другую комнату, здесь все равно поговорить не дадут.

И мы прошли в ту самую комнату, где я его ожидал. Он, похоже, не понял, что произошло. Или считал меня за дурачка? Ведь продолжал играть передо мной, как ни в чем не бывало. В какой-то момент нашего разговора я подумал, что он искренне убедил себя в благой своей роли в «Деле Клименкина» и даже считает себя вполне порядочным человеком, несмотря на этот эксцесс, из-за которого оказался в адвокатуре.

— Вы знаете, адвокатом мне даже больше нравится работать, — сказал он, интимно делясь. — Следовательская работа с поездками связана, а на местах не всегда можно покушать нормально, умыться, поспать. Адвокатам в этом отношении проще…

Тут он поправил белоснежные манжеты, слегка выбившиеся из-под тщательно выутюженного пиджака.

Оказалось, что работал он следователем с 66-го года, после окончания юридического факультета Ашхабадского университета. А родом с Украины.

— Петр Данилович, — сказал я, когда по окончании беседы мы вышли из здания адвокатуры во двор, — меня действительно интересует правда, истина. Дело я читал… Вот ведь что особенно удивительно: ни на пиджаке, ни на ноже Клименкина не оказалось следов крови… Вы на самом деле считаете, что Клименкин — убийца?

— Да, он убил, — сказал Бойченко как-то поспешно, даже по-детски (именно дети, боясь правды, совершенно искренне пытаются сами себя убедить иной раз в истинности неправды). — Одежда у нее была национальная, четырехслойная, — продолжал он формулировкой из протокола. — Кровь могла на Клименкина не попасть.

— А нож?

— Нет-нет, убил он. Он. Может быть, и не этим ножом, но убил он…

И опять поспешно, даже как-то растерянно, что так не вязалось с его импозантностью сейчас. Тут впервые наконец появилось в нем что-то живое.

«О боже мой, «не этим ножом»!» — подумал я вдруг. И каким же ярким светом вспыхнули передо мною страницы дела и фотографии, посвященные «опознанию» ножа Ичиловым, с рассказами Игембердыева и Сапаровой о том, что они видели, как «парень играл ножом с черной рукояткой» — наверное, если посчитать, то не меньше, чем целый том из одиннадцати был посвящен упорному доказательству того, что ножом-то как раз — «этим!». И сам факт появления этого ножа в следствии, которое вел Бойченко после того, как он был уже согласно акту (т. 1, л. д. 249) уничтожен. Но так неуместно было говорить сейчас об этом, понял я, так бесполезно.

В Бойченко появилось что-то жалкое.

— А когда вы напишете? А можно узнать ваш адрес? Мало ли что… Скажите, пожалуйста, ваш адрес, — попросил он, и так странно это звучало.

Да, я был даже разочарован.

СТО ЛЕТ ПОСЛЕ ГОГОЛЯ

Прокурор Виктор Петрович оказался гораздо меньшего роста, чем я ожидал, помня описание Каспарова и Аллы. Они сравнивали его с Собакевичем, а тот ведь, как помнится, был громоздок… Быстрый, бойкий, маленький, пухлый, он, сразу почему-то взяв меня в сообщники, обрушился на защитников Клименкина, всячески обеляя его противников.

— Это ужасные были процессы, — сказал он, состроив гримасу. — Низкий профессиональный уровень первого следствия, особенно опознания, позволил этому антисоветчику… — Тут он широко раскрыл голубые свои глаза и невинным взором посмотрел на меня. — Вы знаете, что Каспаров антисоветчик? Вы с ним встречались? Он в Америку хотел бежать, вы знаете?

Я недоуменно пожал плечами, но он, не обращая внимания, продолжал:

— Антисоветчик, мы его раскусили! Дружок у него тоже есть, тот еще фрукт. Сейчас в психиатрической лечебнице сидит. Одна шайка!

Тут в кабинет, где мы беседовали, вошел человек, тоже небольшого роста, со странным лицом. Один глаз его был нормален и слегка прищурен, другой — неподвижен и широко открыт.

— Познакомьтесь, тоже прокурор, он знает это дело, у нас тут многие его знают, — сказал Виктор Петрович, кивая на вошедшего.

Мы познакомились.

— О Каспарове ему говорю, об этом антисоветчике, — ухмыльнулся Виктор Петрович вошедшему, который сел, очевидно, на свое обычное место, за столом напротив. — Ты же его помнишь.

— А, да-да, — сказал прокурор и жутковато улыбнулся одной стороной лица. — Помню, как же… у него еще друг, по-моему…

— Вот-вот! Сумасшедший. И этот, как его… адвокат тоже московский с ними заодно. Выгораживал всеми силами. И сделать же ничего нельзя, вы ж понимаете — из Москвы же!

Тут он, видимо, вспомнил, что я тоже из Москвы, и как-то странно мотнул головой, словно, отсекая меня от них, давая мне, очевидно, перед ними «презумпцию». И весьма доверительно продолжал:

— Вот что деньги делают! Вы знаете, сколько им денег мать передавала — антисоветчику этому и адвокату? Уйму! Откуда только брала, разобраться бы. Оба купленные!

С трудом справляясь с возникшей у него, по-видимому, досадой, Виктор Петрович поерзал на стуле, переложил бумаги с места на место на столе, успокоился немного, и тон его опять стал даже какой-то интимный, взывающий к сочувствию:

— Я вам скажу, что обвиняемый на всех процессах был в более выгодном положении, чем свидетели. Наиболее объективные свидетели были врачи и три железнодорожника. А вы знаете, что главный свидетель Ичилов плакал на процессе? Такой большой, сильный мужчина, а довели! «Условная» масса в зале бесновалась. Вы знаете, что такое «условная»? Там же все условники и досрочники, конечно, они за своего дружка болели! Невозможная обстановка. Мне даже, знаете ли, пришлось в автозаке ехать. Спасаться! В гостинице по два часовых пришлось поставить у дверей — у моих и у Милосердовой. Вот так! А мать? Вы видели его мать, Клименкина? Это же преступная женщина! Хулиганка. И еще эта, как ее, Гриценко — сожительница. Ходили лжесвидетелей подбивать! Верин там, бывший эксперт, и Тупицын, его дружок, спившиеся. Одни фамилии чего стоят! Пьяницы. Да, вы вот посмотрите-ка. Не видели? Хотите посмотреть? Моя речь на процессе. Сейчас найду… Вот она! И еще реплика в отношении защиты. Адвокат ведь там совсем распоясался! Читайте.

Очень довольный собой, Виктор Петрович протянул мне сколотые листы и победно посмотрел на своего соседа.

— Выпустили все же рецедивиста, — сказал он. — А что поделаешь? Мы боролись в меру своих сил, верно?

Все-таки это был действительно Собакевич. Маленький, современный, но Собакевич. Я посмотрел на прокурора, который сидел напротив, с улыбкой, как бы приглашая его вместе посмеяться над Виктором Петровичем. Но тот и не думал улыбаться. Задумчиво и внимательно он смотрел на меня разными своими глазами. Тут-то и вспомнил я, что, в отличие от гоголевского, этот наш Собакевич обладал большей властью. Тот владел десятками, ну, может быть, сотнями душ крепостных. Под властью этого было побольше. Он был заместителем прокурора республики по проверке исполнения. Судьба многих заключенных зависела, по-видимому, от этого человека. На третьем процессе — как и на четвертом — он требовал для Клименкина известно чего… А после четвертого даже писал протест.

Годы идут — типы остаются. Разве что только мельчают.

ОТЪЕЗД

После Виктора Петровича я посетил еще и начальника следственного отдела прокуратуры республики Иванова, и хотя человек этот был здесь новый и не знал «Дела Клименкина», он почему-то сам выразил желание со мной встретиться. Ничего, собственно, не говоря, он долго изучающе рассматривал меня, и чувствовал я себя весьма неуютно. Наконец мы расстались, но утром другого дня он позвонил мне в гостиницу (хотя я не оставлял ему телефона) и опять попросил о встрече. Это показалось мне уже и совсем странным, но я все же пошел. И опять ничего не говоря, со странной улыбкой он упорно рассматривал меня.

«Что, если бы у меня не было удостоверения центральной газеты и московского паспорта? — подумал я и вспомнил о Каспарове. — Своеобразная все же здесь публика».

Погода в Туркмении наладилась, было до 25 градусов тепла при ярком солнце, но, расхаживая в последний день по красивому Ашхабаду, я постоянно оглядывался — казалось, что за мной наблюдают. Подозреваю, что так оно и было.

Только ступив на московскую землю, я почувствовал себя более или менее спокойно.

Что ж, подведем итог. Удалось встретиться со всеми интересующими меня участниками дела, кроме Н. Г. Милосердовой. Это, конечно, неудача, хотя не такая уж и большая. Ведь о многом сказали материалы третьего процесса. Из разговора с В. В. Петуховым выяснилось, что ко времени третьего процесса было ей 49 лет. Вся жизнь ее была связана с судопроизводством: с двадцати двух лет была она секретарем суда, в тридцать три года — судья, в сорок четыре — член Верховного суда республики. Отзывались о ней здесь как об очень опытном, толковом работнике. Не случайно, конечно, выбрали и в парторги. Увидел я и фотографию этой женщины. Лицо уверенного в себе, властного человека. Тонкие, сухие черты. Сказали, что одинока и детей будто бы нет. Но больше всего, конечно, о ней говорило дело. Свидетельства Касиева, Каспарова, Аллы, Люды, Петухова, Алланазарова дополняли картину. «По делам их узнаете их» — не случайно же сказано. Важно не то, что человек говорит и думает, важно, что он делает, — так писал и Лев Толстой. В наше время это особенно верно. Мы строим новое, справедливое общество. Ясно же, что строить его нужно не на словах, а на деле.

Итак, «эстафетный знак» оказался в моих руках. Он был в форме пока еще не написанной повести.

Часть третья

ГЛАВНАЯ ТЕМА

Конец ноября 1975 года. Я только что вернулся из Туркмении и горю гражданским пылом. Ждет газета. Ждут Беднорц, Румер. Ждут — очень ждут! — Каспаров, Алла, Люда, Тихонов, Касиев и другие жители города Мары. Пора поставить все на свои места, назвать своими именами.

Да, «Дело Клименкина» закончилось, наступил для героя, казалось бы, хэппи-энд… Хотя какой уж там хэппи-энд: четыре с половиной года отсидел с клеймом убийцы. К тому же четыре с половиной года борьбы, похоже, никого ничему не научили — никто из виновников этой истории не наказан за неуважение к закону, нет никакой гарантии, что такое не повторится.

Тут ясна, конечно, моя роль. Попытаться понять, осветить происшедшее, показать, кто есть кто и как все было на самом деле.

Каспаров, между прочим, говорил, что работники милиции и прокуратуры и сейчас не оставили его в покое, грозят при встрече, и, конечно, возможны всякие провокации. После визита к прокурору Виктору Петровичу, а потом к начальнику следственного отдела Иванову я особенно понял, что это не пустые слова — вот тут тоже может помочь документальная повесть. Разумеется, я не буду претендовать на роль всеобщего Судии. Но постараюсь, чтобы все было документально, честно.

Чем больше я думал над делом, тем яснее понимал: прав был Румер! Оно — наглядный урок.

Ведь такого рода ситуации создаются в нашей жизни постоянно, и каждый из нас оказывается то в одной подобной роли, то в другой.

Бываем мы и в роли Клименкина, когда возводят на нас напраслину, и нам, естественно, необходимо защитить свое имя. И видим тогда подчас, что некоторые из наших приятелей ведут себя подобно «приятелям» Клименкина. Нередко и сослуживцы наши готовы по первому же предложению какого-нибудь «следователя Абаева» осудить, «отметить о недостойном поведении» и даже «общественного обвинителя» выдвинуть — до того, как суд определит, виновен подсудимый или невиновен. Бываем мы и в роли этих самых «приятелей» и «сослуживцев», увы. И в роли адвокатов, следователей, а особенно, конечно, в роли судей случается бывать нам нередко. Сказано же, что жизнь — театр, а мы в нем — актеры.

Вот и покажу на примере «Дела Клименкина». Разобраться бы. Осмыслить. Задуматься. Взглянуть через эту модель каждому на себя, примерить. И, может быть, чему-то научиться.

Ответственность задачи и вдохновляла меня, и тревожила. Справлюсь ли? Смогу ли?

Это был для меня трудный год (впрочем, если подумать, то какой нетрудный?). В конце 1974-го вышла первая книга, которую составили повести и рассказы, написанные в основном лет восемь назад. А до этого рукописи странствовали по редакциям, неизменно получая отказы, и напечатан был только один рассказ.

Вторая небольшая книжка, которая должна была выйти в том же издательстве всего лишь через год-два после первой, была непонятно почему «зарублена»…

Может показаться, что подробности моей литературной судьбы никак не относятся к «Делу Клименкина». Но это не так. Чем дальше, тем больше я убеждался в том, что, увы, относятся.

Начинать работу над столь серьезной повестью — документальной к тому же! — именно тогда, когда гораздо более безобидные вещи отвергаются по причине их «остроты», не самое лучшее время. Раньше-то я наивно полагал, что стоит пробить «брешь» первой книгой, как остальное пойдет само собой: как у Джека Лондона… Мои розовые надежды не оправдались. Ситуация усугублялась еще и тем, что острая, современная, документальная повесть, которую я должен писать — в отличие от произведений просто «художественных», — может довольно скоро потерять свою актуальность. В том и особенность документальной публицистики — ее нужно печатать быстро, без малейшего опоздания! «Дело Клименкина» продолжается, «эстафета» у меня, справедливость должна быть восстановлена до конца!

«Зарезана» была не только вторая моя книжка, но и третья. И тоже по причине нелепой, неподвластной, казалось бы, элементарной логике. И это не говоря уже о романе, который был написан десять лет назад и побывал во многих редакциях.

Временами казалось, что передо мной стена. Несмотря — повторяю — на успех первого рассказа (причем в самом лучшем нашем «толстом» журнале!) и первой книги — с предисловием одного из самых лучших наших писателей! Несмотря на хорошие рецензии в прессе…

Тут — подчеркиваю! — дело не в том, что не печатали именно мои вещи. А в том, какие. Почти никто из рецензентов не отказывал мне в литературных способностях. Вызывало нарекания и становилось основой для отказа другое: либо «акценты», либо «тематика». Если вещи были на «нужную, социальную, производственную» тему, то критиковали меня за «неправильное освещение действительности», «не те акценты», «пессимизм», «натурализм» и даже «очернительство нашей прекрасной действительности». Если же рассказы были о природе или любви, то в вину ставился, наоборот, «уход от острых проблем современности и от темы строительства коммунизма». Куда ни кинь, как говорится, все — клин…

И все-таки «острую» и скорее всего «непроходную» повесть о «Деле Клименкина» нужно было писать, отложив все остальное. И быстрее.

Но не хватало еще материала.

Командировка в Новосибирскую область, где жили Клименкины, была бы любопытной, но вряд ли необходимой. Хотя интересно, конечно, встретиться с самим Клименкиным, его невестой (а теперь, кажется, женой) Светланой, с матерью, Татьяной Васильевной, однако времени было мало, и я считал, что многие встречи могут только отвлечь от главного. Ведь — повторяю — не сам подсудимый был наиболее интересен во всей этой истории, да, собственно, и не само происшествие. А то, что вокруг.

Особенно меня интересовала Светлана. В ней я видел олицетворение извечной женской доли, ее судьба так характерна! А именно — то, что она не отреклась от Виктора, так долго терпела и еще до 26 апреля приехала к нему в Мары, забросив работу художницы, став грузчицей, и потом тоже ждала его, боролась в меру сил.

Вот ведь женская душа! То внезапно, без всяких видимых причин, вдруг бросает того, кого как будто любила, и переходит к другому, когда, казалось бы, ничто не препятствует ее спокойной и беспечальной жизни — мечте столь многих женщин! А то вдруг именно тогда, когда все против ее любви, она остается верной, выносит самые жесткие тяготы, и кажется, что несчастья только поддерживают ее любовь. Можно предположить, конечно, большое чувство Светланы к Виктору. Но тут интересно, что о Клименкине мало кто отзывался с симпатией. Все, с кем я говорил, характеризовали его как довольно невыразительную личность. Да и на фотографиях, которые были в деле, Клименкин не выглядел впечатляюще. И в поведении его на следствиях и процессах тоже ничего не было такого, что говорило бы о каких-то необыкновенных достоинствах его натуры. Из показаний самой Светланы на следствии и в суде (я ведь внимательно читал их в горсуде Мары) тоже не было видно, чем можно объяснить ее особенную верность ему.

Но что же тогда двигало Светланой, этой молодой девушкой? Может быть, она была очень некрасива, даже уродлива и, чувствуя свою неполноценность, считала, что Виктор — ее единственная надежда?

Но, как ни странно, те, кого я спрашивал о ней, говорили о Светлане как о девушке миловидной, совсем не дурнушке, скорее даже наоборот. В Мары мне удалось встретиться с бывшими подругами Светланы Гриценко, работавшими с ней на фабрике. И они тоже очень хорошо отзывались о ней, причем не только о ее человеческих качествах, но и о внешности. Показали даже ее фотографию, добавив, что в жизни она еще лучше… Милое, симпатичное лицо…

— Скажите, а Светлана пользовалась успехом у ребят? — спросил я у девушек.

— Да, за ней многие ухаживали.

— И она была верна Виктору?

— Она больше ни с кем не встречалась. Переживала за него очень. Ведь несправедливо же его посадили.

Вот так.

Разной бывает любовь… Может быть, Светланой двигало главным образом чувство человеческого достоинства, справедливости, святая женская верность? Верность тогда особенно, когда любимый в беде… Возможно, она сама этого и не осознавала.

Образ Татьяны Васильевны, матери Клименкина, тоже по-своему любопытен. Учительница Валентина Дмитриевна, по-моему, точнее всех охарактеризовала эту женщину. Ведь и матери бывают разные, а в образе Татьяны Васильевны Клименкиной интересовало меня весьма распространенное сочетание любви с деспотизмом. Постоянное желание быть в центре внимания, театральность поступков в соединении с искренностью, активность… Определенно она не отличалась покладистостью, не просто так, наверное, Бойченко завел на нее уголовное дело, не случайно и прокурор Виктор Петрович подверг ее наказанию. И даже то, что после самого первого процесса конвойный именно ее оттолкнул так, что она упала, тоже, очевидно, имело определенную причину. А заикание ее сына, и вялость его, и ранние судимости за хулиганство тоже, по меткому замечанию Валентины Дмитриевны, могли быть следствием именно материнского деспотизма, эгоцентризма, так называемой «слепой любви».

Так это или не так?

Ах, сколько же знал я подобных примеров! Как часто матери — именно матери! — становятся причиной того, что дети их — да, любимые, горячо любимые, — растут сломленными, неуравновешенными. И, конечно же, делается это все не умышленно, из самых лучших побуждений, под флагом пылкой материнской любви…

Меня проблема материнского деспотизма всегда волновала, но сейчас отвлекаться и на это было нельзя. Не то, не то главное здесь! В одной повести обо всем не скажешь, надо выбирать.

Что касается самого Клименкина, то хотя он и был центром, вокруг которого все вращалось, однако не в нем, повторяю, и не в его характере была главная суть. На месте Клименкина мог оказаться любой другой, и только два обстоятельства были важны в данном деле. Во-первых, судимости в прошлом, «подмоченность» биографии, а во-вторых, некоторая его твердость, выразившаяся в том, что он не подписал прошения о помиловании (Марк Вознесенский назвал это, правда, не твердостью, а глупостью, да ведь и не так существенно, что это на самом деле было). В остальном это был просто человек, жертва судебной ошибки. Можно сказать, что это был «человек вообще», «обыкновенный человек», по отношению к которому и родилась в русском народе поговорка: от сумы да от тюрьмы не отрекайся. И страшно, и важно было тут то, конечно, что на его месте мог оказаться каждый. А «твердость» или «глупость» тоже ведь не столь уж редкие качества…

Так что при всем уважении к личности конкретного Виктора Клименкина знакомиться с ним и как-то пристально его изучать не имело смысла сейчас.

И я ограничился тем, что послал письма всем троим, отдельно каждому, где попросил рассказать о деле и ответить на вопросы — кто, с их точки зрения, сыграл в происшедшем самую положительную роль, кто самую отрицательную, что бы они хотели сказать мне как автору будущей повести. Ведь искреннее письмо, ко всему прочему, так много говорит о том, кто его написал.

Гораздо более важным казалось мне теперь встретиться с теми, от кого зависело торжество или поражение законности — с положительными героями из Верховного суда СССР, Бариновым и Сорокиным.

Да, вот она, главная моя тема. Она в том, что в. «Деле Клименкина» столкнулись две силы — справедливости и несправедливости, добра и зла. Уважения к закону, личности, достоинству человека, с одной стороны, — и попрание всех этих главных нравственных ценностей, эгоизм, себялюбие, эгоцентризм, с другой. Ведь что было основным препятствием для выявления истины, для исправления судебной ошибки? Объединение республиканских судебных органов «во имя» защиты чести мундира. И с точки зрения самих республиканских органов это их объединение было, очевидно, оправдано. Они ведь как бы не лично за себя боролись…

А на самом деле?

А на самом деле получалось, что борются они даже не за честь мундира. Ведь они не были заинтересованы в самом, казалось бы, важном — в выявлении истины, что единственно могло бы действительно поддержать честь мундира тамошнего правосудия. Подробности и обстоятельства «Дела Клименкина» как раз и свидетельствуют, что весь пыл служителей правосудия, все усилия их тратились не на это, не на истинную защиту чести мундира. Они тратились на защиту совсем другого. До судьбы человека, до выявления истинных преступников — то есть до того, чем и должно заниматься правосудие, — им, в сущности, не было дела. Не о своем долге перед обществом, перед людьми и вовсе не о защите какой-либо чести думали они.

Они думали только лишь о себе. О мелком, чисто личном благополучии своем. Служебном, материальном. Корысть двигала ими, а никакая не честь.

В столкновении общественного и антиобщественного, нравственного и безнравственного видел я главную тему будущей повести.

ВЕРХОВНЫЙ СУД СССР

Итак, сначала Баринов. Румер сам позвонил, и выяснилось, что зампред отдыхает в санатории. Однако пока принять меня согласился парторг Верховного суда тов. Алмазов, который тоже был знаком с «Делом Клименкина».

Не без волнения входил я в старинное здание, поднимался по мраморным ступеням, искал в устланном ковровой дорожкой пустынном коридоре нужную дверь. Как все-таки сильна в человеке потребность в доверии, истине, неустанная жажда поддержки! Нужна, ах, как же необходима нам Высшая инстанция, куда можно прийти и выложить свои боли, дождаться наконец справедливого, Высшего суда… Неужели мы так и не найдем ее на Земле? «Есть грозный суд: он ждет; Он не доступен звону злата…» — писал наш поэт. А так ли на самом деле? Есть ли он, грозный-то Судия? Где он?

Итак, Верховный суд огромной, многомиллионной страны, святыня, где, кажется, не могут обитать простые смертные, где нет места человеческим слабостям и страстям, где сам воздух, кажется, должен быть разрежен и чист, как в горах. Сияющей снежной вершиной высится Верховный суд над просторами государства, и замученные, запутанные, страждущие смертные возносят свои молитвы сюда — именно сюда, и величественные Верховные судьи в незапятнанных белоснежных одеждах одаривают просителей, разрешая многочисленные их проблемы… Так думают, наверное, некоторые, подозреваю, так хочется, пожалуй, думать многим, но…

Иллюзия! Вредная иллюзия… Сколько людей пострадало из-за нее, сколько разрушено судеб. Нет более высокого суда, чем суд сердца твоего, твоей совести, искать Верховный суд где-то вне — прискорбнейшая ошибка. Взваливать на плечи других то, что можешь решить только ты сам, — вот он, вечный соблазн, источник горестей и страданий. Хотя, конечно, так нужна всем нам порой защита.

Член Верховного суда, секретарь партийной организации Верховного суда, Иван Максимович Алмазов, конечно же, оказался вполне обычным человеком, одетым в обыкновенный костюм — на улице, в толпе и не выделишь такого. Пристально, с особенным интересом смотрел я на него, не только члена Верховного суда, но и секретаря парторганизации! — и как ни старался, ничего особенного не мог разглядеть. Да ведь и естественно же это.

Иван Максимович сказал, что помнит в общих чертах «Дело Клименкина», что оно было оценочное, что на пленуме он голосовал за отмену последнего приговора. Зампред Верхсуда Баринов вернется из Барвихи в скором времени, тогда и можно будет с ним встретиться, предварительно, разумеется, позвонив и договорившись о дне. С Сорокиным тоже. Разумеется, лучше встретиться с ним после Баринова.

И все. Разговор наш, таким образом, был короток.

Ничего особенно выдающегося я так и не заметил в Алмазове за все время нашего разговора — он был вежлив, корректен, сдержан и только, — но все это-то как раз и не удивляло. Если бы все мы поняли наконец простую, казалось бы, истину: смотри прямо, трезво, честно, в себе прежде всего ищи источник бед своих, неудач, несуразностей, не жди могучего благодетеля, не сотвори себе кумира, не обольщайся. Не от многократных ли нарушений именно этой заповеди так страдала и до сих пор страдает моя Родина, думал я с горечью.

С тех пор прошло около месяца, и в декабре мы встретились наконец с самим Бариновым.

Заместитель Председателя Верховного суда СССР тоже, конечно, ничем особенно от других смертных не отличался. Невысокий, опрятный, внимательный человек встретил меня вежливо, вспомнил о «Деле Клименкина», сказал, что тогда еще, при первом пересмотре, подумал о том, что необходимо поставить себя на место обвиняемого — только так можно действительно разобраться, нащупать истину. У него привычка такая — дела, подлежащие пересмотру, давать разным людям, независимо друг от друга, чтобы максимально исключить возможность ошибки. Потому он в конце концов и пригласил Сорокина, члена Военной коллегии, человека со стороны.

Я внимательно вглядывался в лицо Сергея Григорьевича, пытаясь определить, что же он все-таки за человек. Лицо казалось очень обычным, простым, и была в нем только одна, пожалуй, характерная деталь: капризно оттопыренная нижняя губа. Ну и что из этого? Вообще же произвел он на меня впечатление человека уставшего, но вполне объективного и доброжелательного.

А в «Деле Клименкина» Сергей Григорьевич Баринов сыграл несомненно положительную роль. Он вообще один из самых положительных героев этой истории, а его обращение к Сорокину вопреки субординации (ведь Сорокин — член Военной коллегии, а «Дело Клименкина» — гражданское…) — акт неординарный, и направлен он был на поиск истины.

— В нашем деле самое главное — объективность, — приблизительно так говорил Баринов. — Я видел, что там много напутано, а главное — надо всеми довлело представление о неприглядной личности обвиняемого. Поэтому я и пригласил «человека со стороны». Мы иногда делаем так, в особо запутанных случаях. Поговорите с Сорокиным, он должен все хорошо помнить. И просьба: когда напишете материал, покажите его нам…

Он позвонил Сорокину тут же, при мне, и дал ему распоряжение меня принять.

Роль Сорокина в деле особенно важна. Если попытаться как-то охарактеризовать его заочно, то можно, наверное, сказать так: компетентный человек. Что-то объединяло для меня Сорокина с Вознесенским. Это как раз то, чего всегда так не хватает нам. Не разговоры о делах, не благие пожелания, а именно дело, конкретное добро. Никто не обязан быть святым, мессией, каким-то особенным филантропом и так далее. Но дело свое каждый обязан делать хорошо.

В разговоре по телефону Сорокин тоже понравился мне — своим живым, бодрым и в то же время мягким, интеллигентным голосом. Он выразил готовность к немедленной встрече, мы встретились, и впечатление подкрепилось, так сказать, визуально.

Полноватый, в очках, интеллигентный и мягкий, Сорокин был не похож на судью. Хотя — как он мне сказал — ему приходилось выступать неоднократно в роли судьи первой инстанции, да еще и по военным делам, а это, конечно же, требует решительности и твердости. Мы говорили не только о «Деле Клименкина», но и о литературе. Сорокина заинтересовала моя книга, он попросил почитать. Оказалось, он много читает и вообще в курсе культурной жизни. «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно», — вспомнил он известное изречение, когда я задал ему прямой вопрос: что двигало теми, кто мешал торжеству справедливости.

Любопытно было узнать его мнение об участниках процесса, которое создалось из знакомства только лишь с документами.

— Что вы думаете о Каспарове? — спросил я.

— Интересная фигура, — сказал Сорокин, подумав. — Правда, если честно, то мне не совсем понятно, что двигало этим человеком. Его высокие слова о справедливости — это, конечно, хорошо, но… Не было ли у него немножко сведения счетов с тамошней милицией? В деле он, несомненно, сыграл роль положительную, но раз уж вы хотите писать повесть, то подумайте и об этой стороне. Вам виднее, конечно, вы с ним встречались. Но личность Каспарова интересная, с этим я согласен.

Мы прошли в канцелярию, и Сорокин затребовал папку надзорной инстанции, где содержались все документы, которые относились к «Делу Клименкина». Можно представить, с каким интересом я рассматривал все, что там было. Кое-что удалось выписать. Именно тут я еще раз убедился в том, что в Верховном суде Союза работают такие же люди, как и везде, то есть со всеми человеческими слабостями. Сорокин показал мне заключения двух консультантов, на которых основывался отрицательный ответ А. Ф. Горкина в «ЛГ». Затребовав из Туркмении все дело, которое после третьего процесса и приговора содержалось в шести томах, они тоже, по-видимому, прочитали только два — первый и шестой, ибо все их ссылки были только на два этих тома. Сорокин деликатно указал мне на это, объяснив, что отсюда он и понял необходимость сооружать «простыню».

— Но почему же так? — наивно спросил я. — Почему так поверхностно они отнеслись к делу?

Сорокин молча пожал плечами. А потом сказал:

— Бывает. Дел ведь много, работа у них тоже нелегкая.

Расстались мы в самом искреннем взаимном расположении.

Опять и опять думал я, как же все непросто, как зависит судьба каждого от обстоятельств подчас случайных. Действительно «дел много» у всех и «работа нелегкая». Но ведь от работы проверявших «Дело» консультантов зависела судьба, жизнь человека. И если бы не тот самый звонок Румера Баринову, после которого заместитель Председателя Верховного суда согласился принять корреспондентов, если бы не благородный пыл корреспондентов и адвоката в поисках истины, если бы не компетентность и добрая воля — порядочность! — Сорокина в свое время, то… Можно, всегда, наверное, можно исправить упущения, ошибки, нейтрализовать злую волю или просто недобросовестность, равнодушие, нежелание работать отдельных людей. Но как же негасимо должен в таком случае гореть огонь порядочности, нравственности, человечности в других людях, как важно создать в обществе атмосферу, благоприятную для такого огня!.. Нельзя требовать безошибочной работы, мудрости, высокой квалификации от всех людей в обществе — ошибки, проявления злой воли будут всегда, в любом общественном механизме. Но как сделать так, чтобы возможность исправления ошибок была наибольшей? Как же создать «режим наибольшего благоприятствования» для людей нравственных, «общественных», духовно богатых?

«ЧТО» И «КАК»

Трудно начинать большую работу. И чем она важнее, чем значительнее для тебя, тем труднее. Из своего опыта я уже знал, что в таких случаях самое спасительное — «моцартовская» легкость. Нужно преодолеть страх начала, страх чрезмерной ответственности и, освободившись от этих оков, заговорить своим голосом.

Что такое вообще творчество? Много копий сломано в связи с этим понятием, главным образом теми, кто лишь в отдаленном приближении представляет, что это такое, но есть мысль — и я с ней согласен, — что творит не сам человек, не жалкое смертное существо, закованное в телесную оболочку, творит нечто более высокое посредством его. Человек-творец, таким образом, выступает лишь в роли приемника и передатчика одновременно… И следовательно, главное для того, чтобы начать творческий процесс, — это привести себя в соответствующее состояние. То есть освободиться от всего, что мешает приему и передаче. Талант же это и есть, наверное, высокое качество «приемно-передающего» устройства, чувствительность и совершенство его в обоих отношениях. И, кроме того, необходима способность приводить себя в соответствующее творческое состояние.

Но, для такой работы, какая предстояла мне, то есть для написания документальной повести, основанной на действительных событиях и документах, необходимо было не только настраиваться на «прием» и «передачу», а изучить весь огромный материал, который относился к делу, чтобы потом процесс «приема» и «передачи» шел без затруднений. Многое было прочитано, многое нужно еще читать, изучать — вплоть до Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов, — но необходимо не только прочитать и изучить, а еще и осмыслить, переварить — с тем, чтобы уметь потом применить… И предстояло еще выбрать форму. Только замысел и самое начало работы было приятно, легко, интересно. А потом начались мучения.

Многие уже писали о страхе перед чистым листом бумаги (у художников — страх перед чистым холстом). В сущности, он чем-то напоминает страх перед открытым водным пространством, если необходимо по этому пространству плыть, или перед бездной под самолетом, в которую нужно парашютисту прыгать. Есть еще страх выступающего перед многочисленными слушателями, вот он, наверное, ближе всего. Ты должен знать, что сказать, ты должен знать, как сказать для того, чтобы тебя поняли и приняли. И ты должен не сбиться… Если, выступая, ты будешь думать не о том, что и как, а о впечатлении, которое ты производишь, то есть не о деле, а о себе, дело плохо. Неудачи плохих ораторов тем и обусловлены, что они слишком заняты собой… То же и с художниками. Конечно, художник выражает свой внутренний мир. Однако чем больше общего включает его личный мир, тем больший успех ему обеспечен. И это вполне понятно, потому что какое мне дело до переживаний кого бы то ни было, если этот «кто бы то ни было» ничем не похож на меня. Даже прекрасный передатчик может быть плохим творцом, если он никудышный приемник.

Короче говоря, нужно забыть о себе. Думать только о деле, о том, что ты хочешь сказать, какие мысли свои передать по этому поводу.

Это «что» было, пожалуй, ясно. Вопрос, как писать повесть, гораздо труднее. Легко себе представить, что материала было на самом деле не мало, а слишком много для написания небольшой газетной повести, пусть и с продолжениями. Одиннадцать томов самого дела. Длительность в четыре с половиной года. Четыре следствия и четыре процесса, каждый из которых заслуживает чуть ли не написания пьесы. Но главное — главное! — десятки людей-участников. А какие характеры, какие типы!

ТИПЫ

На кого ни посмотришь — дух захватывает. Возьмите Бойченко. Ведь это — талантливый, но безнравственный служитель. Манипулятор судьбами человеческими. Оставим в стороне конкретного Петра Даниловича, попробуем этот характер обобщить. Такие, как он, — беда нашего XX века, с его необъятными техническими возможностями, когда альтернативой использованию оружия массового уничтожения может быть только нравственный, моральный ограничитель. Безнравственный человек, допущенный к «кнопкам» пуска водородных бомб, может почти мгновенно погубить все человечество! Да, только нравственный ограничитель спасет: страх не поможет, в страхе человек, как известно, впадает в панику, а паника — плохой спаситель. Но из всех поступков и действий Бойченко в «Деле Клименкина» видно: нравственного ограничителя у него нет. Конечно, я преувеличиваю и обобщаю, но ведь тип остается типом, в какой ситуации он бы ни выступал, масштаб ситуации, с этой точки зрения, не имеет значения — более того: именно в столкновении мелком, когда человек не заботится о маскировке, он выступает особенно определенно и ярко. Но сколько же существует в природе людей, так же, как он, лишенных нравственного ограничителя, однако же обладающих большим, чем он, талантом! И, следовательно, возможностями.

