Олег Раин

ЗБ

© Олег Раин, 2018

© Ландонио Дж., иллюстрации, 2018

© Рыбаков А., оформлении серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2018

* * *

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2018 году подведены итоги уже шестого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2018 года в серии уже издано более 30 книг. Готовятся к выпуску повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Предисловие

Моим родителям – первым критикам и читателям…

Олег Раин

Я-то знаю: шесть и правда нехорошее число. Шестеро школьников вошли в ЗБ и не вернулись. Потом их искали по всему городу, искали в центральном парке, искали в ЗБ, но безрезультатно. Кто-то утверждал, что, возможно, и не здесь они пропали, может, куда-то решили отправиться – в какой-нибудь секретный поход, но факт остается фактом: в парк они точно заглядывали, а трое ребят даже уверяли, что наблюдали их бредущими в направлении заброшенной больницы, но вот дальше следы школьников терялись. Четверо мальчишек и две девочки как будто растворились в воздухе. По крайней мере, вне парка и вне ЗБ их больше не видели.

Ну а ЗБ с тех пор заметно потемнело: пожары там стали приключаться чуть ли не каждую неделю. Да и было с чего: публика в старое здание заглядывала самая пестрая. Кого я там только не встречала: сталкерготов, эмо, ведьмаков всех мастей и рангов, просто туристов из других городов. Рок-музыканты снимали там клипы, любители экстрима назначали в полночь свидания.

И только позже, уже года через три, одноклассница одного из пропавших, оказавшись вблизи обгоревшего здания, остановилась, чтобы поправить шнурки. Она тогда пробежку делала и могла, наверное, проскочить мимо, но задержали шнурки. И вот когда она их завязывала, ее негромко окликнули. Так ей, по крайней мере, почудилось. Девочка подняла голову и в окне второго этажа разглядела одного из пропавших одноклассников. Только вот был он почему-то в каске и в великоватом для мальчишечьей фигуры камуфляже. Мальчишка смотрел на нее во все глаза, улыбался и махал рукой. Она попыталась ответить, но голова у нее закружилась, и девочка повалилась наземь. Ну а когда пришла в себя, разумеется, никакого мальчишки в окне уже не было.

Кстати, на ее рассказ реакция была поначалу вялой: мало ли что может привидеться школьнице! Если верить всем россказням да еще в наше смутное время, сто раз с ума сойдешь. А то и тысячу. Но девятиклассница стояла на своем, продолжала звонить кому только можно, чуть не плакала, уверяя, что все чистая правда. С тем пареньком она ведь и за партой полтора года сидела, дружила даже – так что обознаться никак не могла. В итоге к ЗБ отправилась порядочная толпа школяров в сопровождении нескольких взрослых – учителей и родителей.

Было еще по-летнему светло, и кто-то из первых приблизившихся к зданию громко ахнул. Потому что в оскаленных стекольными зубьями окнах собравшиеся и впрямь разглядели пропавших. Это были всё те же шестиклассники – с юными лицами и звонкими голосами, за все минувшие годы ничуть не изменившиеся. По словам очевидцев, дети шагали, перемещаясь от окна к окну, – при этом размахивали руками и о чем-то оживленно спорили. На головах двоих действительно красовались каски – не строительные, а самые настоящие армейские! Вместо школьной формы обряжены дети были в камуфляж, и голоса их узнали многие, хотя пересказать содержание спора никто отчего-то не мог.

На крики стоявших на улице школьники никак не реагировали – просто промелькнули в окнах и пропали. Разумеется, нашлись храбрецы, что немедленно ломанулись в черное здание, махом добравшись до тех самых окон. Оставшиеся внизу наблюдали, как мечутся ребята по коридорам, как выкрикивают знакомые имена. Неизвестно, сумели они обежать все этажи и коридоры ЗБ – скорее всего, нет, но только тот вечерний забег завершился ничем.

Схватившись за сотовые, взрослые принялись названивать во все инстанции, и с некоторым запозданием на сигнал отозвались. К зданию подкатила кавалькада машин: завывающие сиренами пожарные, полиция с мигалками, сразу два фургона поисковиков-спасателей. Огромное здание оцепили, а внутрь с фонарями и мегафонами поспешили волонтеры. Да только никого они не обнаружили.

Уже глубокой ночью, когда сквозь ветхий пол провалился один из пожарных, поиски было решено прекратить. Мужчина отделался растяжением и ушибами, но рисковать не стали. Всех поисковиков и просто любопытствующих заставили покинуть ЗБ. На этом скандальное происшествие закончилось. Происшествие, но не история ЗБ…

Пропавших ребят замечали еще не раз и не два. Во всяком случае, слухи такие по городу циркулировали. Могли, конечно, и обознаться: молодежи в здание забредало немало. Но скоро стало не до того. В далеких приграничных районах вновь забурлила война, и артиллерийское эхо начало прокатываться по стране – от Чёрного моря до Японского. Все равно как экзотические торнадо, взявшиеся разгуливать по Сибири и местам, где никогда прежде их не видели. Самое страшное, что и к торнадо, и к войне тоже постепенно привыкали, привыкли и к ЗБ. Тем более что загадочных мест, подобных нашей больничке, в инете хватало.

Заброшенки, неблагополучные зоны, здания-призраки – все эти места объединяло то, что однажды их взяли и бросили. Все равно как мячики, затерявшиеся в зарослях чертополоха или крапивы. Бывшие санатории и психбольницы, недостроенные гостиницы и военные объекты – всем им люди придумывали свои особые имена. Вот и нашу заброшенку пробовали называть и Зубом и Зобом, однако чаще именовали коротко и емко – ЗБ.

Здание хоронилось в кустистом огромном парке – чуть ли не в самом центре города. Одно время парк тоже стоял заброшенным: такое уж было на дворе время – время безумных забросов и закидонов. Но позже администрация города попыталась навести в нем порядок. Восстановили ограду, убрали поваленные деревья, подкрасили и подлатали мост через реку Быстрицу, а у входа повесили плакат, предупреждающий о том, что отдыхающим строго-настрого запрещено разжигать костры, а за выгул собак и разбрасывание окурков станут нещадно карать – в смысле ловить и вручать штрафные квиточки. И конечно же ничего не изменилось: по-прежнему разжигали костры, выгуливали собак, разбрасывали окурки – знали, что серьезной охраны нет и в ближайшие годы не предвидится.

Но парк – ладно, а вот наше ЗБ было когда-то роскошной больничкой. Поскольку строилось еще в незапамятные времена с размахом и роскошью – специально для служащих НКВД. Позже там стали и обычных людей принимать, причем лечили по высшему разряду, так, что больных привозили даже из Москвы и Ленинграда. Потому что хорошая была больничка – одна из самых крутых в Советском Союзе.

Только когда началась эра большой стрельбы и больших перемен, в больницу приехал человечек из столицы и объяснил изумленным врачам, что время их кончилось, что больница приватизируется и перестраивается под торгово-развлекательный центр, что больницы, детские сады и библиотеки народу теперь не нужны, а нужны боулинги, игровые площадки и попкорновые кинозалы. Человечек был маленького роста, но окружало его такое количество плечистых охранников, что спорить врачи не посмели. Мама моя, тогда еще студентка медицинского, проходившая практику в больнице, видела столичного гостя и тоже была в шоке. Сама я, правда, не очень понимала, что же поразило ее больше – обилие охраны или убийственная речь чиновника, убеждавшего, что всякого рода сомнительные заведения вроде общественных поликлиник, библиотек и домов престарелых очень скоро исчезнут. Исчезнут за полной своей нерентабельностью.

С тех пор все и началось, а может, наоборот, закончилось. Сначала больницу закрыли на ремонт, но ремонт оказался бессрочным, и персонал будущего ЗБ потихоньку разбежался. Правда, подмять под себя лакомую площадь загадочный начальник так и не сумел. Где-то наверху началось ожесточенное перетягивание каната, и совершенно неожиданно здание оказалось ничьим. С одного баланса его сняли, а вот принять на другой так и не вышло. Подобно всякому осиротевшему строению, больница начала стремительно стареть и разрушаться. То тут, то там обваливались стены с потолками, в разных концах здания периодически вспыхивали пожары, а потом…

Потом оно превратилось в ЗБ – в нечто культовое и пугающее, куда перестали заглядывать бомжи и опасались заходить даже нарки с безбашенными скинами. Многих это место пугало, многих манило, а я… Я нашу заброшенку сумела полюбить. То есть сначала полюбила, а потом и подружилась.

И до сих пор не могла понять, как же так вышло, что однажды ЗБ меня заприметило.

Живое оно было, понимаете? Несмотря на все свои разрушения, горести и пожары. И пропускало внутрь себя не каждого. Между прочим, тех шестерых ребятишек однажды мне оно тоже показало. Недолго и издалека, но показало. А вот зачем – об этом я могла только гадать. Может быть, чтобы немного подразнить, а может, наоборот, чтобы чуточку успокоить. Что-что, а утешения были мне нужны. Нервной я росла девчонкой – не то чтобы совсем уж чокнутой, но суровой и крайне неуравновешенной.

Глава 1. Злющая, забытая, на весь мир сердитая

Дверь хлопнула за спиной, точно выстрелила. Я запрокинула лицо и позволила небу осушить глаза. Есть у меня такое умение. Малыши рукавами да платками слезы размазывают, а я их в себя втягиваю. Надо только на яркое что-нибудь взглянуть – и все само собой получается. Выдох ртом, вдох глазами – и слёз нет. Ну или почти нет.

Жаль, конечно, что улица кругом, людей много, а то бы еще и повыла по-волчьи. Для успокоения нервов и полной разрядки. Потому что достали. Все и всё!

И еще раз для особо непонятливых по слогам: ДО-СТА-ЛИ!

А если совсем уж честно, то достают главным образом те, кого мы считаем самыми близкими. Это уж так жизнь нам подстроила, что самые близкие жалят больнее всего.

Нет, ну в самом деле, почему?!

Еще вчера был такой волшебный закат! Я бы сказала – щемящий. Прямо танцевать хотелось! Смотреть, восхищаться и плакать. Розовой патокой вечерний свет просачивался сквозь липовую и тополиную листву, густым медом растекался по городским улицам, золотя стены и асфальт. Такие медовые закаты наверняка подслащивают близкие сны, но это было вчера, а сегодня меня бесило буквально все: и жаркий тротуар, и какие-то молодые огрызки, цедящие пиво на дворовой лавочке, и снулые лица прохожих.

Я прямо как через линзу дурную на мир взглянула. Все изменилось и перекосилось: грязные стены домов, обшарпанный кирпич, ямищи на дорогах, грязюка. Еще и машины кругом – прямо одуреть, сколько их наклепали! И неба почти не видно: тут заводские трубы, там домины в шестнадцать этажей, а между крышами неряшливой паутиной оптические кабели. Тетечки все толстущие – прямо уточками переваливаются, а у мужчин сплошь и рядом пузо через ремень. Плюс подбородки двойные, загривки тройные, небритость, татуировки… Смотришь и гадаешь: в городе ты живешь или в зоопарке? Вроде на зоопарк больше похоже, только животные там не бродят с пивом в руках и не орут в телефоны, не ругаются…

Поправив на плече лямку от сумки с ноутом, я добрела до детской песочницы, ненадолго присела. Нет, легче по-прежнему не становилось. Горло саднило от обиды, а сердце словно кто между ладонями катал и мял. Одной рукой я потерла грудь, второй сгребла песок и стиснула в пальцах так, что самой стало страшно. Эх, была бы я поменьше – отправилась бы к Ии Львовне в библиотеку.

У нее там уголок плакательный – специально для разобиженных деток – крохотное пространство за ширмой, где размещался маленький столик, а на нем непременная ваза с сушками и конфетками. Ну и чай, конечно, из ароматных травок. В дни зарплаты Ия Львовна, или Иечка, как звали ее дети, еще и шоколад покупала – исключительно горький. Это после того дурного случая, когда один из родителей наябедничал директору, поставив в вину юной библиотекарше, что вместо книг она потчует детей сладостями и портит им зубы. Вроде как кариес вместо грамоты! Так это примерно звучало в его устах. Ну и директриса обрадовалась – она-то нашу Иечку с первых дней невзлюбила, – и закуток действительно проверили. На счастье Ии Львовны, кроме сушек и одинокой плитки шоколада, ничего криминального не обнаружилось: детки успели все подъесть. А шоколад оказался горьким, что и спасло библиотекаря. Даже директор кое-что временами почитывала и потому была в курсе, чем горький шоколад отличается от молочного. Ну то есть примерно такая же разница, как между подсолнечным маслом и пальмовым. Одно лечит – другое калечит. Поэтому Ии Львовне на всякий случай погрозили пальчиком, однако чаепитий запрещать не стали.

Только туда мне было идти уже не по возрасту. Это лет до десяти можно плакаться, а потом… Потом твои проблемы – это только твои, и ничьи больше. И как можно рассказывать постороннему человеку про семейные ссоры? Да и про внешность ни с кем особенно не поговоришь. А поговорить хотелось. Другие-то вовсю увлекались селфи, обменивались эмэмэсками с видео, я же свои фото давно невзлюбила. С тех самых пор, когда Маркушина впервые назвала меня уродиной. Она-то за сказанное, конечно, от меня огребла, но слово, как известно, не воробей. Уже дома я себя в зеркале долго рассматривала и поняла, что гадина Маркушина права. Нечем мне было гордиться: челюсть тяжеловатая, рот узенький, губы не «айс», глазки серенькие, злые, никакого нигде силикона, никаких припухлостей. И волосы жесткие, то ли вьются, то ли нет – не поймешь. Даже цвет – и тот пегий. То есть среди соломенного разнотравья этакая бронзовая прядь над самым лбом. Маму даже в школу вызывали, говорили, что рано девочке делать мелирование. А я разве виновата, что оно само так растет? Какое уж там мелирование! Я вообще за волосами не ухаживала, мыла – и больше ничего, поэтому на голове у меня черт-те что творилось – впереди светлый ерш с бронзовой прядкой, позади форменная копна. Короче, батька Махно в юбке. Хотя и юбок я давно не носила – предпочитала шорты с джинсами.

А еще я всегда помнила о своем росте. Я ведь класса до шестого была выше всех! Этакая дылда, поглядывающая на некоторых учителей сверху вниз. Может, потому и дралась напропалую. Глупо, имея такой рост, не воевать за справедливость.

Я и воевала – защищала всех и ото всех. Причем колотила нередко и старшеклассников, ну а наших девчонок по струнке строила, курить не разрешала, ругаться запрещала. И ведь слушались! Даже потом, когда начали потихоньку обгонять в росте. Теперь уж я и не самая рослая была, однако привычка сутулиться осталась…

Я порыскала глазами и, конечно, отыскала на земле подходящий объект – пакет из-под суррогатного сока. Поднявшись, сделала шаг и со всего маху пнула по коробке. Картонная упаковка взлетела в воздух и приземлилась в заросли крапивы и чистотела. Вот там ей самое место! Потому что соки коробочные не лучше пальмового масла – такая же отрава для детских желудков. Как однажды выразилась мама: «переходная стадия к наркотикам». Потому что вырабатывают такую же зависимость. Во всяком случае, после пепси и подобных соков дети ничего натурального уже просто не пьют.

При воспоминании о маме мне снова стало плохо. Блин! До чего же скверно, когда нет тыла, когда ты одна – совсем одна! А ведь это родители! Считай, главные союзники по жизни. Только какой там союз, когда и то им не так, и это не этак. Приезжают из своих секретных командировок и отыгрываются на мне. Словно это я виновата, что у них тяжелая работа! А мне разве не тяжело? В школе и без того дела́ – хлам, времени постоянно в обрез, а тут еще дома сплошные армагеддоны. Точнее, начиналось-то все обычно в школе, а дома, вместо того чтобы утешить да поддержать, принимались подпевать учителям. Это наша классная, Вервитальевна, им позвонила да накляузничала, ну а родители – они же в одну дуду с педагогами обязаны дуть – вот и взялись за хоровое дудение. Учителя, значит, пилят-трамбуют и родителям предлагают поучаствовать. Потому что, по общему мнению, это помогает процессу образования, способствует дисциплине и все такое.

Так что «родительская помощь» началась сразу после уроков. Сперва пропесочили из-за оценок, потом из-за прохладного отношения к своему будущему, ну а дальше пошло-поехало: вульгарная речь, дурное поведение на переменах и прочие дела. Ну да! Сейчас же на переменах ни бегать, ни прыгать не разрешают, и я, понятно, не прыгала, но кое-что вчера себе все-таки позволила. Во-первых, в сто сорок первый раз демонстративно прошмыгнула мимо турникета. Камере палец показала и поднырнула под штангу. Во-вторых, затеяла спор про гаджеты в библиотеке. Это уже Марат с Кариной из параллельного меня спровоцировали. Потому как книги их не интересовали, а интересовало селфи на фоне книжных полок. Вот я немножко и издевнулась над ними, а заодно сровняла с землей весь современный прогресс с его айфонами, планшетами и айпадами. Причем библиотекарша Ия Львовна меня поддержала, а за Марата с Кариной вступились их одноклассники. Ну и разгорелся сыр-бор, пока на наши вопли не примчался школьный актив. Понятно, досталось всем без исключения.

Только и это было прелюдией перед главным блюдом, потому что на последней перемене я взяла и оттаскала Снежану Маркушину за ухо. Вроде и мало было очевидцев, но сейчас ведь камер кругом понатыкали! Еще и ябедничать школяров приучают. Так что нашлись доброхоты – доложили директору, а там и снятое камерами внимательно просмотрели. Разумеется, взялись воспитывать – сперва в учительской, потом дома. Заметьте, ни там, ни здесь я так и не сказала, что симпатичная и вечно нарядная Снежана, имеющая средний бал «четыре и восемь», уже вовсю ругается матом, рассказывает похабные анекдоты и активно рыщет в сети, отыскивая богатеньких иностранцев. Зачем? Да чтобы выскочить замуж и сделать любимой родине ручкой. Хотя уедет – воздух чище станет.

Но наказала я Маркушину совсем за другое. За новенькую нашу наказала.

Это у нас в классе ротация такая ежегодная – одни уезжают, другие приезжают. Ну и, понятно, кто-то вечно оказывается в ранге новеньких. И я во втором классе была новенькой, потому что переехала из Октябрьского района, и Альбинка года три назад тоже была новенькой, и Катюха с Веркой, и даже моя закадычная Стаська, очутившаяся в нашем классе как раз под Новый год, точно подарок от деда Мороза. Только недолго я радовалась этому подарку: минувшей зимой все семейство Стаськи переехало жить в Австралию. И ладно бы одна Стаська. Следом за ней родители забрали из школы Катюху, которая жила и училась теперь в Екатеринбурге. Так и осталась я без Стаськи и Катюхи – совсем одна.

Прежние новенькие стали старенькими, а обычные приятельницы стремительно «перекрасились». Ветеранами себя почувствовали, хозяйками жизни! И вроде как право получили изводить всех тех, кто приходит в наш класс впервые! Разве не свинство? А тут еще эта Лиза, девочка-беженка, прямо меня поразила. Глаза у нее были такие… ну, просто невозможно объяснить! Отчаянные и умоляющие одновременно. Я с ходу поняла, что таких обижать нельзя. Нехорошо и подло. Она и впрямь глядела на нас с какой-то оглушающей надеждой, словно все мы были ее последним пристанищем. Стояла у доски и смотрела, пока Вервитальевна ее представляла. А потом, когда классная заговорила о том, как тяжело приходится беженцам, вдруг вспыхнула и опустила голову. Но перед этим мне показалось, что в глазах ее промелькнула горечь. Нехорошая такая – с примесью разочарования.

Может, я что-то и нафантазировала, но мне сразу стало ясно, что наши забияки в нее вцепятся. Не мальчишки, так девчонки. Так оно и получилось.

На первой же перемене Маркушина подошла к новенькой и невинно так спросила:

«Ты, говорят, беженка. Не расскажешь, откуда сбежала?»

Не самый жуткий вопрос, но надо знать Снежанку с ее интонациями, чтобы оценить всю ехидность сказанного. Новенькая собиралась промолчать, но Маркушина не отставала.

«Алё, новенькая, а где твой сотовый? Неужто вон то поленище? И кнопки какие здоровские, – пальцем-то хоть попадаешь?»

Девчонки за спиной провокаторши с готовностью прыснули.

«Не дашь номерок? – продолжала Маркушина. – Мы тебе эмэмэсок накидаем – с личиком твоим. Прямо сейчас фоткнем – и пошлем…»

Я не выдержала:

«Ты бы не лезла к ней, а?»

«А ты бы не вмешивалась, а? – отмахнулась Снежана. Еще и голос мой скопировала. – Ты ведь у нас тоже вроде беженки. Только слегка наоборот. Не ты, а от тебя все сбегают. Прямо по всему миру разбегаются».

Это она про Стаську мне намекала, хотя все знали, что были мы лучшими подругами и в Австралию Стаська поехала вместе с родителями, а вовсе не сама по себе. Кстати, и не хотела она уезжать. Как мы тогда обнимались да плакали, знал бы кто! Но Маркушина взяла и выложила эту пилюлю – да еще своим ангельским, хорошо поставленным голосом – при новенькой и при свидетелях.

И что обидно – верно ведь подметила про бегущих. Стаська, понятно, не в счет, и Катюха не в счет, но другие-то действительно сбежали. Хотя до появления Альбинки все они дружили как раз со мной. Ну или делали вид, что дружат. А после одна за другой переметнулись к новому лидеру.

Короче, тут любой бы психанул – я и взъярилась. Хорошо парням – могут руки запросто распускать, даже по лицу бить. А нам как быть? Не кулаками же размахивать! Но Маркушина, дурочка такая, забыла про мой темперамент – и очень даже напрасно. Я сама поразилась, как у меня все получилось жестко и быстро, – цапнула одноклассницу за ухо, пригнула к полу, второй рукой ухватила за шею и оттаскала по полной. Вот только про камеры, идиотка такая, забыла. Мне потом в кабинете директора напомнили про них и ролик показали, чтобы не отнекивалась. А я и не стала ничего отрицать, только попросила сбросить видео на сотик. Типа как раз подходящий прикол для инета.

Тут-то их и прорвало – прямо в лобовую поперли. Маркушина-то у них пай-девочка, всегда на хорошем счету. Еще и папочка школе финансово помогает – в гимназический фонд ежегодно отстегивает. Ну а Валерия Аникина (я то есть) как раз наоборот: вечно в контрах с учителями, в школьных мероприятиях участвует редко, с одноклассниками конфликтует. Короче, разогрели голоса до точки кипения. Жаль, нельзя было уши заткнуть наушниками. Пришлось выслушивать весь этот рок-н-ролл от первой ноты до последней.

Но хуже всего, что концерт возобновился дома. Вот это была уже полная жесть, и тут я знала: ни аргументы, ни оправдания – ничто не поможет. Припомнят все свои нервы и скомканные надежды, все мои промахи и невыполненные домашки. Прав был Жорж Сименон, говоря, что, «задавая домашнее задание, учителя метят в учеников, а попадают в родителей». Про это я им тоже ляпнула, но меня даже не услышали. Странное такое заболевание – неумение слушать и слышать! Похоже, у взрослых это давно уже перешло в стадию эпидемии. Ведь даже не расспросили – сразу пошли метелить всеми калибрами. Выдали и за пострадавшее ушко Маркушиной, и за все мои обильно-хронические недостатки. В самом деле – почему слишком гордая, почему внешний вид ужасный, почему грубо разговариваю, почему в рюкзаке кавардак? Еще и в комнате не прибираю, в книги вместо добротных закладок спички сую, учителей не уважаю, родителей не слушаю. И еще сто сорок три «почему», «зачем» и «чего ради».

А как ответишь на такой «селевой поток»? Тем более что ответы им вовсе и не требовались: им разрядка была необходима. Вроде эстафеты, понимаете? Учителя их напрягли, а они на меня перекинулись. В таких случаях ответов действительно не ждут, важен сам прессинг – сабель звон и все такое. Результат же требуется один-единственный: чтобы пошла на попятную, повинилась и осознала. Чтобы поняла наконец: если в кармане готовенький паспорт, то и в голове должна зародиться вполне взрослая ответственность. За уши одноклассниц, за оценки в дневнике, за уроки и незаправленную кровать.

Я даже головой помотала. Не-е-е… Конечно, мир какое-то время можно терпеть. Но когда такая куча всего наваливается, да еще за такое короткое время, поневоле крыша съедет. Это как два снаряда да в одну воронку. Только в мою – не два, а целый рой успел залететь.

Вот и завелась. Попробуй не заведись, когда тебя так умыли, а после отобрали смарт, денежную карту и отключили от сети. Это они таким образом воспитывали меня – взяли и лишили интернета. Компьютер оставили, а роутер со смартом забрали. Причем я надеялась, что где-нибудь дома припрятали, все кругом перерыла, но не нашла. Значит, на работу с собой унесли – борцы, понимаешь, за нравственную чистоту и заправку постелей!..

– Здравствуй, милая!

Я точно споткнулась, торопливо выпутываясь из своих недобрых мыслей. Ответила с некоторым запозданием:

– Здрасте…

Это был наш сосед – жил этажом ниже – худющий, как щепка, с седой щетиной на щеках и прозрачными водянистыми глазами. Смотрел так, что с непривычки пробирало холодком. Во всяком случае, я сразу припомнила глаза новенькой. Ведь точно! Было у них нечто общее! В са́мой глубине глаз какая-то стылая обреченность. И у соседа я что-то похожее разглядела – уже с месяц назад. И тогда же с ужасом осознала, что сосед наш готовится к смерти. Раньше он дворничал, пил с приятелями во дворе, скандалил, а теперь… Теперь он по-прежнему убирал мусор, но уже не пил и не буянил. Проводил во дворе все свободное время и, как думалось мне, спешил надышаться миром. Другие-то в больницах лежали, в постелях маялись, а он выбирался под открытое небо и бродил по улицам. При этом часто здоровался, смотрел во все глаза на окружающее, деревья руками трогал – чуть ли не гладил.

Несколько раз я видела его возле оградки садика, где он с тоскливым восторгом следил за гуляющими детьми. Что творилось в эти минуты в его душе, я даже не пыталась себе представить, но встречать его с каждым днем становилось тяжелее и тяжелее. Движения соседа становились старчески медлительными, кожа темнела, а вот взгляд, напротив, приобретал особую цепкость – точно пронзал хирургическим инструментом насквозь. Но самое главное, что своим появлением он все во мне переворачивал: менял настроение, встряхивал, отвлекал на совершенно непривычные мысли. Иногда после встречи с ним становилось тоскливо и грустно, а иногда – наоборот. Вот и сейчас произошло непонятное. Только что я была зла на весь мир, а стоило ему поздороваться и назвать меня «милой» – и все прошло. Он-то побрел себе дальше, а я осталась стоять ошарашенная. Будто разбили во мне прежнее темное зеркало и склеили из кусочков новое – серебристое да яркое.

Тело ожило, и ноги сами повели привычным маршрутом. Земной шар возобновил движение, липовые шеренги поплыли мимо, и что-то такое я даже начинала уже слышать. Да, да! Сосед словно уши мне прочистил – я снова слышала музыку ЗБ.

Меня тихо звали – и очень издалека. Это походило на песню, исполняемую шепотом. А еще на шелест ветра, который следовало только поймать и далее плыть под зыбким парусом, не сопротивляясь и не отвлекаясь на постороннее. И я бы плыла, но оставалось еще одно дельце: мне срочно следовало повидаться с новенькой. Почему? Да потому, что именно сейчас мне позарез требовался друг.

А друзей, если кто интересуется, ждать нельзя. Если друзей нет, на них открывают сезон охоты. Только не как на куропаток или каких-нибудь уток, а скорее как на древних мамонтов…

Я даже остановилась, пораженная случайным сравнением. Ведь получалось, что они действительно вымирают – настоящие друзья! Совсем как мамонты, по той же самой причине – превращаются в нелепый реликт доледниковой эпохи, поскольку не могут вписаться в наш сумеречный и неуютный климат.

Глава 2. Охота за другом

С тех пор как мама начала выезжать в свои секретные командировки, папа стал нервным и раздражительным. Принимался, скажем, чинить наш велик и взрывался разоблачительной речью, поминая о том, что раньше велосипеды были ремонтопригодные, хлеб пах хлебом, а кисели варились из настоящих фруктов и природного крахмала. То же самое говорилось о телефонах и фотоаппаратах, о мебельных шарнирах и журналах – словом, практически обо всем, что нас окружало. Даже успокаиваясь, он все равно продолжал меня поучать, не понимая, что поучать пятнадцатилетних – дело бессмысленное во всех отношениях.

Для себя я так однажды и вывела: есть учителя, а есть поучители. Учителя не учат – это у них учатся, а поучители только поучают и потому плющат детскую психику, вымораживают мозги. Но папа – это все-таки папа, и даже я своим вымороженным мозгом порой выхватывала из его монологов полезные советы. Именно он как-то в сердцах выдал: «За настоящими друзьями, если хочешь знать, нужно охотиться!» Нехило, да? Охотиться… Мне тогда смешным это показалось. Ну как можно охотиться на друга – да еще настоящего? Тем более что друзей у меня тогда имелось в достатке – как говорится: no problem! Всегда под рукой и Стаська, и шебутная Катюха. Да еще ватага одноклассниц, к которой лепились и Янка с Верочкой, и Кирилл с Танюхой, и Сонька с Игнатом. А потом… Потом появилась Альбинка… И, словно молочные зубы, одна за другой стали пропадать мои лучшие подруги. Костяк распался, а оставшиеся быстро и незаметно перетекли под крылышко Альбинки.

Даже не знаю, как это все случилось. Сначала ведь и она была в моей команде. Как пришла в наш класс, так сразу и встала под мое знамя. Правда, ненадолго. Очень уж простецкие царили в нашей компании нравы. И идеалы правили странноватые. Когда есть единомышленники, о таких мелочах не задумываешься, тем более что мне-то казалось все абсолютно нормальным. Сообща клеили воздушных змеев, запускали их с крыши, прыгали через скакалку, постигали секреты паркура, на великах, само собой, гоняли, стихами и фильмами обменивались. У Стаськи тогда у первой планшетник с вай-фаем появился, так она музыки и книжек накачала – с нами потом делилась. А еще мы петь пробовали – думали, подрастем и станем рок-группой. Катюха у нас на фортепиано ходила, Стаська на скрипке играла – вот и получилось бы что-нибудь путевое типа «Колибри» или «Ночных снайперов». Тексты песен мы на принтере распечатывали, раздавали всем нашим. И ведь разучивали! Никто не спорил, не артачился! Это уже потом я дотумкала, что малость перегибала палку, заставляя всех плясать под единую дудку.

Нет, правда, какая нормальная девчонка станет гонять своих подруг в походы, разучивать стихи, заниматься физкультурой по Норбекову и Ниши? Еще и восходы с закатами ходили смотреть – с утра пораньше просыпались и шлепали на набережную реки Быстрицы. Там, на перекатах, фоткали зависший над горизонтом малиновый пятак солнца, закалялись, окунаясь в холодную речку. Я их, бедных, и костры учила разжигать. Чтобы в лесах дремучих выживать умели. Между прочим, с нами и парни ходили: Игнат, Вадим, Лёнечка. Как-то терпели наше лидерство. Я была атаманом, Стаська с Катюхой – помощницами, и никто особо не возражал.

Но вот появилась Альбинка – и всё стремительно пошло наперекосяк. Наверное, можно было как-то притормозить процесс, но без Стаськи с Катькой я и сама сникла – выпустила вожжи из рук. Еще и привыкла, дурында такая, что все делается само собой, все уважают и слушаются. К хорошему-то быстро привыкаешь. Соответственно и глупеешь.

И потому, когда посыпалось все карточным домиком, я даже не осознала всего случившегося.

А ведь начиналось-то все на моих глазах. Сперва Альбинка затеяла обсуждать с моими подругами телепередачи, которые я даже не смотрела. Потом они браслетики стали плести из колечек и бусинок, а вместо закатов-восходов тупо принялись фотографировать друг дружку – да всё жеманно так, с томными взорами, в обнимку с березками да цветочками. А после в инет выкладывать – с непременными комментариями, с ежедневными обновлениями. Я и внимания не обращала на всю эту белиберду – думала, чепуха, перебесятся. Так и проморгала момент, когда все мои приятельницы подсели на Альбинкины темы! И с самым серьезным видом обсуждали теперь различные телеглупости, обменивались духами и фенечками, спорили, какое тату и куда лучше наколоть, дреды плели, обвешивались украшениями. Папочка-то у Альбинки косметикой торговал – вот и выучил доченьку. Когда же с непростительным запозданием я рискнула пресечь всю эту фиготень, то огребла по полной. Народ попросту уплыл к Альбинке, и я осталась одна. А это, скажу я вам, жуткая вещь – очутиться в вакууме, особенно после того, как еще совсем недавно вокруг хороводилось столько друзей. Именно тогда я впервые задумалась о дружбе и недружбе…

Мама, кстати, тоже со мной на эту тему откровенничала, и я с изумлением узнала, что настоящих друзей у нее тоже давно нет. Представляете! Тридцать восемь лет человеку – и ни одной настоящей подруги! Ух, как я тогда перепугалась! Сразу представила себя в этом возрасте – и все одна да одна. Даже если встречу парня, то это ведь все равно не то. И приятельницы – тоже не то. По словам мамы, подружек, чтобы поболтать и кофейку глотнуть, у нее хватало, а вот верные, надежные друзья встречались только среди мужчин. Как-то так получилось, что закадычные подруги были и сплыли, и, кого винить в этом, было совершенно неясно. Но главное я поняла: всю жизнь быть спаянным с кем-то чем-то общим до жути трудно. Потому, верно, и с друзьями у всех такие напряги. Потому и одиночество – тотальная болезнь человечества. Смешно, да? Представьте себе одинокого муравья где-нибудь у подножия гигантского муравейника. Вроде бы бред, а ведь это о нас с вами…

Все дороги ведут в Рим, и мои пути-дороженьки вели к ЗБ. Потому и шагала я, почти не задумываясь. Больше отвлекалась на постороннее. Спасибо соседу – поправил настроение. Я даже вывески магазинов с удовольствием перечитывала – совсем как в далеком детстве. Магазин сантехники с нелепым названием «Гидра», торговый центр с помпезной вывеской «Маркс-центр» – все воспринималось с веселым восторгом. Надо же придумать такое! Головы, наверное, ломали, конкурсы устраивали… А вскоре под ногами замелькали нарисованные белой краской следы босых ног. Через каждые пять-шесть шагов красовались надписи: «ПИТЬ!», «ХОЧУ ПИ-И-ИТЬ!». Машинально читая завлекаловку, я уже начинала догадываться, к какому колодцу-оазису приведут следы. Они и впрямь свернули к обычной пивнухе. Вместо слова «ПИТЬ» тут сияло уже ликующее: «НАКОНЕЦ-ТО!» Я скупо улыбнулась. Тупо, конечно, но, по крайней мере, забавно…

Старый двухэтажный домик с покосившимся крылечком и уютной скамеечкой был на своем положенном месте. Приближаясь к нему, я чуточку занервничала. Жилец, что обитал здесь, мог и сменить пароль. Времени-то сколько прошло! Но попробовать все же стоило. Плюхнувшись на скамейку, я достала из сумки ноут и быстренько оживила экран. Конечно, это не мой смарт – пришлось терпеливо ждать, когда все загрузится и настроится.

Я даже притоптывать начала в нетерпении.

Улочка была тихой, машины здесь почти не ездили, но уединиться все-таки не получилось. Грузный мужчина присел рядом, отпыхиваясь, стал копаться в сумке, извлекая какие-то бутерброды. Но я на него даже не взглянула – не до того. Роутер, что прятался в доме за спиной, уверенно доставал и до нашей скамеечки. Бедный хозяин не подозревал, что время от времени к нему подключаются левые пользователи. Впрочем, таких было немного – всего-то двое: Вадик и я. Именно на этой скамеечке он рискнул назначить мне свидание, неумело признался в своих чувствах и здесь же получил полный отлуп.

А потом на этой же лавочке мы играли в какие-то оглушительные стрелялки, и не теряющий надежды Вадим слил мне пароль от местного роутера. При этом взял клятву, что больше никому и ни под каким соусом! «Место, сама понимаешь, секретное, а самое главное – нельзя подводить хозяина»… Помню, как я тогда удивилась странноватой Вадиковой порядочности. «Взламывать взламывай, но не наглей» – примерно так звучал его жизненный принцип. По словам Вадима, он даже в комп живущего тут юзера никогда не лазил – просто тупо играл в онлайновские игрушки, и всё. Дома ему играть не разрешали – нагибали по полной, а тут воюй сколько хочешь. Тишина, свобода и свежий воздух. «Все равно очень скоро вай-фай будет повсюду, – уверял Вадим. – А за наши игрушки с хозяина так и так ничего не возьмут. Если, конечно, не борзеть…»

Заветной лавочкой после этого я пользовалась еще несколько раз, но Вадима здесь больше не видела. Верный своему слову, он, видимо, не «борзел», а может, взломанный мимоходом пароль и свиданка со строптивой одноклассницей были в его жизни всего лишь случайным эпизодом.

Ноут мой наконец-то ожил, инет высветился, но Лизы, нашей новенькой, там пока не обнаруживалось. Мы договорились, что пересечемся по почте, я и бумажку ей с адресом сунула, однако в ящике было пусто. Я порыскала в сети, пытаясь отыскать Стаську, но вновь нашла только Катюху. Давняя моя подруга, захлебываясь от восторга, рассказывала, что только-только вернулась с последней регаты. Уже больше года она матросила в знаменитой «Каравелле» и только в этом сезоне раз двадцать ходила под парусами, прокатившись на яхтах вроде «Пеленга», «Меридиана» и «Гека Финна». А еще они успели сгонять на какие-то острова тамошнего Визовского пруда, где угодили в шквал и мужественно боролись с волнами. Все перевернувшиеся яхты вернули на киль, ни одна не затонула. Детки хоть и успели хлебнуть мерзлой визовской водицы, тоже, вопреки всем прогнозам, не закашляли и не зачихали. А еще наша Катюха навострилась вязать настоящие морские узлы, выбивать дробь на барабане, а те же яхты изучила от клотика до киля.

В общем, много чего расписала моя подруженька, но главным было то, что она там явно не скучала и глупостями вроде моих не маялась. Там у них, в этой «Каравелле», все было гениально и просто. Общее интересное дело, ответственность, взаимовыручка – все прекрасно сочеталось в одном флаконе. Школьная педагогика отдыхала и плакала.

В «Каравелле» дети обретали то, чего не давала ни одна школа, – поддержку не одного-двух приятелей, а целого коллектива – отряда, зараженного вирусом дружбы.

