Тайна Кара-Ташского подземелья

ВНУК ЕПИФАНЫЧА

По узкой тропинке, которая вилась между отвесными кручами, поросшими кустарником, насвистывая по-соловьиному, шагал мальчик. Этой дорогой он с шести лет носит обед своему дедушке — путевому обходчику железной дороги.

Сегодня он сдал последний экзамен за седьмой класс и теперь торопился сообщить об этом Епифанычу. Так звали его деда.

Это был Гена — юный железнодорожник. Летом, во время каникул, и в свободное от занятий время он помогал дедушке обходить его участок дороги, производить подбивку шпал и другие несложные роботы.

Во время совместных обходов пути, обучая внука, Епифаныч внушительно наставлял: «Чтобы стать настоящим железнодорожником — много нужно знать. Учись вот, пока я жив. Старею… Хочу, чтоб ты перенял от меня всё, как твой отец… Да. Да… Как твой отец. В нашем деле он сорви-голова был. Погиб героем-железнодорожником, спасая состав от бомбёжки… Так-то…»

Мальчик огляделся по сторонам и, чтобы не делать крюк, свернул с тропинки в густые заросли высокой, в полроста, травы, взобрался на вершину голого холма.

Впереди открылся жёлто-зелёный простор степи, по которой тянулось сверкающее полотно железной дороги. Там, далеко на горизонте, линия утопала в садах станции, противоположный её конец скрывался в тёмном ущелье.

Мальчик приостановился, поставил около ног корзину с провизией, положил в неё дневник и посмотрел в сторону железнодорожной будки, которая стояла на краю песчаной насыпи и походила на спичечную коробку. Кругом стояла тишина, изредка нарушаемая лишь пересвистом полевых птиц, и, насколько хватал глаз, не было ни души.

«Где же дедушка?» — подумал Гена и решил, что он, наверное, на реке вентери ставит.

Вдруг до его слуха со стороны гор донеслось отдалённое громыхание. Вслед за грохотом глубокую тишь прорезал тревожный гудок паровоза. Эхо отозвалось на склоне ближней горы и, гулко перекликаясь по ущельям, перекатилось за снеговые вершины.

«Неужели крушение?» — мальчик приставил руку к уху и совершенно отчётливо уловил приближающийся ритмичный стук колёс. В следующее мгновение в ущелье показалось несколько товарных вагонов и платформ. Они катились по железнодорожной линии вниз, набирая скорость под уклон. Разноголосо громыхая, скрипя и лязгая на стыках рельсов, они словно распевали шумную, разудалую дорожную песню; им, однотонно звеня, вторили рельсы.

— Оторвались от состава, — вырвалось из груди Гены. — Скорей! Надо сообщить дедушке.

Спотыкаясь, крича, падая, он пустился вперёд, в лицо ему бил ветер, в ушах свистало. Мальчик не успел пробежать и половину пути, как дверь будки широко распахнулась, и на пороге показался дед.

Вагоны и платформы, развивая скорость, приближались к железнодорожной будке. На тормозной площадке переднего вагона был виден железнодорожник. Он суматошно метался по площадке, громко кричал, но расслышать сквозь грохот вагонов и стук колёс его слова было невозможно.

Епифаныч метнулся в будку, через мгновение снова появился, держа в руках тормозные башмаки. Он ещё раз глянул на приближающиеся вагоны и прыгнул на полотно железной дороги.

— Раздавит! — крикнул Гена и остановился, как вкопанный.

С замиранием сердца смотрел он то на вагоны, то на дедушку, торопливо укладывающего тормозные башмаки на рельсы. Расстояние между ними сокращалось. По телу мальчика пробежал мороз. Сгорбленная фигура на линии казалась мышонком по сравнению с надвигающимися вагонами. Заметив, что они вот-вот налетят на деда, мальчик закрыл глаза. Открыв их снова, он увидел мелькнувшую фигуру, которая в одно мгновение оказалась на насыпи. И как раз в этот момент первый вагон надвинулся на то место, где только что был дед. У Гены от радости учащённо забилось сердце. Ведь достаточно было задержаться на полотне ещё секунду и…

Но что это такое? Раздался страшный лязг, заскрежетали буферные тарелки, и в этот миг дед, как сраженный, рухнул на землю и покатился под откос. Это произошло так быстро, что мальчик в первое мгновение подумал, что дедушка это сделал преднамеренно, боясь возможного крушения, но тут же решил: произошло что-то недоброе. Он рванулся с места. Перед его глазами промелькнули тормозная площадка и испуганное лицо железнодорожника, вагоны и платформы, нагруженные сельскохозяйственными машинами, сигнальный фонарь…

Гена подбежал к деду и, увидев сочившуюся сквозь рубашку кровь, догадался, что башмак был сбит колёсами с рельсов и угодил ему в плечо.

Раскинув руки, как плети, дед лежал на спине. Глаза его были закрыты. Мокрые седые волосы прилипли ко лбу. Невдалеке валялись железнодорожная фуражка и тормозной башмак.

— Дедушка, дедусь! — испуганно закричал Гена. Присев на корточки, он приложил руку к груди деда, судорожно вздрагивающей, и почувствовал хрипящее дыхание.

— Жив. Дедушка, что с тобой? — мальчик облегчённо вздохнул.

— Вагоны! — вдруг вспомнил Гена, — ведь они могут налететь на поезд. Будет крушение…

Мальчик быстро обернулся и глянул на полотно железной дороги. Вагоны были уже далеко и стремительно неслись по направлению к станции.

— Что делать? как сообщить на станцию?

— Ах, да! — Гена вскочил на ноги и птицей полетел в железнодорожную будку.

— Станция! Станция! — закричал он в телефонную трубку и сразу же услышал чей-то голос.

— Дежурный по станции слушает!

— Дяденька! оторвались вагоны! Они катятся на станцию!.. Мой дедушка подкладывал башмаки, а они выскочили из-под колёс… и ранили его… Он без сознания.

— Спасибо мальчик! — отрывисто, с тревогой в голосе оказал дежурный. В наушнике раздались два резких звонка. И тот же голос крикнул:

— Керимов!

— Второй пост — старший стрелочник Керимов слушает, — ответил кто-то.

— Я дежурный. Остановите двинувшийся со станции поезд. И перекройте главный путь шестой стрелкой. Быстро!

— Исполняю!

Стукнул рычаг телефона. Затем послышался продолжительный звонок. И голос дежурного торопливо и строго спросил:

— Все на месте?

Несколько голосов один за другим бодро отчеканили свои фамилии.

— Я Банин. Закройте переезды. Не допускайте до полотна пешеходов.

Гена выслушал, как стрелочники станционных постов друг за другом, по очереди, повторили приказание дежурного по станции, и после его команды «Выполняйте» выбежал из помещения.

Он бросил взгляд на то место, где остался дедушка, и от неожиданности вздрогнул: деда там не было.

— Дедушка! — вырвалось у него из груди, — где ты?

Он сразу почувствовал себя одиноким, и ему показалось, что окружающие предметы в этот момент настроились к нему враждебно. От этих мыслей мальчика передёрнуло и на ресницах показались слёзы. Он хотел вскрикнуть, по голоса не было, только всхлипнул. Стоял, боясь пошевелиться. И вдруг услышал хриплое дыхание. Озираясь по сторонам, Гена опасливо подошёл к краю насыпи. Шагах в пяти от него по крутому откосу карабкался дед. Галечная насыпь скатывала его назад.

— Дедушка!!!

Тот поднял голову. Лицо его было искривлено от боли.

— Скорей! — прошептал Епифаныч запёкшимися губами. — Скорей звони по телефону на станцию! Пассажирский уже должен выйти… Эх…

— Я сообщил обо всём!

— Спасибо, внучек, недаром я тебя учил. — Старик неестественно улыбнулся и лукаво подмигнул внуку. Это значило — «хвалю!»

— Дедусь, больно, а?… — Гена съехал по насыпи вниз и помог дедушке подняться. Большая и ласковая рука деда легла ему на голову.

— Ничего, внучек… Не в таких переделках бывал. А это — пустяки. Заживёт всё…

Гена почувствовал прилив огромной радости. Он любовно прижался к деду, обнял за шею и крепко поцеловал его сморщенный лоб. Если б можно было, он запел бы во весь голос — так хорошо стало у него на душе.

«Показать дневник или не надо? — мелькнуло в голове. Но он тут же отверг эту мысль: — Нет, не время сейчас».

Дед ещё раз поблагодарил внука за смекалку и с его помощью прилёг на душистую траву. В ногах Епифаныч ощущал слабость, ныло в груди, но головокружение прекратилось, и он с удовольствием вдыхал свежий воздух. Дед начал вспоминать подробности происшествия. В его памяти всплыл последний момент, когда из-под колёс вылетел тормозной башмак и он потерял сознание.

«Хорошо, что отделался только ушибом».

Но над всеми этими мыслями царила одна:

«Что же там, на станции, благополучно ли обошлось, не произошло ли крушение?»

Обеспокоенный этими мыслями, Епифаныч с трудом поднялся и, опираясь на плечо внука, направился к будке с намерением позвонить на станцию и узнать о вагонах.

Взобравшись на песчаную площадку, Гена услышал какое-то странное гудение, похожее на гул телефонных столбов, и затем приглушённый стук, казалось, исходящий, из-под земли.

Мальчик вопросительно посмотрел на дедушку, Епифаныч, тяжело дыша, опустился на землю.

— Гости к нам едут, — ответил он на немой вопрос. И оба повернулись на стук, уже отчётливо доносившийся издали.

— Дедушка, смотри, дрезина идёт! — обрадованно воскликнул Гена.

— Сам начальник станции едет! — с нескрываемой гордостью сказал дед. — И врача прихватил. Беспокоится…

Когда дрезина подскочила к ним, с неё спрыгнули начальник станции и девушка в белом халате.

— Епифаныч! Как же это?.. — заговорил начальник.

— Да, вот напасть… Я уже ожидал со станции поезд. А тут эти вагоны… Пришлось на крайность пойти, — тихо проговорил дед и затем быстро спросил: — Что с вагонами-то?

Начальник подошёл к Гене, обнял его и сказал:

— Молодец! Пассажирский поезд набирал скорость, когда вот он позвонил. Ещё две-три минуты и… было бы поздно. Керимов возле своего поста задержал… Вагоны мы пустили на горку, а там они остановились.

— Идёмте в будку, — сказала врач.

Начальник станции и девушка, поддерживая с двух сторон Епифаныча, направились в помещение, а Гена кувыркнулся под откос, вскочил и помчался на холм. Он оставил там корзинку и дневник. А когда он вернулся назад и вошёл в будку, то увидел своего дедушку уже забинтованным.

Все трое ласково смотрели на запыхавшегося мальчика.

Увидев дневник в его руках, девушка попросила:

— А ну-ка покажи, как учишься.

Открыв последнюю страничку, она увидела оценки и улыбнулась, а затем, показывая дневник начальнику, проговорила:

— Оказывается, он дважды герой. Посмотрите, только одна четвёрка, а остальные все пятёрки.

А дедушка посмотрел на смущённого Гену и с гордостью сказал:

— Это же мой внук!

НА ЧЁРТОВОМ ОЗЕРЕ

Весь день небо хмурилось, а к вечеру вдруг как-то сразу прояснилось, улыбнулось широкой, лучистой улыбкой.

Солнышко уже начало прятаться за острозубые вершины гор, когда Аскар, Толя, Клава и Айгуль собрались на рыбалку.

Вот и окраина города; их взору открылась знойная степь с опорами высоковольтной передачи, одна за другой уходящих вдаль.

— Куда мы так спешим? — спросила Айгуль и поправила большие-пребольшие очки, из-под которых выглядывал круглый кнопкой нос.

— Вот ещё… — нахмурил тонкие брови мальчуган, идущий во главе этого маленького отряда.

Это был Аскар-серьёзный. Так прозвали его сверстники, и не зря: он редко улыбался, глядел на своих друзей прямо, проникновенно, и при этом молчал, заговаривал только в том случае, когда требовалось сказать решающее слово. Но если он начинал смеяться над чем-нибудь очень смешным, то смеялся заразительно, неудержимо. Тогда больше, чем когда-либо, звенели мальчишеские голоса, визжали девчонки.

Совсем другим был его друг Толя, которого все уважали за мягкий и отзывчивый характер.

Но хоть и разные были у них натуры, они прожить долго в разлуке не могли.

Вот и сейчас Аскар был сердитым и хмурым. Причиной тому были девчонки, которых он ни за что на свете не хотел брать с собой. Толе пришлось применить все свои дипломатические способности, чтобы уговорить закадычного друга.

Доводы были веские. Айгуль — председатель их пионерского отряда. Это раз. Клава — родственница Толи, недавно приехала с севера. Не откуда-нибудь, а с севера. Это два. А в третьих, отказывать девочкам в просьбе пойти с ними на рыбалку, надо быть самыми что ни на есть неисправимыми невежами.

Аскар и сам понимал, что не прав. Но надо же иметь своё мальчишеское достоинство! Слыхано ли: с девчонками на рыбалку!.. Что скажут дружки! Разговоров потом не оберёшься.

Отряд поднялся на крутой холмик, и перед ним открылась зеркальная поверхность пруда, берега которого сплошь были заняты рыбаками.

Понуро опустив головы, ребята поплелись вдоль берега, искоса поглядывая на беспрерывный ряд поплавков, которые спокойно лежали на поверхности. Клёва не было. Рыбаки сидели в напряжённых позах, не шевелясь, точно окаменелые. Редко кто нарушал это оцепенение. Один машинально доставал из кармана папироску.

[Оторвана часть листа. Пропущено 10 строк.]

кового озера. И здесь их ожидало разочарование.

На пруду было полно ребят. Они плавали наперегонки, кричали, кувыркались в воде, как дельфины. Какая же тут рыбалка? При таком шуме никакая рыба и носа из-под коряг не высунет.

Аскар нахмурился, брови сошлись к переносице. Нехотя побрели они по берегу, выбрали в отдалении от купающихся местечко — сухой, кочковатый берег с чистой, зеркальной затокой. Аскар размотал одну удочку для пробы. Затем сел удобно на кочку, нашёл крупного червяка, насадил на крючок, поплевал на счастье и — «раз!» — забросил подальше от берега, на всю леску. То же самое сделал и Анатолий.

Притаились, ждут. Рядом с ними присели на корточки притихшие девочки.

— Что, не клюёт? — через минуту нетерпеливо спросила Клава. — Может быть, они давно легли спать. Вон какая тишина в воде, даже не крякают.

Все: и Аскар, и Толя, и Айгуль, и даже Клава, не поняв в чём дело, — дружно расхохотались. Аскар повалился на спину и принялся болтать в воздухе ногами.

— Рыбы-то крякают… Ох, ох, ох… по-отеха!

В это время раздвинулись ближние кусты и оттуда высунулся взлохмаченный, шустрый мальчуган.

— Клюёт, — кинув камень в воду, крикнул он, — акула, — и скрылся.

[Оторвана часть листа. Пропущено 10 строк.]

Зарево на западе угасло, и ребята не заметили, как наступили сумерки. Из-за туч, похожих на зубастую пасть крокодила, выглядывал молодой месяц, точно любуясь в зеркале озера.

— Ладно уж! — согласился наконец Аскар, — уговорили. Только уйдём отсюда, на Чёртово озеро…

— На какое? — удивлённо переспросила Айгуль.

— На Чёртово! Там говорят чёрт живёт. Туда никто не ходит, боятся. А рыбы там — уйма.

Айгуль вытаращила глаза и смотрела на Аскара не мигая. Шутит он или говорит правду?!

— Бабушкины сказки, — засмеялась Клава, — чертей на свете не бывает.

— А вот сходим и узнаем, — живо отозвался Толя.

— А может быть, здесь останемся? — тихо проговорила Айгуль.

— Правда! — поддержала её Клава. — Давайте проголосуем. Кто за?

— Вот ещё. Тебе здесь не сбор отряда. Как хотите, а я пошёл. — решительно сказал Аскар и зашагал по бестропью в степь. Вслед за ним двинулись Толя, Клава и Айгуль.

Шли долго. Наступила такая темнота — хоть глаза выколи. Неожиданно впереди блеснула поверхность озера, послышался шелест камышей. Отовсюду доносилось дружное кваканье лягушек.

— Собирайте сухую траву, — шёпотом приказал Аскар, — костёр разожжём.

Он с видом знатока побродил туда и сюда вдоль берега, снова возвратился, сердито крикнул:

— Ну, что стоите?

— Ну… то-о… оите? — отозвалось в камышах.

Клава и Айгуль в испуге схватились за руки.

— Это эхо, — понижая голос, проговорил Аскар. — Давайте скорее… С костром будет веселей.

— Не надо костра, — сказала Клава.

— Нас будет видно, — жалобным голосом пропищала Айгуль. — Не надо, а!

— Ну вас… — махнул рукой Аскар. — Уговаривай теперь их сам, — бросил он в сторону Толи и удалился в темноту.

Спустя пять минут на прибрежной лужайке вспыхнул костёр, и в его свете чётко изобразились два мальчишеских силуэта.

Айгуль издали проговорила:

— Вон как видно!

— Как на ладони… — подтвердила Клава.

Они долго шептались между собой, решали: идти к костру или не надо. Но вот из кустов показалась голова Клавы. Волосы её были взлохмачены, точно трава на ветру.

— Ну, как?

— Что как? — спросил Толя.

— Никого?

— Трусихи! — насмешливо бросил Аскар, не поворачивая головы.

Клава вдруг вскочила на ноги во весь рост.

— Вот и не боюсь! — сказала она и тут же прикрыла рот рукой.

— Вот и не… оюсь! — откликнулось на том берегу.

Вслед за этим из ближних камышкй кто-то протяжно заголосил:

— Чё-ё-ёрт! Чё-ё-ёрт!

— Ё-ёрт! ё-ёрт! — отозвалось в противоположных камышах, и всё стихло. Как будто ничего и не было.

Все онемели. Чёрт, как живой, встал в воображении ребят. Хрустнула ветка. Дети невольно обернулись на звук. В камышах показался сгорбленный старик, обросший длинными волосами.

Айгуль тихо вскрикнула, и обе девочки, как по команде, припали к земле, на четвереньках поползли и скоро скрылись в кустах.

Анатолий и Аскар сидели на корточках не шевелясь, но готовые в любой момент вскочить и дать стрекача. Старик медленно, вразвалку переступая с ноги на ногу, шёл к ним. В больших его сапогах хлюпала вода. Вот он подошёл совсем близко, остановился, уставился на ребят, будто высматривал, кого бы это схватить.

— Это вы?! — насмешливым, скрипучим голосом опросил он.

Анатолий вздрогнул и быстро закивал головой: «Да, мы!»

Старик рассмеялся.

— Хи-ха-ха… Стало быть, это вы! А те двое сдрейфили?

Трясясь от смеха, он медленно опустился на землю, уселся поудобнее, затем закурил трубку и, выпуская дым в направлении кустов, крикнул:

— А ну вылазьте! Ишь запрятались.

Но никто не отозвался. Анатолий вопросительно посмотрел на Аскара. Тот исподлобья смотрел на незнакомца. Его лицо выражало решительность. Казалось, вот сейчас он совершит героический поступок.

— Ну, что насупился! — обратился дед к Аскару. — Иди, волоки их сюда. Будем жарить…

Он вытряхнул из широких карманов брезентового плаща несколько крупных рыбин. Затем разгрёб сучком костёр, разложил их рядами, присыпал золой, а сверху прикрыл тлеющими углями.

Дети молча следили за его движениями. Казалось, что перед ними сидит злой волшебник, затевающий что-то недоброе, колдует. Но вот дед привстал, укоризненно глянул на Аскара и, тяжело переставляя ноги, точно пудовые гири, направился к кустам туда, где сидели девочки.

— Не надо, чёртик… нет, дядь… деда… — завопила Айгуль. — Мы больше не будем.

— Хи-ха-ха! — взвизгнул старик. — А что вы не будете?.. А-а!

Анатолий, безотрывно наблюдавший за дедом, вдруг сочувствовал толчок в спину, а над самым ухом услыхал:

— Бери камень. Мы ему…

— Не-е… что ты… — залепетал Толя. — Он нас раз, и не пикнешь.

Тем временем старик вывел за руку Айгуль и Клаву на лужайку.