Ну а судья Милосердова? О, этот тип особенно волновал меня — тип судьи, одержимой идеей. Вновь и вновь возвращался я в своих мыслях именно к этой героине, видя в ней наиболее трагическое воплощение отрицательных человеческих черт нашего времени. Отрицательные качества выступали в ней под видом положительных — вот в чем фокус! Верность определенной ИДЕЕ, очевидно, была для нее важнее верности ЗАКОНУ и ПРАВДЕ, но ведь именно это явление было причиной страшных бедствий, свалившихся на многострадальное человечество в XX просвещенном веке. Десятки миллионов убитых, вторая мировая война, развязанная, как и все войны, под флагом ИДЕИ… И сколько же жертв в «мирное» время — Китай, Камбоджа, например… Именно тогда и исчезало понятие совести, человечности как таковой. Человеческая, личная совесть заменялась групповой, национальной, клановой, «христианской» или какой-нибудь еще. Только не человеческой. Человечество состояло уже как бы не из людей, а из исполнителей ролей, представителей, элементов «своих» или «чужих». Закон существовал только для «своих», служил «своим» против «чужих». Но даже «своих» судьи судили по-разному, исходя из сиюминутных интересов ИДЕИ — закон оказывался вовсе не общим, не единым для всех. Разве это можно было назвать законом? «Закон — что дышло, как повернул, так и вышло»…

Триста лет назад юрист Томас Фулер высказал соображение, ставшее крылатым: «Как бы ты ни был велик — закон выше тебя». Вот образец мышления и не только для судьи.

Конечно, имеет значение и то, каков закон. В средние века, к примеру, закон был суров и бесчеловечен, и именно те, кто неукоснительно выполнял так называемый «божий закон», особенно успешно губили человеческую личность и жизнь. И каким бы ни был закон, но всегда, во все времена находились к тому же судьи, которые, оперируя положениями закона, судили вовсе не по закону… Что двигало Милосердовой, какая идея? Идея защиты Чести мундира? Или простая идея подчинения вышестоящим? Последняя ведь тоже диктуется извечной идеей — идеей Власти, обязательного подчинения одних другими… Не знаю, что именно двигало Милосердовой, но только знакомство с делом и свидетельства очевидцев убеждают: судья не следовала закону. Она нарушила одно из важнейших положений его: «Судьи независимы и подчиняются только закону». По роду своей деятельности Милосердова должна была исполнять нелицеприятный, одинаковый для всех граждан закон. А она руководствовалась предвзятостью — личными симпатиями и антипатиями к участникам, завязанностью своей в группе «республиканского правосудия». То есть она, по сути, тоже руководствовалась не общим, а личным.

Не лучше ее, конечно, и первый судья — Джапаров. Не лучше, но не менее для меня интересен. Да, как личность он, конечно, не подарок. Ничтожен он скорее всего как личность, но как образ, как тип — это просто находка. Бездумный и безответственный судья. Облеченное полномочиями ничтожество. Ведь мало того, что он приговорил к смерти Клименкина за два часа, едва выслушав обвинительное заключение следователя и показания семи свидетелей обвинения. В тот же день, как уже было сказано, на другом процессе — тоже «показательном»! — он осудил на расстрел и еще двоих (по свидетельству Каспарова, оба были впоследствии оправданы). Как же важен и как серьезен на самом деле этот неумный и несерьезный «тип»! И не о таком ли типе как раз у Достоевского в том смысле, что человечество, мол, пускай провалится, но только бы мне вовремя чаю попить? Ему доверили возможность судить, он и судит. Тут даже не групповые интересы, тут просто глухота личная, равнодушие, лень. Лень вдаваться в подробности, лень разбираться в обстоятельствах. Тупой эгоцентризм, даже не подчиненный схеме, животный. Чужая жизнь — копейка. И трудно даже сказать, кто опаснее — Милосердова или он…

Да, меняются времена, меняются роли. Окраска и масштаб деяний меняются, но суть человека, типы остаются прежними!

Ведь корыстолюбие, эгоцентризм только и ищут, под какой личиной проявиться. Любой флаг тут годится, любая идея. Вот Милосердова и Джапаров… Если в условиях спокойного, мирного времени, когда личному благополучию судьи, в общем-то, ничего и не угрожает — думай себе, не спеша и не суетясь, разбирайся в хитросплетениях происшедшего, ищи мотивы, улики, копай истину — если и тут торжествует столь поверхностная поспешность, нежелание разбираться, лень, стремление поскорее закончить, непонимание и неуважение, то что же тогда в «лихую годину»? Если в обычное мирное время Джапаров — троих в один день, то сколько же тогда? Состоявшие не из таких ли, как Милосердова и Джапаров, «тройки» вершили во время оно суд скорый, неправый, словно торопясь сократить численность граждан, долженствующих жить «в светлом будущем»?

Вот так и набрало человечество миллионы и миллиарды своих убиенных. Так и топчется оно на месте, ходит кругами, самоистребляясь при помощи типов.

ЕЩЕ ТИПЫ…

Но и другие, менее «масштабные», по не менее, а может быть, и более распространенные типы были интересны в «Деле Клименкина». Возьмите Ичилова. Чем не любопытнейший тип? Большой и сильный телом лжесвидетель. Слабая душа в мощном теле. Подковы небось руками гнул, а плакал в зале, когда адвокат своими вопросами припер его к стенке. Чем-то сумел же взять его Бойченко. Сломил волю, которой, видно, не слишком богато было в мясистом теле.

А какой прекрасный тип Светлана! Светлое что-то даже в имени… Жена дважды судимого и опять вот посаженного молодого человека, не блещущего внешними данными. Ах, милая Светлана, русская наша женщина, все терпящая, прощающая и тогда именно хранящая верность, когда, казалось бы, и смысла нет… Вновь и вновь возвращался я к этому образу. Конечно, она интересовала меня больше, чем сам Клименкин! Прекрасна русская душа, данная нам в награду за многочисленные мучения наши, а может быть, и ставшая причиной многочисленных этих мучений… Воистину: если суждено народу нашему сыграть роль в многострадальной истории человеческой, то на первом плане, может, и будет вот это, женское паше начало — самоотверженное и всепрощающее, любящее, несмотря ни на что и вопреки всему… Да так вот и стала жизнь Светланы после ареста любимого полной смысла, фантазировал я, думая об этой своей героине. Но как же тогда нелегка и непроста жизнь, если в горе только и проверяется истинная любовь! Вот она, российская наша судьба… Да, вот тут-то, вот тут водораздел и намечается, в вопросе любви. Только ли из-за верности ИДЕЕ, только ли из-за служебного рвения унижала в суде Светлану Наталья Гурьевна Милосердова? А не зависть ли тут была? Возможно, скрытая, не осознаваемая… Кто же знает! Все переплетено в человеке, будешь искать — чего только не найдешь… Сложно, сложно… И интересно!

Ну, в общем, чем больше я размышлял, чем дальше увлекался, тем труднее было взяться за конкретную повесть. Вот, к примеру, я Клименкина как-то все вниманием обхожу, хотя он и есть главный-то пострадавший (если не считать, правда, Семенова Анатолия). А ведь это же представить только, что пришлось ему, Клименкину, пережить! Два с лишним месяца в камере смертников, в ожидании расстрела за преступление, которого не совершал. Отказ от прошения о помиловании… Да, третья судимость, да, в каком-то смысле уже привык (если можно к тюрьме привыкнуть), сник — на воле пил в последнее время… — но ведь это легко так сказать, а вы представьте-ка себя на его месте. Двадцать лет от роду, только что жизнь начал. Ведь другой-то жизни не будет. Неудачно, ох, как неудачно начал, а тут еще и приговор к расстрелу. Ничего себе звоночек! Ничего себе предупреждение! Конечно, мы можем рассуждать на тему, что, мол, жизнь ученого или художника дороже не только обществу, но и ему самому, потому что он явственнее представляет себе ценность ее, яркость и насыщенность каждого дня — но ведь это будет только лишь рассуждение. Где критерий ценности жизни каждого? Где шкала отсчета?

Да, и фигура Клименкина вырастает в полный свой рост и тоже становится типом: невинная жертва! Таких в истории нашей было столько, что не сочтешь. Многие ли ограждены? Ау, бойченки, джапаровы, милосердовы! Ограждены ли вы-то сами? Можете ли вы сами-то быть уверены? А ведь сами, сами вы и поддерживаете атмосферу эту, когда ОТ ТЮРЬМЫ ДА ОТ СУМЫ…

Нет-нет, фантазии давать волю тоже особенно-то нельзя. Тут далеко зайти можно, не выпутаешься. А мне-то конкретную повесть надо. И скорее!

НАЧАЛО

И вот еще что существенно. Начиная большую работу, пишущий никак не может совсем отстраниться от жизни вокруг него. Не может и не должен, пожалуй. Конечно, прошлое — это прошлое, оно утекло, слепок его остался лишь в памяти людей, и если писатель задался целью восстановить его, то, казалось бы, только оно для него сейчас и имеет значение, только то, что уже было. А то, что происходит сейчас, это уже как будто другое, оно не помогает, а скорей отвлекает от главной задачи.

Но это только на первый, поверхностный взгляд. А на самом деле?

Начнем с того хотя бы, что прошлое так же, в сущности, многозначно и неопределенно, как и настоящее. Сколько людей — столько мнений, никогда не можешь знать всего, подход любого человека всегда субъективен, и учесть все привходящие и исходящие моменты просто невозможно. К примеру: «Дело Клименкина», изложенное самим Клименкиным, будет наверняка сильно отличаться от того же самого дела, изложенного Бойченко, Милосердовой, Ичиловым или Светланой. Даже трактовки посторонних наблюдателей — таких, как журналисты Измирский, Петрова, Вознесенский отличаются — что я уже понял! — одна от другой. Что же говорить обо мне, который не был ни на одном из процессов, не со всеми участниками встречался, не видел многих в лицо.

Возникает нравственный, так сказать, вопрос: а могу ли я в таком случае об этом деле писать? Имею ли право? Имею ли право оценивать и судить? Оценивать — да, несомненно. Каждый имеет право оценивать со своей точки зрения, почему бы и нет. Но вот судить… Впрочем, и оценивать тоже непросто. Дело в том, что не количество сведений и известных фактов играет главную роль — всех сведений, всех фактов не знает никто… Да мне-то и не важна была особенно бытовая конкретность, буквальность. Важна мне была суть, характеры общие — типы, а также присущие нашей жизни закономерности, известные мне по другим обстоятельствам, другим событиям, но проявившиеся и здесь. Ведь бытовая конкретность — это случайность, она может быть той или иной, то есть Клименкин, к примеру, мог бы быть блондином или брюнетом, высоким или малорослым — это не имеет значения. Имеет значение его заикание — но только потому, что оно, по сложившимся обстоятельствам, стало уликой в деле. Скажу больше: бытовая конкретность, буквальность иногда даже очень вредит писателю, сковывает его свободу, мешает проявить главное, суть. Здесь тоже иллюзорность внешнего может сослужить плохую услугу…

Но, с другой стороны, на пишущего влияет, наоборот, все. Каждый документ настраивает его так или иначе, каждая встреча. Детали, акцепты, художественная плоть будущего произведения зависят даже от моментов, как будто бы не относящихся непосредственно к тому, о чем человек пишет. Дело в том, что произведение его будет жить сразу в трех измерениях — прошедшем (которое приобретает, таким образом, конкретность), настоящем (ибо, читая, люди переживают это так, словно все происходит сейчас) и будущем (ведь так или иначе прочитанное всегда влияет на будущие поступки людей). Таким образом, в вечно изменчивой, движущейся непрестанно жизни даже прошлое не остается постоянным, оно меняется в представлении людей в зависимости от настоящего. И только одно может сделать его конкретным и определенным: художественное произведение. Ибо оно есть материализованная, а потому уже принявшая окончательную форму действительность. И пишущий знает это. И, «материализуя прошлое», не может и не должен отрешиться ни от настоящего, ни от будущего. Уйти в «башню из слоновой кости», пытаясь тем самым остаться наедине с прошлым и только с ним, всегда казалось для меня неподходящим. Прошлое интересует меня не само по себе, а только с точки зрения сегодняшней, а потому как же я могу хоть на малое время отойти от действительности? Верной ли будет моя «материализация», не нарушу ли я своим уходом от настоящего истинный ход времен?

Не знаю, понятно ли удается мне излагать свои мысли. Хочу добавить, что здесь есть некоторая связь с теорией относительности Эйнштейна. Он впервые ввел в физике важную роль наблюдателя, влияющего на результаты наблюдений.

Был и еще важный момент — национальный. Румер посоветовал как можно меньше напирать на него, потому что произошло-то все в республике, и арестовали они не своего, а — русского. Нет ли здесь национализма-шовинизма? Но мне казалось абсурдным и сейчас кажется таким же это опасение. Да, арестовали русского, да, в республике, но Ахатов, к примеру, был вовсе не туркмен, а казах, Бойченко — украинец. Милосердова вообще русская, сибирячка… Положительный же Алланазаров — туркмен, а уж тем более положительный, один из героев, можно сказать, Аллаков — тоже туркмен чистокровный. При чем же тут национальности?

Кстати, Джапаров-то хотел послать в расход на другом процессе и одного своего, туркмена… Так что наоборот, как раз очень даже показательно и наглядно с национальностями тут вышло: все перепуталось! Баринов — русский, Светлана — русская, Румер — еврей, Беднорц — поляк, Каспаров — армянин, Касиев — армянин тоже… Прокурор Виктор Петрович — русский, увы, Ичилов — татарин (но татарин и Салахутдинов…), Анатолий Семенов — русский… Пестрое соцветие — и никакой связи между нравственным и национальным. И в этом тоже великий смысл происшедшей истории! Не между нациями проходит граница, не между странами и людьми. Внутри каждого водораздел заветный.

И еще один момент важен был для меня: размер сочинения. Газета — не книга, не журнал, а нужно было писать именно для газеты. Румер пообещал страниц пятьдесят на машинке «пробить» — на три номера. Господи, пятьдесят страниц для такого-то богатого материала!

— Потом расширишь для журнала, — сказал Румер.

«Расширишь»! Это живое-то расширишь? Ведь если произведение художественное, то живое…

Плохо ли, хорошо ли, я — головой в воду! — начал:

«Шел второй час ночи 26 апреля 1970 года. Милиционеры линейного отделения милиции железнодорожной станции Мары совершали очередной обход…»

Вторая фраза получилась довольно корявой, но она была по крайней мере точной. Главное в начале — не критиковать самого себя, не оглядываться на каждом шагу.

ПРИВХОДЯЩЕЕ

Через несколько дней от Румера я узнал, что журнал «Новый мир» опубликовал в 12-м номере за прошлый год повесть, которая по теме очень похожа на будущую мою.

— Это и хорошо, и плохо, — сказал Румер. — Хорошо потому, что эта вещь как бы прокладывает дорогу твоей, плохо же то, что ты теперь не будешь первым.

Удивительны совпадения в нашей жизни! — подумал я. Удивительным было и это. Идея, выходит, носится в воздухе…

Однако, прочитав повесть, я не нашел в ней большого сходства с тем, что собирался написать я.

Повесть называлась «Перед трудным выбором», автор — неизвестный до того писатель. Речь в ней шла о том, как главный герой, простой, в общем-то, человек, тихо живший со своей женой в домике на окраине Москвы, помог вызволить из тюрьмы невинного человека, осужденного за изнасилование, которого тот не совершал. Медленно велось повествование от первого лица — как однажды в зимний метельный вечер нагрянула к ним в домик полузнакомая женщина и попросила не за сына, не за родственника — за знакомого своей знакомой… Это не женщина, это судьба стукнула в двери героя повествования, и, как ни колебался он, однако победило в нем совестливое начало, и почувствовал он себя защитником. И принялся изучать письма заключенного, а потом направился в Верховный суд и поехал в сибирский поселок, где было совершено преступление, и изучал дело… И вызволил он наконец из тюрьмы невинного человека.

Однако сходство было чисто поверхностное. Многое мне, конечно, поправилось в этой повести — как может не понравиться святое праведничество, проявившееся в наше нелегкое время, да еще и увенчавшееся успехом! — по кое-что и не понравилось, потому что, при всем положительном, было в этой повести, как мне показалось, и то, что помешало ей стать по-настоящему достойным произведением. Я почувствовал этакую неистребимую уничижительность не столько даже героя, сколько, очевидно, самого автора перед властями. Несвободным казался мне и автор, и главный его герой, от лица которого велось повествование, а оттого благородные действия обоих были все же, на мой взгляд, какими-то ущербными. Да, герой восстал против несправедливости, допущенной государственным следователем, но только против частной, случайной несправедливости. У него и в мыслях, кажется, не было того, что несправедливость эта глубоко неслучайна, что она — следствие чего-то большего, чем недобросовестный характер следователя… Несовершенство государственной судебной машины хотя и прочитывалось в каких-то деталях, но помимо воли автора. Автор же, казалось, просто не смел идти в своих мыслях дальше. Именно не смел. Ему это, похоже, и в голову не приходило. А потому и восстание против несправедливости было здесь как бы вовсе и не восстанием, а просто более ревностным, чем у официального следователя, выполнением какого-то сомнительного долга. Долга перед машиной, а не перед людьми.

Не о свободе человека, не о презумпции уважения к личности и достоинству человека шла здесь речь, а о том, чтобы люди (в данном случае государственный следователь) как можно более ревностно и старательно выполняли свой долг перед машиной правосудия. Сама машина, рациональность ее устройства вовсе не подвергались сомнению, плоха была не машина, плохи были люди, которые ей служат. Всегда казался мне неверным и даже опасным такой подход.

Написано все было хорошо, затрагивало очень важную, наболевшую тему, но не освобождало человека, а, наоборот, еще больше закрепощало его.

ЛЕТОПИСЕЦ, СУДЬЯ, ПРОКУРОР-АДВОКАТ, СЛЕДОВАТЕЛЬ, ПОДСУДИМЫЙ…

С трудом, с огромным трудом шла поначалу работа. Легко сказать: свидетельство, летопись. А что выбрать? Ведь вокруг столько событий, и все они связаны друг с другом. Что же касается «Дела Клименкина», то большой материал не был еще до конца осмыслен, а так как я сочинял не просто повесть, а документальную, то обязан был придерживаться фактов.

Если писатель фантазирует, то он свободен. Конечно, и тут необходимо знание жизненных закономерностей, иначе фантазия твоя не будет правдоподобной. Но, родив своих персонажей, ты можешь в конце концов уже отдаться им, следовать их самостоятельно развивающимся характерам и как бы записывать то, что делают они в твоем воображении уже сами по себе. Лев Толстой любил вспоминать слова Пушкина: «Какую штуку удрала со мной моя Татьяна! Она — замуж вышла! Этого я никак не ожидал от нее». Такое, основанное на воображении, творчество прекрасно, оно, конечно, имеет свои трудности, но, как мне кажется, эти трудности подчас бледнеют по сравнению с теми, какие подстерегают, если вы возьметесь за честное, искреннее документально-художественное произведение.

Работая над «Высшей мерой», я вынужден был пытаться воссоздавать действительность. Не зная людей, не имея возможности заглянуть в их внутренний мир, стать на какое-то время ими в действительности, я тем не менее обязан был отобразить их внутренний мир, причем без грубой ошибки, причем в конкретной ситуации, которая на самом деле была. То есть необходим был дар прозрения, видения реальности, а не просто дар фантазии. Нужно было понять логику поступков конкретных живых людей, логику характеров. С одной стороны — конечно, типы. С другой — люди конкретные, живые…

Логика событий, характеров должна была привести к заведомо известному результату — вот в чем еще трудность. И результат этот, и все происшедшее необходимо было настолько осмыслить, чтобы повествование не было равнодушной регистрацией событий, чтобы проявился в нем автор, чтобы был он и гидом, и оценщиком событий. Оценщиком справедливым потому тем более, что ведь каждый из персонажей реален, и коли ты своим произведением все же судишь, то и будешь судим каждым из них.

Отказаться же от суда нельзя. Отказаться — это быть «постыдно равнодушным» к добру и злу. Каков же выход?

Ну, конечно, он в том, чтобы постараться понять каждого человека, каждого из участников, понять и вину, и беду, взвесить.

Не только свидетель-летописец. Еще и судья.

Но судья в народном суде одного подсудимого судит. Ты же, писатель, человек, судишь всех. И самого себя — тоже. И каждого ты должен судить с разных сторон, взвесить все «за» и «против». И отягчающие, и смягчающие вину обстоятельства ты должен взвесить сам, а значит, и адвокатом, и прокурором ты должен время от времени становиться.

Адвокат — личное. Прокурор — общее. Адвокат представляет интересы подсудимого, то есть личности. Прокурор выступает от имени общества. И в каждом из нас оба, потому что каждый из нас и личность, и член общества одновременно. Нам жалко преступника, если мы по-человечески можем понять его, учесть все его трудные обстоятельства, все оправдывающие его мотивы. Но как только мы становимся на точку зрения жертвы и себя, как потенциальной жертвы, не так уж и много остается от нашего сочувствия подсудимому. Колеблются весы, перетягивает то одна чаша, то другая, в зависимости от того, на какую позицию мы становимся, куда себя примеряем… Адвокат — прокурор, прокурор — адвокат…

Но и следователем должен уметь стать писатель, коли взялся за документальное повествование. Конечно, у судебного следователя более узкая, более конкретная задача. Ему достаточно установить факт события, и распределение ролей участников. Общие закономерности для него вовсе не главное. Ведь конкретное событие может и не подчиняться общим закономерностям, оно может быть даже, наоборот, исключением из них. Следователь, таким образом, раб происшедшего, раб факта. Но тем самым он и свободен: установил факт — и дело с концом.

Писателю факт — не указ. Факт события писателю, разумеется, интересен, но он идет дальше факта. Ведь сам по себе факт так относителен… Истина может не только не соответствовать факту, но даже противоречить ему. В том-то и сложность души человеческой, что она многозначна, что один и тот же факт может свидетельствовать о разном — в зависимости от состояния души, представления ее о добре и зле, от тысячи обстоятельств. Все логические построения, касаемые конкретного человека и конкретного факта, могут оказаться ошибкой… И все-таки. И все-таки писателю-документалисту никуда не деться от факта, от механики происшедшего, для чего и нужно быть следователем тоже. Да, судим, все же судим. И тут никуда не денешься. Как же иначе сказать «да» или «нет» добру и злу? Хотим мы или не хотим, но мы всегда судим. Не голова, так совесть. Не совесть, так голова. Оцениваем всегда. Примеряем. Да и нет ничего плохого в суде, если примеряем мы на себя, если судим так, как хотели бы, чтобы судили нас. А следовательно, писатель всегда еще и подсудимый…

Читаю записи свои того времени — времени написания повести — и что же вижу? Боже мой, какое переплетение всего, какое биение огонька мысли в хаосе привходящих больших и маленьких обстоятельств, дел, событий, встреч, попыток, желаний, догадок, слов… Да ведь такова она и есть, жизнь каждого человека. И если огонек все же освещает что-то, если намечается линия и не прерывается, то в ней самая ценность и есть. Именно если в хаосе: как живой стебелек растеньица из земли… И линию вижу. Да ведь написана же повесть в конце концов. И отражено в ней кое-что. Значит, была линия! Да не только повесть написана, многое тогда думалось и писалось — разные были всходы, кое-что и выросло… Читая теперь, думаю и вижу: чудом пробился. Чудом из этого хаоса… Значит, двигало что-то.

И тем ценнее, тем ярче искры, которые все же в жизни бывают. Ведь и радость, может быть, как раз и в этих вот метаниях тоже — в поиске, в самоопределении, в борьбе — за стебелек, за огонек, чтоб вырос, чтоб не погас — это и есть нормальная жизнь, может быть… Это и есть приобретение знания.

И вот для примера привожу один свой сон того времени, записанный честно утром — на другой же день был этот сон, после того, как я вымучил первые строчки повести.

СОН

…Сначала был сильнейший дождь и гроза. Дождь такой, что выставленная на улицу банка наполнялась на глазах… За городом мы (кто был со мной, не помню), в каком-то деревянном дачном доме. Я выхожу посмотреть на дождь. Небо заволокло напрочь — тяжелые темные тучи. Тревога, ожидание меткой молнии, но молний почему-то нет. И вот невдалеке, почти над крышей нашего домика пролетело быстро очень странное облако — как черное покрывало. Пролетело слева направо (я подумал еще, что оно напоминает ската — морского кота) и как будто бы приземлилось невдалеке. И там раздался взрыв и взметнулось пламя…

Потом началось что-то совсем непонятное — еще какие-то беспорядочные взрывы, — и наконец к нашему дому подъехало нечто напоминающее танкетку, только необычной формы — угловато-круглое. Из «танкетки» вышли люди в необычных скафандрах… Они схватили нас (так и не помню, кто был со мной), а потом выбрали почему-то меня. Я с ужасом ждал, что будут делать. Один надел мешок на мои ноги до пояса и зачем-то прочертил мелом от конца одной ноги, вверх до сращения и опять вниз до конца — этакую «арку». Во время этой процедуры я говорил с человеком в скафандре, он ответил мне довольно свободно (одновременно деловито занимаясь со мной), и выяснилось, что это — инопланетяне, они завоевывают нашу Землю (почти завоевали), а в это время наши уже завоевали их планету. «Ваши уже захватили нашу планету», — сказал он.

И резанул меня парадокс этот: завоевывает эту, чужую им землю, круша наши здания и все другое, а наши земляне завоевывают, уже завоевали их. «Какая бессмыслица!» — сказал я. И он, похоже, со мной согласился. Тем не менее, нарисовав арку, взял какой-то мешок, напомнивший мне большую грелку, положил мне на живот, пригнув к животу прямые мои ноги и сверху упаковал меня, надев еще один мешок. И оставил. Неудобно было, больно, но от его «грелки», похоже, в мешке можно было дышать — кислород, может быть, подумал я.

Лежа в мешке, беспомощный, я почему-то видел, что творится снаружи. Пролетело нечто, похожее на самолет (катамаранного вида — «рама»), и под ним внизу рушилось все, все объекты, хотя ни выстрелов, ни бомб не было видно. Еще одна похожая штука…

Наши овладели их планетой, а они овладевают нашей прекрасной родной Землей… Овладевают, уничтожая…

Потом меня перетащили к крыльцу, и туда же доставили несколько человек еще, в основном женщин. Ждали отправки на «танкетке» в лагерь (где-то в районе приземления «морского кота»). И должны были взять нас рано утром.

А потом я почему-то получил возможность двигаться, вошел в дом. Там были старушка и ребенок. И я как будто бы провел у них ночь (все в тумане всеобщей катастрофы). Вышел утром на крыльцо — ни людей, ни танкетки поблизости. Необычайная тишина. Все разрушено, кроме нашего домика и почему-то соседнего. Я понял, что они уехали, и я остался один. На свободе. Свидетель.

Первым делом нужно было найти что-нибудь поесть. И спички в дорогу. Я понял, что я свидетель, и в этом моя роль, я должен идти и смотреть. Зашел в соседний домик…

А когда проснулся окончательно и принялся осмысливать сон, то понимал все больше и больше: сон не случаен, как в притче, в нем много смысла современного.

ПИСЬМО МАТЕРИ

А тут как раз пришли письма из Куйбышева Новосибирской области, от Клименкиных. Письмо человека, особенно если оно касается важной для него темы, а еще более особенно если он не рассчитывает ни на какое его опубликование, а просто выражает свои мысли и чувства другому, — любопытнейший человеческий документ. Тут очень многое говорит о его авторе…

Письма Клименкиных настолько выразительны сами по себе, что хочу привести их как документы — полностью. А первым письмо матери, Татьяны Васильевны.

«Уважаемый Юрий Сергеевич! Извините нас, что мы задержали Вам ответ, ребята уехали в отпуск, Витя со Светланой, ждем их уже домой, а я вот решила пока одна написать Вам. Начинаю писать и уже волнуюсь (выпила элениум, собралась с духом). 1 мая 1970 года мы от Светланы получили телеграмму, что Виктор под следствием, 12 мая я выехала в Туркмению. 16 или 18 мая была у следователя линейного отд. милиции Ахатова, дело было еще у него, он вел мне допрос, около дела было 5 руб. Ахатов мне сказал, что «из-за этих денег сын убил женщину». Из разговора с ним я знала, были бы у меня деньги — Виктор был бы на свободе, но таких денег у меня не было, я сказала, что я так постараюсь добиться правды, я знаю, что сын не виноват, он засмеялся и сказал: «Добейтесь, добейтесь». Я поехала в Ашхабад, была у прокурора Григорьева, он вызвал при мне зонального прокурора Таисию Федоровну и велел ей взять это дело под контроль, была я у ребят в общежитии, уехала домой и думала, что разберутся все же. Получила повестку на 28 августа на суд, полетела в Мары, узнала, что грозит сыну, разговаривала с адвокатом Бекмурадовым, который участвовал в следствии, но 27 августа перед процессом адвоката заменили, дали Агаджаева, который до суда не видел подзащитного и не разговаривал с ним. Судебный процесс длился всего 4 часа вместе с приговором. Это все было ужасно — страшно вспоминать, даже в кино и в книгах такого нет. Мне вызвали в суд «Скорую помощь», Виктору тоже было плохо, его очень рвало. Когда тот страшный конвой увез Виктора, меня завели в комнату (суд был в общежитии), было много народа, все возмущались, женщины плакали — это был «показательный суд». Я знаю, у нас судили убийцу — нашего соседа Монастырского (ваша газета писала статью), зал бушевал, хлопали, как читали приговор — высшая мера. А у нас было наоборот, сразу написали телеграмму в Москву (высылаю копию). На первом суде я видела Каспарова, но не разговаривала с ним. После суда я пыталась получить копию приговора, мне не дали, сказали, что дадут подсудимому. Зав. юридической консультацией мне сказал, что я зря еду в Москву, меня никто не примет без приговора, но я поехала. Сначала я была на приеме в Верховном Совете СССР, оттуда позвонили в Прокуратуру Союза, чтобы меня там приняли. Я была на приеме у зонального прокурора Ивановой, но надежды на нее у меня было мало, и я пошла в Верховный суд СССР, где встретила Каспарова, я его узнала, мы с ним поговорили, он сказал, что приехал в Москву по делам и возмущен такой несправедливостью в отношении Виктора и тоже будет обращаться в наши советские органы. Сначала я была у начальника приемной Ворошилова, он, конечно, не верил, что сын не виноват, что суд был всего 4 часа, что накануне суда заменили адвоката и т. д. Но все же позвонил, и меня принял член Верховного суда т. Дзенитис (я ему очень благодарна), он мне сказал, что затребует дело в Москву. 18 сентября 1970 года дело уже затребовала Москва. Из Москвы я полетела в Ашхабад, мне дали копию приговора, была в Мары, унесла передачу Виктору, поговорили обо всем со Светланой, Каспаров остался еще в Москве, и уехала домой в Куйбышев.

Причиной приостановки исполнения приговора послужило то, что нам встретились такие люди, как т. Дзенитис, Кузьмин — порядочные, честные, добросовестные. А главное, наверное, то, что такой человек, как Каспаров, включился в борьбу за справедливость, правду, несмотря на те гонения, шантаж, которые были против него в Мары. Мы будем всю жизнь благодарны Каспарову за спасение жизни Виктора, побольше бы на земле было таких смелых, справедливых, честных, порядочных людей — скорей бы достигли коммунизма. Самую положительную роль, мы считаем, сыграл Каспаров и еще сотрудники редакции «Литературной газеты» — т. Чаковский, Румер З. Ф., Измирский Ф. Я., Петрова С. Р. и т. Вознесенский. Ведь мы обращались во все газеты, журналы, и только одна «Литературная газета» откликнулась на наше горе. Мы им очень благодарны всем. Много сил, энергии, здоровья вложил в эту историю Рихард Францевич (я сама видела, как он перед процессом пил лекарство).

Я считаю, что Ахатов, защищая себя, вернее свой «мундир», старался обвинить Виктора, а еще более нагло, подло действовал Бойченко. Он вызвал повесткой меня на допрос, на следствие в Мары, я ехала 4 суток туда и обратно, на 30 минут, пытался обвинить меня в том, что я неправильно действую, везде пишу и езжу, и будет еще хуже, дал мне справку, что я была вызвана на допрос в качестве подозреваемой (справка у Рихарда Францевича). Я проездила полмесяца бесплатно, и такую дорогу оплачивать отказался, вообще вел себя очень нагло, вместе с Ахатовым сидел в линейном отделении милиции, а прежде чем выступить на суде Ичилову, Сапаровой, Игембердыеву, они заходили в линейное отделение, а потом шли в суд (процесс Милосердовой).

Милосердова вела себя очень нагло, тем свидетелям, которые говорили за Виктора, она не давала договорить, прерывала все время, таким свидетелям, как Ичилов и др., подсказывала, когда они путались, прерывала процесс, чтобы они собрались с духом. А эпизод с Салахутдиновым (показания его были подтверждены его сестрой, завучем школы) Милосердова записала — не заслуживает внимания. По-моему, ей было дано такое задание — осудить на 15 лет. Такие люди, как Каспаров, заседатель Касиев, (его особое мнение) на втором и третьем суде — очень порядочные люди. А члены четвертого судебного процесса, судья Аллаков, несмотря на нажим со стороны, вынесли справедливый приговор.

Еще мне очень запомнился наглый, низкий человек, врач Атаев. Медсестра Ищенко сказала нам после суда, когда я ее спросила, почему она изменила показания, что хорошо вам — вы сядете и укатите в свой Новосибирск, а нам здесь жить. Что можно ждать от таких людей, «пусть стреляют безвинного человека, лишь бы нам было спокойно». А те люди, которые после суда ставили свои подписи под письмом в Москву, не побоялись за себя.

Да, на вынесении оправдательного приговора меня не было, прокурор Никишов решил удалить меня. Я к 4 часам вечера пришла к зданию суда еле-еле (мы слышали, что нажим на судей, и приговор будет опять обвинительным), ко мне подошел небольшой человек в штатском (потом узнала — работник милиции города Мары), позвал меня пальцем за угол, я не пошла (потому что от них можно ждать всего), он мне ничего не сказал, зачем, куда, — после этого он подошел ко мне второй раз, схватил за руку, закрутил руку и повел к легковой машине, с ним еще был один человек, затолкнули меня силой в машину и повезли, я успела крикнуть одному знакомому, что куда-то меня увозят. В Мары у нас никого нет, Светлана жила в то время уже в Новосибирске. Повезли меня в милицию, завели в кабинет, стали писать протокол, что я не подчинялась милиции, ругалась, оскорбляла милицию и прокурора — я им сказала, что это же неправда, как они так могут, все это ложь и выдумки, во-первых, я не знала, кто они, куда везут и за что, да, я знала, что там они как полицаи, я знала, как себя вести. На акте я написала, что все неправда, все это ложь, они двое подписали, стали отбирать у меня шаль, сумку, я не давала, плакала, умоляла их отпустить меня на приговор, потом я сама приду, что им от меня надо, давала им паспорт, но вот этот небольшой, грубый, очень наглый туркмен стал ломать мне руки, я кричала, они смеялись и говорили: «Надо было расстрелять вас вместе с сыном». Отобрали часы, шаль, сумку и повели. Я не представляла такой ужас в жизни, завели в камеру, было очень грязно, холодно (19/XII-74 г.), там сидела пьяная женщина, затолкнули меня туда, закрыли дверь и ушли, мне стало худо, пришла врач, дали воды из страшной кружки, велела успокоиться, сказала, что я, наверное, буду до утра здесь, я попросила, у меня в сумке был валидол, но она ушла, и все. А тот туркмен мне сказал, что меня заставят 15 дней подметать улицы, но мне было все равно, лишь бы услышать приговор, ведь это уже четвертый приговор, я так берегла силы к нему, уже опять была надежда только на Москву. Я не помню, сколько прошло времени, я была в этом ужасе часа два или три, услышала разговор начальника конвоя, они все трое пришли ко мне, к окошечку, стали говорить, что сын уже на свободе, улыбались, радовались за него, и я не могла прийти в себя, не верила в такое счастье, помню, я так сильно плакала, наверное, от радости. Через немного времени пришел этот же туркмен, что привез меня, стал уже разговаривать совсем по-другому, повел меня к начальнику, за то, что я не подчинялась милиции, грубила, дали 30 руб. штрафу, я просила копию этого акта, но мне не дали. Я махнула рукой, отдала эти 30 руб. и побежала скорее искать сына, он не знал, где я есть. На второй день я никуда не пошла, хотела идти в горком, но подумала, что надо скорее лучше уезжать от них, а то можно еще дождаться хуже, они были как разъяренные звери. Это все ужас, даже не могу писать, так разволновалась, все вспомнила. Ведь там кругом ложь, насилие, наглость. Сначала нам не верилось, что все это кончилось. Мы долго не могли прийти в себя. Потом узнали, что прокуратура опять опротестовала решение суда, опять переживали, но хорошо, что все кончилось.