Насколько я поняла, у них и подвиги совершались чуть ли не ежедневно – все равно как у киношного барона Мюнхгаузена. Свалился кто-то в воду – все бросаются спасать, тоскует в углу новенький – подходят и утешают, если кто чего-то не понимает, сто раз терпеливо объяснят. И все это без понуканий, без домашних заданий и вызова родителей. Даже на совете капитанов, по словам Катюхи, чехвостили провинившихся в глаза и открыто – без стукачества и камер.

В экипажах старшие опекали младших, про драки никто и не слыхивал. Короче, полная фантастика.

Судя по тому, что Катюха рассказывала, друзей у нее в этой «Каравелле» набиралось теперь два вагона с тремя тележками, а по тону письма угадывалось, что я и наша школа, подобно медлительной и перегруженной барже, отплывали все дальше и дальше – в то самое «далёко», которое годам к сорока окончательно забывается. Ничего не поделаешь – таков был дрейф, вызванный разнополярными течениями. Я плыла в одну сторону, мои подруженьки в другую. Вполне возможно, что и Стаська по тем же суровым причинам не желала откликаться. Оно и понятно: где я и где жаркая, наполненная криками какаду Австралия!

Настроение у меня снова испортилось. Нет, я была рада за девчонок – по-настоящему рада, но я-то была здесь, а они там. Пальцы устали нажимать клавиши и даже малость озябли. Я сунула их под мышки, угрюмо велела ноутбуку:

– О, кей, Гугл! Что умеют австралийские какаду?

Женским голосом компьютер повторил команду и выдал мне картинку попугая с текстом, расписывающим способности огромных попугаев. Мужчина, что скромно жевал бутерброды, заинтересованно вытянул шею. Даже чавкать перестал.

– О, кей, Гугл! Как добраться до Екатеринбурга? – снова скомандовала я.

Компьютер послушно выдал карту маршрута, уведомив, что путь на машине у меня займет четыре с половиной часа.

– Ну-ка, ну-ка… – сосед мой немного придвинулся. – Я, конечно, извиняюсь, но это, выходит, на любой вопрос можно ответ получить?

Я хмуро покосилась на него. Обычный мужик в мешковатом плаще, с бородой, краснолицый – почти наверняка бомж. Хотя какого-то жутковатого амбре я вроде не ощущала, может, и не бомж.

– А что вас интересует?

– Ну… Интересует-то многое… – любитель бутербродов засмущался. – А твоя машинка действительно может дать на всё ответы?

– Вы же слышали.

– Хм-м… Может, она, это… Только на самое простое отвечает, а если сложное спросить, то и не сможет?

– Что, например?

– Ну, вот, скажем, как лечить бородавки народными средствами?

– О, кей, Гугл! как лечить бородавки народными средствами? – спросила я.

К моему удивлению, ноутбук промолчал. Картинка на экране тоже не спешила появляться.

– Вот-вот! – мужчина довольно заухал, что, по всей видимости, означало у него смех. – Не все, выходит, знает твоя механика!

– Это не механика, а электроника.

– Все равно! Средства от бородавок она не знает…

И тут же ноутбук выбросил кипу текстов, а женский голосок с некоторым заиканием произнес:

«Народные средства от бородавок…»

Мужчина пораженно умолк, с уважением покачал головой.

– Дела-а… И что она там пишет?

– Много чего пишет. – мне совсем не улыбалось перечитывать ему всю выданную информацию.

Но тут же пришла неудобная мысль: а вдруг это ему до жути необходимо? Может, из-за этих бородавок у него вся жизнь набекрень пошла? Жена из дома выгнала, друзья в бане на смех поднимают, начальник с работы уволил…

Я даже пригляделась к бородатой физиономии, силясь отыскать искомую бородавку. Но на лице незнакомца ничего такого не обнаружилось.

– Тут информации целый воз, – пробормотала я. – Можно час с лишним читать.

– А ты коротенечко, дочка. Самое главное.

– Ну тогда вот… Сок чистотела – натирать ежедневно, сок одуванчиков – то же самое, пихтовое масло, чеснок прикладывать, свежий лук, нарезанную ломтиками свежую свеклу или редьку, кашица из хрена, отвар луковой шелухи – типа компресса, сухой лед… Хватит или еще читать? Тут много разного. Вот, рекомендуют выжигание лазером. Цены от трехсот рублей и выше. Если вам действительно нужно, я прочту.

И снова мой бородатый сосед засмущался.

– Хватит, доченька, спасибо. Суть я понял. Про чистотел мне и раньше рассказывали.

– Так попробуйте! – я пожала плечами. – Он вроде везде растет.

– Надо, дочка, надо попробовать… – неожиданный мой знакомый стер с бороды крошки и, забросив на плечо сумку, грузно поднялся. – Прямо сейчас и пойду, пожалуй.

– Удачи вам!

Я испугалась, что он протянет мне для пожатия руку и подарит какие-нибудь бородавки. Дядька он был, конечно, ничего себе, но уж больно неухоженный. Как знать, может, такому и впрямь срочно требовался чистотел.

– Бывай, дочка! – развернувшись, он зашагал в сторону трамвайной линии.

Я поглядела ему вслед и вдруг подумала, что, может быть, именно в эти минуты упускаю друга. Ведь ровным счетом ничего о нем не знаю, но посидели немного, поговорили, даже тему общую нашли – про бородавки, и человек уплывал, как успели уплыть мои давние подруги, а значит, перелистывалась очередная страничка в моем и без того скромном жизненном блокнотике.

Глаза мои снова опустились к экрану. Там моргал глазками мой маленький, напоминающий улитку гид-поводырь. Еще и показывал, куда надо нажать, чтобы получить срочное послание. Этого электронного гида мне как-то папа настроил – сделал маленький подарок на 8 Марта. Программка с гидом подсказывала важные даты, напоминала про уроки и планы. Сейчас же она сигнализировала о свеженькой эсэмэске. По телефону я получила бы СМС сразу, но телефон у меня забрали, и услужливый ноут протягивал руку помощи.

Короткое письмецо было от Лизы, моей еще не состоявшейся новой подруги. Делая ошибки (видимо, в спешке), новенькая писала:

«Они гнали меня до самого дома, теперь пошли за тобой. Будь осторожна!»

Меня даже в жар бросило! Выходит, кто-то преследовал ее, а потом, войдя в раж, посулил и мне навтыкать по первое число. Вот это веселуха!

Я зловеще улыбнулась, сердце мое застучало быстрее. Кто преследовал Лизу и кто вознамерился разобраться со мной, угадать было несложно. Конечно, Альбинка с Маркушиной. Ну и все их пристяжные, конечно.

Что ж, жизнь, кажется, налаживалась. Только что я собиралась охотиться на друга – вот и накаркала. Теперь охотились уже за мной – и вовсе не для того, чтобы завязать дружеские отношения. Так что мир миром, а война войной. По крайней мере, это было лучше, чем протирать штаны на скамейке, тосковать и грустить. Закрыв крышку ноутбука, я решительно поднялась.

Глава 3. Галоп обреченных

Конечно, стоило еще просмотреть информацию про ЗБ – о том, кто туда сегодня собирается, не планируются ли полицейские рейды, давно ли полыхали последние пожары, в каком крыле и на каких этажах. Но ждать я больше не могла. За мной охотились, и обольщаться тут не приходилось: все мои пути-тропки наши девчонки знали прекрасно – сама же их когда-то и водила, да и Вадим мог сболтнуть. Парень он был, конечно, неплохой, но и Альбинка чарами своими управляла умело, так что вполне могла уже знать про заветную скамеечку. Но главное – я опять услышала мелодию – ту самую, манящую и негромкую, напоминающую тихий шепот. Да и не важно было, сколько народу вышло на охоту и кто именно вострит лыжи в ЗБ.

Дней, когда в здании бывшей больницы было пусто, я не могла припомнить при всем своем желании. Разве что во время особенно яростных пожаров или когда городские власти проводили рейды и прочесывали пустующее здание вдоль и поперек. Впрочем, и в такие дни там обычно кто-нибудь прятался: потайных комнат и каморок, шахт, чердаков и подвалов там насчитывалось великое множество. Недаром ребятня сбивалась в целые экспедиции, пытаясь обнаружить палату с волшебной «Короной» или стену с «Крыльями желаний».

Я уже не говорю про хронокомнату, которую разные сорвиголовы искали чуть ли не месяцами, методично обходя коридор за коридором и комнату за комнатой. Даже планы вычерчивали, на которых от руки и на плоттерах помечали все главные достопримечательности ЗБ. Кое-кто и торговал подобными картами, благо загадочных мест в здании хватало с избытком: стены с искусными граффити вроде тех же «Крыльев желаний» или «Кулака»; уцелевшие часы в хронокомнате, что, по слухам, никогда не останавливались и творили с реальным временем подлинные чудеса; крюк от люстры, на котором повесился главврач, положивший жизнь на развитие больницы и в одночасье уволенный вельможей из столицы; коридор с привидениями, по ночам зажигающими и гасящими уцелевшие плафоны; входы в подвалы с непременными ответвлениями в морг, в мастерские и бомбоубежище. Последнее, кстати, располагалось на самом нижнем ярусе. На схемах так и помечали: минус первый этаж – обычные подвалы, минус второй – бомбоубежище.

На некоторых особо продвинутых картах прорисовывали и минус третий уровень – с подземной речкой Монастыркой, протекающей мимо Ново-Тихвинского женского монастыря и ныряющей глубоко под фундамент заброшенной больницы. Миновав ЗБ, речка убегала к главной городской артерии, впадая в И́сеть где-то рядом с улицей Большакова. Про бетонный коллектор, сковавший подземную речушку, также рассказывали самую невообразимую жуть – описывали безглазых рыб, лягушек и трехметровых змей, уже более полувека живущих без света, пугали целыми кладбищами скелетов тех несчастных, что в течение десятилетий утягивало подводное течение в неведомые глубины. Понятно, что близость подземной речушки давала себя знать: что-то там постоянно затапливалось – порой до самого потолка, но в некоторых коридорах малолетние исследователи легко проходили в обычных сапогах или ОЗК.

Про речку Монастырку я знала, но вот в скелеты и безглазых земноводных совершенно не верила. Как не верила и в лестницу Мёба, по которой иные путешественники умудрялись бродить часами. Ни спуститься вниз, ни подняться вверх по такой лестнице было невозможно. Поднимаясь и спускаясь, всякий раз человек оказывался на одной и той же лестничной площадке. Я сама не по одному разу обошла все лестницы ЗБ, даже те, что держались на одной ржавой арматуре, но никаких лестниц Мёба не встретила. Как не увидела и клеток, в которых якобы держали буйных сумасшедших, привезенных на лечение из Чернобыля. Это уже поработали сочинители мифов – «красавы», которым лучше было бы писать фантастические романы или рекламу какого-нибудь фаст-фуда. Зато и посещаемость у ЗБ была круче, чем у всех музеев нашего города, вместе взятых. Шли либо от скуки, либо целенаправленно, многие заранее сговаривались через тот же инет, благо страничек с ЗБ насчитывалось уже немало.

Но я сегодня спутников не искала. Мне просто требовалось место, где можно было бы укрыться. Не то чтобы наши охотницы меня очень пугали, но ЗБ было давней проверенной территорией, и там, я точно знала, меня никто не достанет. Само собой, знали об этом и Альбинка с Маркушиной, потому и удирать туда следовало, по возможности, быстрее.

Через площадь и сквер с мемориалом я не пошла – очень уж открытое пространство, – двинулась двориками. И все равно угодила в сеть, расставленную дозорными Альбинки.

Я-то полагала, что увижу их раньше, но меня засекла Пигалица. Пигалицей звали Натку Кашину, юркую и востроглазую любимицу Альбинки. Вот эта самая Пигалица и «срисовала» меня с крыши «Океана», главной высотки нашего района. На предпоследнем этаже там располагалось что-то вроде ресторанчика, а на само́й крыше тусовались любители загара, курильщики-экстремалы и просто скучающие бездельники. Вот туда-то хитрая Альбинка и послала своего наблюдателя, поскольку зоркие глаза Пигалицы могли с высотки держать под наблюдением бо́льшую часть моих излюбленных улиц. Счастье, что умом и сообразительностью, как птица Говорун, Пигалица не отличалась. Едва завидев меня крадущейся по детскому дворику, она так ликующе завизжала, что даже внизу я ее легко услышала. Ясно было, что в следующую секунду по сотовому телефону будет обо всем доложено «начальству», и я метнулась под кроны сирени. Поздно, конечно, но шансы еще были. Я окольцевала фонтан с каменным безликим изваянием, проскочила мимо кинотеатра и устремилась к тесно застроенным кварталам.

Увы, трюк не удался. Я снова забыла про заборы, которых с каждым годом в нашем городке становилось больше и больше. Огораживали новенькие детсады и гаражные участки, дворы и новостройки, даже дороги и те огораживали, пытаясь приучить людей ходить строго по светофорам.

Сперва я наткнулась на Галку. Одноклассница сделала шаг в моем направлении, но я взглянула на нее столь многообещающе, что она тут же развернулась и помчалась от меня на всех парусах.

Побегать, что ли, за ней? Догнать да учинить допрос с пристрастием? Я затруси́ла следом, но Галка тут же заверещала:

– Здесь она! Тут!

Из этого явствовало, что вся гоп-компания пребывала где-то поблизости. Может, и Пигалица продолжала откуда-то сверху контролировать охоту, давая ценные указания. Справа, из-за угла двухэтажки, выскочили сразу три девчонки, да и Галка, увидев поддержку, тут же притормозила.

– Куда это ты, Лер? Не хочешь поболтать с нами?

На это я только фыркнула.

– Ле-е-ерочка! Лерочка-девочка, мы за тобой!

Это уже Маркушина придуривалась, ее голосок. И ведь даже пританцовывает от ярости и ликования! Я вдруг подумала, что такая в своей мести ни перед чем не остановится. Тут и пубертатный возраст не оправдание. Я ведь не тихая девочка – тоже во многих потасовках успела поучаствовать, но всегда после первой же сдачи позиций противником меняла гнев на милость. И руку занесенную останавливала, и упавшего поднимала. Несмотря на тот же скользкий возраст, несмотря на боевое имечко. Кстати, я и на родителей за него обижалась: имя-то выбрали мужское! Если верить разным брошюркам, очень даже воинственное, чуть ли не родственное «валькирии». И все равно – добивать противника я никогда бы не стала. В отличие от той же Маркушиной. А вот кодла Альбинки на это легко бы пошла.

Меня прямо передернуло от картинки, что нарисовала услужливая фантазия. Бедная Валерия сбита с ног и прикрывает голову ладонями, а слетевшееся со всех сторон воронье, отпихивая друг дружку, гвоздит и гвоздит ее кулаками, палками, ногами… Тот самый феномен коллективной и потому неуправляемой ярости. Уж я-то подобные картинки видела воочию. Чаще, конечно, парни мутузили кого-то, но и девчонки, чего греха таить, способны были на многое. Может, оранжерейные создания из спецшкол в такое и не поверят, но ведь было, есть и будет! Честно говоря, я и сама была не уверена, надо ли про такое знать нормальным людям. Но если не будем заглядывать иногда за кулисы, рискуем вовсе ослепнуть…

– Ви-ижу! Она к садам бежит!

А я и впрямь бежала. Хорошо, хоть джинсы походные надела, они у меня специально под ЗБ подобраны – чтобы на колени падать и кожу не обдирать. Когда девчонка мчится в развевающейся юбке – это зрелище и впрямь не самое симпатичное. А уж на шпильках или даже на самых маленьких каблуках и вовсе погибель. Но на мне были джинсы и кроссовки – мягкие и упругие, вполне подходящие для дальних забегов.

– Тут она – у заборов!

Скоростёнку я набрала неплохую, но и загонщиков было прилично. Кстати, и бегуньи среди них имелись: та же Галка бегала куда быстрее меня, да и Альбинка с Луизой на школьных кроссах получали вполне приличные отметки. Я даже тактику их стала угадывать. Будут поджимать справа и слева, заставят метаться и терять силы, а после в каком-нибудь подходящем месте притиснут к стеночке и устроят ледовое побоище.

Хоп!.. Я чуть не оступилась. Из-под ног с перепуганным мявом брызнул полосатый кот. Хорошо, не наступила на бедного…

– Девки! Она, это… Хромает уже…

А я и впрямь начинала прихрамывать. Это у меня коленка от давнего падения разболелась. Упала в ЗБ, когда подо мной балка хрустнула. Крепко тогда приложилась, ребрами и коленом, едва не провалилась! Знала ведь, что после пожара по четвертому этажу лучше не шастать, но это другие стали бы осторожничать, а девочка по имени Валерия, само собой, поперлась в горелую зону. Очень уж жаль было тот славный коридорчик. Там и впрямь во многих местах проводка сохранилась, и со светом чудеса происходили: лампочки сами собой включались и выключались. Ты мимо проходишь, и за тобой вдруг – щелк! – свет загорается. Точно датчики движения кто установил. Только в те времена, когда строили больницу, никаких датчиков движения еще не придумали…

Загонщицы мои решили, что я выдыхаюсь, и прибавили ходу. Сзади трое хищниц и параллельно по тротуару две бегуньи – как раз самые шустрые: Галка да Яна. А вот Альбинку я пока не видела.

И Ренату с Сонькой, ее верных секретарш, тоже. Видать, двигались где-то в отдалении, а может, заходили в лоб, готовя сюрприз.

Дыхание становилось все более тяжелым. Еще и сумка с ноутом беспрестанно колотила по спине. Мало того что коленка болела, так теперь и спина начинала гудеть. Правда, страха по-прежнему не было. Вот не боялась я их, и всё тут! Да и что они могли мне сделать? То есть сделать-то как раз могли, но только не с Валеркой, побывавшей в прошлом году в детском оздоровительном лагере «Сойка». Я и до лагеря не была домашней девочкой, а там меня и вовсе научили взрослой жизни…

Впереди приоткрылся проход между домами, но дальше маячил пустырь, на котором меня запросто могли взять в колечко, и потому я свернула к гаражам. Даже не знаю, зачем я это сделала – давно уже там не бывала, но смутно помнила, что можно как-то спрятаться и поюлить между жестяными коробками. Правда, не могла припомнить, ведет ли туда выбранный переулок, но менять что-либо было уже некогда. Галка попыталась отсечь мне дорогу, но я рванула в ее сторону с такой решимостью, что она тут же отскочила.

– Ути-пути, какие мы грозные! – пропищала она. – Парок-то выходит, а?

«Парок» на самом деле выходил. Я реально уставала. Где-то на задворках сознания мелькали и исчезали тени надвигающегося отчаяния, но я гнала их прочь. Фиг вы меня возьмете! Если я устала, то и вы небось не железные…

– Лера!

Шумно дыша, я споткнулась. В закутке меж двух гаражей стояла Лиза, наша новенькая. Я даже глазам своим не поверила. В легком платьице, смотрящая на меня все теми же отчаянными бездонными глазищами.

– Давай сюда, здесь узко – им нас не взять…

Спрашивать, откуда она появилась, почему ввязалась в эту охоту, не было сил, но и замысел Лизы я с ходу отвергла. С одной стороны, разумно: встали спина к спине – и не очень-то подступишься.

С другой стороны, никто не мешает нашим противницам влезть на крыши гаражей и забросать нас чем угодно. Конечно, Лиза оказалась молодчагой. Никак не ожидала я, что она так вот сразу бросится мне на помощь, но болтать и обниматься было некогда.

– Нет… – я помотала головой. – Это ненадолго, не устоим. Давай лучше туда…

– Там вроде тупик.

Я снова замотала головой. Дыхание с хрипом рвалось из груди, объяснять что-либо я уже не могла, но Лиза, не знавшая нашего города, попросту приняла мои слова на веру. Пальцы ее были сжаты в два кулачка, но лицо вовсе не отражало боевой решимости. Пожалуй, на нем читалась все та же пугающая обреченность, что поразила меня при первом ее появлении в классе.

– Ай! – выбираясь из закутка, Лиза обожглась крапивой.

Что там ни говори, а платье – одеяние не самое боевое. Ничего не имею против юбок, иногда они даже удобнее брюк, но когда комары, серьезная заваруха или крапива, джинсы, разумеется, круче.

Между прочим, крапива могла и пригодиться, а потому, недолго думая, я сорвала пучок. Ладонь опалило огнем, но на такие мелочи я умела не обращать внимания. Времени-то потеряли вагон, и трое из самых шустрых загонщиц были уже рядом.

– Бегом! – я кивнула Лизе, и воздух вновь засипел в моих легких.

Наперерез зловещей торпедой устремилась Галка. В шортиках, легкая и резвая, она явно возмечтала подставить Лизе ножку. А что? Очень удачный ход – сразу двоих одним выстрелом! Падает Лиза, за ней спотыкаюсь я, и далее слетается стая на пиршество.

Только ничего у этой щуки-торпеды не вышло. Сделав над собой усилие, я ускорилась и крапивой наотмашь стеганула по крепким загорелым икрам одноклассницы. Взвизгнула она куда громче новенькой – и было с чего: хлестанула-то я от души. Прыткая Галка чуть не растянулась на земле. Я бы еще разок ее достала, но одноклассница проворно отпрянула. Мы возобновили бег.

Тупичок мне нравился все меньше: слева – забор из бетона, справа – жестяная стена гаражного кооператива. Дорожка постепенно сужалась, превращаясь в тропку, но ведь кто-то ее протоптал и куда-то она вела!

Мы промчались еще метров сто. Позади густо и рассыпчато топали наши преследовательницы. Кто-то из них ухмылялся и ликовал, кто-то вслух выдавал комментарии, расписывая, что с нами сделают, когда поймают. Впереди неожиданно вырос забор, и сразу стало ясно, что с ходу на него не взобраться. Может, конечно, лежала рядом удобная стремянка, но в такие чудеса я не верила. Да и не спасла бы она нас. Пока приставишь ее к забору, пока влезешь – пять раз сшибут и затопчут. И чего меня сюда понесло? Лучше бы я новенькую послушала. Там, между гаражами, у нас по-любому шансов было больше.

Тем не менее тот, кто протоптал эту тропку, знал, что делал. Никакой стремянки нам не понадобилось. Бетонная плита и впрямь преграждала путь, смыкаясь с махинами гаражей, но в са́мом углу зияла трещина, вполне пригодная для того, чтобы через нее пролез не самый упитанный человек. Любители гамбургеров и пива застряли бы точно, но нам подобная беда не грозила.

– Ныряй!

Лиза исполнила команду, хотя и не столь стремительно, – щель была все-таки узковата, еще и топорщились по краям арматурные крючья. Я обернулась к загонщицам. Галка, Янка и Надежда уже тут, еще кто-то в отдалении – физиономии у всех красные, глазки злые.

– Это видели? – я показала им пучок крапивы.

– Мы тоже можем нарвать…

– Ага, рискните!

Чуть наклонившись, я прижала к боку сумку с ноутбуком и повторила Лизин маневр. Тело скользнуло впритирку к бетонной поверхности, но в целом получилось неплохо. Только своей же крапивой немного обожглась. Ну да мне уже терять было нечего. Еще и подумала, что здесь-то этих злых щучек можно и впрямь сдерживать хоть до скончания веков. Каждый, кто сунется, тут же получит стрекательными клетками…

Увы, я не могла предвидеть всего. Из-за спины замершей Лизы я не сразу разглядела, что нас ждет впереди, зато услышала знакомый голос:

– Какие мы ловкие да смелые! Прямо зависть берет! Наверное, и в котлован сами попрыгаете?

Загнанно дыша, я встала рядом с Лизой. Ржавой пастью под ногами распахнулся свежеотрытый котлован. Не такой уж большой, да только на той стороне стояла улыбающаяся троица: Альбинка собственной персоной и ее верные пристяжные – Рената с Сонькой. У Ренаты ручонки сжаты в кулаки, у грузной и слоноподобной Сони – теннисная ракетка. Не бита, конечно, и не дубинка, но тоже боевое подспорье, особенно в таких ручищах, как Сонькины. Между прочим, она первая обогнала меня в росте. Бегать эта гигантша, конечно, не умела, но вот стиснуть могла так, что не всякий парень вырвется. А хуже всего, что и атаковать их, не преодолев котлована, мы не могли, и на мгновение мне захотелось заплакать. Силы почти иссякли, и ясно было, что серьезного сопротивления такой ватаге мы не окажем. Только разозлим да раззадорим.

– Девочки, может, мирно поговорим? – спросила Лиза.

Троица на том берегу обидно расхохоталась.

– Не надо с ними разговаривать! – выдохнула я. – Лучше уж с теми крысками разберемся…

– Вау! – издевательски воскликнула Альбинка. – С нами, выходит, слабо́ остаться? Эй, новенькая, ты, кстати, можешь не убегать – не тронем. Ты у нас и без того обиженная. А вот с этой пегой лошадкой у нас давние счеты.

Лиза молча сделала шажок ко мне, точно этим шажком подтверждала, что она со мной до конца и слова Альбинки ее не касаются.

– Как трогательно! Значит, таракашки вновь объединились! – Альбинка даже в ладоши захлопала.

Она действительно могла ликовать. Уже и не принцесса, а форменная королева класса, сумевшая организовать настоящую охоту на двух занозистых одноклассниц. Точнее, на одну, поскольку Лизу они всерьез, похоже, не воспринимали. Может, даже изначально использовали ее как повод. Ну да! У меня словно пелена с глаз спала – ведь точно! То-то Маркушина так нахально вылезла. Наверняка Альбинка ее и подбила. Комбинация-то проще не придумаешь. В моем присутствии подразнить новенькую и спровоцировать на явный бунт, а далее… Далее бунт подавлялся с привлечением всех огневых средств, коих в наличии у Альбинки имелось в избытке. Само собой, можно было и без повода устроить мне темную, но королева на то и королева, чтобы вершить расправу по своим королевским законам.

Зажмурившись, я что-то такое проговорила – то ли заклятие, то ли молитву. И первая полезла обратно в щель. Лиза послушно нырнула за мной. Она понимала, что будет бой, а девчоночья драка, если кто не знает, штука самая жесткая и поганая на свете. Но она все-таки пошла за мной…

Слипшиеся волосы сползли на лоб, закрыли глаза. Я отбросила их взмахом руки, но почему-то по-прежнему было темно, и на секунду я даже испугалась – не обморок ли это? Знаете, когда теряешь сознание, тоже наступает темнота. Бряк – и ты на земле. Может, кто из загонщиц огрел меня камнем по темечку? Но боли тоже не было, и я продолжала оторопело моргать.

– Где мы? – охнула за спиной Лиза. – Что это?

Глаза наконец-то свыклись с полумглой, и я разглядела над нашими головами черный, обгоревший потолок. Одна из обугленных балок, словно кривой шлагбаум, перегораживала путь. Мы были в огромном коридоре, конец которого терялся вдалеке. Гаражи пропали, а с ними исчезла и Альбинкина кодла.

– Добро пожаловать, подруга! – сипло выдохнула я. – Это ЗБ…

Глава 4. Знакомьтесь, это Чудо!

В подвалы я спускаться не стала. Не повела Лизу и к знаменитым «Крыльям желаний» – похоже, именно они подхватили нас у того бетонного забора и перенесли сюда. Такое вот вертелось у меня в голове объясненьице. Как это осуществилось, лучше было не гадать – просто принять как факт. Хотя первоначально я частенько ломала голову, пытаясь понять, кто и зачем покрыл стены ЗБ таким количеством разномастных рисунков, надписей и граффити. Вряд ли это было желанием увековечить себя. Под рисунками не стояло подписей, да и на форумах никто не спешил похвастать авторством. Иной раз приходила и такая сумасшедшая мысль, что надписи появились сами – все равно как изображения на фотобумаге, опущенной в химреактив. В какой-нибудь из особо безумных дней, когда планете вздумалось одарить своих неугомонных обитателей еще одним маленьким шансом. Шансиком, я бы сказала. Нас-то с Лизой эти «крылышки» реально спасли! И не так уж важно было знать, как именно это случилось.

По черному от копоти коридору мы дошли до главной лестницы, а после поднялись до верхнего этажа, где арочным сводом зиял выход на крышу. Нам следовало элементарно перевести дух, а более комфортного места, чем крыша ЗБ, я не знала.

То, что когда-то именовалось крышей больницы, давным-давно сгорело и обрушилось, чердачные же полы со временем покрылись пылью и неведомо откуда взявшимся дерном, на котором буйно проросла трава, юные березки, черемуха, кленовые деревца и даже елочки. Круто, да? Шестой этаж, открытое небо – и вдруг маленькое подобие сада. Или ле́са – это уж как хотите. Справа и слева каменные полустены с арочными проемами, над головой – солнце и синева. И никаких там мух или комаров, только легкий ветерок.

– Это лес? – потрясенно произнесла Лиза.

– Ага, что-то вроде. Висячие сады Семирамиды.

Я опустилась на каменный выступ, устало вытянула ноги. Помассировала ноющее колено и недоуменно взглянула на пучок крапивы, по-прежнему сжимаемый в руке. Отбросив колючие стебли, потерла саднящую ладонь о ту же многострадальную коленку. Сумку с ноутбуком наконец-то сняла с плеча, поставила рядом.

– Но как?! Как такое может быть?

Вопрос Лизы можно было истолковать двояко. Возможно, она спрашивала о выросшем на крыше здания лесочке, а может, ее интересовало то, каким образом мы сюда угодили. Выбор был за мной, и я предпочла вопрос более легкий.

– Чердаки раньше часто засыпали землей. Ну и пыли здесь скопилось за десятки лет предостаточно – листва там, помет птичий, еще и пепла навалило от сгоревшего настила. А потом ветер занес семена, птички свою лепту добавили – вот и разросся лесок. Тут и земляника стала появляться – правда, правда! В прошлом году я сорвала ягод пять или шесть. Вкуснотища!

– Я не про ягоды, – тихо сказала Лиза. – Я про другое.

– Про другое, подруженька, примерно то же самое, – улыбнулась я. – Один ветер семена перенес, другой нас подхватил.

– Я серьезно!

– Если серьезно, значит, ты материалистка.

– А ты нет?

– Была когда-то.

Запрокинув голову, я подставила лицо солнцу.

В ресницах немедленно зашебуршились золотые червячки, ветер ласково огладил щеки. Удовольствие – неописуемое! Так бы часами и сидела…

Не раскрывая глаз, я неторопливо поведала Лизе историю про шестерых пропавших школяров, про то, как видели их спустя несколько лет и искали, про то, как постепенно разрастался нездоровый бум вокруг здания.

– Понимаешь, это уже и не руины теперь, это ЗБ. Место, где весь материализм сыплется прахом. И без причины здесь ничего не происходит.

– Но как же ученые? Кто-нибудь из них проводил здесь опыты?

– А зачем? Все опыты сегодня ставят с сугубо прикладными целями: первая цель – изобрести побольше лекарств ото всех людских болезней, вторая – изобрести чудо-оружие, чтобы истребить всех вылеченных и невылеченных, и третья – это индустрия развлечений: жрачка, жвачка, гаджеты, новые драндулеты и спорт.

– Жестко ты!

– Это не я – это мой папуля сформулировал. Но, в общем, я с ним согласна. Так что наше ЗБ – это чудо в белых перьях. Только чудеса свои оно редко демонстрирует. Иногда месяцами здесь ничего не происходит. Народ ходит, зевает, многие разочаровываются. А потом – раз! – и кто-то своего двойника в коридоре встречает или голос мертвеца из шахты слышит, и снова расползаются слухи. А еще круче, если «Корону» кто примерит и совет какой-то получит. Есть у нас тут такая картинка на стене. Ну или на «Крыльях», как мы, переместится.

– «Крыльях»?

– Ага, они на стене нарисованы – лет уж семь, наверное, как появились. Надо всего лишь встать рядом и прижаться к ним лопатками.

– И что?

– Если ЗБ решит, что ты того стоишь, тебя переместят.

– Куда переместят?

– Да куда пожелаешь.

Лиза покачала головой:

– Мистика какая-то…

– Вся наша жизнь – мистика.

– А может, мы просто не в состоянии многое объяснить?

– По мне, так и хорошо, что не в состоянии.

– Это почему?

– Да потому что мир окончательно стал бы плоским и до последнего пятнышка изученным.

А так не должно быть, понимаешь? Кто-то из древних сказал, что самое страшное начинается тогда, когда тебе кажется, что все понятно.

Лиза кивнула.

– Потому что тормозится развитие?

– Ну… Вроде того. Или даже хуже. Потому что человек, которому кажется, что он все знает, стопудово ошибается. Сомнение – удел мудрых.

– Как-то ты говоришь это… больно уж уверенно…

Я хмыкнула:

– Это верно, подружка! Значит, не хватает пока мудрости. Дура, как и большинство вокруг.

Мы рассмеялись.

– Ты-то зачем за нами поскакала? – вспомнила я. – Меня, что ли, спасать?

Лиза немного подумала, осторожно кивнула:

– Ну да. Разве это плохо?

– Не плохо, конечно, но глупо. Я-то ладно – давно в этих болотах квакаю, а ты-то реально рисковала.

– Но я же теперь не одна – я с тобой.

– И что? Вот отметелили бы обеих, и явилась бы домой вся в синяках да шрамах. А того хуже – в больницу увезли бы.

– В больницу я и там у себя сто раз могла попасть. И в больницу, и на кладбище. – Лиза снова «огладила» меня своим удивительным взглядом.

Я даже смутилась. Собственные мудреные словеса показались вдруг вычурными и абсолютно ребяческими. Сразу вспомнилось, откуда она приехала, и снова всплыло то самое словечко – «беженка», из-за которого разгорелся весь сыр-бор.

– Странное тут место, – снова заговорила Лиза. – Очень похоже на наши подвалы. Мы в них от бомбежек прятались. Земля вздрагивала, а мы жались друг к дружке и ждали.

– Чего ждали?

– Снаряда – большого, тяжелого, безжалостного. Сидишь и представляешь себе, как он пробивает стены, потолок, пробуривает целый тоннель, а по пути крошит бетон, рвет арматуру. А потом… Потом он зависает над нашими головами, точно робот-убийца, сканирует все вокруг и снимает наши испуганные лица.

– Снимает?

– Ну да! Мы ведь все за мгновение до смерти становимся самими собой. Вот этот робот-снаряд и впитывает в себя наши страхи, наши мечты, наши желания и только потом взрывается. Я это всегда как вспышку себе представляла. Удар света по глазам – и всё. Я даже думала, что так оно проще и лучше. На улице-то от осколков многие калеками становились, кровью истекали, а тут сразу и без мучений.

– Что-то не то ты говоришь, подруга, – хрипло отозвалась я.

Лиза качнула головой, точно соглашалась.

– Не то, конечно. Но мы там ко всему привыкли. Это поначалу тряслись да переживали, а потом уже и спали, и ели, даже сказки малышам рассказывали.

– Разве к такому можно привыкнуть?

– Человек ко всему привыкает. Жить-то надо. Даже самые маленькие переставали бояться и вздрагивать. Засыпали при любом обстреле… – Лиза вздохнула. – Вот наружу вылезать было страшно. Потому что всякий раз выбираешься и не знаешь, что вокруг будет. Но нам везло: обычно только руины и пепелище видели. Совсем как тут. И никого кругом – ни единой живой души.

Мне стало не по себе. Она точно мысли мои читала. В нашем-то ЗБ тоже не водилось ни кошек, ни собак, ни даже птиц. Я это давно приметила. Вроде заходи да живи, никто ведь не гонит, а их нетути – зверюшек, значит. Чуют, видно, что нечеловеческим духом пахнет. Мы не чуем, а они чуют. Может, даже видят что или слышат. А если забредает кто, так тут же с ума сходит – как тот бешеный пес, что прыгнул на меня в коридоре…

– Тут многое напоминает мой дом. – Лиза погладила ствол ближайшей березки. – Даже здесь, на крыше. Сама не знаю почему.

Я нахмурилась. Потому что неожиданно подумала, что знаю ответ. Дело заключалось не просто в руинах или подвалах, а в том, что любые постройки – они ведь тоже страдают. Может, даже душа у них есть, у каждого здания своя, отдельная. И когда их разрушают взрывающимся металлом, что-то с ними происходит. Они словно просыпаются. Совсем как люди. Пока ведь не порезался, ничего не чувствуешь, а распорол рану, укололся или ударился – и заболело. Вот и разрушенные здания тоже начинают болеть да мучиться. Может быть, надеются, что придет неведомый строитель-врач и вылечит их. Возможно, даже жалеют тех, кто прячется в их ненадежной скорлупе. Ведь действительно, здание ЗБ приняло Лизу как родную – перенесло вместе со мной. Может, потому, что она была не случайной гостьей, а гостьей оттуда – из тех сгоревших подвалов и руин…

– Тут всегда так тихо?

– Смотря где. – я огляделась. – Хотя что-то и впрямь нас долго не тревожат. Обычно здесь каждые четверть часа кто-нибудь появляется.

– Наверное, дети в основном?

– Днем – да, а позднее и взрослые. Иногда целыми делегациями забредают. Совсем редко – одиночки вроде меня, чаще – группы по пять и более человек.

Я вспомнила про журналистов, снимавших здесь репортажи, но далеко они не заходили. Отщелкивали положенное количество кадров, бубнили что-то в микрофоны и смывались. Вот фотографы-экстремалы – те могли и в подвалы забраться, и на крышу.

Посмотреть тут было на что. И граффити местное часто снимали, потом на форумах выкладывали. Чистые-то стены в ЗБ давно стали редкостью: всюду красовались стихи, пожелания, привычные глупости. Вроде «Не ешь су́ши – зри в душу!» или «Сдохнем все под музыку Вивальди!». Но особое место занимали рисунки, и главными среди них были, конечно, знаменитые «Крылья желаний» с «Короной». Если верить байкам, «Корона» помогала решать застарелые проблемы, подсказывала верные решения, ну а «Крылья» переносили в то место, куда просило сердце. Такое вот немудреное волшебство! А еще был «Кулак», проламывающий стену, и дыра, пронзающая сразу две комнаты. Считалось, что тот, кто умудрится соединить свою силу с изображенным кулаком, станет на какое-то время непобедимым. Ну или что-то типа этого.

Неудивительно, что многие в подобное отказывались верить. Скажем, туристы из сталкеров и диггеров тупо отправлялись в подвалы. Чудеса им на фиг были не нужны – просто желали пощекотать нервы, бродили по тоннелям, ведущим в разрушенные мастерские, прачечную или морг. Лезли в любые дыры, крючья в стены вбивали, по шахтам лифтовым спускались. Таких ЗБ нередко наказывало: кто-то падал и ломал кости, кто-то голоса начинал слышать – охи там, вздохи разные, – ну и улепетывали со всех ног.

Находились и коллекционеры, мечтающие подобрать на память какую-нибудь уцелевшую склянку. Знали ведь, что уносить из ЗБ ничего нельзя, а все равно тащили. Раритеты потом продавали на тех же форумах. Ладно, хоть не мусорили, с этим тут всегда обстояло строго. Никто, понятно, не штрафовал, не следил, но как-то народ сам соображал, что за подобные шалости можно получить по маковке – в прямом и переносном смысле.