— Нехорошо так, — проговорил дед, — гость к костру, а хозяева в кусты. Садитесь рядком, да потолкуем ладком.

Старик уселся по одну сторону костра, а дети полукругом — по другую.

— И не побоялись сюда прийти? — набивая табаком трубку, проговорил дед. — Иль не знали, что здесь живёт чёрт?

— А вы видели его? — спросила его Айгуль, чуть живая от страха.

— Хи-ха-ха! — затрясся дед. — Ты ж его узнала ещё в кустах.

Будто случайно Айгуль оказалась за спиной Аскара, а Клава, поёживаясь, точно ей было очень холодно, прижалась к Анатолию. Старик не спеша раскурил угольком трубку, поднял голову, заговорил:

— Хоть вы и пугливые, но пытливые, видно, раз пришли сюда. Я таких милую. Пока пекутся сазаны, расскажу-ка вам, как я впервые встретился с двумя чертями. Произошло это давно, в ваших годах я был.

— Неужели? — вырвалось из груди Айгуль.

Аскар искоса посмотрел на нее, усмехнулся. Клава облокотилась на плечи Анатолия, приготовилась слушать. Анатолий, подперев подбородок ладонями, тоже уставился на деда. Все школьные знания вылетели из его головы: в этот момент он верил в чудеса.

— Так вот… Иду я однажды домой от бабушки, что в шести километрах от нас жила. Ночь уже наступила, Половину пути прошёл, остановился. В том месте торная дорога загибалась… По ней идти — колесо давать, а прямо — рукой подать, да страшно. Через кладбище тропка шла. Старинное кладбище — наших дедов, прадедов. Ночью никто не решался подходить близко к нему. Говорили, что там из земли высовываются руки и хватают за ноги идущих.

Дед глубоко затянулся табачным дымом.

Стало тихо, тихо.

Даже лягушки, которые весь вечер дружно квакали, и те почему-то смолкли.

— Распустили слухи, — продолжал дед, — будто бы там к тому же появлялись черти. Тогда такие рассказы в ходу были. Так вот. Стою я этак и размышляю. Мысли, ох, и невесёлые. Один. Справа обрывистый яр, а слева — чёрная стена леса… Мороз по коже подирает. Думаю: идти дорогой — далеко, напрямик — бр-р-р… вон высунулись руки, да черти чудятся. И опять же мыслю: ведь есть же люди смелые, наслышался я о таких, неужели я трус, ничтожный человек, поганая тряпка… Да как сорвался с места, пу-устился аллюром… Шагов полсотни не добежал до кладбища, как слышу: «Чё-ёрт! Чё-ёрт!» Да так протяжно, по-собачьи. Остановился, и зараз — шварк в ложбинку под кусты… Лежу, наблюдаю. Гляжу… Идут… И знаете кто?

— ???

— Два чёрта! Оба мохнатые с головы до ног… А на лбу козлиные рога у каждого. Идут прямо на меня… Говорят по-человечьи: «Показалось тебе?» «Нет, видел — бежал кто-то». «Надо изыскать… тюкнуть… надо». Я понял: найдут — смерть мне! Затаился — ни жив, ни мёртв. Да-а! Ежели б отыскали, притюкнули б. На счастье прошли мимо, чуть-чуть не задели… Вскочил я, как ужаленный, и — напролом домой.

— Ой, как страшно-то, — прошептала Айгуль. — Я сразу бы умерла…

Дед ухмыльнулся в усы, ответил:

— В такое время некогда умирать — думаешь, как спасти себя.

— Так вот, — запыхтел трубкой он. — На утро собрал я всех деревенских ребятишек, рассказал… Не поверили, Договорились всей оравой пойти… А вечером в назначенное место пришёл только один Тимошка, самый верный мой друг. Ловкий такой парнишка был. Поговорили, поговорили, решили идти вдвоём. Загорелся я: толком разглядеть чертей схотел. На то самое место пришли… Залегли. Ждём. Никого. В полночь вернулись домой — несолоно хлебавши. Кое-как уговорил Тимку не сказывать никому ничего, а на завтра пойти вновь. Уверил я его, что видел чертей. Он согласился. На другой вечер двустволку прихватили, картечью зарядили. Опять залегли. Вдруг… хруп, хруп! Идут… те же. Тимофей задрожал, прижался плотно ко мне. Толкнул я его локтем, мол, не трусь. Я уже осмелел в этот раз. Выставил вперёд ружьё. Ночь была месячная, ясная… Прошагали они на кладбище, скрылись за деревьями. Потом показались вновь с лопатами… Стали копать землю. Быстро, быстро… Неспокойно было то время… Недобитые белогвардейцы шатались по лесам, бандитствовали… Озверевшие, они не гнушались ничем. Узрел я в этом грабёж… Взвёл курок! Басом крикнул: «Эй, кто там?» Они разом бросили лопаты, выхватили наганы, выстрелили в нашу сторону, побежали… Я прицелился, бабахнул. Задний охнул, сел мешком… — Старик тяжело вздохнул, посмотрел на ребят.

Они сидели тихо, казалось, даже не дышали.

— А дальше что? — спросил Анатолий замолкшего деда.

— Дальше… Сдрейфили мы с Тимошкой, удрали в деревню… Подняли мужиков. Обратились с ними назад… Чёрт наш не чёртом оказался, а кулаком из соседней деревни. Лежит, стонет… Мордастая харя… Шубу навыворот одел, к лохматой шапке козлиные рога приделал. Рожок в кармане нашли, в который он кричал «чёрт», пугая окрестных. Это чтобы люди боялись ночами ходить около кладбища. Там они оружие прятали: гранаты, винтовки, патроны… Многое множество там этого добра было закопано. Собирались на народную власть покушение сделать, кулацкое отродье. Но не вышло! Всех их изловили через того кулака. Ну, шабаш о том! — закончил дед и начал разгребать костёр.

От сазанов шёл пар. Вкусно пахло рыбой. Через минуту повеселевшие ребята уплетали свои порции рыбы, разделённой дедом. Теперь они не страшились его, он казался им добрым, своим человеком. Айгуль и та осмелела, вышла из-за Аскаровой спины и села совсем рядом с рассказчиком.

— А здесь кто кричал «чёрт»? — бойко спросила она деда и гордо глянула на Клаву: посмотри, мол, какая храбрая, вот нисколечко не боюсь.

Старик долго не отвечал на вопрос, медленно набивая табаком трубку, казалось, размышлял: рассказать или не надо. Потом выхватил из нагрудного кармана рожок, поднёс его ко рту и заголосил на разные лады.

— Чёрт! Чё-ёрт! Ч-ёрт!

Дети засмеялись: так вот, оказывается, кто кричал с озера. Дед передал им рожок, который пошёл по рукам. От переклички эхо гул стоял над озером.

— Озеро-то это запретное — карпа разводим, — заговорил снова дед. — Рыбалить здесь строго воспрещается. Взрослые увидят таблички и уходят. А вот повадились сюда извечные браконьеры-мальчишки. И по-хорошему-то я говорил с ними и по-разному, да задарма. С одного места прогонишь, глядь, а они уже на другом берегу. Порешил я тогда напугать, озорников чёртом. Конечное дело, ежели нельзя отвадить ничем, то на всё пойдешь. И отвадил-таки. Редко кто заявляется. Недавно, верно, приходили двое. Но только начал я чертакать, как они удрали. И все свои рыболовные снасти оставили. Перепугались, трусишки-зайки серенькие. Хоть это и в мою пользу, но не нравятся мне такие… А что с ними будет, ежели их отправить на дно морское или на Марс по научному делу, увидят там какую-нибудь страшную зверюгу и так же удерут, не разузнают ничего. А с такими доподлинно так и получится. Не терплю трусливых.

Дед встал, взял из рук Клавы рожок.

— А Чёртовым озеро больше не будет прозываться, — и он далеко закинул рожок.

Описав со свистом крутую дугу, рожок хлюпнулся в воду, издав последний вздох: «орт!»

— Пора мне! — похлопав по плечу Айгуль, сказал старик. — Оставайтесь! С уговором только пойманных карпов отпускать обратно. Согласны?

— Согласны! — выпалили разом мальчики и девочки.

Старик исчез в тумане так же быстро, как и появился. Светало. Заалел восток. Наступило трепетное время для рыболовов — утренний клёв. Поклёвка началась сразу же, как только лески ребят погрузились в воду. Но разные рыбы клевали у друзей. Аскар таскал сазанов, а за Толиной спиной один за другим падали на лужайку краснопёрки.

— Фи-и… мальков ловит, — посмеивались над ним девочки, собирая рыбу.

— Удлини леску, — тихо сказал Аскар.

Анатолий передвинул вверх по леске поплавок и стал внимательно за ним следить. Неожиданно он нырнул, и кто-то начал изо всех сил тянуть из его рук удочку. Он дернул её, но Аскар закричал:

— Поводи! Поводи!

Толя поводил туда-сюда удилище и с силой потянул его вверх, леска тихо пела от натуги. Всплеск… и в воздухе засверкало тело большой рыбины. Ещё одно мгновение, и она заплясала на зелёной траве.

— Ого, какой карп! — схватив руками бьющуюся рыбину, крикнул Аскар.

Улыбка застыла на лице Анатолия. Какая досада: попалась запретная для ловли рыба.

— И надо же беде случиться, что около тех мест голодный рыскал карп, — не то в шутку, не то с издёвкой продекламировала Клава.

Анатолий стоял и безучастно смотрел на Аскара, который освобождал карпа от крючка. Затем он взял из рук приятеля рыбину и далеко забросил её в воду…

В полдень ребята отправились домой довольные и счастливые: в их рюкзаках был большой улов.

БЕРКУТ

Предутренний густой туман опустился к подножью гор, и снеговые вершины, казалось, повисли в воздухе. По тропинке, зажатой в скалистых теснинах, бодро шагают двое ребят. Тела у обоих загорелые и кажутся бронзовыми. Это завзятые птицеловы, неразлучные друзья Карим и Аскар. Много певчих изловлено ими для живого уголка школы. И вот сейчас в который раз идут друзья в далёкий поход, чтобы пополнить живой уголок новыми видами птиц.

— В Волчье ущелье пойдём? — спросил Аскар, остановившись в развилке троп и поправляя ремни рюкзака на плечах.

Карим вздохнул, басовито сказал:

— Айда в лес!

Спутник всех их походов, пёс, набегавшись и обнюхав всё вокруг, уселся на задние лапы, вопросительно посмотрел на ребят и, точно поняв решение Карима, вскочил и побежал по узкой тропе. Ребята зашагали в том же направлении.

Весь лес свистал, щёлкал и звенел от множества птиц.

— Чу-жи, чу-жи, чу-жи!.. — чирикали чижи.

— Где, где, где?.. — трезвонили дрозды.

— Тут, тут, тут!.. — отзывался дятел.

Из-под ног Карима и Аскара вспархивали кеклики, перепела, каменки и опрометью уносились в глубь леса. Из кустов облепихи выскочил ошеломлённый заяц, на одно мгновенье он остолбенело уставился на ребят и что есть духу пустился наутёк. Вслед за ним устремился пёс. Карим, набрав в лёгкие воздуху, крикнул:

— Барс!

Эхо прокатилось по лесу, да так громко, что Аскар вздрогнул.

— А-а-рс! — отозвалось отдалённо.

— Теперь убежит, — сказал Карим, — за тридевять земель…

Блуждая по лужайкам и прогалинам, ребята попеременно кричали:

— Барс! Барс!!

От их криков всё лесное пространство заполнилось несмолкаемым гулом.

Скоро тропа вывела ребят на опушку. Вдали возвышался гранитный скос горы. За кустами, которые тянулись сплошным массивом почти до скал, виднелась небольшая лужайка с отлогим спуском к гордой реке. В верхнем конце её на большом камне, похожем на покосившийся куб, сидела огромная птица, она часто вскидывала голову, и от её клюва в разные стороны летели пух и перья.

Друзья переглянулись.

— Беркут?

— Точно!

— Кого это он терзает?

— Подкрадёмся, посмотрим.

— Вот бы в наш музей такого…

Оба припали к земле и осторожно начали продираться сквозь кусты к лужайке. Впереди на четвереньках лез Карим. Он часто приостанавливался, смахивал с лица паутину, и, затаив дыхание, двигался дальше. За ним, тяжело дыша, следовал Аскар. Донимала, обжигая лицо и руки, высокая крапива, резал тело колючий джерганак. Но мальчики на это не обращали внимания; ими овладело желание во что бы то ни стало разглядеть беркута и его добычу. Чем ближе они подкрадывались, тем больше охватывало их волнение.

В одном месте колючая ветка вцепилась Аскару в воротник, согнулась, сухо треснула.

— Тише ты! — услышал он злобный шёпот над самым ухом.

Приблизившись к крайним кустам, осыпанным волчьей ягодой, Карим приподнялся, осторожно раздвинул их, чтобы сделать достаточный для наблюдения просвет, неестественно вытянул шею.

Аскар, наткнувшись на спину Карима, медленно выпрямился, приник грудью к спине друга и посмотрел через его плечо.

Перед ними открылось необычайное зрелище: на камне, который был виден, как на ладони, воинственно стоял грозный царь горных птиц — беркут. В когтях у него была длиннохвостая, судорожно вздрагивающая птица. Хищник резко вскидывал свою приплюснутую голову и кривым клювом ожесточённо бил её в спину.

— Аскар, бери в руки камень, вспугнём беркута, а шилохвостка останется нам на чучело, — прошептал Карим.

Аскар замотал головой:

— Что ты, вдруг нападёт на нас! Гляди, какой огромный.

Позади послышалось шуршание кустов и тонкий треск веток. Оба обернулись и недоумевающе уставились туда, откуда доносился шорох. Ближние кусты раздвинулись, и в них показалась голова Барса. Подскочив к ребятам, пёс вдруг насторожил уши и, видимо, почуяв близость хищника, опрометью бросился из кустов. Ребята притихли. Взгляд их опять устремился на лужайку. Захлебываясь от лая, Барс подскочил к камню. Беркут приподнял голову, резко хлопнул крыльями, взлетел в воздух и бросился на собаку. Вонзив когти ей в спину, он стал гневно бить клювом по её голове и будто приговаривал: «Не мешай, не мешай».

Взвыв, Барс на мгновение замер, из затуманенных глаз покатились слёзы. Дико оглянулся. И, точно поняв куда бежать, бросился к мальчикам в кусты.

Это произошло так быстро, что Карим и Аскар от неожиданности кубарем перевернулись назад. С оставленного ими места раздалось хлопанье крыльев и оглушительный вой собаки. Карим вскочил на ноги и, сжав в руке топорик, кинулся вперёд. А Аскар юркнул в густой кустарник. С минуту сидел он, не зная, что делать. Потом опасливо приподнял голову: перед его глазами кусты качались в разные стороны; там, видимо, происходила борьба; захотелось вскочить и дать стрекача от опасного места. Но при этой мысли ему стало невыносимо стыдно.

«Трус я» — заключил Аскар и понял: если он сию секунду не пойдёт на помощь приятелю, то уж никогда потом не простит себе этой трусости. За кустами раздался резкий треск сучьев, и всё стихло. Только в воздухе было еле слышное гуденье жуков и мух, да от небольшого ветерка тихо шелестела листва. У Аскара замерло сердце.

«Неужели беркут заклевал Карима?» — мелькнуло у него в голове. Никогда он не чувствовал себя таким ничтожным и мерзким. Сейчас он готов был идти на любой риск. Пошарив глазами в траве, он отыскал камень, ужом продрался сквозь кусты и лицом к лицу встретился с Каримом. Тот стоял на коленях и носовым платком перевязывал окровавленную голову Барса. Пёс протяжно скулил, лизал ему руки, мёл хвостом землю. У помятого куста, распластав метровые крылья, лежал беркут. Он вздрагивал всем туловищем, судорожно сжимал и разжимал когти. На его спине, между крыльями, была видна глубокая рана.

Молча стоял Аскар, бросая взгляд то на Карима, то на беркута.

— Как ты с ним справился? — спросил он и с уважением посмотрел на друга.

— Так пришлось!.. — пожав плечами, ответил тот.

— Наши ребята увидят, не поверят!

Карим стёр пот со лба, мрачно произнёс:

— Никуда больше с тобой не пойду!

Аскар вытаращил глаза, недоумённо уставился на Друга.

— Почему?

— Потому, что… сегодня ты побоялся спасти собаку, а завтра оставишь друга в беде. Удерёшь… — ответил недружелюбно Карим и отвернулся.

— Да я… — начал было Аскар, но тут же замолк, виновато опустив взгляд.

Наступило неловкое молчание.

Через минуту Аскар тихо проговорил:

— Не знаешь ты… за тебя я… Вот нисколько не испугаюсь. А это ведь…

— Посмотри, шилохвостка сильно истерзана? — примирительным тоном произнёс Карим.

Аскар отошёл к камню, взял птицу, внимательно осмотрел её, крикнул:

— Годится на чучело…

Карим, закончив перевязку, погладил собаку, встал и наклонился над беркутом.

— Да, хорошее чучело будет, — сказал он и приподнял жертву. В руках у него побывали и насекомые, и птицы, и зверьки, а вот такого пернатого хищника не приходилось держать. Это была его сокровенная мечта. Рассказы о беркутах давно волновали его воображение. Разве он теперь не настоящий зоолог-охотник, если собственноручно убил беркута, да ещё без ружья? Правда, произошло это случайно, хищника затащила в кусты собака, где он, запутавшись в сучьях и листве, оказался беспомощным. Но это неважно — беркут всё-таки его.

Наконец-то в школьном музее появится обитатель и властелин горной страны — величественный беркут.

Оглашая плоскогорье песнями, Карим и Аскар зашагали домой.

КОПИЯ

Ласковый ветерок чуть-чуть покачивал вершины тополей, шаловливо играл шторами на окнах и развевал душистый аромат сирени. Длинные тени медленно скользили по зелёному ковру сада, словно убаюкивая ещё не заснувшие цветы. Точно подзадоривая друг друга, перекликались соловьи. Откуда-то доносились звуки симфонической музыки. Я сидел у настежь открытого окна и чувствовал, как у меня в душе поднимается что-то хорошее, бодрое и сокровенное. Такое приподнятое настроение у меня было оттого, что в этот день я завершил работу, над которой трудился более двух месяцев. Я — художник. Как и всякий из моих собратьев, мечтаю создать оригинальное произведение. Но это пока мне не удаётся. Последнее время я только тем и занимаюсь, что копирую картины великих художников. Учиться у лучших — не грех. Думаю, что труд, практика потом окупятся сторицею. Последнюю копию я делал с картины, которая экспонировалась в нашем музее впервые. Это было удивительное произведение неизвестного художника, посвящённое весеннему празднику цветов. Из-за белоснежного облака выглянул яркий луч. Он осветил прибрежные скалы, на уступах которых в весёлом хороводе — толпы народа, танцующего под звуки оркестра цимбалистов. Повсюду букеты, венки, гирлянды цветов… А там, вдали, за сверкающим заливом, возвышаются живописные горы. Кажется, слышишь шёпот волн и мелодии песен, чувствуешь запах цветов и дуновение свежего ветерка, тянувшего со снеговых вершин. Такова впечатляющая сила этой картины.

Я поджидал Николая Ивановича Петрова, учителя рисования.

Николай Иванович — это настоящий художник-пейзажист. Ряд его картин экспонировались на всесоюзных художественных выставках. Каждый его приход был событием в моей жизни. Это был мой наставник, советчик и критик. Его оригинальные и неопровержимые замечания всегда способствовали развитию моих творческих сил и энергии.

В этот день, ожидая его, я с волнением думал, что-то скажет он о моей новой работе — копии с этой замечательной картины.

Петров пришёл не один — с женой, стройной блондинкой, очень проницательной и подвижной.

— Давненько я не был в этой картинной галерее, — весело проговорил Николай Иванович, осматривая копии картин, развешанных по стенам комнаты в несколько рядов. — Я с радостью проведу с тобой этот вечер. Посмотрим новую копию, обсудим и…

Николай Иванович подошёл к мольберту вплотную.

— Смотри, Светлана, — проговорил Николай Иванович странным, срывающимся голосом, обращаясь к своей жене. Она взглянула на чуть-чуть дрожавшую протянутую руку Николая Ивановича, затем на картину, которую она раньше, видимо, не заметила, и инстинктивно прижалась к нему всем телом, словно защищая его от невидимого врага.