Таким людям, как Каспаров, очень трудно жить в Туркмении. Вот у нас же в Сибири мы не боимся ни прокуроров, ни следователей, свидетели говорят, что знают, а там совсем другое. И вот могли мне приписать что угодно, и им не докажешь, я испытала на себе, дали им задание убрать меня во время вынесения приговора и еще схватили 30 руб., не дали никакой квитанции, ничего. А мы с отцом пять лет работали только на суды и на поездки. Я три раза была на приеме в Верховном Совете СССР, Верховном суде и т. д. Ездила то на свиданья, то на суды и следствия в Туркмению, то перечисляли на счет юридической консультации, то на передачи. Почти пять лет отсидел даром, и, наверное, даже никто не понес наказания за это. А сколько мы писали везде! Часть бумаг есть у Рихарда Францевича, часть в редакции «Литературной газеты». Написала я Вам очень плохо, разволновалась, буду переписывать, опять разволнуюсь. Пусть уж как есть. Виктор и Светлана доработали до отпуска, скоро будет наследник их маленький. Виктор работает электриком ГРЭС, живут у нас, все у них хорошо. Светлана работает в магазине «Ткани». Виктор не хотел, чтобы писали статью, говорит, кто не знал, так будут знать, что он сидел 5 лет. Вы уж много плохого о нем не пишите. До свидания. Прошу извинить, если что не так. С уважением…»

Вот такое письмо. Комментариев к нему можно написать десятки страниц, но, думаю, не надо. Кое-какие детали высветились… Тут и намеки на возможность взятки Ахатову, и уверенность его в том, что добиться правды будет очень трудно («добейтесь, добейтесь»), и замена адвоката перед самым процессом, и детали «показательного суда», и реакция газет и журналов на телеграммы и письма матери, атмосфера… И нравственный облик Бойченко, Милосердовой, прокурора, свидетелей-врачей. И — что удивительно — совсем другое отношение Татьяны Васильевны к правосудию в Сибири, и вера в достижение коммунизма, несмотря ни на что… И вырисовывается — через детали, стиль письма — характер самой Татьяны Васильевны, вспыльчивый, но настойчивый, решительный, желание ее добиться справедливости во что бы то ни стало, и упорная скрытая вера в эту самую справедливость… Несмотря ни на что. Да, последнее особенно показательно: мать, прошедшая через такие испытания, не сломалась… И вообще через письмо этого, так жестоко пострадавшего человека видно: есть люди и плохие, и хорошие, и так важна роль хороших людей в нашей жизни! Огоньками их разума, их человечности, сочувствия, соучастия поддерживается нравственная жизнь общества. Без них — мрак, обман, насилие, взаимная ненависть. И еще очень важное: сильна все-таки правда. Даже поведение милиционера-туркмена изменилось после оправдательного приговора, и радовались конвоиры…

ДРУГИЕ ПИСЬМА

В большом конверте матери была целая стопка других бумаг: уведомления о вручении заказных писем главному редактору газеты «Правда», в отдел писем «Комсомольской правды», тексты телеграмм генеральному прокурору СССР, в Президиум Верховного Совета СССР, министру юстиции тов. Теребилову, а также открытки из Прокуратуры СССР, Советского комитета ветеранов войны, МВД СССР, Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, из которых следовало, что все эти инстанции пересылали жалобы в одно и то же место — в прокуратуру Туркменской ССР… Три однотипные бумаги на бланках прокуратуры ТССР замыкали круг, сообщая, что «доводы, изложенные в жалобе, не подтвердились». Две из них были за подписью П. Бойченко (того самого), одна — за подписью старшего советника юстиции В. Костановского. Приведу последнюю полностью, так как текст ее весьма показателен:

«Ваше заявление по делу Клименкина В. П., адресованное в Комитет партийного контроля ЦК КПСС, поступившее из Прокуратуры СССР, рассмотрено. Ваши доводы о невиновности Клименкина несостоятельны, о чем Вам уже сообщено на предыдущую жалобу 2/II-1972 года».

Вот такой заколдованный круг, хотя речь идет ни много ни мало — о жизни и смерти человека. Бездушная, слепая машина, которую, очевидно, хорошо знал Ахатов — так и вижу холодную, спокойную усмешку при его словах: «Добейтесь, добейтесь»…

И еще в конверте матери было два письма Виктора, присланные в разное время из тюрьмы. Первое от 22/XII-1970 года, после отмены приговора о расстреле:

«Здравствуйте, мои родные! Пишу вам письмо из Ашхабада. Начальник хороший человек, хоть мне нельзя писать письма, а он разрешил написать. Приговор отменили, дело будет снова пересмотрено, будет переследствие. Когда вы получите письмо, я буду уже в Мары. Все-таки есть, наверное, справедливость. Уже переследствие, а там, может быть, и оправдают. Будем надеяться на хорошее. Мама и папа, вы не расстраивайтесь, берегите свое здоровье, это самое главное. Сообщите Светлане, если она не дома, а в Мары, что я скоро буду там. Пусть она уезжает из Мары домой. Мама, вышлите в Мары тапочки, только кожаные или еще что-нибудь, а то сейчас холодно, а я в плетенках, туфли я выбросил, они порвались, и рубашку черную или серую, только простую. Ну вот и все, кажется. Не беспокойтесь, все должно быть хорошо, есть же на свете правда. До свидания. Крепко целую вас всех. Передавайте привет всем родным и знакомым. Главное — берегите здоровье. Ваш Виктор. Поздравляю вас всех с Новым годом!»

Второе письмо от 8/XII-1971 года, после третьего приговора — 15 лет… Оно похоже на первое — Виктор передает всем приветы, настойчиво желает здоровья, и чувствуется, что он смирился. Хотя в нем нет нытья, отчаяния, он бережет нервы родных.

Еще в конверте был маленький листок бумаги с припиской матери:

«Семенов Анатолий жил в другом городе, Барабинске, я ездила к ним два раза, никого дома не было — хотела поговорить с матерью или братом. Попытаюсь еще раз съездить. Перед тем, как ехать на суд четвертый, я говорила с ним, он так не хотел ехать, потом я его уговорила, он согласился, но не приехал, а вот что сделал, он боялся, что его увезут силой, как тот раз, связали руки, втолкнули в вагон и повезли «свидетеля»! Вообще я не представляла, что есть на свете такие ужасы».

Другое письмо было от Светланы Гриценко.

«Здравствуйте, Юрий Сергеевич! Я приношу вам свои извинения за долгое молчание, причиной является то, что не хочется ворошить прошлого. И в мои 20 лет довелось столкнуться с такой несправедливостью, потерявшая я всю надежду найти и добиться правды. Я даже не поехала на последний суд, так как мне уже было страшно снова все слышать и видеть Виктора на скамье подсудимых, ждавшего все это время оправдательного приговора… Я родилась в послевоенные годы, не видела войны и фашистов, но, читая книги, просматривая фильмы, имею кое-какое представление об этих людях, может быть, я очень грубо сравниваю судей, прокуроров, надзирателей, конвой с фашистами, но, видя такую картину, иного сравнения не найдешь. После вынесения приговора о высшей мере наказания Виктора взяли под конвой восемь солдат с автоматами наизготове и стали выводить из здания общежития (суд был показательным) с наручниками на руках, как будто какого опасного рецидивиста. Но мать есть мать, не успела я оглянуться, как мать оказалась на шее Виктора. Но тут ее начальник конвоя схватил, как нашкодившего котенка, и швырнул на тротуар, она ударилась головой об асфальт, потеряла сознание. Люди совсем чужие, не знавшие нас, плакали и не подпускали конвой к машине, ведь даже на первом суде было видно, что Виктор не виноват. Они нам говорили, пишите в Москву, мы подпишемся, насколько был справедливым суд. И мы, конечно, писали и не один год. И у меня до сих пор стоит эта ужасная картина в глазах, и мнение об этих людях не изменилось. Конечно, самую большую роль сыграли Виктор Каспаров и мать. Если бы все люди были, как Каспаров, не было такой несправедливости. А самую отрицательную — врач Атаев, милиционеры Бердыев и Гельдыев и, конечно же, судья, имевшие цель не разобраться, а только лишь защитить честь своего мундира. До свидания. Светлана».

Вот такой был первый «показательный» суд… Забегая вперед, скажу, что судья Джапаров и до сих пор — пятнадцать лет спустя, спокойно работает судьей (последнее время, кажется, в городе Ташаузе).

И наконец последнее письмо — от самого Виктора Клименкина.

«Юрий Сергеевич, здравствуйте! Вы извините, что долго не отвечали вам. Тут только одна причина, я не хочу, чтобы мое имя было известно в нашей стране, не хочу огласки. Хочу спокойной жизни, все свое прошлое, вернее, все плохое из своего прошлого, хочу забыть, если это получится. А если вы напишете книгу и в ней будет фигурировать мое имя, люди будут интересоваться, надоедать и т. д., а я не хочу, чтобы кто-то знал мое прошлое. В нашем городе и так считают, что я какой-то герой, совершил что-то невероятное, ну, конечно, мне был смертельный приговор, потом 15 лет и т. д., но мне кажется, что если человек считает себя невиновным, то поступит так, как я. Я отвечу на ваши вопросы, но хочу, чтобы в вашей книге (если это возможно) не фигурировала моя фамилия. Я понимаю, что вы стараетесь помочь людям, хотите справедливости, счастливой жизни, но мне кажется, вам бы лучше приехать в любую колонию, и больше чем уверен, вы бы были удивлены столь жестокостью, несправедливостью, беззаконием. Ведь не только я страдал за колючей проволокой, страдают десятки тысяч, и не все они стараются найти эту справедливость, которая где-то далеко спрятана. Да вы, я думаю, сами хорошо все это видите. Ну, ладно, я отвлекся, буду отвечать вам.

Вы, конечно, читали, что преступление было совершено в апреле месяце 1970 года. В подробности не буду увлекаться. Дело было уже ночью, когда меня разбудила милиция. Увезли в медвытрезвитель, так как был выпивши, со мной там был и Семенов Григорий, но это следователь Ахатов скрыл, так как придумал новую версию, чтобы обвинить меня в преступлении, которого я не совершал. Он водил меня к прокурору города Джумаеву. Тот тоже стал придумывать разные подлые версии. Стал уговаривать меня, чтобы я взял на себя это дело, обещал мне только пять лет и что сейчас идет уже амнистия к 100-летию Ленина, и что он приложит все усилия, чтобы я через год был уже дома. Когда я отказался от его предложения, он стал кричать, угрожать и в конце нашей дружественной беседы пообещал мне, что теперь приложит все усилия, чтобы дали мне расстрел. Слово он свое сдержал, но не подумал только, что еще не перевелись справедливые люди. Следователь Ахатов тоже угрожал, только уже у себя в кабинете, обещал расстрелять, вынимая пистолет из-за пояса брюк, так как в гражданской одежде, потом стал предлагать мне наркотики, анашу, морфий, думая, что я наркоман и соглашусь на это. Я лично сам был свидетелем, когда он этим способом навязывал нераскрытые дела людям, которые употребляют наркотики, И вот таким образом многие люди повышают свою карьеру… Когда мое дело было передано следователю из прокуратуры Абаеву, он тоже стал применять разные уловки, подкладывал мне под протокол допроса (который я писал сам) пустой бланк, чтобы я расписался, а когда я увидел, что под протоколом пустой бланк, я порвал все это. Да и писал я большую часть протоколов под диктовку, так как был еще, можно сказать, глупым, доверял следователям. А как проходили опознания? Никто не мог меня узнать, так как они не видели меня ни одного раза, только с подсказками, да вы это знаете по делу. Хочу написать еще о ноже. Нож этот я сделал сам действительно, но после того, как ко мне приехала Светлана, я его не видел ни одного раза, за исключением того рокового дня. Мои товарищи по комнате Гавриленко А., Гриневич А. ездили на рыбалку на несколько дней, а когда приехали и стали на веранде чистить рыбу, то я увидел этот нож в руках у Гавриленко, он потрошил им рыбу на кровати Гриневича (мы на день убирали постели в комнату, оставляли голую кровать, так как постель пылилась). Милиция нашла этот нож именно на кровати Гриневича, по-видимому, оставленный Гавриленко. Я все это скрыл от следствия, так как думал, что Гриневич и Гавриленко сами расскажут об этом. А когда я узнал, что Гриневича арестовали из-за ножа, то я только тогда сказал, что этот нож сделал я, но не говорил, что ножом пользовались именно они, просто сказал, что я его не видел после того, как сделал. Конечно, как мне сейчас кажется, я в этом сделал ошибку, но в то время я надеялся на справедливость следствия и суда, был уверен, что разберутся и освободят меня. В ходе расследования я неоднократно отказывался от следователей, видя их несправедливость и желание только обвинить меня, защищая честь мундира. Также я просил Прокуратуру СССР, чтобы мое дело было передано на расследование в другую союзную республику. Дело доходило даже до того, что я отказывался от подданства, на эту мою жалобу отвечал прокурор следственного управления Прокуратуры СССР Викторов. Я очень много писал разных жалоб, заявлений, но они либо попадали в руки следователя, который потом уничтожал их на моих глазах, либо с высшей инстанции их опять направляли на разбирательство в прокуратуру, которая вела мое дело, либо вообще мои жалобы оставляли без ответа. По этому делу еще страдали люди. Может быть, вы знаете, что в следственных камерах часто меняют людей, из одной несколько человек переводят в другую и т. п. В камеру, где я сидел, приходили люди и говорили, что по этому же делу содержатся под стражей еще несколько человек и все обвиняются по этому же делу, сам я, правда, не видел Этих людей, но думаю, что это правда. Несколько раз ко мне в камеру подсаживали людей, которые называются в тюремном термине «наседками», это очень подлые люди, они ради наркотиков могут совершить любую подлость. Вот пример. Один раз к нам в камеру пришел молодой парень (фамилию сейчас уже не помню, но в деле я указывал его), правда, он сразу же сам сказал, что его подослали ко мне. Его очень часто вызывали, спрашивали, что я говорю в камере, просили его расспрашивать о моем деле и за это давали наркотики. Однажды он пришел после очередного вызова и сказал, что его просили подписать протокол, что якобы он услышал от меня в камере, будто я сказал ему, что это я совершил преступление. Вся камера численностью 10 человек слышала это. Мы договорились с ним, что он пойдет и вырвет этот протокол из рук следователя и принесет мне, но его больше не вызывали, а когда он сам стал проситься, его увели. Но следователь сказал ему, что он уже знает, что он хочет вырвать протокол и унести мне. Видно, что кто-то еще был у нас в камере, кто работал за наркотики. Ну, мне кажется, все остальное вы узнаете в деле. Если я что-нибудь еще вспомню, то напишу. О Семенове Анатолии я могу сказать, что он очень боялся милиции и суда, так как они его запугали, били и т. п., даже на суде ему угрожали арестом, да он и вообще-то был трусом… Он очень плохо жил со своей матерью, часто пил, пропивал все деньги. В последнее время у них все наладилось, он уже решил жениться, нашел себе хорошую девушку, жизнь, кажется, начала налаживаться, но вот пришла повестка из суда, он снова стал пить, не бывать дома, а потом покончил жизнь самоубийством. Все это я слышал от его товарищей, мать, правда, я не видел. Вот все, что я знаю об Анатолии.

Вы спрашиваете, кто сыграл главную роль в моем деле. Самую главную роль сыграла моя мать, а первым, кто помог мне, был Каспаров. К этому человеку я сразу же при первой встрече почувствовал какую-то, симпатию. Наша встреча с ним состоялась в линейном отделении милиции, он снимал первый допрос. Помню, он прочитал мне короткую лекцию о поведении человека в обществе, а потом прямо спросил, совершил ли я преступление. Помню, как я ответил ему, что я могу подраться, но резать человека ножом никогда, что я даже заступался за кошек, которых хотели убить мальчишки. Я ему сказал, что я, можно сказать, даже любитель подраться, но никогда еще в прожитые свои годы я не носил никакого оружия, считаю это даже подлым делом. Он, мне кажется, понял меня, закончил допрос и спросил у меня, есть ли у меня здесь родственники, я дал ему адрес Светланы. Вот и все, больше я с ним не разговаривал, за исключением того, когда он мне принес что-то поесть. Ведь меня вызывали на следствие с 8.00 утра, а привозили в 21, в 22 часа вечера, и все это время я был голоден, и это было не один день, а подряд около месяца. Просто Каспаров простой, чувствительный человек, а главное, справедливый, в общем, настоящий человек. А вообще в моем деле я очень мало встретил правдивых людей, больше нехороших людей, трусов, которые боятся милиции, они прямо и говорили, что вы, мол, уедете, а нам здесь еще жить. Насчет Ичилова, Игамбердыева, Сапаровой я скажу, что эти люди запутаны в темных делах, занимаются спекуляцией, вот они и плясали под дудку следователя, боясь, что их привлекут к уголовной ответственности. Самую отрицательную роль, мне кажется, сыграли Ахатов, прокурор Джумбаев и Абаев. О Бойченко можно сказать, что он хитрый фабрикант уголовных дел, которому было дано указание сфабриковать дело, которое защитило бы честь мундира следственных органов ТССР. Ведь Ахатов вел версию по моему делу, что я изнасиловал Амандурдыеву, потом стал придумывать версию об ограблении. Да они могли бы еще что-нибудь придумать, если бы не вмешательство справедливых людей… О себе писать мне нечего, я вел себя так, как поступил бы всякий невинный человек. Когда мне вынесли смертный приговор, я только один раз подумал, что не хочется невиновным умирать. Когда меня увезли в изолятор КГБ и когда ко мне стала приходить женщина-прокурор по надзору республиканской прокуратуры и стала уговаривать меня написать помилование, и что если я напишу, то мне отменят расстрел, потом принесла уже готовый текст, напечатанный на машинке, дала мне прочитать и просила расписаться, так как уже вышло время и меня могут расстрелять, вот тогда я подумал: лучше умереть невиновным, чем жить, принимая на себя чужую вину. Я разорвал помилование, написанное прокурором, и сказал, чтобы она больше не приходила, что пусть расстреливают хоть сегодня. Обидно только одно, что я никогда не болел, а сейчас то простуда, то желудок, то печень болит, и это все из-за каких-то маленьких «царьков», которые считают, что у них вся власть в руках. Может быть, я не болел бы, если бы больше четырех лет не сидел в душных, грязных, сырых камерах изоляторов. Ну вот, Юрий Сергеевич, кажется, и все. До свидания. Виктор».

ДИАЛОГИ И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

Да, страшны даже не страдания сами по себе, страшно, когда они бессмысленны. А я, казалось мне, понял причину страданий героев, а значит, как бы установил диагноз болезни. И, следовательно, сделал первый шаг к излечению. Анализ — диагноз — лекарство. Эта триада, если каждый из ее элементов верен, дает надежду на главное: выздоровление.

В этом, может быть, и есть то самое приобщение к течению всеобщей жизни, приближение к пониманию таинства бытия. Совершенствование элементов во имя общего совершенства.

Как только появилось это чувство, работа пошла.

В избранной мною форме повести я не мог дать волю фантазии. Однако герои постепенно оживали в моем воображении.

…Она представляла, как наступил наконец в государстве порядок. И люди все ходят в одной одежде, и пострижены одинаково, и встают в одно время, и ложатся. И нет никакой анархии, а все четко распределено. И оттого, что порядок, все рады, а тех, кто грустен, наказывают. Тех же, кто провинился сильно, выпал из строя, нарушил общее счастье, казнят. Не стреляют, не вешают, нет. Усыпляют. Во имя блага всех — и их самих тоже. Хорошо представляла она себе усыпления эти, совсем не трагичны они, наоборот. Массовые, захватывающие зрелища с музыкой, знаменами. А те, кого предстоит усыплять, чувствуют себя хорошо, торжественно, потому что понимают: это все для общего дела, во имя всех, для общего блага. Жил он плохо, неразумно, а умирает вот красиво, это звездный час его жизни, пусть и последний. Но звездный. Слишком хорошо знала она из жизни, из практики своей, как тяжело тем, кто выбился из строя, как мучаются они сами. Изолировать их, наказывать изоляцией — какой смысл? Месть, и только. Они все равно не исправляются никогда. Вот государство и помогает им чем может. Акт в высшей степени гуманный… А она, моя героиня, распоряжается, кого казнить, то есть усыплять, а кого нет, кто имеет право на жизнь, а кто на усыпление. И толпы народа идут на поклонение к ней со знаменами. Она справедлива, добра, и все знают это и любят ее. И ей не нужно детей своих, потому что все дети ее, она может любого взять к себе в дом, и родители будут только благодарны, потому что любят ее и готовы умереть за нее. А мужчины все мечтают о ней, а тех, с кем она была близка однажды, она или награждает или казнит — усыпляет. Нет, лучше казнит. Сама, в какой-то особенно счастливый момент: ведь это же прекрасно — умереть, когда ты особенно счастлив. Вот она и помогает им. Да, в жизни очень много действительно хорошего, а если подумать, то можно сделать ее для всех счастливой. И природу несовершенную перехитрить. И порядок будет, и пьянства не будет. И преступлений…

Ведь отчего и пьянство, и преступления, и зависть смертельная, и корысть бессовестная? Да оттого, что люди разные очень, каждый в свою сторону тянет и каждый о себе что-то мнит, хотя подавляющее большинство, ясно же, ничего собой не представляет — мошка да и только, сверчок. Навоз истории, так можно сказать, передаточное звено. «Условная масса», как выражается прокурор Виктор Петрович. А если сделать, чтобы все равны были, и если поставить над всеми ими умного человека распоряжаться — ведь это выход. Единственный, может быть. Иначе ведь все равно рано или поздно глотку друг другу перегрызут, и тогда уже поздно будет о порядке думать… Но только лишь на короткое время успокаивали мою героиню эти мечты. Видела она, как далеко все это от действительности, как глупы люди, не понимают своего единственного выхода. И тянут, тянут всяк в свою сторону, извиваются, словно черви. И уважения нет ни в ком…

Но видел я, что жестоко это по отношению к ней. И не вся правда. Помнил я фотографию: сухое лицо, сжатые губы… Печаль сквозь «суровую» внешность. Что-то не так, что-то, значит, не так сложилось… И вот уже другой мотив появлялся…

Дура я, дура баба, что же я наплела, нафантазировала с тоски, да я бы жизнь свою отдала с радостью — начинала вдруг стонать моя героиня. Никому-то я не нужна, и никакого нет смысла ни в чем. «Лодка на речной мели скоро догниет совсем…» — правильно поется в какой-то песне.

И приходила она домой, эта несчастная женщина, в свою отдельную маленькую квартиру, в свое гнездо кукушки — и мучилась одиноко в страшной тоске, и жалко ее было до жути, и понять можно было и сухость ее, и ненависть, и жестокость… Беда несправедливо осужденного Клименкина — большая беда, очень большая, но за него по крайней мере борются, его защищают, его даже и любит кое-кто. А ее? Любил ли ее кто-то когда-то по-настоящему?..

Я старался понять, объяснить — и видел унылое детство, непутевого или просто-напросто безвольного, сломанного отца (а может, его и вообще не было? А может, он был где-то в «отдаленных» местах?..) — замкнутый, безрадостный круг, без ласки и воли…

Ведь столько разнообразных бед в жизни каждого, и если ты в какой-то миг не выдержал, озлобился, потерял нить… Горе, горе… Что-то было не так внутри у моей героини, что-то не так, это мне представлялось ясно. Горечь какая-то неизбывная. И жалости наверняка эта женщина была достойна не меньше других. А может быть, даже и больше…

Но ведь спасение-то у нее было! — тут же возражал я себе активно. В человечности спасение! В доброте! Тогда от чужой доброты согрелась бы, если бы свою проявила и без расчета. Не научили, не вложили вовремя. Ведь тут все тот же закон: «как аукнется…» Покуда жив человек — есть у него время.

Все больше отделялся образ судьи от конкретного прототипа — да ведь не в прототипе дело, а в типе! — и все более важным казался мне этот пусть и рожденный отчасти моей фантазией «тип»…

Предвзятость, одержимость, отсутствие обратной связи с действительностью, восприятие не самой действительности как она есть, а тех ее черт, которые ложатся в заранее отведенные рамки — вот свойство такого характера. Поначалу идея, руководящая человеком, может быть и не ложной, но потом… Отсутствие связи с живой действительностью напрочь изменяет ее, подчас превращает в полную противоположность.

Сколько знал я таких людей! Они отвергают «бога на небесах», но не замечают, как подменяют бога собой. Думая, что руководствуются своей волей, они на самом деле абсолютно и безусловно подчинены воле чужой.

Неважно, неважно, что так и не удалось мне встретиться с самой Милосердовой. «По поступкам их узнаете их…»

…Беднорц позвонил, и трубку взял инспектор домов заключения…

Едва выслушав, о ком идет речь, инспектор тотчас заговорил в повышенном тоне:

— Никаких досрочных освобождений, смягчений режима, учтите. Статья II «б», сами знаете… Сейчас нам и так плешь проели, что мы распустили зону!

— Да, но он, возможно, вовсе не виновен… — вежливо вставил Беднорц.

— Какой там невиновен! — живо воскликнул инспектор. — Все виновны. Все виновны, нечего уж. Вы виновны, я виновен. Все! Тут уж кому как повезет. Он тоже виновен, нечего!

Вспыхнуло было у Беднорца привычное раздражение, пылкий протест, хотел он по обыкновению возразить, начать спорить, доказывать, убеждать… Но чувство это быстро погасло — огромная усталость навалилась. И Беднорц замолчал. «Не все ли равно? — промелькнула вялая мысль. — Не все ли равно, все там будем…» Что-то еще сказал инспектор на том конце провода, а потом послышались частые гудки. Беднорц тоже положил трубку и испытал резкое неприятное чувство от того, что уступил вот, не стал бороться. Чувство это было тем более неприятным, что он знал: больше звонить не будет и вообще постарается забыть это смертельно надоевшее дело. Стена, серая непробиваемая стена. Все там будем…

Что-то очень знакомое виделось в этом чувстве огромной усталости от неравной борьбы.

Но появилось все же у Беднорца — появилось-таки! — чувство необходимости действия, уверенность в том, что так надо, только так, живая, необъяснимая жажда движения, упорство — откуда? И жить стало веселее, несмотря на то, что ощущение мрака осталось. Но он, мрак, как бы раздвинулся, освободив место для жизни, для солнца — как это бывает в облачном небе. Подвижен мрак, оказывается, и только на вид страшен. А вот приходит уверенность неизвестно откуда, совершаешь усилие — и сам собой как бы и отступает, расползаются тучи… Жизнь сильнее!

Ну и что он уперся, этот армянин? — с неприятной, не совсем понятной, а оттого еще более раздражающей досадой думал прокурор Виктор Петрович в моем представлении. — Талдычит и талдычит одно и то же. Ясно же, что этот подонок мог сделать все, что угодно, он и убил. О какой правде, о какой справедливости он говорит? Что такое справедливость? Сегодня она одна, завтра — другая. Все под богом ходим. И под постановлениями. Попал, как говорится, так не чирикай. В дерьме чирикать негоже. Или выбирайся, коли можешь, а не можешь — сиди молчи. Ну ладно адвокат из Москвы, столичный все же гость, а этот чего? Интересно, сколько ему денег дали? Ну никакой возможности нет работать, не дают, и все тут. «Условная масса» беснуется. Прямо как взбесились все, правда. Какая тут новая жизнь, какой коммунизм с такими? Вот в не такие уж и давние времена как было? Слово прокурора, судьи — закон. Порядок был в государстве. Дисциплина. Какие могут быть ошибки у Правосудия? Умному прокурору сразу все видно, это ж ясно. Не дают работать, совсем порядку не стало. Распад в обществе, одни антисоветчики вокруг…

— Что же ты сделал, Анатолий Семенов? Зачем? — вопрошал я, пытаясь и это понять. Никто ведь не гарантирован…

— Сил не было, — отвечал мне Анатолий, бесплотная его душа. — Совсем сил у меня не осталось. Я думал, выход один только.

— Ну и что же теперь? Избавился разве? Теперь ты разве освободился?

— Еще хуже теперь. Не мучайте меня, все понимаю.

— Прости.

Молчу. Теперь у него уже и возможности нет, даже если от него самого что-то осталось. А была ведь возможность. Всегда есть, пока жив. Верный шаг сделал, когда на суде правду сказал. Единственный выход. Нужно было и дальше. Это испытание было. Урок. Тут, если уж ступил на путь, идти до конца надо. Тогда — победа, тогда разойдутся тучи. Но пугать будут страшно — чем больше страха, тем больше туч. Не выдержал — испугался. Смертью не решается ничего. А вот возможности исправить лишаешься. Действуй, пока жив. Действуй — в этом спасение. Жизнь — это действие.

Да, замучен был. Ослеплен и оглушен страхом. Отравлен. Побежден.

Ичилов, Ичилов, а ты что же?

— Ну что я могу, слабый, несчастный. Какой я большой, какой я сильный… Видимость одна, насмешка. Не хочу ничего, жить хочу спокойно, что вы ко мне все пристаете! Велели сказать, я и сказал, велели показать на нож, я показал. А что это за судьи, если разобраться не могут? Что от моих слов-то изменится, подумаешь… Судьи виноваты, не я.

— Да ведь сейчас ты солгал, а завтра на тебя покажут и солгут. И посадят тебя в тюрьму.

— Ай, не хочу, не надо! Я маленький человек, что вы все на меня навалились, всю жизнь боюсь. Спокойно жить хочу, никому не мешать…

Тоже подумаешь: какой с него спрос?

Сестра Ищенко, вот вы говорите: «Вы уедете, а нам здесь жить». Так ведь в том-то и дело. Потому и нужно правду говорить, что жить вам здесь. Они уедут, им что. А вам здесь жить. В неправде, значит? Во лжи и грязи, в насилии? Пусть делают, что хотят? Но ведь и вас коснется рано или поздно, уже коснулось…

— Ничего не коснулось! Что им нужно, то и говорить буду. Вот ничего и не коснется. Ваша совесть — пустой звук. Замутили голову, хватит! Что велят, то и скажу. Надо будет — и взятку дам, не то что мать эта глупая. Дала бы вовремя — и ничего не было бы, сын на свободе гулял бы, и нас не дергали. «Совесть, совесть!» Выдумали словечко, чтобы нас, как баранов, гонять туда-сюда.

— Так потому и гоняют, что не сопротивляетесь…

— Господи! Да как сопротивляться-то, если у них власть, а у нас шиш с маслом? «Сопротивляетесь»! Хватит! Трава вон под ветром туда-сюда гнется, а не ломается, вот и нам бы так. Хватит мозги пудрить. Отстаньте. Я вас не знаю и знать не хочу.

— Светлана, вот еще вопрос деликатный. Почему ты все эти годы Виктору верна была? Так ли уж и любила? Ведь вы как будто бы расходиться собирались перед событием этим… И не расписаны даже…

— Не знаю я. В последнее время собирались вроде. Но другого у меня не было никого. Не знаю. Он хороший все-таки, честный. Ну, да, выпивал. Но это товарищи его, дружки. А он сам хороший.

— И все-таки, Светлана, почему, а?

— Не знаю. Жалко мне его, понимаете, я-то знала, что он не виноват. За что же его? И потом, как же, он в тюрьме сидит невиновно, а я с другим буду? Не могу я так.

Очень хороший вы человек, Валентин Григорьевич Сорокин, и сделали много для правды, в одном вот не могу согласиться с вами. Помните, вы сказали, что смертная казнь в одном только случае оправданна: измена Родине. Мы тогда о смертной казни вообще говорили, и я сомнение выразил, необходима ли она вообще, а потом согласился все же, что нужна, но — лишь за убийство. Если человек на жизнь другого руку поднял, да еще и сознательно… А вы тогда и добавили: «За измену Родине нужна смертная казнь обязательно. Очень много людей страдает, если кто-то Родину свою предает». Верно, конечно, но что-то во мне еще тогда воспротивилось. Думал я и вот к чему пришел. По сути — это, конечно, по сути, вы правы, но что-то много таких находится, которые за народ не всех нас, а себя представляют, право присваивают от имени Родины говорить и судить, и всякое сопротивление им лично не чем иным, как той самой изменой Родине считают. Родину-то ведь можно по-разному представлять, у Милосердовой и Джапарова она ведь не та, что у нас с вами, так что ж, им казнить нас позволить?.. Но за то все же спасибо вам еще, уважаемый Сорокин Валентин Григорьевич, что идею интересную подсказали. «Да, пришлось пережить этому парню, Клименкину, — сказали вы. — Одного я понять не могу: почему следователь… Понимаете, они запросто могли сына… сына старухи этой убитой… к нему в камеру подсадить… И все! И концы в воду. Клименкина он бы прикончил, дело пришлось бы закрыть, а уж нового убийцу осудить ничего бы не стоило. Судя по почерку, следователь этот — Бойченко, так? — мог бы до такого додуматься. Струсил, может быть?»

…Так-так, думал Бойченко, так-так… Можно, конечно, посадить петушка нашего вместе с сынком убиенной старухи. Чем не идея? Пусть сами и разберутся в камере. Свернет сынок петушку шею, нам же и легче будет. Вроде и ни к чему тогда огород городить. Взятки гладки, как говорится. И косвенное доказательство вроде. Ход конем. Если подумать, то правда ведь; а вдруг не он? Да, ну а если узнают потом, докопаются? Прокол может быть! Кто узнает… Откуда? Адвокат не полезет же, да его и не пустят… И все-таки нет. Опасно. Черт его знает. Мокрое все-таки… Эх, если бы сам начальник зоны… Побоится. Да, побоится. Бесполезно с ним. Пахнет! Вот если бы случайно как-то ему подсказать, между прочим. Ладно, через кого-нибудь намекнем. А пока… С этим бы вот тоже разделаться, инспектором-армянином. Впрочем… Не поверят ему все равно. Слишком уж он чокнутый. Может быть, экспертизу? Еще мать-истеричка… Да, «святую троицу» вырубить желательно — это первое. Этот толстяк Ичилов что угодно наплетет, только вот глуп безнадежно, на суде будет путаться. Ну, ничего, на жалость жать будем. Такой большой, а сопли пускает, словно ребенок, ай-яй-яй… Гуси. Ну право слово, гуси безмозглые. Так, Ичилов — второе. Технику, технику им в рожу. Магнитофонов небось толком не видели… Семенов этот, второй, не нравится, болтает много… Ну, ладно, Ахатов с ним побеседует. А там… Судья — баба неглупая, сама понимает, что к чему. Эх, скорей бы разделаться. Вляпался в эту тину, сам не рад. Ведь какие дела есть хорошие — работай себе спокойно. Интересно и никто не мешает. Двигай фишки, размышляй. А тут газета эта дурацкая вмешалась, журналисты понаехали, адвокат из Москвы. Подумаешь, и правда персона, этот петушок. Зачем им всем это нужно? Ума не приложу, что за всем этим стоит. Упрямство? Вот ведь не повезло! Копаешься в такой грязи, а никто не оценит. Никому дела нет. Чистенькие все, видите ли. А как что, так — Бойченко, выручай!

И конечно, представил я себе, как встретились в тюрьме и на самом деле Клименкин и сын убитой старой женщины. Трудный был бы у них диалог. Но чтоб доказал ему Клименкин. И чтоб поверил ему сын: не он убийца!..