Сошедших с ума поминали часто, была и история про одного буяна, разбившего в вестибюле второго этажа с полдюжины бутылок. Он их попросту метал в стену, на которой поверх одного из граффити намалевал что-то вроде простенькой мишени. Минут через пять подобного цирка хрустнул потолок, и на голову «шервудскому стрелку» рухнула хороших размеров доска. Если верить рассказам, чувак провалялся без сознания несколько часов, а когда очнулся, прибрал за собой осколки и даже мишень попробовал со стены стереть. Во всяком случае, из ЗБ он убрался живехоньким.

А в общем… В общем, всякое тут бывало – и веселое, и не очень. И смерти людские ЗБ видело не раз и не два. Обо всем этом я также поведала Лизе.

– Тут и карнизы смерти имеются. – я указала Лизе в сторону арочных окон. – Самые безбашенные по ним бегать любят. Храбрость свою прове-ряют.

– Ты по ним тоже гуляла?

Я поморщилась: хвастать тут было особо нечем.

– Ну да, было дело. Гуляла несколько раз… Но только когда никто не видел.

– Боялась?

– Да вроде нет, не очень. Вот на других смотреть куда страшнее.

Лиза, поднявшись, приблизилась к арочному окну, выглянула наружу. А я и без того знала, что она там увидит, – купола далеких церквей, махины навороченных высоток, в том числе ту, с которой меня углядела Пигалица, а еще зеленое хвойно-лиственное море парка. Ну и само ЗБ можно было получше рассмотреть – левое крыло здания, кирпичным мысом выпирающее в парковое море, средний полуразрушенный корпус с черными глазницами окон, одноэтажные кирпичики морга и прачечной. Сейчас мы располагались на самом высоком, чердачном, уровне, и панорама отсюда открывалась впечатляющая.

Я тоже поднялась и подошла к Лизе. Все было именно так, как я себе и расписывала. Разве что с правой стороны, на уровне уличных фонарей парка, маячила корзинка с оранжевым человечком. Что-то там чинили – то ли провода, то ли лампы.

– Хочу попробовать. – Лиза неожиданно перекинула ногу через кирпичную кладку и ступила на карниз.

В пестром своем платьице, легонькая и беззащитная, она показалась мне мотыльком, присевшим на солнечный абажур. Я сразу представила, как идет она по бетонному карнизу – сперва до ближайшего арочного окна, потом до поворота, и вот там… Там воображение мое взбунтовалось, и внизу живота запульсировал пугающий холодок. Нет, я по-прежнему видела успокоительно-толстую плиту карниза, но вот черная стена снизу, а после оглушающая пропасть в шесть этажей – это в моем сознании никак не укладывалось. Я точно вспышку увидела – ту самую, о которой рассказывала Лиза. И рука моя сама собой стиснула кисть новенькой.

– Не надо!

Лиза чуть нахмурила брови:

– Почему? Ты сама говорила: подростки тут вовсю бегают.

Сердце мое скакнуло раз и другой. Я прямо печенкой чувствовала, что Лизе ходить туда нельзя, да только язык словно прирос к нёбу, – объяснить что-либо внятно я не могла. А вот пальцы мои знали, что делали, и еще крепче стиснули Лизину кисть.

– Ты чего?

Я с шумом выдохнула, резко качнула головой:

– Не знаю, но я тебя прошу: не надо…

В недрах здания что-то утробно просело, где-то тяжко рухнули несущие балки, градом посыпались камни и кирпичи. Ничего этого мы, понятно, не видели, зато рассмотрели, как часть карниза вблизи поворота, отзываясь на позвоночный хруст здания, с треском провисла. Горсть потревоженной пыли облачком слетела с наклонной плоскости, распахивающимся вширь парашютом поплыла к далекому асфальту.

Лицо Лизы побелело, мое же, наоборот, побагровело еще больше. Зато сердце стукнуло раз и два – все равно как часовой, четко приставляющий к ноге приклад винтовки, а после пошло биться в прежнем бесшумном ритме.

Мы поглядели с Лизой друг на друга, и губы мои разъехались в кривой и, должно быть, не самой красивой улыбке.

– Ты знала? – прошептала Лиза.

– Дело не во мне, – объяснила я. – Дело в тебе, подружка.

– Во мне?

– Ага. Похоже, нашему ЗБ ты понравилась. Вот оно и предупреждает.

– Кстати, оно или она? – Лиза спросила это все тем же шепотом. – Больница – это ведь женский род, значит, она.

– Может, и женский, только то, что здесь обитает, это уже совсем иное. Потому и ЗБ – это оно…

Я сама прислушалась к тому, что сказала, и подумала, что получилось глупо и неубедительно. Однако Лиза и не думала хмыкать. Доверчиво кивнула и ответно пожала мою руку.

Глава 5. Этот сладкий иномир

Помню, как нервировала меня фраза: «язык твой – враг твой». Это папа с мамой мне в разное время повторяли, да и сама я знала, что язычок мой способен на любые фокусы. Сначала трижды подумай, а потом промолчи. Это, кажется, еще французский поэт Анри Ренье изрек – и тоже ведь в точности про меня! Только беда всех истин, что не доходят они до иных умишек. Вот и я забывала подумать и промолчать. Никак у меня это простое правило не вытанцовывалось. С той же Вервитальевной, нашей классной, не так давно у нас вышла мощнейшая ссора. А всего-то и требовалось – пропустить слова учительницы мимо ушей. Она тогда по итогам годового диктанта разорялась – ну и сорвалась, понятно:

«Вас учат, учат, а вы! Да вы просто циничные, неблагодарные свиньи!..»

До этого класс пребывал в спокойствии, а тут все разом оживились, многие захихикали. Во всяком случае, на «свиней» просто нужно было реагировать, и я прямо с места ляпнула:

«А вот Чехов Антон Павлович однажды сказал такую удивительную фразу: „Умный любит учиться, а дурак – учить“».

Стоило видеть нашу классную в тот момент! Во всяком случае, такую гамму разнополярных эмоций я наблюдала впервые. От неожиданности она опешила, от ужаса онемела, от осознания сказанного пришла в бешенство. Соответственно, и лицо ее сперва побледнело, потом приняло зеленоватый оттенок, а после стало наливаться багровым заревом. Еще и глаза опасно вылезли из орбит. Короче, это было нечто! Разумеется, пошел ответный шквал – цунами и землетряс в одиннадцать баллов.

Но если уж говорить о Чехове, то его фразу прежде всего следовало отнести ко мне самой. Получается, что и я пыталась поучать Вервитальевну. А значит, мало чем отличалась ото всех тех поучителей, от которых ломило зубы и разыгрывалась мигрень. И если уж совсем честно, то в жизни своей я многих поучала. По глупости, понятно. За то, верно, и получила ответку. Лучших моих подружек судьба разбросала по свету, все прочие от меня разбежались, не выдержав нотаций и поучений. Короче, скользкая это вещь – чужие советы.

Однако сегодня мне самой хотелось слушать, впитывать и учиться. Потому что Лиза действительно оказалась уникумом. Что-то такое она знала – какой-то рецепт, помогающий контакту с заброшенной больницей. Я-то на контакт с ЗБ шла годами, да и сейчас была не уверена в нашей дружбе с этим загадочным строением. Лизе же все давалось с лёту. Ведь не меня – ее подхватило и перенесло незримым тоннелем в безопасное место. О ней побеспокоилось здание, заботливо предупредив про ненадежный карниз. Значит, было в ней что-то особенное – возможно, то самое, что привезла она с полыхающей огнем родины. Только вот вытягивать клещами такие тайны невозможно, да и вопросов правильных я не знала. Вместо этого я решила устроить ей маленькую экскурсию по самым интересным местам ЗБ.

С крыши мы перешли на дальний чердак и там, нырнув в узенькое оконце, спустились по качающейся лестнице на один пролет. Далее ступени заканчивались, и человек оказывался над темной пропастью. Понятно, что большинство любопытных здесь притормаживало, поворачивая назад. Но я-то знала, куда дальше двигаться. Рядом с лестницей провисал одинокий кабель, и с помощью него мы, точно альпинисты, спустились на лестничную площадку, заваленную обломками. Перебравшись через груду досок и обломанной штукатурки, мы наконец-то проникли в хирургическое отделение.

В сгоревшем дочерна коридоре я провела Лизу мимо безмолвных палат, по краешку обогнула место, где в полу зияло огромное сквозное отверстие. Такую же дыру можно было разглядеть на пятом, четвертом и третьем этажах, точно не пожар проделал все эти разрушения, а некое гигантское ядро вроде Челябинского метеорита, пробившее крышу, а следом и все нижние перекрытия.

– Здесь уже двое падали, – шепотом пояснила я. – Один насмерть разбился, другой отделался переломами. А еще сюда упала собака…

Лиза молча кивнула. Я повела ее дальше, попутно потерла плафон на стене. Однажды он и впрямь вспыхнул при моем приближении. Очень уж я тогда углубилась в свои пасмурные мысли – ничего не видела и не слышала. А тут разом пришла в себя и в неровном электрическом свете разглядела несущегося на меня пса. Вид у него был ужасный: пена стекала с нижней челюсти, глаза горели безумными огоньками, а грязная шерсть топорщилась во все стороны. Я почему-то сразу поняла, что собака бешеная. Застынь я на месте – и неизвестно, чем бы все кончилось, но я прыгнула в ординаторскую и подхватила с пола кусок штукатурки. Не бог весть какое оружие, но ничего другого под рукой не оказалось. Всхлипывающий нездоровыми легкими и харкающий пеной зверь пролетел мимо. Я не сомневалась, что он вернется, но пса подвела скорость. Не на шутку разогнавшись, он поздно начал тормозить, а впереди уже распахнула свою пасть пробоина в полу. Я не видела, как он падал, но слышала его недолгий визг…

Я и теперь ждала, что плафон вспыхнет, – может быть, поприветствует нашу новенькую, но на этот раз чуда не произошло. Уже перед входом в ординаторскую я обернулась к Лизе:

– Здесь на стене изображена корона. Никто не знает имени художника и когда именно появилась эта картинка, но я хочу сказать, что это не просто картинка.

– Это я уже поняла, – тихо отозвалась Лиза. – Простого тут ничего нет.

– Это точно! Причем заметь: тут ведь все горело да полыхало и дверей никаких давно уже не было, а кабинет сохранился.

Мы шагнули внутрь.

В отличие от уничтоженного этажа, в ординаторской кое-что уцелело: пара стеклянных столиков, шкаф с запыленными полками, настенный календарь и даже вполне уютный матерчатый диванчик. К слову сказать, и плитка на стенах – довольно нарядная, с нежными, салатного цвета цветочками – тоже осталась в сохранности. Никто не пытался ее ободрать, никто не пачкал ее непристойными надписями. «Корона» была единственным граффити, украсившим ординаторскую, – величественная и впечатляющая, изображенная как раз на уровне человеческой головы.

Про «Корону», кстати, тоже много чего болтали – и про то, что она дает ответы на самые мучительные вопросы, и про то, что погружает в сон, стирая ненужные воспоминания, а кому-то, наоборот, возвращая память. Один чувачок писал в форуме, что, простояв под «Короной» с пяток минут, вспомнил свою прошлую жизнь: как был он не человеком, а каким-то ящероподобным зверем, как ломал папоротник и скакал по болотистым джунглям. Занятный такой был рассказ. Человек триста на него откликнулось с комментариями. И я не знала, верить или не верить. Потом сама раз двадцать собиралась с духом и вставала под «Корону», однако ничего особенного со мной не происходило. То ли не было у меня серьезных вопросов к ЗБ, то ли все мои воспоминания, добрые и не очень, должны были оставаться на своем положенном месте. Короче говоря, это было место, которое мне никак не удавалось оживить. А вот Лиза… Мне почему-то очень хотелось, чтобы у нее сегодня что-то получилось.

– Если встанешь сюда, будет считаться, что ты надела корону, – объяснила я. – И тогда самое заветное сбудется.

Лиза нахмурилась:

– Это точно?

Я пожала плечами:

– Так пишут в инете. Всё те же мифы и легенды древней Греции.

– А у тебя что-нибудь сбывалось?

Очень хотелось сказать «да», но, преодолев искушение, я честно помотала головой.

– Один только раз что-то было похожее. Меня собака тогда могла покусать, а я успела сюда заскочить. Ну а псина сорвалась в дыру и разбилась. – Рассказ мой прозвучал как-то очень уж буднично, и я торопливо продолжила: – Та псина бешеная была и наверняка бы меня цапнула. А еще я точно знаю, что это помещение должно было сгореть, но оно уцелело, понимаешь? Значит, есть какие-то силы, что могут влиять на здешние события.

– Может, и правда они есть. – Лиза шагнула к граффити, но остановилась. – А желания исполняются любые?

– Ну, это уж какие само ЗБ выберет. Главное, что это будут твои желания. Кому-то оно мозги вправляет, решение подсказывает. А кому-то память древнюю возвращает.

– Древнюю – это как?

– Ну, можно прошлые жизни вспомнить. Как ты умирала или подвиг какой-нибудь совершала.

Лиза отодвинулась от стены, как мне показалось, даже с некоторым испугом.

– Тогда лучше не надо. – она отстраненно посмотрела на меня. – Есть такие желания, которым лучше не сбываться. Да и вспоминать, честно говоря, не всё хочется.

Не скажу, что я была разочарована, но… Чего-то в тот день я, видимо, очень ждала. Какого-то нового откровения. Ведь Лиза была не просто со мной, она была здесь – внутри.

– Наверное, ты знаешь, что делаешь. – я протянула ей руку. – Если хочешь, мы можем уйти из здания.

– Да нет, я бы, наверное, еще посмотрела.

– Тогда пошли…

Она наконец-то взяла мою руку. Пальцы у нее оказались тонкие и сильные – совсем как у скрипача или пианиста. У Катюхи, помнится, были такие же. Стоило и Лизу спросить об этом, но я почему-то не решилась. Страшновато было спрашивать о прошлом. Но если Лиза занималась когда-то музыкой, то здешние мелодии наверняка могла услышать, а услышав, разгадать и перевести на доступный мне язык.

Мы спустились еще на этаж – на этот раз по мраморной лестнице с массивными перилами.

– Смотри, и здесь все уцелело. Мрамор совсем без трещин.

– Еще бы! Такой тысячу лет простоит.

– А балясины какие красивые!

– Ты про эти столбики?

– Ну да, только правильно их называть балясинами.

– Смешное слово. – я погладила ближайшую балясину. Она напоминала шахматную изящную ладью – холодная, гладкая, без каких-либо следов копоти.

– Хотела бы я посмотреть на лестницу в те годы. Прямо дворец, а не больница!

– Это еще что! – я улыбнулась. – В левом крыле, в приемном покое, зал был украшен яшмой и малахитом.

– А янтарные комнаты здесь случайно не водились?

– Янтаря не было, а вот яшмы и позолоты хватало. Строили-то еще до Великой Отечественной – с имперским размахом. Правда, камни повыковыривали в первый же год – причем не бомжи, а те, кто закрывал больницу. А такая красотень была! – я чуть улыбнулась. – Мне знакомые про Ховринку рассказывали. Это в Москве огромная такая больничка – тоже заброшенная. Четырехуровневый подвал, десять этажей – вот только никто там не жил и не лечился. Ее просто не достроили. Потому и душа у нее пустая. В ЗБ жизнь была, все стены пропитаны чужими судьбами, а в Ховринке мертвый камень. Ребята говорили, что она потому и мстит всем, кто в нее приходит.

– Потому что не достроили?

– Ну да, так и не вдохнули душу. Оттого и погибло там уйма народу, да и в землю она не просто так проваливается. Между прочим, сверху она похожа на знак биологической опасности – «амбре́лла».

– А ваше ЗБ на что похоже?

Я пожала плечами:

– Даже не знаю… Кто-то говорит, что это гигантская буква «Ч». Ну и, понятно, тоже придумывают всякие пугалки: «ЧП», «Чертовщина», «Чудо», «Нечто чрезвычайное»… Но мне, если честно, ЗБ всегда напоминало корабль. Огромный доисторический, однажды подбитый и утонувший.

– Получается, мы с тобой сейчас на дне?

– Во всяком случае, не в городе – это точно…

– Не в городе? – Лиза, поежившись, огляделась. – Ты говорила, здесь всегда кто-нибудь ходит.

– Ну да, мы с тобой и ходим, разве нет? – я заглянула в проем между перилами. – Хотя и впрямь странно. Я уже на крыше это заметила. Тихо, никто не верещит, не мешает…

Мы прошли еще двумя коридорами, свернули в главный корпус. Здесь я показала Лизе еще одну достопримечательность ЗБ – шахту лифта.

– Говорят, если сунуть туда голову и долго прислушиваться, то можно услышать голоса погибших в больнице.

– А много их здесь погибло?

– Никто толком не знает. Только когда в шахту упала девочка, возле главного входа камеру установили. И еще несколько снаружи повесили.

– Значит, нас тоже могут увидеть?

– Это если мы через центральный вход вздумаем выбираться, но мы другой дорогой пойдем. Выходов здесь навалом.

Я показала Лизе конференц-зал, превращенный в настоящую галерею. Стены этого зала украшали десятки черно-белых и цветных картин, перемежаемых вызывающими надписями. Прямо с галереи, минуя одну из недавно установленных камер, по длинному балкону провела гостью к винтовой лестнице. В этом месте я тоже ждала от ЗБ сюрпризов. Увы, ничего не случилось: мы беспрепятственно вышли к черному зеву подвального помещения.

– Вот и главный спуск в больничные подвалы. Только туда сейчас лучше не лезть: воды по колено, а где и по пояс. Надо либо в сапогах, либо через южное крыло. Но все равно промокнем.

– Тогда лучше воздержимся…

На чудо я почти не надеялась – шла и просто показывала коридоры и палаты ЗБ, обрушенные перекрытия и пролеты. Я ведь давно уже поняла, что у нашего ЗБ, как у всякого природного явления, имелись свои тайные циклы с перемежающейся активностью и затуханием. Иногда ЗБ выходило на связь легко и быстро, иногда крайне неохотно. Во всяком случае, предсказать какую-либо периодичность представлялось задачей абсолютно невозможной. Однако человек – существо ненасытное, вот и мне хотелось еще чего-нибудь – пусть самой пустяковой малости. Просто на посошок.

Ноги уже начинали ныть, да и Лизу разок неустойчиво качнуло. При этом она вдруг спросила:

– Слушай, Лер, а ты когда-нибудь напивалась?

Я ответила не сразу – сперва бдительно взглянула себе под ноги. Чтобы не споткнуться на лжи.

– Нет, конечно. Зачем мне это надо?

– И не курила никогда?

– Еще чего! Пакость эту в рот брать!

На этот раз шаг мой также не сбился: курить я и впрямь не пробовала. Даже когда в день очередного перемирия Альбинка принесла в школу блок дамских сигарет. Это она именины так отмечала – вместо конфет сигареты раздавала: верным соратницам по пачке, недругам по сигаретке…

– А я вот напилась однажды, – простецки призналась Лиза. – И накурилась. Всё в один день.

– И как?

– Никак. – Лиза тоже внимательно смотрела себе под ноги. – В тот день наш дом разбомбило. Сад яблоневый сгорел, баня, а вместо дома только груда обломков осталась…

Моя подруга остановилась, и следом за ней я тоже замерла на месте.

– Слышишь?

Ну да, это была все та же мелодия – по-прежнему приглушенная, как будто музыканты скрывались где-то в далеких недрах ЗБ.

– Виолончель! – Лиза радостно улыбнулась, точно и не было страшной фразы насчет сгоревшего сада и погибшего дома. – А еще ксилофон и что-то непонятное, похожее на орган…

Я облегченно выдохнула. Орган там или что другое, но Лиза слышала то же, что и я. По крайней мере, одна из задачек благополучно разрешилась. В том смысле, что музыка была не моим бредом и глюком, а чем-то вполне реальным.

В следующую секунду Лиза уверенно указала рукой:

– Это совсем рядом – вон за тем поворотом.

– А по-моему, гораздо дальше и где-то наверху, – возразила я.

– Нет. – Лиза с решительностью взяла меня за руку и тронулась по темным паркетинам.

Я не сопротивлялась, наоборот, даже обрадовалась. Мы поменялись ролями, и теперь она вела, а я подчинялась.

Два обгоревших провала в стене, еще один провал на месте бывшей палаты и поворот. Нет, музыка не зазвучала громче, но Лиза шла, ничуть не сомневаясь в своей правоте. Весь вид ее говорил о том, что она точно знает, где источник музыки.

– Вот. Это здесь…

Мы замерли перед очередным припорошенным золой порожком. Я заглянула внутрь. Обычное помещение, каких здесь насчитывались сотни, закуток, в котором, может быть, отдыхали когда-то медсестры, что-то вроде кухоньки, уютной и маленькой. Сейчас тут, понятно, было пусто – голые стены, следы от нескольких розеток, свисающий с потолка разлохмаченный провод.

– Заходим? – Лиза первая шагнула вперед.

Я прошла следом и изумленно остановилась.

Музыка, что еще секунду назад играла чуть слышно, одним крохотным прыжком усилила звучание, омыв нас теплой, абсолютно осязаемой волной. Мы, не сговариваясь, взглянули друг на друга, широко улыбнулись. Объяснений не требовалось. Мы не искали скрытых динамиков и радиоточек, мы просто стояли и напитывались чем-то, что и музыкой именовать было сложно.

Вспомнилось, что в инете это прозвали «музыкальной шкатулкой». И народ еще вовсю потешался над выдумщиками. Впрочем, ехидства, порой вполне здравого, на форумах всегда хватало. Потешались над хронокомнатой, смеялись над «Крылышками», особый восторг у шутников вызывали россказни о вай-фай-зонах, которые в ЗБ проключались тут и там с непредсказуемым постоянством. Словом, если бы снежный человек был, его давно бы не было – примерно так. И логика материалистов выглядела непробиваемой: если что-то падает, это наверняка камень, если что-то летит, то птица или самолет. Никаких сомнений и никаких вариантов. «Аксиоматическое сознание», как выразился один из случайных гостей форума. Ему кто-то возразил, назвав явление значительно проще – «дебилизм». Тут на них и посыпалось – смешки, хохмы, подначки. Завалили умников по самые маковки. Шапками закидали. Больше те ребятки и не высовывались.

А музыка, словно массаж, продолжала оглаживать тело. На какое-то время я даже зажмурилось. Жар ручейками разбега́лся по жилкам, рассыпа́лся щекочущими искрами, зажигая маленькие огоньки там и тут. И, продолжая стоять посреди темной комнатушки, я в то же время витала где-то над крышей здания, летела свободно по темным коридорам – да и не темным уже, – они посветлели, точно время отлистнуло назад тридцать – сорок лет.

Память! Меня только сейчас осенило. Это была память ЗБ, в складочку которой мы нечаянно провалились. Точнее, нас затянуло, и музыка была тем самым течением, что подсказывало нужное направление. Мы пошли – и нас пропустили. Лиза стояла чуть впереди, и я знала, что она испытывает то же самое.

Блаженство? Нет, это было что-то куда более значимое. Мы путешествовали в пространстве и времени. Наш полет не был поиском непознанных земель или неоткрытых белых пятен на карте – это было нужно нам самим и тому неведомому, что пыталось научить нас чему-то важному.

– Смотри! – шепнула Лиза, а может, только подумала.

Но я прекрасно ее поняла. Потому что тоже подняла голову и увидела, что пейзаж за окном изменился. Верхушки парковых сосен и тополей исчезли, вместо них поднялась подобием купола синяя исполинская стена.

«Море? – не сразу сообразила я. – Здесь у нас, на Урале, настоящее море?!» В мелодию вплелись крики чаек, а наше ЗБ стало скалистым берегом… Боже, когда же это все было?! Уже и не в прошлом столетии-тысячелетии, а миллионы и миллионы лет тому назад. Кембрийское море с латимериями и целакантами мерно дышало за окном, и гаснущее у горизонта солнце тянулось к нему губами, багровело от нечаянных мыслей, готовясь утонуть в синеве на одну короткую ночь.

Мы подошли ближе, завороженные зрелищем. Уже и не зола шуршала под ногами, а похрустывали морские раковины, поскрипывала галька. Время капало точно смола – сладкими каплями стекали минуты и застывали загадочным янтарем. Меня ощутимо покачивало. Ни говорить, ни обсуждать происходящее совершенно не хотелось. Море смотрело на нас, и, мне кажется, оно тоже улыбалось, как только способна улыбаться вода – мириадами чешуек отраженного заката, золотистого, с оттенком багрового…

Тень промелькнула перед внутренним взором. Неприятная и стремительная. И вовсе не чайка это была, не птеродактиль. Точно кто плеснул за ворот холодной водицы. Я сморгнула. За окном вновь шумели тополя, а Лиза, нахмурившись, указывала куда-то вниз. Опустив голову, я разглядела милейших одноклассниц, спешащих по нашему следу, словно гончие, семь фигурок, решительно рвущихся к близкой цели. Похоже, и они нас увидели, потому что яростно принялись жестикулировать. Будь у них ружья, наверняка устроили бы канонаду. Но странно, никакого зла я к ним больше не испытывала – одну лишь жалость, какую чувствуют родители, глядящие на своего несмышленыша, вновь и вновь тянущегося ручонками к раскаленному утюгу.

Глава 6. Запах Тайны

Анализ наш не страдал логикой. Мы просто высказали свои предположения и решили готовиться к худшему. Лиза полагала, что свита Альбинки не зайдет в ЗБ – побоится и останется караулить снаружи, но я-то знала своих одноклассниц много лучше и потому была уверена, что те обязательно пойдут за нами. А если испугаются, Альбинка силой их загонит.

– Так уж и силой? – усомнилась Лиза. – Одна?

– Во-первых, Альбинка не любит проигрывать, а сейчас мы явно ведем в счете. Кроме того, у нее есть Сонька Шведова, живой молотобоец в женском обличье. Надо будет – пустят в ход и физическую силу. Так что никуда не денутся – пойдут как миленькие.

– И что же будет?

Я пожала плечами. Этого я знать не могла. Тем более что вариантов хватало. Мы могли спрятаться, могли просто побегать по бесчисленным лабиринтам ЗБ, которые я знала в сто раз лучше наших преследовательниц. Могли даже заманить их в подвалы, куда мало кто суется, или в какой-нибудь из ветхих коридоров. Но это уже попахивало откровенной бедой, и такой вариант я просто не рассматривала. А еще можно было дать нашим противницам бой, но две русалки против семерых моржих вряд ли продержались бы долго. Это с одной Маркушиной я легко бы управилась, но если в дело вступит главный калибр, нам несдобровать. Пожалуй, одних Сонькиных кулаков за глаза хватит нам обеим, а уж помимо кулаков прекрасная половина нашего класса не постесняется пустить в ход и ноги. Это пусть в фильмах показывают причесанных да мармеладных пай-девочек и барышень из Смольного да прочих оранжерейных гимназий, я-то уже после первого детского лагеря знала, что иные бой-девки ведут себя пострашнее самых отпетых парней. Кстати, именно из-за парней самые жуткие драки среди нас и случаются. Только сор из избы не выносят. В этом смысле мы куда более скрытные, и о девчоночьих баталиях обычно не знают ни учителя, ни родители, ни сами мальчишки.

– Ну? – Лиза выглянула из-за моей спины.

– Разделились, – сообщила я. – У входа остались Янка Хавронина с Галкой, остальные зашли внутрь, причем через окно приемного покоя, – значит, в курсе насчет камер слежения.

– Получается, кто-то из них тоже сюда заглядывает?

– Да не факт. Про камеры можно узнать из инета. Там полно зэбэшных блогов. Да и тут хватает своих знатоков – билдинг-готы, сталкеры, проводники. Кто-то даже платные экскурсии в ЗБ организует. Вот и пиарятся как умеют.

– Завлекают?

– Ну да. Страшилки выдумывают, а то и видеомонтаж какой-нибудь делают – вроде тыкв Хэллоуина. Не так уж сложно: слепил этакое чудо, снял вечерком в подвале под визги-крики, а после смело выкладывай в сеть.

– И верят?

– Конечно! В такое всегда хочется верить. Так что сюда многие нос суют. Считай, все ненормальные из области у нас перебывали.

– Мы с тобой тоже из их числа?

– А ты сама как думаешь?

Лиза улыбнулась.

– Когда-то я думала, что все мы нормальные. Я, друзья мои, родственники, соседи, большинство живущих на планете.

– А теперь не думаешь?

– Теперь нет.

– Ну и зря. Я у одного умного человека прочла, что любые нормы относительны. И он же, кстати, уверял, что абсолютно нормальные люди и есть самые страшные.

– Это почему?

– Ну… – я неопределенно покрутила в воздухе пятерней, словно тесто месила из невидимых мыслей. – Наверное, потому, что всех других они считают ненормальными и нагибают, как только могут. Соньку нашу видела? Она уже сейчас под центнер весит. Я ее раньше жалела, да и другие жалели – относились вполне по-человечески, не дразнили. А потом она в инете стала высматривать все эти парады да конкурсы толстяков – и давай нас всех причесывать.

– Это как?

– Да очень просто. Сначала у нее в мозгах перекос произошел: всерьез поверила, что быть толстой модно и круто. А потом еще и сообразила, что может легко побить любого сверстника. Ну и всё – переклинило девку. Собирается после школы вовсе из страны уезжать, чтобы, значит, тусить среди таких же, как она. Поэтому только языки и учит, на остальные предметы махнула рукой. А таких, как мы, откровенно считает уродами. Один раз брякнула, что худое население скоро вымрет. А кто не вымрет, те работать на них будут, представляешь?

– Это она всерьез?

– Еще как всерьез! Я же говорю – переклинило человека! Сперва с килограммами воевала, а потом Альбинка ей песенок напела – и началось.

– Но с Альбинкой-то она дружит.

– «Дружит»! – я фыркнула. – Забудь это слово, подруга! Даже я в него временами не верю, а у них там и вовсе построено все на чистой выгоде. Альбинка сильна мозгами, Сонька – телом, вот и получается симбиоз. И прочие к ним пристраиваются, потому что стая – это стая.

– Ага, а банда – это банда. – Лиза вновь улыбнулась, но на этот раз совсем грустно. – Значит, мы с тобой тоже… Вроде симбиоза.

– Друзья поневоле? – я рассмеялась как можно естественнее.

Легко изображать из себя всезнающего философа, но не признаваться же, что в реалиях я дура дурой и мало что смыслю в подобных психологических кружевах, хотя и ломала голову над этим кучу времени. И на друзей охоту отчаянно продолжала, не соглашаясь ни на какие симбиозы, но…

В чем-то Лиза была безусловно права. Товарищи по несчастью легче сходятся – в армии, на необитаемом острове, в классе. Просто некогда мозги напрягать в поиске духовной общности. Работает тупое правило: тут свои, а там чужие. Короче, все та же война – и вовсе даже не до победного, поскольку победа на́ фиг никому не нужна, а нужно состояние борьбы и напряга, чем и пользовались во все времена господа политики…

Все это вихрем прокрутилось в голове, оставив хаос и руины. Прямо какой-то дурной торнадо. Проще было соврать, да только врать мне совсем не хотелось.

– Не знаю… – я вздохнула. – Просто мне сейчас очень паскудно. Последние друзья разъехались, остальные перебежали к Альбинке. Ты же видишь, как она всеми крутит.

– Я поняла, можешь не продолжать.

Лиза неожиданно взяла меня за руку и одним этим движением привела мои мысли в порядок.

А главное, все мои рассуждения о дружбе-недружбе разом отодвинулись в далекое далёко. Лиза была здесь, рядом, и ее присутствие срабатывало лучше любого успокоительного.

– Интересно, где наши забияки? По идее, уже должны быть здесь. – я осторожно высвободила руку, кивнула в сторону окна. – Смотри, эти двое по-прежнему там, а остальных не видно.

– Мне кажется, они и не дойдут сюда.

Я молчала, пытаясь осмыслить сказанное, затем снова приблизилась к окну. Подняв головы, Янка с Галкой уставились в нашу сторону. Они тоже выглядели озадаченными. По всем прикидкам, свора Альбинки давно должна была добраться до нас, однако мы их даже не слышали. А ведь шум голосов и шаги в пустующем ЗБ разносятся довольно далеко.

Память скребнуло воспоминание о тех шестерых пропавших подростках. В самом деле, что стоило ЗБ повторить тот случай? Бэмс! – и еще одна коллективная утрата. Только на этот раз при свидетелях. Да к тому же и виновниц потенциальных не надо искать – готовенькие имеются. У-у, да родители пропавших такую бучу поднимут, такой гвалт устроят! И снова ломанутся в ЗБ журналисты да поисковики. А после и вердикт суровый примут – где-нибудь на уровне Кремля. Старое здание обложат взрывчаткой, и уже через месяц здесь будет пустырь, на котором начнут возводить очередную громадину торгового центра.

Не-ет! Этого я решительно не хотела. К чёрту торговые центры, к чёрту журналистов! Пусть ЗБ остается мрачным реликтом – этаким музеем под открытым небом, и не надо новых жертв…

Я высунулась из окна по пояс, повертела головой. Правое крыло здания пустовало, на карнизах и крыше тоже никто не маячил, а вот в окнах левого, более дальнего крыла промелькнули чьи-то тени. Я прищурилась. Точно! Уж грузную Соньку трудно было с кем-нибудь спутать. Значит, наши преследовательницы зашли в ЗБ здесь, стали подниматься по мраморной лестнице и очутились совершенно в ином крыле. Круто!

Сердце восторженно ворохнулось в груди. Я даже не удержалась и любовно погладила каменный карниз. ЗБ снова нам помогало!

– Пошли! – я ухватила Лизу за руку, потянула на выход.

– Куда?

– Их перебросило, понимаешь? Я видела Альбинку в гастроотделении: бродит там вместе со своими пристяжными, шагов за двести отсюда.

– Вот это да!

– Уже второй перенос! За один-единственный день! Да плюс море, карниз, музыка. Значит, уже пять раз! – Я ничего не поясняла, но Лиза согласно кивала.

Мы весело мчались вниз по лестнице. Пять чудесных явлений за столь короткий период – это хоть кому вскружит голову. Но главное, нам не стоило здесь задерживаться. Есть такая пословица: «Хорошего помаленьку». Выиграл в карты раз, не садись играть во второй – обязательно проиграешь. А хуже того, не повезет уже никогда. Фортуна – дама капризная, и мы свой лимит на сегодня исчерпали.

– Пока эти курочки шарашатся по коридорам да глаза протирают, успеем спокойно выбраться.

– Но там же эти стоят…

– Нормалёк! С этими как-нибудь договоримся.

Проскользнув мимо камер, мы вылезли наружу через пролом в стене, спрыгнули на битые кирпичи.

Увидев нас, Галя с Янкой попятились.

– Не дергайтесь, вояки, бить не будем! – успокоила я, делая несколько шагов в их направлении. – Будем разговаривать.

– О чем нам с вами разговаривать?

– Да уж найдем тему. Хотя с тобой, Галочка, нам действительно толковать не о чем. Ты ведь у нас так – ни рыба ни мясо, и впрямь – галочка, почеркушка в блокнотике. А если точнее – девочка на побегушках, точно? А вот Хавронину я бы хотела спросить. – я снова сделала осторожный шажочек. – Мы ведь дружили с тобой, правда, Яночка? Вспомни-ка!

– Чего вспоминать-то?

– Еще пару лет назад вместе по улицам гуляли, чебуреки в кафе трескали. Я, ты, Стаська с Катюхой. Еще и Надя с Маринкой рядом сидели. Ну скажи: плохо нам было? Или кто-то тебя обижал?

– Чего ты нам мозги крутишь! – попробовала вмешаться Галка.

Но я показала ей кулак.

– Помолчи, а? Или мало тебе крапивки? Так я добавить могу. Завтра в школу в волдырях приползешь. А может, вообще не сумеешь дойти.

– Ты догони сперва! – дерзко огрызнулась Галка.

– Я и догонять не буду. Вон камушек подниму и прицелюсь как следует, – пригрозила я. – Поэтому завяжи ротик шнурочками. На три узелка.

Галка ошарашенно замолчала. Можно было продолжать разговор.

– А вот тебя, Ян, действительно хотелось бы понять. Эти ладно – обычные рабыни, поманили – и легли под Альбинку. Тебе-то чего не хватало? Кто тебя предавал или отталкивал? Вспомни, сколько Стаська тебе помогала…

– И где она теперь? Стаська твоя? – Яна Хавронина тоже хорохорилась, хотя видно было, что девчонка смущена. И глазки у нее заметались туда-сюда, точно искали, за какую спасительную соломинку ухватиться.

– Стаська уехала не по своей воле, ты знаешь. Лучше вспомни, как парни тебя Хавроньей пытались дразнить. Кто им мозги вправил? Может, Альбинка? Или Сонечка ваша всесильная?

– Не больно-то они и дразнились.

– Дразнились-дразнились, я-то хорошо помню. И Галка вон помнит, потому что тоже хихикала. А я с Карасем поговорила, Олега по двору пенделями погоняла – и перестали.

– И чо? Всю жизнь тебе руки целовать?

– Зачем? Ты человеком оставайся, Яночка. Ты ведь хорошей была, рисовала круче всех, танцевала. Еще и музыкой мы обменивались – забыла уже?

Янка покраснела. Про музыку она, конечно, помнила, потому что вместе с Катюхой занималась по классу фортепиано. Мы и на концертах у нее были – в качестве группы поддержки, и по инету мотались – скачивали оздоровительную музыку для матери ее, лежащей в больнице. Для Янки диски нареза́ли – с панфлейтой, со скрипичными концертами, с органом. Янка музыку обожала, после школы собиралась продолжать музыкальное образование. Да чего там! В те времена она и впрямь была совершенно иной – доброжелательной, спокойной, улыбчивой. Честно сказать, именно ее предательство более всего вышибло меня из колеи.

– Так что, Ян? Друг познается в беде, а подруга в биде? Лучше быть на материке, чем на острове?

– При чем тут остров? – Яна опустила голову, да и плечи у нее как-то опали.

Злость моя разом пошла на убыль. Если стыдно, значит, не все еще потеряно – живой человек, не умер.

– Ладно, Ян, живи как знаешь. На тебя, – я нарочно выделила это «тебя», бросив уничижающий взгляд на Галку, – на тебя я зла не держу. Только и ты постарайся – не растеряй последнее.

С противником было покончено. Я огляделась. Окна ЗБ пустовали, свора Альбинки по-прежнему плутала где-то в обгорелых недрах здания, и можно было только пожелать им долгого путешествия. Нам здесь делать было нечего, и, кивнув Лизе в сторону парка, я первой зашагала по дорожке. Мимо понуро стоящей Янки Хаврониной, мимо напряженной Галки.