Я стоял около них удивлённый и притихший, не понимая, почему они так внезапно изменились.

— Извини, извини, друг мой, — словно очнувшись от тяжёлого сна, заговорил Николай Иванович. — Эта картина оживила в моей памяти некоторые события… — Это произошло в Польше, в незабываемые годы Великой Отечественной войны, — начал своё повествование Николай Иванович. — С группой разведчиков под защитным огнём нашей артиллерии я был переброшен в тыл врага с особым заданием. Два дня мы собирали необходимые сведения, а затем направились в один населённый пункт в богатое имение старого польского пана, чтобы познакомиться там с некоей Надеждой Светловой. Она жила в имении в качестве прислуги. Но пробраться туда оказалось делом нелёгким. Как нам стало известно, в нём расположился штаб немецкой пехотной дивизии, и подступы к имению, за исключением двух-трёх дорог, которые тщательно патрулировались, были заминированы. Такая строгая конспирация штаба объяснялась тем, что в этом районе действовал большой партизанский отряд. Смелой разведчицей этого отряда и была Надежда Светлова, которую мы должны были встретить.

Как сейчас помню, стояла тёплая лунная ночь. Я пробирался в имение пана. По дорогам взад и вперёд мчались машины, раздавались гудки, слышалась немецкая речь. Перебираясь от одного укрытия до другого, я неожиданно налетел на огромную овчарку, которая в одно мгновение сбила меня с ног и принялась рвать на мне одежду. Несколько дюжих немцев навалились на меня, связали и связанного жестоко избили. Очнулся я в небольшой тёмной комнате. Через минуту вошёл худой, высокий немец в очках. Судя по знакам различия, это был майор. С ним пришёл маленький толстый человек в штатской одежде. Надеясь получить сведения о партизанском отряде, они два дня допрашивали меня, потом начались пытки…

Николай Иванович нахмурился и продолжал:

— Во время одной особенно зверской пытки, когда меня уже сжимали когти смерти, последним усилием воли я крикнул: «Гады! Как бы мне хотелось изобразить ваши звериные физиономии, чтобы весь мир узнал, что такое фашизм». «Как? ты художник?» — закричал майор. Я не понял, почему это открытие его так обрадовало. Он приказал прекратить пытки. Меня перенесли в комнату, которая, как я догадался, была приёмной майора, сытно накормили. Здесь-то я и узнал, почему мне была оказана такая «милость». Дело в том, что маленький немец, которого майор звал просто Гансом, добыл где-то оригинал замечательной картины неизвестного художника. Памятники искусства ему нужны были как предмет выгодной торговли. Так вот, эту картину, как я понял из его слов, увидел у майора генерал немецкой армии и решил её взять себе. Майор любезно согласился. С этих пор он, как одержимый, стал искать художника, который бы сделал копию с этой картины. Эту копию он решил подсунуть генералу, а оригинал, сулящий ему огромное богатство, срочно отправить к себе домой. Взять для этого дела немецкого художника он боялся; рано или поздно подлог открылся бы. В моём лице они увидели художника, от которого им легче было избавиться после завершения работы, чтобы таким образом скрыть следы обмана. Вот что так обрадовало этих двух грабителей. Мне принесли подрамник, полотно, краски, материал для грунтовки, и я приступил к делу. Ко мне никто, кроме майора и Ганса, не входил. Во дворе трещали мотоциклы, истошно гудели сирены, сообщавшие об очередном налёте нашей авиации. Я часто подходил к окну, но не видел во дворе ни одной женщины. Меня торопили с работой, и я работал, лихорадочно выискивая выход из этой западни. Но выхода не было. Однажды, занятый работой и размышлениями о побеге, я вдруг услышал лёгкий шум. Через минуту шум повторился. Он исходил из стены, в которую были вделаны большие часы. И тут мне показалось, что у меня начинается галлюцинация. Подобно одностворчатой двери, часы отворились, и в образовавшейся пустоте показалась молоденькая девушка.

«Спокойно, — шёпотом сказала она. — Я ваш друг. Одного из ваших разведчиков захватили немцы, а наши партизаны отбили его у фашистов. Он и сообщил нам о вас. Я никак не могла увидеться с вами раньше. Этот тайный ход, — указала девушка рукой на часы, которые снова заняли своё обычное положение, — открыл мне старый пан, хозяин имения, мы спасли его дочь, и когда ему самому грозила смерть, он указал мне, как открывать и закрывать этот вход в подземелье».

Я передал Надежде Светловой, а это была она, необходимые сведения. Она, в свою очередь, предложила мне план налёта на фашистский штаб. Я его принял без колебаний. Девушка вручила мне пистолет, две гранаты и скрылась. Я смотрел широко раскрытыми глазами на часы. «Тик-так, тик-так, тик-так» как ни в чём не бывало стучал маятник. И если бы не оружие, спрятанное по карманам, я усомнился бы в том, что видел своими глазами. Я так был взволнован, что с большим трудом заставил себя взяться за работу, которая была почти закончена. На другой день утром ко мне вошли майор и Ганс. Они сообщили, что к вечеру приедет генерал за картиной и что необходимо её покрыть лаком, вставить в позолоченную раму, где-то раздобытую Гансом, и повесить на место.

Вечером приехал генерал. И по тому, как все забегали вокруг, я понял, что дела у немцев плохи. Действительно, скоро до меня долетел крик генерала.

«Чем вы занимаетесь, — гремел генерал, — что до сих пор не можете переловить этих красных негодяев? Я вас всех вздёрну на первом дереве, если вы не приведёте мне хоть одного партизана!»

Крик на минуту смолк. Ему что-то ответили.

Через несколько минут за мной пришли. Молча, с налитыми кровью глазами пошёл генерал мне навстречу, расстёгивая кобуру. Больше ждать было нельзя. Я выхватил пистолет и гранату.

«Руки вверх!» — крикнул я.

Враги от неожиданности растерялись.

Партизаны, ждавшие условного сигнала, вскочили через потайной ход в комнату. Фашисты были связаны и отправлены через подземелье в партизанский отряд, а оттуда на самолёте в Москву. Картина, как памятник искусства, была отправлена впоследствии в Центральный музей искусств.

Николай Иванович встал и широко раскрыл окно.

— А ту смелую партизанку Надежду Светлову вы больше не видели? — спросил я.

Николай Иванович улыбнулся.

— Видел. Когда пришёл в отряд, то подошёл к ней и сказал просто: «Спасибо, Надюша, вы настоящая русская девушка». «Я вовсе не Надя, — сказала она смеясь, — Надежда — это моё партизанское имя. Меня зовут Светланой». Я благодарно сжал её маленькие мужественные руки. Вот так.

Николай Иванович подошёл к жене и крепко пожал её действительно маленькие руки.

Я смотрел на двух людей и как будто видел их впервые. Такие простые, обыкновенные люди и вместе с тем — герои.

— А копия с картины, — сказал Николай Иванович, подходя к моей работе, — действительно хороша. Верно ведь, Светланчик? — ласково и тепло улыбнулся он жене.

Она согласно кивнула головой.

РОЖДЕНИЕ ХУДОЖНИКА

В доме давно все спали. И только Гапар, опершись обеими руками о край стола, сидел и пристально смотрел на рисунок, под которым было написано: «Ура! Последний экзамен сдан».

На рисунке изображён чубатый мальчуган, стремительно бегущий по школьному коридору. В одной руке у него стопка книг, а в другой — табель успеваемости.

Весь он возбуждён, глаза сияют, лицо расплылось в улыбке…

Гапар отрывает взгляд от картинки и некоторое время сидит в задумчивости. Потом снова всматривается в линии рисунка. Завтра совет кружка «Юных художников» будет отбирать лучшие рисунки на школьную выставку. Чтобы не придрались к чему-нибудь, надо хорошенько проверить: всё ли правильно нарисовано, не упустил ли чего?..

«Вроде всё в порядке», — убеждал себя Гапар, но вслед за этим в сознание закрадывалась неуверенность, рождались сомнения, казалось, что в рисунке изображено что-то не так, как это должно быть. А в чём были ошибки, понять не мог.

Гапар поднялся из-за стола и, заложив руки в карманы брюк, стал быстро ходить взад и вперёд по комнате, озадаченно размышляя, что нарисовано не так, какие есть недостатки. Ну, что?..

Затем, взъерошив волосы, он сел на прежнее место, опять задумчиво уставился на своё творение. И тут его как бы окутал туман, слегка закружилась голова… и мальчуган на рисунке вырос в натуральный человеческий рост. Он боязливо посмотрел на Гапара и во весь дух бросился из комнаты. Испуганно оглядываясь на окно, он устремился через дорогу и неуклюже упал на асфальт.

Вокруг него собралась толпа ребятишек. Кто-то крикнул:

— Смотрите — он сплющенный!

Стрелой выскочил Гапар на улицу, пробрался сквозь толпу… Какой ужас! Чубатый мальчуган, безжизненно лежавший на асфальте, был плоским, словно стиснутым прессом.

Гапару стало невмоготу от жалости к своему герою, и он навзрыд заплакал.

Вдруг плоская голова пружинно повернулась к нему и сказала: «Ну как, скорую помощь будешь вызывать? Ведь ты виноват — таким сделал меня!»

Гапар рванулся с места и… открыл глаза. Он оторопело вытаращил их на рисунок и понял всё. Так вот в чём были ошибки, — они показались все разом, отчётливо, до мельчайших подробностей.

С альбомного листа на Гапара глядели раскосые глаза, а вместо казавшейся раньше улыбки на лице мальчугана застыло страдание. Самое же большое искажение было в фигуре, которая на рисунке действительно казалась плоской. Как он раньше не заметил всего этого?!

— Хорошее чучело получилось, — пробормотал в отчаянии Гапар и подумал: «Художник. Не заметил таких недочётов!»

Он схватил рисунок и разорвал его на мелкие клочки.

* * *

Вся школа гудела, как встревоженный улей. Это было самое шумное время учебного дня. Только что про звенел заливистый звонок — закончился последний урок первой смены; и дети, точно горох, высыпали из классов. Им навстречу хлынул поток второй смены. Тысячеголосый шум вырывался наружу, и, казалось, школьные стены трещат от гула.

— Гапар! — сквозь гомон раздался чей-то звонкий голос. — Тебя Владимир Витальевич зовёт.

Гапар нерешительно остановился в дверях вестибюля. Но тут волной хлынула толпа детворы, и он, как пробка, вылетел на улицу. Он остановился в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Идти к учителю рисования ему не хотелось по двум причинам: во-первых, потому что тог обязательно спросит, почему он получил сегодня двойку по истории, а во-вторых, напомнит ему об отчётной выставке, в которой должны участвовать все изокружковцы. А он… он порвал свой рисунок. Двойку получил тоже из-за этого рисунка, провозился с ним допоздна и не выучил урока.

Беда да и только!

Вид у Гапара был унылый. Втянув голову в плечи, он нехотя поплёлся обратно, в школу.

В изостудии было полно ребят. Впервые здесь собрались все группы юных художников. Все его сверстники из средней группы были заняты оформлением выставки. Одни вырезали из зелёного картона рамки, другие вставляли в них рисунки, третьи делали надписи на этикетках. Старшеклассники писали лозунги, заголовки, а члены младшей группы, как и всегда, с любопытством глазели вокруг, предлагая свои услуги.

— Вот Гапар! — закричало несколько ребят.

Владимир Витальевич встал из-за стола и, приглаживая ладонью копну длинных волос, спросил:

— Ты что же это скрываешься? А?

Гапар понурил голову и стал внимательно разглядывать свои ботинки.

— Рисунок на выставку принёс? — спросил учитель.

— Нет.

— Почему?

— Порвал.

— Как это?

— Не получился… — невнятно пробормотал Гапар и замолк.

Хотя он не видел ребят, но чувствовал, что все их взоры обращены на него, что все они удивлены его поступком. Кто-кто, а Гапар говорил больше всех о выставке. С нетерпением ждал дня её открытия. Это знали все. Однажды он даже промолвился, что готовит «сюрприз-рисунок». И вдруг!..

— А ты знаешь, что это отчётная выставка, — глухо проговорил учитель, — и она покажет, как ты подготовился к переходу на программу старшей группы.

Гапар, потупившись, молчал. К горлу подступил комок, стало трудно дышать. Неожиданно в комнате грянул дружный хохот. Гапар исподлобья посмотрел вверх и увидел на доске карикатуру, в которой узнал себя.

В художественном кружке было заведено на провинившихся рисовать карикатуры.

Не раз Гапар и сам неудержимо смеялся над неудачниками, которые попадались под приметливый взор старосты кружка. Но сейчас Гапару было не до смеха. Владимир Витальевич строго посмотрел на ребят, и смех прекратился.

— Так, так… — медленно проговорил он. — Значит, ты решил бросить рисование?

— Нет, что вы! — крикнул Гапар… — Я… я очень… Я нарисую! — И он отвернулся.

Хитроватая улыбка пробежала по лицу учителя. Он сказал:

— Завтра воскресенье. Здесь будет староста. Он даст тебе загрунтованное полотно и краски.

Гапар поднял голову и, часто-часто мигая, недоумённо уставился на Владимира Витальевича.

Если бы строгая «историчка» поставила ему сегодня за невыученный урок пять, он удивился бы не больше, чем сейчас.

Дело в том, что масляными красками разрешалось рисовать только членам старшей группы. А Гапар занимался в средней группе и рисовал акварелью. Сокровенной мечтой его было ощутить в своих руках настоящую палитру, как у художников, щетинные кисти и тюбиковые краски, которые выдавливаются, точно вазелин.

И вот наконец сбывается его мечта!

Глядя на учителя восторженными глазами, он громко выпалил:

— Разрешите… Я завтра приду.

Учитель еле заметно кивнул головой, и мальчик выбежал из изостудии.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Гапар был уже на ногах. Он взял альбом и вышел из дома. Куда идти? Школа ещё закрыта. Медербек придёт не раньше как через два часа. Время теперь будет тянуться нескончаемо. Всегда так бывает, когда торопишься.

Гапар шёл, сам не зная куда. Вот и окраина города. Впереди открылась просторная степь, окаймлённая горным хребтом, тянувшимся по всему горизонту.

«Вот бы нарисовать природу так, как видишь! — мелькнуло в сознании мальчика. — Степь, горы… Красками всё можно изобразить».

И тут он увидел то, чего никак не ожидал: невдалеке от дороги под развесистым карагачом сидел художник, и по тому, как тот зорко окидывал взглядом степь. Гапар понял, что он рисует пейзаж с натуры. Это совпадало с желанием Гапара. Ему нестерпимо захотелось посмотреть: как рисует настоящий художник. Мальчик круто повернул влево и, стараясь быть незамеченным, медленно подошёл к художнику сзади, остановился, заглянул через его плечо на картину. И сразу же им овладело глубокое волнение — так хорошо всё было нарисовано. Вдали сквозь дымку тумана виднелись пепельно-фиолетовые горы. Над жёлто-зелёной степью нависли клубящиеся облака. Вблизи вразброс бродила отара овец, а на взгорье дремал чабан. Вся картина дышала свежестью красок и переливом всевозможных тонов.

А как правдиво всё было изображено на ней, будто что не нарисовано, а видишь наяву! И тут Гапар понял: рисуя, художник повторяет краски природы. Он окинул взглядом всё вокруг — окружающая природа была полна всевозможных красок: синих, зелёных, жёлтых, коричневых, красных. Они были повсюду: в траве, в цветах, в воде, в облачках на небе, в лучах, выглядывающих из-за гор. Весь мир был наполнен чарующими красками. Это открытие поразило Гапара, и он снова уставился на картину.

«Вот научиться бы рисовать так, как он», — мечтательно подумал мальчик и с уважением оглядел сухопарую фигуру художника. Тот сидел на раскладном стульчике напряжённо, ноги его были согнуты, а острые колени упирались в подбородок. Голова его то склонялась над полотном, то вскидывалась, он испытывающе всматривался вдаль.

— Что сопишь, как паровоз? — неожиданно проговорил он.

Мальчик вздрогнул и хотел было дать стрекача, но в это самое мгновение увидел добродушно улыбающееся лицо художника.

— Не бойся. Показывай альбом.

Гапар растерянно пожал плечами и робко шагнул вперёд, протягивая альбом. Художник взял альбом в руки и не спеша стал перелистывать, задерживаясь на некоторых рисунках и объясняя, что изображено в них хорошо, что плохо, что получилось правильно и живо, а что фальшиво. Захлопнув альбом, он сказал:

— Пытливый ты, оказывается. Воображение большое. А чем занимаются твои родители?

— Нет у меня их, — тихо проговорил мальчик. — Я детдомовец.

Художник как-то особенно серьёзно посмотрел на Гапара и спросил:

— А у кого учишься рисовать?

— У Владимира Витальевича…

— Знаю, знаю, — перебил мальчика художник и добавил: — Ну что же, будем и мы теперь знакомы. Я — Леонид Леонидович Касаткин. А ты?

— Гапар… Айтиев, — смутился мальчик.

— Ну, вот что, Гапар, — деловым тоном сказал Леонид Леонидович, — посиди пока. Я поработаю, а потом поговорим.

— Нет! — спохватился Гапар. — Мне надо… Я сегодня масляными красками буду рисовать…

И он со счастливой улыбкой на устах побежал в школу.

Как вихрь, ворвался он в школьную изостудию. Медербек молча посмотрел на него и, кивнув головой на стоящий у окна мольберт, коротко сказал:

— Садись. Работай!

Гапар знал молчаливый характер Медербека и поэтому, не говоря ни слова, пошёл к указанному месту, На мольберте стояло готовое к работе полотно, а на табурете лежал этюдник с красками и кистями.

У Гапара глаза разбежались, когда он увидел это богатство. Он схватил в руки палитру и торопливо начал выдавливать на неё краски из тюбиков. Среди них попадались такие цвета, которые он даже не знал, как назвать.

Он сел за мольберт и только тут подумал: что же он будет рисовать?

В его воображении одна за другой возникали картины школьной жизни. Вот промелькнула спортивная площадка с её повседневными завсегдатаями, а вот идёт интересный урок, который бы и нужно назвать «Интересный урок», но то и другое вдруг сменилось новым видением, в памяти, как воочию, всплыл момент посадки саженцев на пришкольном участке, да так живо и чётко, до последних мелочей, что вот взял бы да и нарисовал — только начать… Идеи рождались у Гапара мгновенно, вспышками, но тут же угасали. Вспомнился утренний степной пейзаж… И тут почему-то вдруг перед его глазами встал образ чубатого мальчика, над которым он так много трудился.

Невольным движением руки Гапар открыл альбом. Там было множество набросков, изображающих чубатого мальчугана в разных позах. Были и отдельные детали рисунка — головки с чубами, кисти рук, бегущие ноги, интерьер школьного коридора и многое другое.

— А! Начну, — вслух сказал Гапар.

— Что? — спросил Медербек.

— Да вот… — и Гапар рассказал Медербеку историю о злосчастном сне и его последствии.

Он показал ему альбомные зарисовки. Просмотрев их, Медербек заключил:

— Стоит посидеть.

Гапар придвинулся к мольберту, и карандаш его запрыгал по полотну. Грифель оставлял линии, чёрточки, дужки, кружочки, и вслед появлялись бегущий мальчуган с книгами в руках, коридор с окнами, дверьми. Всё это было так знакомо Гапару. Но сейчас рисунок приобретал новые контуры, изображение получилось чётким, живым. В нём было учтено всё: и перспектива, и пропорция, и компоновка рисунка, а самое главное мальчуган уже не казался плоским с гримасой на лице, а был полным радостного возбуждения и счастья.

Но вот настал долгожданный момент, Гапар взял в руки кисть и палитру, размешал краски, мазнул несколько раз по гладкой поверхности полотна…

Вначале работа Гапару не нравилась, краски ложилась не так, как ему хотелось, он то и дело досадно восклицал. Лоб покрылся испариной. Но вдруг он отпрянул назад, обмер; несколько мазков, удачно положенных друг около друга, заиграли изумительным сочетанием цветов, то, что он сделал, было хорошо. Им овладела радость творчества…

* * *

В понедельник, после воскресного отдыха, занятия тянутся особенно долго. А для Гапара в этот день они казались бесконечными. На последнем уроке он почти не слушал, что говорила учительница, ёрзал, поминутно прислушивался, не звенит ли колокольчик. Ему не терпелось скорей оказаться около своей картины, боялся, чтобы кто-нибудь случайно или намеренно не размазал ещё не подсохшую краску. Есть же любопытные: глазам не верят, трогают руками.