Вот приводят Клименкина, приговоренного к смерти. Тут сидит он и вспоминает, как и почему здесь оказался. Потом та самая женщина приходит с помилованием. И вопрос перед простым этим парнем (не принцем!) встает: «Быть или не быть?» По-современному вопрос поставлен (XX век!): или ты признаешь себя убийцей без вины, но зато будешь жить (да и то: будешь ли?), или честным перед самим собой останешься, но через несколько дней (не знаешь, когда) — пуля. Что выбрать? Тут ведь и «Фаустом» пахнет, не только «Гамлетом», потому что, признав вину, ты жизнь как бы и покупаешь. Жизнь, конечно, плохонькую, не то что доктор… и без Маргариты — в тюрьме, на то он и XX век, а не какой-нибудь XV… И тут, и тут… О, так ведь это же те самые, не так уж и давние вопросы… Сколько из живущих у нас даже (а уж из погибших тем более) через это прошли. «Подпиши» — приказывали. План, значит, набирали по «врагам»…

…И решает свою проблему современный Гамлет с третьей судимостью, а потом пересуд — и опять камера: новое расследование. Новое да по-старому, только не Абаев уже, а Бойченко. И камера старая. И тут, значит, не один уже, а Завитдинов, наркоман, хотя порядочный человек, не продавшийся следователю за уколы, за «травку» для курева. Хорошо бы тут и историю Завитдинова этого: не зря же люди наркоманами становятся, что-то да привело… И опять, значит, не получилось у современного — вечного! — Сатаны, но тогда и использует он ход рискованный, козырным тузом! Находит сына убитой где-то в дебрях исправительных лагерей и нечаянно так, как бы случайно, в камеру Клименкина сажает: недоглядели, мол… А перед тем, значит, через «подсадного» ему мягко так намекает: вот кто, мол, твою мать прикончил. Но неглупый этот Амандурдыев Аман и не приканчивает он сразу Клименкина, а сначала выяснить хочет: так ли? Понимает он, что такое кровная месть, и совесть у него все-таки тлеет, а потому недоумевает: почему же это Клименкин вдруг? Не родственник ведь девчонки… Неужто и правда просто так, за пятерку?.. Просчитался и тут Сагана! Недооценивает он людей подчас, хотя, конечно, жатва у него богатая, привык к победам. Однако победа Сатаны не факт, а вот поражение его — это, я вам скажу, фактик! Просчитались они с Клименкиным, простым этим парнем, не один раз просчитались! А вывод? Вывод прост: самим собой будь всегда, тогда и Рогатый не страшен. Вот главный фокус жизни.

Вот так беседовал я со своими героями, хотя особо-то представлять воли себе не давал: времени мало, Румер ждет…

ВОКРУГ

Итак, опять столкнулся я с проблемой, с которой сталкивался не раз. Стоит копнуть, приглядеться — и видишь, сколько трудностей, сколько горя у каждого. И думаешь помогать, так всем, потому что каждый нуждается в помощи. Но каждому не поможешь, людей слишком много на Земле, даже близких тебе. И опускаются руки. И отказываешься, потому что видишь бездну горя и свою беспомощность перед ней.

А и действительно, как быть?

У Льва Толстого вычитал (не ручаюсь за точность цитаты, но ручаюсь за смысл): когда начинаешь внимательно смотреть вокруг себя, то видишь такую бездну зла, горя, несправедливостей, что думаешь: бесполезно все на свете, никакого выхода для честного и доброго человека нет. Но он все же есть. Он в том, чтобы всегда и во всех обстоятельствах говорить правду. Правда сама по себе сильна, она только и может помочь миру избавиться от страданий и достигать совершенства.

А еще восточная мудрость: «Прежде чем глаза научатся видеть, они должны стать недоступны слезам». То есть пойми: справедливость есть и в страданиях своих частенько виноват ты сам. Не плакать надо. Думать и действовать.

Я размышлял над всеми этими парадоксами постоянно.

А вывод получался такой: слишком трудно нам исправлять ошибки. Вот что следовало из этого дела! Огромная опасность для каждого. Озабоченность большинства людей не тем, чтобы восторжествовала справедливость, а собственным мелким благополучием, — это и было главной причиной опасности. Озабоченность временным благополучием — вот что бросалось в глаза. Слепота. Похоже, что никто не давал себе труда задуматься над тем, что справедливость, торжество законности — это вовсе не блажь моралистов и правдолюбцев. Это — непреложное условие нормальной жизни общества, каждого человека, включая и того, кто озабочен благополучием только личным.

Истина старая, как мир, но по-прежнему злободневная. Не может быть истинного благополучия у одних за счет других! Такое благополучие всегда только кажущееся. Ибо материальное благополучие человека — это еще далеко не все. Для благополучия, комфорта души необходима чистая, здоровая нравственная атмосфера. Это последнее частенько не принимается в расчет.

К тому же двойная была опасность: от слепоты и от нежелания прозреть. Одни не хотят, другие боятся. Это и в «Деле Клименкина» было. И в окружающей меня жизни.

ЭКСПЕРИМЕНТ СТЭНЛИ МИЛЬГРЕМА

Приблизительно в это время узнал я об интересном психологическом эксперименте, который провел некто Стэнли Мильгрем (кажется, американец). Назывался этот эксперимент, если не ошибаюсь, так: «Учитель и ученик».

В закрытую камеру со стеклянным окном сажали «ученика», а снаружи, перед окном, садился «учитель». Перед «учителем» был пульт с кнопками и рычажками и переговорное устройство. Давая задание «ученику», «учитель» мог контролировать его выполнение, и если «ученик» проявлял нерадивость или несообразительность, «учитель» должен был воздействовать на него ударами тока, которые регулировались на пульте кнопками и рычажками.

«Изюминка» эксперимента заключалась в том, что испытуемым на самом деле был не «ученик», а «учитель». Стэнли Мильгрем задался целью исследовать, насколько велика степень жестокости человека в том случае, если ему самому уже ничто не грозит. Известно, что охранники и обслуживающий персонал концлагерей, гестаповцы оправдывали свою жестокость тем, что были поставлены в условия «или — или»: или они будут истязать и уничтожать людей, или точно так же поступят с ними те, что приказывают им это делать. Ну а что, если альтернативы нет? Насколько далеко может зайти человек в жестокости, например, ради эксперимента? Просто «ради науки», когда ему самому не угрожают ни смерть, ни мучения…

Прежде чем начать «обучение», «учителю» демонстрировали эффект от его манипулирования рычажками: его сажали в кресло «ученика» и давали прочувствовать, насколько сильны удары током даже на самых первых ступенях. Цифры на пульте шли гораздо дальше — вплоть до потери «учеником» сознания от удара и даже до смерти. Хотя ни за то, ни за другое «учитель» не должен был нести ответственность, это ему гарантировали…

Далее «учитель» садился в свое кресло у пульта, на место «ученика» сажали актера, ток, естественно, отключали, но «ученик»-актер видел, на какие именно кнопки нажимает «учитель» и мог имитировать страдания, потерю сознания и даже смерть, если «учитель» в своем учительском рвении нажимал на соответствующие кнопки.

Каково же было изумление Стэнли Мильгрема, когда выяснилось, что от шестидесяти до восьмидесяти процентов испытуемых «учителей» доходило в этом своем ненаказуемом рвении до того, что вгоняло в бессознательное состояние или даже «убивало» своих «учеников»… «Ученики»-актеры не скрывали своих «страданий», они, наоборот, всячески демонстрировали их «учителю», умоляли прекратить пытку током, обещали «исправиться» (хотя нарочно ошибались), молили о милосердии, рыдали… Увы. Стэнли Мильгрем повторял свой опыт с разными группами испытуемых, исследовал представителей разных общественных слоев и национальностей — результат был приблизительно тот же: от шестидесяти до восьмидесяти процентов «учителей» доводили своих «учеников» до бессознательного состояния или смерти — хотя им самим ничего не грозило в случае отказа от эксперимента.

Вот такую печальную информацию получил Стэнли Мильгрем о представителях «гомо сапиенс». Воистину угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность, — прав был французский философ Гельвеций, написав, а предварительно — выстрадав эти слова.

Каждого, каждого из персонажей повести мне хотелось спросить:

— Перед судом совести, перед людьми ответьте: пытались ли вы поставить себя на место обиженного вами?

Бойченко, как мне казалось, отвечал:

— Ну как можно так ставить вопрос? Если бы я, например, пришил старуху за пять рублей, то так глупо не вел бы себя. О чем вы говорите? А что доказательства собирал, так что же оставалось делать? Искать тех, в женском платье? Да где их найдешь, все давно упущено. А потом… Вы не знаете этот народ. У них свои законы. «Кровная месть», например. Лучше туда не лезть. Вы разве не понимаете, что ничего другого мне не оставалось.

— Но неужели вам не жалко людей? Они же такие, как вы. Они у вас правды ищут. Конечно, среди них разные есть. Но ведь они же люди…

— А Ахатов и другие разве не люди? Тоже люди! Им неприятности большие грозили. А я? Работа есть работа. Существует порядок, его надо исполнять.

Милосердова отвечала бы, наверное, так:

— При чем тут это? Бойченко провел следствие хорошо, грамотно. Сомнения у меня были, но незначительные. Свидетели защиты пытались все перепутать, заморочить голову суду. Адвокат пользовался тем, что он из Москвы, мы не могли его одернуть как следует.

— А как же фиктивное расписание поездов?

— Я не считала, что оно фиктивное. Это мелочь.

— Почему вы запретили вести записи Касиеву?

— Это не положено. Он не журналист, а заседатель.

— Но вы и журналистам запрещали.

— А зачем им писать? Только смуту сеять. Все и так было ясно, следователь Бойченко хорошо поработал. Так можно до бесконечности сомневаться. Здесь все ясно. Это ведь мать подсудимого воду мутила. Прокурор верно сказал — палки в колеса так и старались вставить. Никакой дисциплины!

— А если бы все-таки вы оказались на месте Клименкина?

— Я никого не убивала.

— Но ведь и он, возможно, не убивал. Доказательств прямых не было.

— Прямых не было, а косвенных было достаточно. В двадцать лет три судимости!

— Не три, а две. Третья-то, возможно, несправедливая.

— Все равно. Хоть две. Разве это мало? Он ничтожество, это видно. И все они. Сами поймите: с одной стороны, вся судебная система республики, авторитет Верховного суда и прокуратуры. С другой — эти уголовники и истерики. Я имею в виду мать, сожительницу подсудимого и этого свидетеля, бывшего инспектора — «святая троица»! Какой нравственный вывод сделали бы люди, если бы мы оправдали Клименкина?

— Но вы нарушили закон. Вы были предвзяты с самого начала. Все это видели. И сделали нравственный вывод. Не в пользу судебной системы.

— Я закон не нарушала. А предвзятость — это мое личное дело. Вы не имеете права…

И так далее.

Я знаю таких людей. Убеждать их в неправоте словами бесполезно.

Непросто, непросто решать такие вопросы, очень хорошо понимаю. Во-первых, что такое хорошо и что такое плохо? Всегда ли мы знаем, где то, а где другое? И во-вторых, еще Сократ, кажется, сказал: человек знает, как поступать хорошо, а поступает, наоборот, плохо…

Конечно, есть слабые люди, которым бороться вообще не по силам. В одиночестве они погибли бы неминуемо, но в обществе выживают при помощи других. Тех, которые все же находят выход. Человечество давно сгинуло бы, не будь сильных людей. И вот еще вопрос: что же питает их? За счет чего они держатся, не падают духом, несмотря ни на что? Оптимизм их существует сплошь да рядом вопреки здравому смыслу. Добро так часто проигрывает, а они все равно верят и борются…

Тут не разум, тут, похоже, что-то другое. И кажется, что есть еще один таинственный закон… Как только ты поднимаешь руку на силы зла, они ополчаются против тебя с особой активностью. До «Высшей меры» я все же недооценивал эти силы, не представлял реальной опасности тех людей, которые этим силам невольно служат. Я думал, что добро, терпимость — универсальное средство, и на зло нужно отвечать только добром. Я считал, что по-доброму можно уговорить любого. И перевоспитать любого.

Теперь я так не считаю.

Потому что в период работы над «Высшей мерой» довелось мне познать это на себе.

Наконец я закончил первый вариант повести. В ней было 120 страниц машинописного текста.

Как только машинистка перепечатала начисто, я дал один экземпляр Беднорцу, другой родственникам, а самый первый отнес Румеру.

Часть четвертая

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

ПЕРВЫЕ ОТЗЫВЫ

Особенных восторгов я не ждал. Материал, конечно, прекрасный, но охватил я его поверхностно. Если что и удалось, может быть, то лишь передать механику происшедшего, как-то наметить, очертить образы.

Первым прочитал Беднорц. Отзыв его был хорошим, и я облегченно вздохнул. Беднорц сказал, что все получилось так, как нужно. Коротко, емко, документально. Акценты расставлены верно. Особенно он похвалил образы судьи Милосердовой и следователя Бойченко, которых он в жизни видел неоднократно. Понравилось ему место с прокурором Виктором Петровичем — там, где «колесный пароход» и «ирония судьбы» с автозаком, в котором повезли прокурора, и легковой машиной, куда посадили осужденного Клименкина. Одобрил он и концовку. Сказал еще, что дал почитать рукопись своей жене, она носила ее на работу, там весь отдел почти целый день не работал — читали, передавая листки друг другу.

Отзыв Беднорца был очень важен: никто лучше не знал происшедшего. Кое-какие замечания он все-таки сделал, и я, конечно, собирался учесть их при окончательной доработке. Доработка же предстояла немалая еще и потому, что объем в лучшем случае нужно было сократить для газеты вдвое.

Но самое главное — Румер. Он позвонил мне через два дня.

— Приезжай, — коротко сказал он по телефону. — Прочитал.

По голосу я понял, что самого страшного скорее всего не будет. Тон был хороший.

— Ты написал достойную вещь, — сказал он, как только я вошел. — Я в тебе не ошибся. К сожалению, трудно будет ее пробить. Увы, торжествует в данном случае принцип «чем лучше — тем хуже». Но мы попробуем. Теперь конкретные замечания…

После Румера дал я рукопись еще нескольким. Мнения сходились. Только один мой приятель, можно даже сказать, друг, отозвался о ней отрицательно.

— Понимаешь, старик, — сказал он, — что-то мне не очень. Ну да, ну проблема, конечно. Но… Мне не понравилось, честно тебе скажу. Не твое это дело — публицистика, очерк… Ведь все не так просто. Газета — особый жанр, тут свои законы, с налета здесь не получится. Извини, старик, но у тебя не получилось.

Обеспокоенный, я попытался расспросить поподробнее:

— Что конкретно тебе не понравилось? Может быть, что-то мне переделать, пока время есть? Что там не так?

— Не знаю, старик, — отвечал он с каким-то непонятным раздражением. — Сам смотри. Ну, не понравилось мне, вот и все. Ты что, думаешь, так все просто? Я вон пятнадцать лет… Тут своя специфика, старик. Писал бы ты лучше рассказы. Публицистика не твое дело.

Я ничего не понимал. Но его отзыв очень расстроил меня. Ведь я на него так рассчитывал. Он к тому же опытный газетчик. Я опять попытался его расспросить. Пусть скажет что-то по существу! Увы, ничего конкретного я от него так и не добился.

Румер показал рукопись одному из заместителей главного редактора газеты. Тот назвал ее «интересной», одобрил в принципе и сделал замечания по существу. Их я тоже должен был учесть во втором варианте. Румер был явно доволен, это чувствовалось.

Пока читали, я мог отвлечься, заняться другим, но теперь, после первых отзывов, надо было срочно садиться за второй вариант. В воображении я уже видел три, а вернее, четыре номера газеты (по числу процессов), заносился в мечтах настолько, что представлял телевизионную передачу с реальными участниками «Дела Клименкина», в которой Беднорц, Румер, Каспаров, Касиев, Аллаков выступали в качестве героев нашего времени. Вот они, люди добрые, которые не бездействовали, видя несправедливость! И справедливость, закон — победили. Смотрите, уважаемые телезрители, соотечественники, поступайте и вы так — и наша жизнь станет справедливее, лучше, добрее…

НАЙЦЕНТРАЛЬНЕЙШАЯ ГАЗЕТА

И тут как раз — ну прямо рука судьбы! — раздался телефонный звонок. Откуда вы думаете? Из редакции газеты «Правда»! С предложением съездить от них в командировку и написать очерк. Мог ли я хоть на миг предположить такое?

Прямо в коммуналку, в общественный коридор, по аппарату, трубка которого постоянно пахла рыбой из-за того, что соседи напротив (всего в квартире восемь комнат и семь семей) очень любили рыбу — вот ведь ирония судьбы: фамилия их была — Рыбины… — любили ее и ели, но не всегда вовремя мыли руки… И вот из этой, пахнущей рыбой трубки я услышал очень приятный, спокойный и мягкий, вызывающий доверие мужской голос, который принадлежал литсотруднику сельхозотдела главной газеты страны. И голос приглашал поехать от этой газеты в командировку и что-нибудь для них написать!

Добавлю, что в конце марта, еще во время работы над повестью, меня приняли в Союз писателей. За ту единственную книжку, что вышла в позапрошлом году, и за тот рассказ, что был напечатан одиннадцать лет назад в «Новом мире»… Думаю, что звонок, конечно, был связан и с этим.

Поначалу я засомневался: «Вы ведь не напечатаете того, что напишу», — честно сказал я. Но сотрудник, назвавшийся Виталием Андреевичем, спокойно выслушал и ответил:

— Вы все равно приходите к нам. Поговорим. В крайнем случае просто съездите от нас, хоть расскажете о том, что увидели. И то хорошо. Приходите.

«Вдруг это поможет опубликованию «Высшей меры»? — тотчас мелькнула мысль. — Вдруг мне все же удастся написать такой очерк, который они опубликуют, а один факт публикации в «Правде»…»

И я сказал Виталию Андреевичу, что приду.

— «Правда» это «Правда», — так заявил Румер, когда я поделился с ним приятной новостью. — Обязательно поезжай. Это, несомненно, поможет нам. Доделывай второй вариант и поезжай, не медли.

Да, как Верховный суд — высшая судебная инстанция страны, обитель высшей общественной справедливости, — точно так же и «Правда», главная наша газета, — некий эталон публицистики. Так уж повелось, да это и естественно, что опубликованное в «Правде» — окончательно и обжалованию не подлежит. А если и подлежит, то опять же в «Правде».

Известен факт, что однажды в сталинские времена корреспондент неправильно написал фамилию передовика, героя своего очерка. Материал был опубликован, после чего фамилию передовика исправили в паспорте.

Конечно, сейчас ситуация изменилась, но авторитет наицентральнейшей газеты весьма велик, не говоря уже и о том, что выходит она многомиллионным тиражом.

Нетрудно, наверное, представить, с каким чувством шел я на встречу с Виталием Андреевичем. Разумеется, не строил иллюзий насчет того, что мне будет позволено сказать в своем очерке (если таковой вообще состоится) нечто большее, чем уже сказано «сверху». Но не это было главное теперь. Пусть не обидятся сотрудники уважаемой газеты: я думал о «Высшей мере». Румер-то прав… Написать же очерк можно и о чем-нибудь вполне положительном. Разве мало у нас в стране хороших людей, истинных тружеников? Вот и можно сделать, к примеру, портретный очерк.

Именно это и предложил мне Виталий Андреевич, который, кстати, с первого же взгляда произвел на меня самое хорошее впечатление. Доброжелательность — презумпция доверия! — была в нем, внимательность, умение выслушать собеседника и понять. Честно скажу: я ждал совсем другого — напыщенности, менторства, безапелляционного тона.

Вот и еще один хороший человек — в какой-то мере тоже герой нашего времени — выходит на страницы повести моей. Хороший не по той сомнительной теории, что каждый, мол, человек изначально хорош, но вот обстоятельства… Хороший — это значит и добрый, и не бездеятельный одновременно. Активно добрый! И — несмотря на обстоятельства. А то и вопреки им.

Позже я узнал, что в прошлом Виталий Андреевич был школьным учителем, причем в сельской школе. Великая профессия… И, думается, школьным учителем он как бы навсегда и остался. В сельхозотделе «Правды» он работал по связи с писателями (весьма непростая функция — скорректировать писательскую фантазию с политикой!), и именно навыки учителя, внимательного, добросовестного, пригодились, очевидно, ему наилучшим образом. С одной стороны — требования политики (как бы параграфы школьной программы), с другой — живые души писателей-«учеников»…

Думаю, герой не тот, кто в момент, когда терять нечего, в пылу борьбы несется сломя голову на врага, не видя и не слыша ничего вокруг. Тут ведь может быть и не геройство даже, а отчаяние, слепая удаль. Истинный герой, по-моему, тот, кто остается самим собой в любых обстоятельствах и тем самым уже ведет бой за свои идеалы. В таком — повседневном — бою подчас и малое действие становится большим геройством. Глубокая ошибка думать, что живем мы в «безгеройное» время. Просто герои другие.

Итак, Виталий Андреевич сразу понравился мне. Он, представьте себе, умел слушать. Умел и — совсем уж непривычно — хотел. Задав вопрос, Виталий Андреевич с ободряющей и чуть ироничной улыбкой смотрел прямо в глаза собеседнику, слегка изменял позу, пристраиваясь поудобнее, чтобы слушать то, что тот будет ему говорить. Слушая, он так же внимательно продолжал смотреть своими серо-голубыми глазами, откидывался на спинку стула или подпирал голову рукой, не отводя глаз, и у собеседника возникало чувство удивительно приятное и иной раз почти забытое: тебя действительно слушают, тебя даже не собираются перебивать! Окончательно сражало то, что Виталий Андреевич — бывший учитель, а теперь сотрудник столь серьезной газеты — ничего не навязывал и — совсем уж странно! — даже и не пытался поучать…

Ну, в общем, ничего не оставалось мне, как принять предложение Виталия Андреевича.

Я честно сказал ему про второй вариант повести. Договорились, что как только закончу его — позвоню. И тотчас отправлюсь в командировку.

ВТОРОЙ ВАРИАНТ

Доделывать — не заново делать. Тут есть и плюсы, и минусы. С одной стороны, это легче, потому что основа есть, не надо строить на пустом месте. Существует ведь магия написанных слов: читаешь — и настраиваешься. Особенно это так, если написанное правильно передает настрой, интонацию вещи. Доделка и заключается в том, что ты выверяешь целое по удавшимся частностям, ликвидируешь провалы, добавляешь недостающее, убираешь лишнее. Проясняешь, добиваешься соответствия выполненного задуманному.

Но есть и серьезная опасность в доделке. Написанное первоначально — даже если оно не совсем удачно — несет в себе, как правило, трудноуловимый момент подлинности интонации и чувства. Иной раз это заключено в строении фразы, некой даже неправильности ее, подчас в кажущейся неточности слова. И все это весьма и весьма хрупко. Достаточно иной раз убрать не то что слово, а предлог, междометие, переставить несколько слов, и магия подлинности исчезает.

Читал я однажды в каком-то журнале, что химики всего мира многие годы бьются над расшифровкой химической формулы вещества, которое придает столь чарующий аромат цветку розы. Наконец кому-то удалось учесть все звенья молекулярной цепи этого органического вещества, найден был и способ производства вещества с такой формулой. И что же? Учли мельчайшие, казалось бы, тонкости, а получили жидкость, которая пахла… жженой резиной. И можно было, конечно, кричать, что полученная жидкость пахнет-таки розой, а не жженой резиной, можно было сердиться на тех, кто с этим не соглашался, ругать и даже пытаться отрезать их «несознательные» носы. Можно было в конце концов самих себя убедить в собственной правоте… А все же роза-то оставалась сама по себе и резина сама по себе.

Так и тут. Можно прилежно следовать грамматическим, стилистическим, синтаксическим правилам, подгонять под эти правила текст. Но решает-то все равно не количество использованных правил…

К счастью, ни Румер, ни зам. главного редактора особенно «резиновых» пожеланий мне не выдвигали. Конечно, редакторов беспокоили некоторые детали в моем повествовании — рассказ о методах следователя Абаева или Бойченко, например, грубость судьи Милосердовой, но тут уж никуда не денешься. Ничего «смягчать» здесь я не собирался, как не собирался и «нагнетать». Для меня, повторяю, главным был как раз не «мрачный» момент, а светлый. Через Беднорца, Каспарова, Румера, Касиева хотелось показать активность добра в борьбе со злом. Со злом как оно есть, а не с «отдельными», «кое-где у нас порой» встречающимися недостатками.

Второй вариант закончил я как раз к майским праздникам.

Именно этот, второй вариант я решил дать на прочтение Баринову и Сорокину.

Баринов прочитал довольно скоро. В третий раз я пришел к нему в здание Верховного суда. Выражение его лица, как мне показалось, было озабоченным и встревоженным.

— Вам нужно будет переделать кое-что, — сказал он. — Я там пометил на полях, обратите внимание. Ну, вот здесь хотя бы, посмотрите.

Мы стали смотреть вместе, я внимательно слушал высокопоставленного своего читателя, одного из героев повести. Постепенно он смягчался. Мое внимательное отношение к его замечаниям, очевидно, успокоило его. Встревожили Сергея Григорьевича лишь некоторые места и излишние, с его точки зрения, подробности насчет первой проверки в Верховном суде, до Сорокина.

— А вот здесь вы показали нашу работу хорошо, — сказал он, когда мы дошли до главы «Простыня». — Поговорите с Сорокиным, он вам тоже кое-что подскажет, — закончил Баринов, отдавая рукопись со своими карандашными пометками.

Первая моя настороженность сменилась полным спокойствием. Он в принципе не возражал! А это главное. Ведь нетрудно понять, насколько несвободен он в своем читательском мнении. Тут уж не до художественных особенностей и не до непосредственного впечатления. Тут служебная стратегия и тактика, тут — в случае опубликования — всякие последствия могут быть. Уходил я от него с чувством симпатии и благодарности.

Валентин Григорьевич Сорокин тоже сделал несколько замечаний, с которыми я согласился тотчас. В очередной раз я убедился в остроте и живости его ума. В целом повесть ему тоже понравилась, это было несомненно!

Очень важный этап был пройден. Ведь без санкции этих товарищей о публикации не могло быть и речи. С удовлетворением воспринял эту весть Румер. Однако сам он…

И вот тут возникает новая тема в моем повествовании.

НЕЛЕГКАЯ СУДЬБА

Да, опять возвращаюсь памятью к человеку, сегодня уже ушедшему из жизни, — возвращаюсь, чтобы на его примере попытаться понять нечто типичное, что было в нашей жизни тогда и в какой-то мере, конечно же, есть и сейчас. Прошлое неотрывно от настоящего, как бы ни пытались мы из тех или иных соображений убедить самих себя и других в обратном…

Залман Афроимович Румер родился в 1907 году, учился в техникуме — хотел стать журналистом в те бурные послереволюционные годы… В 20-х работал в газете с демократическим названием «Батрак», потом редактором многотиражки на одном из крупнейших строительств пятилетки — Государственном подшипниковом заводе, наконец, стал членом редколлегии и заведующим отделом рабочей молодежи в центральной газете «Комсомольская правда». 31 декабря 1938 года, в новогоднюю ночь, его арестовали…

Так и оказался он там, где оказывались тогда очень многие наши соотечественники, независимо от национальности, профессии, возраста, пола. Слишком многие оказывались там, и уже одно это «слишком» свидетельствует само по себе о серьезной дисгармонии в обществе, несмотря на громкие заверения и слова, провозглашавшиеся авторитетно, сопровождавшиеся неизменно «бурными, долго не смолкавшими аплодисментами» и — «все встают». Сейчас уже, я думаю, самые скрупулезные исследования не смогут установить степени вины ни тех, кто осуждал, ни тех, кто был осужден и отправлялся железной ли дорогой, пешком или на барже — отправлялся либо, как потом оказывалось, в последнее свое путешествие по стране и жизни земной, либо на долгий, но все же конкретный срок. Пассивные — то есть те, кто не разделяет, не принимает внутренне, но молчаливо терпит и тем самым позволяет, — виноваты не меньше, чем активные, а иной раз и больше — в этом я глубоко убежден, этому научили меня повороты жизни и, в частности, «Дело Клименкина», как само по себе, так и со всеми привходящими обстоятельствами. Легче всего обвинить кого-то, незаметно как бы сняв тем самым вину с самого себя и «замяв для ясности» естественно встающий вопрос: а ты где был, дорогой товарищ, все ли ты сделал, чтобы…

Винить других, в сущности, так же бессмысленно и бесполезно, как и проявлять пустое, ни к чему не обязывающее сочувствие без попытки понять и помочь. Винить нужно прежде всего себя — в слепоте, лживости, трусости, желании отсидеться в своей норе и отмолчаться, попытке сохранить ничтожную видимость личного благополучия, иллюзию безопасности, когда вокруг трещат и рвутся чужие судьбы, подчас даже судьбы самых близких тебе людей и по родственным связям, и — что еще важнее! — по сердечным, духовным. Такое самообвинение и есть, может быть, единственный способ сохранить в себе человека.

Не хочу вдаваться в прошлое Румера, да и не знаю его настолько, чтобы в него вдаваться, — все как-то недосуг было поговорить с ним подробно на эту тему, хотя очень хотелось (вот она, жизнь наша суетная!)… — но то настоящее, свидетелем которого я был, говорит: не умерла в нем душа живая, не сникла от тех испытаний, что ей достались (шестнадцать лет отбыл он в «тех местах»…). Не мне судить, чего он, Румер, не сделал в своей жизни — чего-то наверняка не сделал, что мог бы, это уж несомненно, это как все мы, — но что-то ведь и сделал хорошее, несомненно сделал! И вот тут-то мантию судьи каждый из нас, наверное, вправе напялить: не для того, чтобы вынести приговор и осудить, а чтобы за доброе поблагодарить. Кто сумел побороть многочисленные свои обстоятельства настолько, что не предает, не обманывает, не пытается прожить за чужой счет, кто к добру искренне тянется, тот уже как бы добро и делает. Как горазды мы всех обвинять, казнить без счета и жалости! И как же нелегко порой выжать из себя похвалу. Не холуйскую, рабскую, когда «все встают» (попробуй не встань! тебя потом так поднимут…), а похвалу истинную, от сердца, когда ни страха, ни корысти личной для тебя в этой похвале нет. Ну, ей же богу, словно от себя кусок отрываем подчас, когда хвалим другого!

Да, какая-то странная получается у меня похвала Румеру — неопределенная, неконкретная. А все ж похвала. Гимн человеку, который в трудное время сумел хоть и не слишком многое, а все-таки сделать. Впрочем, нам ли судить о весомости поступков своих и чужих? Да и не относительна ли она, весомость поступков? Ведь кому много дано… Тысяча рублей, пожертвованная государству каким-нибудь современным доброхотом, наживающим десятки тысяч на обмане того же государства, перетянет ли она двугривенный девочки-школьницы, потраченный не на мороженое, а на колбасу для бездомной собаки?

И сколько же вокруг нас людей, истинно праведных, которых мы по странной какой-то своей слепоте не видим.

Думаю, что бесконечные поиски «положительных» героев в нашей литературе потому и не увенчаны особым успехом, что ищем не там. Не тех. Мы думаем, что герой — тот, кто большие проценты плана выдает и что-то очень зримое делает. А это ведь уже и не всегда в наше время геройство. Иной раз герой — как раз наоборот — тот, что против плана возражает и не делает того, что ему приказывают. Ибо и планы иной раз оказываются «несбалансированными», и тот, кто приказывает, как выясняется потом, приказывал вовсе не то. Вот и думается, что истинное геройство проявляется в другом. В том, что человек вопреки обстоятельствам человеческое в себе сохраняет. А если и подчиняется, то не бездумно.

Румер не только вмешался в «Дело Клименкина», благодаря чему, может быть, парня и освободили. При нем отдел писем газеты помог многим людям, несправедливо осужденным (это особенно, это было у Румера личное), обманутым, уволенным, морально растоптанным… Да одно только «Дело Клименкина» разве малого стоит?

Однако… Что стало постепенно происходить с ним, одним из главных положительных героев «Дела Клименкина»? Умным, порядочным, честным человеком, столь заинтересованным, казалось бы, и в судьбе участников «дела», и в судьбе повести о нем…

Первый вариант он прочитал очень быстро, хоть первый был в полтора раза длиннее второго. Со вторым торопил меня… Но теперь никак не мог прочитать, просил позвонить завтра, потом послезавтра, еще через два-три дня… В результате читал ровно половину того срока, за который я сделал второй вариант, — две недели.

Потом я понял: прочитал он, вероятно, гораздо раньше, но не говорил — думал. И сомневался…

Может быть, и тот мой друг — «газетчик», — который близко был связан с газетой и Румером, сказал ему нечто, что вызвало сомнения у обоих. Да, мой друг газетчик не говорил об остроте, «непроходимости» и т. д. Он говорил о газетной специфике, но ведь не имеет значения, как назвать.

— Будем думать, как поступать дальше, — сказал Румер при встрече, которая наконец у нас состоялась. — Будем думать и пробивать. А пока поезжай от «Правды». Это поможет нам. Обязательно поезжай!

Уходил я от него не слишком-то радостным. Озадачил меня новый, не свойственный ему раньше тон.

ЖОРА ПАРФЕНОВ

Да, никак нельзя отделить историю с «Высшей мерой» от того, что происходило вокруг. Нельзя отделить ее и от того, что происходило со мной.

Вот хотя бы квартира… Восемь комнат, семь семей, общий коридор, кухня без окон, тонкие стены между комнатами… Имеет ли значение быт? Есть ли дело читателю до того, в каких условиях написано то, что он читает? Читателю, конечно, дела нет. Но пишущему есть дело. И даже очень.

Таксист, раньше живший за тонкой стенкой в соседней комнате, переехал в другую комнату, в дальнем конце коридора, рядом с кухней, теперь музыка в стиле рок неслась оттуда из постоянно открытой двери их комнаты, ибо им было удобно так: готовить или стирать на кухне, одновременно слушая любимую музыку (работал таксист через день, а через день был дома, и единственной его отрадой в жизни, по его словам, была эта самая музыка, причем громкая — тихую он не воспринимал). Таксист переехал, но в его комнату въехала женщина с ребенком, ребенок бегал по коридору, громко топая: это было его любимое развлечение — «паровоз». Во дворе под окнами регулярно работал компрессор, дружно и бойко стучали отбойные молотки, громыхало сгружаемое железо: организация, въехавшая в соседний дом, что-то строила в нашем дворе… Я, конечно, пытался преодолевать все это, вставал как можно раньше, занимался гимнастикой, затыкал уши ватой.

Поначалу со стороны новой соседки не было особых помех («паровоз» в конце концов можно было пережить, он начинал движение все же не с самого раннего утра). Мы даже дважды объединялись с соседкой во время еженедельной уборки квартиры — мыли вместе пол сначала за нее, потом за меня. Но как раз в период работы над «Высшей мерой» у соседки стал появляться мужчина лет тридцати с небольшим. Крупный, мощный, с черными густыми бровями и довольно-таки странным взглядом серовато-голубых, широко открытых глаз. Странным потому, что выражение его глаз очень менялось — от какого-то даже заискивания, приторной «уважительности» до совершенно откровенной, немигающей наглости. Почему-то его особенное внимание привлекали моя принадлежность к племени писателей и регулярный стук пишущей машинки, который, конечно же, доносился до них через тонкую стенку. А еще телефон. Телефон, как я уже говорил, висел в коридоре; с редакцией «Правды» я вел переговоры по этому аппарату, и с Бариновым, и с Сорокиным договаривался, и со всеми другими героями дела, и с друзьями.