Глава 7. Кража

Между тем странный Лизин вопрос я не забыла. Про то, напивалась я или нет. Потому что соврала и потому что напивалась. Это в неполных-то двенадцать лет! Только разве про такое расскажешь? Да еще в стенах ЗБ, где случайно оброненное слово может обернуться чем угодно. Может, оттого и всплыло за окнами древнее море? Мы ведь даже запах его ощущали! Слышали шелест волн. Точно некий доисторический великан выбрался из пыльных хронопластов и, прильнув к обгоревшим стенам, решил внимательнее изучить своих далеких правнуков, давным-давно разучившихся дышать жабрами и утерявших хвост с плавниками. Возможно, он просто любопытствовал, а может, ему хотелось копнуть глубже, послушав наши истории – о том, как у Лизы взрывом разметало родной дом или как я совершила свою первую кражу.

А кража и впрямь была. То есть сначала кража, а потом мерзкое, по сию пору памятное амбре выпитого алкоголя.

Деньги я украла, сбросив их с чужих телефонов. Простенькая такая операция – всего-то пара минут и понадобилась. Но если рассказывать по порядку, то там не с телефонов все началось, а с деток, больных лейкозом. Это мама моя телевизор дома смотрела, ну а я у себя в комнате шебаршила – уже и не помню, чем занималась. Только мама вдруг позвала меня – странным таким голосом:

– Лерочка, подойди сюда, посмотри, пожалуйста…

«Лерочка» да еще «пожалуйста» – это был перебор. Два добрых слова в одной фразе звучали более чем подозрительно. Понятно, я насторожилась.

– Чего там еще?

– Детей больных показывают, просят помочь.

Когда что-то просят, да еще прикрываясь детьми, – это отвратительно. Я сразу припомнила нищенок в нашем дворе, без особого стеснения пачкавших мордашки своим детям дорожной грязью. Чистеньким да ухоженным подавали меньше, вот они и готовили их загодя – каждое утро кутали в рубище, гримировали. Мама, может, это и не видела, а я-то видела не раз, потому и встопорщилась:

– Ага, знаю! Травмы-сопли, сюси-пуси, еврик дайте!.. Сначала разжалобить пытаются, потом деньги из карманов сосут.

– Не болтай чего не знаешь! – голос у мамы прозвучал столь резко и незнакомо, что я тут же прикусила язык.

Мама у меня вообще редко ругается, а в те далекие времена, когда я была маленькой, строго следила за языком – своим и папиным. И вроде получалось! Конечно, тогда еще война не разразилась, да и нервы нам всем школа не попортила, но все равно атмосфера в доме была на несколько градусов теплее.

В общем, пришлось выходить из комнаты и вставать рядом. Я и сама толком не знала, что увижу на экране телевизора, но без причины мама ни за что бы не вспылила. По телевизору же показывали мальчика лет пяти или шести, обритого наголо. Он лежал на кровати и говорил перед камерой. Видно было, что держался он из последних силенок, храбрым старался казаться, а у самого слезинка из уголка глаза выкатилась, и ноздри подрагивали, словно вот-вот всхлипнет. Мне точно по голове кто треснул – в один миг я оглохла и ослепла. Только его одного видела и слышала: как обещает он больше не плакать, в какие игрушки играет и кем станет, когда выздоровеет. Еще он что-то рассказывал о своих друзьях, о маме, а потом… Потом последовал кадр с тем же мальчиком – уже на фотографии, а фотография стояла… на свеженькой могиле. И дикторша сообщила, что мальчик не дождался помощи, потому и не выздоровел. Поздно собрали деньги, поздно отыскали подходящего донора.

А дальше стали показывать других детей, рассказывать о фонде помощи и номере счета, на который можно эсэмэсками отправлять деньги. В общем, все то, о чем я недавно брякнула, да только мальчик был самый настоящий, не выдуманный. И глаза его я никак не могла забыть. Я и губу себе прикусила до крови – так захотелось открутить назад эти несколько месяцев, разыскать его, обнять, утешить. И донором стать – отдать кровь, плазму, костный мозг – все, что понадобится…

В общем, я тогда глаза и нос себе зажала и вылетела из комнаты, чтобы не разрыдаться при маме. Тот мальчик мне навсегда впечатался в мозг. Никогда я еще такой боли не чувствовала – точно пулю загнали в сердце. И как только пришла в себя, тут же схватилась за телефон. Начала набирать СМС, да только ничего у меня не вышло. Денег на телефоне было с гулькин нос, а тут сразу снималась сумма в двести рублей.

Потом я слышала разговор родителей, слышала, как что-то они сообща отправляли по своим телефонам, но я-то оставалась в сторонке, и это было несправедливо! До того несправедливо, что я решилась на преступление.

В школе нашей располагалось два физзала. Один постоянно кто-нибудь арендовал – то секция фехтовальщиков, то айкидошники. Само собой, и я успела попробовать себя в этих секциях. Только айкидошники меня забраковали, а фехтование я забраковала сама. Нет, тренер там был славный, но весь смысл, как выяснилось, заключался в одном-единственном уколе. Никакой рубки, никаких мушкетерских финтов. Опередил с уколом на микронную долю секунды – и очко у тебя. Ну а то обстоятельство, что в ответ уколовшему могло прилететь нечто более серьезное, уже не учитывалось. С одной стороны, понятно – таковы правила, а с другой – обидно. Потому что столкнись в боевых условиях наш фехтовальщик с древним мушкетером – и трудно было бы гарантировать победу современнику. Но смотреть на тренировки мы все-таки забега́ли, тем более что в айкидо все было жутко красиво, а фехтованием увлекалась половина парней из нашего класса.

Раздевалки там были всегда открыты, и сумки и барсетки лежали прямо внавал на лавочках. Но куда важнее для меня было то, что среди прочих вещей мужчины, что тренировались у нас, оставляли свои навороченные телефоны. Вот в эту-то раздевалку я, улучив минуту, и проскочила. Из зала доносился топот ног, начальственные крики тренера, звон шпажной стали, а я стояла посреди мужской раздевалки и размышляла, правильно ли я делаю. Но перед мысленным взором вновь возникло лицо умирающего мальчика, и я, не раздумывая, шагнула к скамейкам.

Некоторые телефоны были заблокированы, некоторые нет, и, быстро нажимая памятную комбинацию цифр, я одну за другой отправляла в далекий фонд денежные эсэмэски. Штук семь успела послать, причем старалась работать честно – с разных телефонов, чтобы разделить траты поровну. Ну а потом выскочила из раздевалки и помчалась к себе на этаж.

Вычислили меня без особого труда: кто-то видел, как я выскакивала, кто-то успел рассмотреть мою раскрасневшуюся физиономию. И разразился скандал! Нечего и говорить, что все спортсмены были в шоке, тренер грозился подать заявление в полицию, потерпевшие его полностью поддерживали. В школу вызвали мою маму, ну и меня, конечно, поставили к стенке.

На судилище, устроенном в учительской, сидели те самые айкидошники, директор школы и завуч, Майя Витольдовна. Именно тогда мы с ней и познакомились. На вопрос: зачем ты это сделала? – я не смогла ничего ответить, смотрела на свои сандалики и хлюпала носом. Потом начала рассказывать, но получился сумбур, и я расплакалась. Тогда слово взяла моя мама – она-то из моей словесной несуразицы главную суть извлекла и, видимо, поняла, что следует сказать. Ее и на работе звали электрографиней – в том смысле, что она и с электроприборами мастерски управлялась, и впечатление на людей умела производить. Как бы то ни было, но обстоятельные речи ей вполне удавались. Меня вывели в коридор, и беседа продолжилась. О чем они там спорили и спорили ли вообще, не знаю, но сначала из учительской выскочил один из айкидошников – красный, встопорщенный, злой. Даже не взглянув в мою сторону, мужчина бросился на улицу. А чуть погодя на выход потянулись остальные. Последними вышли моя мама с завучем Майей Витольдовной, и меня удивило, что, прощаясь, они дружески пожали друг другу руки, а после и на меня посмотрели совсем даже не сердито.

Я сразу поняла, что казнь отменена и меня решили помиловать.

В общем, мама извинилась за меня и все им объяснила: про мальчика, про фондовские счета, про мои слезы. В итоге этого хватило, чтобы тренер тут же сменил гнев на милость. Собственно, и завуч немедленно встала на сторону мамы, а к ней присоединились и все потерпевшие, за исключением одного. Этот педант потребовал возместить потраченную сумму, что мама немедленно и сделала. Она хотела заплатить и всем остальным, но они отказались. Более того, прямо там, в учительской, тут же отправили на счет детского фонда еще несколько эсэмэсок. И даже попросили директора простить меня. Этот их «дружок» ругался, даже обозвал их как-то, так что спор вышел жарким. Тогда-то он и вылетел из учительской.

Но с мамой мы все-таки дома серьезно поговорили, и за свой поступок я получила сполна. Впрочем, и помирились мы быстро, потому что после суровой отповеди мама крепко обняла меня и долго гладила по вздрагивающей спине. Но напрасно она надеялась, что это успокоит ее неугомонную дочуру.

Уже на следующий день «дочура» на стенде с фотографиями учителей благодарно вывела под кадром с Майей Витольдовной: «самая крутая училка». И ладно бы только я – другие желающие также начали подписывать фотографии. Но если завуча я похвалила, всем прочим учителям перепало довольно крепко. Так, ботаничку обозвали «кикиморой», трудовика – «алкашом», физручку – «жиртрестом», а учительницу по химии вовсе окрестили «дурой». Впрочем, не только ругались: немке с француженкой поставили высший балл, англичанке нарисовали забавный смайлик, а нашу географиню назвали «умницей» и «красавой». В общем, школяры постарались на славу, и снова был устроен разбор полетов. На этот раз виновников не нашли, однако стенд сняли, надписи заклеили и всё сызнова заламинировали. Но самое пакостное, что над стендом установили камеру слежения, и на этом все наши комментарии прекратились.

Сколько мне тогда было? Неполных двенадцать лет – это я отлично помню. Потому что день рождения отмечали через день после того, как над стендом установили камеру. Именно в день своего рождения я нашла в сети форум осиротевших мам и там же обнаружила целый колумбарий из фотографий совсем еще юных мальчиков и девочек, которые искристо улыбались, смотрели с экрана с такой надеждой.

А я праздновала. Еще один год, подаренный жизнью, подаренный судьбой. А для чего? Чтобы драться с мальчишками и портить стенды? Или чтобы из-за меня нервничала мама и приходили в неистовство совершенно посторонние люди? Получалось, что в этом мире я не сделала ничего хорошего. Я даже с фотографий не умела смотреть, как эти славные детишки, – глазела угрюмо и исподлобья.

Короче, праздника не вышло, и что-то во мне сломалось. Будто трещинка прошла по яичку, таящему иглу с моей жизнью. Я вдруг ощутила, что зависла над черной бездной, и холод, бьющий оттуда, был таким страшным, таким влекущим, что я поняла: надо срочно что-то сделать. Иначе сорвусь, полечу – и случится что-нибудь очень нехорошее.

Так я и напилась. Впервые в жизни. В магазин не пошла: там бы мне ничего не продали. Купила вино у бабули из соседнего подъезда. У нее всегда что-нибудь было – это уже по лицу и глазам угадывалось. Алкогольный синдром, который не спрячешь и не скроешь, какой бы косметикой ни пользоваться.

Кстати, очень даже нечестно! Мужчины пьют по десять и двадцать лет – и ничего им не делается. Просто тупеют – и все дела. А у женщин алкогольная зависимость уже через два-три года на лице проступает: щеки распирает, глаза растягиваются, мимика тоже меняется. Словом, те еще красавицы! Мама говорила, что это природа так их наказывает и окружающих предупреждает, чтобы не связывались. Женщины – будущие матери, и пить им категорически нельзя.

Но в тот момент мне было все равно. Я спасалась от своей черной бездны, и соседка с алкогольным синдромом на лице не только сунула мне в руки бутыль с брагой, но и налила в нечистый стакан первую порцию, а после угостила скрюченным огурцом из банки.

Остатки бурды я допила уже за гаражами, сидя на автомобильной покрышке в полном одиночестве. Там у нас обычно торчали бомжи, но в тот день их не было, и я пила отвратительное пойло, заедая хлебным мякишем и беззвучно размазывая по лицу слезы.

Почти и не удивилась тому, что так запросто выпила ту проклятую бутылку. Но потом что-то произошло, и мир неустойчиво покачнулся. Я попыталась встать, но вместо этого упала на четвереньки. Дорога до дома превратилась в кошмар. Я падала, наверное, раз двадцать. Кто-то надо мной смеялся, кто-то показывал пальцем. Кажется, нашлась добрая душа, что довела до подъезда. А я и «спасибо» сказать не могла: язык онемел и не ворочался. И сама я желала только добраться до родной койки, чтобы поскорее рухнуть в спасительное забытье.

Чудо, что я сумела отворить дверь и проскользнуть в комнату незаметно. Правда, когда голова моя упала на подушку, комната немедленно пришла в движение. С открытыми глазами это напоминало путешествие на лодке, но, стоило сомкнуть веки, незримый судья тотчас давал отмашку, и лодочка моя превращалась в катер, с каждой секундой набирающий все более умопомрачительную скорость. При этом мчалась она по кругу, и оттого голову мою кружило, а к горлу подкатывал тошнотворный комок.

Мамочки мои, до чего же плохо мне было! Настолько плохо, что я почти мечтала умереть. Но помог мальчик с телеэкрана. В один из моментов я увидела его сидящим на облаке. Покачивая ножками, он раз за разом звал меня по имени. И больше ничего не говорил – только нежно и ласково так тянул: «Лерочка-а!..» Он словно спасительный мостик мне перебрасывал. По тонкой струнке его голоса я плющом заструилась ввысь, и лодка с невыносимо-бурным течением, и жуткая тошнота – все осталось внизу. Легкий туман окутал меня, коснувшаяся лба ладонь мальчика осторожно погладила, и я вдруг поняла, что он не ушел, что он будет вечно со мной, пусть я его и не увижу никогда. Мысль была невеселой, но она принесла успокоение, и я наконец-то уснула.

Глава 8. Среди интриг и заговоров

Разумеется, с Лизой мы теперь сидели за одной партой. Раньше я сидела с Маратом, но с парнями мне всегда удавалось ладить, поэтому договорились проще простого. Зато девчонки нас окружили атмосферой демонстративного молчания. По-моему, Альбинка и парней пыталась перетянуть на свою сторону, но девятый класс – это вам не ясли и не начальная школа. Тот же Вадим, бывший мой воздыхатель, мне как-то откровенно и цинично признался:

«Мужики стареют позже, вы – раньше, потому и невест мы начинаем высматривать среди более молодых. Чем больше разница в годах, тем веселее».

«Ага, представляю! – откликнулась я. – Он в десятом классе, она в первом – идеальная парочка! Правда, под руку тяжеловато гулять, но можно ведь за ручку или вообще брать невесту на руки».

«И чего такого? Вам же нравятся, когда вас на руках носят. К тому же лет через двадцать все выравняется, а через тридцать вообще никто не определит, кто кого моложе. Она молодая и красивая, он пусть старый, но тоже еще вполне симпатичный».

«Что же в том хорошего? Женщины-то живут дольше мужчин, – напомнила я. – И получится еще больший перекос. Он, такой симпатичный, но все же старый, однажды отбросит коньки, а молодая женушка останется ни с чем».

«Почему – ни с чем? – Вадим просиял победной улыбкой. – Она останется с квартирой и машиной, с дачей и детками. И при этом вполне способна будет еще разок сходить замуж. Так что этот вариант еще и гуманнее прежнего!»

Звучало цинично, но такие уж у нас с Вадиком установились отношения. Я ему когда-то выложила, что никогда не сумею его полюбить, ну а он мне с тех пор без особого смущения разъяснял все промахи женской политики – насчет юбок и брюк, насчет помады и целлюлита, насчет неумения молчать и прочих скользких тем. Он и про хмурую мою физиономию как-то пытался порассуждать, да только про это я слушать не стала – послала его подальше. Может, и зря, но я и с мамой про такое не говорила.

Мы ведь все в это время немного сходим с ума, начинаем бегать с планшетами да телефонами, заниматься трёпом в сети. У парней это почти болезнь. Они и на уроках играли в свои бродилки, говорить о чем-либо ином просто не могли. Ну а когда грянули первые гормональные раскаты пубертатного периода и пятнадцатилетние наши мужчинки стали потихоньку приходить в себя, взоры свои, к нашему негодованию, они направили на более младшие классы. Пока, конечно, только приглядывались, однако доля правды в словах Вадима присутствовала. Мы и сами засматривались на наши десятые-одиннадцатые классы, и кстати – с их стороны угадывали ответный интерес.

Как бы то ни было, с Вадимом мы общались без особой дипломатии, и именно он, подойдя к нам с Лизой на перемене, преспокойно сдал Альбинку.

– Привет, красавицы! Похоже, наш дамский комитет вас на бойкот ставит. Даже нас подзуживают. С чего бы это? Или Альбинка взъелась из-за Маркушиной?

– Маркушина – только повод, – объяснила я. – Это у наших дам комплексы бурлят. Вы на них ноль внимания – вот они и звереют.

– По-моему, у Альбинки в этом смысле всё тип-топ. Сразу и Грэм, и Харрис ухаживают.

Я пожала плечами. Грэм и Харрис – оба были из 11-го «А», оба богатенькие буратинки, и оба на папиных машинах. В этом смысле Альбинка и впрямь могла чувствовать себя королевой. Два таких принца да еще соревнуются между собой.

– Может, ей не нужны чужие? Может, ей кто из своих нравится?

– Да брось! – Вадим хмыкнул. – Чтобы Альбинка и на нас косилась? Даже смешно. Эта гусыня высокого полета, и пичуги вроде нашего брата ей не нужны.

– Чего же она тогда вас в союзники тянет?

– Ну… Мы все-таки один коллектив, к одним учителям ходим.

– Скажи проще: вас легче подмять. Грэму-то на нас чихать: станет он ввязываться в эти дрязги, а вы всегда рядышком, если что, исполните всё надлежащим образом.

– Здра-асте! – протянул Вадим. – Что-то ты нас совсем за болванчиков держишь. С чего это нам плясать под Альбинкину дудку?

– А ты не под Альбинкину, ты под Сонькину дудку спляшешь, – безжалостно сообщила я. – Не веришь – пойди и встань рядом. Один ее кулак как твоя голова.

Вадим невольно покосился в сторону толкущихся возле окон девчонок. Соньку там углядеть было несложно. Среди наших узкокостных девиц она возвышалась, словно буксир среди мелконьких лодочек. Конечно, до прямых столкновений с парнями дело у этой богатырши доходило редко, но лиха беда начало. Думаю, связываться с ней поостереглись бы и старшие классы. Не из каких-то там джентльменских позиций, а из элементарного страха оказаться в смешном положении. Был уже прецедент, когда здоровенный приятель того же Грэма грубовато съязвил насчет Сонькиной комплекции. Сказать-то гадость он успел, а посмеяться у него не вышло, поскольку юноша живо оказался на полу. Еще и проехался по паркету спиной, вызвав оглушительный хохот всех присутствующих. А Сонька и не ударила его даже – всего-навсего толкнула. С тех пор новых храбрецов не находилось, а та же Альбинка еще больше приблизила к себе могучую Соню, помогая с уроками, временами угощая в кафе вместе с прочими приближенными к трону особами. Короче, аргумент, высказанный Вадиму, был, безусловно, дремучий, но оттого не менее убедительный.

– Что смотришь? Думаешь, готов с ней поспарринговать?

Вадим криво улыбнулся:

– Дикость какая!

– Дикость не дикость, а у нас такое часто практикуется.

– Жуть! Неужели девчонки до сих пор дерутся между собой?

– Спуститесь с небес, ваше высочество! – я подмигнула Лизе. – Маркушиной-то я тоже не пальчиком грозила. Так что ты сейчас беседуешь с одной из представительниц дикарского племени.

– Да уж помню твои тумаки.

– Это они в третьем классе были тумаками, а теперь возводи всё в куб.

– Ну, если в куб… – Вадим отчего-то вдруг поскучнел и, буркнув на прощание непонятное, торопливо отчалил.

Повернув голову, я тут же уяснила причину: к нам неспешно подходила Альбинка. Точнее, не так: приближалась королева и вся ее королевская рать. Я спокойно улыбнулась. Камеры на стенах горели бдительными огоньками – устраивать побоище на виду у всех Альбинка конечно же не решится.

– Привет, плоскодонки! – Альбинка обворожительно улыбнулась.

Зубки у нее были ровные на загляденье – ни кариеса, ни брекетов. К такой бы улыбке еще и глаза потеплее, но с этим у Альбинки как раз ладилось не очень. Во всяком случае, на нас она глядела с нескрываемой злостью.

– И вашей сорочьей стае не хворать! – приветливо откликнулась я. – На что жалуетесь?

– Это не мы – это вам скоро придется жаловаться.

– Да ну?

– Ты, говорят, моих девочек агитируешь, на совесть давишь?

Это ей про Янку, конечно, Галка настучала. Ну и Альбинка, само собой, уже работу воспитательную провела. То-то Янки среди них не видно: оштрафована небось и в угол поставлена. Или как там у них наказывают? Наверное, просто к целованию руки не допускают, в кафешку не водят…

– Чего молчишь? Язык проглотила?

– Да нечего мне тебе сказать. Ты ведь все равно не услышишь. – я продолжала улыбаться.

– Зря сияешь. Новенькая все равно с нами будет.

– У нее, между прочим, имя есть.

– Ух ты! – Альбинка только теперь смерила Лизу снисходительным взглядом. – И какое же у нас имечко?

– Ты в журнал классный загляни, там написано. Буковками такими мелконькими. Кириллицей называются. Если умеешь читать, найдешь.

У Альбинки даже глаза чуточку побелели, точно ледяной пленкой накрыло.

– Надеешься на свои фокусы? – прошипела она. – Только это ведь не вечно. Один раз получилось, второй не получится.

– А ты посчитай-ка получше, – посоветовала я. – Не один, а два раза уже получилось. Значит, и в третий получится, не сомневайся.

Альбинку даже перекосило. Она поняла, о чем речь, и видно было, что ее просто ломает от любопытства.

– Как у тебе это выходит? Почему?! – Альбинка и сама испугалась своего возгласа. Королевский образ ломался, рассыпа́лся карточным домиком. Сложно играть царственную роль и спрашивать жалкое «почему?».

– Без комментариев.

– Нет, ты скажешь! Ты все скажешь! – Альбинка некрасиво выругалась, лицо ее поплыло розовыми пятнами.

Я демонстративно обернулась к Лизе:

– Пошли-ка в класс, подруга. Хватит с нас свежего воздуха…

Уже в классе Лиза недоуменно покачала головой:

– Как же она тебя ненавидит! Прямо обжечься можно.

– Что? Тоже почувствовала?

– А кто бы тут не почувствовал? Вон даже пристяжные ее в сторонке держались – боялись подойти. Откуда такая ненависть? За что?

– Все очень просто. – я устало потерла лоб. – Она ведь когда-то предала меня, а предатели всегда ненавидят своих жертв. Потому и других заставляют в предателей превращаться. Это бзик, понимаешь? Этой грымзе нужна не победа, а моя капитуляция. Полная и безоговорочная.

– И тогда, ты думаешь, она успокоится?

– В том-то и дело, что нет, но она-то этого не понимает. – я невесело рассмеялась. – Ты не поверишь, но иногда мне кажется, что, перейди я в другую школу, Альбинка в один момент станет самой несчастной на свете.

– То есть?

– Можешь смеяться, но на данный момент я ее главный жизненный смысл. Есть кого ненавидеть, против кого строить козни, ради чего жить. Это ведь нормальные люди ставят перед собой адекватные цели: машину там, компьютер покруче, квартиру с дачей, мужа богатого. Тупо, примитивно, но понятно. А у Альбинки всё и без того есть, и потому ей нужен враг – настоящий, ерепенистый. Такого в магазине не купишь, вот она и создает его собственными руками.

– В общем, «богатые тоже плачут», – раздумчиво произнесла Лиза.

– Рыдают и скрежещут зубами, – поправила я. – Мы ведь нормально с ней ладили. Я даже в подруги ее по наивности записывала. Только ей такая дружба без надобности.

– Короли не дружат – короли повелевают, так?

– Во-во! Очень похоже. Это надо в семействе их покопаться – наверняка оттуда ноги растут. Читала про семейку Борджиа?

– Слышала кое-что.

– Ну и не читай. Достаточно посмотреть на Альбинку, чтобы понять всю безнадегу мироздания.

– О чем ты?

– А ты сама подумай. Именно такие ребятки в жизни чаще всего и побеждают, садятся потом в начальнические кресла, сваливают конкурентов и принимаются помыкать целыми регионами. А поскольку всё у них есть, как думаешь, кого они ищут?

– Врага, – откликнулась Лиза.

– Точно! Потому-то войны и продолжаются испокон веков.

Глаза у Лизы испуганно расширились.

– Что же делать?

– Это ты у Чернышевского спроси, я не знаю, – честно ответила я.

Глава 9. Лицына – Голицына

Считается, что девчонки в массе своей зубрилки. Оттого и скучные предметы даются им лучше. Парни-то, пока правило какое-нибудь выучат, сто раз поседеют, а мы существа терпеливые – учим, что положено, и выстраиваем в систему. Может, что-то в этом и есть, только на этот счет у меня сложилось свое особое мнение: во-первых, скучных предметов не бывает, как и глупых вопросов. Зато бывают скучные учителя и глупые ответы.

А во-вторых, я уже давно поняла, что мальчишечьего во мне куда больше, чем девчоночьего, и потому понятие «скука» для меня также было решающим. По этой самой причине русский язык я и не любила. Ну правда, полная ведь скучища! Где тут, скажите, азарт познания, где лихорадочное перелистывание учебников в поисках особо интересных мест и эпизодов? Одиннадцать лет учим родной язык, а читать не читаем, пишем безграмотно. Даже поразительно, что все с этим мирятся! Вроде как иначе и невозможно учить. Да только возможно!

И это нам в несколько уроков доказал появившийся в школе Юрий Николаевич. Хотя по имени-отчеству его никто не звал. Какой там Юрий Николаевич – самый настоящий Юрочка! И даже бородка, отпущенная им для солидности, не делала его старше. Но главное, что все мы влюбились не только в него, но и в его предмет. А ведь он сам с русским не очень-то дружил: говорил чуть смущаясь, иногда заикаясь, местоимения путал, падежи. Короче, тот еще Цицерон. Но слушали его при этом раскрыв рты! И русский язык для нас тогда и открылся, поскольку Юрочка не отделял его от жизни и на уроках мы постигали всё разом: литературу, географию, историю, философию и эстетику. А еще мы беседовали о звездном небе, о выдающихся философах и знаменитых злодеях. Юрочка верил в то, что разделять знания тут ни в коем случае нельзя, что без языка нет литературы, а без литературы не будет русского, который включает в себя всю палитру наук. И мы читали жадно и много, читали вслух, как первоклашки, и чаще всего это были безумно смешные диалоги, причем в чтении участвовали все поголовно: Юрочка никому не давал отсиживаться. Это была одна из его педагогических фишек – скорость, экспромт и непременное участие всего класса. Урок – это театр, а класс – группа актеров, руководимая стремительным модератором.

Короче, уроки русского с литературой у нас превратились в игру. Разбирали, скажем, пьесу – тут же и расписывали ее по кусочкам, учились на слух определять ошибки, меняли интонации, вставляли порой свое, что-то оспаривали, а что-то защищали. При этом Юрий Николаевич учился и открывал новое вместе с нами, мы это ясно видели.

Потому и радовался, как ребенок, когда всплывала какая-нибудь несуразица или развеселая деталь.

Между прочим, он поведал нам, что в детстве был упорным молчуном, поскольку дефект речи, косноязычие и робость – в общем, куча радостей в одном флаконе. Но однажды стало человеку обидно, и что-то он прочел там про Суворова, Амундсена и Георга Луриха. Вот и решил взяться за себя – покончить с главными своими дефектами. Взялся за себя Юрочка столь рьяно, что получил красный диплом и защитил кандидатскую.

И это всего-то в двадцать четыре года! Он и в школу отправился преподавать, твердо вознамерившись отшлифовать придуманные методики, а заодно окончательно исправить собственную речь. И это у него тоже получалось! Вместе с нами он отрабатывал дикцию и риторику, вместе с нами хохотал над своими ляпами, и уже через полгода мы увидели, как он подрос, а вместе с ним невольно подросли и мы. Здо́рово тогда было! Еще и Стаська не уехала, и Катюха отбивалась от родителей, давно нацелившихся на переезд в Екатеринбург. Они-то знали, за что держатся, – такого Юрочки наверняка не было ни в Екатеринбурге, ни в Австралии.

Да что там! На каждое новое произведение мы наваливались, как свора малышей на кремовый торт. Проглатывали за один вечер, потому что самым первым и отважным Юрочка милостиво позволял выбирать роли и монологи, которые мы тут же и записывали на его ноутбук. Потом голосованием выбирали лучшего чтеца и мастерили клип – самый настоящий! А какие сцены мы разыгрывали у доски – хохоту-то было!

Юрочка бредил театром. И нас несколько раз водил в местный драматический. Потом мы жарко обсуждали увиденное, и любую критику Юрочка только приветствовал. Один из спектаклей мы вовсе забраковали, а учитель нам тут же предложил переиграть все самим, но сделать это по-настоящему. Может, по-настоящему оно и не вышло, зато у Катюхи нашей раскрылся дар декламации, а Вадиму, как выяснилось, отменно удаются роли негодяев. Та же Альбинка, еще не испорченная и вполне нормальная, замечательно играла интриганок, а Янка могла по-настоящему плакать, и голос у нее даже дрожал в ответственных монологах. Нашу последнюю постановку даже Майя Витольдовна приходила посмотреть. И конечно же молодая Ия Львовна.

К ней мы, кстати, Юрочку немного ревновали. Он ведь и ради нее старался. Водил нас строем в библиотеку, все ее показатели по посещаемости перекрыл. Одну из ролей как-то предложил и ей. Понятно, Ия Львовна не сопротивлялась.

А вот родительский комитет воспротивился. Любовный момент, о котором в классе дозволялось свободно дискутировать, поверг некоторых пап-мам в праведный шок. Как же, на глазах у детей педагог крутил шуры-муры с библиотекаршей! Да и на сцене мальчики обнимают девочек, чуть ли не целуются! Это же форменное падение нравов! Разложение и бордель! Директриса их поддержала, за ней поддержала и наша классная, Вервитальевна, которая Юрочку прямо возненавидела за это наше к нему трепетное отношение. На нее-то мы посматривали всегда с прохладцей, частенько дерзили, а тут какой-то вьюноша едва пришел – и прямо с порога увел весь класс. Да не один – несколько классов!

Так что и у других обиженных учителей нашлись к нему претензии. Не спасли ни призовые места на олимпиадах, ни возросшие рейтинги русского языка, ни заступничество завуча. Самое поразительное, что и грамотность нашу собранная наспех комиссия разнесла в пух и прах. Проверочные тексты, что мы писали под диктовку, были написаны правильно, но связно объяснить, почему и где мы расставляли те или иные знаки препинания, почему не ошибались в словах, мы не могли. Точнее, комиссию не устраивали наши странноватые ответы, как не устраивало и наше бравурное чтение – с хохмами да ужимками, с вольными словесными вставками, что сам Юрочка как раз и поощрял.

В итоге подключилось районное начальство, пошел прессинг, и Юрочка наш заметно потускнел. Мы снова начали зубрить правила, мозолить глаза учебниками, но что-то утекло из наших уроков, и, кое-как доведя классы до последних контрольных, Юрочка покинул сцену. Без оваций, при полной нашей растерянности. Ия Львовна, получив выговор, осталась, а на смену Юрочке нашли другую учительницу, тоже молодую, но уже вполне правильную. Русский снова скатился по всем рейтингам ниже плинтуса, литературу задвинули в сторону. Больше мы не участвовали в конкурсах, не красовались на областных олимпиадах, но все нами были отныне довольны: родительский комитет, гороно и директор.

Вот и сейчас новая учительница предложила написать сочинение о минувшем лете, но перед этим долго и нудно объясняла, как пишутся правильные сочинения, какой объем занимает преамбула и завязка, где находится смысловая кульминация, сколько цитат и ссылок при этом мы должны использовать. У меня прямо язык зудел – хотелось спросить: чем же в таком случае сочинение отличается от диктанта? И не проще ли это назвать изложением? Ну да, изложением той прописной скуки, о которой нам вещала учительница.

Но спрашивать было бессмысленно. Тем более что класс наш с некоторых пор переменился. Еще год или два назад меня поддержали бы многие, сейчас же я могла полагаться только на Лизу.

Корябая ручкой по листу, я невольно припомнила наш последний урок с Юрием Николаевичем. Тогда мы тоже писали, но уже не сочинение, а диктант. Стаська позже назвала его прощальным манифестом Юрочки. Листок и сейчас висел у меня дома, помещенный в рамочку под стекло, точно грамота или диплом. Перечитывая те строки, я выучила их наизусть, а назывался тот текст предельно мрачно: «Будущее глазами подростка». Его я нередко вспоминала перед сном, проговаривала, словно молитву…

«Вот и закончилось лето, вновь грянула школа, настала пора учиться – только как и чему? Может, пришло время задуматься? Кто я, каким вещам радуюсь и чем живу, зачем появился на свет? Имею ли я право называться человеком радушным и разумным? Или без гаджетов и общения в сети мне незачем дышать и принимать пищу? Умею ли я фантазировать, ценю ли свои дни и часы, не убиваю ли свое время ежедневно? И самое главное – умею ли я дружить и любить? Умею ли сочувствовать тем, кто нуждается в жалости? Или, подобно прочим неумным пошлякам, готов повторять, что „жалость унижает“? Но жалость не может унижать, потому что жалость – это способность перевоплотиться в страдающее существо, ощутить его боль. Жалость – это великий навык! Унижает безжалостность! Унижает неумение задумываться о своей жизни и жизни окружающих. Унижает лень, неумение любоваться красотой, гордыня. Унижает глупость и черствость, которые, собственно, являются сторонами одной медали. Именно об этом мне стоит задуматься в наступающем учебном году, именно в этом плане нам всем нужно работать и меняться. А вот в лучшую или в худшую сторону – выбор за нами».

Не знаю, сохранил ли кто эту рукопись, но мы с Катюхой и Стаськой долго еще о ней вспоминали. Особенно жарко спорили по поводу последней фразы. Что именно имел в виду Юрий Николаевич, говоря о «выборе в лучшую или в худшую сторону»? Я и библиотекаршу нашу, Ию Львовну, об этом пытала, но она неожиданно отвернулась и заплакала. Возможно, изо всех нас она пострадала более всего…

Сочинение мы кое-как дописали, шелестя листочками и позевывая, начали сдавать, тут и звонок прозвенел.

А на уроке истории я вновь нарвалась.

Нет, правда! Не хотела я выпендриваться, но больно занятный материал затронула историчка – старинные фамилии с потомками, подчас не ведающими, кто же значится у них в предках. Учительница вещала о тяжелых временах, о репрессиях – вроде как многим приходилось скрывать свое дворянское происхождение, менять фамилии. Оттого и в генеалогических древах стала наблюдаться путаница. Тема была интересная, народ же продолжал зевать и тереть пальцами экранчики гаджетов. Разумеется, я подняла руку.

– Ты что-то хочешь добавить, Аникина? – глаза исторички настороженно поблескивали из-под очков. О моей прямолинейности она знала не понаслышке.

– Совсем маленькая добавка… Так получилось, что недавно мне попалась статья на эту же тему, – воодушевленно заговорила я. – Так вот там говорилось, что в семнадцатом и восемнадцатом веках было принято давать новорожденным измененные фамилии.

– Это зачем? Для прикола, что ли? – хмыкнул с места Вадим.

– Да нет, таким образом отцы лишали своих незаконнорожденных детей права наследования, но и не отказывались от них полностью. Обычно фамилии попросту урезались. Появлялись, скажем, у графа Шереметьева на стороне дети, и фамилии им давали: Метьев, Реметьев, Еметьев…

– Еметьев! – трубно повторил Васька Горулин с задней парты и, конечно, заржал. – А Иметьев было бы круче!

– Горулин! – одернула его учительница и снова взглянула на меня. – У тебя всё, Аникина?

– Ну, в общем, почти… Я думала, это будет интересно. Вы же сами сказали, что многие не знают своих корней, а тут явный ключ. Бастарды, то есть дети, рожденные вне брака, были обычным явлением тех времен, и потому графы, князья и даже представители царских семейств прибегали к подобным уловкам.

– Юсупов – Супов! – хмыкнул кто-то за моей спиной. – А Каверин – Аверин.

– Примерно так, – кивнула я.

– Значит, у Клавки незаконная дочь будет Лавка? – хохотнул все тот же Горулин.

– Детей женского пола это обычно не касалось, речь шла в основном о мальчиках, – терпеливо разъяснила я. – Кроме того, уреза́ли только фамилии. – Например, Кутузовы – Тузовы, Голенищевы – Ищевы, Морозовы – Розовы. Или даже у нас в классе – Лицына Альбина тоже вполне может оказаться потомком знаменитой династии Голицыных.

– Ага, незаконнорожденной потомшей! – пробасил неуемный Горулин. – Это, конечно, круто!

По классу волной прокатились смешки, и все наперебой начали склонять фамилии своих соседей.

– Аникина – Никина, Епифанов – Ифанов!

– Татищева – Тищева, Нарышкин – Рышкин.

– А лучше не начало обреза́ть, а концовку! Шнырев – Шныр, Кучеренко – Кучер!

– Или менять фамилии на антонимы: Мышкин – Кошкин, Мухин – Цокотухин…

– Цокотуха не антоним, баран!

– Сам баран!

– Баранов – Овечкин!

– Скажи лучше: Свечкин.

– Речкин, Печкин, Течкин…

– Так! Прекратили разговоры! – историчка побагровела. – Что ты здесь устроила, Аникина? Что за балаган?

Я пожала плечами. Так вот всегда и выходит: стараешься как лучше, а получается балаган.

– Быстро все замолчали! – гаркнула историчка. – Садись, Аникина. Продолжаем урок.

Я села поджав губы, бросила извиняющийся взгляд на Лизу. Подруга все поняла, успокаивающе коснулась моей руки. Я ведь действительно хотела, чтобы получилось интереснее. И про Альбинку ляпнула не со зла, наоборот – думала приятное сделать. А получилась оплеуха. И кто в этом виноват?

В общем, урок я скомкала и вместо респекта получила от учительницы нечто обратное. Конечно, не цунами с землетрясом, но все равно обидно. Мысленно я даже по щеке себя хлестнула: и чего выделываюсь? Научилась бы помалкивать – и был бы мир кругом да покой. На Альбинку я не оглядывалась, но даже спиной чувствовала ее буравящие глазки. Ясно было, что выступление мое она надолго запомнит…

– Куда теперь? В буфет? – поинтересовалась Лиза после урока.