Как только до слуха долетели трели звонка, Гапар первым выбежал из класса. А через несколько секунд он уже стоял перед картиной, от которой исходил приятный запах красок.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвались крики:

— Ура!

— К нам художник приехал!

— Наши рисунки будет смотреть.

Гапар обернулся:

— Какой художник?

— Какой?! Самый настоящий!

— Гапар! — пискливо выкрикнул кто-то из кучки ребят, — а твоей картины на выставке не будет.

— Почему? — встрепенулся Гапар.

— Ты двойку имеешь, — ответил тот же голос. — А кто…

Дальше Гапар не слушал, что говорили ребята, тоскливо отвернулся и долго-долго смотрел на картину, как будто видел её впервые. Затем медленно, точно нехотя, взял кистью с палитры краски и размашисто перечеркнул картину с угла на угол.

— Вот те на! — ахнули ребята.

— Здо-орово, — пропищал голосок.

Гапар выскочил в коридор и остановился. В нескольких шагах от себя он увидел знакомую фигуру художника Леонида Леонидовича. Рядом с ним шёл учитель рисования и староста кружка Медербек, который, показав пальцем на Гапара, торопливо стал что-то рассказывать.

«Про двойку, наверное», — решил Гапар и свернул в боковой коридорчик.

— Так, так, — произнёс Леонид Леонидович, переступая порог изостудии. — Значит, он порвал рисунок. Посмотрим первую его работу маслом…

Гомон в комнате разом стих. Ребята смущённо расступились перед художником и во все глаза уставились на него.

— Здравствуйте, юные художники!

— Здравствуйте… — хором ответили кружковцы.

— А ну, показывайте, что нарисовали, — проговорил художник и со страстным любопытством впился глазами в рисунки, развешанные по стенам.

— Так… так… так… — то и дело повторял он, переходя с места на место. — Молодцы! А это что? — и он указал на перечёркнутую картину.

Толстый мальчик с серьёзной физиономией шагнул вперёд и заговорил:

— Гошка сказал Гапару, что раз двойку схватил, на выставку картину не примут. Он и черканул…

— Он всегда так делает? — спросил художник.

— Неравнодушен он к рисованию, — ответил учитель.

— Это видно, — проговорил художник, внимательно рассматривая картину.

— Гапар в саду сидит, рисует, — выпалил Медербек, показывая пальцем в окно.

Все, кто был в комнате, повернулись к окну.

— Удивительно! — заговорил художник. — Упорство какое. Для начинающего это хороший признак. Интересно, что он рисует? Неужели опять чубатого мальчугана?! Это вдвойне положительно… так настойчиво добиваться совершенства в рисунке. Интересно, пойду посмотрю! — И он торопливо вышел из комнаты.

Гапар сидел неподвижно. Он не слышал осторожных шагов у себя за спиной. Художник приблизился к рисовальщику, и сердце у него забилось учащённо: что он сейчас увидит? Рука мальчика двигалась над бумагой всё быстрей и быстрей: из-под карандаша молниеносно появлялись крупные завитушки большого чуба.

В новом рисунке было нечто такое, что приковало взгляд художника. Он подался вперёд, его тень упала на альбом и накрыла изображение. Мальчик, вздрогнув, обернулся. Художник ласково обнял его за плечи. Гапар вспыхнул. У него покраснели уши, а лицо пылало от смущения: он давно отвык от ласковых объятий. Его настроение передалось художнику. Леонид Леонидович прижал Гапара к своей груди и спросил:

— Ты хочешь стать художником?

— Да. Очень… — радостно закивал головой Гапар.

— В таком случае будем вместе трудиться, — сказал Леонид Леонидович и задумчиво про себя произнес: — Из него выйдет художник…

В самых глухих и труднодоступных местах — в скалистых ущельях с грохочущей рекой, в горах на джайлоо, в далёких степных аилах — можно было часто наблюдать как два неразлучных спутника, — один высокий, другой — маленький, бродили с заплечными мешками, в которых лежали альбомы, этюдники да скромные запасы провизии…

Так рождался талантливый художник Киргизии.

ПРОБУЖДЕНИЕ

По козьей тропке через колючий кустарник пробирался маленький мальчик. Непроглядная мгла окружала его. Где-то совсем рядом тихо журчал ручеёк. Глухо и одиноко отдавались шаги в узком ущелье. Малыш часто оглядывался. Не гонятся ли за ним?.. Но всё вокруг дышало только холодом, сыростью и неизвестностью. Изредка откуда-то доносился жалобный писк, который нагонял на маленького беглеца тоску и страх.

Из-за туч выглянул рог молодого месяца, отразился на мгновение в небольшом прозрачном водоёме с песчаным дном и снова скрылся. Место оказалось знакомое. Мальчик пробрался сквозь побуревшую заросль и, приподняв лозу дикого винограда, очутился в неглубокой пещере, которую обнаружил однажды, когда ему пришлось пасти здесь байских коз.

Он лёг на каменный пол, заложил руки за голову. Знобило. Старый, весь в клочьях, с полуоторванными рукавами, армяк не согревал; дрожь пробегала по всему телу, которое было в крупных ссадинах и рубцах, образовавшихся от ударов камчи. Превозмогая боль, он повернулся на бок, свернулся клубочком.

Невыносимо трудно было лежать на холодном, как лёд, полу, далеко от родных в эту страшную, полную беспокойства и тревог тёмную ночь. Но это был сын кочевника, внук охотника, — людей, привыкших к одиночеству, терпению и невзгодам.

Крепко стиснув зубы и затаившись в одной позе, прислушивался он к унылому шелесту осенней листвы да завыванию ветра, гуляющего где-то в вышине над ущельем.

В его сознании всплывали невесёлые воспоминания о том, как он остался сиротой после смерти родителей, о том, как, полуголодный, босоногий, он день и ночь работал в байской семье, и о том, как жестоко бил его бай за всякую мелочь.

Много лишений претерпел сирота в батраках: каждая заплесневелая корочка хлеба, каждая обглоданная кость, брошенная через плечо, точно собаке, — все объедки были посолены попрёками хозяев-богачей.

Сотни раз намеревался мальчик уйти от безжалостного и кровожадного бая. Но куда идти?!

Вчера случилось то, что заставило его бесповоротно принять решение.

Как и всегда, утром рано бай ударом пинка разбудил маленького батрака, закричал:

— Опять не почистил моего скакуна…

Малыш вскочил.

— Я… я… — начал было он, но бай не дал договорить, ударом камчи сбил с ног мальчика и хлестал его до тех пор, пока тот не потерял сознание…

План созрел сразу же, как только мальчик пришёл в себя. Тёмной ночью он украдкой вышел из юрты… Путь его пролегал через крутые горы, опасные ущелья, перевалы в детский дом, о котором он много раз слыхал от сверстников.

Но сирота стремился попасть в детдом не только затем, чтобы найти себе приют, — он жаждал большего. Его тянуло к знаниям. Научиться грамоте — вот о чём он мечтал.

* * *

Муса, двенадцатилетний мальчик, лежал на выступе высокой скалы и смотрел в небо удивлёнными, широко раскрытыми глазами.

Больше всего Муса любил наблюдать за небом. Чего только не увидишь там; гуляющие облака так быстро меняются, что в одну минуту они могут рассказать много сказок, самых чудесных-расчудесных.

Вот надвигаются друг на друга два страшных великана, с пиками и мечами наизготове, пушистые их бородищи колышутся в лазурной синеве…

Ещё миг — и нет грозных великанов, а вместо них — нагромоздились сказочные крепости, с белоснежными куполами. А через несколько мгновений уже стада неведомых чудовищ бродят по небу. Превращениям нет конца. Смотрит маленький Муса и насмотреться не может…

Разные небылицы грезятся ему. Их столько рождается в воображении, что не перечтёшь. Из них Муса складывает интересные сказки. А вечером до полуночи рассказывает их своим сверстникам — воспитанникам детского дома. Каждый вечер в палату-спальню, где спал Муса, набиралось полно ребятишек и девчонок, любителей послушать страшные сказки. В ночной тишине затаённым голоском рассказывает Муса о жадных и свирепых баях и манапах, о людоедах и разбойниках.

Ребята, как заколдованные, вслушиваются в каждое его слово, из разных углов комнаты доносятся всхлипывания. Слёзы катятся из глаз и самого рассказчика, его взволнованный голос дрожит.

Он сам начинает верить в чудеса, — такова впечатляющая сила сказок…

Однако под конец Муса поднимает настроение у своих слушателей: джигиты и богатыри побеждают коварных злодеев, торжествует справедливость.

И всякий раз рассказывал он всё новые и новые сказки своим друзьям по детдому.

И все диву давались: откуда он их столько знает? Но ещё удивлялись тому, — одно не уживалось с другим, — Муса хотя и был словоохотлив, но слыл нелюдимым, ни с кем не играл, от всех прятался. Удалялся от людских глаз, вольный, как птица. Слонялся день-деньской по горам, по лесам, по полям один-одинёшенек, всегда увлечённый своими думами-мечтами…

А мечтал он о многом: увидит красивую пташку — думает о ней, слагает песню о её красоте, попадётся ковёр цветов — изучает их стебельки, познаёт мир цветов, арык журчит — к шёпоту его прислушивается…

Мусу всё интересует, всё его поражает. Нет предела его любопытству: изучающим взглядом окидывает он всё вокруг. Жизнь для него ещё полна новизны, неизвестности, — дух захватывает от волнения…

Часто обед оставался нетронутым на столе. И только поздно вечером о нём вдруг все разом вспоминали его ровесники, как о человеке, необходимом в их жизни. Он вселял в сознание своих друзей жизнерадостность, — после его рассказов уже не думалось о скучном, наступала живительная бодрость, мыслилось о чём-то счастливом, весёлом, манящем вдаль, в жизнь.

О Мусе по детдому ходили разные слухи. Говорили, что он будто бывает у какой-то древней старухи, которая учит его сказкам, другие даже уверяли, что он знается с волшебником, от которого черпает россказни, как из неиссякаемого источника. На расспросы по этому поводу Муса отвечал: «…Кот учёный свои мне сказки говорит…»

Сообща решили проследить за Мусой, где он проводит свободное время, куда исчезает на день.

И вот однажды…

Глубоко внизу, на дне ущелья, шумит горная речушка. Сгорбившись, сидит Муса на выступе скалы. Он то зорко всматривается ввысь облаков, то склоняется к испещрённой рядами строк тетради, лежащей у него на коленях. Брови его нахмурены, губы крепко сжаты, в глазах напряжённая мысль. Он шепчет:

Скала есть в Боомском ущелье такая,

Куда человеку вовек не взобраться.

— Ура! — восклицает мальчик. — Ещё одно начало есть! Теперь нужно рифму на «такая»… Словом, на «-ая» Ага! Есть!

Куда даже беркут не сядет, летая

— Хорошо! А теперь надо рифму к «взобраться». А что если?.. И Муса декламирует:

Куда даже беркут не сядет, летая

Над голыми глыбами горного сланца.

Мальчик смолкает и долго сидит в задумчивости, затем, взъерошив волосы, склоняется над бумагой, строчит одну строку за другой, перечёркивает, снова пишет.

Спустя час Муса в радостном возбуждении вскакивает на ноги и в пустоту ущелья начинает громко читать.

Скала есть в Боомском ущелье такая,

Куда человеку вовек не взобраться,

Куда даже беркут не сядет, летая

Над голыми глыбами горного сланца.

Скала есть крутая в Боомском ущелье,

И надпись на ней…

Это чьими руками

По чёрному камню написано — Л е н и н,

Под звёздами самыми, над облаками?

Муса смолк и услышал позади себя шорох, обернулся. За краем скалы что-то мелькнуло. Заглянул туда — никого нет.

Из долины донеслась дробь барабана: это пионерская дружина выстраивалась на линейку.

«Пора идти», — решил Муса и, свернув в трубочку тетрадь, подошёл к небольшой нише в скале, отодвинул камень, закрывающий отверстие. Это было место хранения его заветной тетради — там хранились его стихи, написанные втайне от всех друзей. Показывать кому-либо он стеснялся — ещё засмеют! Подумаешь, поэт нашёлся!

«А что, если прочесть сегодня вечером одно-два стихотворения, — в раздумье остановился Муса, — выдам их за чужие. Что скажут?!. Ведь интересно… Нет! Догадаются».

И Муса всунул тетрадь в отверстие и задвинул камнем.

Затем, насвистывая себе под нос весёлую песенку, он пустился вскачь по каменистому склону вниз, точно молодой элик.

А как только он скрылся из вида, на площадке появились два мальчугана: один был высокий, облепленный с головы до ног конопушками, другой — поменьше с торчащими во все стороны волосами. Это были председатель отряда и звеньевой первого звена, в списке которого числился Муса.

— Вот так-так! — озадаченно воскликнул высокий мальчуган.

— Здорово! — подтвердил меньший. — Давай посмотрим… — И он быстро извлёк из отверстия тетрадь. Открыв первую страницу, он встряхнул шапкой всклокоченных волос и начал:

Детдому

Под щедрый кров он издавна берёт

Детей. Растит и учит их с любовью.

…Спасибо, старый дом — отец сирот,

И я ведь под твоею вырос кровлей.

— Вот так-та-ак! — опять воскликнул высокий мальчуган. — О нашем доме… Не плохо.

Второй мальчик почесал затылок и вдруг решительно сказал:

— Знаешь что. Давай снесём тетрадь в редакцию, что там скажут.

— Без него?.. — удивился председатель отряда.

— Ну да!

— А вдруг он…

— Пока не ответят, мы его будем задерживать, дадим какое-нибудь задание, вот и всё.

План был принят, и мальчики, читая стихи на ходу, двинулись в путь. Это были первые читатели будущего талантливого киргизского поэта.

Несколько дней спустя, радостный и возбуждённый, Муса карабкался по каменистому склону вверх. Соскучился по этим местам. Все эти дни так много было дел — еле освободился!

Вот и давно знакомая гранитная скала, на ней площадка, которую он посещает так давно. Здесь ему был знаком каждый выступ, каждая трещина и чуть ли не каждый камушек.

Взобравшись на площадку, Муса первым делом хозяйским взглядом окинул всё вокруг — не изменилось ли чего — и, легко вздохнув, открыл отверстие, и вдруг… — Что это? Вместо его заветной тетради в углу ниши лежала свежая газета.

Муса, ничего не понимая, схватил её, развернул, между первой и второй страницами лежала записка. В ней было написано:

«Муса-поэт! Не беспокойся за свою тетрадь, она вшита в дневник «История нашего детдома». Там она будет всегда. Редактор районной газеты посоветовал нам так сделать. В этой газете прочтёшь своё первое стихотворение. Не обижайся на нас. Твои друзья».

Сердце Мусы забилось часто-часто. Неужели всё это правда!? Он расправил газету, и глаза его забегали по заголовкам…

— Ура! — вдруг вырвалось у него из груди. — Муса Джангазиев. Это я… — и пустился по площадке в пляс. А через минуту, стоя на краю ущелья, громко, с выражением, декламировал:

Отчизну я хочу поцеловать!

Взгляну на карту, — и в одно мгновенье

И городов её, и сёл цветенье

Забьётся в сердце, как стихотворенье.

Отчизну я хочу поцеловать,

Как к матери, прижаться к ней щекою

И, силою наполнившись земною,

Всегда идти дорогою прямою…

ЧУЖОЙ

Утренний густой туман окутал Дубовый парк. Дубы стояли мрачные. По мере удаления они тускнели, а самые дальние были похожи на застывшие фонтаны.

Около ажурной ограды стоял старик — сторож парка. Его широкий лоб вспотел, на затылке серебрились взъерошенные волосы, выглядывающие пучками из-под нахлобученной фуражки военного образца. Опершись на черенок метлы, он придирчивым взглядом осматривал чистые аллеи — результат своей работы. Тут ему было знакомо каждое дерево, каждый куст и чуть ли не каждая веточка.

Сейчас всё это, казалось, было погружено в глубокий сон.

Вдруг внимание старика привлёк доносящийся издали голос диктора: «15 мая 1960 года в Советском Союзе осуществлён запуск космического корабля на орбиту Земли. По полученным данным корабль-спутник в соответствии с расчётами был выведен на орбиту…»

Старик, прослушав сообщение ТАСС, выпрямляется и начинает размышлять:

«До чего дошли… А! То спутники земли, то искусственная планета вокруг солнца, а теперь — корабль-спутник. До чего люди только не додумаются! Что ни день, то новость, то достижение. А что было бы, если бы на земле был постоянный мир!?.»

Он вспомнил кровопролитную войну, которая принесла столько горя и страданий людям всей земли. И его сознание заполнилось ненавистью к врагам мира, готовящим новую войну.

«Пятнадцать лет прошло с тех нор, как закончилась война, а как преобразилось всё, как изменилась жизнь. А что будет ещё через десять-двадцать лет?» — думал он. Его мозг работал без устали, разворачивая перед ним то прекрасные и светлые образа будущего, то мрачные картины войны.

Неожиданно позади деда раздались звонкие голоса и заливистый смех. Он обернулся и увидел перед собой двух мальчишек, одетых в одинаковые флотские костюмчики. На лентах их бескозырок золотым блеском сияло: «Мы за мир». Это были самые маленькие посетители парка — неразлучные друзья Коля и Орозбек. Частенько они навещали дедушку. Дети любят слушать сказки, а дед — рассказывать их.

— Дед! Деданька! — наперебой закричали дети.

В глазах у них горело нетерпение сообщить необыкновенную новость. И в один голос выпалили:

— Мы полетим!!

— На Луну и Марс. Я уже помногу ем. Папа сказал: туда сильные полетят.

— И я тоже… На Малс. Увидите…

— Да, — произнёс дед, — счастливцы вы. Это выпало на вашу долю…

— Деда, а знаете, кто мы сейчас? — задорно выкрикнул Коля и гордо вскинул круглую стриженую головку. — Мы…

— Мы болцы за мил, — перебил его Орозбек.

— Вот посмотрите!

И оба, как по команде, схватились пухлыми ручонками за плечи друг друга. Напрягая силы, каждый упорно старался повалить противника на землю.

Дед рассмеялся.

— Вот клопы. Ну и клопы. Да ведь борцы за мир не так борются.

— А как? — друзья приостановили борьбу и удивлённо посмотрели на деда. — Покажите!

Старик смутился: этот вопрос поставил его в тупик. Как тут ответишь? Доходчивых и простых слов для объяснения на ум не приходило.

Дети, видя его замешательство, вдруг сорвались с места и понеслись по аллее. На перекрёстке аллей, у серебристого столба, на котором находился репродуктор, в тумане маячила мужская фигура.

Старик заметил её во время передачи сообщения ТАСС. В голове мелькнуло тогда: «Кого не интересуют сейчас вопросы мирных достижений науки и дело мира…»

— Дяденька, а как борются за мир? — донеслись до деда голоса детей.

Дед, улыбаясь, двинулся напрямик через газоны к незнакомцу, чтобы с ним вместе рассказать детям о борцах за мир. Он был уверен, что и тот в первое мгновение не найдёт, что ответить, улыбнётся любознательной детворе, присядет на корточки и ласково заговорит с ними.

Но, к великому удивлению деда, этого не произошло.

Человек, не мигая, в упор уставился на ребят. Они сконфузились, испугались его холодных глаз. В них не было и следа той тёплой ласки, которую они привыкли видеть в глазах взрослых.

— Что-о? — прошипел незнакомец. В это слово были вложены какие угодно чувства, но только не добронамеренные.

Сторож парка был ошеломлён неожиданным поворотом дела и невольно приостановился за ближним дубом.

Дети смотрели на незнакомца во все глаза с большим любопытством и не понимали, почему он не такой, как все.

— Кто… болцы за мил? — тихо проговорил Орозбек, но, не выдержав строгого встречного взгляда незнакомца, опустил свои карие глазёнки.