Я признавался уже, что подозреваю о существовании сил, которые порой с непредвиденной стороны ополчаются как раз на того, кто тем или иным способом пытается бороться с ними, поднимает, так сказать, на них руку. Сочиняя повесть о «Деле Клименкина», я столкнулся с самонадеянностью и гордыней отдельных товарищей, не желающих признавать свои ошибки, считающих, что для других правда одна, а для них другая… С ложью, хамством, цинизмом, попыткой манипулировать чужими судьбами, неуважением человеческого достоинства и жизни, нравственной ленью, слепотой хотел я бороться повестью своей…

И весь этот «джентльменский набор» как раз воплотился, как мне казалось, в образе крупного молодого мужчины с лицом довольно красивым, если бы не это выражение наглости и постоянной агрессивности, которое, в сущности, оставалось и тогда, когда он демонстрировал свою «вежливость», «воспитанность». Особенно выразительны были даже не глаза, а ноздри его вздернутого носа. Они постоянно раздувались, но не принюхивались, а как бы прицеливались, выдавая настрой своего хозяина.

Да, писатель — прежде всего адвокат. Ну а если он оказывается и потерпевшим?

Мужчина, посещавший мою соседку, — назовем его так: Жора Парфенов — был ее бывший муж. Бывший — официально, потому что, как выяснилось потом, они развелись формально — для того чтобы улучшить свои жилищные условия. После развода использовали какие-то связи, и жене с ребенком дали вот эту комнату в коммунальной квартире, а Жора остался в своей однокомнатной. Теперь жене как будто бы обещали тоже дать квартиру от организации, в которой она работала, и, таким образом, у них оказалось бы вместо одной две.

Все это имеет значение лишь отчасти, это их дела, их отношения с нашим в каком-то смысле даже слишком добрым государством. Для меня же — и для всех жильцов квартиры — главное заключалось в том, что Жора Парфенов был патологический алкоголик. В трезвом состоянии он был вполне терпим, и хотя агрессивность постоянно ощущалась, как я сказал, в выражении его глаз, в шевелении крупных ноздрей и в уже упомянутой неестественной приторности его обращения, но наружу, как правило, не вырывалась, разве что только угадывалась и подсознательно вызывала тревогу.

Ко всему прочему, в недавнем прошлом Жора, по его словам, был чемпионом Москвы по самбо то ли в полутяжелом, то ли в среднем весе и мастером спорта. Был ли он чемпионом — неважно, а важно то, что был он на самом деле здоров, мускулист и тяжел.

В состоянии же опьянения становился почти невменяемым.

И еще, ко всему перечисленному, он не очень-то мне симпатизировал, ибо узнал, что мы с его женой дважды мыли вместе полы. И еще, как потом выяснилось, она однажды неосторожно похвалила меня как писателя.

Думаю, дальше все ясно. Каждый может сам нарисовать последующие события, и они почти наверняка будут соответствовать тому, что было на самом деле.

И все же коротко о них расскажу.

Дверь была не заперта, Жора без стука толкнул ее и вошел. Очевидно, он только что опохмелился. Глаза его странно играли (как и ноздри), выражение лица было, честно говоря, жутковатое. Чтобы правильно понять мое состояние, нужно учесть, что я был погружен в «эмпиреи» работы. Не задерживаясь на пороге, Жора уверенно, с таинственно-жутковатой улыбкой двинулся ко мне, быстро прошел расстояние от двери до стула, на котором я сидел, и тотчас схватил меня за затылок. Совершенная неожиданность происходящего, странный взгляд его наглых глаз, расхлябанные движения, «аромат» алкоголя… Была во всем этом какая-то дьявольщина, тем более ощутимая, что я как раз осмысливал фатальные повороты туркменского дела.

Я попытался стряхнуть цепкую руку, тотчас понимая уже, что самое опасное сейчас — на его агрессивность ответить своей. Сейчас, по прошествии времени, я думаю, что был, возможно, не прав. Возможно, самым разумным было бы тогда ответить, наоборот, самым быстрым, решительным, недвусмысленным образом: тотчас вскочить и, пока он сам не опомнился, вышвырнуть его, пьяного, а потому не совсем все же уверенно держащегося на ногах, из комнаты.

«Так трусами нас делает раздумье»… Великие слова! Но в том-то и дело, что жизнь наша — сплошные раздумья, не потому ли так близок нам образ жившего в давние времена принца датского…

Стряхнуть руку сравнительно мягко мне все-таки удалось. Удалось не разжечь агрессию его и даже как-то перевести все на миролюбивый тон. С одной стороны, не озлобить, с другой — не потерять все же достоинства, что в той ситуации было вдвойне важно: не только для меня, но и для него. Ничто не распаляет агрессора в такой мере, как страх жертвы.

Да, тут очень трудно было удержаться на грани, на лезвии бритвы, тут, в первой этой сцене и явно же не последней, вырисовывалось все дальнейшее, и думаю, честно все же будет признать, что положение-то у нас было далеко не равное.

Ему — в радость. Ему — развлечение и игра. Мне — серьезная помеха.

Ну, в общем, сначала мы немножко поговорили: я попытался хоть как-то объяснить ему, что работаю, что работа у меня срочная, что я вообще не пью, а потому на приглашение его выпить немедленно — он даже сходил в свою комнату и принес начатую бутылку коньяка — ответить согласием не могу. Потом он принялся демонстрировать мне свои мускульные возможности на боксерской груше, которая висела в углу моей комнаты на канате, закрепленном на потолке. Медленно, не отводя от меня глаз, слегка улыбаясь и прицеливаясь в меня ноздрями, он надел перчатки, которые лежали тут же, и принялся бить по груше, время от времени многозначительно поглядывая на меня… Потом снял перчатки и взял гантели, что лежали на полу у стены.

— А ты сможешь так? — спросил он, поднимая гантели из-за головы таким образом, чтобы локти оставались устремленными вверх.

Тут я подумал, что есть смысл показать на всякий случай, что смогу. И показал.

Опять открылась дверь без стука. Вошел приятель Жоры.

— Вот мой друг Володя, — сказал Жора и добавил со значением: — Тоже мастер спорта по самбо.

Приятель важно кивнул.

Отношения с Жорой стали у нас в тот момент внешне почти дружеские, он захотел помериться со мной силой в другой игре: ноги соперников расставлены на одной линии, правые упираются носок в носок, правые руки сцеплены, и — кто кого столкнет с места… Смешно и грустно, конечно, сейчас это вспоминать. А тогда что было делать?

Приблизительно через полчаса после начала «встреча на высшем уровне» закончилась. Приятели ушли. Я же, сев за стол, принялся собирать свои порядком расползшиеся мысли. И чувства. И нервы.

А на следующее утро Жора пожаловал снова…

И вот теперь, вспоминая и переживая вновь задним числом эту трагикомическую ситуацию, я вижу: да ведь помощь была мне явлена в лице Жоры! Намек! Чтобы хоть отчасти почувствовал я себя в шкуре своих персонажей. Ну, вот Клименкина, например. Когда взяли его ни с того ни с сего ночью в постели — и тоже вмешалась в его жизнь как бы дьявольская посторонняя сила… Но это теперь. А тогда всеми, как говорится, фибрами души своей смятенной увидел я возможную перспективу. Жора — алкоголик «с приветом», терять ему особенно нечего, жить он, очевидно, будет теперь у меня под боком всегда (а работа у него такая: сутки дежурит, трое — дома), и вот, ко всему прочему, у него появились и цель, и смысл жизни, а я из-за своей напряженной и постоянной работы перед ним как бы и беззащитен.

Ну, в общем, ясно стало, что кончилась моя более или менее благополучная жизнь и работа. Дьявольщина эта ведь не сгинет, даже если я Жору, допустим, крестным знамением осеню. Так уж мне просто не повезло.

КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА

Принято считать квартирные происшествия дрязгами. Милиция, как правило, даже и не реагирует на них. И то правда — поди разберись, особенно если ссорятся, к примеру, муж с женой. Сегодня поссорились — завтра помирились. То же и соседи. Сам «коммунальный» быт предполагает и провоцирует склоки и дрязги — никакая милиция не разберется. Муж-то с женой, видя друг друга изо дня в день, подчас начинают воспринимать это как пытку, что же говорить о соседях — людях чужих и разных, как правило, и по склонностям, и по интересам в жизни. Быт, особенно если он не устроен, сплошь да рядом, как кислота, разъедает основу человеческой нравственности — достоинство. А где страдает достоинство, там чего ж хорошего ждать?

Конечно, бывает так далеко не всегда. Наша квартира, например, при всей многочисленности ее обитателей, была одно время почти что образцово-показательной — и как раз тогда, когда было в ней наибольшее количество жильцов — двадцать четыре. Может быть, это объяснялось послевоенными общими трудностями — горе частенько сближает, может быть, давно сложившимися отношениями терпимости, солидарности еще со времен войны. Но потом семьи одна за другой стали получать квартиры, на их место вселялись новые… И все разрушилось.

Ну прямо срез общества можно стало изучать по одной нашей квартире! Были у нас представители рабочего класса, и служащие, и интеллигенция, и пенсионеры, и дети. И даже писатель нашелся, вот оно как.

Ясно же, что судьба повести моей самым непосредственным образом зависела от меня, ее автора… А моя жизнь теперь, в конце мая — июне, начала обретать все более неприятные особенности. Наши отношения с Жорой Парфеновым все обострялись. Слышал я и угрозы «зарезать» и, честно говоря, долю реальности в них видел. С одной стороны, он, конечно, просто красовался передо мной. Но с другой… Выпив, он моментально становился почти невменяемым.

И все бы ладно, но как работать? Как сосредоточиться, как искать все эти «интонации», «звуки», единственно верные слова, образы и так далее? Атмосфера, прямо скажем, сгущалась. Одно маленькое происшествие было особенно показательным.

Проясняя кое-какие детали повести, я, по совету Беднорца, звонил Александру Федоровичу Горкину — тому самому Горкину, который был секретарем Президиума Верховного Совета СССР еще при Сталине.

Звонил я теперь в основном из уличного автомата, а тут решил — из квартиры. Думал, что Жоры нет дома. И, как назло, дозвонился, и говорил с Горкиным, а в это время сосед мой услышал мой голос, заколотил в стену и закричал, что все равно меня скоро зарежет. Мог ли представить себе эту ситуацию человек, с которым я спокойно беседовал по телефону?

Наконец дошло у нас и до прямого рукоприкладства.

В коридоре я встретил Жору. Небритый, совсем опустившийся, он стал угрожать мне опять, из комнаты выглядывал его приятель — не Володя, другой, довольно хлипкий парнишка. Игнорируя его, я прошел в свою комнату и принялся бриться у зеркала. После бассейна я чувствовал себя уверенно, в форме и не запер дверь комнаты.

Дверь открылась, и на пороге возникло грузное пьяное существо. Сопя, он стал надвигаться на меня.

— Жора, уйди, — сказал я спокойно, но решительно, не прекращая бриться. — Уйди, мне некогда с тобой заниматься. Сейчас ко мне гости придут.

Сопя, он продолжал надвигаться на меня и наконец ударил. Несильно, пьяно, однако зеркальце выпало у меня из рук. Реакция моя была вполне естественной. Свободной — правой — рукой я не столько ударил, сколько толкнул его в скулу. Он отлетел к шкафу и неуклюже принял «боксерскую» стойку. В пьяных глазах его я увидел страх! Он, очевидно, вспомнил про мою боксерскую грушу, которая, кстати, висела тут же, потому и принял дурацкую «стойку». В один миг я почувствовал, что могу сделать с ним все, что хочу, что он пьян и беззащитен и что, может быть, есть смысл как следует проучить его… И вдруг его стало жаль. Он боялся меня — и это все решило. Не мог я бить испуганного пьяного человека, пусть и потерявшего человеческий облик! Лежачего не бьют, а он был лежачий, лежачий по существу…

Итак, что было делать? Почти все мои друзья и родственники знали о трагикомических, но все же чрезвычайных обстоятельствах, в которых я оказался. Многим такое было очень знакомо… Некоторые советовали на время уехать — например, на дачу к кому-нибудь, чтобы хоть закончить третий вариант и сдать Румеру, а потом уж решать, что делать дальше. Но такой выход казался мне все же отступлением, уступкой хамству и тупости, поражением в каком-то смысле.

Все виды и способы благородных переговоров «на высшем уровне» были к тому времени уже испробованы, но безрезультатно. И с женой его я говорил по-доброму, и с ним, когда он был трезв или сравнительно вменяем. Однажды в трезвом виде он даже извинился, играя, правда, ноздрями, и пообещал, что такого больше не повторится. Я стал тешить себя иллюзией, что, может быть, наконец-то наступит мир («облобызаемся, братие!») и даже подарил детскую книжечку их мальчишке. Увы, «высокой договоренности» хватило ровно до первого возлияния.

КОМАНДИРОВКА И ОЧЕРК

Как бы то ни было, но третий вариант повести я закончил. И отнес Румеру. Можно было ехать в командировку от «Правды».

— Поезжай, поезжай, — сказал Румер опять с настойчивостью. — Если твой очерк выйдет в «Правде», это очень облегчит наши дела. Я говорил с замом, он считает, что пробить повесть будет очень трудно, главный вряд ли пойдет сейчас на публикацию. Конечно, мы будем пытаться, со своей стороны, я сделаю все. Будем ждать подходящего момента. Но ты обязательно поезжай! А я пока буду читать твой последний вариант и давать, кому надо.

В тот же день я позвонил Виталию Андреевичу, приехал к нему в редакцию, и мы тотчас наметили место командировки. Виталий Андреевич представил меня редактору сельхозотдела. Это был сравнительно молодой, серьезный, но и приветливый мужчина.

— Самое главное: попробуйте отразить чувство хозяина на своей родной земле, — приблизительно так растолковал он тему будущего моего очерка. — И постарайтесь найти личность. Такие есть у нас среди механизаторов. Истинные передовики — это всегда личности.

Я уехал в первых числах июля, командировка (десять дней) прошла удачно, я познакомился даже не с одним, а с двумя действительно интересными людьми, механизаторами-комбайнерами, материал, как говорится, просился на страницы газеты. Очерк написал быстро, и — о радость! — он понравился Виталию Андреевичу. Настолько прошла для меня успешно первая командировка от «Правды», что тогда же я начал на ее материале писать еще и повесть.

И вот — о исторические минуты жизни! — в конце августа мой очерк под символическим названием «Своя песня» был напечатан в «Правде». Почти полностью! С некоторыми изменениями и купюрами, но не столь уж большими…

Да, опять похвала. Еще одному хорошему человеку. И не в том, конечно же, дело, что благодаря Виталию Андреевичу и только ему был напечатан мой первый очерк на страницах нейтральнейшей нашей газеты. А в том, что, редактируя, Виталий Андреевич заботился прежде всего о деле. Конечно, редактор отдела меня, как говорится, «нацеливал», но обычно-то как бывает? Нацеливать-то нас нацеливают, однако потом все получается как раз наоборот. Покажите героя нашего времени, но смягчите то, с чем герою приходится во имя своих идеалов бороться. Покажите личность, но только так, чтобы личность эта не слишком-то выделялась. Покажите чувство хозяина, но так, чтобы «хозяин» знал меру и не заносился перед вышестоящим начальством, Показывайте, показывайте наши недостатки, будьте принципиальными, но… поймите же… это льет воду на мельницу… не очерняйте слишком-то… Дайте героизм, но… без страданий!

И редактор — первый, кто уверенно, спокойно начинает постепенное и привычное убиение живого. Какая там «интонация», «звук», «дыхание правды», «соответствие написанного задуманному» и прочие эмпиреи! Есть правила, есть железные установки. Есть, конечно же, мнение. И — катись ты со своими «дыханиями-звуками».

Виталий Андреевич Степанов, работавший в самой главной газете, сохранил уважение к живой личности, вот в чем фокус. Ему-то, сотруднику отдела, единственному, насколько знаю, по связи с писателями, так легко было бы напялить личину удобную — и по отношению к вышестоящим («чего изволите, гражданин начальник?»), и к «исполнителям заказа», писателям и журналистам («придется вам согласиться, товарищ — это ведь главная газета ЦК!»). Но нет, он оставался живым, чувствующим, эмоционально раскованным человеком. Уважающим живое, уважающим правду. Уважающим мнение «исполнителя».

И не в том дело, будто считаю свой первый правдинский очерк шедевром, а в том, что Виталий Андреевич как первая — и самая ответственная инстанция — на пути между писателем и читателем — помогал автору выйти на страницы газеты живым…

Легко себе представить, чем был для меня очерк в «Правде». Увидеть свою фамилию на страницах самой главной газеты, да еще под довольно большим материалом, да еще если этот материал не изуродован — это, я вам скажу, событие. Очерк понравился в редакции и секретариате, редактор отдела не скрывал своей расположенности ко мне, он предложил опять ехать от них куда угодно, в любую точку Советского Союза.

Вот такая образная фраза пришла мне тогда на ум: «Внезапно подкатил подрагивающий бронетранспортер Судьбы…» Прямо, можно сказать, к дверям комнаты в моей коммуналке.

Позвонила старая приятельница, с которой мы лет восемь назад работали на телевидении, с тех пор встречались очень редко, но она была в курсе моих литературных мытарств:

— Я вас от всей души поздравляю! Я так рада за вас. Уверена, что теперь все ваши вещи пойдут. Одна строчка в «Правде» — это событие, великий успех, а у вас целый очерк! Вы не представляете, как я рада, я даже расплакалась, когда увидела…

Я тоже чуть не расплакался, когда услышал ее. Я ведь то же самое думал. В порыве откровенности, благодарности я сказал редактору отдела про «Высшую меру», объяснил этим свою задержку с командировкой, добавил и то, что у меня много написано, а не печатают вот — в ответ на его вопрос о том, как вообще складывается моя судьба. Редактор серьезно и внимательно посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Ну, что ж, теперь, наверное, легче будет?

— Дай-то бог, — с чувством ответил я.

Увы, я не знал тогда, что легче не будет. Что подкатил именно бронетранспортер, а не дилижанс с занавесками. Не раз потом вспоминал я слова Юрия Трифонова, которые сказал он при нашей встрече после выхода моего первого сборника с его предисловием:

— Запомните: легче не будет. Будет труднее, если вы останетесь верным себе. Легче не будет!

ПОЧЕМУ?

Ну почему все же так слабо добро? — частенько думаем мы в горечи и печали. Почему именно то, что, казалось бы, нужно всем — добросовестность, взаимная поддержка, солидарность людей в хорошем общем деле, — почему это бывает так редко? Тогда как обратное — сплошь да рядом? Как дошли мы до того, что о естественных, казалось бы, человеческих свойствах, о порядочности говорим как о героизме?

Мы боимся иметь свое мнение… Как в анекдоте: «У вас есть свое мнение?» — спрашивает сурово руководящий товарищ. «Да, есть… — нерешительно отвечает подчиненный, но тут же спохватывается: — Но я с ним решительно не согласен!»

В «Деле Клименкина» ведь что особенно характерно? То же самое! С чего началось? С того, что Ахатов, недолго думая, принял первую же, удобную для него версию, арестовал Клименкина — и это как раз можно понять. Но дальше-то, дальше…

Приятели предали, сослуживцы на своем «собрании» тотчас общественного обвинителя выдвинули — на поводу у следователя пошли, следователь Джумаев давил и на них, и на обвиняемого, и на свидетелей. Тут же и классические лжесвидетели отыскались.

Да, конечно, заявил о себе и Каспаров — решительно согласился он со своим мнением, — за ним и другие не поддались, потому только и начался «обратный ход». Но сколько же было затрачено сил, сколько чуть ли не героизма понадобилось хорошим — а в общем-то, просто нормальным! — людям, чтобы добиться такой вот победы…

А дело-то почти с самого начала ясно было. Ведь произошла ошибка, всего-навсего — одна ошибка Ахатова. Точнее — одно только злоупотребление властью. А дальше…

Да, вот что не давало покоя. Если бы с самого начала люди, которые были втянуты в дело, говорили только правду и видели все так, как есть, а не так, как требовали какие-то побочные соображения, то не закрутилось бы ничего. Если бы все были «согласны со своим мнением»… Застопорилось бы дело на первых же оборотах! И не было бы стольких жертв с обеих сторон, и истинные преступники скорее всего были бы найдены. И самому Ахатову, пожалуй, пошло бы на пользу — глядишь, и понял, что нельзя так спешить, когда дело касается судеб людей, нельзя в самонадеянности своей заноситься. Всем лучше — и свидетелям, и сослуживцам, и следователям, и судьям, не говоря уже о подсудимом — всем! Так почему же…

Ну, хорошо, думал я. 25–30 лет назад те, кто имел свое мнение, подчас рисковали свободой и жизнью. Но теперь-то, после XX и XXII съездов, положение изменилось. Теперь никто как будто бы не ждал ночью требовательного стука в дверь. Так почему же… Даже мой малый опыт подсказывал: почти каждый из нас может сделать немало. А в «Деле Клименкина»? Один-единственный Каспаров смог повернуть дело вспять, а появились потом и Румер, и Касиев, и Беднорц, и Сорокин… Так почему же все-таки согласных со своим мнением, верных ему, отвечающих за него у нас так мало?

ЕЩЕ ПРЕПЯТСТВИЕ

Третий вариант «Высшей меры» был наконец передан главному редактору. Тот, по словам Румера, едва взглянув и поняв, что речь в повести идет о судебных проблемах, тотчас отдал ее одному из сотрудников газеты, который как раз писал на судебные темы. Естественно, что от него, от его мнения зависело очень многое, его авторитет мог либо помочь публикации, либо серьезно ей помешать.

Правда, ситуация, по словам Румера, осложнялась именно тем, что публицист сам регулярно публиковался в этой газете, на те же самые темы. Ему одному из первых, кстати, предложил когда-то Румер заняться «Делом Клименкина», но он отказался. Теперь возникал момент конкуренции… Реакция публициста на повесть была бурной, хотя и не совсем отрицательной. Как сказал Румер, у него были замечания по существу и нужно мне встретиться с публицистом, внимательно выслушать его и учесть. «Все-таки он хороший человек, и не исключено, что мы сквозь него пробьемся», — сказал Румер. Правда, сказал это как-то печально. Да и слова-то какие: «все-таки», «не исключено», «пробьемся»…

Я думал: реакция публициста не совсем отрицательная — вот что важно! Ведь он на самом деле квалифицированный специалист. Не поднимет же он руку на явного своего единомышленника.

Однако у Румера настроение перед моей встречей с публицистом было кислое.

Беднорц тоже насторожился. Он сказал, что давал повесть нескольким весьма авторитетным специалистам в области криминалистики, все, по его словам, отзывались «категорически положительно», а один доктор юридических наук, который, кстати, печатал статьи в той же самой газете и хорошо знал материалы упомянутого публициста, сказал, по словам Беднорца, так:

— Повесть написана верно и хорошо. Но это может сослужить не хорошую службу, а плохую. Вот посмотрите.

Я, конечно, был с ним не согласен, но готовился к этой встрече серьезнейшим образом. Важно было настроиться так, чтобы, с одной стороны, внимательно выслушать все замечания по делу, по существу, а с другой — попытаться внушить моему оппоненту, что я вовсе не соперник ему. Да так ведь оно и было!

— Понимаешь, — сказал мне доверительно Румер перед самой встречей, — он тоже пробивался с большим трудом… Но ты не тушуйся. Постарайся из встречи с ним извлечь для себя все полезное. Он ведь действительно отличный специалист.

— Вещь, которую вы написали, конечно, сенсационна! — такими были первые слова публициста. — На малом пространстве вы затронули практически все больные вопросы нашей юрисдикции. Но у вас много ошибок, очень много ошибок!

Тут я насторожился. Дело в том, что все замечания юристов — и Беднорца, и Сорокина, и Баринова, и тех, кому давал рукопись Беднорц, — я учел. Не говоря уже о том, что сам неоднократно сверялся и с учебниками, и с энциклопедией, и с Уголовным и Процессуальным кодексами, и с Конституцией. Какие ошибки там могли быть? Но я самым внимательным образом слушал, не перебивая, записывал аккуратно и тем самым, наверное, как-то все же, пусть отчасти, но успокоил человека, конкурировать с которым не только не хотел, но, конечно, и не мог бы. Поэтому я попытался всячески объяснить, что написал для газеты только потому, что был послан в командировку именно от этой газеты, на самом же деле мой замысел — развернуть написанное после публикации в газете и отдать в журнал или в издательство. Но долг перед героями истории — особенно перед Каспаровым и другими положительными персонажами — обязывает меня выступить сначала именно в газете, слово которой так авторитетно.

Ошибок, на которые указал публицист, оказалось при внимательном рассмотрении очень мало. То есть их практически не было, а были, так сказать, оттенки, варианты истолкования, нюансы. Но я все выслушал, записал и поблагодарил.

Расстались мы, в общем-то, хорошо, договорившись, что после того, как, учтя его замечания и рекомендации, я сделаю новый вариант, он его еще раз посмотрит.

— Молодец, — похвалил меня Румер. — Я боялся, что ты сорвешься. Делай быстро новый, последний вариант — сократи еще, если сможешь, и покажи ему, а потом опять дадим главному.

И я принялся за четвертый вариант. Сделал его быстро и передал через Румера публицисту. Мы снова встретились.

— Сразу должен вам сказать: речь может идти только о публикации вашего материала в журнале, а не в газете. С этих позиций мы и будем говорить с вами. Вы поработали хорошо, грубых ошибок больше нет, теперь совсем другое дело. Если хотите, я помогу вам с журналом, скажите мне, куда вы отдадите рукопись, я туда позвоню.

Я слушал его обескураженно. Как это «только о публикации в журнале»? Да, правда, я поделился с ним своей мечтой о варианте журнальном, расширенном, но ведь сначала в газете же… Конечно, спорить с публицистом было мне бесполезно. Да и о чем спорить?

Я поблагодарил его, забрал материал и вновь отправился к Румеру.

— Что делать, Залман Афроимович?

— Оставь рукопись, — сказал он. — Будем пытаться через другого зама, первого. Придется еще ждать. Сначала дождемся твоего очерка в «Правде».

Очерка мы дождались. Но Румер все еще не мог сказать ничего утешительного. Редактор отдела «Правды» сам, лично предложил мне опять поехать в командировку. Началась уборочная страда на целине.

— Вы можете набрать великолепный материал, ценнейший, — агитировал он меня. — Этот год — юбилейный для целины, двадцать лет, так что тем более. Я бы на вашем месте поехал немедленно. Ваш первый очерк всем понравился, не надо тянуть. Куй железо, пока горячо, знаете, как говорят.

И буквально через несколько дней после выхода первого очерка я вновь поехал в командировку от «Правды». На этот раз в Казахстан.

Вторая поездка была еще удачней, чем первая: я набрал материала на несколько очерков — два из них потом вышли в «Правде», а один, как ни странно, в «Литературной газете»…

А с «Высшей мерой» заглохло совсем.

Румер говорил со мной по телефону кислым голосом, советовал не терять надежды, ждать, может быть, дать пока на всякий случай в какой-нибудь журнал.

— Если в журнале возьмут, нам легче будет… — размышлял он, но не было уже в его словах никакого энтузиазма.

А еще он сказал, что у него есть замечания по четвертому варианту, и хотел, чтобы я опять кое-что переделал…

И, ко всему прочему, в квартире опять начал появляться Жора Парфенов.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК И СЕМИНАР В ПЕРЕДЕЛКИНЕ

Однако я не успел ощутить по-настоящему прелесть наших встреч с Жорой, потому что по приезде из второй командировки — на целину — был тотчас приглашен на семинар «молодых рассказчиков» в Переделкине под Москвой. За что вдруг такое внимание? Сыграла, конечно же, свою роль первая публикация в «Правде», но вскоре стала ясна и другая причина. На подходе было постановление ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью».

Значит, не только я бился об стенку! В постановлении было сказано много хороших и правильных слов о том, что у нас еще бывает небрежное отношение к представителям творческой молодежи во всех сферах искусства и литературы, что необходимо «со всей решительностью усилить», «повысить», «исправить», «помочь» и «наладить дальнейшее совершенствование».

Началась кампания, и я попадал в обойму…

Из богатого опыта мы все уже знаем, что, как правило, кампании начинаются более или менее бурно, а угасают более или менее быстро, но все же в начале кампании есть возможность вскочить на какую-то из ступенек.

Очевидно, это последнее очень хорошо понимали молодые рассказчики, собранные в Переделкине накануне выхода постановления. Началось, правда, с более или менее творческих «обсуждений» работ каждого из собравшихся. Но очень быстро все поняли, что к атмосфере творческого общения мы не привыкли.

На семинар «молодых рассказчиков» потянулись редакторы журналов, и естественно, что участникам семинара лучше было не сидеть на бесполезном «обсуждении» своих рассказов среди молодых коллег-неудачников, а встретиться с кем-то из редакторов. «Творческая встреча» стала приобретать слишком практический характер, что, в общем-то, и понятно. Атмосфера становилась все более неприятной. «Святой огонь» солидарности, дружбы, верности общему делу так и не вспыхнул.

Как не вспыхивал он и на тех «встречах», «семинарах», «обсуждениях», где мне приходилось бывать прежде… Не до огня. Напечатать бы, «протолкнуть» в какой-нибудь печатный орган.

Как-то Виктор Сергеевич Розов, которого я очень уважаю, в печати посетовал, что вот, мол, не стало творческого общения среди молодых — даже в Литературном институте! — и не принято теперь хвалиться тем, например, что написал хороший рассказ. Хвалятся, что удалось напечатать рассказ! И упрек, и печаль звучали в этих словах писателя… «Святая наивность!» — подумали, наверное, многие, читая эти слова. Да кому нужен-то хороший рассказ? Кого это на самом деле волнует? Напечатанный рассказ — это да. А хороший… Их, может, много по разным столам валяется. Десятилетиями. Ну и что? Тут и впрямь возненавидишь «святой огонь». Что в нем, в «огне» этом, если читатели о нем и не догадываются, а редакторы боятся…

И все же чувствовалось, что хотелось, очень хотелось многим из тех, кто собрался тогда в Переделкине, творческого разговора, общения, солидарности… Не получилось.

Как и многие, я уехал с семинара до его окончания. Ко мне тоже подходили некоторые редакторы, и я дал кое-какие рассказы, но если честно, ни на что не надеялся. Говорила со мной и редактор радио — с целью сделать передачу по очерку в «Правде». Мы проговорили полдня, но понимания так и не достигли. Интересна одна деталь: газета не напечатала эпизод, в котором механизатор, лучший комбайнер области, орденоносец, член обкома, увидев вопиющую бесхозяйственность диспетчера, тотчас связался с первым секретарем райкома, пожаловался ему, и тот распорядился глупое решение диспетчера отменить. Была, значит, проявлена та самая инициатива, к которой так призывала нас партия — инициатива каждого работника на своем рабочем месте. Естественнейший из поступков, казалось бы. Ан нет, как выяснилось, «слишком острым» оказалось это место, «непроходимым». Потому что ежели каждый, значит, будет чуть что на своего маленького начальника высокому жаловаться, то что же это начнется? Нарушение принципа единоначалия? Партизанщина?

Смешно и грустно, но именно так, очевидно, поняли этот эпизод и в газете, и именно так поняла его редактор радио, которой я предложил эпизод в передачу включить. Правда, в результате трехчасового разговора и в знак особого расположения ко мне она обещала постараться… пробить. И сообщила мне это с таким видом, словно брала на себя ответственность за немыслимую крамолу. Если это была крамола, то о чем вообще говорить?

ЗАСЕДАНИЕ БЮРО ПРОЗЫ

В конце года состоялось расширенное заседание бюро прозы Московской писательской организации, посвященное постановлению ЦК «О работе с творческой молодежью». Меня пригласили на это бюро.

На нем же присутствовал и Юрий Валентинович Трифонов.

Один за другим выступали писатели — и члены бюро, и так называемые «молодые» (никому из них, по-моему, не было меньше тридцати пяти, большинству же — сорок и больше), — и все, как один, говорили о том, что проблемы, конечно же, есть, но они исключительно успешно решаются, а теперь, после постановления, все будет и совсем прекрасно… Ну, члены бюро — ладно. А вот сами-то «молодые», наверняка идущие весьма тернистым путем, они-то почему? — с горечью и недоумением думал я. Чем больше я слушал, тем неприятней мне становилось. Эх, что терять! Я сидел рядом с Трифоновым, наклонился к нему и тихо спросил:

— Юрий Валентинович, врезать им?

— Что-что? — не понял он.

— Сказать по правде?

— Скажите. Врежьте.

Когда появился просвет между выступающими, я поднял руку, попросил слова.

И сказал, что слушать эти благополучные речи, конечно, приятно, однако действительность далеко не столь розовая сейчас, хотя постановление и принято. Отдельные успехи отдельных лиц, входящих в «обоймы» и присутствующих здесь, мало о чем говорят по существу. А вот я, к примеру, пришел сюда, на это добропорядочное бюро как с поля боя. Потому что в моей комнате коммунальной квартиры рядом с дверью на гвоздике висит молоток на проволочной петле. На всякий случай. Потому что сосед-алкоголик давно грозит меня зарезать, и драка уже была, и он в полутяжелом весе и невменяемый, когда пьяный, и дружков приводить любит… Самое любопытное: ситуация в чем-то схожа с той, что описана в моей повести. А повесть написана по заказу газеты, однако так и не напечатана по причинам все тем же. И все вы очень хорошо знаете, что положение такое не только у меня, кое-что подобное есть и у каждого из вас — ваши рукописи тоже корежат и маринуют годами. И вообще у нас гибнет много талантливых людей…

И я рассказал о своем друге, которого отчислили из Литературного института по творческой несостоятельности, хотя он был там одним из самых талантливых, если не самый талантливый.

А потом рассказал о художнике, который так и не смог пробиться и теперь уже вряд ли пробьется — серьезно болен. И о режиссере, которому не позволяют ставить фильм по тем произведениям и сценариям, по которым он хочет, он же не хочет снимать халтуру, которую от него требуют. И все трое, о которых я рассказал, молодые, сравнительно молодые, как это у нас принято, — им под сорок или за.

— Порочный круг получается, — сказал я. — Сокрытие правды о зле порождает зло в еще больших размерах.

Слушали, не перебивая, не останавливая, как ни странно. Потом выступил Юрий Трифонов, поддержав меня и сказав, что расплодились у нас во всех областях и в искусстве тоже многочисленные «группы, группки и группочки», отчего человеку, не принадлежащему к группе, практически невозможно пробиться, а люди талантливые, личности, как раз и не склонны объединяться в группы. Сокрытие же болезни, как известно, усугубляет болезнь…

МИЛИЦИЯ

Выхода из ситуации с Парфеновым я не видел, но должно же было это как-то разрешиться. В конце концов были затронуты и соседи: в один из вечеров Жора, гоняясь за своей женой по квартире, оказался в комнате таксиста, где был маленький ребенок. Мы решили обратиться в милицию. И обратились — сначала к участковому устно, а потом и письменно: сочинили заявление с просьбой принять хоть какие-то меры. Мер принято не было, и в порыве гордого торжества жена Жоры заявила на кухне, что у них с Жорой, во-первых, знакомый врач, который всегда даст бюллетень, если надо, а во-вторых, в друзьях прокурор района. Так что зря, мол, стараетесь!

Что-то надо было делать. Мой сосед не собирался уступать, он, наоборот, наглел, малейшая попытка моя наладить отношения мирно встречалась с иезуитской усмешкой, он явно принимал мои попытки за слабость. Похоже, у него действительно появился смысл жизни… «Ну что, съел? Посадили меня хоть на сутки после вашего заявления? Учти, прокуратура занимается не моим делом, твоим. Мы еще посмотрим, какой ты советский человек…» — так высказался он уже не в пьяном виде, а в трезвом.

Увы, такие или похожие слова нередко произносились и в других местах, и по другим поводам. Слова «антисоветчик», «антисоветчина» витали в воздухе, довольно прочно вошли в наш обиход и приклеивались к людям с необыкновенной легкостью. Но совсем не легкой становилась жизнь тех, к кому эти слова относились.

Второе (а если быть точным, то уже третье) заявление начальник отделения милиции принял у меня совсем с другим видом, нежели первое. Очевидно, слова жены Жоры о знакомом прокуроре имели под собой какие-то основания. Выражение лица начальника было суровым.