Я помотала головой:

– К Иечке Львовне.

– Как-как?

– Ия – это наша библиотекарша. Очень добрая – даже чересчур. Там у нее закуток для своих, можно чай пить, сухариками похрустеть. Может, и книги новые появились.

– Ия, – медлительно повторила подруга. – Прямо космическое имя!

– Скорее уж каратистское! – фыркнула я.

– При чем тут карате? – не поняла Лиза.

– А вот смотри… И-йааа! – я выбросила вперед правый кулак. Не со свистом, как в иных фильмах, но тоже достаточно шустро.

Лиза прыснула. Хорошо она так смеялась, заразительно. Я тоже, не удержавшись, хихикнула. Хотя… Насчет имени она была права. Ия – имечко исключительное. От такого я бы тоже не отказалась, но, как известно, история с сослагательным наклонением дружит не очень. И раз уж назвали груздем, приходилось полезать в кузов. В смысле – терпеть и не выпендриваться…

Глава 10. Имя – это крест, а жизнь – полифония

Сколько может задать вопросов нормальный ребенок? Да тысячу! В отличие от взрослых, у которых любимейший вопрос: кто виноват? И я его тоже не раз задавала. Потому что не знала еще, что есть вопросы, на которые изначально не имеется ответа.

Вот кто виноват, что меня назвали Валерией? Скажете, родители? А я у них об этом тоже допытывалась. И выяснила, что папа и мама сами не знают, почему меня так назвали. Потом, конечно, придумали море отговорок-объяснений, но все это выглядело крайне неубедительно. Ну да, папа, как большинство пап, очень хотел мальчика, а получил девочку. И что с того? У многих пап подобные обломы случаются, но не все же называют дочек мужскими именами! Мама мне пробовала объяснить, что, жалея папу, предложила такое вот компромиссное имя. Валерия-то – имя мужское, что бы там ни толковали про конечную букву «я». То есть эта буковка его даже более мужским делает. Потому что уже и смягчать нечем, и гордое «я» маячит не каким-то там робким хвостиком, а реет этаким флагом на непокоренной башне. Типа все смотрите – кто я! Не Маша Ванина, не Надя Пупкина, а Валери – Я! Кстати, французский вариант именно так и произносится: «Валери́», с ударением на последнем слоге. У них и президент такой был – Валери Жискар д, Эстен. Вполне достойный дядька и к СССР неровно дышал. Но главное, что имя у него было звучное и красивое. Для мужчины, конечно.

А вот для девочки…

Хотя все же грех жаловаться. Имя было совсем даже неплохое, просто не было оно на сто процентов девчоночье. Да и на пятьдесят не было, и, пожалуй, даже на двадцать. А если честно, я и сама порой жалела, что не родилась парнем. Пока была малышкой, вроде не особо переживала, а выросла и вдруг поняла, что парнем быть круче. И это была первая открытая мной тайна, а потом… Потом тайны посыпались на меня, точно злые градины, – про взрослую суету и тайное присутствие на Земле инопланетян, про гениальную ущербность мальчишек и жизненную стойкость девчонок, про гибнущую планету и прочее разное-несуразное.

Я и про воспитание однажды все до последней тютельки поняла. Прямо на уроке биологии. Учительница наша, Ольга Александровна, грустно заполняла журнал, а мы галдели. Она старалась отключиться от нас, а мы, наоборот, проключались по полной: гудели, кипели и бурлили. Тоже, кстати, забавная вещь. А возможно, и не очень забавная. В самом деле, отчего уроки вгоняют нас в сон, апатию и тоску? Почему тотчас после уроков мы, еще недавно вялые и вареные, взрываемся, точно маленькие вулканы? И кстати, хорошо, что после уроков. Взорвись мы во время учебного процесса – и любому уроку настанут кранты.

Ольга Александровна это, кажется, отлично понимала, как понимала и то, что управлять нашими энергиями она была совершенно не в состоянии.

И, глядя на нее, покорную и несчастную, я вдруг осознала, что вся мировая педагогика по сию пору не открыла главной истины. Истина же заключалась в том, что вера в какое-либо воспитание – это миф и сказка для взрослых. Наверное, чтобы утешить, чтобы прежде времени не лишать сна и надежды. Потому что в реалиях любой ребенок подобен тележке, которую лебедь, рак и щука тянут в разные стороны. Под лебедем мне виделось имя ребенка, под щукой – загадочный гороскоп, ну а родителям с учителями оставался пугливый рак, который то пугал ребеночка нелепыми клешнями, то трусовато пятился, стараясь хоть как-то повлиять на ход тележки.

Конечно, можно напрочь не верить в гороскопы, сомневаться в силе и слабости имен, но тогда скажите мне: отчего большое и многомудрое человечество до сих пор топчется на месте? Почему вооруженные смартами и компьютерами люди уничтожают природу, совершают миллионы подлостей, почему воюют и истребляют друг дружку и лишь в паузах между всей этой жутью творят нечто доброе и вечное? В чем тут соль и где он – прогресс человечества? В том, что с коней мы пересели на мотоциклы и при этом не можем назвать даже те немногие деревья, что растут в наших парках, не говоря уже о травках-муравках, птицах и насекомых?

Нет, честно! Мы даже урок такой проводили с той же Ольгой Александровной. В классе пятом, кажется. Тогда она еще не теряла надежды сделать из нас людей. И в парк привела с той же целью – собиралась рассказать, что же нас окружает.

В итоге получился форменный кавардак, потому что мальчишки с ходу ей объяснили, что, кроме подорожника, конопли, тополя и клена, они знать ничего не знают, потому что в нынешнем мире их окружают «мерсы» и «хаммеры», «тойоты» и «бэхи», «ниссаны» и «ауди» и еще три сотни всевозможных автомарок. Кстати, марки эти они готовы были перечислять без запинки на протяжении многих часов, в любом порядке. Но вот про птиц, насекомых и деревья им слушать было откровенно скучно.

Мы и насекомых, к слову сказать, не нашли – это ведь сентябрь был. Весь класс специально бегал, искал что-нибудь мало-мальски живое. И листья на земле ворошили, и деревья осматривали, но только одного шмеля и обнаружили. Пацаны за ним тут же погнались, чуть не сшибли палками, да мы не дали. На этом урок естествознания у нас и завершился. Тем более что некоторые травы с деревьями Ольга Александровна тоже не сумела назвать. Прикольно, да? Учительница, преподающая биологию и ботанику, понятия не имеет, что у нас растет в парке и в лесу!

Хотя учителя не виноваты: их ведь тоже по жутким учебникам учат. Может, даже таким же чудовищным, как наши. Не знаю, кто их пишет и где скрываются эти плодовитые авторы, но с ними я бы точно поговорила в каком-нибудь темном подвале. А еще лучше в стенах нашего ЗБ, которое в этом плане меня бы наверняка поддержало. Потому что вместо описания деревьев и растений, их полезных и опасных свойств, способа заготовки и возможности использования в качестве лекарств и пищи нам втюхивали многоэтажные таблицы с какими-то неведомыми крестоцветными и розоцветными, жуткие формулы с точным количеством пестиков и тычинок и прочую муть. Вот скажите мне: зачем и кому это нужно знать и можно ли вообще это именовать знаниями, если, зайдя в лес, биологи-специалисты спотыкаются на каждом втором растении? В общем, полная чепухенция. Как и с русским языком – моим любимым, потому что после нашего Юрочки я стала писать вполне грамотно. Только вот правил и разбора слов я по-прежнему не понимала. Так и получала на уроках – то пятерки, то двойки.

Но это ладно, другие-то зубрят, терпят. Иное дело – я, Валерия Аникина. И когда наша историчка легковесно прошлась по февральской революции да еще взялась описывать нашу техническую отсталость, я тут же взвилась и пошла гвоздить всеми калибрами. Много, конечно, ерунды наговорила, зато с какой горячностью! И про расцвет российских банков при Александре Третьем, и про пулеметы «максим», которые на Тульском заводе довели до такого качества, что никакой Англии с Францией не снилось, про наши несбиваемые самолеты «Илья Муромец», про Сикорского, про Колчака, про Миклуху Маклая – в общем, все смешала в одну большую кучу. Больно уж обидно стало за нашу страну. Понятно, что завела историчку, как тугую пружину.

– Где?! Где ты все это вычитала? – перешла она на фальцет.

– Да в книгах, в интернете, везде! – тоже перешла я на крик.

– Больно умные стали с вашим интернетом! Научили вас на свою голову!

Она, похоже, сама не понимала, что говорит, но звучало-то это дико! По всему выходило, что чем меньше мы знаем, тем лучше, чем меньше читаем, тем спокойнее будем глотать любые глупости, не будем подначивать и ловить на промахах.

В общем, разговор мы традиционно продолжили в кабинете директора. И опять имя Валерия подбрасывало поленья в огонь. Мне бы помолчать, а я продолжала лепетать про белые пятна истории, про то, что нельзя делить природу на какие-то мертвые кубики, а география – это не одни только полезные ископаемые. Одно дело – мир точных наук, техника, электроника, и совсем другое – живая природа. Историю надо тесно увязывать с географией, а астрономию преподавать с первого класса, как предмет базовый и фундаментальный.

– Посмотрите на нее! – всплескивала руками учительница истории. – Эта лилипутка будет нас учить нашему ремеслу!

На «лилипутку» и «ремесло» мне было что ответить, но положение спасла завуч. Ладонью она вовремя прикрыла мой революционный рот и спокойно обратилась к учительнице:

– У вас ведь сейчас урок?

– Да, а я вот вынуждена…

– Вы не волнуйтесь, мы разберемся. Возвращайтесь к детям, а с Валерией мы поговорим.

– Уж постарайтесь втолковать ей прописные истины!

– Мы постараемся, не волнуйтесь…

И снова, как в истории с телефонами, Майя Витольдовна сумела взять штурвал в собственные руки и объяснила директору, что ничего не поделаешь, переходный возраст – самый сложный период, в особенности у девочек вроде Валерии.

А когда уже в коридоре мы оказались одни, она развернула меня за плечи, и в глазах ее вспыхнули лукавые огоньки. И я тоже улыбнулась в ответ – широко-широко, напрочь забыв обо всех своих сердитых аргументах.

– Ну что, воительница, снова бьемся на баррикадах?

Я радостно кивнула.

– Не получается промолчать?

– Не получается, – честно призналась я. – Но я правда понять не могу: зачем нам нужны все эти никчемности, когда в мире столько интересного?

Завуч взяла меня за руку и вздохнула:

– Ох ты, Лерка-Валерка! Не просто тебе будет в жизни. С собственным мнением, да еще таким, которое вечно придется отстаивать.

– Разве это плохо?

– Я не говорю, что плохо. Но очень и очень сложно.

– Разве быть кон… кон-формистом – это лучше? – Красивое словцо я хотела проговорить небрежно, но все равно споткнулась, произнесла чуть ли не по слогам.

Но Майя Витольдовна смеяться не стала – только погладила меня по руке.

– Жизнь вокруг такая запутанная. Иногда приходится быть и конформистом, и релятивистом.

А иногда и артиллеристом, как ты.

Она шутила, но я не собиралась отступать.

– Я ведь серьезно.

– И я серьезно. Однозначность, Валерия, редко кому приносила пользу – особенно умным людям. Подумай об этом.

Разумеется, я обещала и позже частенько об этом размышляла, всякий раз приходя к выводу, что виновато мое боевое имечко. Было время, даже по-настоящему тряслась, полагая, что я какая-нибудь ненормальная – из нынешних новомодных меньшинств. Но потом почитала мудрых философов и успокоилась. Скажем, Аристотель писал, что в каждом человеке вполне мирно уживаются мужское и женское начала, только вот пропорции и процентные соотношения разные. А умничка Беклер и вовсе утверждал, что природа все делает хитро и не без умысла, согласуясь со своими загадочными Книгами Судеб. И потому каждому отмеряется должной мерой – кто и сколько вынесет. Сильным много, слабым меньше. А чтобы легче было бороться, та же Судьба помогает с обстоятельствами – с друзьями, с именем и родителями. Вот и я, верно, родилась не Валерией, а валькирией – воителем в женском обличье, потомком древних амазонок.

И что тут плохого? Наоборот, круто! Тем более что та же история выдавала массу интереснейших примеров: Александра Коллонтай, Мария Бочкарёва, Фаина Раневская, мадам де Сталь, Клеопатра, Софья Ковалевская. Или кому-то кажется мало? Так история еще не закончилась, и женщины теснят мужчин на всех постах, включая президентские. Кстати, и я в президентском кресле не растерялась бы – придумала бы, с чего начать. Наверное, догадывалась об этом и наша премудрая завуч, когда советовала мне подумать о своем характере.

Глава 11. Кто сказал, что мы подрались?

В буфет мы все-таки заглянули, и там я наглядно показала Лизе, что денежки в нашей школе давно не в ходу. Законом запретили. Формально – ради гигиены и удобства, а в реалиях – чтобы всех нас лишний раз посчитать и упихать в какие-то загадочные статистические выкладки. Мир решил жить по Сен-Симону и Томасу Мору. Их я как-то начинала читать – думала, фантастика, а потом увидела, что это наши реалии, и бросила. Короче, в школу теперь проходили через турникет и по картам, еду в буфете получали по тем же картам и даже на собраниях голосовали по ним же. Правда, в буфете то и дело случались проколы. То тебя не оказывалось в нужных списках, то программа снимала с тебя лишние суммы денег. Школьный программист бился над нововведением уже второй год, но что-то у него постоянно клинило. Может, оттого, что директор требовала одних отчетов, бухгалтерия других, а в гороно отправляли какую-то иную, чуть подправленную статистику. Словом, все вертелись и крутились, изображая жуткую озабоченность, и обо всем этом я коротенечко поведала новой подруге.

– Вот это да-а! – поразилась Лиза. – А не проще ли было опросить учеников и педагогов? Ученики бы говорили про качество еды, педагоги докладывали о посещаемости.

Не удержавшись, я рассмеялась.

– Чудачка! Да кто этим будет заниматься? Во-первых, опрашивать учеников и педагогов – это полный геморрой, кому это нужно? Во-вторых, у нас давно уже никому не верят – только машинным распечаткам. Поскольку это красивая и удобная бумажка. И подогнать на ней можно любые цифры, и в диссертациях использовать, и отчитаться перед любыми комиссиями. Типа у нас все в ажуре: питание калорийное и здоровое, посещаемость нормальная, никаких посторонних лиц на территории.

– А на самом деле?

– На самом деле мы и мимо турникетов легко проходим, и еду бегаем покупать в соседние ларьки. Там дешевле и вкуснее. Так что будут тебе оформлять электронную карту – проси самую простую.

– Но ведь какая-то отчетность, наверное, нужна? – усомнилась подруга.

– Кого и перед кем, подруга?

– Ну… Перед родителями, например.

– Да родители сами будут скоро отчеты государству строчить – отчитываться, кого из детей и когда накормили, во сколько спать уложили и долго ли учили перед сном уроки.

– Да ну, это уже бред какой-то!

– А разве не бред, что они следят за нами через камеры? Даже в туалетах хотят поставить – отслеживать наркоманов и курильщиков. А в классах микрофоны специальные монтируют, чтобы замерять децибелы во время уроков. Ну и подслушивать заодно. Это сейчас по всему миру насаждают. Я как «Город Солнца» Кампанеллы пролистала, сразу и поняла, куда все катится.

– Но зачем? Можно ведь остановиться.

– Лететь в пропасть всегда азартнее, – брякнула я и сама удивилась тому, что сказала. Получилось-то и впрямь мудрено. В гору карабкаться трудно, поэтому, если есть выбор, большинство всегда покатится вниз…

Закуток Ии Львовны оказался занят. Занавески – преграда неважная, но когда они задвинуты, это значило, что место не пустует, что ведется серьезный диалог. Я все-таки заглянула одним глазком и, предупреждая Лизу, приложила палец к губам. Наша распрекрасная Иечка сидела в обнимку с какой-то заплаканной младшеклассницей и гладила ее по голове. При этом что-то тихонько приговаривала, но вслушиваться я не стала. Продолжая делать Лизе выразительные глаза, на цыпочках отошла за стеллажи.

– Облом, – шепнула я. – А так хотелось познакомить вас. Сушек бы потрескали, чайку попили. Она чай изумительный заваривает! Никаких пакетиков, всегда что-нибудь с мятой и зверобоем. Иногда и понять трудно, что она туда кладет, но Иечка много чего про лесные травы знает, куда больше нашей ботанички.

– Чай я люблю, – одобрила Лиза. – Мама дома тоже заваривала особые смеси. Мята, мелисса, смородина с вишней – такой запашище получался, прямо голова кру́гом! И никакого сахара не надо. Набегаешься за день, наплаваешься, а потом кружки три подряд выпьешь – и порядок!

– Здо́рово! – позавидовала я. – А у нас вот этим некому заниматься. Просто завариваем зеленый чай и не заморачиваемся. Черный-то мама тоже отучила пить, она у меня врач, но травки – их ведь где-то выращивать нужно, а у нас даже огорода своего нет.

– Теперь и у нас нет, – печально произнесла Лиза.

– Ну… Вернетесь же когда-нибудь.

Я поняла, что сказала не то. Больно уж скользкая была тема. Да и скорого возвращения Лизы я, если честно, уже не желала. Даже страшно на миг стало: представилось, что вот она уедет – и снова я останусь одна.

– А про что они ей рассказывают? – Лиза кивнула в сторону плакательного уголка.

– Про разное. Кто-то жалуется на мальчишеские дразнилки, кто-то делится сердечными проблемами, ну и прочие дела. Иечка добрая – умеет утешить, а заодно книжку какую-нибудь дает подходящую.

– А я, по правде говоря, уже давным-давно ничего не читала, – призналась Лиза.

– Удивила! – фыркнула я. – В нашем классе это тебе может сказать каждый второй. А может, и каждый первый, исключая нескольких человечков.

– Так, может, что-нибудь посоветуешь?

– Конечно, посоветую. Но лучше сама выбирай. Тут ведь тоже лотерея. Смотришь на книги, разглядываешь – и вдруг – бац! – руки сами тянутся к какому-то автору. И часто именно к такому, который тебе нужен в эту минуту.

– Нравится играть в тайны?

– Не то слово – обожаю!

– Тогда и я попробую…

Мы побрели с Лизой меж стеллажей, любуясь разноцветными корешками, выбирая наугад книги, неспешно перелистывая.

– Прямо не знаю… – расстроилась Лиза. – Ничто не просится в руки. Или я уже одеревенела – ничего не чувствую.

– Не переживай. На этот случай у тебя всегда под рукой буду я. Ну или Иечка что-нибудь подскажет.

Я прошла к нужным полкам, без труда отыскала своих читаных-перечитаных авторов.

– Вот, пожалуйста… Фазиль Искандер – умничка и юморист. Можно и всплакнуть, и задуматься, и поулыбаться. Абсолютно универсальный автор.

А вот мой любимый Ромен Гари́. У него тоже можно читать почти всё. Но лучше начни с «Обещания на рассвете» или «Воздушных змеев». Ничего не буду говорить, но мне кажется, ты в него тоже влюбишься. Ну и Джон Гришэм на закуску. Так-то он детективы кропает, но это книга особенная, потому что «Покрашенный дом» про него самого, только маленького. Тут и любовь, и смерть, и замечательные люди. Короче, проглотишь и не заметишь. Еще есть стихи здоровские. Я в них вообще-то не очень разбираюсь, но некоторые прямо в дрожь бросают.

– О, это я хочу, хочу! – Лиза с готовностью закивала.

– Тогда я лучше дома посмотрю. Здесь вряд ли найдешь, а у нас библиотека неплохая. Там и Татьяна Кулешова, и Юрий Михайлик, и много самого разного.

– Это у тебя родители увлекаются?

– Точнее, увлекались когда-то. Теперь все больше на работах крутятся… – говорить про родителей не хотелось, и я снова вернулась к стихам. – У меня в первом классе смешной случай был. Я тогда уже вовсю с парнями дралась, ну и схлестнулась с одним дикобразом. Причем он из второго класса, я из первого. Кого-то он там обижал, а я ведь по жизни заступница да еще дылда, ну и сцепились. До рук дело дошло. Этот балбес меня толкнул, я о стену ударилась да еще лицом по ней проехалась – раскорябала всё. Так разозлилась, что второклашку чуть не утрамбовала – с плачем от меня убежал. Короче, победа, но видок такой, что хоть стой, хоть падай. А у нас как раз конкурс чтецов, и мне стихи доверили читать.

– Ну да?

– Ага. И вот не поверишь: мне, как нарочно, дали шутливые стихи выучить. Может, помнишь – Александр Кушнер, называется: «Кто сказал, что мы подрались?». И я, значит, вся такая исцарапанная да в ссадинах, выбредаю на сцену и начинаю читать:

Кто сказал, что мы подрались?

Мы не дрались, а боролись.

Правда, мы чуть-чуть кусались,

И щипались, и кололись.

Правда, мы друг друга мяли,

И бодались, и лягались.

Нас, конечно, разнимали.

Мы, конечно, упирались…

Ну и так далее. Смысл в том, что не драка там сначала была, а милая борьба нанайских мальчиков. Драка уже потом получилась – сама собой.

– Ух ты! Помнишь даже!

– Такое разве забудешь?

– И чем все закончилось?

– Да полной ржачкой. Я-то читаю с чувством, с интонациями, а в жюри просто рыдают от смеха, родители со стульев сползают. Мне даже обидно стало, не понимала: чего ржут-то? Это уже потом дошло, что рожица-то у меня страшненькая. Но ничего – первое место заняла.

– Еще бы! – Лиза хмыкнула. – Такое глубокое вхождение в образ, единство формы и содержания.

Мы рассмеялись.

– А еще у Стивенсона я как-то нашла странные стихи. Он ведь прозу писал, а тут стихи. Я так удивилась, что, конечно, прочитала. И тоже запомнила. Потому что совершенно была с ним не согласна.

– Это какое же стихотворение?

– А вот послушай:

Вот как жить хотел бы я,

Нужно мне немного:

Свод небес, да шум ручья,

Да еще дорога.

Спать на листьях, есть и пить,

Хлеб макая в реки, –

Вот какою жизнью жить

Я хочу вовеки.

– И что здесь такого?

– Ты дальше послушай!

Дружба – прочь, любовь – долой!

Нужно мне немного:

Небеса над головой,

А внизу дорога!

– Это да-а… – протянула Лиза. – Тут он явно перемудрил.

– А я что говорю! Сколько потом гадала, как он такое отчебучил. Представляла себе, что, может, его на работе отругали, жена бросила, друг предал. Вот он и взбунтовался…

– Вот вы где, мои сладенькие! – сзади к нам подлетела Иечка – все такая же юная и курносая, с замечательной косой и стрекозиными очочками.

С ходу чмокнув меня в макушку, она посмотрела на мою подругу. – А это у нас что за чу́дное создание?

– Это Лиза, она новенькая. Вот хотела вас познакомить и книг ей даже набрала.

– У-у! Какие хорошие выбрала! – Ия Львовна быстро перебрала книги, извлекла из бумажных карманчиков формуляры. – Ты, Лизонька, у нас еще не записана?

Лиза помотала головой.

– Тогда я пока на Валерию оформлю. А потом обязательно приходи – впишу тебя в наши скрижали. А сейчас мне некогда, надо бежать.

– Что, тяжелый случай? – я скосила глаза в сторону занавесок.

– О-о-о! – Иечка закатила свои чудесные глазки. – Еще не один десяток сухариков съедим. Чувствую, даже урок пропустим. Так что вы уж сами, ага? Если что-то еще выберете, формуляры у меня на столе оставьте.

– Да мы, в общем, уже всё, что нужно, взяли, – успокоила я библиотекаршу. – Разве новинки какие-то посмотреть.

– Ну, новых поступлений у нас, к сожалению, давненько не было. – Иечка приставила палец к носу, точно изготовилась нажать на какую-то секретную кнопку. – Но есть одна интересная папочка! Вам наверняка будет любопытно. Вообще-то ее положено было уничтожить, но я сохранила. Как раз для таких, как вы…

Она быстро провела нас книжными лабиринтами в самый дальний и темный угол, где высился завал из множества перевязанных бечевкой пачек. Иечка пошарила в этой груде и протянула нам стопку тоненьких подшивок.

– Вот, полистайте.

– Что это?

– Ксерокопии отзывов выпускников. Перед тем как изготовить фотоальбомы, выпускникам традиционно предлагают написать отзывы о родной школе.

– Вроде книги жалоб и предложений?

– Ну не совсем так, но отчасти похоже. Словом, почитайте – там есть над чем поразмыслить. Тем более что через два года вам тоже придется писать подобные отзывы. А я побежала к моей бедной пациентке.

Еще раз чмокнув меня, Иечка зацокала в свой плакательный уголок. Мы остались вдвоем.

– Ну? – Лиза взяла у меня одну из подшивок. – Будем читать?

– Попробуем. – я хозяйственно подвинула ей одну из перевязанных пачек с книгами, организовала и себе такой же «стул». – Присаживайся на запретку, и начнем. И про этот закуток, кстати, помалкивай. Иечка нам доверяет, потому и показывает, а вообще-то все это и впрямь положено было сжечь. – я указала рукой на журнально-книжные завалы.

– Как – сжечь? – округлила глаза Лиза.

– Очень просто – как в романе у Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту», помнишь? Там еще книги сжигали. Вот и у нас всю художку, все учебные пособия, изданные до 2005 года, приказано было сжечь. Круто, да?

– Да уж… Только непонятно – зачем?

– Как – зачем? Формально – санэпидемтребования, а в реалиях – чтобы новые учебники издавать по третьему и десятому кругу, а после втюхивать родителям по жутким ценам. Нормальная волчья коммерция. Иечка тогда была практиканткой – вот и получила все это богатство в наследство от своей предшественницы. Вот так она всё и продолжает хранить – на свой страх и риск. Тут у нее и Сухомлинский есть, и Макаренко с Калабалиным, и много чего из художественных раритетов. Несколько книжек я даже домой уперла. А что? Там они сохраннее будут. Да и места здесь маловато – Ия Львовна сама подыскивает местечко, куда бы все перепрятать.

– Значит, она у вас партизанка?

– Ага, она такая. Может, за это ее Юрий Николаевич и полюбил. Жалко, ты его не застала. Классный был учитель.

– Он что, умер?

– Да нет, выжил. – я скорчила свирепую рожу. – Вернее, его выжили. Всего лишь за то, что умнее и талантливее многих и пытался учить настоящему русскому языку, а не тому суррогату, что нам вдалбливают повсюду. Ну да не будем про грустное. Давай лучше читать…

Глава 12. Сочинения из «дембельских» альбомов

Чтение неожиданно увлекло. Более того, здесь обнаружились и сделанные на ксероксе фотографии выпускников – плохонькие, но вполне узнаваемые. Писали одно и то же – и писали совершенно разное. Я читала и поражалась, как легко за строками угадывается характер автора. Сверяла написанное с лицами, и мне казалось, что всё удивительно совпадает. Но самое странное, что количество угрюмых текстов оказалось немаленьким. Я даже поймала себя на мысли, что читать их куда интереснее. Нет, позитивные тоже были по-своему хороши, но все они походили друг на дружку и после первого десятка сочинений я просто перестала ощущать разницу – начинала читать и через пять-шесть строк перескакивала к финалу. При этом кому-то верила, а кому-то не очень. Может, потому и любили писать в прежние времена письма? Тут ведь и захочешь – не соврешь, потому что трудно, почти невозможно. Письмо – оно как тест срабатывало. Сразу и чувства проверялись, и иные человеческие качества.

А еще я вдруг обеспокоилась тем, что, если грустное да угрюмое мне нравится больше, стало быть, и сама я такая же злосчастная? Подобное тянется к подобному – разве нет? Понятно, что данный расклад мне совершенно не нравился.

«Вот и конец школе, одиннадцатый класс, выпускной. Что будет дальше – без понятия. Поступлю в вуз, закончу, потом семья, работа, пенсия. Ну и помру, конечно. Как все».

«Выпускной, прощальный бал. Странно, но никаких чувств. Вроде грустно, а вроде не очень. Много было пакостного, а много и хорошего. Чего больше – теперь уже и не вспомнить. Наверное, плохое забуду и останется только хорошее. Скорее всего, и дальше покатит такая же жизнь. Может, оттого и грустно, что никаких перемен не ожидаю».

«Школу закончил. Ура, ура! Куча надежд, поскорее бы все забыть! На волю, поскорее на волю!»

«Наверное, буду долго плакать – по учителям, по одноклассникам, по звонкам с уроков. Но это был важный этап. Много узнала, многое поняла. Здесь я впервые подружилась, здесь меня впервые предали. Причем не один раз. Все это тоже бесценный опыт, который обязательно пригодится в будущей жизни. А еще навсегда запомнила урок, на котором Юрий Николаевич, наш учитель литературы и русского, предложил нам переписать письма Евдокии Лопухиной, первой супруги Петра Первого, своему милому другу, капитану Глебову. Они тайно любили друг друга десять лет и тайно переписывались. Какие это были письма – прямо голова кру́гом!

Я и не знала, что так умели писать и изъясняться в те дремучие века. Вот такую историю нам и нужно преподавать! Чтобы был настоящий пример, а не глупости из глянцевых журналов. Бедную Евдокию потом били кнутом, а Степана Глебова казнили у нее на глазах. Я потом много чего перечитала про „великого“ царя и, когда ездила в Москву с родителями, уже совсем другими глазами глядела на церетелевский памятник Петру Первому и на картину Сурикова „Утро стрелецкой казни“. Спасибо Юрию Николаевичу: он открывал нам мир. После таких учителей хочется много читать и думать. А потом делать что-нибудь такое, чтобы уменьшить количество зла в мире».

Я нахмурилась и мысленно сделала себе закладочку – обязательно откопать переписку Лопухиной и Глебова. Да и про царя Петра Первого почитать побольше. История – вещь топкая, только встань одной ногой – сразу увязнешь.

«Ничуть не жалею! Сразу после выпускного устроим с пацанами салют, сожжем все учебники, тетради и дневники. И наконец-то нормально высплюсь – протрясу голову от школьного мусора. Про дальнейшую учебу не хочу пока думать. Надо перевести дух. А может, найду сразу какую-нибудь прикольную работу. На бирже или еще где. Не хочется зря время терять».

«4015 дней мучений, 287 375 минут страданий, 17 242 500 потерянных секунд – вот что такое наша школа. Буду ли я страдать о ней? Ха-ха-ха! Буду прыгать до потолка. Что потом? Поступлю в МФТИ или МГУ, а может, вовсе рвану учиться в Англию или Чехию. Там хоть язык нормально выучу – безо всех этих past present и умляутов. И профессию реальную освою. Женюсь, наверное. Хотя если на чешке – это забавно. Но может, найду кого покруче. А вообще, я бы инопланетянку в жены взял, чтобы вовсе свинтить с планеты. Чтобы присылать эсэмэски одноклассникам с какой-нибудь альфы Центавра. Хотя там у них, скорее всего, и нет ничего такого. Короче, прощай, школа! Мне жалко тебя и всех, кто в тебе!»

Хмыкнув, я взглянула на Лизу. Она тоже улыбалась – видно, и ей попадались забавные признания. Но мой-то автор и впрямь учудил! Во всяком случае, оригинально. Хотя и подозрительно – откуда он взял эти 4015 дней? Вроде поменьше должно быть… Я достала калькулятор и скоренько все проверила. Получилось 2750 дней, а вовсе не 4015! И это без учета выходных и праздников! Значит, паренек в запале приписал к жизненным мукам и зимние, и осенне-весенние, и летние каникулы.

В самом деле намаял головенку от непосильной учебы, если считать разучился. По идее, можно было и выходные вычесть, но это получалось уж вовсе сурово. Тем более что и этот единственный вольный день недели нам разве не отравляют домашними заданиями?

Я продолжила чтение…

«Перебрал пять разных школ, так что могу сравнивать. Первые три были полным отстоем, а вот четвертая была получше. Жалею, что уехали оттуда, потому что наша школа тоже отстой, хотя, может, и не такой жесткий, как первые три. Было несколько учителей, к которым сохранил уважение. Библиотекарша Иечка – супер! Ей бы зарплату, как директрисе! Заслужила! А еще спасибо Майе Витольдовне – на своей гестаповской работе эта женщина сохранила ум и сердце. Что называется суровый, но справедливый командир. Возможно, если бы не она, легко бы свалил и из этой школы. А еще Юрия Николаевича хочу похвалить, учителя русского. Учитель с большой буквы, новатор. Он у нас всего год успел попреподавать, но вот запомнился! Были бы все такими – и школы стали бы действительно школами. А так… Уходишь – и больше радости, чем грусти. А ведь треть жизни потрачена!»

«Наверное, что-то очень и очень изменится в моей жизни. Пока голова кру́гом, не пойму – что. Но точно буду помнить нашего директора, испортившего нам столько нервов и выгнавшего в итоге душечку Юрия Николаевича. Скажу более поэтично (он это любил): Юрий Николаевич – золотое перышко на вороньем теле школы. Жалко, что он пришел так поздно. Здоровья ему и нормальных директоров! Пусть не поминает нас лихом».

«Заканчиваю школу со спутанными от недостатка сна мыслями о потерянных зря месяцах и годах. Надеюсь, следующий этап жизни станет более осмысленным и эффективным. Только сейчас ясно понимаю: мы ведь горы могли свернуть! Стать Ломоносовыми и Лобачевскими. А кого из нас слепили? Менеджеров средней руки, способных тыкать пальцами в клавиши и угадывать правильные ответы. Не хочу, чтобы вуз напоминал школу. Иначе тупик и полный капец – стану как все, а страна провалится еще на пару миллиметров в трясину ничегонеделанья. Преступно работать только на одну войну. Нет, я тоже за сильную армию, но я за сильную армию в сильной стране. А что из этих двух начал важнее, еще крепко стоит подумать».

«Писать о школе мне сложно. Моя мама тоже учительница. Если бы она преподавала в моей школе, был бы полный атас. Но, на мой взгляд, многих знаний нам недодали, а многие были явно лишними. Если можно было бы выбирать, я бы учился с одним Юрием Николаевичем, нашим последним учителем русского. Везет тем, кто будет у него учиться в других школах! К нам-то он пришел поздно и ушел рано. Но, видно, хорошего помаленьку и „не всё коту масленица“. Может, в академии, куда пойду учиться, мне встретятся такие же учителя. Посмотрим…»

«Вот и закончил школу… Это нас попросили так начинать сочинение. А о чем дальше-то писать? Сказали – полная свобода. Если так, то получайте! Потому что если по правде, то образование в нашей школе – полный мрак. В том смысле, что все допотопное и древнее, как при царе Горохе. Я не о партах с компьютерами, я – про учебники. Я помню, какими добрыми-светлыми, переполненными надежд мы приходили в школу на первый звонок. Ни одного не было угрюмого, ленивого, озлобленного! Но что-то, видно, с нами школа творит неладное. Уже через год мы становимся другими, а через пять многие из нас ненавидят учителей и школу. Но ведь так не должно быть!

Я много чего про это думал и в инете искал и понял, что это система. Может, даже общепланетная. Про детей-то мало кто думает, нас и в дети записывают, словно мы все недочеловеки. Ну и настоящих специалистов-учителей тоже мало – и в вузах, и в школах. Выживают те, кто ближе к системе, кто согласен с ней, а система в принципе не видит в детях личностей. Считается, что чем больше знаний упихают в наши головы, тем лучше, чем больше загрузят нас уроками и домашками, тем меньше мы будем безобразить. А научились ли мы дружить, слушать хорошую музыку, распознавать красоту – на это школе глубоко плевать. Действие рождает противодействие.

Школе плевать на нас, а нам плевать на школу. Дружбы, к сожалению, не вышло. У меня куча приятелей и ни одного настоящего друга. И так у многих, а это неправильно. Единственное теплое воспоминание – наш преподаватель по русскому, но он – белая ворона. Его, конечно, выжили, и, боюсь, долго он не задержится в любой другой школе. Ну а наша школа без него точно потускнела – значит, и мы уходим вовремя. А ведь еще Гельвеций писал, что никакие науки и никакие знания сами по себе не взращивают дух и потому первейшей задачей всех школ является воспитание явных и скрытых добродетелей. По-моему, предельно ясно изложено. Но что мы имеем сегодня? Акцент на знаниях – и всё. ЕГЭ для егецелов. Про дух и душу вообще забыли. Задумайтесь: за 11 лет протирания штанов я даже профессии будущей не выбрал. Значит, попросту не раскрылся. И я такой не единственный. Неужели мы все бесталанные? Не верю! Так что прощай, школа! No regrets, как пелось в одной песне».

Я подумала: не вырвать ли страничку? Для себя на память. Ия права: нас ведь тоже заставят писать нечто подобное. А этот отзыв мне показался интересным. Что-нибудь похожее и я бы, наверное, написала. Посомневавшись, вырывать страничку я все же не стала – решила, что главное запомню. Просто протянула молча Лизе, ногтем отчеркнула текст, а взамен взяла у нее другую стопку…

«Вот и заканчиваю школу, впереди последний барьер – ЕГЭ. Преодолею его, и тогда можно сказать: „Бай-бай“ и „Аллес нормалес“, после чего уйти в закат и в дамки, не опасаясь получить маслину от учителей и директрисы. Пока-пока, мои дорогие! Не скучайте, и я без вас тоже обещаю не скучать».

«Подруги говорили мне, что я буду жалеть и ностальгировать, а мне вот не верится. Как будто тяжелая ноша падает с плеч. Сдать только последний экзамен, и всё! Может, потом жизнь будет еще хуже, но куда уж хуже-то? Так что очень надеюсь, что дальше встретятся настоящие учителя, верные друзья, любимая профессия».

«Учителя здесь неплохие, особенно некоторые, вроде Юрия Николаевича, и ребята тоже некоторые ничего. И вообще, я все время хочу спать, а когда не хочу спать, то зубрю и зубрю. Устал как бобик».

«Уже сейчас начинаю грустить. Это как рана с пластырем. Вроде ноет, а привычно. Боюсь, когда уйду из школы да сорву пластырь, станет еще больнее. Есть люди, с которыми очень не хочется расставаться. Я и адреса уже сейчас собираю. И нашего завуча, Майю Витольдовну, буду обязательно поздравлять со всеми праздниками. Спасибо ей за все (она знает за что)!»

«Это моя третья школа, самая удачная. Это правда. Рад, что попал сюда, нашел понимание и друзей. И с учебой стало получше. Уровень образования здесь значительно выше. Уверен, что это мне пригодится. Спасибо школе!»

«Неужели всё? Немного страшновато, немного тоскливо, потому что впереди неизвестность. Никогда не испытывала особой любви к школе, но это место привычное, а к новому придется долго привыкать.