— Бездельники… — голос был грубый, злобный.

Дети недоумённо переглянулись: «Мы?»

Незнакомец вдруг разразился неприятным хохотом, который заставил ребят попятиться назад.

Внезапно оборвав смех, он огляделся кругом. Поблизости никого не было видно, только на отдалённых аллеях смутно маячили редкие прохожие.

Он стоял не шевелясь, забыв о присутствии детей.

— Дяденька! — заговорил Коля. — А мы тоже борцы… вот.

— Цыц! — грубо прервал ребёнка незнакомец, и его нахмуренные брови сдвинулись к переносице, а плоский лоб собрался в складки.

Дети испуганно схватились ручонками друг за друга и готовы были расплакаться. Это был первый испуг в их жизни.

Старик вышел из укрытия и легонько кашлянул.

Незнакомец вздрогнул: этот тихий кашель показался ему подобием грома. Его правая рука как-то неестественно вытянулась по шву. Он обернулся к старику. Глаза их встретились.

Дед увидел, как в глазах у незнакомца вспыхнуло что-то недоброе, враждебное, но тот быстро справился с собой, словно актёр на сцене, заискивающе улыбнулся, вежливо кивнул головой в сторону детей, сказал:

— Любопытная растёт детвора!

Старик молча смотрел на неизвестного, и ему почему-то показалось, что это чуждый человек, глаза и уши которого привыкли к постоянной насторожённости. Появилось желание вызвать незнакомца на откровенный разговор, чтобы выведать, кто он.

— Уже корабль-спутник летает… — сказал дед. — Всем нос-то утёрли.

Тот согласно кивнул:

— Колоссально! Колоссально… — Он беспокойно начал озираться по сторонам, торопливо проговорил: — Ну, до свиданья, юные борцы… — И неуклюже зашагал по аллее к выходу.

Пройдя метров двадцать, он оглянулся, как будто ждал погони.

Уныло смотрели ему вслед дети.

— Дяденька какой-то… — заговорил Коля.

А Орозбек добавил:

— Чужой!

— Да, да! — решительно подтвердил дед и задумчиво произнёс: — Наша задача, дети, разоблачать тех, кто готовит новую войну. Вот это и есть борьба за мир.

И сторож парка твёрдой, быстрой походкой зашагал но аллее…

ТАЙНА КАРА-ТАШСКОГО ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Сыпец, глухо рокоча, двигался вниз по крутому склону. Под ногами пронзительно скорготали маленькие камушки, щебень, песок. Всё это со стремительной быстротой неслось вниз, в пропасть.

Два мальчика один за другим мчались по осыпи. Первый бежал легко, умело, точно птица, порхал с камня на камень. Видно было, что это хороший знаток гор — горный завсегдатай. Его спутник хотя и бежал быстро, но в движениях чувствовалась скованность, он часто спотыкался. Это был Трошка-конопатый, вихрастый мальчуган, который приехал к деду на каникулы из далёкой сибирской тайги. Здесь он сдружился с Турсунбеком и рассказал ему о том, что обещал совету дружины своей школы привезти из горной страны коллекцию минералов. Это сообщение обрадовало Турсунбека, и он пообещал новому другу помочь сделать хороший подарок далёким сибирским сверстникам.

— Трошка, посиди здесь, — проговорил Турсунбек, — я сейчас… Ладно?

— Ладно! — Трошка уселся на плоский камень, развернул свой дневник, с которым не расставался никогда, и начал делать в нём записи о новых впечатлениях, вызванных прекрасной природой Тянь-Шаньских гор.

Турсунбек вскарабкался на широкую площадку. Дальнейший подъём по нагромождённым, неустойчивым камням становился опасным. Слева площадка обрывалась, справа отвесной стеной возвышалась скала. Приблизившись к откосу, Турсунбек заметил вверху на стене скалы тёмную расщелину, к которой шёл карниз.

«Интересно! — подумал Турсунбек. — Что это за углубление?»

Но больше всего удивило его то, что из глубины расщелины лучисто сверкал какой-то предмет.

— Интересно! — повторил он про себя и осторожно стал взбираться по камням выше. Поравнявшись с карнизом, он осмотрелся. Выступ начинался широкой ступенькой, постепенно сужающейся к расщелине. Чтобы, добраться до неё, надо было пройти над пропастью метров пять. Глубоко внизу виднелись серые камни.

Турсунбек задумался, а что, если попробовать?.. Ведь кто-то же здесь проходил. Вон и отпечатки чьих-то следов по карнизу. Тот был смельчак, а он, Турсунбек, что? Трус? Нет, пожалуй, никто не назовёт его таким унизительным словом. Даже учительница, которая всегда ругает его за болтовню и шалость на уроках, и та после одного трудного похода сказала на сборе отряда:

«Турсунбек проявил находчивость и смелость»… Она похвалила его за то, что он перевёл весь отряд через узкий, гнилой и скользкий мостик, под которым ревел и пенился горный поток.

А вот его новый друг? Что знает он о нём? Совсем ничего!

— Эге-гей! — донеслось снизу.

Этот окрик как хлыстом подстегнул Турсунбека, и он уверенно переступил на карниз.

Один шаг, другой… Вот он уже над пропастью. Мальчику вдруг захотелось вернуться обратно. Но что подумает о нём Трошка, которому он так много говорил о своих похождениях в горах. Он, наверное, наблюдает за ним, усмехается. А на ухо, казалась, кто-то шептал, дразнил: «Что, напугался? Струсил? Ага! Эх ты, герой…» Глубоко вздохнув, Турсунбек решительно двинулся дальше. Сначала он двигался, точно канатоходец, переступая мелкими шажками — одна нога за другой, правое плечо на ходу плотно прижималось к скале, руки скользили по стене, нащупывая едва заметные расселины. Затем, когда карниз-ступенька сузился, он стал лицом к скале, прильнул к ней грудью, коленками и пальцами ног, пятки оказались за краем карниза. В большом напряжении, от которого почувствовалась усталость в икрах ног, он прошёл половину пути. Вдруг одна нога поскользнулась и повисла над бездной.

Он почувствовал, что и грудь его отделяется от скалы. Инстинктивно вцепился он в еле ощутимые гранитные выступы. До предела напряглись мускулы рук и ног, он прилип к холодной стене. Сердце замерло. Осторожно вздохнув, Турсунбек скосил глаза налево, направо, потом вниз: волной нахлынул страх, страх такой, которого он ещё никогда не испытывал — жуткий, неотразимый.

Закружилась голова. Турсунбек ещё плотнее прижался к скале; ему почудилось, что и она вместе с ним начала клониться, падать в пропасть. Вот-вот!.. уменьшается устойчивость, верхняя часть тела отклоняется назад…

— Ай! — раздалось по ущелью.

— Ай, ай! — отозвалось в горах.

Трофим, не ведая, что его друг в опасности, всё писал и писал… Рассказы о горах давно волновали его воображение. Он много читал о них в книгах, во сне видел себя лазающим по труднодоступным кручам и совершающим новые открытия. Ему очень хотелось побывать в горах. И вот сбылась его мечта. Как здесь хорошо! Ему всё нравилось: и снеговые вершины, и лес, и бездонные ущелья, и гранитные скалы, и горные тропы…

Подумать только: он сам, своими руками, соберёт коллекцию минералов! А вдруг… А вдруг он найдёт что-нибудь необычное или откроет залежи полезных ископаемых. Вот здорово было бы!.. Тогда… Домой непременно повезут на самолёте. А там… Сколько разговоров будет в школе… У-ух! Хорошо здешним мальчишкам, захотели — пошли в горы. На их месте я обязательно что-нибудь да нашел бы. А где же Турсунбек?

Он задрал голову и замер. На высокой гранитной стене с распростёртыми в стороны руками на кромке карниза стоял Турсунбек.

Трофим вдохнул полной грудью воздух, чтобы крикнуть, но сдержался, решив, что нельзя кричать — напугаешь.

Он только тихо прошептал:

— Как же это?.. — В этом шёпоте слились и мольба, и жалость, и укор, и невообразимый страх.

«Что делать? — мысли его менялись одна за другой. — Как помочь?… Вот что!» — Трофим спрыгнул с камня и, не чувствуя под собой ног, устремился вверх, на ходу распуская свёрнутую в восьмёрку верёвку.

Чем выше взбирается Трофим, тем труднее и опасней становится подъём. Вот площадка… Перед ним опасные нагромождения глыб, готовых вот-вот сорваться с места. Он карабкается по ним. Из-под его ног вывёртываются неустойчивые камни и, грохоча, с бешеной скоростью катятся вниз.

Но Трофим не обращает внимания на это, торопится. Он одержим одной только мыслью: скорей добраться до вершины скалы, а оттуда спустить верёвку Турсуну.

Турсунбек, скосив глаза направо, наблюдал за Трофимом. Он понял намерение своего друга. Обрадовался, Но ему стало стыдно за свой необдуманный поступок.

«Стой теперь и дрожи, не шелохнись, пока не спасут, — ругал себя Турсунбек, — опозорился!!»

— Эй! — раздалось сверху.

Турсунбек запрокинул голову и увидел над собой конец верёвки, вытянул шею, взял его зубами. Затем, осторожно скользя ладонями по стене, он поднял руки, схватился за верёвку. Держась за неё, он боком подался по карнизу к расщелине. Вдруг его глаза расширились: по пыльному карнизу были отчётливо видны следы копыт горных козлов. А он их принимал за следы человека. Так, значит, здесь ещё не ступала нога человека? Турсунбек с гордостью оглянулся назад. Расстояние до противоположного конца карниза исчислялось шагами, но зато какими они были опасными! Мальчик невольно вздрогнул от воспоминания пережитого. Он торопливо двинулся дальше с явным намерением как можно быстрее покинуть это опасное место. Из клинообразной расщелины, которая тоннелем уходила в глубину скалы, несло плесенью, сыростью.

Турсунбек пристально оглядел вход, отыскал блестящий предмет, который привлёк его внимание с откоса.

Но какое разочарование! Из темноты торчала обыкновенная кварцевая глыба, сверкающая своими кристаллическими гранями.

Вверху из-за вершины скалы показалась взлохмаченная голова Трофимки.

— Турсун… Ну, что?

— Здесь ход в пещеру, — задумчиво произнёс Турсунбек.

— Пещера? — У Трофима загорелись глаза, лицо его расплылось в широкой улыбке. — Вот здорово! Полезем, а?

Турсунбек вопросительно посмотрел на Трофима.

— А, давай! — махнул он рукой, — слазь! — и скрылся в расщелине.

Трофим спешно привязал верёвку за глыбу так, чтобы конец оказался у входа в пещеру, и, обхватив её руками и ногами, скользя, спустился вниз.

Турсунбек взял его за локоть, увлёк за собой.

— Осторожно, — сказал он, — тут спуск.

Трошка был безудержно рад, что им представился случай побывать в пещере, и он жадным взором исследователя всматривался в каменные стены, которые поблескивали и искрились в полумраке. Впервые очутившись в незнакомой обстановке, он в каждом блике видел ценные минералы или во всяком случае не известные ещё до сих пор никому богатые породы. Казалось, стоит только подойти к каменной стене и отбить от неё кусочек гранита, как откроются несметные богатства залежей различных руд, ископаемых…

Неожиданно над самым ухом Трофима послышались звуки, похожие на шипение калёного железа в воде.

«Змея!» — мелькнуло в сознании. Он отскочил в сторону, сбил с ног Турсунбека, и они покатились по наклонному полу куда-то вниз, в темноту.

Через несколько мгновений Трофим почувствовал, что его тело вклинилось между глыб. Он вскинул голову, его окружала густая тьма.

— Турсунбек! — закричал он и вздрогнул.

— …ур-ун-бек! — гулко прокатилось по подземелью, и эхо, многократно перекликаясь, долго-долго затихало во всех направлениях, — ун-бек!!! ун-эк!!! эк-эк!!!

Мальчик затаил дыхание.

«Как здесь страшно. Огромная пещера, — в испуге размышлял он. — Где Турсун? Почему он не откликается?»

Внезапно его мозг пронизала мысль, что Турсун разбился, что и сам он находится в таком месте, откуда наверняка не выбраться. Неизвестно, в какую сторону податься, когда кругом непроглядная тьма.

Невольно он открыл рот, чтобы крикнуть снова, но тут же закрыл его ладонью. Кричать было страшно. Уж очень жуткое подземельное эхо. Как будто во всех углах сидят чудовища и дразнятся.

Мальчик привстал, чутко вслушался, всё ещё не зная, что же делать. Эхо смолкло, и в пещере восстановилась прежняя тишина. Тревога начала закрадываться в его душу. Ему вдруг стало чудиться, что какое-то огромное подземное существо тихо подкрадывается к нему. Вот уже слышится прерывистое дыхание.

Трофимка собрался точно для прыжка, руки подались вперёд, детские кулаки разжались и пальцы, как железные грабли, застыли в оцепенении. Принял оборонительную позу. Но с какой стороны ожидать нападения?.. Ничего не было слышно, кроме гулкого стука собственного сердца…

Однако мальчиком постепенно стало овладевать спокойствие и страх уступил место сознанию необходимости что-то предпринять. Он вытянул в стороны руки, и пальцы правой руки коснулись холодной стены, — приблизился к ней, обшарил. Каменная стена оказалась вертикальной, недоступной для подъёма.

Тогда Трофим осторожно идёт влево… Стоп — обрыв.

Внизу что-то заворошилось. У мальчика остановилось дыхание. Он насторожился, превратился в слух: «Не померещилось ли?»

Звук повторился, и совсем неожиданно у его ног вспыхнул маленький огонёк.

— Турсун?

— Ага. Зашиб голову, вот. Хорошо, что не потерял зажигалку… Ведь подарок брата. А ты как? Иди сюда! — Турсунбек говорил изменившимся гулким голосом, словно через трубу, а когда Трофим спустился к нему, он сказал: — Присядь… Вон свет!

Трофим наклонился и увидел в темноте узенькую полоску света, но как только он снова встал, она исчезла.

— Интересно! — проговорил он.

— Идём туда! — сказал Турсунбек и потащил своего спутника за рукав.

Трофим хотел было возразить, но, не проронив ни слова, подался вслед за Турсунбеком, доверчиво подумал: «Он-то знает, куда идти».

Но Турсунбек раньше даже и не подозревал о существовании этой пещеры, был здесь впервые, шёл с опаской, неуверенно, часто останавливался, размышлял: ««Чего доброго, заблудимся ещё!»

Несколько раз он намеревался повернуть обратно, но всё шёл и шёл вперёд, изредка на ходу освещая путь зажигалкой. В одном месте засветив её, он в испуге отпрянул назад. На расстоянии двух метров перед ним темнел зев широкого провала, стены которого были гладкие и блестели, как отполированные. Он бросил в пустоту камешек — его поглотила глубина. С крохотным огонькам зажигалки ребята двинулись дальше, держась поодаль от наклонных краёв провала. Полоска света постепенно приближалась, увеличиваясь в размерах. С её приближением и стал снижаться потолок пещеры. Вскоре он настолько понизился, что ребятам пришлось лечь на животы и плашмя, по-черепашьи, протискиваться между полом и потолком…

Грот, в котором оказались ребята, освещался отдалённым бледно-голубым светом. С его потолка, подобно зубьям огромной бороны, свисали сталактиты. На полу возвышались сталагмиты, они были похожи на торчащие из земли клыки ископаемых животных. В центре грота, словно сгорбленный великан-старик, возвышался каменный столб.

— У-у… как в сказке! — воскликнул Трофим после долгого молчания.

— Да-а, — кивнул Турсунбек. — Айда к свету.

Спустя минуту приятели стояли, ослеплённые лучом света, который весело струился из скалистого свода. Луч столбом упирался в небольшую лужицу, пронизывая её до дна.

Трофим нагнулся, всколыхнул зеркальную поверхность воды. На стенах грота забегали, заиграли зайчики, На душе у ребят стало веселее.

— Давай осмотрим грот, — сказал Турсунбек. — Какие попадутся породы, неси сюда… Отберём для коллекции.

Ребята разошлись в разные стороны. Но не прошло и минуты, как Турсунбек закричал:

— Трошка! Что я нашёл!..

К нему подскочил Трофим.

— Гляди-ка, — в руках Турсунбека ярко блестел острогранный камень. Он весь точно светился изнутри, вспыхивал, сверкал радужными цветами.

— Я знаю!.. — возбуждённо проговорил Турсунбек, — вот эти красные прослойки называются «кровь дракона», это — киноварь, из которой вырабатывается ртуть. Здорово, а?!

Дети переглянулись со счастливыми улыбками: в глазах обоих читалось исследовательское любопытство, страсть к загадочным открытиям. Опережая друг друга, приятели бросились к месту находки рудоносного куска породы. Здесь много было осколков с острыми гранями, как будто только что отбитых рукой человека.

Мальчики углубились в небольшую нишу. На её овальных стенах были отчётливо видны клиньевые и зубильные насечки.

— Кто здесь был? — удивился Турсунбек.

Трофим на носках приблизился к нему:

— А вдруг кто-нибудь из темноты следит за нами, что тогда?

— Нет, — шёпотом заговорил Турсунбек — Это, наверное, старинный рудник. Нам преподаватель истории рассказывал, что давным-давно в наших горах древние рудокопы добывали золото, свинец, ртуть. Тысячи и тысячи лет прошли с тех пор. И вот только теперь мы обнаружили эти разработки. А может быть, здесь сохранились какие-нибудь необыкновенные предметы тех времён.

Ребята решили обследовать весь грот.

Осматривая одну из сторон грота со множеством ходов в другие подземные камеры, они вдруг наткнулись на груду камней, которая напоминала форму надгробного холмика. Дети сначала остановились в недоумении, затем медленно пошли в обход.

— Стой! — Турсунбек резко схватил Трофима за плечо, тот вздрогнул. — Винтовка!

Трофим всмотрелся в нагромождения камней и увидел среди них торчащее в их направлении дуло винтовки, С раскрытым ртом он обернулся к Турсунбеку.

— Бежим!

— Тише!

Оба крепко схватились за руки и, задержав дыхание, воззрились на каменный холмик. Ни звука. Вокруг могилы возвышались неподвижные сталагмиты, казалось, это были молчаливые стражи, охраняющие покой неизвестного.

— Идём!

— Боишься?

Не меняя позы, Трофим пожал плечами.

— Вот так находка, — негромко оказал Турсунбек, — загадочно, верно?

— Угу, — тоскливо буркнул Трофим, — идём отсюда.

Турсунбек молча, движением руки остановил друга и осторожно, крадущейся походкой обошёл могилу, с противоположного её конца приблизился, взялся за винтовку. Раздался протяжный скрежет.

Турсунбек отскочил назад. Постояв немного, снова двинулся вперёд, но на этот раз смелее, решительнее. Взобравшись на вершину холмика, поднял из-под ног винтовку и стал внимательно рассматривать её.

Винтовка была без приклада, вся изъедена ржавчиной. Турсунбек взялся за головку рукоятки, затвор скрипнул и свободно открылся. Выдернул его на себя, он заглянул в патронник и прошептал:

— Смотри…

— Что там? — подскочил к нему Трофим и внимательно стал следить за движением рук приятеля.

Турсунбек открыл крышку магазинной коробки, и на его ладонь выпал небольшой бумажный пакет, густо смазанный ружейным маслом.

— Вот! — легко вздохнув, сказал он и быстро начал разворачивать пакет. Вскоре показался клочок пожелтевшей бумажки, мелькнули строчки букв, крупно написанных химическим карандашом.

— Это… это как его… тайное письмо.

Ребята удивлённо переглянулись и, впившись глазами в текст, наперебой заговорили:

— «Бой в Кара-Ташском ущелье»…

— О пограничниках!..

— А вот: «Нам сообщил…»

— О Каримке каком-то…

— Ну-ка, читай всё сначала!

Турсунбек уселся на корточки, расправил лист, загудел мальчишеским баском. И в воображении ребят стали рисоваться картины далёкого прошлого…

1920 год. Звёздной ночью по каменному карнизу скакал всадник. Вот он спустился в широкую долину и помчался намётом к белеющим вдали баракам пограничной заставы. У небольшого домика, обвитого со всех сторон диким виноградом, он остановился. На раздавшийся конский топот выбежал начальник заставы, рослый детина богатырского телосложения с глубоким сабельным шрамом на правой щеке. Это — смелый, решительный и закалённый в боях командир, перенёсший много испытаний и невзгод за свою тридцатилетнюю жизнь, по прозвищу Громобой.