— Вам нужно бы самим договориться, — сказал он и хмуро посмотрел на меня. — Побеседовали бы по душам, по-мужски, и дело с концом. Вы же не инвалид какой-нибудь. Даже боксом занимаетесь как будто?

— Да ведь беседовали уже, — сказал я. — Вы что хотите, чтобы я тоже своих дружков собрал? Ведь это может плохо кончиться, вам не кажется?

— Вот когда плохо кончится, тогда и придете, — сказал он и засмеялся.

Шутки — это, конечно, очень хорошо, я люблю юмор. Но тут мне что-то не хотелось смеяться. Так ни с чем я и ушел из милиции.

Конечно, ситуация была нелепой и вызывала досаду. Однако почти каждый из моих знакомых относился к ней вполне серьезно и припоминал нечто подобное из своей жизни или из жизни окружающих. Рассказ одной молодой женщины запомнился особенно. Она тоже жила в коммуналке, только там было не семь семей, как у нас, а две. То есть одна семья — это она с ребенком, а другая — алкоголик с женой. Жену он избивал регулярно, до крови, до потери сознания, а когда моя знакомая заявила наконец в милицию, то сосед пригрозил изуродовать вместе со своей женой и ее. Спасла ее чугунная сковородка, которой она хлопнула в конце концов по голове своего соседа. Не убила, слава богу, но вырубила. Он упал без сознания, и тотчас она вызвала милицию. Она и раньше, как уже сказано, ходила в милицию, написала несколько заявлений, на которые реагировали приблизительно так же, как на мои, но на этот раз была кровь и у нее, и у соседа, и у его жены, которая тоже лежала в беспамятстве. Помогло это, а еще то, что как раз тогда проводилась очередная кампания против пьянства, а оба супруга были, как установила экспертиза, «в сильной степени опьянения». Молодой матери с ребенком дали комнату за выездом в другой квартире, где она благополучно живет до сих пор…

Помощь мне пришла от Виталия Андреевича и редактора сельхозотдела «Правды».

По совету первого я все рассказал второму и грустно пошутил, что могу не успеть закончить третий очерк, над которым работаю.

Редактор предложил написать заявление на имя председателя райисполкома и при мне же позвонил ему с просьбой принять меня и выслушать.

Знаю, сколько времени приходится ждать очереди на прием к председателю исполкома. Здесь же — после звонка — он принял меня немедленно, в тот же день. Ведь я был специальный корреспондент «Правды». Он вышел мне навстречу из-за стола, поздоровался за руку и усадил в кресло. Смотрел очень приветливо, хотя слегка настороженно — не знал, чего от меня ждать.

Ничего не объясняя, я подал ему заявление.

Читая, он хмурился все больше. Прочитав, тотчас нажал кнопку селекторной связи, сказав, что немедленно даст указания начальнику Управления внутренних дел исполкома.

— Безобразие! — с чувством сказал он. — У себя под боком не можем навести порядок…

— У вас еще есть вопросы ко мне? — сочувственно спросил он, так как начальника управления на месте не было.

— Нет, пока нет, — сказал я. — Пока только это.

— Идите спокойно, мы все сделаем. Я дам указание разобраться, все будет в порядке. Безобразие, до чего дошло…

Я вышел.

Дня через два в квартиру пришли человек семь дружинников во главе с сотрудниками милиции (я вспомнил, что в заявлении было слово «самбист»).

Не знаю, отбывал ли Жора пятнадцать суток, но в квартире больше не появлялся.

Однажды, приблизительно через месяц, я встретил Жору на улице, трезвого. Он с нескрываемым удивлением и уважением смотрел на меня. И никакой агрессии не исходило от него, вот ведь удивительно что! Даже ноздри, я заметил, не шевелились!

Да, все разрешилось. Но один вопрос меня беспокоит все же: а что, если бы я не был корреспондентом «Правды», если бы не стал звонить редактор отдела председателю исполкома? Что было бы, если Жора, войдя во вкус, попытался однажды осуществить свою угрозу? И каково другим — тем, кто попадает в подобные переделки, а моими возможностями не обладает?

ВТОРОЙ КРУГ ЧТЕНИЯ

В декабре 1976 года вышел мой третий «портретный» очерк в «Правде», однако дело с повестью не двигалось. Однажды я все же зашел в газету побеседовать с Румером, тут же присутствовал сотрудник из другого отдела. Он заинтересовался повестью и попросил рукопись почитать.

Я дал ему. На другой день рано утром он мне позвонил.

— Я не звонил вам ночью, потому что знаю, что вы живете в коммунальной квартире. Я вчера же прочитал. До двух ночи читал. Долго не мог уснуть, хотелось позвонить тотчас… Это настоящая советская вещь, острая и принципиальная. Сейчас я иду на работу в редакцию и сегодня же дам первому заму. Попробуем еще раз. Она должна быть напечатана!

Излишне говорить, что я чувствовал…

Если раньше педелями, месяцами я ожидал прочтения — только прочтения! — то здесь за два дня прочитали оба зама главного и заведующий отделом газеты — тем самым, в который входил и упомянутый выше публицист, и зав. отделом сам позвонил мне домой и очень вежливо спросил, когда я смогу прийти в редакцию (то есть звучало это так, что, мол, когда я соизволю…), и добавил, что лучше бы поскорее.

Когда я пришел, он выразил свое удовлетворение, чуть ли не восхищение повестью и желание ее обязательно напечатать в газете. Но — «увы, тут ничего не поделаешь», — сказал он — ее нужно все-таки сократить до сорока-пятидесяти страниц, не более. В таком виде, как сейчас, давать главному бесполезно: он и читать не станет, когда увидит объем.

И он как будто бы даже уговаривал меня сократить, объясняя, что понимает, конечно, опасность — повесть может пострадать, лишнего там ничего как будто бы нет, — но все же нужно бы мне на это пойти.

— В журнале вы, конечно, напечатаете все, для журнала такой объем в самый раз. Но для вас очень важно напечататься сначала у нас в газете, это ведь такая авторитетная трибуна…

Я не верил своим ушам: неужели может так быть? Он действительно как будто даже уговаривал меня, и он смотрел на меня с уважением.

И… я согласился и немедленно принялся за сокращение.

ПОРАЖЕНИЕ

Увы. И эти хлопоты оказались пустыми. Не буду утомлять описаниями новых переделок и чтений. Скажу только, что, по словам заведующего того отдела, по которому теперь шла «Высшая мера», все замы были «за». Повесть оказалась у главного. Тот прочитал и сказал одно только слово: «нет».

Дальше идти было некуда.

Дал я рукопись — последний из «длинных» вариантов — в один «толстый» журнал. Она там тоже «очень понравилась». Сказали: «Ждите. Будем думать, как быть с вашей повестью». Но главному редактору читать почему-то не давали…

Повесть «Высшая мера» (как и роман «на молодежную тему», как повесть, отвергнутая одним «доброжелательным критиком», как многие рассказы) везде нравилась, везде оценивали ее «по большому счету», говорили, что это «очень нужная и очень современная литература факта», но… не печатали.

Произошло, правда, важное событие в моей жизни: от Союза писателей дали квартиру «за выездом». Отдельную однокомнатную квартиру. В старом доме, но вполне приличную и в хорошем районе. Ну, теперь-то мы поработаем, утешал я себя.

Переехал я в конце октября, а в один из декабрьских вечеров раздался звонок в дверь, и в мою новую квартиру вошел… Каспаров! Виктор Каспаров, один из главных героев повести моей, упорный правдоискатель, защитник несправедливо осужденного Клименкина! Он был не один, с Василием Железновым, тоже участником событий, упомянутых в повести.

— Я приехал за помощью, Юрий Сергеевич, — сказал он, и только тут я увидел странное какое-то выражение на его лице. — На меня наклепали дело. За мной охотится прокуратура… Нужна ваша помощь.

Часть пятая

НАДЕЖДА

МЕСТЬ

Никогда сокрытие мрачной правды не спасает от бед. Скрывающий правду — от себя ли, от тех, кого эта правда касается, — отказывается, в сущности, от борьбы, разоружается и уже как бы признает свое поражение. А те, кто заинтересован в неправде, получают «режим наибольшего благоприятствования». Торжествуют грубая сила и разрушение.

Виктор Каспаров рассказал следующее. В Мары произошла авария — перевернулся автобус с детьми. Несколько человек погибло. Естественно, стали искать виновных. И конечно же, им был водитель автобуса, тоже пострадавший, попавший в больницу. У него оказалось удостоверение водителя второго класса. Нашелся человек, который заявил, что водитель не заканчивал курсов по повышению классности с третьего на второй, а удостоверение получил с помощью Каспарова за взятку в размере 200 рублей.

Каспарова вызвал следователь, объявил, в чем он, Каспаров, подозревается, и приказал никуда не уезжать, так как на него заводится уголовное дело.

С самого начала дело это было сомнительным, потому что водитель и без удостоверения, полученного с помощью Каспарова, имел право перевозить детей и перевозил. Какое же отношение к аварии имеет Каспаров? Но сам факт привлечения Каспарова к суду в связи с делом об аварии говорил о многом. Правдами и неправдами доказав взятку, они свяжут ее с гибелью школьников, а там…

Обычаи и нравы местной милиции и прокуратуры Каспаров знал по «Делу Клименкина» слишком хорошо и… не выдержал.

Он опять поехал в Москву искать правды и защиты. Теперь для себя.

Его трудно было узнать. Лицо бледное, глаза как-то погасли и блуждали, не останавливаясь, ничего не осталось от его решительного, прямого взгляда… Рассказывая, он машинально перескакивал с предмета на предмет, мне стоило большого труда понять, что же все-таки произошло. Помог Василий Железнов. Похоже, он поехал с ним как сопровождающий — для поддержки.

Это опять была какая-то мистика, чертовщина. Каспаров — и взятка? Такое не укладывалось в голове. Однако жизнь научила: доверяй, но проверяй, не тешь себя иллюзиями, не ослепляй предвзятостью. И я тотчас, впрямую — как он сам когда-то Клименкина (на первом допросе) — спросил его:

— Скажи честно, брал? Я помогу тебе в любом случае, помогу чем только смогу, но все же мне важен факт: брал?

Вот она, вот она опять — то ли ирония, то ли усмешка, то ли высшая справедливость судьбы! Он был сейчас передо мной в роли Клименкина, а я в его роли, «инспектора и защитника» — ситуация похожая на ту, что была в Туркмении семь лет назад…

— Нет, не брал, — сказал он, — ложь это. Они накрутили.

Ложь, конечно, ложь, и не связано с аварией, но опять — точно так же, как в истории с Клименкиным! — не в самом факте взятки даже было дело. Сам факт интересовал меня лишь чисто психологически… Дьявольский ход был найден противниками: уличить, поймать на том, в чем сами бесконечно грешны. Стянуть на свой низкий уровень — и растоптать.

Представляю, с каким злорадством занимались этим делом ревнители тамошнего «правосудия», это не просто наслаждение было для них. Это был восторг и победа. Они и душу отводили, они и утверждали себя. И заботились о своей безопасности. Тот, кто когда-то так решительно и бесстрашно восстал против их системы ценностей, против «двойной» их справедливости (для других — одна, для нас — другая) — он теперь был в их руках, он оказался таким же, хотя все еще не признавался в этом. Так заставить! Раздавить! Ату его!..

Ясно, что это была месть. Долго ждали они. И дождались.

Боялись, наверное, выступления газеты. Ведь приезжали же корреспонденты из Москвы. Но время прошло, а в печати ничего не выходило.

Значит, можно.

Ату его!..

«ВОЛКИ ГОНЯТ ОЛЕНЯ»

Все это я подумал сразу. Хотя и были еще сомнения. Мало ли… Ведь всех тонкостей дела я не знаю. А вдруг и на самом деле здесь что-то нечисто?

И вот не могу удержаться, чтобы не привести чье-то стихотворение, которое прочитал мне мой друг по памяти:

Волки гонят оленя. Волки гонят оленя.

Волки знают, что он устанет.

А может быть, встать на колени?

Попросить пощады у стаи?

Близко серая стая… Близко серая стая…

Вот обходит его волчица…

А может, это игра такая?

Может быть, ничего не случится?

А может, зря говорят про волков?

А вдруг они не враги?

Но древний опыт веков, всех веков

Беги! — говорит. — Беги!

Волки гонят оленя,

Волки знают, что он устанет.

Над равниной заря алеет,

А в его глазах — ночь густая…

Каспаров производил впечатление загнанного… Но, может быть, он преувеличивает? Может быть, ничего не случится? Так думал я. Но не он. У него был большой опыт в отношениях со следователями и милицией — не то что у меня (с одной стороны — Жора Парфенов, с другой — газета Центрального Комитета КПСС). Он хорошо знал, что они делали с Клименкиным, с Анатолием Семеновым и с другими — теми, о которых он тоже знал, но которые никак не причастны были к «Делу Клименкина».

Потому что безнаказанность. Потому что «угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность». А она не кончалась. Она, наоборот, торжествовала! Вот ведь и адвокат из Москвы приезжал, и корреспонденты один за другим, и даже пленум был, ну и что? Съели? Клименкина освободили, ладно уж, хватайте эту «кость», подавитесь. А в остальном… Семенова сжевали, теперь и еще одного сжуем!

Он периодически вздрагивал — дрожь волнами ходила по его телу, я хорошо знаю это состояние, у меня бывало. Состояние загнанности, когда ты — одни, а их — много. Василий Железнов не спускал с него глаз, как с ребенка.

— Тихо, Виктор, — сказал я. — Погоди. Сначала надо успокоиться. Ты же знаешь. Помнишь, что ты говорил Семенову?..

Тут я осекся. Этого нельзя было говорить, тут я дал маху. И пытался поправить дело бодростью тона.

— Ты — гражданин Союза, запомни это. Страх — самый главный наш враг. Слушай внимательно. Надо встретиться с Беднорцем, это раз. Ты не встречался с ним? Ну вот, обязательно с ним. А главное: все четко напиши, чтобы было твое письменное объяснение, понял? Тогда нам легче будет тебе помочь. Я вот что сделаю: напишу, во-первых, письмо Аллакову, я слышал, что он теперь член Верховного суда республики. Эх, жалко, что не вышла повесть — он ведь там один из героев, легче мне было бы… — ну да ладно. Затем — письмо главному редактору газеты — он в курсе «Дела Клименкина», если повесть не печатает, пусть хоть так поможет. Потом…

Рассказывая и слушая меня, он ходил по комнате, часто наклонялся и ковырял что-то на полу.

— Ты что делаешь? — спросил я наконец.

— А пятна у тебя, — сказал он. — На полу пятна. Краска, что ли, осталась. Я не люблю, когда пятна. Я и дома слежу, чтобы пятен не было…

Они с Василием переночевали у меня, а потом поехали в гостиницу, где Виктор должен был написать объяснение.

На несколько дней он исчез, а потом от Беднорца я узнал, что он улетел обратно в Мары. Объяснения он так и не написал. Мы думали, что, может быть, все обойдется.

Начался новый, 1978 год. От Каспарова не было вестей. Дела с «Высшей мерой» не двигались.

ЗВОНОК

Было около девяти утра. Встал я поздно и только еще собирался сесть за работу. Зазвонил телефон, я взял трубку.

— Юрий Сергеевич? Это из Комитета государственной безопасности, Санин Владимир Николаевич. Здравствуйте.

— Здравствуйте…

Естественно, что я растерялся: такой звонок был в моей жизни впервые. С «органами» я дела пока не имел, но был наслышан, как все, так что вежливый мужской этот голос произвел впечатление очень сильное.

— Нам бы нужно встретиться с вами по двум вопросам, — продолжал голос как ни в чем не бывало. — Один свежий, а один — давний. Я и раньше собирался с вами связаться. Когда бы вы могли?

— Когда хотите, — ответил я, понимая, что работать мне теперь не удастся, и стараясь придать своему голосу уверенности. — Хоть сегодня.

— Можете сегодня? Хорошо. Во сколько?

И мы договорились на двенадцать.

Надо ли объяснять, что я чувствовал?.. Моей семьи не коснулся в сильной степени меч «борьбы с вредными насекомыми», «врагами народа» — хотя и выслали кое-каких родственников на Урал, а одну из самых близких мне в сиротском детстве — бабушку, оставили, может быть, только из-за решительного и безрассудно смелого вмешательства комсомолки-школьницы, моей двоюродной сестры, Это ее мужественный поступок сохранился в скудной нашей семейной летописи: когда бабушке прислали повестку, моя сестра — было ей тогда лет шестнадцать — смело пошла вместо нее на Лубянку и сказала, что это форменное безобразие, бабушка — человек вполне советский… Обычно подобные демарши в то время не проходили, сестра запросто могла остаться в тех же стенах и обеспечить лишнюю «галочку» деловитым следователям, выполняющим свой нелегкий план, но этот почему-то прошел; и сестра вернулась домой, и бабушку больше не трогали.

В моей жизни подобного не было, хотя было много другого, но я твердо уяснил себе, о чем уже говорил и здесь: самое страшное — страх. В страхе человек теряет себя и уже не может пользоваться даже теми возможностями самозащиты, которые в любом положении все же есть.

Но теперь, положив телефонную трубку, я чувствовал себя неуютно. Мало ли… Тут мне, конечно, вспомнился Бойченко, его присказка, переданная Беднорцем: «Был бы человек, а дело найдется».

И хотелось как можно быстрее встретиться с Саниным. Чего тянуть?

А перед самой встречей к близкому приятелю забежал: на всякий случай предупредить. И посоветоваться. Он дал мне совет такой: при встрече спросить у него удостоверение. Как-то всегда мы забываем об этом. А ведь могут быть и провокации. Кроме того, мое требование придаст мне уверенности.

Итак, собравшись внутренне, я отправился на встречу с представителем грозной организации.

ВСТРЕЧА

Санин Владимир Николаевич (его имя я тоже изменил, что, конечно, естественно) оказался довольно молодым человеком лет тридцати пяти — сорока, не больше. Стройным, приятной внешности. Мы встретились на улице.

— Похож, похож на фотографию в журнале… — с улыбкой сказал он.

Как раз незадолго до встречи действительно вышел журнал с двумя моими рассказами и фотографией, которая мне, правда, не нравилась.

Вежливо улыбнувшись ему в ответ, я, однако, не забыл совет своего приятеля и очень вежливо попросил предъявить удостоверение.

— Извините, — сказал я, — но ведь всякое может быть. Бывают и провокации…

Владимир Николаевич слегка изменился в лице, но удостоверение показал. Показал ему и я свой билет Союза писателей, чтоб соблюсти, так сказать, ритуал.

— О чем будем говорить? — спросил я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и достоинство.

— Давайте пройдем в кафе — здесь недалеко. Кстати и кофе попьем, — сказал Владимир Николаевич спокойно.

Естественно, у меня мелькнула мыслишка: «Знаем, какое кафе!», но я безжалостно ее отогнал. И правильно. Мы действительно вошли в небольшое кафе, где было совсем мало народу и оказался свободный столик. Владимир Николаевич сел и изящно облокотился на стол.

— Не к чему вызывать в кабинет, правда ведь? — сказал он, опять с улыбкой взглянув на меня и, очевидно, поняв мои мысли. — Там обстановка настраивает не так. Давит на психику.

Настороженность моя не прошла, но я почувствовал, что Владимир Николаевич, как это ни странно, начинает мне нравиться. Улыбка у него была как бы даже мальчишеская и, по-моему, без всякой скрытой многозначительности.

— Ну, так слушаю вас, — сказал я.

Владимир Николаевич посмотрел на меня и опять улыбнулся. Он, видимо, очень хорошо понимал мое состояние, но, похоже, не собирался ни пользоваться им, ни иронизировать.

— Сейчас, — сказал он. — Только кофе закажем.

Подошла официантка, он заказал кофе и два пирожных.

Мне потом говорили — да я и сам тогда понимал, — что производить хорошее впечатление, вызывать симпатию и чувство доверия — профессиональный долг людей этой профессии. Тем не менее я внимательно прислушивался к своим ощущениям и чувствовал, что мой инстинкт самосохранения молчит, чувства опасности не возникает. Может быть, потому, что не было в Санине ни какой-то чрезмерной вежливости, ни сахарной сентиментальности, ни тупой многозначительности. Была простота и легкий оттенок понимания и сочувствия.

Официантка отошла, а Владимир Николаевич спокойно достал из бокового кармана пиджака небольшую фотографию и протянул мне:

— Вы знакомы с этим человеком?

На фотографии был Каспаров!

— Конечно, — не задумываясь, сказал я. — Это Виктор Каспаров, герой моей повести. Положительный герой, — добавил я на всякий случай.

— Положительный? — Владимир Николаевич с искренним, как мне показалось, недоумением смотрел на меня.

— Да, положительный, — утвердительно кивнул я. — Один из самых главных. Если не самый главный.

— Вот так помер. — Владимир Николаевич, все так же недоумевая, покачал головой. — Вы давно виделись с ним?

— Недавно. Он был у меня как раз перед Новым годом. В декабре.

— Был у вас? Дома? А зачем?

Владимир Николаевич, как мне показалось, заметил, что его вопрос прозвучал на этот раз слишком официально, и тут же добавил:

— Видите ли, его разыскивает милиция. Это странно — то, что вы сказали. Положительный герой?.. Но зачем же он все-таки приезжал, если не секрет?

Тут я, как мог, коротко, рассказал о «Деле Клименкина», о роли в нем Каспарова. Сказал и то, что повесть давно написана, но ее никак не печатают, а теперь вот новое происшествие с ним, и на него накручивают дело, хотя он никоим образом не причастен к автобусной аварии. Ясно, что это — месть, попытка свести старые счеты.

Владимир Николаевич слушал меня с нескрываемым интересом. Я подумал: а что, если дать ему повесть? Вдруг это поможет Каспарову?

— Каспарову нужно помочь, — сказал я. — Вы сами убедитесь, если прочитаете повесть. Она строго документальна. Хотите?

— Что ж, хорошо, — живо откликнулся Владимир Николаевич. — Конечно. Когда вы сможете дать мне рукопись?

— Хоть сегодня, хоть завтра, когда вам удобно, — сказал я.

— Договорились. Я прочту, а тогда подумаем, что делать дальше. Может быть, вы правы, и ему действительно нужно помочь. Бывает, что милиция да и прокуратура творят не совсем хорошие дела, особенно на местах. Правда, вот что неясно: зачем он скрывается? Ведь объявили всесоюзный розыск и даже нас подключили.

А теперь второй вопрос, давний, — сказал Владимир Николаевич, помолчав. — Скажите, что, по-вашему, нужно сделать, чтобы пресечь или как-то ограничить хотя бы самостоятельную цензуру редакторов в журналах и издательствах? — Он внимательно и открыто посмотрел на меня. — Как бороться с тем, что они берут на себя больше, чем нужно? Вы же знаете, наверное, что спрос на нашу литературу на международном рынке весьма невысок сейчас, мы не выдерживаем конкуренции с зарубежными издательствами. И с молодой литературой проблема остра, пробиться молодым нелегко. Не случайно ведь и постановление принято. Что вы думаете по этому поводу?

Я даже слегка опешил. Для меня этот вопрос стоял во весь свой рост очень давно, но вот то, что он беспокоил Владимира Николаевича, показалось мне поначалу весьма удивительным. Неужели он этого не понимает? Да, были разговоры о том, что якобы цензуру у нас отменили, но ведь… За малейшее упущение, за пропуск в печать не то что книги, а одного только «сомнительного» в идейном отношении выражения редактора могут снять немедленно, никакой защиты от произвола у него просто-напросто нет. Какой же смелости можно ждать от него в этих условиях? Конечно, я сам считал, что редакторы перестраховываются, но…

Владимир Николаевич тем не менее смотрел на меня так открыто, так искренне, что я подумал: а вдруг? Эх, что терять! В конце концов в решающие моменты просто необходимо говорить то, что на самом деле думаешь — вдруг это как раз и поможет делу. И потом… Командировки, поездки, многочисленные встречи с людьми не раз убеждали меня: везде, в любой сфере деятельности, на любом должностном и профессиональном уровне всегда можно встретить как бессовестного, корыстного, циничного человека, так и вполне честного и порядочного. Разные ведь причины приводят разных людей в ту или иную сферу деятельности, так что… А Владимир Николаевич явно вызывал у меня доверие.

И я… начал. Попытался-таки высказаться по самому больному вопросу. На самом деле: что терять?

Владимир Николаевич слушал меня, сначала одобрительно кивая, а потом в растерянности поднимая брови — когда дело дошло до сокращения инстанций и расформирования некоторых организаций.

— Пожалуй, я согласен с вами, вы меня убедили, но… Скажите, а… Многие думают, как вы? — спросил он и тут же тактично поправился: — Нет-нет, не нужно никаких фамилий, поймите меня правильно. А просто: многие ли разделяют вашу точку зрения?

Я сказал, что да, многие, я в этом уверен.

— Кстати, — добавил я, — совсем недавно, на днях, любопытную сценку я видел, вернее, даже участником ее стал. В метро. Хотите расскажу вам?

Владимир Николаевич согласно кивнул, и я рассказал.

…Уже много раз замечал я, что на переходе со станции метро «Курская-кольцевая» на «Курскую-радиальную» постоянно происходит путаница в движении густого потока пассажиров, особенно в часы «пик». На мой взгляд, это происходит по простейшей причине: вывеска «ВХОДА НЕТ» повешена в одном месте так, что ее просто-напросто не видно — пассажиры идут и встречаются с густым встречным потоком. Возникает раздражение, подчас перерастающее в ненависть, толчки, оскорбления, угрозы. Причина же, как часто бывает, плевая, и однажды я, осененный простой этой мыслью и движимый чувством элементарной гражданской активности, подошел к дежурному по станции и попытался высказать свои вполне простые соображения.

Увы, не на того напал. Эта женщина в форменной одежде настолько, очевидно, привыкла к полной безгласности «пассажиро-потока», что встретила мое обращение к ней недоуменным и настороженно-бдительным взглядом. Она и слушать меня не стала, когда поняла, что я хочу что-то предложить, что-то посоветовать. А кто я, собственно, такой? Может быть, скрытый злоумышленник? И не позвать ли вообще милицию? Она чеканно ответила мне, что это не мое дело и чтобы я… Ну, в общем, ясно.

Самым же интересным оказалось другое. Дело в том, что во время короткого нашего диалога с дежурной рядом остановился мужчина этакого неопределенного возраста и невыразительной внешности, одетый тоже как-то средне. Он самым внимательным образом следил за нашим разговором, а когда дежурная, подняв вверх подбородок и сказав что-то резкое на прощание, демонстративно пошла от меня прочь, он приблизился, робко тронул меня за рукав и сказал тихо, оглядываясь:

— Не надо. Зачем вы? Осторожнее. Заберут…

Еще не остыв от тупой агрессивности женщины в форме, я не сразу понял.

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Заберут. Лучше не надо. Молчите лучше. Не связывайтесь.

— Да что вы, — ответил я как можно мягче. — При чем же тут? Я ведь дельное предложил. Она просто не выслушала.

— Тихо, тихо. Не связывайтесь. Она власть. Я знаю, как…

Подошел поезд, я намеренно вошел не в ту дверь, в которую шагнул мужчина, и потерял его из виду.

А сценка мне запомнилась. Ее-то я и пересказал Санину.

Он покачал головой.

— Да, страх еще очень силен, к сожалению, — сказал он. — Что делать… Но сейчас… У нас действительно другие люди, многое по-другому…

— Вот вы спрашивали… — продолжал я. — Да потому ведь и молчат почти все! Не потому, что не думают так, а из вполне понятного чувства. Ведь так легко у нас потерять даже то немногое, что имеешь. И потом… Самое страшное даже другое. Произведения-то настоящие просто-напросто не рождаются, вот в чем дело. Или появляются на свет мертворожденными. Убитыми, так сказать. Во чреве. Принято говорить: а где они, эти талантливые вещи, которые не печатают? Покажите их! И если не удается тотчас же показать, отвечают: то-то же! Вроде все в порядке: на «нет», мол, и суда нет. Но ведь тут такое «нет», за которое любой суд слишком мягким будет. Это «нет» о предварительном убийстве говорит, которое хуже обычного. Об убийстве в утробе, о генетическом даже убийстве. Не напечатать готовую вещь — еще не значит ее убить, она ведь все равно существует и когда-нибудь, возможно, станет известной людям. А сделать так, чтобы произведения стоящие вообще не рождались, — вот убийство истинное. Искоренение духа… Люди отучаются думать, чувствовать — вот в чем проблема. Наши редакторы не только на служебных местах сидят, они в душах у нас поселяются. Изнутри нас едят, а мы уже и не замечаем. Посмотрите, какие книги у нас выходят косяками — разве нормальные чувства и мысли в них? Да и в лучших самых, смотрите: то недоговорено, это обрублено, тут намек робчайший, там этакая «фига в кармане». Точно так ведь мы и наедине с собой мыслить начинаем — недомолвками да намеками. А вспомните Маугли. Человеческий разум так устроен, что к атмосфере окружающей приспосабливается. Необратимо.

На другой день я передал Владимиру Николаевичу рукопись «Высшей меры». А он заверил, что постарается помочь Каспарову, если, конечно, повесть его убедит.

Через два дня он позвонил и сказал, что прочитал повесть, она произвела на него большое впечатление, и он постарается помочь Каспарову, свяжется по своей линии с Мары.

ГРУСТНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Все это было в январе. А дальше начался один из самых мрачных периодов в моей жизни. Нет, Владимир Николаевич был здесь совсем ни при чем. В нем-то я не ошибся, это тем более можно утверждать со всей определенностью теперь, по прошествии лет. Если и оказал он какое-то воздействие на мою судьбу, то лишь положительное.

А просто все рукописи мне по-прежнему возвращали. Публикация двух рассказов в одном из самых популярных художественных журналов не сделала, конечно, погоды — тем более что рассказы-то были весьма давние. Не сделало погоды и мое выступление на одном из пленумов Московской писательской организации, посвященном молодым. Мне казалось, что я предложил тогда много дельного, и ожидал я чуть ли не вызова в ЦК, для совета… Но переделывать никому ничего не хотелось.

Почти тотчас после выступления на пленуме я принес стопку рукописей для сборника в издательство «Советский писатель». Зав. отделом прозы встретила меня с грубоватой, этакой свойской приветливостью: «Почему ты раньше не приходил к нам? Я же просила кого-то — не помню сейчас, — чтобы тебя к нам пригласили», — сказала она, и я воспринял это как добрый знак. Увы, всю стопку вернули мне увесистой бандеролью через несколько месяцев с рецензией. Рецензия была отрицательная, но больше всего обескураживало не это, а то, что она была — в который уж раз! — как бы совсем не о моих рукописях. Не было и попытки у рецензента понять мои вещи, мою систему ценностей, и если критиковать — то критиковать по существу и, так сказать, на моем языке.

«Неужели я действительно какой-то ненормальный?» — в который уж раз думал я. Ведь то, чего они хотят от меня, судя по рецензиям, сделать очень просто, для этого вовсе не нужно мучиться над точностью слова, «музыкой», интонацией и так далее. Сделать то, что они требуют, можно буквально за месяц.

Спасало — отчасти — лишь то, что были у меня и другие читатели, которые воспринимали то, что я написал, но это действительно спасало лишь отчасти: их было немного, и они ведь тоже могут ошибаться, как я, они в конце концов и хвалят-то, может быть, лишь из доброго ко мне отношения.

«Высшую меру» прочитали еще в одном «толстом» журнале, очень хорошо отозвались, но опять отвечали уклончиво: «Все правильно, конечно, ужасные факты, очень нужно бы немедленно напечатать, но…»

Лежало у меня несколько неоконченных рукописей и множество оконченных, но так и не напечатанных — на два-три сборника, — «не пробитых». А тысячи цветных слайдов, которые можно было бы издавать альбомами, постепенно выцветали, хотя многие из них, по мнению специалистов, были и с эстетической, и с научной точки зрения уникальны. В своих поездках мне удалось сфотографировать такие растения и таких насекомых, фотографий которых не было, насколько я знаю, ни у кого в мире. Но это интересовало разве что моих гостей, но никак не издательства.

Изменились, увы, дела и в «Правде». Виталий Андреевич Степанов ушел на пенсию по состоянию здоровья (в сорок шесть лет!), перешел на другую работу и редактор отдела. С новыми сотрудниками отношения у меня не сложились.

Было ощущение не только стены, но и паутины. Прозрачно-серой, тягучей и непроницаемой. Когда ничего не делаешь, вроде бы и не замечаешь ее. Но стоит предпринять что-то, как она тотчас обволакивает со всех сторон.

Ну, ладно, думал я, допустим, мой роман, рассказы, другие повести не заслуживают того, чтобы быть напечатанными. Но «Высшая мера»! Это же факт не только литературы. Они же не только меня глушат, а снова и снова Клименкина, Семенова, других, уже пострадавших. И даже Каспарова, Румера, Касиева, Беднорца — всех лучших, честных. Они же, не печатая — хотя и «одобряя» с глазу на глаз! — Ахатова да Бойченко поощряют. Сами же от таких, как они, страдают! Они оставляют безнравственность безнаказанной и тем самым еще больше развращают безнравственных, оставляя их в слепоте, то есть в беде. Не случайно и тот и другой после «Дела Клименкина» дальше пошли — один в тюрьме, другой переведен в адвокаты в наказание за последующие уже провинности. А Милосердова? А Джапаров? Ведь так же и продолжают, наверное, судить…

Каспаров — под следствием. Румер — в растерянности. Множество людей потеряло веру…

А я как бы в заложниках. Косвенный виновник, иначе как же? «Эстафета»-то у меня.

Да, ни «каблука» абаевского и «пальцев ног» под ним, ни «подсаженных в камеру наркоманов», ни приговора официального как будто бы нет. А совесть зажатая? А невозможность бороться со злом, помочь людям честным — это как, по-вашему? Писатель — если он, конечно, писатель — не ради денег ведь пишет.

И Семенов не оттого жертвой стал, что его официально приговорили. «Неофициальное»-то иной раз и похлестче бывает.

Теперь у нас, конечно, другое время, из печати выходят вещи, о которых тогда было страшно подумать. А все же: почему бы и тогда не попробовать? Использовались ли те возможности, какие всегда есть?

С грустью вспоминаю всем известный пример: Александр Трифонович Твардовский. Ведь трудно даже сказать, какая из его ипостасей оставила больший след в памяти современников — писательская или редакторская. Конечно, как автор «Василия Теркина» он завоевал мировое имя, но как главный редактор журнала «Новый мир» он сыграл роль не меньшую в истории отечественной культуры — этот журнал в 60-х годах был истинным маяком, хранителем лучших традиций, защитником всего живого в советской литературе. А разве один Александр Трифонович обладал такими возможностями? Наверняка и многие другие могли бы, но…

В одном из романов умнейшего нашего писателя-фантаста Ивана Ефремова есть такие строчки: «Там, где люди сказали себе: «Ничего нельзя сделать», — знайте, что Стрела поразит все лучшее в их жизни». Имеется в виду образ «Стрелы Аримана», этакого направленного зла… Всегда можно что-то сделать! И не в таких условиях люди делали что-то — делали и чувствовали себя людьми, а не «тварями дрожащими», цепляющимися за иллюзию материального благополучия, социальной комфортности и подобную мишуру, в лучшем случае сохраняющую тело, но искушающую, мертвящую мозг и душу. Наша-то родная история дала столько примеров!

Много чего есть сказать по этому поводу, но не буду. У каждого наверняка много. И не в частностях тут, конечно же, дело.

Конечно, мы верили. Конечно, надеялись. Но надеяться и верить становилось все труднее.

…ДОГНАЛИ

А тут пришли мрачные вести из Туркмении. Каспарова арестовали. Его жена умоляла Беднорца заключить с ней договор на защиту.

Как я и подозревал, Каспаров был смертельно испуган, и, вместо того, чтобы принять разумные меры и подключить нас с Беднорцем, он впал в панику и стал скрываться. Разумеется, его нашли.

Суд назначили на апрель.