И будет ли там лучше? Будут ли там такие учителя, как Сапожников Юрий Николаевич, как наша географиня? Очень и очень сомневаюсь. Страшно…»

«Всем, кто придет после нас, и нашим учителям хочу пожелать доброты, счастья и всего того, что обычно теряется в школьных буднях. Всех люблю, целую! Пока-пока!»

«Наверное, буду скучать, но лишь по очень немногим друзьям и учителям. Имен не называю, но здо́рово, что они есть. Я философ по жизни и могу довольствоваться малым, и даже один хороший учитель, один школьный друг – это уже подарок судьбы. В этой школе такие подарки были».

«Все одиннадцать лет меня водили и возили в школу родители. Забавно, да? Может, потому и не сложилось что-то главное. Надеюсь, в будущем пуповина будет разорвана и в вузе я обрету настоящую свободу. А тут за нами вечно присматривали – камеры, турникеты, стукачи… Еще и праздники вышли не очень: всё организовывали родительские комитеты. Зачем, почему? Будто мы маленькие и тупенькие, будто сами ничего не можем. Вчера объявили, что выпускной за нас также организуют родители и школа. Значит, снова будет тоска и скука. Тамада какой-нибудь речи пошлые станет толкать, дежурные номера разыгрывать, а потом пойдут конвейером приглашенные артисты и прочая туфта. Даже удивительно, что весь этот цирк кому-то нравится. Школа должна учить жизни, а не быть оранжереей!»

«Скучать о школе точно не буду. Это, может быть, страшно и нехорошо, зато правда. Простите, дорогие учителя! Я знаю, многие из вас в самом деле стараются, устают, но все равно надоело врать и притворяться. Половина знаний нам наверняка не пригодится, зачем же мы все мучились? И мы, и вы? Лучше потратили бы это время на что-нибудь действительно полезное. И еще про изо пара слов. Когда-то я жутко любил рисовать, но наша школьная учительница, по-моему, отбила это желание у всех начисто. После ее уроков я рисование забросил. Спасибо школе за такую училку! И кстати – где наш директор набирает таких трудовиков? У нас сменилось два трудовика. Один постоянно был пьяный, и при нем было здо́рово: играли в футбол, делали уроки, уходили домой. Второй лениться не позволял, но мы все время заполняли какие-то технологические карты, писали, как работать пилой и молотком. Еще и заучивали эту ерунду, отвечали у доски. Реальный цирк! Дома мне все эти премудрости отец показал наглядно, потратив не более двух минут. Хотя и трудовик теперь вспоминается по-доброму. Будет чем повеселить друзей в институте. Вот как-то так… Сейчас-то мы на финишной прямой, можно и сознаться…»

Куцая стопочка закончилась, я сызнова стала листать подшивку, рассматривать черно-белые фотки. Выбирала, кто злой, а кто добрый и в кого я могла бы влюбиться, с кем свела бы дружбу. Несколько лиц мне очень даже понравились. Из девчонок я даже выбрала двух, с кем точно могла бы подружиться. Самое грустное, что одна из них напоминала Стаську, другая – Катюху. Все-таки Ия умничка, что дала нам эти подшивки. Нам действительно стоило это почитать. Зачем? Возможно, чтобы задуматься – совсем как над диктантом, который оставил нам на прощание Юрий Николаевич. Как все-таки неправильно, что он покинул школу, и какой славной парой были бы они с Иечкой. А вот теперь расстались и стали оба несчастными…

Я вдруг мысленно охнула – даже дурой себя назвала. Кто сказал, что они стали несчастными? По нашей-то Иечке такого не скажешь! И на школе свет клином не сошелся – конечно, всё у них продолжается – и переписка, и встречи, и прогулки под ручку. Просто мы об этом ничего не знаем! Это же особая жизнь – тайная и скрываемая. Об этом не трубят и не докладывают всем встречным-поперечным. Расспросить бы ее, да как-то неудобно.

И все равно… У меня сразу поднялось настроение. На добрую тройку градусов. Никуда, значит, Юрий Николаевич не исчез, он здесь – где-нибудь совсем рядом. И пусть они непременно поженятся, пусть будет у них много детей, потому что дети в таких семьях всегда вырастают счастливыми. А нашей планете так не хватает счастливых людей…

Глава 13. На обломках родины

Мы брели с Лизой по Пролетарке, моей родной улице. Теперь-то я жила совсем в другом месте – на Цветочной, но именно здесь впервые встретились мои родители, успев прожить два с половиной года, явив меня на свет и накрутив первые десятки километров с детской коляской. Они так и гуляли здесь – прямо по центру улочки, поскольку движения на окраине почти не было и все тут напоминало скорее деревушку, успокаивая каменной и бревенчатой одноэтажностью, добавляя к уличным запахам ароматы затапливаемых бань и дымящих печей. А потом началась срочная перепланировка города, окраины принялись рушить и выкашивать, освобождая площади под промзоны и складские помещения. Прошлась жутковатая литовка и по нашей улице. Родители получили трехкомнатную квартиру в центре, но домик мы навсегда потеряли. Сначала по улочке прошлись бульдозеры, а потом планы вновь поменялись, и строить ничего не стали. Улочка, на которой я провела первый год жизни, так и осталась улочкой, ведущей в никуда. Точно беззубый рот, лишилась всех своих построек, заросла сорным кустарником и крапивой.

– Вроде и не помню ничего: мелкая же была, а все равно тянет сюда. – я показала Лизе на выпирающий из сорняка фундамент. – А тут стоял наш домик, практически самый последний на этой улице.

– И сад был?

– Ну да. Хотя скорее уж огород. Тут и сейчас можно встретить какой-нибудь крыжовник со смородиной. Если, конечно, крапивы не бояться.

– Часто ты сюда приходишь?

– Да не очень. Но первое время, как только мне показали эту улочку, бегала чуть ли не каждый день. А теперь тут все заросло – уже и не скажешь, что люди жили.

Лиза окинула сорняковые заросли печальным взором, кивнула каким-то своим мыслям.

– Это фантомная боль, – раздумчиво проговорила она. – Такое бывает с людьми. Ноги́ уже нет, а ты ее чувствуешь. И болит она, и ноет – иногда даже сильнее, чем наяву, – и никак с этим не получается справиться.

– Я слышала про такое.

– А я слышала и видела. И знаешь, мне кажется, твой дом очень походил на наш. У нас тоже был свой большой огород, сад с яблонями и вишней. После школы мы с подругами приходили ко мне, забирались на деревья и лопали какие-нибудь ягоды. Хорошо было! А потом все сгорело – практически за один день.

– Ужас! А вы как уцелели?

– Мы у соседей прятались. У нас-то маленький погребок, а у них добротный такой подвалище – с бетонным перекрытием, с запасом продуктов. – Лиза сошла с дороги в траву, присела на каменный фундамент. – Теперь вот тоже пытаюсь вспоминать. И дом, и друзей, и то детское настроение, когда прямо с утра все здо́рово и замечательно. И школа не пугает, и по городу можно разгуливать, не боясь обстрелов.

Я присела рядом с Лизой. Мы думали почти об одном и том же – о той пуповине, что связывала нас с убежавшим временем.

– Плохо, что память стирает всё, – призналась Лиза. – Некоторых ребят стараюсь вспомнить, а лица размазываются, вместо глаз провалы какие-то, и страшно за них становится. Даже мысли нехорошие приходят.

– Какие?

– Ну, вдруг их уже нет в живых. Потому и уходят они из памяти, точно сами прибирают за собой, стараются не оставлять следов.

– А фотографии? Неужели не снимали друг дружку?

– Конечно, снимали, и видео было, только пропало всё. Теперь мое прошлое тут. – она коснулась виска. – Иногда сижу на какой-нибудь лавочке, перебираю камушки, разговариваю с ними.

– С камушками?

– Ну да. Мне кажется, у всех домов своя особая связь. Болтаешь с какой-нибудь бревенчатой развалюхой, а она слушает тебя и всем своим передает. Точно радиостанция какая… Только не смотри на меня как на сумасшедшую.

– Я не смотрю.

– Смотришь-смотришь, я же вижу.

– Да нет, я бы тоже могла с развалинами разговаривать. Потому что правда хочется иногда все вернуть.

– Только вот не возвращается. Разве что во снах, но мне в последнее время одно дурное снится.

– Война?

Лиза кивнула.

– Самое жуткое, когда уже привыкаешь к обстрелам. Где-то рядом грохочет, а детишки в футбол играют, через скакалку прыгают, представляешь? Только когда совсем близко начинает бухать, все разбегаются. При этом даже самые маленькие точно знают, куда упадет очередной снаряд, фугасный он или осколочный. А еще они знают, что чугунная ванна – это не место для купания, а убежище, куда нужно прятаться при обстреле.

– Страшно! – вырвалось у меня.

– Конечно, страшно. Потому и начинаешь разговаривать с камнями да руинами. Жмешься к ним и просишь, чтобы защитили. Бред, правда?

– Да нет, я тебя понимаю.

– А мне кажется, такое понять невозможно. Очень уж ненормально. Прямо как с НЛО.

– Чего-чего?

Лиза помялась. Мне почудилось, что она жалеет, что брякнула про НЛО.

– Ну, рассказывай, не томи! – взмолилась я.

– Ты точно не будешь смеяться?

– Да нет же!

– Тогда слушай. – Лиза бедово тряхнула головой. – Это мы с Женькой, братом моим, однажды видели. Уже когда обстрелы вовсю шли. А тут в небе блямба какая-то зависла. Я первая увидела, Женьке показала. Он подумал на беспилотник, а я – на вертолет, даже поспорили. Он за биноклем сбегал, тогда-то всё и рассмотрели.

– Что рассмотрели? – загорелась я.

Лиза загадочно улыбнулась.

– Ведь не поверишь.

– Все равно скажи!

– Скажу, конечно, только это надо самому увидеть. Чтобы голова была ясная, и лучше с кем-нибудь, не в одиночку. Тогда хоть какая-то объективность… В общем, Женька бинокль принес, и мы ахнули. То есть без оптики это выглядело как дельтаплан. Мне только крылья странными показались – какие-то серебристые, что ли. А когда в бинокль глянули – разглядели на крыльях какие-то крапинки, полосочки, точно заклепки у самолета.

А под ним нить и черный шарик. Главное, мы ведь как дураки продолжали думать, что это дельтаплан, даже решили, что, может, шпион какой-то за городом нашим следит. Только почему вместо пилота шарик подвешен, было неясно. Даже предположили: вдруг бомба какая?..

– Ну и?.. – я уже изнывала от нетерпения, понимая, что Лиза чего-то недоговаривает.

– А потом Женька пальцы вот так сложил и шальными глазами на меня глянул. В общем, дошло до нас, что расстояние до этого дельтаплана было километров десять – никак не меньше, а мы его видели, понимаешь? Даже без бинокля!

– Ну?..

– Что – ну? Обычный дельтаплан в размахе не больше десятка метров – такой и за километр мошкой будет казаться. А тут мы видели всю конструкцию совершенно отчетливо. Десять – пятнадцать километров, а мы видим, понимаешь?

До меня тоже потихоньку стало доходить.

– Значит, размеры этой самой блямбы…

– Вот-вот! И мы начали считать. Получалось, что размеры-то здоровенные! Больше любого «Ильи Муромца». Мы просто не сообразили сразу. И точка под ним тоже была чем-то огромным. И вот, значит, эта дурында висит над городом, а рядом начинают появляться крохотные облачка. Разрывы, понимаешь? Или наши, или с той стороны, но кто-то открыл огонь. И вот тогда эта громадина стала медленно разворачиваться, огоньки забе́гали по всему корпусу. Это мы тоже в бинокль разглядели. И уже ясно было, что это корабль! Жуткий – как из фильмов фантастических. Никакого хвостового оперения, никаких фюзеляжей – только два крыла и нос. А потом… Потом эта штука стала менять форму и вытянулась в длинный такой цилиндр. Мы с Женькой прямо бинокль друг у друга устали вырывать. Знаешь, как страшно стало! Мы ведь уже много чего повидали, а тут что-то неведомое – и на глазах продолжает меняться. Рядом десятки крохотных разрывов, а она вытягивается в этакую рыбину.

– И что потом?

– А потом эта конструкция вытянулась в угря с плавниками и поплыла в сторону. Еще и цвет изменила, стала багрово-красной. Что характерно – ни один снаряд в нее так и не попал. Женька пытался вычислять что-то по масштабной сетке в бинокле и сказал, что этот цилиндр в длину чуть ли не километр!

– Ничего себе!

– Ага, мы потом долго эту штуку вспоминали – всё спорили, откуда такие гости могли явиться. И очень надеялись, что это как-то прекратит войну. Ну то есть, если они там всё видят и понимают, могут ведь что-то и предпринять.

– А что предпринять-то? Долбануть по одной из сторон?

– Не знаю. Только когда гибнут дети и мирные жители, это всегда нужно прекращать. Всегда, понимаешь?

Я не очень понимала, но мне хотелось понять. Правда хотелось. Я даже сознавала, что во всем виновато мое мультяшное сознание. Нейроны, значит, зеркальные. У кого-то их нет, а у кого-то навалом. Вроде никогда не считала себя жестокой, но, видимо, означенных нейронов мне все же недоставало. Трудновато было вот так сразу включиться…

Посидев еще немного, мы побрели обратно и скоро вышли к воротам городского парка. Солнце золотило остатки осенней листвы, теплый ветер ерошил волосы, и было кругом таинственно-тихо. Городская окраина жила по своим несуетным законам, транспорт и время обтекали ее стороной.

И снова я подумала, что осень – это не только бархатный сезон, это пауза, даруемая людям для воспоминаний и таких вот сумасшедших разговоров. Не просто же так поминали пушкинскую осень! Зимой люди бьются и выживают, весной буйно радуются и столь же буйно болеют, летом активно охотятся за витаминами и только осенью делают краткую передышку.

Может быть, под влиянием Лизиного рассказа я постоянно оглядывалась. Смотрела то на небо, то на окружающие деревья. Конечно, НЛО я не надеялась увидеть, но очень боялась упустить какую-нибудь важную деталь, без которой сегодняшний день так и останется незавершенным. Новая подруга меня вполне понимала. Она тоже вовсю крутила головой. И само собой приходило на ум, что только последние идиоты способны развязывать войны, когда кругом такая красотища! Нет, ну в самом деле, зачем?

Обычно от гулких машин я заслонялась щитом музыки – попросту затыкала уши крохотными динамиками, врубая на плеере что-нибудь любимое, но сегодня было необычно тихо и защита не требовалась. А еще здо́рово было ощущать рядом родного человека – девчонку, которую всего неделю назад я и знать не знала.

Мы одновременно подняли головы. Слуха коснулся нарастающий гул, но это были не машины: звук наплывал с неба. Пришлось пройти немного вперед, где был просвет между липами, и только там мы рассмотрели летящий со стороны заката боевой клин. Самолетов было много – не менее двух десятков, и летели они на приличной высоте, но мощь двигателей была такова, что с легкостью пробивала эти километры, низкими басовитыми перекатами оглаживая землю. Только вот лаской это было назвать нельзя. Маленькие серебристые мушки только на расстоянии казались безобидными. На самом деле они несли смерть и шли туда, где время поворачивало вспять, отступая перед гарью пожарищ и грохотом разрывов. Мы молча провожали их глазами, и настроение наше стремительно менялось. Уже смешно было думать про сады и огороды. Что-то тревожное творилось с миром, и в эти минуты он представлялся мне тяжелой гирей, раскачивающейся на тоненькой истертой веревочке. Внизу играли малыши, а гиря раскачивалась прямо над их головами. Амплитуда нарастала, веревочка становилась все тоньше, однако никто не пытался остановить пугающий маятник.

Я даже головой помотала, чтобы избавиться от страшноватой картинки. И, сама не зная почему, начала рассказывать Лизе о моем первом и последнем отдыхе в лагере…

Глава 14. Вот оно какое, наше лето!

Это мне родители подарок такой учудили. Тоже доверились памяти. Дело в том, что папа с мамой в свое время много ездили в детские лагеря – практически каждое лето. Папа при этом рассказывал о кострах и палатках, о бесконечном купании и мальчишеских играх, мама радостно вспоминала кружки, где ее учили искусству оригами, учили танцевать, показывать со сцены акробатические номера и плести безумно красивые венки. Эти самые венки на прощальном костре они водружали мальчишкам на головы, и мальчишки долго расхаживали гордые, не желая снимать подаренных венков. В общем, по их словам, все там было круто, мило и здо́рово, и этот кусочек давнего счастья они мечтали подарить мне, явно упустив из виду, что имя у меня боевое, а времена венков и оригами давным-давно канули в лету.

Лагерь назывался «Сойка», и рулила там девчонка по прозвищу Пуля. До того времени я и с прозвищами еще не сталкивалась. У парней они да, были, а девочки обычно звали друг друга по именам. Только Пуля все быстро и умело расставила по своим законным местам. Уже в первый день она провела ревизию всех наших шмоток, отобрав все «лишнее». Так получилось, что меня не тронули, но наблюдать со стороны ее безобразия было ничуть не легче. И самое страшное, что в те минуты я начала необратимо взрослеть. Мне только-только исполнилось двенадцать, а в таком возрасте с головой еще не слишком дружат. Но те мероприятия, которые деловито проводила плечистая Пуля, легко провернули во мне пружины, о существовании которых я раньше не подозревала.

Да, в школе я уже вовсю хулиганила с подругами, запросто могла подраться с парнями, но в лагере это показалось безобидными шалостями. Нет, внешне все обстояло вполне прилично: пятиразовое питание (кстати, глупость неимоверная!), просторные коттеджи, утренняя гимнастика, построение с подъемом и спуском флага. Территорию лагеря прочертили аккуратные дорожки, имелся и свой бассейн, в который, правда, никого не пускали. Озеро, до которого от лагеря было рукой подать, так и осталось в категории мифов и легенд. О нем что-то рассказывали вечерами в палатах, но мы его так ни разу и не видели. Вот лес из-за забора немножко видели, но уходить с территории лагеря строжайше запрещалось. Объяснения были незамысловатые: озеро холодное и глубокое, в лесу клещи и змеи, а ведь им, вожатым, за нас отвечать перед родителями!

В итоге тесная территория лагеря уже на третий день напоминала форменную западню, а скорей всего, зону для содержания малолетних преступников. Но хуже всего, что и эту не самую счастливую жизнь в мелкие брызги разбивала Пуля.

Не знаю уж, кто ей дал такое прозвище, но оно ей шло. Жилистая, с мальчишечьим телом, Пуля была стремительной и беспощадной. Могла ударить по лицу, могла и пнуть. Даже плотный загар не скрывал ее множественных татуировок. Все ее желания были просты и бесхитростны. Она жила как хотела, крутила с мальчишками из старших отрядов и даже с одним из вожатых гуляла по вечерам. Но в остальное время с командой таких же оторвиголов она развлекалась тем, что помыкала лагерным контингентом.

Еще в автобусе я обратила внимание на троицу подружек, что ехала в лагерь вместе со мной. Помню, я даже немного позавидовала им – до того они были веселые и нарядные. Мне вот из дома уезжать было тоскливо, а они громко щебетали и победно озирали салон, все более утверждаясь в роли маленьких королев. На них и мальчишки начинали с интересом поглядывать, и девочки старались подсесть поближе. Может, собираясь в лагерь, они так и планировали – покорить всех разом, обворожить возможных кавалеров, стать душой общества. Потому и наряды у них были замечательно яркие да пестрые. Я-то обрядилась во все походное – помнила еще папины рассказы про палатки с купанием и кострами, а эти крали вырядились точно на бал.

Только бала не получилось, потому что на этих в общем-то славных девчонок в первую очередь и нацелилась Пуля. Ее бесило, когда кто-то рядом жил своей жизнью, радовался и смеялся. Именно с этими проявлениями она боролась, а уж бороться она умела отменно. В первый же день развеселая троица была переведена Пулей в разряд «чушек». Мы не знали еще, что это такое, но над «чушками» положено было издеваться, и с каждым днем я в ужасе наблюдала, как блекнут их глаза, как тускнеют лица, как сами они начинают сторониться друг друга, стесняясь своих ярких нарядов. Не все проходило у нас на виду, но девчонки шепотком передавали ежедневные новости, из которых я узнала, что на второй день, когда Надюшка, главная в этой троице, попыталась поговорить с Пулей по-человечески, та ее попросту избила. Пристяжные стояли на стрёме у дверей, а Пуля таскала Надю за волосы, била кулаком в живот и хлестала по щекам. Еще и воспитывала словесно.

Таким образом, семена ужаса были посеяны. Наш отряд и все смежные словно съежились в ожидании расправ. Если играли, то с оглядкой, если передвигались по территории лагеря, то пугливыми перебежками. Страх угодить в очередные жертвы Пули поглотил все мысли. Доброго смеха я больше не слышала, и только вблизи от взрослых, командующих построением на очередную линейку или в столовую, мы чувствовали себя в относительной безопасности.

Во все остальное время наша стремительная Пуля поспевала повсюду. Могла подкрасться сзади и пнуть на виду у всех. Могла приблизиться с отвлекающей улыбкой и ударить в живот. При этом немедленно поднимался гогот, который поражал меня более всего. А еще Пуля могла с помощью своих пристяжных сдернуть блузку и зашвырнуть ее на высокое дерево, могла походя шлепнуть кого-нибудь по щеке. Самые отважные как-то нажаловались директору, директор отдал указание старшему вожатому, а тот, построив нас на линейке, произнес пламенную речь о недопустимости подобного поведения. Нечего и говорить, что в тот же вечер «доносчиц» отыскали и отмутузили по всем правилам уличного мира. Глядя на все это, я, с одной стороны, боролась с непривычными приступами страха, с другой – жалела родителей, которые искренне надеялись, что лагерь мне понравится. Сотовые у нас отобрали, чтобы не «беспокоили» родителей, но нескольким девчонкам удалось все-таки дозвониться домой. Их, почти рыдающих от счастья, родители увезли из лагеря. Некоторые из взрослых махали нам на прощание, явно не понимая нашего мрачного безмолвия, в котором сосредоточились и зависть, и мука, и тоскливое предчувствие грядущего дня.

Хорошо помню, что кроме сотовых лагерное начальство забрало у нас и лекарства. Я тоже по наивности отдала свой аптечный пакетик и потом не знала, чем перебинтовать располосованную ладонь, как унять боль в гудящей от удара голове. Но это произошло чуть позже, а вначале был нарастающий страх, было отчаяние и то самое взросление, про которое я упомянула. На моих глазах атмосфера в лагере становилась все более невыносимой, одну за другой девчонок ломали об колено и превращали либо в «чушек», либо в рабынь. Самые хитрые переходили под знамя Пули, стараясь поддакивать ей буквально во всем. Но Пуля и их проверяла на «вшивость», заставляя исполнять самые гадкие поручения. Не знаю уж, почему меня не тронули в первые дни, но взгляд серых холодных глаз атаманши я ловила на себе постоянно. Возможно, меня откладывали на десерт, тем более что «рабочего материала» у Пули хватало, как хватало и развлечений.

Пуля была старше нас на год, оттого и развлечения у нее были более взрослые. В разных закутках лагеря ее команда периодически собиралась, устраивала судилища, курила. Кое-кто с ужасом шептал, что видели, как раз или два Пуля ходила мыться в душевую со старшими парнями. Для нас тогда это было таким шоком, что даже обсуждать такую потрясную новость мы толком не могли. Подозреваю, что многие ощущали благоговение перед Пулей. Еще бы! Эта татуированная стерва позволяла себе то, о чем мы даже еще не мечтали.

В конце концов столкновение все же произошло – просто потому что назрело. Пуля решила, что хватит меня мариновать в декоративной баночке, а я неожиданно для себя обнаружила, что где-то внутри проклюнулась моя истинная суть. Цыпленок, по имени Валерия, устав сидеть в тесной яичной скорлупе, взял и долбанул по ней острым клювом. Это была ярость, холодная и отчаянная. Потому что я не могла быть как все. Просто не могла – и всё тут. Не могла идти в подтанцовку к Пуле, не собиралась становиться и рабыней. О том же, чтобы позволить записать себя в «чушки», я вовсе не помышляла. Должно быть, эта жуткая безысходность и заставила меня взорваться.

Пуля послала ко мне Вишню. Так она назвала пышнотелую Виолу, девочку, которая была поначалу нормальной, но после первой же экзекуции охотно перешла в рекруты лагерной атаманши. Эта самая Вишня-Виола и попробовала отобрать у меня обеденный пудинг. Просто приблизилась, чуть отодвинула и хозяйски взялась за тарелку:

«Береги фигуру, крошка!»

Эту интонацию я сразу узнала. Они все подражали Пуле – и в речи, и в поведении. И конечно, поняла, кому она собирается отнести мою тарелку. Ухватив ее за кисть, я заставила поставить пудинг на место. Вишня-Виола удивленно сморгнула:

«Ты чо, детка? Борзеешь?»

Я улыбнулась. Эту свою особенность я тоже знала, потому что умела улыбаться так, что приходили в бешенство даже школьные учителя. Я молчала, а они орали. Чем больше я молчала, тем сильнее они свирепели. Единственным моим ответом была улыбка. Вот и сейчас я улыбалась Виоле, ясно понимая, что ударить меня она побоится: кишка тонка. Так оно и вышло. Вишня вроде и замахнулась, но тут же отступила. Бормоча ругательства, поплелась к столику, за которым обосновалась ватага Пули.

Еще запомнила глаза девчонок, сидевших со мной по соседству. В них тоже читалось нечто особенное – этакая смесь ужаса и восхищения. Я и в себе это почувствовала – страх напополам со звериным восторгом. Тяжелее было ждать и трястись, теперь все должно было разрешиться.

После обеда меня, разумеется, взяли в кольцо и, словно под конвоем, повели к дальним строениям. Там, в одноэтажных пакгаузах, складировали старые койки и стулья, поломанные тумбочки и прочий мебельный хлам. Лагерное начальство сюда не заглядывало, и потому в закутке, прячущемся за складским помещением, очень удобно было обсуждать какие-нибудь недобрые секреты, попутно выкуривая сигаретку-другую. Здесь и стулья с табуретками специально были расставлены – наверняка вытащили из того же пакгауза. Хватало и мусора: скомканная фольга от шоколада, какие-то разорванные тряпки, упаковка от конфет, битое стекло. Мне, впрочем, было все равно. Внутренний колотун сложно было унять такими пустяками, и я просто надеялась на авось. В двенадцать лет еще верят в добрые идеалы, и краешком сознания я полагала, что можно обо всем договориться. Ведь люди не звери, и даже Пуля должна была понимать наши девчоночьи чувства.

Только диалога никакого не вышло. Пуля шагала сзади и, как только я зашла в закуток, ударила меня по затылку чем-то тяжелым. Потом говорили, что она врезала табуретом, и можно было только удивляться, как выдержала такое моя головушка. Впрочем, сама Пуля точно знала, как бить и с какой силой. Сколько она, должно быть, головенок раскроила, чтобы не сомневаться в своих ударах! Ссадина, легкий сотряс – и не более того. Зато жертва сразу приводится в должный настрой, встает на колени и делает все, что велят. Правда, на этот раз вышло немного по-другому. От жуткого удара я упала на колени, чуть-чуть не приложилась лицом к земле. Но стремительное головокружение прошло, сознание пульсирующим маяком вернулось в свои законные владения, заставив меня встряхнуться. Еще и боль в правой ладони отрезвила. Оказалось, что, падая, я наткнулась на осколок стекла и, конечно, поранилась. Именно это обстоятельство подарило мне опасную идею.

«Значит, пудинга жалко? Делиться не хочешь?»

Меня пнули в бок, и довольно сильно. Повернув голову, я разглядела, что Пуля совсем рядом и снова собирается меня ударить. Только она рано расслабилась: с добиванием ничего не вышло. Вместе с землей пальцы мои сгребли стекло, и взлетевшую ногу в кроссовке я перехватила как надо. Рывком поднявшись, опрокинула Пулю на траву и рухнула на нее всей тяжестью. Никто и опомниться не успел, а я уже прижимала свирепую атаманшу к земле, с силой вдавливая ей в шею зажатый в пальцах осколок. Кровь была у нее на губах и на шее, только чья это кровь, понять было сложно. Возможно, и моя. Пуля пыталась вывернуться, но одно мое колено прижимало ее руку, второе упиралось в живот. И конечно, она чувствовала стеклянное острие на своем горле.

Я и теперь точно не скажу, что на меня нашло и можно ли это было именовать состоянием аффекта. Наверное, да, но вместе с аффектом проявилось и иное чувство – то самое, что швыряло древних валькирий в сражения. В те жуткие минуты я была не обиженной девочкой, не двенадцатилетним подростком, я была воином! Враги обступили меня со всех сторон, и я готова была на всё. Самое дикое заключалось в том, что я по-прежнему улыбалась. Шумно дышала сквозь сжатые зубы и яростно глядела на посеревшее личико Пули, которая тоже понимала, что вышел не просто облом, а нечто более ужасное.

«Больная, что ли?! Психованная?» – она снова ёрзнула, но уже более осторожно.

«Неужели жить хочешь? – я и сама не понимала, что говорю. Фразы рождались в голове сами, словно за меня их произносил кто-то другой. – А для чего тебе жизнь, Пулечка? Какую пользу и кому ты приносишь?»

«Пусти!» – теперь посерели и губы Пули. В маленьких глазках ее метался страх.

«Зачем мне тебя отпускать?» – удивилась я. – Может, закончить все прямо сейчас? Останешься здесь отдыхать, а мы смену нормально проживем, компотом твоим побалуемся».

Слова были и впрямь не мои, и интонации тоже. Словно кто-то вселился в меня, как показывают в иных фильмах. И никакого колотуна, никакой неуверенности. Я сжимала ее руку и чувствовала, что могу сжать еще сильнее. Собственно, и Пули уже не было – была лежащая на земле перепуганная девчонка с татуированной худенькой шейкой.

И все, о чем сейчас думала эта девчонка, читалось на ее личике открытым текстом. Бывшая атаманша мечтала о том, чтобы ее пожалели и отпустили. Да только жалеть я никого не собиралась и прижала плотнее стекло к ее коже. Потекла кровь, и Пуля заплакала.

«Никогда! Слышишь? Никогда и никого ты больше не тронешь! Никогда, ты слышала? Иначе…»

Пар уже выходил из меня, нужные слова больше с языка не слетали. Но и этой тарабарщины моей сопернице было предостаточно. Она всхлипнула, из носа у нее выскочил пузырь, и я наконец-то поднялась. Сумрачно оглядела ошарашенных напарниц Пули. Накинься они все разом – и смяли бы меня оладушкой, но они молчали и не двигались. Наверное, потому что чувствовали наше различие. Во мне бурлила валькирия, в них – упрятанные в генах шакалихи, гиены и крысы.

«Живите, сороки…» я отшвырнула стекло в сторону. При этом с пораненной руки сорвались капли крови, угодив на чьи-то маечки и блузки. Толпа раздвинулась, и я зашагала прямиком в лазарет. Валькирия ушла, я снова стала Валерией, и сразу накатила боль в колене и в разрезанной ладони. Где-то под темечком зло и тяжко намолачивал неведомый колокол.

Медпункт оказался закрыт на клюшку, и, всхлипывая, я сама обмыла под краном руку, кое-как перетянула носовым платком.

День был прожит насыщенно, продолжения не последовало. Меня больше не трогали, а Пуля на какое-то время присмирела. Драки и издевательства резко пошли на убыль, девчонки стали наконец оживать и заново учиться улыбаться. Не скажу, что жизнь в лагере завертелась радужной каруселью, но дышать стало определенно легче. Гангрены у меня не случилось, руку, пусть и запоздало, мне все-таки обработали. Короче, обошлось. Ну а к концу смены у меня даже приятельницы появились, и на прощальном костре, на танцах, двое парнишек меня приглашали очень даже усердно. В любви, правда, не признались, но я и не ждала признаний. Что с них взять, с малолеток, ничего не знающих о настоящей жизни…

Само собой, никакой лагерной администрации я про Пулю не рассказывала, как не рассказывала про лагерную жизнь и своим родителям. Зачем? Они остались в своем сладковатом неведении, а я, живая и лишь чуточку поврежденная, вернулась домой. Но вернулась уже в новом качестве, ощутив в себе энергию, о которой раньше лишь смутно догадывалась. Возможно, только за это не стоило бранить тот бездарный лагерь с его бездарным начальством. Ведь для меня-то лагерная смена прошла отнюдь не бесследно.

Вот такую историю я и выложила Лизе. Второй раз в жизни. Первый раз я поведала об этом своим разлетевшимся по свету подругам. История жила, пока они оставались рядом, и ее разорвало в лоскутья, как только они разъехались. Мне же думалось, что такое забывать нельзя. Что-то состоялось в той смене – очень для меня значимое.

Лиза это тоже поняла.

– Наверное, ты помудрела и стала собой в ту смену, – сказала она, и сказала предельно точно.

По крайней мере, я не жалела, что поведала ей этот давний и невеселый эпизод. Наши маленькие жизни, ЗБ, Альбинкины интриги и самолеты в небе – все это прямо на наших глазах сплеталось в замысловатый клубок. Я не могла сказать точно, но почему-то чувствовала, что рано или поздно клубок этот нам придется распутывать. Самым мучительным образом.

Глава 15. Страничка из прошлого

В ЗБ нам проникнуть не удалось. Вокруг обгорелого здания сновали менты, кого-то снова пытались выгнать наружу. В стенах бывшей больницы гремел мегафон, раздавался тревожный свист. Конечно, в здание можно было забраться и через другие проходы – скажем, через тот же фонтан, скрывающий вход в бомбоубежище. Три из четырех фонтанов были завалены каменным мусором, но в четвертом мусор расчистили добровольцы, а решетку, скрывающуюся под обломками, без труда срезали. Кроме этого хода существовала пожарная лестница, обрывающаяся на третьем этаже, имелся пролом, ведущий в приемный покой, были и другие не самые сложные варианты. Вот только шум и гомон нас сегодня не привлекали. Надоело бегать и прятаться, а потому экскурсию в ЗБ мы решили отложить.

Купив пару шоколадок и запивая их минералкой, Лиза и я устроились в летней беседке. Было тут вполне уютно. Если не обращать внимания на разбросанный вокруг мусор, картинка в целом представлялась идиллической: заросли волчьей ягоды, черемуха, стена тополей и даже редкие сосенки.

В само́й беседке все еще сохранился деревянный настил, но недавно одну из половиц кто-то выломал. Вернее, пытался выломать, сначала, видно, разбив пяткой (каратман чёртов!), а после попытавшись поддеть и выворотить. Только снизу доска оказалась выпачкана землей, и чистюля взломщик начатую работу так и не завершил.

– Прямо как вход в подземелье!

Я поглядела в проем под досками, но ничего особенного не увидела. Никакого подземелья, никаких тайных лестниц, как в том же фонтане. Даже дождевые черви, если они и водились здесь, давно уползли в свои глубокие норки.

Я вернула доску на место, притопнула пару раз, смыкая обломанные края, словно створки мостов. Лиза следила за моими действиями странным застывшим взглядом.

– Чего ты?

– Да вот – вспомнилось… – она не без труда оторвала глаза от досок, с каким-то испугом зашарила у себя по карманам. Вытащив сложенный вчетверо тетрадный лист, вздохнула с облегчением. – Испугалась, что обронила. Таскаю с собой, как талисман, но талисманы, они ведь тоже, бывает, теряются.

– Что это?

– Рисунок мальчишечки, который спрятал меня под такими же досками. Это когда наш поселок первый раз блокировали и меня за едой послали. – Лиза протянула мне листок и, помешкав, продолжила рассказ: – Парнишка хорошенький такой был, белобрысый. Всего-то лет семь, но сообразительный какой! Я через оцепление ночью пробралась и по рощице в деревеньку соседнюю перебежала. У нас там знакомые, родня, ну и как-то всегда они сытнее жили. Пасеку свою имели, трактор, мастерскую. У меня там сразу три брата двоюродных обитали – работящие да рослые.

В общем, часто выручали нас по хозяйству. А тут война началась, совсем плохо стало – ну я и отправилась. А как добралась, так соседи и рассказали, что дядю с тетей в заложники взяли, а сыновей их мобилизовали. Представляешь, чтобы против нас же и воевали! А после трактор забрали, из погребка все выгребли, из дома всё ценное унесли – ничего не оставили.

– Разве так можно? – поразилась я. – Брать в армию человека и арестовывать родителей?

– У нас там такое сплошь и рядом. Есть, конечно, нормальные военные, даже помогают гражданским, а есть такие упыри, что народ просто разбегается.

– Как же вы их отличаете?

– Да так и отличаем! – горько усмехнулась Лиза. – Свои – это свои, их ни с кем не спутаешь, а кто грабит да убивает, тот явно чужой.

– Ничего себе! А мальчик откуда взялся?

– С мальчиком я потом встретилась. Понимаешь, там, в деревушке, настолько всех застращали, что нашлись свои доносчики. Я же в деревушке всего ничего и была, а кто-то уже сбегал в комендатуру и донес. Только и успела у соседей картошки в рюкзачок набрать, а тут БМП с включенными фарами – резво так подкатили, и прямо к нашему дому. Ясно, что по наводке. Я соседям и выпалила, чтоб не вздумали запираться, – пусть говорят, что приходила, спрашивала про еду и ушла. Чтобы, значит, не пытали, не били.

Ну а сама чесанула огородами. Пару улочек перемахнула и слышу: бегут за мной, да быстро так! Значит, опытные охотники – живой взять решили. Я – ползком во дворик чужой и нос к носу сталкиваюсь с мальчонкой. Я на четвереньках, и он на четвереньках – смех! Но нам, понятно, не до смеха. А он меня и спрашивает так деловито: «Убегаешь?» Я киваю: «Ага». И всё! Он даже уточнять ничего не стал. Взял меня за руку и отвел в какой-то сарайчик. А там такой же вот пол и никакого люка. Только этот малец поддел одну доску, потом другую и показал мне тайный лаз. Я нырнула туда, а он все аккуратно заложил, на это место мешки какие-то передвинул и дверь на замок запер. Вот я и сидела там, тряслась от страха. Кто его знает – что за мальчишка мне встретился да еще и запер!

А потом БМП к нам подрулила, я сразу услышала. По двору ботинки кованые застучали, кто-то орать начал, ругаться. Я сижу – ни жива ни мертва. И слышу – наверху голосят. Сначала детский голосок, за ним старушечий. А как замок открыли – я совсем приуныла. Но они вошли, побегали и снова выскочили. Опять БМП загудела – и дальше поехали.