— Что такое, малыш?..

— Товарищ начальник! Там, за перевалом… в Кара-Таше басмачи…

— Фу, чёрт… Это опять тот курбаши «Свиная морда». Подожди, а как тебя звать? Ты откуда?

— Я — Карим… На наш кыштак напали басмачи… Меня послали… едемте!

— Сейчас, малыш, — проговорил Громобой и скрылся за дверью.

Вернулся он с рожком, протрубил боевую тревогу. На его зов со всех сторон прискакали пограничники в полном боевом снаряжении. Начальник заставы сел на лошадь, приведённую дежурным бойцом, и отряд двинулся в путь. Преодолев перевал, отряд выехал на горное плато, окружённое редким кустарником и грядой скал впереди. Внезапно со всех сторон из укрытий открылась стрельба из винтовок, ружей, пулемётов.

— Шашки к бою! — раздался голос Громобоя, и отряд пограничников, сверкая клинками, ринулся в атаку.

Справа и слева из-за скал выскочили на маленьких лошадках басмачи, одетые в пёстрые халаты, развевающиеся по ветру, дико крича и размахивая саблями.

Завязался сабельный бой. Басмачи наседали со всех сторон. Пограничники рубили их с плеча налево и направо, пробираясь вперёд. Путь им преградила скала, вертикально поднимающаяся ввысь. Бойцы бросили в цепи нападающих гранаты и, воспользовавшись их замешательством, спешились, уложили коней на землю, спрятались за укрытием из живых тел и открыли огонь.

— Патроны беречь! — передал по цепи командир, — банда превосходит наши силы в десять раз. Каждую пулю только в цель.

Из стана противника донёсся пронзительный свист. Басмачи поднялись из-за укрытий и во весь рост плотной цепью двинулись на штурм.

— Пли! — раздалась команда.

Торопливо застучал пулемёт, затрещали частые винтовочные выстрелы. В рядах наступающих — паника. С отчаянным воем они откатились назад.

Каримка подполз к безжизненному телу красноармейца.

— Дядь, а, дядь!..

Невдалеке из-за груды камней высунулась в белой чалме голова басмача, мясистая, затёкшая жиром.

— Сдавайсь! — закричал басмач на ломаном русском языке.

Каримка взял из рук убитого красноармейца винтовку, прицелился, выстрелил — и басмач, судорожно поднявшись во весь рост, рухнул навзничь.

— Молодец, малыш! — крикнул с другого конца обороны командир. — Ты знаешь, кого убил?! «Свиную морду», их главаря. Теперь они по другому запоют…

Бойцы оживлённо заговорили:

— Без вожака овечками станут…

— Ишь завопили…

Из-за кустов и камней донёсся неистовый нарастающий гул возгласов, и басмачи плотной толпой в двести человек пошли в атаку, яростно размахивая оружием.

Пограничники открыли шквальный огонь. Громобой привстал на колено, зажав в руках по гранате. Враги приближались…

Громобой бросил одну гранату за другой.

В толпе бандитов началось смятение, часть их в беспорядке разбежалась. Но раздался гортанный возглас, и враги снова лавиной бросились вперёд.

К Громобою по-пластунски подполз Каримка, торопливо проговорил:

— Товарищ начальник, под скалой пещера…

— Да! Придётся… — Громобой отдал по цепи команду: — Поднять коней и отходить назад, в подземелье.

Под прикрытием поднявшихся на ноги коней группа пограничников отступила к скале и один за другим скрылась в зияющей, точно пасть, пещере.

Басмачи в ярости расстреливали коней, рубили им головы… Внезапно в гуще разъярённых бандитов разорвалось несколько гранат, брошенных пограничниками. Воздух сотрясся от взрыва, дикого вопля, криков, стонов, ржания…

Враги в паническом страхе бежали с поля боя.

Вслед им из расщелины бойцы Громобоя открыли огонь. Но вот наступило длительное затишье. Басмачи не появлялись.

— Что-то не нравится мне это спокойствие! — проговорил Громобой после долгого молчания.

Через пять минут произошло то, что нельзя уже было предотвратить. Над головами пограничников раздался огромной силы взрыв, и сверху к подножию скалы обвалились камни и глыбы крупных размеров, загромоздившие вход в подземелье…

Турсунбек вдруг прекратил чтение письма, насторожённо прислушался. Ему показалось, что он слышит взрыв, который оказался роковым для пограничников. Вопросительно посмотрел на приятеля. Но и тот стоял в недоумении. Трофиму тоже почудился звук, отдалённо напоминающий грохот взрыва. Один за другим ребята удивлённо пожали плечами: не галлюцинация ли? Они снова прислушались и уловили еле слышимое громыхание, доносившееся в грот с поверхности земли.

— А-а. Это гром, — сказал Турсунбек и восхищённо заговорил: — Ты знаешь… знаешь, что мы нашли? Нет, ничего ты не знаешь, — он боксонул в грудь ошеломлённого Трофима. — Это же… Ну-ка, подпись есть? Есть. Ур-а! Это «Красные соколы». Вот видишь: «Командир отряда «Красные соколы» И. Боков-Громобой!»

— А кто это? — нетерпеливо спросил Трофим.

— Ну кто… командир! Легендарный командир. Об этом отважном отряде какой-то писатель пишет книгу. Недавно в газете об этом было. Писатель разыскивает очевидцев… Понимаешь? А мы нашли такой исторический документ.

— А! Вот это здорово! — мечтательно произнёс Трофим. — Читай дальше.

Турсунбек расправил лист, но тут же заметил, что в гроте стало темнее. Он вскинул голову. Луч света, так хорошо освещавший грот, медленно растворялся в туманной дымке, клубами спускающейся из потолочного отверстия. Быстро наступала темнота.

— Что это? — с тревогой в голосе спросил Трофим.

Турсунбек медленно опустил винтовку на холмик, засунул письмо в карман, задумчиво ответил:

— Облака спустились на горы…

Туман, быстро расстилающийся по низу, был плотным и непроницаемым, точно в вату погружалось всё на его пути. Дети встревожились. Скоро наступит полная мгла, которая распространится и по пещере. Как тогда они проберутся к выходу? Чем они будут освещать себе путь? Такая мгла поглотит свет любого прожектора, а не то что маленький огонёк их зажигалки. Они в ловушке… Внезапно лица детей осветила яркая вспышка, и вслед раздался оглушительный грохот, казалось, встряхнувший всё подземелье.

Турсунбек резко дёрнул Трофима за плечо, крикнул ему в самое ухо: «За мной!»

И они стремглав помчались к щели, через которую проникли в грот, на ощупь по стене отыскали её, по-пластунски выбрались обратно в пещеру. Но и здесь их подстерегала опасность. Отовсюду доносился треск раскалывающихся камней, падающих с потолка. Всё подземелье гудело, как пустая цистерна от удара.

Турсунбек достал зажигалку, но после нескольких тщетных попыток добыть огонёк разочарованно засунул её в карман.

— Ничего не видно. И зажигалка не горит.

— Что будем делать, Турсун, а? Как мы найдём выход в такой темноте?

Турсунбек промолчал. Слышно было только, как он тяжело вздохнул. Турсунбек понимал, что они очутились в ловушке и что положение их серьёзное. Но сказать об этом вслух не решался: можно усилить в новом друге панику, которой, как видно, тот уже поддался. И ничего удивительного в этом не было; Трофим оказался в таких сложных условиях впервые. В свою очередь и Турсунбек был встревожен. При одной мысли, что они могут отсюда не выбраться, у него по телу пробегали мурашки. Но он поборол страх и коротко произнёс:

— Пойдём обратно в грот…

Очутившись снова в гроте, они на ощупь пробрались мимо сталагмитовых натёков к еле заметному пятну, маячившему в потолке. Трофим вынул из-под пояса дневник, раскрыл и, склонившись над ним почти вплотную, крупными буквами начал писать:

«Неизвестные друзья! Спустя много десятилетий вы найдёте нас и дневник, так же, как и мы с Турсуном отыскали исторический документ о легендарном отряде «Красные соколы», погибшем 40 лет тому назад…»

Вверху засверкали молнии, тускло осветившие ребят. Турсунбек безразличным взглядом посмотрел в потолочное отверстие и вдруг принял какое-то решение. Ни слова не говоря, он побежал в глубину грота и скрылся во мраке. Спустя несколько минут, которые показались Трофиму вечностью, из подземелья донеслось:

— Трошка… сюда… скорей…

Трофим, спотыкаясь и падая, устремился к отверстию.

— Иди сюда… — раздался радостный голос Турсунбека. Он повёл Трофима за собой, возбуждённо говоря: — Сейчас узнаешь, узнаешь…

И то, что Трофим увидел в следующее мгновение, заставило его радостно закричать:

— Молнии! Выход! Нашли выход!

Вдали, в непроглядной темноте, мигали, точно маяк, вспышки молний, освещая верхушки глыб, громоздящихся около выхода. Ребята взялись за руки и осторожно, чтобы не оступиться в провал, направились к выходу. По глыбам, нагромождённым одна на другую, они добрались до расщелины. Перед ними открылось пепельно-серое пространство, заштрихованное косым дождём. Лица детей, освещавшиеся светом молний, были возбуждённые, радостные.

— Ну, что дальше?.. — помедлив, спросил Трофим.

Турсунбек достал письмо, расправил его, продолжил чтение:

«Мы остались в кромешной темноте без продуктов и надежды на спасение. Все разбрелись по подземелью, чтобы найти другой выход. Перекликались, но нельзя было разобраться, откуда кричат. Так и погибли двенадцать боевых солдат, оставшихся после кровавой битвы с басмачами. Бесславная гибель. Но мы раньше отомстили врагам за свои жизни. Наш отряд наголову разгромил шесть басмаческих банд, стойко отразил десятки атак. Последняя битва оказалась роковой. Но мы верим, что советский строй восторжествует и наступит мирная, спокойная жизнь. Меня покидают силы. В живых пока остаётся юный герой Каримка, на редкость смелый малыш. Жаль его! Счастливой вам жизни, советские люди.

Командир отряда «Красные соколы» И. Боков-Громобой. Октябрь, 1920 год».

Закончив чтение, Турсунбек оторвался от письма и задумчивым взглядом уставился в пелену тумана.

— Вот это настоящие герои, — помедлив, произнёс он.

Трофим, шмыгнув носом, опросил:

— Что стало с Каримкой? Неужели погиб?..

По бескрайнему лазурному небу медленно плыли кучевые облака, позолоченные восходящим солнцем. Внизу простирались до горизонта цепью уходящие хребты кряжистых гор, испещрённые гигантскими трещинами и бездонными ущельями. На вершине гранитной скалы, увенчанной конусообразным утёсом, стоял белобородый старик. Его окружило множество детей. В их руках были ломы, кирки, молотки, зубила, лопаты. Взоры ребят устремлены на деда, который рассказывал:

— Тяжело было расставаться с командиром… Он умер голодной смертью, а меня спас… Умирая, он сказал: «Возьми в моей сумке хлеб и сало. Это для тебя». После этих слов он потерял сознание и не приходил в себя. Скончался на моих коленях…

Дед тяжело вздохнул и продолжал:

— Да, славный был командир! Я похоронил его под камнями, положил сверху винтовку… О письме я ничего не знал. Да и был я тогда ещё безграмотный. И решил я ходить по подземелью до тех пор, пока не найду выхода или упаду в бездну. Так поступали солдаты и погибли. Лучше было умереть внезапно, чем… И вдруг увидел в темноте мигающий свет. Это были вспышки молний, которые, как вы знаете, и спасли наших юных героев, Турсунбека и Трофима.

— Дедушка Карим, — спросил Турсунбек, — а почему вы не рассказали об этих героях?

— Рассказал, сынок мой. Когда я спасся, то первым делом — на заставу… Пограничники отомстили за своих друзей. Через три дня басмаческой банды как и не было. Уничтожили… А на днях прочитал в газете, что разыскивают очевидцев Громобоя… Вот я и сыскался снова.

— Дедушка Карим, — проговорил кто-то из ребят, — вам нравится проект памятника, какой мы придумали?

— Очень, дети, очень…

Дед разворачивает лист ватманской бумаги. На ней изображена голова красноармейца в шлеме, высеченная из гранита.

— Как голова богатыря из сказки «Руслан и Людмила», — сказал Турсунбек.

— Они и были богатырями, — твёрдо произнёс дед, — заслужили уважение и любовь народа. — Он подходит к утёсу и продолжает: — Хорошо придумали. Форма утёса как раз подходит… Вот только крепкий гранит. Справитесь ли?

— Справимся!!! — дружно ответили школьники. Далеко в горах эхо ответило: — …пра-а-вим-ся.

Купаясь в радужных лучах, над вершинами гор появился самолёт. Турсунбек вскинул голову, широко и счастливо заулыбался:

— Наши подарки в Сибирь полетели. До свидания, Трофимка.

Самолёт сделал круг над скалой и, помахав крыльями, стал удаляться к горизонту.

Дети долго махали ему вслед.

ИХ БЫЛО СЕМЕРО

Два всадника ехали по узкой каменистой тропинке, высеченной в гранитной стене.

В вышине на зубчатых утёсах неподвижно висели тяжёлые свинцовые тучи.

Ущелье было окутано полумраком.

И только вдали, там, где заканчивался каменный коридор, виднелась пестроцветная долина, залитая ярким полуденным солнцем.

— Ну, кажется, сегодня будет спокойный день. У басмачей, наверно, передышка, — обернувшись, проговорил передний всадник. Это был командир пограничного поста Кашка-Су Андрей Сидоров, крепко сложенный человек саженного роста с копной пышных волос, свисающих на широкий упрямый лоб. О таких в народе, говорят: «Развернётся, так не устоишь».

Второй всадник, Мурат Алымбеков, безродный киргиз, воспитанник пограничной заставы Ишик-Арт, был постоянным и незаменимым спутником командира. Он владел многими языками народов Средней Азии и при задержке лазутчиков исполнял роль переводчика. На русском языке говорил с акцентом, но не коверкая слов.

— Да, — помедлив, добавил Мурат, — что-то молчат.

Кремнистая тропинка вывела всадников в седловину междугорья, которая пересекалась глубокой пропастью. Со дна её доносился гул горной реки.

Внезапно Андрей Сидоров осадил лошадь, прислушался. Чуткий его слух уловил нечто такое, что заставило насторожиться. В общий гул вплетался новый, неуловимый звук, отдалённо напоминающий стоны человека.

— Мурат, ты что-нибудь слышишь? — обратился Сидоров к Алымбекову.

Тот, приостановив коня, напряжённо вслушался. Но как он ни напрягал слух, ничего, кроме гула, сотрясающего горный воздух, не мог расслышать.

— Гул как гул… — неуверенно произнёс он.

Неожиданно до слуха пограничников долетел приглушённый голос, полный ужаса и отчаяния.

Всадники переглянулись и, пришпорив коней, поскакали вперёд.

Тропа, ужом извиваясь между огромных валунов, привела их к узенькому мостику, который состоял из трёх полусгнивших брёвен, перекинутых через пропасть.

Стоны исходили откуда-то снизу, из-под моста.

Пограничники спешились, заглянули под брёвна. То, что они увидели, заставило их невольно вздрогнуть. Под мостом, держась окостенелыми руками за торчащий сук, висел киргизский юноша. Он подтягивал своё тело вверх чтобы уцепиться за бревно, но силы покидали его.

Один за другим пограничники кинулись на мост, легли плашмя и одновременно ухватились за руки юноши.

Юноша в изнеможении поднял голову и тут же опустил её, потеряв сознание. Сидоров и Алымбеков втащили его на мост, затем перенесли, казалось, безжизненное тело на песчаную лужайку.

— Пусть полежит, придёт в себя… — проговорил Сидоров, усаживаясь на плоский валун. — И как его угораздило туда?.. Не пойму.

Алымбеков молча отошёл к мосту, внимательно осмотрел его и задумчиво произнёс:

— Всё понятно, товарищ старшина. Этот сорви-голова — круглый лентяй.

Сидоров рассмеялся.

— Почему ты так думаешь?

— Редкий джигит[1] может решиться ехать верхом по этому мосту. А этот лодырь не слез с лошади… И получил урок. Посмотрите…

Старшина встал, подошёл к Мурату, который, указывая рукой вперёд, продолжал:

— Видите, с той стороны по брёвнам идут свежие следы, на половине моста они прерываются… там сбита кора… Лошадь поскользнулась и упала в пропасть, а он успел ухватиться.

Сидоров подошёл к краю обрыва, заглянул вниз. На дне пропасти среди острых глыб лежала окровавленная лошадь с распоротым животом. Её омывал пенящийся поток, шевеля из стороны в сторону метёлку хвоста.

Лицо старшины исказилось от жалости, и он торопливо удалился.

Юноша продолжал лежать в забытье, вздрагивал всем телом. Спустя несколько минут он испуганно вскрикнул и широко раскрыл раскосые глаза.

— Чек арачы[2]?! — уставившись на старшину, удивлённо прошептал он, затем блуждающим взором посмотрел вокруг и, увидел Мурата Алымбекова, повторил: — Чек арачы?!

Мурат утвердительно кивнул головой и добродушно улыбнулся.

Улыбнулся и юноша, но сдержанно, скрытно. Казалось, он был чем-то озадачен и встревожен. Выражение его лица часто менялось, становясь то радостным, то насторожённым. И, словно убедившись в том, что перед ним добрые люди, он проворно, как дикая кошка, вскочил на ноги.

— Рахмат[3]!!! Рахмат!!! — быстро заговорил он, пожимая руки своих спасителей.

— Спроси, как его зовут, — сказал старшина.

Мурат обратился по-киргизски с вопросом к юноше, и тот ответил:

— Азамат.

Сидоров открыл рот, чтобы спросить, из какого аула, но в этот момент из долины донеслись частые винтовочные выстрелы, и он произнёс:

— Это около нашего поста… Проклятые басмачи!..

Услыхав слово «басмачи», юноша невольно встрепенулся и низко опустил голову. Этой перемены, происшедшей в юноше, пограничники не заметили. Им не было известно, что перед ними стоит сын ярого басмача, бывшего манапа — Мургазы но кличке «Проводник-ослепший глаз». Не ведали они и того, что этот молодой безусый киргиз ровно через неделю окажет пограничникам неоценимую услугу.

Старшина беглым взглядом окинул фигуру юноши, затем, вопросительно посмотрев на Алымбекова, промолвил:

— У меня он не вызывает подозрений.

— Этот мальчишка?.. — усмехнулся Мурат, — молоко ещё на губах…

Сидоров похлопал юношу по плечу:

— Ну, пока, Азамат. Нам некогда.

Пограничники взяли под уздцы своих коней, перевели их через мост и, повскакав в сёдла, помчались в направлении долины. Звонкий цокот раздался по ущелью.

Выехав на взгорье, они увидели басмача в развевающемся по ветру пёстром халате, который во весь опор скакал на взмыленной лошади им навстречу.

— Стой! — громовым голосом закричал старшина.

Но басмач свернул с тропинки, на скаку выстрелил в пограничников и пустил лошадь намётом по бестропью в горы.

Сидоров дал ответный выстрел. Басмач пошатнулся в седле и скрылся за выступом скалы. Это был «Проводник-ослепший глаз».

Старшина пустился в погоню, но, услышав позади, себя приглушённый стон, повернул назад.

Мурат сидел, накренившись на луку седла, зажимая рукой левое плечо.

— Мурат, ты ранен? — тревожно спросил старшина.

Алымбеков мотнул головой:

— В плечо.

Старшина осмотрел сквозную рану, наскоро перевязал.

— Ну, как чувствуешь? Доедешь до поста?

— Не беспокойтесь, товарищ старшина, доеду, — ответил Мурат.

Перевалив через небольшой холмик, пограничники очутились у входа в ущелье. В глубине его, на берегу горной реки, показался приземистый деревянный домик.

Это и был пост Кашка-Су, который держал под своим наблюдением самый важный участок границы. В состав поста входили смелые и решительные пограничники: Яков Бердников, Владимир Охапкин, Мурат Алымбеков, Иван Ватник, Валерий Свищевский, Николай Жуков, Иосиф Шаган во главе с комсомольцем Андреем Сидоровым, горячим, но рассудительным командиром.