Беднорц поехал в Мары и тщательно ознакомился с обстоятельствами нового дела. Никакого сомнения не осталось, что это — продолжение «Дела Клименкина».

Дело об автобусной аварии нашумело на всю Туркмению. Еще бы: погибло четыре школьника, больше десяти ранено! Шофера осудили на 12 лет. Этот срок поглотил и 3 года, присужденные ему за дачу взятки в размере 200 рублей.

История же со взяткой такова. Шофер, молодой парень 23 лет — назовем его, допустим, Ахмедовым — попросил своего знакомого, некоего Гельдыева, достать ему права водителя второго класса, так как он имел только третий. Гельдыев обратился к некоему Кирюшину, который знал Каспарова, преподававшего на курсах шоферов. Кирюшин сказал: «Тащи двести рублей».

— Против Гельдыева и Кирюшина дело в настоящее время прекращено, — сказал Беднорц. — Формулировка такая: «Преступление их утратило общественную опасность».

Позже, на суде, он скажет: «Если преступление этих граждан утратило общественную опасность, то почему же не утратило опасность преступление Каспарова?» Этот вопрос останется без ответа.

Как же получил Ахмедов желанные права?

Показания Каспарова, занесенные в протокол:

— Я вписал в экзаменационную ведомость фамилию Ахмедова из чисто товарищеских отношений к Кирюшину, который попросил за своего друга. Поскольку курс обучения заканчивался, я сказал Кирюшину, что принять на курсы уже никого нельзя, но если его друг имеет соответствующую подготовку, то я могу допустить его к сдаче экзаменов экстерном. При этом я попросил данные Ахмедова и, убедившись, что Ахмедов имеет права 3-го класса и работает шофером в течение 8 лет, я сделал пометки в своих черновых записях о том, что Ахмедов будет сдавать экзамены экстерном.

5 июня 1976 года группа шоферов сдавала экзамены, и по окончании экзаменов я вспомнил о том, что давал обещание Кирюшину, а Ахмедова о дне экзаменов своевременно не известил. Было очень жарко, и я просто забыл известить Ахмедова. Тогда я решил дописать в протоколе фамилию Ахмедова и выписал на его имя свидетельство шофера 2-го класса, хотя экзаменов он не сдавал. Получение денег от Кирюшина в сумме 200 рублей я категорически отрицаю, хотя свидетельство на имя Ахмедова действительно передал через Кирюшина.

Беднорц продолжал:

— Я видел эту злополучную ведомость. Была группа из 12 человек. На обороте рукой Каспарова приписана 13-я фамилия — Ахмедов. За это действительно можно судить как за подлог — чистейшая статья. Максимальный срок по ней — два года, да и то в особо опасных случаях, а так — условное или исправительные работы по месту службы, вычеты процентов. Уверен, что Виктор сделал это из обычного своего «благородства», чтобы оправдаться за свою забывчивость перед Кирюшиным. Что же касается взятки, то не сомневаюсь: двести рублей потребовал для себя Кирюшин, Виктору он их не давал и даже не говорил о них, а Гельдыеву наверняка сказал, что курсы и экзамены платные. Так оно и было, наверное, да только Каспаров деньги и не собирался брать. Кирюшин — закоренелый алкоголик, наркоман, совершенно опустившийся человек, это, конечно, находка для следствия против Каспарова. Сколько раз говорил я Виктору, чтобы он с такими не связывался…

А вообще-то, знаете… Трудно будет его защищать, — продолжал Беднорц. — Он что-то совсем сник, потерял лицо. Уехал, так ничего и не написав ни вам, ни мне, исчез, и все. А потом… Когда его арестовали, он залез под кровать. Представляете? Вообще-то понять его можно, он знает, что это за публика, а теперь он у них как бы в руках. На первом допросе следователь так ему и сказал: теперь-то ты наш, голубчик, никуда не денешься. Вот он и сбежал позорно. А вернувшись в Туркмению, прятался. Всесоюзный розыск объявили! Им это все, конечно же, на руку: если не виноват и деньги не брал, зачем прячешься? Но разве все это на суде объяснишь? И при чем здесь автобусная авария?..

Суд состоялся в конце апреля 1978 года. По удивительному совпадению приговор Каспарову был вынесен 26 апреля — в день восьмой годовщины нападения на старую женщину в туалете станции Мары, с которого и началось «Дело Клименкина». Виктора Каспарова осудили на восемь лет лишения свободы с конфискацией имущества и с содержанием в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.

ПОДРОБНОСТИ, РАССКАЗАННЫЕ БЕДНОРЦЕМ

Судебный процесс начался 21 апреля. Назначен он был на 10 утра, а начался в 12. Судья — молодой парень лет тридцати. Специально такого молодого посадили, чтобы можно было им управлять… Прокурором был… вы не поверите: Джумаев! Да, тот же, который на первом процессе требовал для Клименкина высшей меры. Я возражал, но отвод должен был заявить Каспаров. Он был в полном смятении, буквально коленки тряслись, хотя перед процессом я его поддерживал, как мог. Как изменился человек! Наконец он заявил отвод прокурору. Суд удалился на совещание, но отвод все же удовлетворил. И весь остаток дня ждали нового прокурора… А следующий день — суббота. В понедельник, 24-го, пришел новый прокурор — Лужин, помощник областного прокурора. Никак не могли найти Кирюшина, главного свидетеля — он скрывался, пил. Наконец пришли в суд, а там нет ни Каспарова, ни шофера Ахмедова. В чем дело? Оказалось, конвоя не хватает, чтоб привести. Судья бегает туда-сюда, но ничего не может сделать. После обеда наконец привезли обоих.

Первым давал показания Кирюшин. И он вдруг заявляет: «Я никаких денег Каспарову не давал. Взял у Гельдыева 200 рублей, верно, но они лежат у меня дома, на холодильнике». Судья задает ему вопрос: «Вы трезвый?» Тот говорит: «Да», но судья объявляет перерыв, и Кирюшина увозят на экспертизу. Дело в том, что на предварительном следствии Кирюшин пять раз подтверждал дачу взятки и даже на очной ставке с Каспаровым, когда Каспаров отрицал.

В перерыве я говорю Каспарову: слушай, Виктор, выкинь из головы все тяжелые мысли, надо бороться! Я не смогу здесь сидеть все время, у меня процесс 26-го (у меня действительно был процесс, по другому делу, я ведь считал, что все закончится еще 21-го). Ты грамотный, говорю я ему, следи за тем, чтобы протокол был четко исполнен, придется ведь и дальше бороться. Замечания на протокол обязательно пиши — это право твое. Имей бумагу. Записывай в точности показания Гельдыева и Кирюшина, и если в протоколе будет не так — внесешь замечания. Бороться надо, ты должен сам себя защищать! Договорились вроде бы, он сказал «хорошо», я попросил, чтобы дали ему бумагу. И ни одной буквы не записал! Сидел сложа руки. Я его потом спрашиваю: «Ты почему не записывал?» Он мнется. Совсем сник, просто не узнать человека. Запугали наглухо.

Экспертиза определила: у Кирюшина легкая степень опьянения. На этом второй день и закончился. Стали следить за Кирюшиным, чтобы не пил хоть до завтрашнего заседания.

А 25-го утром Алла, жена Виктора, в панике: Кирюшин трезвый сбежал! Юрий Тихонов приехал за ним на мотоцикле, а тот выскочил из коляски… В суд пришел опять слегка «поддавши»… Допросили. Он опять говорит, что денег Каспарову не давал. Понимаете, он только в пьяном виде и мог правдивые показания давать. В трезвом — боялся.

Быстро допросили остальных. Что касается показаний Кирюшина, то в случае изменения показаний свидетеля суд вправе повернуть и так, и так. А показания его на суде давались к тому же в нетрезвом состоянии.

Прокурор в своей речи попросил для Каспарова восемь лет.

Я же в своем выступлении говорил о Кирюшине, о том, что он алкоголик, что в прошлом судим, почему же суд верит его показаниям, а не показаниям Каспарова, который ведь и несудим в прошлом и никакой не алкоголик? Какие есть основания верить Кирюшину в том, что он не имел корыстной заинтересованности? Мера наказания, которую просит прокурор, как раз и свидетельствует о предвзятости прокуратуры в отношении Каспарова, это явно связано с тем, какую роль играл Каспаров в печально известном «Деле Клименкина».

Тут прокурор в реплике: «Никто о «Деле Клименко» в Мары не слышал, все адвокатом придумано. Защита придумала это, чтобы объяснить свою оправдательскую позицию». Вот так.

Тогда я ему отвечаю: «Товарищ прокурор говорит, что о «Деле Клименкина» никто здесь не слышал. Хорошо. Но чем объяснить, что вы требуете 8 лет? Мне неизвестны случаи, когда за взятку в 200 рублей кто-то был осужден на восемь лет. Именно мера наказания, которую вы требуете, говорит о том, что с этим человеком сводятся счеты».

На этом день был закончен.

Интересно, что незадолго до этого процесса я участвовал в деле, где судили ревизора за взятку тоже в 200 рублей. Взятка там была доказана, и обвиняемый ее признал. Причем там было прямое сокрытие должностного преступления за эту взятку — растрата многих тысяч рублей. Деяние общественно опасное, безусловно. И что же? Приговор — два года исправительно-трудовых работ по месту работы, то есть просто вычитали проценты из зарплаты. Но это было в Белоруссии, и там не нашлось никаких подспудных мотивов…

Процесс, на котором я должен был выступать 26-го в Ашхабаде, перенесли, и я смог быть у Каспарова, хотя сделать уже ничего не мог. Единственное, что я ему еще посоветовал: в «последнем слове» скажи коротко, что невиновен, что денег не брал, что признаешь себя виновным в подлоге, потому что незаконно приписал в ведомость фамилию Ахмедова из товарищеских побуждений, вот и все. Он же опять вел себя как ненормальный, ей-богу. Хотел кричать о «презумпции», о Сакко и Ванцетти вспоминал. Как на международном процессе. Я видел, что с ним происходит — ну просто окончательно вырубился, — и буквально внушал ему: успокойся и скажи три фразы, только три фразы: «Денег не брал никаких и не требовал. Во взятке невиновен. Прошу судить меня за подлог». Ей-богу, боялся, что он речугу на три часа закатит, еще и о военных преступниках вспомнит — к тому шло. Ведь ясно же, что все у них давно решено, резкими словами можно только их разозлить. А если есть надежда, то лишь на будущее, на нас с вами.

Слава богу, говорил он не так уж и долго — минут десять, — о Сакко и Ванцетти ни слова, хотя «презумпцию», конечно, упомянул.

Один из заседателей в перерыве подошел ко мне и сказал: «Я не считаю, что Каспаров брал взятку, и приговор не подпишу».

Суд удалился на совещание. В совещательной комнате сидели целый день, вероятно, возникла склока… Приговор вы знаете. Заседатель его все-таки подписал. Уговорили.

Ну, короче говоря, методы те же. Даже до мелочей. Смешно получилось с адвокатом Ахмедова — шофер ведь тоже по делу о взятке шел, вместе с Виктором. Сидел-сидел адвокат, молчал-молчал, а потом вдруг встал и ушел ни с того ни с сего. Надоело сидеть, скучно стало, вот и ушел. И никому ничего не сказал. Судье пришлось самому ехать в коллегию и брать другого, первого попавшегося. Тот, конечно, ни словом, ни духом дела не знал. Сидел на суде в шляпе. Судья велел шляпу снять. Адвокат ему: «Голова болит, шляпу снимать не будем». Так и просидел три дня в шляпе и молча. Ни слова больше за три дня не сказал — только о шляпе.

ЧЕГО ЖЕ МЫ?

Итак, все то же. Те же приемы, тот же стиль. Мстительное, тупое упрямство, постоянное и унылое давление зла. Равнодушное, словно механическое. Не реагирующее ни на какие разумные доводы. Потому и сломался Каспаров.

Такие люди, как он, упорно, уверенно и порой даже весьма умело защищают других. Но не себя. Себя — упорно, уверенно и умело — защищают другие: те, для кого нет общей правды, а лишь своя. Они не брезгуют никакими методами, они последовательны.

Похожее переживали многие. Я тоже поначалу когда-то бойко ходил из редакции в редакцию, придумывал даже «стратегические ходы». Безрезультатно… Да ясно ведь: для каждого твоего «хода» требуется мобилизация всех сил, размышления, напряжение ума, настрой, решимость. А им ничего не стоит от тебя отмахнуться, им для этого никаких усилий не надо. Они свободны от сомнений — в отличие от тебя. Потому что у них безусловная власть над тобой. А у тебя шиш. Никакой обратной связи, вот в чем суть: они от тебя ни в чем не зависят, зависишь от них только ты. Этакая «анизотропия»: в одну сторону (к тебе) сигнал проходит, в другую (от тебя) никак. И жаловаться бесполезно — все равно придешь к ним.

Писарев писал в свое время о том, что русские интеллигенты, лучшие из них, видя то, что творится вокруг, готовят себя еще в юности к великому поприщу борьбы с великанами зла. А всю жизнь только и отмахиваются от злых и надоедливых комаров… То есть где они, великаны?

Такую поговорку родила наша жизнь: «Не качайте лодку». Авось, мол, продержимся на плаву. Самый неугодный человек тот, кто качает лодку.

Смешно, конечно, и мелковато, но с Парфеновым-то у нас было, в сущности, то же. Для него наше с ним «противостояние» стало самой жизнью, ему никаких особенных усилий не надо было, он естествен был в своем поведении — никаких сомнений. Он просто-напросто играл со мной. Играл и, наверное, наслаждался.

А я ночи не спал. Все думал, как же мне его убедить. Как мира добиться. Я постоянно думал о нем, пытался его понять и простить, найти «общую платформу». А он, Парфенов, как раз тогда-то и жил, может быть, по-настоящему, ярко и напряженно, когда я ночами не спал. Тогда-то он и пел свою песнь. Помню, помню, как при встречах наших (кроме только одной, последней) ноздри его радостно трепетали.

Они не думают о других. Чужого благополучия для них просто-напросто нет, не существует в природе, тем более если оно хоть как-то угрожает благополучию их.

И никто Парфенову не мешал — вот в чем парадокс. Даже милиция.

Такой анекдот я вспоминал не раз. Идет, значит, этакий интеллигентик в очках, а навстречу пьяный детина, мордоворот. Останавливает интеллигентика и бьет его с размаху по его интеллектуальной физиономии. «Ты что?!» — вопрошает, недоумевая и обиженно, интеллигент. «А чего же ты?..» — спрашивает, в свою очередь, мордоворот, бьет интеллигентика еще раз и уходит. Интеллигент стоит, утираясь (или поднявшись с земли), думает усиленно, а потом произносит глубокомысленно и печально: «Действительно: чего же я?..»

Может быть, в этой простенькой притче и есть разгадка, думал — тоже с печалью — я…

И еще вспоминается классическая восточная притча о древнем мудром императоре Акбаре. Однажды он вызвал к себе советника и задал ему задачу. Он провел линию на земле и спросил:

— Скажи, как сделать эту линию короче или совсем уничтожить ее, не прикасаясь к ней?

И советник, ни слова не говоря, подошел к линии и провел рядом с ней другую, более длинную. Отчего первая, естественно, стала казаться маленькой…

Вот же как нужно бороться со злом! Советник посмел начертить свою линию рядом, да еще длинней императорской… Правда, император сам задал ему такую задачу, он позволил ему сделать это…

И все-таки: чего же мы?

И ВНОВЬ ПОПЫТКИ

Первое, что я сделал после совета с Беднорцем и Румером, — написал официальное письмо на имя главного редактора газеты с просьбой о поддержке и защите человека, пострадавшего явно в связи с «Делом Клименкина», которым газета в свое время так благородно занималась.

Сокрытие правды всегда работает на руку неправым, а «спящий разум рождает чудовищ» — это очень хорошо иллюстрировала история с «Делом Клименкина». Что я и написал в письме главному. И просил защитить Каспарова.

Второе — письмо Чары Аллакову, судье, оправдавшему Клименкина на последнем процессе. Беднорц сказал, что он стал членом Верховного суда республики и пользуется авторитетом. Конечно, позиция моя в письме была весьма уязвимой: повесть-то так и не вышла, хотя я ведь встречался с Аллаковым, он знал, что я пишу повесть, и ждал. Все же я постарался составить письмо как можно более дипломатично, сказав, что уверен в выходе повести, а пока Каспарову просто необходимо помочь…

Третье — звонок Владимиру Николаевичу Санину, который очень расстроился, узнав о суде и приговоре, и пообещал обязательно принять какие-то меры.

Бесконечна цепь поступков людей, ступивших на неправедный путь, думал я, и не кончается она, пока не приведет их либо к полному нравственному падению, либо к решительной битве с ними сил справедливости и добра, которые только и могут обрубить эту цепь и тем самым вернуть людей к нормальной человеческой жизни.

Что сделать еще? Конечно, самым решающим выигрышным ходом было бы долгожданное опубликование «Высшей меры». Это и была бы моя «более длинная линия». Да где уж. Рукопись перебывала во всех центральных наших журналах, а в газете главный редактор и не думал возвращаться к вопросу о публикации — и теперь, пожалуй, тем более.

Все же я надеялся, что сработает какое-то из трех моих действий.

Санин в разговоре еще раз подтвердил, что, по его мнению, повесть сейчас вряд ли опубликуют — «через пятьдесят лет, не раньше», пошутил — но он тем более постарается сделать все, что только возможно для освобождения Каспарова.

ЗАПОЗДАВШИЕ УСПЕХИ

И тут как раз в одном из центральных «толстых» журналов вышли еще два моих самых ранних рассказа. Главный редактор журнала на очередном пленуме, посвященном «молодым», назвал меня в числе «приятных открытий». Любопытный момент: одни из рассказов был написан девятнадцать лет назад, другой — восемнадцать. Естественный вопрос возник у меня. Если эти рассказы достаточно хороши, то почему они странствовали бесполезно столько лет по разным журналам? Если же плохи, то почему их все-таки напечатали? Это к разговорам о «позднем приходе молодых в литературу»; на эту тему много тогда говорили. Кстати, в напечатанных рассказах не было ничего «острого», «непроходимого» — некоторые читатели, даже те, кто поставил меня уже в связи с первой книгой на полочку «остросоциальных», — начали как будто разочаровываться во мне.

А из двух рассказов, которые были напечатаны в молодежном журнале как раз перед моей встречей с Саниным, один (шестнадцатилетней давности) был вдруг включен в альманах лучших рассказов 1977 года (а не 1961-го, в котором он был написан).

Вообще мистика получалась. Я «выходил к читателям» с рассказами многолетней давности, они принимали их за сегодняшние, я, значит, как бы говорил с ними из прошлого, хотя существовал сегодня… Да разве с одним со мною происходило такое?

В популярном молодежном журнале едва не вышла одна из повестей — та, которую «зарубил» за год до того один «доброжелательный критик» — зарубил, заботясь о моей «литературной судьбе» и «тематической последовательности». Заведующая отделом прозы журнала, наоборот, прочитав рукопись, позвонила мне сама — из дома, утром, в нерабочий день! — и сказала, что повесть ей нравится. Такое в последнее время как-то не принято у нас, и, естественно, я был растроган ее звонком. Однако зам. главного и ответственный секретарь журнала все же не сочли возможным опубликовать ее и решили ограничиться двумя рассказами. Ей, повести, суждено было лежать без движения еще девять лет…

Что ни публикация — то прорыв из окружения, побег из плена. Прорваться сквозь плотный строй редакторов, за которым грозно стоит армада невидимых, но весьма ощутимых литературных начальников, — это и есть прорыв из окружения. Читатели и не подозревают, как часто в разорванности, невнятности печатного текста виноваты не только авторы. Есть, конечно, и хорошие редакторы, но сколько же таких, которые относятся к нашему тексту так, словно писал его их заклятый враг или скрытый злоумышленник, которого надо вывести на чистую воду и обезоружить! Да ведь и неудивительно: именно в таком ключе и призывают их относиться к нам те, от кого зависит маленькое служебное благополучие маленьких функционеров, находящихся как бы между молотом и наковальней. Удивляться нужно не тому, что они что-то губят. Удивляться и радоваться нужно, когда они хотят сохранить и донести до читателя живые чувства и мысли. Честь и слава таким поистине мужественным людям!

Был и еще один успех, на первый взгляд, очень серьезный. Хотя не знаю, можно ли назвать его в полном смысле слова успехом.

Каспарова выпустили из тюрьмы! Выпустили, правда, после врачебно-психиатрической экспертизы, но не посадили в клинику для душевнобольных, а выпустили на свободу!

Его выпустили, хотя был он теперь, судя по многим свидетельствам, сломан. Стал бы он теперь вмешиваться так, как когда-то в «Дело Клименкина»? Не знаю…

Думаю, что это все-таки результат действия Санина, хотя точно установить трудно. Насколько мне известно, ни главным редактором газеты, ни Чары Аллаковым не было предпринято никаких шагов. Санин же, по его словам, звонил туда и ссылался на то, что написана уже повесть и что действия туркменского «правосудия» в отношении Каспарова могут вызвать — и вызывают! — нежелательный резонанс «в определенных кругах московской интеллигенции»…

Да, воистину неисповедимы пути. Срок дали не по закону, выпустили не по закону.

И все-таки «Высшая мера», оставаясь ненапечатанной, сыграла хоть какую-то положительную роль, думал я. И утешал себя этим отчасти.

О ХЛЕБЕ И ПЕСНЕ

Когда кончается какой-то очередной мрачный период истории и начинается его осмысление, то первая мысль, которая обычно приходит в голову: вы, то есть мы, виноваты сами. Мы не боролись.

Боролись! Всегда, во все времена и в любых условиях были Каспаровы, Касиевы, Беднорцы, Румеры — люди, которые оставались верны себе и даже действовали в меру своих сил. Да вот беда: то самое «молчаливое большинство», которое подчас так любит поговорить о нравственных идеалах друг с другом, тет-а-тет, когда их никто больше не слышит, те самые «сослуживцы», «приятели» — либо трусливо отмалчивались на собраниях и в кабинетах, либо, имея свое мнение, были «решительно с ним несогласны». Не потому ли и гибнут борцы в первую очередь, что верят трусливому большинству, а потом бывают преданы им же? Не потому ли и борцов стойких гораздо меньше, чем хотелось бы: раз-другой обожжешься, в третий-то подумаешь, лезть ли?

Сейчас появляются уже и не только публицистические, газетные статьи, но и повести, и романы о падении нравов, о том, что «спящий разум рождает чудовищ», об инфляции человеческих ценностей. И при всем уважении к этой «обличительной литературе», к полному согласию с тем, что она необходима, хочется сказать: обличения не выход! Обличения, наказания, воздевание рук — эти весьма привычные, весьма принятые в обиходе человеческие действия хотя и дают некоторую разрядку, некий даже катарсис гражданскому чувству, однако же они весьма поверхностны. Они, в общем-то, даже опасны. Опасны потому, что как бы выводят из-под очистительного огня критики и обличения и самих обличающих, и тех, кто, соглашаясь с ними, точно так же воздевает в отчаянии и проклятии руки.

В общественном зле всегда виноваты все. Одни действуют, другие позволяют.

Разная, конечно, доля вины у разных людей. Психологам и криминалистам известно: жертва преступления несет свою долю вины за то, что преступление совершилось. Не говоря уже о свидетелях. И об атмосфере, которая — это уже определенно — создается всеми. Очень часто вина жертвы состоит в том, что ей не хватает достоинства. Множество случаев известно, когда именно недостаток достоинства, именно патологический, далеко не всегда соизмеримый с опасностью страх провоцировал на преступление… Ни в коем случае не оправдываю преступников — с ними вопрос ясен и так. Не говорю и о тех, кто бороться просто не в состоянии.

Чем руководствовались «положительные» герои «Дела Клименкина», какое качество обусловливало меру их «положительности» в деле восстановления справедливости? Только достоинство. Потому Каспаров поехал сначала в Ашхабад, а потом в Москву искать правды, что его естественное чувство человеческого достоинства не могло мириться с тем, чему невольным свидетелем он стал. Потому Румер трижды посылал корреспондентов в Мары, а потом звонил Баринову, да и после, когда Клименкина уже освободили, посчитал необходимым, чтобы кто-то написал об этой истории и чтобы газета опубликовала. Потому Касиев не мог не написать своего особого мнения. Потому и Сорокин составлял «простыню», ибо его достоинство мастера своего дела, квалифицированного юриста, не могло мириться с неясностью, с неопределенностью его позиции по отношению к туркменским событиям. Потому и Светлана Гриценко не в состоянии была отвернуться от человека, который попал в беду, хотя ей — как и всем перечисленным — было невыгодно поступать именно так. Невыгодно из корыстных, материальных соображений. Но абсолютно необходимо с точки зрения других соображений, нематериальных. С точки зрения человеческого достоинства. С точки зрения не «хлеба», а «песни».

У нас принято считать: не до красоты сейчас, не до «высших материй», сначала накормить людей досыта надо. Мол, «будет хлеб, будет и песня». Уверен: наоборот! В убогой, удручающей погоне за сытостью мы утрачиваем самое главное — систему истинных ценностей. Мы поклоняемся не красоте человеческих отношений, а желудку. Но этот господин, как известно, ненасытен. И тем более алчен он, когда его ставят на пьедестал. Однако всякий орган предназначен природой для определенной роли, и искусственная, надуманная перемена ролей ни к чему хорошему, естественно, привести не может. Сколько мы знаем случаев, когда именно «песня» спасала людей! Да ведь «песня» как символ духовного здоровья, чести, достоинства, солидарности человеческой — лучший помощник в труде по добыванию хлеба. Мы собираем немало хлеба со своих полей (хотя с тех же самых полей могли бы собирать гораздо больше, если работали бы с любовью, с песней), но одна четверть — подчеркиваю, одна четверть, а по анализу наиболее трезвых экономистов, даже больше: одна треть собранного хлеба гибнет при перевозках, неправильном хранении и нерациональном использовании! И это естественно. Потому что нет песни. Потому что скучно это — служить желудку в первую очередь, а порой — только ему. Потому что искажена система ценностей.

Увы, не то проповедовали нам долгие, долгие годы. Не потому ли и «отрицательные» герои «Дела Клименкина» просто не в состоянии были понять «положительных», искренне не могли взять в толк, чего же добивается Каспаров, Беднорц, корреспонденты газеты, Верховный суд СССР? Ведь «хлебной» выгоды положительные герои как будто бы не имели…

Не понимали. Искали в действиях «положительных» мотивы, понятные, доступные им, «отрицательным». Не находили. И действовали. Понятие же человеческого достоинства — основополагающее понятие человеческой нравственности — было им, очевидно, неведомо. Не внушили. Не воспитали.

Увы, достоинство роскошью стало. Не каждый, далеко не каждый может позволить себе его иметь. Дорого расплачиваться за него, вот в чем дело.

Мы говорим теперь: «перестройка». Да перестроится ли от одних уговоров Жора Парфенов? Перестроится ли Джапаров? Бойченко? Ахатов? Никогда. Разве что на словах. Нужны не разговоры о перестройке, не уговоры. Нужна атмосфера. В которой «презумпцию» получают не бойченки, а беднорцы. И не потому, что нужна беднорцам какая-то привилегия. Им привилегии не нужны, потому что они и так работают лучше. Нужно, чтобы не было привилегий у бойченко и милосердовых, какими бы «высокими» словами эти привилегии ни подкреплялись. Нужно, чтобы вообще привилегий не было. Тогда и получит презумпцию главное — человеческое достоинство. Которое заложено в самой человеческой природе.

Проходят «героические» периоды истории, утихает шум, вызванный каким-то трудовым или ратным подвигом. И на поверку оказывается, что не производство какой-то невиданной груды вещей, не постройка какого-то необычайно высокого здания, не изобретение сногсшибательного оружия, не даже количество убитых людей, животных или срубленных деревьев имело значение для людей. А достоинство. Человеческий нравственный потенциал, пронесенный сквозь бури и штормы «героического» периода. Вечный огонек человечности.

Вещи и здания создаются и разрушаются. Человеческое начало остается. Только оно и имеет настоящую цену — человеческое достоинство. Истинные герои времени те, в ком оно сохранилось. Им и перестраиваться не надо.

РАДОСТЬ

«Есть только одна великая сила, и эта сила — радость», — сказано древними мудрецами. Как понял я эту истину!

Ошибка думать, что, несмотря на все свои мытарства, часть из которых я описываю здесь (часть, конечно, только часть!), я только и делал, что, ныл, подсчитывал свои обиды, наливался злостью и так далее. Ничего подобного! Радостей было не меньше. На первый взгляд может показаться, что это не относится к «Делу Клименкина» и моей повести. Относится!

Забегая вперед скажу: рукопись «о букашках» наконец была издана — через восемь лет после написания…

Да, долго, долго приходилось ждать, но ведь были и другие радости. Ну вот, например… Я не только фотографировал, но внимательно наблюдал природу, и вот что интересно: это успокаивало. А вернее, так: заставляло и на нашу жизнь взглянуть философски. Ведь в природе постоянно идет так называемая «борьба не на жизнь, а на смерть» между хищниками и жертвами. Казалось бы, мир давно должен погибнуть от жестокой этой борьбы. Но нет! Он не только не гибнет, а наоборот — процветает! Количество видов животных и растений планеты, при всем гигантском многообразии, не только не уменьшалось до вмешательства человека, но постоянно росло!

Частенько принято считать природу «аморальной», чуть ли не «безнравственной». Но почему? «Безнравственность» ее разве в том, что нет надуманных и противоестественных привилегий ни для кого — побеждает наиболее сильный, то есть жизнеспособный. Побеждает жизнь, а не смерть, идет постоянное совершенствование организмов. Что ж тут плохого, что безнравственного? Разве объективность оценки — честную борьбу, свободную соревновательность — можно назвать безнравственной?

И что можем противопоставить природной «безнравственности» мы, люди? Уж не изобретение ли всевозможных «теорий», провозглашающих превосходство одних людей над другими, которое нужно к тому же утверждать силой?

История человечества переполнена борьбой одних против других именно в защиту этих теорий — то «крестовые походы», то претензия на «мировое господство», то «во имя чистой расы»…

Интересно, что в природе животные никогда не объединяются против себе подобных, им не свойственна «идейная» ненависть. Хотя в последнее время стали замечать: собаки, брошенные людьми, объединяются в стаи — и это самые страшные и весьма коварные хищники, и возникают как будто бы серьезные распри уже между стаями… Распри между стаями.

Да, только вмешательство человека — «венца вселенной», «разумного существа»! — привело все живое — и хищников, и их жертвы — на грань исчезновения. Наша социальная дисгармония, ворвавшись в этот сложившийся за миллионы лет ансамбль, ведет его, как видим сейчас, к полному краху. И без атомного пожара, кстати, мы прекрасно справляемся с задачей уничтожения природы, отравляем реки, моря, атмосферу, истребляем животных и зеленый покров Земли — все, все готовы мы стереть с лица планеты, всякую жизнь — и себя в том числе! — а во имя чего? Не ради ли бессмысленного, противоестественного возвышения своего ничтожного естества (случайного скопления клеток!), не ради ли торжества бредовых идей, родившихся в очередном мозгу, претендующем на обязательное господство, на истину в конечной инстанции? И — самому погибнуть! Только бы ни за что не уступить, только бы настоять на своем, только бы не признаваться в ошибке…

И это — высший разум? Это — венец творения? Это — высшая нравственность?

Да, разум, отравленный гордыней, дает нам возможность уничтожить всех и все, но вот ведь что удивительно! Тот же самый разум, как только ему удается освободиться от ослепляющей, оглушающей гордыни, подсказывает: смотрите! Смотрите вокруг себя! Обратите же внимание на окружающий мир, мир живого на планете Земля! Он прекрасен. Он здравствует и процветает, несмотря на бесконечную борьбу внутри него, несмотря на непрекращающуюся битву «клыков и когтей»! А может быть, благодаря ей? Борьба-то, оказывается, не на смерть, а на жизнь.

И чем больше я наблюдал и изучал жизнь природы, тем яснее видел любопытные параллели. У нас ведь тоже — хищники и жертвы, паразиты и хозяева, травоядные и плотоядные, мухи и пауки, бабочки и паразиты-наездники и так далее, и так далее… Стоит задуматься!

Но больше всего радости приносила, конечно же, красота. Таинственная, всегда таинственная красота цветка, крыла бабочки, паутины в каплях росы, обыкновенного листа растения, дерева, морозных узоров, облаков, моря! Отзвуки, отзвуки таинственной вселенской гармонии… А кажущиеся подчас прямо-таки фантастическими способности живых существ? Особенно маленьких, как правило, не замечаемых нами по привычке к невнимательности: насекомых, пауков… Самец бабочки сатурнии, к примеру, находит самку на расстоянии в полтора десятка километров при помощи своих усиков-антенн — беспроволочный телеграф любви. Самка наездника-мегариссы, также при помощи усиков, «видит» хитросплетение ходов личинок рогохвоста сквозь толщу березового ствола — рентгеновский аппарат, локатор, телепатирующее устройство? Самка травяной тли обладает феноменальной способностью к размножению: в течение одного только года потомство одной только крошечной особи — если бы оно все сохранялось и хватало пищи — покрыло бы земной шар сплошным слоем толщиной в полметра; не менее фантастична и способность размножения термитов, самка которых живет до восьмидесяти лет, откладывая каждый день сотни яиц! Паукам, этим крошечным восьминогим созданиям, присуща, оказывается, индивидуальность — в укор некоторым из двуногих! — и есть такие, вполне серьезные зоопсихологи, которые считают, что маленьким этим монстрам присущи зачатки разумной деятельности… В микроскопическое семя эвкалипта, как известно, «втиснуто» огромное дерево, которое, в свою очередь, может дать жизнь миллионам новых деревьев. Семена лотоса, найденные археологами после того, как они пролежали в недрах земли тысячелетия, сохранили огонек жизни и дали всходы… А взаимоотношения некоторых жуков, например, которые могут быть образцом самопожертвования и бескорыстной родительской любви? Это ли не наталкивает на размышления? А факт, что среди муравьев, этих «общественных» насекомых, есть как «положительные» герои — скотоводы и земледельцы, так и «отрицательные» — авантюристы, обманщики и даже… наркоманы… А сложнейшие превращения-метаморфозы в течение жизни, например, у бабочек, пчеложуков, жуков-маек? Да ведь несмотря на то, что ученые изучают этот мир давно и упорно, загадок там все еще не счесть!

Ну, так и что от того, что долго не печатали мои книги обо всех этих чудесах, не публиковали цветные слайды? Я-то видел это, беспрепятственно путешествовал в джунглях трав, рассказывал и показывал другим… Окно в чистый мир, без редакторов, начальников, свободное путешествие! Разве это не радость?

Не только радость. Спасательный круг.

А у нас тем временем…

ДЕПУТАТ

Весной 1979 года позвонили из секретариата Союза писателей и сказали, что выдвигают мою кандидатуру в депутаты районного Совета. Вот уж чего никак не ожидал.

«Вся власть Советам!» — святой лозунг, мы помним его из нашей истории. Одно из условий социалистической демократии. Ну, что ж, подумал я, если выберут, буду честно исполнять гражданский долг. Загадкой, правда, было для меня мое выдвижение. Ничего не печатают, хотя и продолжают пока хвалить за давнее прошлое. А теперь вот и в депутаты. Ведь после выступления на пленуме прошло два года, после публикаций в «Правде» и того больше, книга вышла пять лет назад, а маленькие журнальные рассказы остались без внимания критики, так что и они не в счет.

И стал я депутатом. Предварительно — на встрече с избирателями, бойцами военизированной охраны Министерства финансов, — говорил, что наша с ними работа похожа. И та и другая связана с разъездами: у них охрана перевозимых сумм, у меня — командировки. И та и другая работа представляет опасность для тех, кто ею занимается. Так что мы в какой-то степени даже коллеги.

Прием избирателей заменили для меня периодическими — раз в месяц — выступлениями перед бойцами, которым я рассказывал о своих творческих планах и показывал слайды.