Часика через полтора этот парнишка меня и выпустил. Снял доски, сказал, что «улоды уехали». Так и сказал: «улоды». Он еще «р» не выговаривал. Я его спросила, кто плакал. Он признался, что это они с бабкой – специально, чтобы разжалобить и выгнать. «Солдаты не любят, когда плачут, – объяснил он. – Обязательно или стлеляют, или уходят». «Получается, и вас могли убить?» – опять спрашиваю я. А он так пренебрежительно машет ручкой: «Елунда!» Потом посидели немного, поболтали. Он о себе рассказал, я тоже про наш поселок поведала. И вот когда прощались, мальчонка рисунок мне подарил. Чудный такой, сама посмотри. Главный герой – маленький бегемотик. Он объяснил, что у него игрушка такая была – самая любимая. А потом он ее тоже подарил. Каким-то девушкам. Представляешь, там у них все наоборот получилось.

Он на базу к военным залез и гранату боевую стащил – настоящую!

– Вот же сорвиголова!

– Ага, бойкий малец. Когда убегал от них, в ямину какую-то свалился, ногу растянул. Хотел отсидеться, а тут пьяная солдатня – орут, стреляют вслепую. В общем, если бы не эти девушки, он бы не спасся. А они помогли. Вот он бегемотика этого им и отдал. А потом уж рисовал его по памяти. Славный такой малыш! Я ему свой ножик складной подарила, чтобы он по бегемотику не слишком скучал…

Я разгладила листок. На зеленой полянке в окружении пальм и березок стоял на задних лапах бегемот. Немного похожий на Муми-тролля, улыбающийся от уха до уха. В толстых лапах лукошко, а рядом другие животные и человечек в шортах – должно быть, сам мальчишечка. А еще солнышко, облака – всё как положено.

Я разглядывала рисунок и думала о несовершенстве мира – о друзьях, с которыми приходится расставаться, о взрослых и невзрослых недругах, о далекой войне и Лизе, которая так вовремя появилась рядом и успела стать настоящей подругой.

Наверное, мы проговорили бы еще долго, но позвонила Лизина мама. На этот раз распрощались мы вполне по-женски – с объятиями и чмоканьем в щеки. Она побежала домой, а я…

Я посидела в беседке еще какое-то время, размышляя о своих родителях, о том, что Лизина мама хотя бы иногда звонит своей дочери, а вот мои родители перезванивались со мной редко. То есть сейчас-то понятно – ситуация ссоры, но все равно ведь помиримся, уже начались подвижки. Не бурчат и в молчанку не играют, вчера даже спокойной ночи пожелали. Но вот чтобы набрать мой номер или хотя бы эсэмэску добрую скинуть – этого от них не дождешься. То ли времени не хватало, то ли сил душевных. Папа-то в своем МЧС постоянно сталкивался со всевозможными бедами – то и дело кого-то спасал да выручал. И маму, как врача, вечно забрасывали в горячие точки. Попробуй-ка после такого поговори с доченькой о ее насущных проблемах! Хотя иногда все-таки получалось.

Я припомнила, как мама завела со мной однажды разговор о внешности. Случайно застала у зеркала, где я пыталась перекисью водорода обесцветить свою рыжую прядь, ну и принялась утешать. Причем начала издалека, объяснив, что девочки и впрямь бывают двух сортов: красивые и некрасивые. И именно в моем возрасте красота начинает приобретать ценность, становится предметом гордости и зависти. Да только красивые нравятся окружающим, не прилагая к тому особых усилий, они довольны собой, учатся пользоваться своим даром, легко получают то, что им хочется. Потом, уже во взрослой жизни, это может сыграть с ними злую шутку. Красота вянет, а нужных навыков не обнаруживается. Именно по этой причине красивые женщины зачастую несчастны в личной жизни. Да и стариться им куда тяжелее, поскольку есть что терять.

С некрасивыми девочками происходит иная история. Во-первых, осознают они это не сразу, делая страшное открытие только в переходном возрасте. До этого-то у них тоже все обстоит неплохо: веселятся вместе со всеми, не стесняются себя, дружат, играют, общаются. И вдруг – бац! – в один ненастный день выясняется, что ты урод. И сразу начинаются муки, поскольку что-то нужно срочно исправлять, дабы весь этот ужас немедленно прекратился. Начинается лихорадочный поиск, мозги плавятся, об учебе бедные девоньки напрочь забывают. Сейчас-то возможностей в сто раз больше, а раньше бросались в спорт, в туризм, в студии разные. Можно было серьезно заняться творчеством – музыкой, рисованием – учиться запечатлевать красоту, которой так не хватало в жизни. Можно было погрузиться в литературу, записаться в театральную студию, начать работать над собой – над пластикой, голосом и мимикой, а в итоге обнаружить в себе таланты, о которых ранее не подозревала.

Впрочем, сегодняшние мои сверстницы выбирали более тупой путь, предпочитая чатиться в интернете, скрываясь за аватаркой, или, подавшись в ролевики, изображать пятого хоббита с краю. Кто-то увлекался пирсингом или косплеем, рисовал мангу и анимешных красавиц, а то и примыкал к какому-то сообществу, покорно растворяясь в неформальном движении.

Хуже, если в этот непростой период приключалась любовь. У-у-у, тогда все становилось совсем сложно! Зато со временем, по маминым словам, некрасивыми девчонками приобретается куча полезных навыков: жизненная стойкость, внимание к окружающим, наблюдательность, способность не скучать в одиночестве – словом, приоритеты, отличные от выбора красавиц.

И вот когда через боли и радости вся эта мешанина переваривается и осмысливается, к девушке приходит новое «я», и жизнь потихоньку налаживается. По этой самой причине, вырастая, некрасивые девочки значительно чаще становятся выдающимися спортсменками, великими артистками, большими учеными, рок-музыкантами, политиками. Самые крутые дорастают до министров, до режиссеров кино или театра. Такую вот выдала мне мама обстоятельную лекцию. При этом она обнимала меня за плечи и гладила мою пегую шевелюру.

«Правда, все, что я сейчас рассказала, к тебе не относится, – подвела она неожиданный итог. – Потому что некрасивость свою ты попросту выдумала. Ты необычная, это да, но пугаться этого не следует».

Логика ее была забавна и удивительна, но, кажется, я начинала ее понимать. Во всяком случае, сейчас. А тогда мне было просто хорошо в ее объятиях, приятно было слышать родной успокаивающий голос, ощущать ласковые движения рук. Жаль, что редко получалось у меня подобное общение с мамой. Почти так же редко, как с папой.

Я могла по пальцам рук перечислить эпизоды, когда дома у нас случались уютные и добрые посиделки. Папа, скажем, брался читать вслух рассказы – что-нибудь из Шукшина, Зощенко или О. Генри, мама же больше любила стихи и тоже присоединялась к общему концерту, напевно декламируя Цветаеву, Кулешову или Пастернака. Чу́дные были часы! Я сидела с ногами в кресле и любовалась своими родителями – такими талантливыми и мудрыми. Временами они пели что-нибудь из репертуара прошлых времен – песни Визбора, Высоцкого, Антонова. Нередко и я начинала им подпевать. Конечно, портила мелодию основательно, однако замечаний мне никто не делал…

Я вдруг подумала, что, наверное, я упрямая дура, потому что все это можно повторить и вернуть. Прямо хоть сегодня. Не ждать, когда кто-то позвонит или подойдет к тебе, а самой взять и сделать первый шаг навстречу. Они-то на своих непростых работах в самом деле замороченные – пашут как папы карло, ругаются, спасают, бьются за чужие жизни. Вот и нечего обижаться да ерепениться, взять и позвонить им первой. Или уже дома присесть рядом, спросить о чем-нибудь, прижаться, обнять. Ведь правда – совсем несложно все это сделать…

Увы, думаем мы об одном, а совершаем нечто иное, и, поднявшись с лавочки, я конечно же побрела не домой, а выискивать неприятности на свою пятую точку. Дух валькирии продолжал тянуть меня в неведомое, к новым ощущениям и приключениям. Ну а кто их ищет, тот, разумеется, находит. Я и не заметила, как ноги сами привели меня к гаражам, за которыми открывался памятный тупик. Именно сюда еще совсем недавно нас загнали девчонки из класса, и именно здесь свершился загадочный перенос в здание ЗБ, началась серия чудес, в которые сложно было поверить. А поверить очень хотелось – поверить и проверить. Поэтому я снова повернула в злополучный тупик.

Глава 16. Переговоры с врагом

Верно говорят: интересные мысли парашютируют в головы взводами и ротами. Вроде того же радио, изобретенного практически одновременно Поповым и Маркони. Хотя с Маркони история мутная, и не всему там стоит верить. Но по-любому кроме этих двоих романтическую идею связи на расстоянии успела опробовать на вкус целая армия новаторов. Это уже папа мне рассказывал. Нормальным-то детям на ночь сказки читают, а мои родители грузили меня историями абсолютно взрослыми – про изобретения, подвиги и мировые открытия. Понятно, всех первооткрывателей радио я уже не помнила, но были там и благополучно забытый дантист Малон Лумис из США, и его соплеменники Дэвид Хьюз с Томасом Эдисоном, был германский ученый Генрих Герц. В Сербии в открыватели, понятно, записывали Николу Тесла, во Франции – Эдуарда Бранли, в Англии – Джозефа Лоджа. И еще была куча ребят из Бразилии, Индии и Беларуси. Так что я уже и не сомневалась: все витало где-то в небесах, а после просеивалось на Землю мелким дождиком.

И тут уж кто не прятался под зонтиком – что-нибудь да ловил с небес. Вот и я про щель в бетонном заборе припомнила не одна.

Бурьян, заросли лопуха – все желтело и сохло на своих положенных местах. И я пыталась себе представить, что же произойдет со мной, когда я снова попробую протиснуться в узкую щель. Но ничего не произошло, потому что, подходя к заветному тупичку, еще на расстоянии услышала знакомые голоса.

Я постаралась шагать более осторожно – совсем как какой-нибудь Зверобой из романов Фенимора Купера, а когда добралась до поворота, увидела подходящую доску и тут же придумала, что делать дальше. Чуть повозившись, приставила деревянную опору к стенке гаража и живо вскарабкалась на крышу. Сверху ее щедро полили битумом от дождей, и потому шаги мои стали практически бесшумными.

А кроме того, я получила отличный обзор! Правда, и ладони основательно вымазала, но это меня мало беспокоило. Главное, носа не вытирать. Пятнадцатилетняя девочка с усами – картинка не самая симпатичная!

Как бы то ни было, но подозрения мои оправдались, и своего противника я разглядела издалека. Дальше шагать было опасно, и поневоле пришлось вставать на четвереньки. Мешал школьный рюкзак, свешиваясь то на правый бок, то на левый, и, посомневавшись, я сняла его вовсе и поползла вперед налегке. Ясно было, что теперь точно перепачкаюсь, как трубочист, но больно уж тянуло послушать наших сплетниц. Ясно ведь было, о ком они говорят, – разумеется, о нас с Лизой! Продолжая беззвучно перемещаться, я подобралась к самому краю гаражей и высунула голову.

За забором со стороны котлована топтались две фигуры – Альбинка и толстая Сонька. Странная, кстати сказать, парочка. Изящная и спортивная девица с миловидным лицом и огромная толстуха, с ручищами как у борца сумо, с двойным подбородком и вечно пунцовыми щеками. А еще нашу Соньку, помимо кряжистой фигуры и массивных рук, отличали вечно насупленные брови и недобрые глазки. Я-то отлично помнила, что когда-то эти глаза тоже сияли добрыми огоньками. И в моей ватаге над пухленькой Сонькой никто никогда не смеялся. Над ней и сейчас не смеялись, но уже совсем по иной причине: смеяться над такой богатыршей было небезопасно. Потому и держала ее Альбинка при себе вроде телохранителя. Вернее, это Сонька так думала, но я-то отлично понимала, что именно таких чудо-девиц капризные раскрасавицы обожают принимать в свои свиты. Очень уж явный контраст для всех окружающих, а для парней еще и облегченная задачка с двумя неизвестными. Кроме того, Сонька была далеко не дура и порой могла дать дельный совет. Возможно, потому и стояла сейчас рядом с Альбинкой.

Из-за бетонного забора я могла видеть только головы, но слушать их разговор это совершенно не мешало.

– Может, врут? – гудела девичьим баском Сонька. – Лерка – она ведь бешеная. Кинулась в лобовую на этих цып – они и кексанули. А нам потом впаривать начали.

– Врут или нет, но Пигалица-то уверена, что видела их в ЗБ.

– Да выдумывает она всё! Как она могла рассмотреть их на таком расстоянии?

– Не скажи, Пигалица – девчонка глазастая. Лерку-то она первая срисовала. Да и потом подсказки правильные давала.

– И что с того? Лерку, может, и срисовала, а беженку нет.

– Это еще ни о чем не говорит. После-то она все точно расписала: как мы тут крутились, и как эти лошарки пропали. Она тогда все глаза себе проглядела, тоже понять ничего не могла. А после обнаружила их на крыше больнички.

Альбинка повернула голову, и я сообразила, что она смотрит не куда-то, а в сторону далекого ЗБ.

– Какое у нас тут расстояние? – продолжала рассуждать вслух Альбинка. – Километра полтора по прямой – за двадцать минут могли и доскакать.

– Ага, как птички! Тут еще по улицам петлять нужно.

– Дело в другом. У них и этих двадцати минут не было.

– Это Пигалица так говорит.

– А ты ей не веришь?

– Конечно нет! Она что, на часы каждую секунду смотрела? Откуда ей знать, сколько прошло времени?

– Маркушина с Галкой врут, Пигалица тоже врет – кому же тогда верить? – на этот раз Альбинка хмуро взглянула на Соню. – Может, мне и тебе не стоит доверять?

Толстуха потупилась.

– Все равно, – упрямо пробурчала она. – В ЗБ они по-любому не могли попасть быстро. Напутала Пигалица. Кого-то другого там рассмотрела. Это уж потом они туда прокрались…

– Может, и так.

Альбинка задумчиво покосилась на плиту забора, нагнувшись, пролезла через отверстие. Теперь она была по эту сторону и снова изучала пространство. Внимательно оглядела заросли крапивы, даже на корточки присела, словно следопыт, изучая землю своим прокурорским оком.

– Чего там? – нетерпеливо прогудела из-за забора Сонька.

– Да пусто, обычная дыра…

Альбинка продвинулась чуть вперед, а мне вдруг пришла в голову отчаянная мысль. Сонька-то ни за что в дыру не пролезет, а значит, есть шанс покалякать с Альбинкой тет-а-тет.

– Эй, принцессы, чего вы тут забыли? Кошелек с долларами потеряли?

Альбинка, вздрогнув, подняла голову. Глазки ее зло сверкнули.

– Это не мы – это ты здесь что-то забыла.

– Ага, а вы ищете. Чужое-то прибирать к рукам всегда приятно.

– Ты слезай, чего прячешься-то на верхотуре?

– Да запросто.

Примерившись, я спрыгнула вниз. Высоковато, но пятки не отшибла. Спасибо папке – научил правильно прыгать.

В дыре забора показалось возбужденное лицо Соньки.

– Чего там у вас?

– Рандеву, Сонечка! – весело объяснила я. – Болтаем тут без тебя, наслаждаемся. Если хочешь, присоединяйся.

Сонька ладонью пробежалась по шероховатому краю прохода, но даже не стала пытаться протискиваться. Ясно было, что застрянет, как Винни-Пух в норке кролика. И ЗБ ее вряд ли спасет: ему такие кадры без надобности.

– Ну? И как это у вас получилось? – Альбинка прямо поедала меня взглядом. И ведь не только злость читалась в ее глазках – она в самом деле сгорала от любопытства.

– Сама-то как думаешь?

– А чего мне думать, у тебя язык есть – ты и расскажешь.

– Больно уж интересная история, чтобы тебе рассказывать. – я издевательски улыбнулась. – Такие вещи только самым близким подругам доверяют, а ты мне кто? Не друг и не враг, а так…

Уголки губ у нее судорожно дернулись.

– Думаешь, пригрела беженку – и нашла друга?

– Во-первых, действительно нашла, а во-вторых, не называй ее беженкой.

– А как мне ее называть?

– Очень просто – по имени. Или уже отучилась различать людей? Делишь всех на быдло и дворян?

– А кто вы еще? Быдло и есть! Растете в трущобах, еще и гнете из себя кого-то! – Альбинка вновь начала заводиться, но меня это ничуть не трогало.

– По-моему, это ты гнешь, Альбиночка. Ломаешь всех подряд. В классе, считай, всех уже перепортила. Мальчишки и те сторонятся тебя, девчонок в рабынь превратила. Неужели приятно, когда все перед тобой на полусогнутых ходят?

– А перед тобой не ходили?

– Со мной дружили, – медленно проговорила я. – Если ты понимаешь, конечно, это слово.

– «Дружили»! – она фыркнула. – Да боялись тебя – вот и хороводились рядом, пресмыкались перед тобой.

– А теперь, выходит, перед тобой пресмыкаются?

– Может, и пресмыкаются. Потому что уважают!

– Да ну? – удивилась я. – Интересно, за что тебя уважать?

– Ну ты курятина! – Альбинка в бешенстве помотала головой. – До сих пор живешь точно в каком-нибудь перепрелом девятнадцатом веке. Включи мозги, дикарка! На дворе-то третье тысячелетие! Кому нужна твоя дружба? Какой с нее навар?

– Видишь ли, монстроидам вроде тебя сложно такое объяснить. Может, даже вообще невозможно.

– Да ты и не можешь ничего объяснить! – выкрикнула Альбинка. – Не можешь, потому что сама ничего не понимаешь.

– А ты, значит, со своими рабынями понимаешь?

– Конечно, понимаю! Им удобно со мной, а мне с ними. Это называется симбиоз, и только полные идиоты закрывают на это глаза! Между прочим, я для них делаю такое, до чего ты в жизни бы не додумалась.

– Ну-ка, ну-ка! Поделись.

– Да пожалуйста, мне своих идей не жалко.

Альбинкино лицо раскраснелось, и я подумала, что все-таки девка она красивая. Прямо Жанна д, Арк. Только вот воевала она не на тех баррикадах.

– Помнишь, ты с Вервитальевной поругалась? Из-за свиней?

– Ну и?..

– Так этот театр я срежиссировала. Специально ее провоцировали и снимали втихаря. Думали, если матюкнется, будет прикол! К этому все и шло, догоняешь? Она ругается, мы подогреваем ее, она срывается, а мы потом показываем все эти дела на большом экране. И честно предлагаем: либо выкладываем в сеть и на стол директрисе, либо она ставит нам за полугодие то, что попросим.

– Круто!

– А ты как думала! Это реальная стратегия, а не твои детские игры в романтику!

– Так она и повелась на ваши угрозы. Нашли дуру.

– Это ты, похоже, дура – не понимаешь, как они все сегодня трясутся. Бумажки, отчетности, циркуляры… И законов полно всяких, что детей защищают. Так что за ругань на уроках на нее и в суд можно было подать. Доказательство-то на руках! И мы бы это доказательство сделали, если б не ты со своим умничаньем. Влезла – и все испортила!

– Мне так кажется – наоборот.

– Кажется – креститься надо! А твое умничанье всех уже достало. Кто тебя просил про фамилии трепаться? Чего ты добивалась?

– Да ничего, просто рассказала, что знала. Чего тут обижаться?

– Ты опять не догоняешь?

– Да догоняю я всё! Только это же ерунда полнейшая – внебрачный там или нет. Подумаешь! Ты, может, голицынских кровей – разве не здо́рово? Другая бы радовалась, а ты губёшки надула.

– Вот и видно, что ты сдвинутая! Не можешь уразуметь, что такое внебрачные дети. Если так любишь историю, могла бы и знать, как их в старину называли.

Я открыла рот, но на этот раз запнулась, не зная, что ответить. Про это ведь и мы с Лизой толковали. Так что в чем-то Альбинка была права.

– Ну, за это прости – не подумала.

– А о чем ты вообще думаешь! Сперва делаешь, потом головенку скребешь. Ты и прощения это попросишь не здесь, а перед всем классом!

– Да что ты такое говоришь! – я фыркнула. – Еще и на коленки прикажешь встать?

– И встанешь, не сомневайся!

– Ну ты и стерва! – возмутилась я. – Вот правда, хотела потолковать с тобой по-человечески, а не выходит. Таких только ремнем да розгами можно учить.

– Может, попробуешь? – Альбинка растянула губы в нехорошей улыбке.

– Что, прямо здесь? – я даже по поясу рукой провела – жаль, ремня не было. Но и спускать Альбинке всю эту грязь не хотелось. Вервитальевна, конечна, та еще училка, но шантаж – это всегда подло. – Значит, мечтаешь поставить меня на колени?

Я сделала шаг, и Альбинка немедленно отступила. Но не испугалась, что сразу меня насторожило. На лице ее застыло напряженное нетерпение. Она словно ждала чего-то. И в следующую секунду я услышала далекий-далекий перестук приближающихся шагов. Кто-то бежал сюда – и не один.

Я даже поразилась собственной глупости. Альбинка ведь не просто со мной откровенничала – она меня грамотно забалтывала. Чтобы толстая Сонька успела вызвать подмогу. Все-таки эти дела у них Альбинка отладила отменно. Спору нет – командирские задатки в ней были, и пакости задумывались многоходовые – с возможными вариантами, с отлаженной связью. Понятно, что Сонька за забором не дремала. Толстая-то она толстая, но без сотика не ходила. А вот я про сотики напрочь забыла – уверилась в том, что Альбинка одна-одинешенька.

Размышлять долго я не могла. Уже через минуту-другую меня возьмут в колечко – и начнется.

В самом деле ведь поставят на колени – толпой-то несложно! Я настолько разозлилась, что прямо ошпарила Альбинку взглядом. Вспыхнуло дикое желание ухватить ее за волосы и оттаскать как следует, пока не набежала вся свора. Или взять в заложницы, как в фильмах. Только это ведь тоже не лучше шантажа…

Я метнулась к дыре, но там маячила ухмыляющаяся физиономия Соньки.

– А ну сгинула! – я взметнула ногу.

Сонька пропала. Альбинка заинтересованно смотрела – наверное, гадала, повторится ли прошлый фокус. Но ни пинать Соньку, ни испытывать судьбу я не собиралась. С этой стороны и с той меня однозначно ждало поражение, и потому, с разбега закинув ступню на торчащую из пролома арматурину, я подпрыгнула и ухватилась за кромку забора. Подтягивалась я не ахти как, но тут силы нашлись. Немного обтерла живот и колени, но уже через несколько секунд сидела на заборе. Теперь встать, пробежаться до гаражиков – и я снова на крыше!

– Ну что, лезем за мной, отважные? – крикнула я сверху.

Отсюда, с высоты, я уже прекрасно видела не только растерянную Соньку с разъяренной Альбинкой, но и подбегающих девчонок. Не так много – всего-то четыре, но мне бы, наверное, хватило.

И пригнули бы, и красоту попортили.

– Не сейчас – так потом достанем! – пригрозила Альбинка.

– А чего откладывать? – я насмешливо поманила ее рукой: – Лезь сюда, и потолкуем. Или без своей гигантши не можешь ничего?

Все они уже толпились внизу – раскрасневшиеся, злые. Теперь их и девчонками называть было странно. Я с сожалением подумала, что превращение в зверей происходит проще простого.

– Ну так что? Слабо́ один на один? Давай скажи при свидетелях, кто ты есть. Зассанка или нормальный человек? Хватит духу ответить за свои поганства? Или ты действительно не Голицына, а просто Лицына?

Альбинку прямо перекосило.

– Завтра! – звонким голосом отчеканила она. – Завтра в школьном подвале будем драться. Один на один.

– Вау! Какие мы храбрые! – я развела руками. – И наверное, приведешь за собой всё свое войско?

– Они вмешиваться не будут, даю слово.

– При любом раскладе?

Альбинка все-таки на секунду замешкалась, но тут же пересилила себя:

– Не трясись, я сама с тобой управлюсь.

– Вот и славно. – я обвела собравшихся суровым взором. – Вы все слышали. Это будет честная дуэль – без подлянок и пакостей. Альбинка поклялась, я ей поверила, и вы тому свидетели.

Глава 17. Привет, форумчане!

Нет, никакого торжества я не испытывала. Наоборот, чувствовала себя так, будто в рюкзак мой наложили свинцовых кирпичей. Жизнь крутилась по кругу, заставляя наступать на одни и те же грабли. Страхи летнего лагеря, схватка с Пулей – всё повторялось с удручающим постоянством. Судьба словно хотела меня чему-то научить, а я, дурында такая, никак не училась.

А ведь то давнее состояние я отлично помнила, и было в нем всё: отчаяние, страх и даже аффект, о котором любят говаривать в судейских процессах. Но только аффект – это полная невменяемость, а я оставалась вменяемой. Более того, я и восторг ощущала – вполне волчий. Мне нравилось воевать с сильным противником, а ведь толпа – она всегда сильнее. Только почему так выходило, что толпа вечно грудилась на той стороне, а я на этой? Почему столь легко и просто люди перетекали к таким выдрам, как Альбинка и Пуля?

Может, все они выбирали более сильный мир? Или более правильный? Но ведь Стаська-то от меня не ушла и Катюха осталась верной подругой. Тогда в чем же дело? Может, действительно, все складывалось таким образом, чтобы оставить меня одну и раскрыть какой-то изъян в моем характере?

Ото всех этих мыслей голова начинала зудеть, и я тупо сидела над уроками, пытаясь решить какую-то пустяковую задачу по химии. Формулы, валентность, реакции замещения и разложения – нет, школьные знания в меня решительно не лезли.

После прочтения «Таинственного острова» я ждала химии как манны небесной, надеялась узнать все про окружающий мир: из чего варят мыло, что превращает древесину в бумагу, как изготавливают стеклянную и пластиковую тару, но вместо этого получила нечто иное. Я и географию когда-то обожала, с малых лет погружалась в историю, с замиранием разглядывала папины астрономические атласы. Но вот в школе со всеми этими замечательными предметами отчего-то стали возникать проблемы. То же самое творилось с биологией, с информатикой, с русским языком и даже с физкультурой, на которой я как-то попыталась объяснить преподавателю, что качать пресс без специальных валиков под поясницей опасно. Я даже чертежик ему набросала, где первые копчиковые позвонки испытывают космические перегрузки, в результате чего получаем переклинивание позвонков и первые предпосылки для грыжи. Конечно, в молодости это терпимо, но позже всех начинает крючить. А из-за чего? Из-за таких вот невидимых травм. Но физрук даже не понял, о чем я говорю. И тоже посоветовал не умничать.

А разве я умничала? Мне позвоночники одноклассников было жалко – и свой собственный, если честно. Но по всему получалось, что лучше терпеть и помалкивать. И на глупости чужие закрывать глаза, и на подлости. Иначе свихнешься и снова окажешься в одиночестве.

Мысленно я приуныла: вот так выбор! И тут кранты, и здесь невесело. Короче, полный абзац. Или тупик, в котором я уже дважды побывала. Но из тупика-то я выбралась! Может, и в жизненных лабиринтах предусмотрены свои тайные переходы и узкие лазы? Только вот как протиснуться между плохим и хорошим? Как остаться при этом самой собой?

В одном из порывов откровения папа мне разъяснял: «Людей нельзя делить на плохих и хороших, они разные. И специалисты повсюду тоже разные. Возьми любой коллектив – завод, больницу или хоть вашу школу, – и везде будет одна и та же петрушка. Десятая часть – отменные профессионалы, энтузиасты и мастера, еще пятая часть – добросовестные трудяги, которые более или менее стараются подражать профессионалам, еще процентов сорок – инертная масса, работающая абы как, от звонка до звонка. Этих уже нужно контролировать, иначе пойдет брак. Но худшее – это оставшийся агрессивный балласт. Он есть везде и всегда, и избавиться от него практически невозможно. Проще смириться и не упускать из виду».

Тогда мне показалось это вполне разумным, а сейчас… Сейчас мозги мои перекрутило двойными и тройными узлами. Я совсем запуталась. Потому что в балласт попадали люди вроде Юрия Николаевича и нашей Ии Львовны, потому что все добросовестные трудяги обычно оказывались в стороне, абсолютно не реагируя на происходящее, потому что в искомый балласт, судя по всему, угодила и я. За собственное мнение и дикие выходки, за нежелание становиться на колени…

Покончив с уроками, я вспомнила о возвращенном родителями роутере, и настроение мое вновь улучшилось. Потому что и впрямь случилось примирение. Нет, прощения у меня, конечно, никто не просил, но папа подарил супермощный фонарь для пещер, заряжаемый от сети, вместе со мной пощелкал кнопкой, радостно потрепал по голове. Ну а мама купила набор с тональными помадками, чтобы я могла закрашивать все свои многочисленные синяки и ссадины. Сама же мне и обработала царапину на руке. О школе не было сказано ни слова, но главное – меня снова любили, и этого было достаточно.

Включив компьютер, я быстро проверила почту, привычно пробежалась по излюбленным сайтам. Ничего особо воодушевляющего в мире не случилось. Под аккомпанемент политиков мир голодал и воевал, показушничал на чемпионатах и олимпиадах, заваливал покупателей очередным ширпотребом и трепался на самые ничтожные темы.

Само собой, пакостили напропалую боты, рассылая тысячи фейков и спамов, но с этой братвой практически не боролись. Мудрые политологи давно объяснили почему. Фейк, вброшенный в сеть, подхватывается прессой, печатается и легко становится фактом. Все тупо и просто: формула превращения фейка в факт разрешалась в несколько кликов. Кому-то это было нужно, а значит, зачем с этим будут бороться?

Сводки с фронта я смотреть не стала – знала, что ничего там хорошего нет. Вместо этого пробежалась по музыкальным новинкам, но тоже совершенно напрасно, поскольку ничего не нашла – ни единой заводной мелодии. С тоски-печали завела свою классическую шарманку: Шопен, Рахманинов, Лист, Чайковский… Под музыку немного расслабилась. Ведь умели же играть люди! И сочиняли круто. Куда все подевалось? Конечно, и сейчас всплывали интересные голоса вроде Налича, той же Сургановой, Волчкова, Есениной, но было их чудовищно мало.

В голове дзенькнул звоночек: я вспомнила о школьных отзывах. Евдокия Лопухина и Степан Глебов – так, кажется… Я скоренько пробежалась по историческим страничкам, отыскала самые проверенные, полистала форумы. Думала, минут за пятнадцать управлюсь, но не получилось. Тема оказалась до жути интересная. Именно до жути, поскольку жалко было всех разом – и царицу, насильно упрятанную в монастырь, и всех, кто ей пытался помогать. В итоге царь Петр мил-дружка своей бывшей супруги арестовал и засадил в застенок. Там его долго пытали, но Глебов ни в чем не признался и никого не оговорил. Тогда его казнили зимой на Красной площади, на глазах у несчастной Евдокии. Причем казнь была лютая: Глебова посадили на кол, и умирал он в течение полусуток. На него даже шубу с шапкой накинули, чтобы не замерз и промучился подольше. А возле Евдокии стояли часовые, не позволявшие ей упасть в обморок. Я и несколько писем их отыскала, прочла чуть ли не со слезами. Жаль, Юрий Николаевич нам такой урок не успел провести. Скольких вещей мы от него не узнали и уже никогда не узнаем…

Картину Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни» я тоже вывела на экран, внимательно изучила. Петр Первый там сидел на коне и пучил глазищи на казнимых. А ведь неправда! На самом-то деле он сам стоял на эшафоте и вовсю орудовал топором. И сына своего, Алексея, если верить историкам, казнил собственноручно. Совсем как Иван Грозный. И получалась с нашими царями какая-то полная аномальщина! Чем больше крови они пролили, тем больше страниц им отводилось в школьных учебниках. При этом никто их не обвинял и не критиковал – оценивали только по завоеваниям и каким-нибудь лево-правым реформам…

Мне показалось, что от прочитанного я даже как-то немного состарилась. Ну зачем? Почему? Вопросы прорастали, словно ядовитейшие поганки, а я глотала их и понимала, что ответов нет и не может быть.

Все дорожки ведут в Рим, и с истории я, разумеется, перебралась на свои излюбленные площадки. Не мудрствуя лукаво, сразу зашла на «Шанхай-трэш». Там, конечно, хватало беспредельщиков, но где их сегодня нет?

«Внимание! Мне 20 лет, а я уже олигарх! А все потому, что однажды купил диск и просмотрел видеокурс…»

Я раздраженно шевельнула носом. Подумала, что это у меня стало вроде нервного тика. У кого-то веки дергаются, а у меня – нос. С годами морщины пойдут – и всё из-за таких вот идиотских объявлений. Еще и фото какого-то хомячка в джинсовом прикиде поместили – разумеется, на фоне «хаммера». Это он, видимо, на следующий день купил – сразу, как чудо-диск просмотрел. Хотя вот Вадим наш в такие вещи вполне верил. Он и на бирже играл, и на курсе валют крутил свои кошельки, тупо перебрасывая денежки туда-сюда. Следил за событиями, за нефтяными котировками и снова перебрасывал. За один вечер, по его словам, смог заработать чуть ли не полтора ляма! А потом поставил всё на рост доллара – и проиграл. Но все равно кое-что осталось – мелочишка тысяч в двадцать. Хорошая такая мелочишка! Я, правда, и в это не верила. Вадик – парень с фантазией. Все его космические заработки следовало делить на разумные коэффициенты – скажем, на сто или лучше на тысячу.

Перепрыгнув разом через пару скучных страниц, я снова споткнулась. На пути выросла преграда из широченной рекламы:

«Не пропустите!!! Платные занятия по льготным ценам! Только у нас – для будущих звезд шоу-бизнеса: „Танец живота для девушек“, „Суперстеп“, „Стрип-дэнс“, „Ушу-панда“, „Стрип-пластика бедер“, „Фитнес-Леди“, „Леди дэнс“…»

Здесь же курсы официанток, гарантированная работа…

Мне стало обидно за девчонок, которых рассматривали только как танцовщиц и официанток. Парням, значит, на биржах штаны протирать да на «хаммеры» зарабатывать, а девочкам – исключительно на сцене животами вертеть да подносы разносить. Нашли обезьянок!

Объявления наконец-то закончились, последний рекламный мусор я разгребла небрежными кликами. Открылась привычная и милая сердцу говорильня:

«Ходили в Зоб с Гансом. С фонарями и веревками. Хотели проверить слухи про психов. Их будто бы в клетки энкавэдэшники запирали – лекарства на них испытывали. Но мы клеток не видели. В подвале мокро и грязно, так что походили по перваку, на второй этаж даже не лазили».

«Какие психи? Охренели? Это была нормальная БОЛЬНИЧКА. В 2000-м ее на капремонт прикрыли – в итоге получилось ЗБ».

«А кто ее поджег-то, если не психи? Чего она такая черная?»

«Я тоже слышал про психов. В северном крыле была вроде специальная лаборатория. Ледяные ванны устраивали, лоботомию, электрошок, прочую жуть. А еще буйных пристегивали к стульям-кроватям на весь день. Поневоле свихнешься. Для психов были еще зеркальные комнаты. А отдельные палаты выкрашивали в кричащие цвета – желтый, черный и так далее».

«Да вы сами, по ходу, буйные с вашими фантазиями! Говорю же – это была нормальная больница! У меня дядька там лечился, и брату в детстве фурункул вырезали. Это еще до 2000 года. И не было там никаких психов!»

«А пожары откуда? За три года – 70 пожаров!!! Это по официальным сводкам».

«Не, реально, кто пожары устраивает? Сдурели совсем?»

«Это всё скины с нарками, кому больше-то?»

«Фигня! Просто психи с того света приходят и поджигают. Их там два мильёна померло».

«Вы там с головой, вообще, дружите? Я в ЗБ сто раз ходил, в подвалы спускался. Нет там никаких клеток! И психов никогда не держали».

«А как насчет хронокомнаты?»

«Комната времени, судя по всему, есть, но мне, если честно, не попадалась. Вот „Корону“ видел своими глазами. „Крылья“ мой дружок тоже на сотик фоткал. И „Кулак“ тоже снимал, даже экспериментировал с ним. Но с хронокомнатой непонятки, не ясно, где ее искать. Одни говорят, в подвале, другие – на третьем этаже и возле галереи. Только возле галереи всё напрочь сгорело! Какая там хронокомната! Про „музыкальные шкатулки“ тоже много чего слышал, но как проверить-то?»

«Мне рассказывали, что в прежние годы там палаты роскошные были, оборудованные радиоточками. Шик по тем временам! Мои знакомые в одну такую комнатуху зашли, а радио – бац! – и само заиграло! Они чуть не поседели. Главное, пошла передача из того еще времени – советская, значит, когда у нас СССР был».

«Может, это запись старая такая? Или развлекался кто?»

«Да это у вас глюки, по ходу, гы-гы!»

«Ага, меньше травки курить надо!»

«А я бы хотела туда!»

«Дак вставай на ходули – и пошли, чо мешает-то?»

«Надо знать куда, а я не знаю…»

Я нахмурилась. Про радиоточки на форумах инфы еще не было. Про зажигающиеся плафоны – да, проскакивало, но про „музыкальные шкатулки“ говорили самые общие слова. И вот впервые кто-то услышал и что-то такое сообразил.

Не то чтобы я чего-то испугалась, но стало почему-то неприятно. Точно про твою сокровенную тайну узнали посторонние. А тут еще и в инет выложили – считай, выставили на всеобщее обозрение. Конечно, большинство не поверит и пропустит мимо ушей, как ту же байку про клетку для буйных, но все равно. Лично я предпочла бы, чтобы баек про ЗБ было меньше.

«Але, зобманы! Кто гулял по лестнице Мёба? На прошлой неделе нам ее показать обещали. Какие-то блог-гот-сталкеры. Говорили, по ней поднимаешься – и оказываешься на том же этаже. Спускаешься – та же фигня. Хуже всякой хронокомнаты – петляешь, пока ноги не отвалятся. Мы повелись, пришли, а сталкер-готов нет. Где вы, откликнитесь! Мы вас, козлов, весь вечер ждали.

А потом приехали менты и разогнали всех».

«Правильно разогнали, гы-гы-гы! Лестница-циркуль – такая же лажа, как и хронокомната!»

«Да вы там все спайса перекурили!»

«Спайс – это для таких, как ты, а лестница Мёба реально существует. Знаю точно троих пацанов, что по ней ходили в разное время. Только она не всегда проключается, в этом вся фишка. А расположена между чердаком и пятым этажом в центральном блоке. Если пройти по крыше до центрального чердака, спуститься по кабелю (кто не боится), там эта лесенка и будет. С виду – самая обычная, но если проключается, то гоняешь по ней вверх-вниз и всегда оказываешься на одном месте. Короче, полный абзац! Всем советую».

«Другим советуй! Фуфлёж полный! Тоже там был миллион раз, никакого Мёба не заметил. Куда идешь, туда и приходишь. Присоединяюсь к предыдущим советчикам – меньше спайса надо кушать!»

«А я бы сбегала. Кто-то из 5-й гимназии сегодня туда собирается? Часика в четыре? Возле центрального?»

«Сдурела? Возле центрального камеры и ментовские засады. Нас там постоянно ловят. Еще на штрафы сажают».

«Все зондеры – гестапо! Зондеров в зону! И сатанистов туда же!»