— Что там происходит? — проговорил Сидоров, всматриваясь в силуэты людей, выбегавших из поста.

Один из них отделился и, размахивая руками, побежал навстречу всадникам. В нём Сидоров узнал Ивана Ватника, низкорослого, подвижного украинца, балагура и весельчака, общего любимца пограничников.

— Уж если Иван не в духе, то наверняка что-то произошло неладное, — сказал старшина и пришпорил лошадь.

— Товарищ командир, — кричал Ватник, — пакет от батьки…

Сидоров осадил лошадь около запалившегося Ватника, взял пакет.

«Ставлю вас в известность, — говорилось в нём, — о нарушении границы многочисленным отрядом басмачей, возглавляемым курбаши Джаныбеком-Казы и двумя агентами англо-американской разведки. Возможно нападение на ваш пост с целью прорыва в глубь Киргизии, Приготовьтесь во всеоружии встретить врага. В ближайшее время будет выслано подкрепление.

Начальник заставы М. Исаев».

— Противник вже на подступах, — добавил Ватник. — Мы отрезаны от заставы… Со мной приехала медсестра Бакен… Приказано её отправить в тыл…

— Бакен?! — произнёс Сидоров, и его глаза затеплились лаской.

С Бакен, статной двадцатилетней-девушкой с искрящимися глазами и длинными до пят чёрными, как смоль, косами, он познакомился год тому назад в первый день его приезда на заставу Ишик-Арт. С тех пор они были неразлучны. Близился срок окончания службы Андрея Сидорова, и он мечтал увезти Бакен к себе домой. Но не суждено было исполниться его мечте. Причина этому — предстоящая битва с коварным врагом.

Старшина подъехал к ожидавшим его пограничникам, приказал:

— Коней отвести в укрытие. Все мешки, матрацы, наволочки засыпать песком… Готовить пост к обороне.

Пограничники, не проронив ни слова, бросились выполнять приказ.

Сидоров ловко спрыгнул на землю, вбежал в помещение.

— Андрей! — возбуждённо крикнула Бакен и кинулась к нему в объятия. — Что будет?.. Я останусь с тобой.

— Нет, Бакен, это невозможно… Да к тому же тебе уже пора идти в декретный отпуск. Сколько уже месяцев?

— Семь.

— Ну вот, видишь… — проговорил Сидоров ласково, — а ты — «останусь»… Здесь скоро такое начнётся, что чертям тошно будет. Осмотри, Бакен, раненого, — кивнул он на появившегося в дверях Алымбекова и выбежал во двор.

Спустя пять минут Бакен появилась на крыльце домика и сообщила:

— Раненый нуждается в лазаретном лечении.

— Шаган, — крикнул старшина молодцеватому пареньку, катившему испещрённый камень, — оседлай двух коней.

— Слушаюсь! — ответил боец и кинулся к тесной расщелине, где были укрыты лошади, и вскоре снова появился, держа за поводья двух вороных.

Бойцы усадили Алымбекова и медсестру Бакен в сёдла.

— Бакен, дорогая, — напутствовал старшина, — береги себя. Закончится бой, я приеду к тебе. Устрой там как следует нашего Мурата.

Мурат, обернувшись, грустно улыбнулся:

— Я скоро вернусь.

— Смотри, не вздумай сбежать!!! — заговорили в один голос бойцы. — Пока не выздоровеешь — не являйся.

Всадники медленно тронулись в путь. Углубившись в ущелье, они помахали в последний раз и скрылись за поворотом.

— Итак, нас семеро, — задумчиво произнёс Сидоров, — а басмачей сотни… Как думаете, сдержим натиск?

Пограничники наперебой ответили:

— Як не сдержать — надо!

— Пусть сунутся!

— Дадим отпор!!!

— Вот и хорошо, что настроение у всех бодрое, — весело сказал командир. — Главное запомните: не падать духом. А теперь за дело — превратим окна и двери в бойницы…

* * *

Среди бурых скал на голом плоскогорье расположился басмаческий стан. Над ним клубился удушливый дым от кизячных костров. Между убогих юрт, балаганов, палаток сновали вооружённые до зубов басмачи в пёстрых и полосатых халатах. Отовсюду доносилось ржание лошадей, гортанные выкрики. Воздух был наполнен разноязычной речью. Здесь собрались все те, кто до Советской власти угнетал народы Средней Азии: баи, манапы, муллы. Но были и такие, которых вербовали в басмаческую банду насильно, под страхом смерти.

В центре лагеря возвышался разноцветный шатёр, сшитый из дорогих ковров. Перед ним, на груде пышных подушек, величественно восседал курбаши Джаныбек-Казы в роскошных одеяниях и белой чалме. Сбычив голову, отчего лоснящийся подбородок стал тройным, он сверлящим взором уставился вдаль. Его тоненькие хлыстиковые усики нервно дёргались. Курбаши с нетерпением ждал появления «Проводника-ослепший глаз». Он должен был донести сведения об ущелье Кашка-Су, через которое басмачи намеревались пройти в глубь Киргизии, чтобы укрепиться в районе горных цепей и установить там бай-манапскую власть. Этот план был тщательно разработан англо-американской разведкой и доставлен курбаши полковником Ротмистровским и капитаном Кольцовым, бывшими белогвардейскими офицерами.

Первый, скрестив пухлые волосатые руки на большом животе, сидел справа от курбаши, второй — тонкий, вертлявый — полулежал на узорчатой кошме.

Курбаши поднял бокал с пенистым шампанским и сказал:

— Нам поможет аллах…

Полковник и капитан покровительственно похлопали его по плечу и, чокнувшись, залпом выпили вино.

Опираясь на плечи сына Азамата, изнемогая от тяжёлой раны, к шатру подошёл «Проводник-ослепший глаз». Скрипнув зубами, он глухо проговорил:

— В ущелье стоит пограничный пост. Дорога закрыта. Надо…

— Что? — злобно перебил его Джаныбек-Казы. — Есть ли другой путь?

— Нет, аллах не дал другой дороги через Небесные горы, — ответил старец. — Только ущелье Кашка-Су подарил он человеку и зверю. Другого прохода через этот перевал нет…

— А ты что говорил… Обманул, — заорал курбаши и, выхватив из-за пояса наган, в упор выстрелил в старика.

— Раньше не было, — простонал Мургазы и замертво упал на руки сына.

Азамат, бросив на курбаши гневный, полный ярой злобы и ненависти взгляд, молча оттащил отца от шатра.

Джаныбек-Казы бросил ему вслед пустой бокал, сквозь зубы процедил:

— Шайтан[4]…

Затем грозно прокричал на весь лагерь:

— Поднимайсь!..

Басмачи повскакивали с мест и, сбивая один другого, как одержимые, бросились к лошадям…

* * *

Наступали сумерки. Над ущельем ползли ватными клочками рваные облака. В помещении поста было всё приготовлено для встречи непрошеных гостей. Проёмы окон и дверей были забаррикадированы камнями, мешками с песком, брёвнами, досками. В отверстиях бойниц сверкали стальные дула винтовок и пулемёта, готовых по первой команде открыть огонь.

За щитом пулемёта расположились пулемётчик Жуков, прозванный в шутку Медведем за неповоротливость и спокойный характер, и его юркий помощник Владимир Охапкин.

Они перешёптывались:

— Хорошо смазал затвор?

— Бесперебойно три дня может работать.

— Это ещё неизвестно — три или десять дней будем отбивать атаки…

Жуков неторопливо открыл приёмник пулемёта, придирчивым взглядом осмотрел его, вставил металлический наконечник ленты, закрыл крышку.

— Порядок. Работать будет на славу.

— Вже идут… — выкрикнул Ватник.

Пограничники уставились в бойницы.

У входа в ущелье показался головной отряд басмаческой банды. Следом за ним двигались главные силы врагов в несколько сот человек. Через минуту они запрудили вход ущелья плотной лавиной.

— Ого сколько, — проговорил Свищевский и стиснул зубы так, что на его квадратных скулах забегали желваки. — Видимо-невидимо…

— Да, жарко будет… — тихо проронил Яков Бердников и начал снимать с себя гимнастёрку. Не в меру полный, он трудно переносил духоту и жару. В знойные дни, свободный от дозора, он часами просиживал среди камней в холодных потоках реки Кашка-Су.

— Ну, ребята, крепитесь, — произнёс решительным тоном старшина. — Наш долг: не пустить в тыл врага. Будем стоять до последнего дыхания.

Пограничники молча посмотрели на своего командира, и Сидоров прочитал на их лицах непреклонную решимость. Все сознавали, что предстоящая битва будет не на жизнь, а на смерть.

В лагере противника послышался громкий возглас. Ущелье огласилось неистовым воем, криками, свистом, и басмачи волной ринулись на приземистых лошадях в атаку, потрясая над головами ружьями и кривыми саблями.

— Огонь! — скомандовал Сидоров.

Застрекотал пулемёт, затрещали винтовочные выстрелы пограничников.

В первых рядах наступающих раздались дикие вопли, ржание, и несколько коней вместе со всадниками на полном скаку рухнули на каменистую землю. Остальные, осадив лошадей, повернули назад и во весь опор поскакали в укрытие за выступы скал.

— Медведь, поддай ещё жару, — загоготал Свищевский, — пусть не суются…

Сидоров прервал:

— Отставить! Бить надо на подступах, и только наверняка. Дождик оказался не по вкусу. Может быть, одумаются и уйдут.

— Как бы не так, — заговорили бойцы, — Джаныбек-Казы уйдёт… Жди.

— В прошлом году он хотел пройти через заставу Ойтал, так дрался до тех пор, пока всю его банду не разгромили…

— Да, только, жалким остаткам его банды удалось бежать в Китай. А сейчас, смотри, сколько снова навербовал…

— Ждать, конечно, что он уйдёт, и думать нечего…

— Плохо, что наступает темнота, — проговорил Сидоров, — могут по бокам пройти… — Он задумался и затем добавил: — Бердников, тебе с Шаганом придётся прикрывать правый фланг, залечь надо на берегу реки. Там тебе каждый камень знако́м…

— Есть прикрыть правый фланг! — ответил Яков Бердников.

— Ватник, — продолжал Сидоров, — ты с Охапкиным пойдёшь на левый фланг.

— Будет выполнено, товарищ командир! — отчеканил Иван Ватник.

Сумерки быстро сгущались, наступала темнота. Басмачи не предпринимали атак, но и не уходили. Слышен был их говор, отдельные возгласы, кашель.

— Ну, пора, — сказал старшина.

Четверо пограничников один за другим выпрыгнули через заднее окно в сумеречную темноту и скрылись.

Ночь пришла тёмная, непроницаемой завесой опустилась она перед глазами: в трёх метрах ничего не было видно. Стояла мёртвая тишина. Изредка сонно вскрикивала какая-то птичка, время от времени негромко посвистывали суслики.

Невдалеке от погранпоста сверкнула сталь, послышался шорох. Сидоров подался вперёд.

— Ползут, гады…

Внезапно слева и справа от поста раздались оглушительные взрывы гранат, всколыхнувшие ночную тишину, точно раскаты грома.

Глухо затараторил пулемёт, но по команде «отставить!» смолк.

— Куда стреляешь?! — злобно прошептал Сидоров. — Патроны беречь надо.

В наступившей снова тишине послышались стоны и топот убегающих басмачей.

До утра пограничники не смыкали глаз, пристально всматривались в темноту, напряжённо вслушивались в ночную тишину, но враги больше не появлялись. Когда над горами заалел восток, бойцы, посланные на прикрытие флангов, вернулись в помещение поста.

— Приказание выполнено, — доложил Бердников, — враги получили по заслугам…

— Я дивлюсь, — перебил его Ватник, — а воны як ти черепахы ползуть… а впереди всих — здоровенный такый… пыхтыть. Я в него камнем… Он сник… лежит, як гора. Вон, — он показал рукой в амбразуру и от удивления расширил глаза: — Нету…

— Смотрите, — закричал Охапкин, — с горы спускается всадник и, кажется, Бакен…

— Бакен!?. — Сидоров придвинулся вплотную к амбразуре. — Она… Мурата, видимо, поручила отвезти чабану с перевала…

Прильнув к шее лошади, Бакен медленно спускалась по крутому склону вниз. Лошадь, припадая на передние ноги, сдерживала движения, чтобы не оступиться, но, оказавшись у подножья, подгоняемая всадницей, рванулась вперёд. Из-за большого валуна, находившегося на ее пути, раздался выстрел и лошадь с размаха уткнулась головой между двух камней. Бакен вскочила на ноги, побежала к посту.

В лагере басмачей поднялся крик: «Алла, ла-ла!!!» И вслед раздались частые винтовочные выстрелы. Пули, визжа, защёлкали вокруг Бакен.

— Ложись! — крикнул Сидоров.

Бакен припала к земле, на четвереньках двинулась вперёд.

Наперерез ей, пробираясь от камня к камню, устремился толстый басмач, в котором Ватник узнал ночного лазутчика.

— А, чтоб теби было пусто, — зло сплюнул Ватник. — Як же вин не подох? Я ж тебя доконаю, сукинова сына…

Он положил винтовку на мешок с песком, сощурился, поймал на мушку мясистую грудь басмача… Но в тот момент, когда он дожимал спусковой крючок, басмач схватил Бакен и, защитив себя её телом от поста, пополз между камней в сторону лагеря. Бакен отчаянно вырывалась, билась ногами, но всё было безрезультатно точно железными клещами, обхватил басмач её маленькую фигурку.

Бойцы, стиснув зубы, переглянулись: что делать?

Кровью налились глаза Сидорова.

— Что же это, товарищи… — вскочил Шаган, но возглас его оборвался стоном, он схватился за голову и повалился на пол.

Друзья окружили его, осмотрели. Пуля прошла через челюсть и шею. Шаган стонал, отплёвывался кровью. Его перевязали и уложили в угол на дощатый пол.

— Так дальше не пойдёт, — строго сказал старшина, — надо быть осторожнее… Мы должны себя беречь, чтобы отстоять границу… — Он снова прильнул к амбразуре.

Басмач поднялся и, топая ногами, точно пудовыми гирями, рысцой побежал в логово басмачей, увлекая за собой пленницу.

Сосредоточенные лица пограничников потускнели, взгляды потупились, наступила минута тягостного молчания.

В наступившей тишине они уловили звуки частой стрельбы, доносящейся издали.

— Это на заставе Ишик-Арт, — растягивая слова, заговорил Жуков, — на нашей заставе. Значит, помощи ждать неоткуда. Там тоже идёт бой.

— Да, — подтвердил Сидоров, — надеяться пока не на что. Но наша задача ясна: преградить путь противнику…

* * *

На плоском камне, укрытом узорчатыми коврами, словно на ханском троне, восседал Джаныбек-Казы, скрестив ноги. Поодаль тесным кольцом стояли его приближённые. Свирепые их взгляды скрещивались на Бакен, которая стояла в центре круга с низко опущенной головой. Руки её были крепко связаны за спиной.

— Красавица, скажи, — заискивающим голосом спросил пленницу курбаши. — Ты с этого поста? А?

Бакен молчала.

— А сколько аскеров на посту? Много у них боеприпасов?

Бакен покачала головой:

— Не знаю.

— Ты не хочешь развязать свой язык? — Джаныбек-Казы нетерпеливо взмахнул камчой. — Заставим!

Два басмача схватили за руки Бакен, подвели вплотную к курбаши. Тот, икая и отдуваясь, поднялся перед ней, большой и страшный, и грозно гаркнул:

— Будешь говорить?!

Бакен вздрогнула. Она медленно подняла голову и ненавистно глянула в сверкающие глаза курбаши.

Джаныбек-Казы отвёл взгляд в сторону и в тот же миг с размаху ударил пленницу в подбородок. Женщина упала, изо рта потекла струйка крови. Протяжный стон вырвался из её груди.

Бакен, поставленная двумя басмачами на ноги, беззвучно усмехнулась:

— Баатыр[5].

Из ближней палатки вышел охмелевший Копытов.

— Фанатичная коммунистка, — бросил он в сторону пленницы и проследовал к курбаши. Позёвывая, он присел на край камня, склонился над ухом владыки и, ухмыляясь, начал что-то нашёптывать, то и дело кивая на Бакен.

На лице Джаныбека-Казы изобразилась злорадная улыбка, и он быстро закивал:

— Якши[6]! Хорошо придумал.

Он знаком показал толстому басмачу, который захватил пленницу, подойти к нему. Тот, скрестив на груди руки, подбежал к камню. Выслушав короткую и негромкую речь своего господина, он шариком подкатился к пленнице, взял её за косы и поволок за собой. Толпа басмачей ринулась следом. Не спеша за ними поплёлся и Копытов.

Бакен привязали к гранитной глыбе, торчавшей из стены ущелья в ста метрах от погранпоста.

— Эй, пограничники, сдавайтесь, — крикнул Копытов, высовываясь из-за глыбы, — а то вашей девке конец…

Перекрывая его голос, Бакен закричала:

— Андрей, держитесь! Не уступайте тропы бандитам…

* * *

Наступило утро пятого дня обороны. За эти дни басмачи совершили 27 налётов на пост, но пограничники стойко отбивали атаки.

Боеприпасов оставалось на отражение трёх-четырёх атак. Ещё хуже обстояло с питанием: оставалось всего лишь полранца сухарей. На исходе был и запас воды.

Бойцов изнурял голод и жажда, от недосыпания слипались глаза; каждому приходилось отдыхать в сутки не более часа. Они обросли, похудели, но были полны решимости продолжать борьбу до конца.

В это утро впервые опустился плотный туман, что давало возможность незамеченными проскользнуть через открытое место к реке и набрать воды.

Из двери поста выполз с котелком в руке Яков Бердников. Плотно прижимаясь к земле, он медленно продвигался к речке. Товарищи с тревогой следили за каждым его движением. Но вот из тумана раздалась короткая очередь вражеского пулемёта. Котелок выскользнул из рук Бердникова, со звоном покатился по склону к реке.

— Засекли, сволочи, — злобно прошептал Свищевский. — Товарищ командир, разрешите!

— Действуй!

Пограничники открыли огонь. Под его прикрытием Свищевский подполз к раненому и на шинели волоком втащил его в избушку.

— Не повезло, товарищ командир, — слабым, голосом произнёс Бердников.

Рана оказалась опасной — в грудь. Бердникова перевязали и положили рядом с Шаганом, который тяжело дышал и помутневшими глазами бесцельно смотрел в потолок.

— Сколько воды осталось? — обратился к Ватнику старшина.

— Не более двух котелков, — ответил Ватник.

— Котелок — для пулемёта, а остальное — раненым. Дорожить каждой каплей.

— Пить, — глухо простонал Шаган.

— Товарищ старшина, — Ватник вопрошающе посмотрел на командира.

— Дайте, — кивнул Сидоров.

Ватник поднёс к запёкшимся губам Шагана флягу с водой. Тот сделал несколько жадных глотков и отстранил её рукой.

Занимался рассвет. Туман плотным слоем осел на землю, и вдали над ним показалась мрачная стена ущелья с привязанной к глыбе Бакен. Она не подавала никаких признаков жизни.

— Четвёртые сутки мучают, звери… — сквозь зубы процедил Жуков.

У Сидорова сжалось сердце к на ресницах показались крупными горошинками слёзы. Он стряхнул их, достал из нагрудного кармана фотографию. Как наяву, встала перед Сидоровым картина первой встречи его с Бакен…

Был ясный солнечный день. На большой горной лужайке полно народу, гремит воинский оркестр, повсюду развешаны разноцветные флажки.

На трибуне — командиры, почётные гости. Они смотрят на состязания пограничников-конников.

Скачут всадники. Они на полном ходу рубят лозу, поражают мишени.

В группе конников — Сидоров. К нему подъезжает командир заставы. Он говорит:

— Надежда заставы, Вакулов, срезался на последней лозе. Приз может попасть другим.

— Это ещё посмотрим, — отвечает Сидоров.