Вообще депутатство — тема особая, она требует отдельного разговора. И все же это соотносится с темой повести. Коротко можно сказать так: сессии, проводимые раз в два-три месяца, были чистейшей формальностью, мы слушали заранее заготовленные речи и единогласно голосовали за резолюции, также написанные заранее. Исполнение «наказов избирателей» сводилось, например, к открытию лишнего киоска на одной из улиц или к реставрации старого памятника. Иногда с огромным трудом удавалось «выбить квартиру» для человека, которому квартира и так полагалась по нашему, советскому закону. Постепенно мне открылась удивительная картина: даже у председателя исполкома райсовета не так уж и много прав, к тому же район весьма ограничен в средствах, а затрата их тоже требует множества согласований и специальных решений вышестоящих властей.

Так не хотелось, чтобы и мое депутатство осталось простой формальностью! И я задался целью организовать клуб. Клуб интересных встреч, к примеру, то есть клуб общения, чтобы людям района было где послушать других, поговорить самим, найти, может быть, новых друзей. О полезности открытия таких клубов говорили еще в период после XX и XXII съездов партии, потом эта инициатива заглохла, но периодически возрождалась опять. В райисполкоме эту идею поначалу горячо поддержали, нам удалось даже провести три встречи, и название новому клубу дали: «Добрый вечер». Мои избиратели также с энтузиазмом восприняли идею клуба — ведь бойцами были главным образом молодые ребята! Однако… Получилось так, что, поставив, очевидно, жирную галочку об организации нового клуба, отдел культуры исполкома потерял желание возиться с нами — мы ведь требовали внимания к себе, помещения! — перестал нас поддерживать, а мою кандидатуру на следующие выборы не выставили. Клуб; разумеется, тихо скончался, у меня же остался материал для очередной повести — сатирически-юмористической, — которую так и назвать можно: «Клуб». В кавычках.

Еще только одна деталь. В нашей депутатской постоянной комиссии по культуре был один человек, который ни разу не сказал ни слова ни на заседаниях, ни на сессиях, хотя приходил аккуратно. Большой, добродушный, молчаливый мужчина. Оказалось, что его выбирали депутатом уже… восьмой раз подряд. Двадцать лет, значит, просиживал он молча, исполняя тем самым, значит, свой гражданский долг. И мне доподлинно известно, что его выдвинули тогда опять — на следующий, девятый срок… Возможно, он и сейчас в депутатах.

Не выдвигали же из нашей комиссии на новый срок только двоих: меня и председательницу, директора школы, которая вместе со мной активнее других поддерживала идею клуба. И название-то, кстати, как раз она придумала и даже предоставила актовый зал своей школы для первой клубной встречи. Слишком активно, видимо, проявили мы свои депутатские полномочия, слишком выбились, очевидно, в непонятную сторону из аккуратного общего строя.

Ну, в общем, бог с ним, с депутатством и клубом, нет так нет, это, в конце концов, не мое прямое дело. А вот совсем грустно-то было, что «Высшая мера» так и лежала в рукописи. К тому времени уже… шесть лет. Она побывала почти во всех толстых журналах. Хвалили. Но не печатали.

Да, годы шли. И по-прежнему звучали у нас в разных залах «аплодисменты, переходящие в овацию», когда «все встают», по-прежнему каждый шаг, каждое малейшее действие ничем не примечательного человека, не знаю уж по каким причинам, вознесенного на вершину общественной остроконечной пирамиды, преподносилось как откровение, как истина в самой последней инстанции, вызывающая едва ли не слезы умиления. Миллионы, миллиарды печатных страниц, бесконечная череда волн эфира заполнялись словами, почти не имеющими смысла, забытыми тотчас же, как только человек покинул вершину. Да им и тогда, когда они звучали, собственно, не придавалось значения… Но тысячи и тысячи писателей, журналистов, редакторов, подвизающихся на ниве слово- и звукотворчества, сотни тысяч фотографов, художников, музыкантов, печатников, техников множества областей работали не на то, чтобы действительно собрать большой урожай зерна, которого нам так не хватало (отчего и вынуждены были все в больших количествах ввозить из-за рубежа), не на то, чтобы умножать стада скота и решить наконец затянувшуюся продовольственную проблему, не на то также, чтобы построить дома, в которых было еще столько остро нуждающихся, нет. Они работали на атмосферу. Атмосферу искаженных ценностей, замалчивания правды, создания искусственных фетишей, которые вопреки фактам поддерживали бы существующий порядок вещей. Они работали как раз на то, чтобы государство наше не в состоянии было исправлять ошибки.

Типична история с «Высшей мерой», все больше и больше я убеждался в этом. Типична.

СОБРАНИЕ В РЕДАКЦИИ ГАЗЕТЫ

Но вот вновь вмешались законы природы, и власть сменилась.

Начались новые веяния, и однажды некоторых писателей-публицистов Москвы собрали в редакции «Литературной газеты». Пригласили на это собрание и меня.

«Высшая мера» все еще «стучала в мое сердце», да и не только она, а и другое, о чем частично удалось здесь сказать. И когда в начале собрания произошла заминка — никто не решался выступить первым… — я поднял руку и попросил слова. Извинившись за то, что выскочил первым, я заявил, что очень уважаю и люблю эту газету, но именно потому и вынужден констатировать с грустью, что счет у нас с «Литературной газетой» 2:4. Не в нашу общую пользу. То есть из шести материалов, написанных специально для нее, напечатано только два, а четыре возвращено, причем среди этих четырех — повесть, над которой я работал в общей сложности около года, причем половину срока — по конкретным заданиям редакторов. И дело не в том, что я не получил за свою работу ни рубля — хотя можно ли представить себе рабочего, которому не платили бы зарплаты за полугодовую работу? — дело в том, что зло осталось безнаказанным, добро не поддержано, и по меньшей мере один честный человек в результате уже очень серьезно пострадал. И почему это все происходит? Разве есть что-нибудь вредное в этой повести, разве есть в ней неправда? И ведь почти все сотрудники газеты отзывались о ней положительно. В трех других ненапечатанных очерках нет такой остроты, как в повести. Допускаю — в них форма не совсем соответствует той, что принята в газете; но разве так уж необходимо стремиться к тому, чтобы все очерки по форме были единообразны?

Некоторые из выступавших потом меня поддержали, но главный редактор в заключительном слове говорил жесткие слова явно в мой адрес, хотя и не называя меня конкретно.

Мне же хотелось добавить, что правду враги и так знают, а замалчивание (ее особенно) помогает нашим самым страшным врагам — внутренним, то есть всем тем, кто злоупотребляет властью и положением ради корыстных целей, — эксплуататорам, циникам, ренегатам, хищникам. Разве это не так? Хотелось сказать, что эти, внутренние враги, словно раковые клетки в организме, безудержно разрастаются именно в атмосфере замалчивания, а внешние наши враги это хорошо знают и радостно ждут, когда наступит летальный исход. II еще хотелось добавить: где это видано, чтобы вместо диагноза и лечения врач надевал больному розовые очки и уверял его, что он абсолютно здоров?! Ведь ясно же, что есть только один способ улучшить жизнь — посмотреть ей в лицо…

Правда, иногда такое все же говорилось теперь. Иногда даже об этом писали в прессе. Но ничего, в сущности, не менялось.

ПИСЬМО

В мае 1982 года вернули сразу две рукописи, из двух издательств. Обе представляли собой сборники повестей и рассказов. Один из них включал и «Высшую меру». Вернули, естественно, с отрицательными рецензиями.

Год я переживал, приходил, как говорится, в себя, но потом интересная мысль пришла в голову. В новый сборник, отданный опять в уважаемое издательство, включил я повесть и два больших рассказа, которые уже были опубликованы и стяжали кое-какие лавры. Причем авторитетные.

Ни рецензент, ни редактор, конечно же, откликов не читали, а если и читали, не помнили. Да ведь и то правда: давно книжка первая вышла.

И как же любопытно было теперь читать их полный разнос того, что когда-то так лестно для меня оценивалось в центральной прессе! Любопытно, но и грустно, конечно. «Как же тем-то приходится, у кого нет моих козырей? Как же молодым-то нашим? С такими рецензентами, с такими редакторами…» — думал я.

И решил писать письмо. Можно бы, конечно, просто сходить к какому-нибудь начальнику, пожаловаться, рассказать. Но у нас документы любят. Которые можно к «делу» подшить.

Значит, надо составить умный, доходчивый документ. Этакую, увы, жалобу. С ней и идти.

Главный замысел: сопоставить. Во-первых, что говорится с трибун о «работе с молодыми», с одной стороны, и что на самом деле происходит — с другой.

Во-вторых: что пишет центральная наша пресса по поводу некоторых произведений, и что — «внутренние» рецензенты и редакторы.

Как хочется и письмо здесь привести полностью! Два месяца с лишним я его сочинял — как раз повесть написать можно бы. Переделывал несколько раз. Двадцать с лишним страниц получилось.

Да, нельзя не процитировать его, хотя бы совсем немного. Ведь это — тоже документ…

«Мне нравится этот рассказ… В нем ярко и точно написана заводская среда — не только шум и грохот моторов, скрежет конвейера, запах подгоревшего масла, теплые и упругие волны нагретого работой воздуха, но и те короткие общения между мастеровыми за конвейером или в курилке… Все это написано умело, рукой уверенной и, главное, правдиво до последней степени… Эта, казалось бы, непонятная радость, это чувство бескорыстной симпатии к мотору-«подкидышу» и есть та рабочая совесть, которая движет поступками истинно мастерового человека…»

Но что это? — думаете, наверное, вы, прочитав. Где же тут разнос? Да ведь не из внутренней рецензии это и не из редакторского заключения — из прессы. Опубликованный сначала в журнале, а потом вошедший даже в книгу критических статей, отзыв одного из самых уважаемых наших писателей.

«…В его повествовании и особенно именно в «Подкидыше» много прямой теплоты, человечности, задушевности; груда железа — старый мотор — воспринимается сквозь призму мягкого человеческого сердца. Рассказ трогает…»

И это из центральной прессы тоже. И о том же рассказе.

А теперь из заключения старшего редактора самого престижного издательства нашей страны:

«Рабочий Фрол из «Подкидыша», взявшийся за доделку брошенного двигателя, наделен отрицательными чертами: бывший фронтовик, он «соображает на двоих», напропалую курит, «забивает козла», ссорится с женой. Его совершенно не интересует митинг, видимо, антивоенный…»

И далее в таком же духе.

А вот мнение рецензента о повести, которая называется «Переполох» и которая когда-то — лет пятнадцать назад — была даже набрана, получив «добро» А. Т. Твардовского, в журнале «Новый мир»:

«…Особенно противоречит правде жизни поведение ее (комиссии. — Ю. А.) председателя, старого партийца, персонального пенсионера Нестеренко. Он ни от кого не зависит, никто ему уже теперь соли на хвост не насыплет, зачем же ему топтать свою совесть старого коммуниста, зачем выступать в роли прислужника разным делягам и высокопоставленным чиновникам?

Вызывает удивление и другое. Несколько лет подряд у всех на глазах в СУ-17 орудовали жулики, занимавшиеся приписками, очковтирательством, самопремированием, плевали на качество работ и все эти несколько лет неизменно, из квартала в квартал… получали Красное знамя. И если бы не анонимка, вполне вероятно, с горечью подсказывает автор, и продолжалось бы все в том же духе. Да и концовка не слишком обнадеживает.

Нет, переполох, по всей видимости, ничего не изменит…»

«В повести нет ни одного положительного героя… и нет уверенности, что очковтиратели будут разоблачены», — это уже резюмирующее мнение редактора.

О «Высшей мере» отзыв обоих — и рецензента, и редактора — был в том же духе, но она не была пока опубликована, и сопоставлять было нечего. Но не удержусь все же и приведу вывод рецензента:

«Может такое быть? Всякое случается. Но надо ли во всей неблаговидности показывать подобную «взаимовыручку» национальных судебно-следственных работников, их аморальный облик и профессиональную несостоятельность? Нужно ли подвергать сомнению незыблемые принципы, свойственные советскому законодательству, советскому праву, советскому суду?»

Очень любопытной была концовка редакторского заключения, которое в общей сложности занимало пять с половиной страниц на машинке (на четыре повести и девять рассказов):

«У меня создалось впечатление, что автор, представляя сборник, вовсе не рассчитывал на его прочтение другими людьми, так пишут только для себя».

Я долго ломал голову над тем, что это значит, но так и не понял.

Итак, письмо было написано. Но куда, к кому с ним идти? Или куда послать? Сначала хотел повсюду. В ЦК, в Госкомиздат, в редакции газет и журналов. Ведь ясно же, что в такой атмосфере и возникает у тех, кто обладает хоть маленькой властью, возможность делать свои дела, печатать своих, друг друга («перекрестное опыление»), брать всевозможные взятки. То же самое! То же самое, что было в «Деле Клименкина»! Виновен — без внятных доказательств. И если не по лжесвидетельству явному, то по некомпетентности «следователя» и «суда»…

Долго раздумывал я и наконец решил отнести письмо — для начала — первому секретарю нашей, Московской писательской организации.

И отнес.

Не буду описывать реакцию на мое письмо. Скажу только, что резонанс был. Мне повезло. Сравнение рецензий и редзаключения с тем, что было опубликовано в прессе, и на самом деле оказалось впечатляющим.

Две важные встречи состоялись у меня в издательстве. Одна — с новым заведующим редакцией русской прозы. Другая — с директором.

Оба приняли меня доброжелательно.

— Говорят, что ваши вещи мрачны и пессимистичны, — сказал директор, но вовсе не в безапелляционном, а, скорее, в вопросительном тоне, ибо он, конечно, ни одной из них не читал.

— Это явное заблуждение, — возразил я совершенно искренне. — Ведь оптимизм не в том, чтобы надевать розовые очки и стараться обмануть себя и других бодренькими рассуждениями. Оптимист не тот, кто в страхе отворачивает глаза от пропасти, рядом с которой идет, и прячет голову под крыло, как страус. Оптимизм — это мужество. Активное мужество. Попытка не отворачиваться от пропасти, а преодолеть ее. Тот же, кто надевает розовые очки и лжет, — это как раз истинный пессимист, ибо он боится.

— Знаете, — сказал директор доверительно, очевидно, не до конца поняв меня или не желая показать, что понял. — У нас ведь и так столько безобразий и глупостей! Если мы с вами еще будем о них писать и печатать…

— Да ведь от безобразий и глупостей избавляться надо! — опять возразил я. — И потом, если уж на то пошло, у меня полно положительных героев. Не внешне положительных, а на самом деле.

Расстались мы дружески.

И вообще все было теперь по-другому. Нашелся умный, квалифицированный рецензент. Он особенно поддержал в сборнике «Высшую меру». А вторым рецензентом стал юрист, доктор юридических наук.

И редактор нашелся хороший, вот ведь как бывает! С ним мы и решили, что для подкрепления «Высшей меры» — которая, по его мнению, была наиболее трудной для прохождения, — необходимо еще раз заручиться поддержкой Верховного суда СССР.

Отнес я вновь «Высшую меру» Валентину Григорьевичу Сорокину, потом она попала к его начальству, и хотя позиция Верховного суда по отношению к публикации не была слишком уж положительной, но они категорически не возражали. А это — самое главное. Единственное обязательное условие было — изменить фамилии их работников. Что я и сделал, оставив в неприкосновенности лишь имена и фамилии некоторых положительных героев и посвятив повесть памяти З. А. Румера.

Сборник включили в план.

ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА

И наконец «Высшая мера» вышла! Не в газете, не в журнале даже. И не отдельным изданием — в сборнике. Через девять лет после написания. Очень маленьким тиражом.

Но все же это была победа, хотя, конечно, не слишком большая.

С каким нетерпением я ждал откликов. Ведь стольких людей трогала она, когда была в рукописи! И так хотелось пусть не похвал, но разговоров, размышлений, сопоставлений, выводов… Такой все же нелегкий путь пройден.

Увы.

Прошел год после выхода сборника. Раскуплен он был, насколько я знаю, мгновенно. Официальных откликов не было. Не было рецензий. Ни одной.

В чем же дело? Я опять ничего не понимал. Хвалите, ругайте — но не молчите же! Не для того же я писал и упорно старался «пробить», чтобы просто увидеть ее напечатанной. Ведь я о важном писал, о том, что всех задевает. Что с каждым может случиться!

Как всегда, я внимательно читал газеты и видел, что другие времена настают. Теперь можно! Ведь есть же здесь, о чем поговорить! Ну, о самом «Деле Клименкина», например. О механике. Об атмосфере. О «когда бездействуют добрые»! Увы.

И по-прежнему — по-прежнему, несмотря на объявленную «перестройку»! — шли панегирики на книги литературных начальников… А о «Высшей мере» — ни слова. И «Литгазета» молчала — о своем же, так сказать, «детище»!

Да, странное было у меня положение. Странная победа.

Так в чем же дело? Далек я от мысли считать это каким-то «заговором молчания». Все, наверное, гораздо проще.

Моя жена, совсем молодая женщина, которая была со мной на обсуждении сборника в Доме литераторов и вообще в курсе моих дел, сказала:

— Неужели тебе не ясно? Просто никому ни до кого нет дела. И вообще никому нет дела до дела. Каждый занят исключительно собой.

Молодое поколение, при всей своей вполне вероятной поверхностности и неискушенности, все же иной раз видит истину быстрее, чем мы, люди более зрелого возраста. Они меньше, чем мы, склонны к предвзятости и видят то, что есть на самом деле, а не то, что хотят видеть. Но не права она все же, не права! Знал я, что не права, а вот как доказать ей, не знал.

Да ведь не в рецензиях, не в обсуждении между своими дело. А просто вижу: не кончилось «Дело Клименкина» и все то, что описано в повести «Высшая мера». Продолжается… И нет пока еще настоящей победы. «Эстафетная палочка» все еще в руках у меня.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРОШЛОМ

И вот теперь — после апрельского (1985 г.) Пленума ЦК и XXVII съезда партии нашей — читаем мы в газетах, а в «Литературной газете» особенно, о множестве историй, подобных «Делу Клименкина», или моей истории с Жорой Парфеновым, или о мучительно долгом прохождении (а то и вовсе невыходе) рукописей, фильмов, спектаклей, о коррупции, местничестве, групповщине, бездарности и бессовестности руководящих работников и равнодушии, пассивности, замороченности «приятелей» и «сослуживцев». О многом. Очень, очень похожем.

Вот в Азербайджане некий замполит Алиев подвергся травле «на высшем уровне» за то, что восстал против взяточничества в органах внутренних дел своей республики. Был уволен, попал на скамью подсудимых, боролся, но… И спас его журналист — только благодаря очерку в «Литературной газете» был дан «обратный ход» делу, а вовлечено уже было в эту историю множество людей… Да ведь это же во многих отношениях один к одному — «Высшая мера»! — думал я, читая.

Вот где-то в Сибири инспектор Архстройнадзора — единственный из многих — не захотел мириться с халтурой и очковтирательством в строительстве. И, конечно же, его сначала травят, а потом, найдя предлог, увольняют с работы… Но опять же никак что-то не восстанавливается справедливость — даже после опубликования статьи! — не наказаны виновники, порядок вещей — атмосфера — остается все той же, хотя о реально существующем инспекторе даже пьесу пишут, и она идет в театрах!

Вот на скамью подсудимых сажают целую группу работящих, честных людей — в свое время они, не щадя сил и времени, спасли целый город от гибельного наводнения, которое угрожало городу в результате не просто ошибки, а преступной халатности строительного начальства — и это начальство, получившее повышение, несмотря ни на что, подтасовывает факты, идет на все, лишь бы посадить спасителей города и тем самым как бы реабилитировать свое, вообще-то говоря, чисто преступное прошлое…

Вот — опять же в Азербайджане, в одном НИИ — «маленького роста, элегантно одетая и сдержанная в каждом слове» женщина, зеленые глаза которой «будто излучали свет», поднимает голос против одного только явного бездельника, хотя и начальника лаборатории, которого «давно бы надо выгнать». И что же? За бездельника вступается директор института, очевидный его «брат по духу», и… пошло-поехало. Ситуация, в сущности, гроша ломаного не стоит, женщину надо поблагодарить, во всем разобраться и бездельника выгнать (как и директора), если все так, как говорит женщина, — это в интересах всего коллектива и в интересах государства, казалось бы, тоже! Но… Атмосфера такова, что ни интересы всех, ни интересы государства не могут на деле перевесить интересов одного только ничтожного человека — бездельника, интригана, плагиатора, мелкого жулика. Никто и не пытался разобраться по-настоящему, закона как будто бы просто нет…

Та же — до подробностей! — механика и в других делах — и тех, что описаны в предыдущих статьях, и в последней: ошибка, вызванная, как правило, некомпетентностью, халатностью, корыстью, эгоцентризмом и т. п. составными частями упоминавшегося уже «джентльменского набора», ошибка одного какого-то человека, обладающего пусть мизерной, но властью, с одной стороны. И… лавина людей, вовлеченных в разгорающийся, словно пожар, конфликт. И еще подробность: сначала «правдоискателя» все же, как правило, поддерживает кое-кто из «приятелей», «сослуживцев», но время идет, наталкивается «правдоискатель» на стенку, и поддерживающих остается все меньше и меньше. А потом и жертвы появляются. Естественно, не в среде тех, с кем «правдоискатель» борется. В среде «правдоискателей».

Но почему же так? Почему?

Автор последней статьи, известная наша журналистка, делая выводы из этой и многих других, знакомых ей «сюжетов мести», пишет:

«Здесь уже не в человеческих страстях дело, а в абсурдных экономических принципах, которые делают брак, плохую работу нормальными и выгодными».

И если бы все те, кто борется с «правдоискателями», то есть обладающие властью начальники, «чувствовали себя хозяевами производства, заинтересованными в реальных результатах труда коллектива, а не просто в цифровой отчетности», положение бы изменилось в корне.

«…У нас — вопрос жизни: сумеем ли мы понятия гласности, демократизма, правды перевести из призывов в повседневную деловую практику? Мучительное противоречие: критика «снизу» пока нерентабельна, напоминает она порой страдания человека, взявшегося в одиночку перекопать неоглядное поле (а его в одночасье мог бы перепахать трактор!), но, с другой стороны, можно ли ждать, пока повсеместно возникнут условия для критики, автоматически исключающие месть? Это сколько же ждать?!

Нет, как бы ни призывали мы истинных борцов к благоразумию, не смогут они терпеть, мириться, молчать… Как же ценны сегодня такие люди! Долг общества — не убить в них веру».

И вот я читаю теперь все это и радуюсь тому, что опубликовано такое, по… Все совершенно верно, прекрасно сказано, убедительно, точно, правильно, да. Но почему же это «критика снизу» пока «нерентабельна»? Почему торжествуют — а нет никакого сомнения, что торжествуют именно они, — зажимщики критики, те, чья деятельность не на благо, а во зло обществу? Почему «режим наибольшего благоприятствования» существует для них? Почему, наконец, торжествуют «абсурдные экономические «принципы»? Или — пользуясь образом автора статьи — почему трактор в одночасье не перепашет поле? Разве не заинтересованы теперь в этом все?

Поразительны газетные материалы и несколько другой тематики — не о «правдолюбцах» и других хороших людях, которых за их правдолюбие и хорошесть начинают азартно и успешно преследовать, а о современных наших «нуворишах», этаких выныривающих иногда из темных недр общества на свет божий — свет гласности — «хозяевах жизни». Не самого крупного масштаба, но многочисленных и очень своеобразных, характеризующих, наверное, самим своим существованием атмосферу нашей жизни. Это директора магазинов (особенно, конечно же, продовольственных, мебельных, комиссионных), директора и закройщики ателье, механики техобслуживания автомобилей, руководящие работники других сфер быта…

Та же «Литературная газета» дважды писала, к примеру, о некой чете из эстонского города Пярну. Он в прошлом начальник автосервиса, потом руководитель городского ремонтно-строительного управления, она — заведующая стоматологическим отделением санатория… Не бог весть какие большие люди, не какие-нибудь выдающиеся производители материальных или духовных ценностей. А вот ведь на виду у всех — сначала соседей и горожан, а потом, после выступления газеты, — на виду всей страны отремонтировали за государственный счет особнячок (хотя какой там отремонтировали — истинно княжеский шик навели) и живут себе в княжеском теремке вдвоем. Хотя положение с жильем в том же городе Пярну аховое… Очередь — под три тысячи… А еще в той статье проскальзывает, что чета эта вовсе не чемпионы, что есть ловкачи и похлестче в том же Пярну. Да что там Пярну! Других городов у нас мало разве?

Ну, в общем, впечатляющих примеров теперь хватает.

Раньше просто замалчивали (как мне директор издательства говорил: «И так столько безобразия и глупостей! Если о них мы еще писать и печатать будем…»). Теперь вот печатают. Открывается постепенно картина… Но…

«ПИСЬМО ОТЦУ»

И опять совпадение-символ…

История с «Делом Клименкина» началась для меня когда-то с опубликованного в газете письма А. Черешнева, отца мальчика, убитого двумя его сверстниками на сибирской реке. Газета опубликовала тогда само письмо (не знаю, с сокращениями ли, но, думаю, с сокращениями и со «смягчением») и комментарии к нему журналиста и специалиста, которые, на мой взгляд, весьма проигрывали по сравнению с письмом.

Но прошло 13 лет — и опять газета, только на этот раз другая — «Комсомольская правда» — пишет о трагедии с (2-летним мальчиком. На этот раз он как будто бы убил себя сам, использовав для этого пояс от своего пальто… И материал в газете теперь называется не «Письмо отца», а «Письмо отцу о смерти сына»… И пишет его не сам отец, а журналист. Обращаясь к отцу… Взяв на себя тягостную и печальную задачу расследовать это самоубийство (или убийство) мальчика — двенадцати лет! — журналист, вернее, журналистка Инна Руденко, едет в командировку (поселок Московской области), встречается с участниками и свидетелями драмы, размышляет… И сначала видит, что никакого убийства не было. Отец-то ведь подозревал, что причина — тягчайшая психологическая травма, нанесенная сыну в милиции, а все-то и было из-за плавленого сырка ценой в 26 копеек, взятого мальчиком в магазине самообслуживания и не оплаченного по рассеянности или пусть даже по шалости… И видит журналист, что ни в милиции, ни где-то еще никаких особенных злодеев не было.

Никто не хотел, естественно, ни смерти, ни даже слишком уж несоразмерного наказания, но…

Но выясняется, по логике вещей, что мальчика все же убили.

На этот раз, правда, не сверстники, а взрослые.

Точно так же, как тогда на реке, равнодушно, холодно, словно бы нехотя. И коллективно.

Сначала кассирша магазина, которая первая заметила и подняла скандал.

Потом директор магазина, к которой отвели мальчика и которая, накричав на него, вызвала милицию.

Потом милиционер «конвоировал» мальчика на виду у всех в отделение…

Потом инспектор детской комнаты по делам несовершеннолетних посчитала своим непременным долгом позвонить в школу.

Повторим: все — из-за сырка плавленого стоимостью 26 копеек.

Хотя при этом все в один голос твердили потом журналистке, что видели: мальчик, в общем-то, хороший, «не такой»…

Но тогда… зачем же?

А просто. Исходя из инструкции. Из функций в той системе взаимоотношений, к которой привыкли.

Постепенно выясняется прямо-таки удручающая картина: ни один из этой цепи, из того «строя», сквозь который прогнали мальчика, даже после того, что случилось, не усомнился. Неужели никто из них, даже плачущих в разговоре с корреспондентом газеты, не думал о мальчике, погибшем за 26 копеек? Да, похоже, каждый думал ТОЛЬКО О СЕБЕ.

О том, что произошла неприятность. Для него лично.

То есть как будто бы чужой жизни, чужой трагедии просто не существует. Есть только своя. И имеет значение только то, что касается лично тебя. И настолько имеет значение, насколько касается. Ни больше, ни меньше.

«Товарищи дорогие, да что же это с нами происходит? — восклицает журналистка. — Чем мы мучимся и чем успокаиваемся, почему даже смерть не пробуждает в нас естественные, нормальные — человеческие! — чувства?..»

Беседующие с ней свидетели-соучастники часто произносят одно характерное слово: «функция».

«Мальчика убили не конкретные люди, а та система, при которой важна инструкция, категория, формула, а не истина. Отчуждение человека от функции, которую он исполняет, человеческого от профессионального, социального от нравственного губительно. Сбивается шкала ценностей — и живая жизнь умирает, остаются одни формулы да категории. Конечно, такая смерть — за пределами здравого смысла, но здрав ли этот здравый смысл? Вот в чем вопрос…»

Да, о «слезинке ребенка» говорил Достоевский. И сколько же современных наших моралистов вспоминают и цитируют эти слова, рассуждая о «строительстве нового общества», о «воспитании нового человека», о «коммунистической нравственности». Да чего ж рассуждать-то? Слез ведь потоки — и детских, и взрослых. Их остановить бы. Назвать существующее и бывшее, не отворачиваться в сомнении и смятении. Попытаться разобраться в происшедшем…

Но мало, мало назвать!

Все равно будут защищаться ахатовы. И джапаровы будут судить, и милосердовы. А бойченки станут помогать им, коли это выгодно… Всегда найдутся ахатовы, джапаровы, милосердовы, бойченки. И ичиловы выскочат тотчас: «Чего изволите, гражданин начальник, то и скажу».

А государство на что?! — хочется тут мне крикнуть. А мы, граждане его? Разве же таких, как отрицательные герои всех этих неприглядных дел, большинство?

Бесконтрольность и безграничность власти — вот что создает атмосферу для безнравственных корыстных людей. Чрезмерность и неоправданность власти одних людей над другими искажает нашу природную суть. Талант, мастерство, честность, достоинство — все это легко, без всяких усилий подавляется рычагом такой власти. Даже закон подавляется ею легко.

Чрезмерность и бесконтрольность — это и есть тот материал, которым скреплена пирамида: ничем не оправданная элитарность определенных групп и лиц.

С нею, неоправданной элитарностью, дающей возможность подавлять человеческую волю, достоинство, как раз и боролись те, кто ради других, ради лучшего будущего не жалел и жизни своей во все времена. Гласность, обратная связь, ответственность и «вверх» и «вниз» — как составляющие важнейшего из понятий: уважения человеческого достоинства каждого — только это может ограничить власть, сделать ее оправданной и разумной. «А кто вы такой?» — если и встает этот вопрос, то он должен быть направлен не только вниз, но и вверх: «Кто вы такой, что думаете за меня, решаете за меня, подавляете мое человеческое достоинство?»

ЭПИЛОГ

Почему же я назвал последнюю часть не «Победа», а лишь «Надежда»? Да потому, что борьба еще впереди.

И все же если вы, читатель, видите этот текст не в рукописи, а опубликованным, то, конечно, кое-какие успехи есть. И неважно уже, что пришлось заменить большинство фамилий. Суть теперь действительно не в конкретных людях. А просто всем нам нужно думать. И действовать. Не истек ведь пока еще срок отпущенный. Эстафета — у нас.

Успеем ли?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена жирным курсивом (Прим. верстальщика)

Content

Юрий Аракчеев
ПИРАМИДА
Повесть о повести

ЭСТАФЕТА ДОСТОИНСТВА

Часть первая «ВЫСШАЯ МЕРА»

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

НОЧЬ

УТРО

ДЕНЬ

НЕВЕСТА

ПРИЯТЕЛИ

СУД

ЗАЩИТА

ИНСПЕКТОР УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

ЗАЩИТНИК

ВЕРХОВНЫЙ СУД

БОРЬБА

АДВОКАТ

ГАЗЕТА

СОМНЕНИЯ

СВИДАНИЕ В ИЗОЛЯТОРЕ

СУДЬЯ АЛЛАНАЗАРОВ

ВТОРОЙ ПРОЦЕСС

ПОРАЖЕНИЕ

СЛЕДОВАТЕЛЬ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ

ЗАЧЕМ?

НАЧАЛО ТРЕТЬЕГО ПРОЦЕССА

СУДЬЯ МИЛОСЕРДОВА

ПОКАЗАНИЯ КАСПАРОВА

ПРОКУРОР ВИКТОР ПЕТРОВИЧ

ПРИГОВОР

ИРОНИЯ СУДЬБЫ

ПОСЛЕДСТВИЯ

ПОБЕДА

ОСОБОЕ МНЕНИЕ КАСИЕВА

НАТАЛЬЯ ГУРЬЕВНА

ЖАЛОБА

ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛОМ ПИСЕМ ГАЗЕТЫ

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

АУДИЕНЦИЯ

ИНСПЕКТОР СОРОКИН

«ПРОСТЫНЯ»

ПЛЕНУМ

СУДЬЯ АЛЛАКОВ

В ДОМЕ НА УЛИЦЕ КАРЛА МАРКСА

ТЕЛЕГРАММА

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Часть вторая ПОСЛЕДСТВИЯ

АВТОР ЭТИХ СТРОК

ПОЧЕМУ?

ЗАЛМАН АФРОИМОВИЧ РУМЕР

ВЕРСИЯ

НЕСГОВОРЧИВЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ

ПОЛЬЗА ПРАГМАТИЗМА

КОМАНДИРОВКА

СЫН ЧЕКИСТА

СЛЕДЫ

ЛЕТЧИК ТИХОНОВ

ЕЩЕ СВИДЕТЕЛИ

УЧИТЕЛЬНИЦА

ОДИННАДЦАТЬ ПАПОК

КРИТЕРИЙ

ПЕЧАЛЬНАЯ ПОЭМА

УВЕРЕННОСТЬ

АШХАБАД

СУДЬЯ АЛЛАНАЗАРОВ

ЭКС-СЛЕДОВАТЕЛЬ, АДВОКАТ

СТО ЛЕТ ПОСЛЕ ГОГОЛЯ

ОТЪЕЗД

Часть третья ГЛАВНАЯ ТЕМА

ВЕРХОВНЫЙ СУД СССР

«ЧТО» И «КАК»

ТИПЫ

ЕЩЕ ТИПЫ…

НАЧАЛО

ПРИВХОДЯЩЕЕ

ЛЕТОПИСЕЦ, СУДЬЯ, ПРОКУРОР-АДВОКАТ, СЛЕДОВАТЕЛЬ, ПОДСУДИМЫЙ…

СОН

ПИСЬМО МАТЕРИ

ДРУГИЕ ПИСЬМА

ДИАЛОГИ И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

ВОКРУГ

ЭКСПЕРИМЕНТ СТЭНЛИ МИЛЬГРЕМА

Часть четвертая ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

ПЕРВЫЕ ОТЗЫВЫ

НАЙЦЕНТРАЛЬНЕЙШАЯ ГАЗЕТА

ВТОРОЙ ВАРИАНТ

НЕЛЕГКАЯ СУДЬБА

ЖОРА ПАРФЕНОВ

КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА

КОМАНДИРОВКА И ОЧЕРК

ПОЧЕМУ?

ЕЩЕ ПРЕПЯТСТВИЕ

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК И СЕМИНАР В ПЕРЕДЕЛКИНЕ

ЗАСЕДАНИЕ БЮРО ПРОЗЫ

МИЛИЦИЯ

ВТОРОЙ КРУГ ЧТЕНИЯ

ПОРАЖЕНИЕ

Часть пятая НАДЕЖДА

МЕСТЬ

«ВОЛКИ ГОНЯТ ОЛЕНЯ»

ЗВОНОК

ВСТРЕЧА

ГРУСТНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

…ДОГНАЛИ

ПОДРОБНОСТИ, РАССКАЗАННЫЕ БЕДНОРЦЕМ

ЧЕГО ЖЕ МЫ?

И ВНОВЬ ПОПЫТКИ

ЗАПОЗДАВШИЕ УСПЕХИ

О ХЛЕБЕ И ПЕСНЕ

РАДОСТЬ

ДЕПУТАТ

СОБРАНИЕ В РЕДАКЦИИ ГАЗЕТЫ

ПИСЬМО

ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРОШЛОМ

«ПИСЬМО ОТЦУ»

ЭПИЛОГ

Примечания