Наступает его очередь. Старшина вихрем несётся по полю, срезая одну лозу за другой. Точный взмах — и падает последняя лоза. Гремят рукоплескания. Лоза, срубленная лихим взмахом шашки, взлетает и ударяет Сидорова по глазам. Он закрывает глаза рукой, отъезжает в сторону. К старшине подбегает с санитарной сумкой девушка. Она промывает бойцу глаза. Сидоров видит перед собой расплывающееся лицо. Зятем оно становится всё ближе, отчётливее. Наконец старшина совсем ясно видит юное лицо киргизской девушки. Большие глаза её цвета чёрной смородины выражают такое большое волнение, что Сидоров, невольно любуясь девушкой, улыбается.

— Пустяки, — говорит он. — Пройдёт… А вас я что-то не знаю.

— Ну, будем считать, что знаете, — смеётся девушка. — А попадёте к нам в лазарет, ещё лучше познакомимся…

— Сестра?

Девушка кивает головой.

— А как зовут?

— Бакен.

К ним подбегает фотокорреспондент, фотографирует…

— Бакен, — едва слышно прошептал Сидоров, пряча в карман фотографию, и снова уставился в бойницу.

Вдали из-за скалы высунулся в мохнатой шапке басмач. Он поднял над головой кривую саблю с привязанной на конце белой тряпкой и ожесточённо начал размахивать ею из стороны в сторону.

— Вызывают на переговоры, — процедил сквозь зубы Сидоров, — дьяволы…

Над спиной басмача поднялся белогвардеец Копытов. Он громко закричал:

— Предлагаем сдаться. Мы даруем вам жизнь… Если сегодня не примете наше условие, то завтра мы расстреляем заложницу…

Пограничники в гневе сжали оружие в руках.

* * *

Надвигалась гроза. Над ущельем нависли чёрно-багровые тучи, заслонившие предвечерний солнечный свет. Издали доносились один за другим оглушительные взрывы, напоминающие залпы орудий. За долиной появились ослепительные зигзаги молний. В ущелье ворвался вихрь, неся с сокрушительной быстротой тучи песка, листья, ветки, цветы, сухие сучья.

В палатках, под выступами скал, укрылись от непогоды басмачи. При свете молний можно было видеть фигуру часового, который расхаживал взад и вперёд под привязанной к глыбе Бакен. Порывы ветра с каждой минутой усиливались. Защёлкали о гранитную стену крупные градины.

Часовой отошёл к кустам, натянул на голову воротник халата и сел среди камней, защищаясь от пронизывающего ветра. Через минуту позади часового раздвинулись кусты и показалась голова Азамата. Он с опаской оглянулся по сторонам. В его руке сверкнул нож, и он пружинисто бросился на часового. Басмач издал приглушённый крик и повалился замертво на спину.

Бакен с трудом приподняла голову, еле слышно простонала:

— Кто?

— Акырын[7], — промолвил Азамат и быстро начал перерезать верёвки и ремни, опутывавшие пленницу. Затем он подхватил её руками и поставил на ноги, но Бакен, словно подкошенная, повалилась на землю.

Невдалеке тихо заржала лошадь. Азамат скрылся в кустах и тут же появился снова, держа под уздцы лошадь. Он взвалил Бакен на седло, вскочил сам и поскакал в глубину ущелья. Позади раздались крики басмачей, выстрелы…

Услышав выстрелы, пограничники повскакивали с мест, прильнули к отверстиям бойниц.

— Начинается, — прилаживая к плечу винтовку, — произнёс Ватник. — Добро пожаловать к куме на блины. А они у нас, ой какие горячие… А вот и первый гость.

Ватник взял на прицел приближающуюся намётом лошадь. Вспышка молнии осветила её, и бойцы различили в седле две фигуры — мужскую и женскую.

— Не стрелять! — крикнул старшина.

Снова ярко вспыхнула молния. И тут Сидоров узнал во всаднике спасённого им на мосту Азамата, а в женщине, поддерживаемой на седле джигитом, — Бакен. За ними с дикими воплями неслись, стреляя на скаку, басмачи.

Обернувшись назад, Азамат вскинул карабин, выстрелил. Передний басмач с обнажённой саблей, вскрикнув, откинулся назад и повис на стременах.

— По преследователям огонь! — взволнованно закричал Сидоров.

Застрекотал короткими очередями пулемёт, защёлкали винтовки. Несколько басмачей свалились на землю, остальные повернули коней назад. Азамат с Бакен скрылись за постом в темноту.

Сидоров бросился к противоположному окну и услышал удаляющийся цокот.

— Ускакали! — радостно воскликнул он и, тяжело вздохнув, устало прилёг на железную койку…

Гроза постепенно утихала. Быстро стало светать, порывы ветра ослабели, а раскаты грома удалились к снеговым вершинам.

В лагере противника зажглись костры. Горный ветерок донёс до избушки пограничников ароматный запах жареного мяса.

— Жрут, собаки, — с ненавистью произнёс Ватник. — Расположились, як на курорте…

Бердников поднял отяжелевшую голову, запёкшимися губами прошептал:

— Воды…

Жуков оторвался от пулемёта, схватил ведро и бросился к двери.

— Отставить! — остановил его старшина. — Река охраняется. Идти туда — верная смерть. А нас и так мало.

Шум, доносящийся с реки, мутил сознание раненых, они то и дело просили:

— Воды… воды…

Со слезами на глазах смотрели бойцы на их тяжёлые страдания, но помочь ничем не могли.

— Дайте глоток… — снова вне себя закричал Бердников, порываясь вскочить на ноги.

Ватник сдержал его, и тот уронил голову на пол.

— Потерпи, браток, — грустно проговорил Ватник. — И на нашей улице тож будет праздник. А шо касается водицы, так это ничего, поговеть можно, — он облизал сухим языком кровоточащие губы, насильно улыбнулся и продолжал: — Я вот, братцы, об этой самой водице от дида такой сказ помню. Жил-был хлопец, да статный. Ну всё равно, як наш пулемётчик Жуков.

(Сидоров, Жуков и Охапкин улыбнулись. Даже раненый Шаган приоткрыл отяжелевшие веки).

И ой как любил тот самый хлопец дивчину Оксану! Ну всё равно, што опять же наш товарищ Жуков любит своего «максима».

(Бойцы оживлённо переглянулись, заулыбались).

Ну и Оксана, ягода-малина, тоже парня холила. И такая в них любовь да лад булы, што прослышал об этом князь, вдарил в сердцах он булавой по столу и велел схватить того хлопца.

«А скажи-ка, божий человече, разве не меня ты больше усех на свете любишь?» — спрашивает владыка.

«Нет, батько-князь, — отвечает хлопче, — Оксану…»

Разгневался тут князь и велел бросить парня в темницу и не давать ему ни харчей никаких, ни воды.

«Посмотрим, яка така великая любовь у него к той Оксане…»

День проходит, другой, десятый.

«Як хлопче?» — пытает князь.

«Умирает, а люблю, каже, Оксану, и всё тут», — отвечают ему слуги.

Не выдержал тут князь и на тринадцатые сутки сам спустился в темницу. Видит, иссох весь парень, як рыба, выброшенная на лёд, воздух хватает, вот-вот умрёт от жажды. И повелел тут князь принести кувшин студёной водицы.

«Пей, — сказал он узнику, — и отрекись от своей Оксаны».

Оттолкнул хлопче кувшин, собрав последние силы, молвил:

«Водица не девица — никуда не денется».

Удивился князь преданной любви и дал команду напоить парня, да привести в чувство и женить на Оксане. Сказывают, что наш пулемётчик товарищ Жуков на их свадьбе был, с кувшина горилку, воду пил, да вот беда — у рот, бачишь, ему ни капли не попало…

Внезапно по наружным стенам застучали пули.

— К оружию!

Пограничники заняли свои места у бойниц.

Плотной толпой, занимающей ширину всего ущелья, шли басмачи на штурм. В их рядах громко били барабаны, пронзительно голосили трубы.

— Психической атакой решили взять, — сказал Свищевский безразличным тоном.

Жуков заглянул в ящик из-под лент, со вздохом произнёс:

— Одна лента осталась.

— И у меня усего две обоймы, — добавил Ватник.

— Подпускать врага ближе, — распорядился Сидоров, — стрелять только наверняка. Приготовить к бою шашки.

* * *

Далеко в степи, на берегу извилистой и говорливой речушки, расположился небольшой кыштак. В одном конце его находилась базарная площадь, обнесённая глинобитным дувалом, в другом — полувоенная больница-лазарет, укрытая густой зеленью фруктовых садов. Раненый Алымбеков был доставлен в больницу восемь дней тому назад чабаном с джайлоо. В длительной дороге началось гноение раны. Тянулись дни за днями, а рана не заживала. Нестерпимые боли не давали сомкнуть глаз. Но вот наконец настал час облегчения. Впервые за все эти дни Алымбеков уснул крепким сном.

Внезапно в комнату стал проникать дробный стук. Звуки быстро нарастали. И вот уже отчётливо послышался конский топот. Алымбеков, вздрогнув, широко, открыл глаза, приподнялся на подушке, заглянул в окно. Мимо аллюром пронёсся всадник. Ещё мгновение, и топот стих.

В коридоре гулко раздались торопливые шаги, сдержанный говор. Алымбеков поднялся с постели, набросил на плечи халат, вышел из комнаты. С улицы на носилках внесли женщину. В ней Алымбеков узнал Бакен.

Склонив голову на бок, она тяжело дышала.

— Бакен, дорогая, — следуя за носилками, торопливо заговорил Алымбеков. — Что с тобой?

— Басмачи… — еле слышно прошептала Бакен. — Басмачи там… Много… Надо идти на помощь…

Бакен внесли в палату, следом скрылся медицинский персонал.

Взволнованный Алымбеков ходил взад и вперёд по коридору, размышлял: «Что с ней произошло?»

Из палаты вдруг вырвался приглушённый стон, затем короткий крик, и всё смолкло. Алымбеков подбежал к двери. На пороге появился врач.

— Что с ней? Скажите! — спросил тревожно Алымбеков.

— Девочка у неё родилась, — проронил врач и упавшим голосом добавил: — а сама… сама скончалась.

Алымбеков остолбенело поглядел на врача, склонил голову и зашагал в комнату сестры-хозяйки. Через минуту он появился в коридоре уже одетый в военную форму пограничника.

— Куда вы, — приостановил его врач. — Вам нельзя…

— Там люди гибнут, — раздражённо выкрикнул Алымбеков, — а вы — нельзя! — И вышел на улицу.

Отовсюду доносилось ржание лошадей. На окраине призывно трубили сбор. Из дворов то здесь, то там на полном скаку вылетали всадники. Все они устремились на звук трубы.

Из-за поворота на гнедом коне выехал мальчуган. Ударяя голыми пятыми по бокам лошади, он кричал:

— На площадь, на площадь! Скорей!

Алымбеков преградил ему путь, поднял руку:

— Стой!

Мальчуган беглым взглядом окинул фигуру военного.

— Есть стоять, — звонко ответил подросток, натягивая поводья.

— Слазь. На конюшне возьмёшь моего коня… пограничного.

Мальчуган ловко спрыгнул на землю. Алымбеков сел в седло и помчался на сборный пункт.

На площади в окружении отряда всадников и толпы пеших на возвышении стоял Азамат. Он призывал дехкан идти на помощь пограничникам.

К собравшимся подъехал Алымбеков, осадил лошадь.

— Товарищи, братья! — прокричал он. — Басмачи хотят перейти границу. Их сдерживают пограничники. Надо идти на помощь…

Толпа взволнованно загудела. Над головами поднялись ружья, сабли, копья.

— Не пройдут! Не пустим! — слышались возгласы.

Алымбеков направил в ближайшие аилы несколько всадников, поручив им собрать добровольцев-джигитов. Через час отряд в сто пятьдесят человек выехал из кыштака.

* * *

К пограничному посту ползли неприятельские цепи. Их головы в белых чалмах и мохнатых папахах мелькали среди камней и валунов. С боковых сторон к домику по крутым отрогам спускались десятки басмачей. Двое из них скользили по верёвке с отвесного утёса.

— Обходят, гады, — прицеливаясь в верхнего басмача, проговорил Ватник.

Раздался выстрел. Басмач оторвался от верёвки и сбил своим телом нижнего, оба полетели на дно ущелья, откуда донёсся истошный вопль.

Ватник переместил винтовку в другое направление, навёл мушку на бежавшего басмача, нажал на курок. Послышался короткий щелчок, выстрела не последовало.

— Усё! Вышла из строя и моя трёхлинеечка, — произнёс он. — Ну, гады, теперь штыка отведайте…

У окна мелькнула фигура. Ватник в стремительном порыве сделал глубокий выпад штыком. Бандит опрокинулся назад.

Басмачи окружили пост со всех сторон, ожесточённо били в дверь прикладами и камнями. В амбразуры просунулись их дула винтовок, и помещение поста заполнилось грохотом выстрелов и сизым пороховым дымом. Смертельно раненные Свищевский и Охапкин один за другим свалились на окровавленный пол.

— Уничтожить затворы! Жуков, разбейте замок пулемёта. Трофеев бандитам не оставлять, — приказал Сидоров. Левая рука его безжизненно повисла, волосы на голове слиплись от свежей крови. — А сейчас напоследок — песню. Пусть не думают, сволочи, что мы боимся смерти. Ватник, начинай.

Ватник выпрямился, вдохнул полной грудью воздух. Сначала неровно, потом твёрже и громче запел:

Ревела буря, гром гремел,

Во мраке молнии блистали,

И беспрерывно гром гремел,

И в дебрях вихри бушевали.

Подхватили песню Сидоров и Жуков. Певучая мелодия вырвалась из погранпоста и разнеслась по ущелью. Под звуки песни Ватник разбивал затворы винтовок. Жуков вынул замок пулемёта, ударил по нему булыжником, потом поднял с пола обломок стальной пластинки и острым её концом поспешно стал царапать что-то на щите «максима».

Охапкин, опираясь на винтовку, приподнялся на ноги, но тут же опрокинулся.

Из угла слышался приглушённый стон Шагана. Забаррикадированная дверь с грохотом обрушилась.

Сидоров в упор начал стрелять из нагана в озверевших басмачей. Расстреляв все патроны, бросил наган во врагов, выхватил саблю.

В ярости Жуков выскочил из домика, схватился с бандитами врукопашную.

— Назад! — крикнул Сидоров.

Но поздно, Джаныбек-Казы выстрелил в грудь Жукова, тот медленно опустился на колени. Басмачи навалились на него и продолжали терзать.

Клинки Сидорова и Ватника мелькали в проёме двери.

— Поджарить красных дьяволов, — вне себя заорал Джаныбек-Казы.

Домик загорелся сразу с четырёх сторон, вспыхнул факелом. Дверное отверстие и окна поливались свинцом пулемётов.

Глаза пограничников застлал дым.

— Ватник, друг, прощай…

Сидоров здоровой рукой прижал Ватника к груди, поцеловал в губы. Тот молча обнял своего командира.

— Живьём не сдаваться. Вперёд! Хоть умрём на воле, — задыхаясь от дыма, сказал старшина и с шашкой в руке бросился к двери.

В этот момент крыша обрушилась, к небу взвился сноп искр. Отовсюду разнеслись злорадные возгласы басмачей. Они ликовали.

Внезапно в гуще бандитов разорвалось несколько пушечных снарядов и вслед донёсся нарастающий гул: «Ура-а-а!!!»

Это прибыл кавалерийский эскадрон пограничников с заставы Ишик-Арт.

Басмачи в панике устремились по ущелью в горы.

Джаныбек-Казы останавливал их, бил камчой, стрелял в своих подчинённых. Всё безуспешно: бандитов было не остановить.

Навстречу басмачам из-за поворота выскочили с оголёнными шашками Алымбеков и Азамат с большим отрядом вооружённых чем попало дехкан.

Басмачи смешались, вопль разнёсся по ущелью.

Несколько обезумевших бандитов бросились в бурлящую реку. Вода накрыла их.

Отдельные группы басмачей взбирались по крутой осыпи вверх, изредка отстреливались, прячась за глыбы, другие — сдавались.

Азамат вырвался вперёд и помчался в погоню за Джаныбеком-Казы, который, ошалело нахлёстывая лошадь, переправлялся через бурлящую реку. На крутом берегу Азамат соскочил с седла на землю, присел на колено и, прицелившись в спину курбаши, выстрелил.

Главарь шайки запрокинул голову, вскинул руки в мольбе к небу и, скорчившись, плюхнулся в воду.

Алымбеков подъехал к домику, соскочил с лошади. Накрывшись овчиной, он бросился в горящее помещение и через несколько секунд выбежал оттуда с ношей. На его руках в обгорелых лохмотьях было тело Сидорова.

Подъехавшие пограничники и дехкане сняли головные уборы. Мимо с опущенными головами двигалась толпа пленных. Копытов и Ротмистровский, завидев обгорелый труп, вздрогнули и поспешно отвернулись.

— Звери, что наделали… — сквозь зубы процедил Алымбеков, и его глаза наполнились слезами.

Неожиданно в толпе пленных раздался громкий возглас:

— Тарагыла[8]!

Пленные расступились, оставив в образовавшемся кольце полковника Ротмистровского и капитана Копытова, которые почуяв недоброе, попятились, дико озираясь. Из толпы выскочил низкорослый басмач, держа в руке кривой нож. Окинув свирепым взглядом белогвардейцев, он прыгнул вперёд и одним взмахом перерезал горло Ротмистровскому, который глухо прохрипев, свалился к его ногам.

— Смерть за смерть… — прошипел басмач и стал медленно надвигаться на капитана Копытова.

— Стой! — крикнул Алымбеков. — Нельзя расправляться так… Народ будет судить…

Из-за снеговых вершин поднимается красный диск солнца, заливая бледно-розовым светом широкую долину. В центре её, над ковром живых цветов и изумрудным покровом трав, высоко в небо возвышается пирамидальный обелиск, увенчанный пятиконечной звездой. У подножья памятника — обгоревший пулемёт «максим».

У гранитного постамента, окружённого изгородью из ниспадающих цепей, стоят седовласый полковник и стройная женщина лет тридцати с длинными, чёрными, как смоль, косами.

— Я простился со своим командиром, твоим, Айнагуль, отцом, — говорит полковник, — и боевыми товарищами, с которыми вместе служили на посту Кашка-Су, вот здесь, на этом месте. Гранитные плиты укрыли семь отважных героев, но их подвиг вечно будет жить в памяти народа…

Постояв в скорбном молчании, полковник поднимает голову и, указывая на светлые корпуса большого колхозного хозяйства, видневшиеся вдали горной долины, добавляет:

— Это колхоз имени Сидорова, имени твоего отца, Айнагуль. К памятнику никогда не зарастают тропы. Сюда приходят почтить память героев и пионеры, и колхозники, и наша воинская смена — молодые пограничники. На ступеньках этого памятника они клянутся быть такими же, как Андрей Сидоров и его друзья…

В долине, чеканя шаг, показывается колонна пограничников в полном боевом снаряжении. Впереди два бойца несут венок, обвитый траурными лентами, за ними следуют знаменосцы.

Колонна приближается к памятнику, замирает в неподвижных позах. Из строя выходит молодой бравый пограничник. Он поднимается на гранитные ступени и произносит:

— Клянусь быть верным родине, защищать её рубежи так же, как Андрей Сидоров и его верные товарищи. Клянусь!..

Гремят залпы.

По долине пробежал ветерок, и кумачовые знамёна захлопали над старым пулемётом, окрашивая в багрово-алый цвет неровные строки, нацарапанные на щите:

«IV 1927 г. Да здравствует коммунизм! Андрей Сидоров, Яков Бердников, Владимир Охапкин, Иван Ватник, Валерий Свищевский, Николай Жуков, Иосиф Шаган».

Примечания

1

Джигит — отличный наездник.

2

Чек арачы — пограничник.

3

Рахмат — спасибо.

4

Шайтан — чёрт.

5

Баатыр — герой.

6

Якши — хорошо.

7

Акырын — тихо.

8

Тарагыла — разойдись.

Content

Тайна Кара-Ташского подземелья

ВНУК ЕПИФАНЫЧА

НА ЧЁРТОВОМ ОЗЕРЕ

БЕРКУТ

КОПИЯ

РОЖДЕНИЕ ХУДОЖНИКА

ПРОБУЖДЕНИЕ

ЧУЖОЙ

ТАЙНА КАРА-ТАШСКОГО ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ИХ БЫЛО СЕМЕРО

Примечания