«Бли-и-ин! Скоро ваще никуда не сунешься! Это все после той лошары, что с чердака брякнулась. Вот и понатыкали камер. Кто маякнёт – сразу зондеркоманда мчится. Могут и дубинками отфигачить».

«Нас фигачат, а нам по́ фиг!»

«Привет всем, зайчата! По ходу, прижали ушки? Дубинок с видеокамерами испугались? Да там реально камер всего три штуки – у центрального входа, на третьем этаже и в галерее. Была еще четвертая, но ее уже кто-то из наших раскурочил. Короче, с другом нарочно мимо камер на днях шелестели. Потом на втором залегли, часа полтора ждали. Никто не приехал. Так что всем зайчигам наше аюшки! Запасайтесь памперсами!»

«Понятно, им небось запарило кататься по каждому пустяку. Зондеры – тоже люди, пить, спать хотят. И насчет дубинок преувеличение. Не будешь борзеть, поговорят и отпустят. Нормальные мужики. Им тоже по шапке накидают, если кто разобьется».

«А мы все равно будем ползать и разбиваться. Потому что по́ фигу!»

«Да вы чо-о-о! Офонарели? Костян недавно просел – это разве не зондеры? Его неделю в КПЗ чморили, ребро сломали. Короче, кирпичами их надо, и камеры все посковыривать. Подогнать толпу побольше – и не тронут».

«Чо-то храбрых развелось! Умный такой – сам и организуй флешмоб. Только чтоб на баррикадах первый был, не прятался. А то только в сети геройствуете. Задолбали такие советчики…»

«А ты, гляжу, храбрый, уже с кишками в землю зарылся. Может, лопату дать?»

«Не лопату, а лопатой! По хребтине обоим. Не форум, а трэш сплошной. И кстати, свежая инфа по Костяну. Я с ним знаком лично и знаю, что ребро он сломал как раз в ЗБ. Он ночью ходил – вот и провалился в ямину, треснулся там о сваю, ну и сломал. А зондеры его, наоборот, вытащили и в больничку свезли. Вот там он неделю и провалялся. Придурки!»

«Не́ фиг ночью было ходить. Или фонарь бери!»

«Да ты, по ходу, и днем туда забоишься!»

«Прикалываешься? Я там несколько ночей шарился, пока ты здесь штаны протирал. Не веришь – пошли вместе. Прямо сегодня в подвал и спустимся. Железно дождусь. Только не у централки, а возле ворот. А туда надо через пролом – и безопаснее, и короче».

«Эй, я точно пойду! Во сколько у ворот-то?»

«Много – нельзя. Оптимальная группа – не больше трех головоногих. Пройдем до приемного покоя, там спуск в бывшую раздевалку и вход в тоннель. Оттуда сразу две ветки – в морг и еще куда-то».

«Ваще жесть! Ты там трупака в коляске не видел? В кровище весь такой, страшный! Если видел, так это был я. Гы-гы-гы!»

«Чо за дебилы лезут с комментами? Ты в школе своей гогочи, придурок! А в реальный морг проход затоплен. Это проверено. И в трупомойке тоже нет никаких трупов. Коляску видел, клетку тоже, но это все обычная рухлядь».

«Опять лоханулись, следопуты! Затоплен проход в прачку, а в морг проход замурован. Прямо поражаюсь: никто ни фига́ не знает, а треплются».

«Всем привет! Я про засады. Их уже и внутри устраивают. В четверг ходили в ЗБ, и в очередной раз не повезло: пришли не в то время и не в то место. Короче, поднялись на крышу с главного входа, а там резко выбегают менты и крутят нас. Потом отделение и штраф. При повторе грозили на учет поставить. Такие печальные новости».

«Ага, а еще говорят, что в ЗБ у главного входа нарки толкутся! Это что же выходит? Я, значит, тоже нарк???»

«Нарков на кол – запарили! Из-за этих придурков нормальных ребят кошмарят и ЗБ прикрывают. Между прочим, нарки туда реально не ходят! Потому что боятся – и правильно делают. Там их сжует, как в мясорубке».

«Это ты у Стругацких вычитал? В какой еще мясорубке?»

«Подскажите, где находятся „Крылья“? Бываю часто, ни разу не встретила. Слышала, что с ними можно в транс улететь».

«И улететь, и залететь, сеструха. Реально грю. Пиши в личку – могу и без крыльев помочь, гы-гы-гы…»

«Самое крутое в ЗБ – подвалы. Все кругом туману напускают, про морг трещат, а в реалиях ни „Крыльев“ не видели, ни „Короны“. Про хронокомнату с „музыкальной шкатулкой“ даже не говорю».

«Про подвалы подтверждаю – особенно заваленный горизонт, там на минусняке охренеть сколько всего. Надо только по воде и в темноте чапать. Примерно по колено, а местами по пояс».

«А крысы там есть?»

«Есть, но не до фиги́ща, как болтают некоторые. И размеры обычные».

«Обычные – это с кошку?»

«С лошадь, гы-гы!»

Вся эта болтовня изрядно утомила. Я стянула наушники и сразу расслышала голоса на кухне. Значит, снова кто-то пришел в гости, и если меня не позвали, скорее всего, это были дядя Витя с дядей Борей. Я состроила в настольное зеркальце свирепую рожу. Чем заканчиваются такие посиделки, я знала прекрасно. Именно поэтому дядю Борю я давно и тихо ненавидела.

Глава 18. В дыму галлюцинаций

Нет, правда, подобные визиты мне давно уже не нравились. Во-первых, кухня занята, а во-вторых, они постоянно спорили.

Дело в том, что, работая в МЧС, папа мой всегда ненавидел кровь и голосовал обеими руками за мир и дипломатию. Дядя Витя, полковник в отставке, напротив, был ярым сторонником могучей армии и превентивных войн. Чтобы, значит, не ждать, не уговаривать и не подставлять по-толстовски правую щеку. Напротив – атаковать по-суворовски быстро и гениально, а уже потом обсуждать мирные условия с новых завоеванных позиций. Примерно так рассуждал дядя Витя, и они сцеплялись с папой, как пара драчливых медвежат.

Только я уже давно заметила: если они сидели вдвоем, тема войны поднималась редко, а если даже затрагивалась, то это действительно напоминало спор. Но стоило появиться у нас дяде Боре – и начинался бедлам, вроде того, что спровоцировала я на уроке истории. Разговор доходил до криков, до выпадов, то один, то другой покидали кухоньку, нервно потирая виски и грудь. Дядя Витя выходил покурить, папа же глотал валерьянку. Дядя Боря никуда не выходил и, оставаясь на кухне, уверенным тоном объяснял расстроенной маме, в чем именно не правы его коллеги – как тот, так и другой.

Не помню уж, когда именно, но однажды до меня дошло, что именно дядя Боря являл собой первопричину ссор. Пикируясь со спорщиками, он умело подначивал одного, поддерживал другого, а через минуту снова менял позицию. Ну а называлось это… Провокатор!

Да, да! Именно такое слово всплыло у меня в мозгу. Он сталкивал их лбами, получая от этого несомненное удовольствие. Может быть, делал это не вполне осознанно, но ситуации это не меняло. Я-то прекрасно слышала, как он заводил своих коллег, и сразу представляла себе, как нечто подобное происходит на всем земном шаре. Один монарх-президент хихикает в сторонке, остальные сплетаются в бессмысленной и кровавой схватке.

И тогда же, впервые додумавшись до «провокатора», я взорвалась, как маленькая бомба. Внутри себя, понятно, но это ничего не меняло. Что-то нужно было предпринимать, а что именно, мне было неведомо. И я поступила совершенно по-варварски или по-скифски, не знаю… Зашла на кухню за тарелкой горячего супа, налила себе порцию и, «неосторожно» споткнувшись, пролила это варево за шиворот дяде Боре. Вот было шуму-то! К боли дядя Боря оказался совершенно непривычен, еще и рубашку ему испортила. Короче, досталось мне на орехи. Но я все равно была довольна. Споры в тот вечер утихли, а наказанный «провокатор» спешно эвакуировался домой.

Только есть пословица – про «горбатого» и «могилу», и уже через пару недель дядя Боря вновь нарисовался в нашем доме. Меня в тот вечер попросили сидеть в своей комнате и не высовываться. Да я и сама не хотела видеть этого человека. К сожалению, спорили они так громко, что никакие двери не спасали.

Вот и сейчас до меня очень скоро донеслись знакомые крики.

– Твой мир – это когда грохочет и взрывается где-то в другом месте. Тут тихо, тепло, а там огонь и кровь. Только война – она всегда на коне и скачет где придется. Сегодня там, а завтра здесь, – убежденно говорил мой отец.

– Знаем, знаем, лучшая защита от логики – невежество, – парировал дядя Витя. – Сидим, не высовываемся, авось мимо пройдет-пробежит. Только мимо все равно не получается. Спроси у своей жены, она подтвердит: если есть рана, ее надо зашивать. Шепотками да дипломатическими уговорами тут не обойдешься.

Но мама не желала вставать на чью-либо сторону и честно пыталась переключить мужчин на иную тему, принимаясь рассказывать про свою медицину, про особо интересных больных, про недостаток отечественных медикаментов.

– Представьте себе, сейчас вместо обычных одноразовых шприцев выдумали шприцы-ручки, шприцы с защитной системой иглы – и все только для того, чтобы цены впятеро поднять. Я понимаю, если бы уколы стало делать проще, но всё ровно наоборот! Люди не знают, как ими пользоваться, дорогие лекарства проливают…

Я прямо видела, как она это говорит. Не для себя и не для того, чтобы пожаловаться, а намеренно уводя от опасной темы.

– Или взять шприцы для инъекций больным сахарным диабетом. Там иголочка-то вот такусенькая, и корпус мелконький, а цена вдесятеро больше цены обычного шприца. Потому что производители знают: тот, кто зависим от инсулина, все равно купит за любые деньги. Разве это не подло?

– Это рынок, дорогая моя! – смеялся дядя Боря. – Человек человеку волк, а коммерсант человеку – и того хуже. Надо же на что-то кормить армию, штамповать пушки и танки…

Все возвращалось на кру́ги своя, и, закрывая глаза, я скрежетнула зубами. Дядя Боря был неисправим. Во всяком случае, одной тарелки супа ему явно не хватило. И лишний раз я пожалела маму, которая ездила в свои таинственные командировки, как некогда ездили наши военные советники в Испанию, возвращалась оттуда жутко уставшей, с новыми морщинками на лбу и у краешков губ. Я это точно подметила: чем дольше длилась командировка, тем глубже становились морщинки, а однажды разглядела у нее седой волос, который мы тут же вырвали.

Зачем они приглашали дядю Борю? Этого я не ведала. Ладно, дядя Витя – он еще со школы с папой дружил: вместе на рыбалку катались, в волейбол играли. А дядя Боря был просто папиным коллегой, товарищем по работе. Но вот прилип, как репей! Понравился ему, видите ли, наш чаёк!

Я снова стала ломать голову над тем, что бы такое устроить, чтобы этот тип к нам больше не заглядывал. Может, не суп, а что погорячее на него выплеснуть? Или в сумку петард подложить? Но тоже не годится: будут ожоги, еще и в суд подаст. Не садистка же я полная. Тут хитрее нужно, и чтобы без травм. Однако гуманные решения в голову никак не шли, и, взяв листок, я стала выводить на нем графическую абстракцию. Это методика есть такая – «поиск идеи» называется. Чертишь ручкой и красками по листу, и в какой-то из моментов изо всей этой черкотни вырисовывается вдруг образ истины.

Вот я и начала черкать – изобразила воробья, ежика, потом волка из мультяшки, трехголового дракона, который одновременно поедал всех троих, а после Ивана-царевича с рогаткой и палкой. Вокруг изобразила лес и тут же его подожгла. Дым заволок маленькую поляну, укрыл чешуйчатого дракона, размыл личико Ивана-царевича. Я настолько увлеклась, что не заметила, как в горле моем запершило, а глаза сами собой заслезились. Дым со страницы поднимался столь явственно, что я выскочила из-за стола. Правда, и стола уже не было, а были кирпичные своды и темные, покрытые сажей стены. Что-то похожее на коридоры ЗБ. только откуда дым?

Я услышала треск и с запозданием поняла, что горит южное крыло ЗБ, – именно оттуда тянуло гарью. Пожары я видела много раз и полыхающее ЗБ видела, но всегда это происходило несколько иначе: я стояла где-нибудь в стороне и наблюдала.

А сейчас… Сейчас я была внутри здания, и, судя по всему, на самом верхнем этаже. И совсем рядом бушевало пламя. Это было удивительно и страшно.

Осторожными шажочками я двинулась навстречу огню. Еще и под ноги следовало смотреть, чтобы не угодить в очередную «промоину». Но света было достаточно: «мертвые» плафоны на этот раз горели вдоль всего коридора, и подобное я наблюдала впервые! Раньше они только мигали или загоралась какая-нибудь одна лампа, а вот так, чтобы все сразу, такого еще не бывало.

Глаза продолжали отчаянно слезиться, но я продвигалась дальше и дальше. Слева и справа поочередно прорастали тени, но не на стенах, а прямо на дымном мареве, и невольно припомнилась песня в исполнении Сургановой на стихи Бродского – стихи, которые я раньше совершенно не понимала.

Неужели не я, освещенный тремя фонарями,

столько лет в темноте по осколкам бежал пустырями

И сиянье небес у подъемного крана клубилось?

неужели не я? что-то здесь навсегда изменилось.

А сияние и впрямь клубилось – уже не от фонарей, а оттуда, из клокочущего огненного зева. Я услышала голоса и надсадный кашель. В дыму суетились фигурки людей. Пожарные? Не похоже. Неожиданно последовала вспышка, напоминающая взрыв, куски камней просвистели над моей головой. Люди, не сговариваясь, бросились на землю. Чёрт! Это были не пожарные! Какие-то мужчины с оружием, в грязном камуфляже и люди в гражданском, тут же среди них находилась и маленькая девочка. Их расстреливали, а они падали, жались к стенам, перемещались от одного окна к другому и били из автоматов. Запоздало на меня накатил грохот разрывов и близкой стрельбы. А еще я услышала плач малышки…

«Сюда! – закричала я во все горло. – Сюда идите!»

Умолкла девочка. Она первая меня разглядела, начала показывать в мою сторону пальцем, потом дернула за рукав ковыляющего мимо бойца. Мужчина, а точнее, молодой парень повернул голову. Дым мешал ему разглядеть наш коридор, и он мучительно щурился. Я сделала несколько шагов, но нечто вязкое и упругое не пускало меня дальше.

И тогда я снова отчаянно замахала руками:

«Сюда! Сюда!»

Далекие фигурки замерли, все большее количество голов оборачивалось в мою сторону. А потом они двинулись ко мне. Тот, кто хромал, еще и потянул за руку девочку. А может, это малышка взяла его на буксир – помогала держаться на ногах.

Всего-то минута – и они вышли из-под обстрела. За спинами их по-прежнему рушились каменные своды, брызгами разлетался огонь, но маленький отряд был уже в безопасности. Дым постепенно редел, и шаг за шагом лица их все яснее проступали из сизых облаков. Теперь я уже видела: раненый боец был и впрямь молодой, почти юноша. Только лицо у него напоминало лицо кочегара из фильма – темное от копоти, с яркими изумленными глазами. А еще он улыбался – немного робко, но все равно очень по-доброму. Они приближались, а меня странным образом уносило от них, словно включилось обратное течение реки, и я ничего не могла с этим поделать. Юноша, что прихрамывал, в отчаянии замахал мне рукой. Он сильно щурился, словно терял меня из вида, и это казалось обиднее всего. Из последних сил я сделала шаг, но ноги мои тут же провалились в пустоту. Должно быть, это ЗБ подсунуло мне очередную напасть. А может, намеренно возвращало на прежнее место.

Стремительное падение… Удар! Но почему-то не сильный, почти безболезненный. Я ошалело вертела головой и ничего не понимала. Родные обои, книжные полки, картинки на стенах. Я снова сидела в своей комнате на стуле, а передо мной лежал листок с клубящимися почеркушками.

И тут же скрипнула дверь, в комнату заглянула мама. В руках она держала кувшин с морсом и тарелочку с заливным.

– Не спишь? Я тебе поесть принесла. – она зашла в комнату и настороженно принюхалась. – Ты что, курила?

– Еще чего! Ты же знаешь, я ненавижу табачный дым.

– А почему запах такой нехороший? Будто гарью пахнет?

– Наверное, из окна тянет. – я оглянулась на форточку – та, по счастью, оказалась открытой. – На соседнем балконе кто-то курит – вот и надуло.

Мама снова принюхалась, на мгновение лицо ее странно переменилось. Она даже глаза прикрыла.

А я чертыхнулась про себя: кого провести вздумала! Запах горелого ни с чем не спутаешь, а уж мама моя пороховых газов успела нанюхаться в своих командировках.

– Это не табак, – тихо произнесла она. – Это…

– Костры кто-нибудь жжет, – торопливо сказала я. – Во дворе. Я, кажется, видела уборщиков – мусор, опавшие листья…

Мама вновь распахнула глаза, поглядела на меня растерянно.

– Может, и так… На́ вот тебе, подкрепись.

– Ага, давай! Люблю заливное. Дядя Боря еще не ушел?

– Догадливая ты моя!

– Значит, пока не высовываться?

– Почему же, высовывайся, только осторожно.

– Они что, опять спорят?

Мама вздохнула:

– Мужчины без этого не могут. Ну да ничего, посидят поболтают и разойдутся. Ты уж потерпи.

Она приблизилась и склонилась надо мной. Наверное, соскучилась за время ссоры. Откинувшись назад, я порывисто обняла ее и чмокнула в щеку. Она стала гладить меня, и мы всё-всё поняли друг про друга без слов. Мама и дочка, связанные узелком, который не под силу было разрубить никакому Александру Македонскому и никакому дяде Боре. Одного мама не знала – что я не только радуюсь примирению, но еще и прощаюсь с ней. Просто на всякий случай. Перед завтрашней дуэлью.

Глава 19. Виват Фархад!

Нет, умирать я совсем не собиралась, но, знаете, есть такой феномен: женщина в интересном положении вдруг принимается грызть мел, других тянет на яблоки, соленые огурцы или вовсе на какой-нибудь барбарис. Стресс заедают сладким, горе запивают горьким – и так далее. Вот и у людей вроде меня перед близкой опасностью появляются самые неожиданные желания.

Тот же сосед, неотвратимо уходящий из этого мира, прямо с утра выбредал на улицы и смотрел, смотрел вокруг жадными глазами, впитывал в себя небо и сотни ранее незамечаемых образов. Он даже руки свои разглядывал, словно видел впервые. А еще без конца гладил кошек, кормил хлебными крошками голубей с воробьями, замирал возле детских двориков, с придыханием наблюдая за галдящими детьми. Возможно, тоже мечтал о каком-нибудь пустяке вроде нектарина, холодца с сыром, жирной селедочки. Чтобы набить живот, словно тугой барабан, и поваляться часок-другой под солнышком.

Так и у меня перед дуэлью с Альбинкой возникло желание налопаться чего-нибудь фруктово-ягодного. Черешня, к сожалению, отошла, но хватало другой вкуснотищи – тех же дынь с арбузами, яблок с персиками, мандаринов, авокадо. Поэтому я и отправилась на рынок.

Во дворе привычно огляделась, не караулят ли часовые Альбинки, помедлила, собираясь с мыслями. Пока вспоминала да гадала, не забыла ли что, следом из подъезда вышли маленькая Виолетточка и ее толстая, вечно хмурая маменька. Может, потому и хмурая, что толстая, а может, и не было тут никакой связи. Во всяком случае, я совершенно точно знала: с маленькой Виолеттой общаться куда интереснее, чем с ее мамашей. Даже если напрячься и завязать какой-нибудь разговор, уже через минуту станет скучно. В этом плане она мало чем отличалась от большинства тетушек, способных говорить исключительно о кулинарных рецептах, о том, где и какой таится процент сахара с холестерином, о помидорной и цветочной рассаде, о ценах на косметику, на импортные и не очень импортные курорты. Мужчины, кстати, были не лучше домохозяек, поскольку заводили одну и ту же шарманку о футболе, о своих любимых машинах, о свирепых гаишниках и дурных дорогах. Ну а от дорог обязательно перескакивали на политику, о которой судили решительно и авторитетно, зная о ней все до последней буковки. Цезари и Сократы, короче. Все поголовно.

Я, конечно, в такую поголовность не верила и кучу раз пыталась раскрутить взрослых на другие темы – о космосе, например, о физических и психических аномалиях, об экологии. А что? Экология – тема суперважная! Чтобы, значит, люди не мусорили, а боролись за утилизацию свалок и всяких там ядерно-химических отходов, чтобы райские кущи создавались здесь, на этой планете, а не в загробных мирах. И всякий раз на меня глядели как на идиотку. Ни космос, ни мусор, ни аномальные чудеса по большому счету никого не интересовали. Руку к моему лбу, конечно, не прикладывали, но в глазах окружающих обычно читалось одно и то же: «чокнутая». Будь у меня иное имечко, давно бы обиделась, но, вооруженная характером валькирии, я пренахально то же самое думала о них и ощущала горькое сожаление.

В самом деле, что же такое происходит со взрослыми, почему они так глупеют со временем? Почему больше не рисуют и не смотрят вокруг глазами нашего прозревшего соседа? Когда именно происходит эта остановка в развитии? Возможно, в какой-нибудь из тех ненастных дней, когда неожиданно понимаешь, что честность – это обуза, а доброе сердце как-то не слишком способствует денежной карьере? Или когда лучший друг впервые не подает тебе руки́, а от родителей вместо сочувствия хватаешь затрещину?

Как бы то ни было, но однажды этот миг наступает. Бац! – и точно кирпичиком получаешь по голове. Человек разумный превращается в зомбяка из фильмов. И я бы, наверное, превратилась – в те самые дни, когда уехали от меня Стаська с Катюхой. Но спасло ЗБ! Именно в тот роковой месяц произошло мое первое с ним знакомство, и из обычного полусгоревшего здания оно превратилось в островок Робинзона.

Я часто думала об этом, и все сходилось в одну точку – а вернее, в тот день, когда, злая и безутешная, я поднялась по мраморным лестницам, выбралась через чердачный лаз на крышу и вдруг угодила в благоуханные джунгли. Да, да! Не в ту уютную березовую рощицу, что неспешно прорастала из потолочных перекрытий, а в подобие индийского сада, наполненного звоном цикад, пением птиц и ароматом невиданных фруктов. Вконец обалдевшая, я бродила по нему не больше минуты, но этой минуты хватило мне, чтобы возродиться и снова стать прежней улыбчивой Валеркой…

Прежде чем сесть в машину, девочка с удивительным именем Виолетта отыскала меня глазами и помахала ладошкой. Улыбнувшись, я махнула в ответ. Как обычно, Виолу везли на гимнастику. Ей хотелось играть на скрипке, однако, по мнению родителей, гимнастика в наши дни была более перспективной. Гибкая Виолочка совсем не походила на мать – уже и сальто делала, и прыгала так, что любой парень мог бы позавидовать, но все равно мечтала о скрипке. Может, даже играла на ней – во сне и в мыслях. И было бы очень здо́рово научить ее той мелодии, что приходила ко мне перед свиданиями с ЗБ. Виолетта легко бы запомнила и воспроизвела на скрипке. И тогда… Тогда бы отпала необходимость ждать. Приглашала бы Виолетточку, совала ей в руки скрипку – и готово! Прыг-скок в недра ЗБ – и все дела!

Машина гуднула, выгоняя разлегшегося под колесами кота, медленно тронулась с места. Я невольно вздохнула. Виолетта-Виолочка мне нравилась. Добрая, неиспорченная душа с изумрудным взглядом. А еще у Виолочки на щеках и носике красовались крохотные веснушки – манкие и симпатичные.

И фигурка тоненькая, спортивная. Думаю, со скрипкой она тоже смотрелась бы классно! Не хуже Ванессы Мэй. И играть со своей безукоризненной осанкой она могла хоть в мини, хоть в шортиках, хоть даже в самой залатанной дерюге.

Машина уехала, на асфальте осталась непросохшая лужа, к которой немедленно устремились голуби. Ничуть не заботясь о гигиене, они принялись пить грязную воду, полоскать в ней крылья. Выгнанный из-под машины котяра недовольно смотрел на них из травяных зарослей. Тоже, наверное, мечтал по-тигриному выскочить, раскрыть пасть пошире и слопать разом всю стайку. Я мечтала о черешне, он – о голубях. Но черешню уже не продавали, а голуби, конечно, успели бы разлететься, и, решив больше не мучить себя бесплодными думами, я зашагала в гости к Фархаду.

Фархад торговал на «Белке» – уличном рынке, что едва не поглотили хищные новостройки. Если шагать на север от моей родной пятиэтажки (пеленг по навигатору не помню, а азимут – градусов шесть-семь), то примерно шагов через триста этот рынок и располагался. Слева его поджали с недавних пор торговым, смахивающим на огромный аквариум центром, справа притиснули похожим на сундук магазином обуви. Мало того, еще и от дороги оттерли двумя журнальными киосками и павильоном сотовых телефонов. Однако рыночек уцелел. Как я и подозревала, уцелел благодаря хитрецам вроде моего знакомца Фархада.

«Подходи, молодой, висьо-олый, черешни покю-юшай!» – зычно заманивал Фархад вислоухих прохожих.

Лет шесть назад именно такой вислоухой прохожей оказалась и я. И конечно, повелась на «молодую да висьо-олую», и черешню, наспех обтертую его темными пальцами, тоже доверчиво сжевала. А потом… Потом подоспела маменька и, конечно, пришла в ужас. Во-первых, от вида немытой черешни, размазанной на моих губах, во-вторых, от нахрапистости Фархада, уверенно пихающего ей в руки пакет с темно-лаковыми ягодами.

«Сматри, какой дочка висьолый! Губки, зубки – прямо золото! И ты черешни покю-юшай – станешь веселый-веселый».

«При чем тут веселье? Мы, собственно…»

«Ай какой хороший дочка у красивой мамы! – не слушал возражений Фархад. – Чем такую кормить? Лапшой с макаронами? Никогда! Только черешней! Это же ягода вечной молодости! А еще персиками, вишней, изюмом! Сама выбирай – зелень, перец, киви свежий».

Словесный поток Фархад без устали подмасливал и подслащивал, точно зная, что в каждом втором случае это срабатывает. Вот и мы оказались этим вторым случаем. Когда мама, чуть опомнившись, начала лепетать что-то про цену, про то, что мы просто шли мимо, Фархад тут же великодушно отмахнулся:

«Какие цены! Тебе, красавица, даром отдам! Да-аром! Не веришь? У меня стопроцентная скидка. Сто процентов, понимаешь? Вон смотри: у других на лотках совсем другие цены. Атомные! А у меня все вкусное, дешевое. Только для таких, как ты.

Я на людей смотрю – если нравятся, отдаю просто так. И даже на десять рублей дешевле. Еще и выберу самый мед! У дочки своей спроси – понравилось или нет…»

Само собой, я простодушно кивала, подтверждая, что «вкусно».

«Ай какой хороший дочка! – удваивал восторги Фархад. – Такой молодой и уже умный!»

Короче, маме пришлось взять и черешни, и кинзы, и еще каких-то фруктов. Отвязаться от языкастого торговца было невозможно…

А еще через пару лет Фархад уже знал обо мне практически всё. Кроме того, выучился отличать женский род от мужского и почти не путал падежей в разговоре. Правда, ценники у него были всё такие же потешные: «Чиснок свещий», «Аблаки свещий», «Марковь сахарный», «Памидор слаткий», «Тиква» и так далее. Кажется, без ошибки писалось одно-единственное слово – «свекла». Зато и меня Фархад звал уже не молодой-веселой, а исключительно умной-красивой. Наживкой это было еще более завлекательной, и «умная-красивая» дылда, минуя прочие лотки, подплывала только к нему, покупая очередное «задаром». Самое смешное, что все эти годы Фархад надувал меня, как и всех вокруг. Это было маленькое экономическое чудо опытного торговца.

Седой и кряжистый, как старая лиственница, Фархад честно смотрел в глаза, говорил уверенно и всегда доброжелательно. Если кто торговался, тут же уступал – порой уступал фантастически, и лишь с запозданием до меня доходило, что все его уступки и скидки – чистой воды липа. И не липа даже, а сказка. Вместо цены в сто рублей он легко мог назвать и семьдесят, и даже пятьдесят. Понятно, покупатель офигевал от такой щедрости и неоправданно расслаблялся. Фархад же, не теряя времени, умело мудрил с весами и неизменно навешивал все по старой цене в сто рублей. Да еще уговаривал взять «ай какого злёго-презлёго» чеснока, «жутко полезных для сердца фиников», помидоров «для румянца» и яблок «для живой крови». В итоге обескураженный покупатель уходил, обвешанный пакетами, довольный и сияющий, не понимая, как ловко его развели на покупки. Разумеется, и Фархад был доволен: в накладе он никогда не оставался.

Сегодня настроение к сказочным диалогам не располагало. Завидев меня, Фархад воссиял улыбкой, даже руки чуть распахнул, словно собираясь обнять, но, поздоровавшись, я без обиняков заявила, что очень-преочень хочу чего-нибудь послаще, но денег нет – ни единой копеечки. Такой вот выдала ему афронт. И даже прищурилась: интересно стало, как поведет себя Фархад, как, стерев с лица радушную улыбку, скучно посочувствует и профессионально отфутболит. Было во мне такое недоброе качество – ломать да рубить сплеча. Знаешь, что не стоит, а все равно рвешь и крушишь, испытывая на прочность себя и других. Все равно как Лиза, пытавшаяся спуститься на опасный карниз. Я ведь тоже так иногда поступала – вот и теперь чёрт дернул. Но Фархад-то ни в чем виноват не был, зачем его было испытывать?

Однако вся моя мизантропия лопнула мыльным пузыриком – Фархад не стал хмуриться. Только бровями пошевелил энергичнее прежнего, осторожно погладил меня по плечу.

– Что-то случилось, Лера?

– Еще нет, но… – я неопределенно покрутила рукой.

– Все пройдет, девочка, не переживай. Ничего плохого с тобой не будет.

– Ты уверен? – вырвалось у меня.

Фархад умудренно кивнул:

– Конечно! Еще сто лет будешь ко мне приходить, сто дынь скушаешь, двести арбузов. Я всегда знаю, что говорю. Даже когда немножко – трали-вали – говорю неправду.

– А сейчас? Сейчас тоже «трали-вали»?

– Совсем-совсем немножко. – Фархад усмешливо показал пальцами, будто сжимал рисовое зернышко. – Не вижу у тебя плохого, Лер, совсем не вижу. А сейчас бананами могу угостить, дыньки нарезать – что хочешь?

– У меня денег нет.

– Слышал, не глухой. Иди-ка сюда. – он указал на ширму за лотком. Там я разглядела накрытый ковриком табурет. – Садись, я тебе дыньки нарежу. Или лучше арбуз?

Мне было все равно. Я зашла за лоток и опустилась на табурет. Тут же припомнила плакательный уголок в библиотеке Ии Львовны. Вот и Фархад таким уголком, похоже, обзавелся – прямо обхохочешься! А через минуту на коленях моих оказался поднос с грубо нарезанной дыней.

– Я твой постоянный клиент, правда? – я все еще искала объяснений.

– Какой клиент? Кушай, родная! – Фархад трескуче рассмеялся. – Лет через десять, может, я к тебе приду – хлебушка попрошу. Неужели откажешь?

Краска бросилась мне в лицо, я чуть не заплакала. Торопливо наклонив голову, вонзила зубы в сахарно-маслянистую мякоть. Ну да, разве не этого я хотела? Налопаться всласть и от пуза! И чтобы кто-то немного утешил. Ласковое-то слово – оно и кошке приятно. А иногда так хочется побыть немного кошкой!

Уплетая дыню, я подумала, что тоже могу оказать услугу Фархаду – например, взять и исправить ошибки на его ценниках. Вот обалдеют-то покупатели! А коллеги-продавцы, наверное, не поймут. Может, даже пальцем у виска покрутят – подумают, что не только чокнутая, но еще и безграмотная…

Глава 20. Злая память недоброй девочки

Мы ведь не сразу с ней размежевались – с Альбинкой. Когда она пришла в наш класс, мы с ходу взяли ее под крыло. Так что в нашей ватаге она сперва и обживалась – яркая такая Дюймовочка, совсем даже не глупая. Еще мне нравилось, что она книги читает – не только комиксы. Оттого и с людьми сходилась стремительно. Вот правда, легче легкого у нее это получалось! Другие месяцами адаптируются в новой среде, а Альбинка враз освоилась. Уже через неделю знала всех в классе поименно, еще и ключик к каждому подобрала – кому комплимент, кому конфетку, а кого вопросами обаяла. Так что компанию нашу она, безусловно, украсила. Я-то со своей прядью не бог весть какая принцесса, но Катюха со Стаськой были вполне ничего, а тут нам судьба подкинула настоящую фею. Она и одевалась, как фея. Во всяком случае, точно знала, что ей идет, а что нет. И подать себя могла, и на людях вела себя безукоризненно – когда томно, когда вежливо, а когда и с иронией. Ну и грация у нее во всем угадывалась, я бы сказала, особая, дворянская. Глядя на нее, даже я стала замечать, что ходим-то мы больше как гусыни.

А потом…

Лебедь белая окрепла, встала на ноги да и пошла против прежней подруги. То есть, пока сохранялся костяк, мы держались вместе, но стоило моим подружкам разлететься по белу свету, как началась цепная реакция. Новый расклад сил диктовал новые задачи, и Альбинка первая пошла на раскол. Как выяснилось, она и это умела делать – одну за другой сманивала приятельниц, сбивала из них собственную компашку. Играючи выкрала всех подруг и всех знакомых. Сперва это и на кражу не походило – просто она входила, словно клин, там и тут, и бывшие союзницы отплывали к ней, как льдинки от тающего айсберга. Хотя какой там айсберг! В каких-нибудь два-три месяца я превратилась в изгоя. Не то чтобы ссорилась с кем-то – нет! – но вот охладели ко мне бывшие соратницы. То ли что-то обо мне рассказывала им Альбинка, то ли сама я клювом прощелкала критическое время. Наверное, нужно было бодаться и противодействовать, но я не дергалась, мало-помалу превращаясь в серенькое создание на фоне яркой раскрасавицы Альбинки.

И ведь странно это все выглядело: говорила-то она только о себе, о своих победах, больших и маленьких неприятностях, но подавалось это столь барским образом, что класс начинал хором обсуждать ее жизнь. Рассказывала, например, как минувшим летом в Швейцарии поссорилась с матерью из-за каких-то туфелек. Родительница хотела купить ей туфли, а Альбинка – кроссовки. Ну и поссорились. И вот эту преглупую никчемную ерундовину обсуждали все наши одноклассницы! Альбинка-то в лицах все расписала – та еще артистка! – и окружающих точно паутиной какой окутало. Смотрели ей в рот и головенками кивали. Прямо реальное НЛП в действии! Зомбикорм для барашков.

По наивности я думала, что все это безумие быстро рассеется, однако ничего подобного не происходило. Прима-ученица окончательно обосновалась на королевском пьедестале, и, запоздало спохватившись, я не могла теперь даже крикнуть, что королева-то голая! Тем более что и голая Альбинка все равно оставалась бы королевой.

А уж как мастерски она затевала интрижки, как легко выставляла людей на посмешище! Чего стоил прошлогодний конкурс эрудитов, а точнее, эрудиток. Я даже не подозревала, какую западню мне приготовили и о чем там будут спрашивать. Да я бы и не вызвалась – это шарага Альбинкина предложила. Ну и саму Альбинку, понятно, выбрали. Типа поединок двух умниц. А на деле оказался показательный разгром. Спрашивали-то названия кремов, помад и прочей косметики, рекламируя главного спонсора мероприятия, компанию «Arc-en-ciel», то есть «радуга» по-нашему. Я-то думала, будут про французскую революцию спрашивать, про собор Парижской Богоматери, про летчиков из «Нормандии-Неман», а там повалил сплошной парфюм – прямо снегопадом.

Я только глазками хлопала и рот разевала.

А Альбинка бойко сыпала названиями, лихо давала переводы, еще и поясняла, что и от чего лучше использовать, какой эффект дает и на какое время. Папаша-то ее не один десяток лет в этой сфере работал – так что успел посвятить дочку во все таинства. Чтобы не выглядеть совсем уж дурой, я пыталась острить, объясняла, что лучше бы весь этот макияж назвали по-немецки – Regenbogen. Перевод тот же, но звучание куда более соответствующее, смахивающее на наш гоголь-моголь. Да только Альбинка и тут меня уела, заявив, что название RegenBogen уже занято, поскольку именно так именуется сеть мультимаркетов, торгующих по всему миру всевозможными светильниками. У нас, скажем, сеть магазинов «просвет», а у них «RegenBogen». Еще и пояснила снисходительно, что такова разница социокультур, и французская «Радуга» традиционно ориентируется на человеческую красоту, а немецкая, технократичная, – на электричество и свет. Короче, умыла, сорвав смех и аплодисменты.

А чуть раньше был случай похуже. Тогда еще наши контры не зашли так далеко, и временами мы даже общались. В общем, Альбинку и меня пригласили на день рождения к Вадиму. Он половину класса к себе зазвал, ну и, понятно, девчонки прихорашивались, точно перед балом, все наперебой спрашивали у Альбинки советов. Она же не просто давала советы, еще и подарочками направо-налево сорила: кому тюбик с кремом, кому пудреницу или помадку. А мне вдруг подарила автозагар. Мне даже совестно стало, что думала про нее так плохо.

Ну а дома развернула упаковки, полюбовалась, обнюхала. В одной бутылочке был мусс, в другой – пена. Все офигенно приятной консистенции, с одуряющим ароматом.

Сказать по правде, последнее время я и в зеркало забывала смотреть, и последнее, о чем я думала, так это о загаре. Но день рождения – это же без пяти минут светское мероприятие, я и решила взглянуть на себя критически. Короче, обозрев в зеркале свой не слишком выразительный облик, я сделала вывод, что легкий загар меня освежит.

Сказано – сделано. Я намуслила руки, шею, лицо, сдобрила пеной и уселась за книжку. Там по инструкции подождать надо было. А книга была про светлейшего князя Потёмкина и Платона Зубова. Автор высказывал серьезные доводы в пользу того, что в борьбе за сердце царицы Екатерины солдафон Зубов мог запросто отравить светлейшего князя. Очень уж много там было темного и подозрительного – настолько много, что я в своем нынешнем эксперименте тоже заподозрила неладное. И точно! Посмотрела на свои руки, держащие книгу, а они все в пятнах! Мать моя женщина! Левый локоть и вовсе ярко-оранжевый!

Бросив книгу, я метнулась в ванну, и все подтвердилось. Вся физиономия раскрасилась бурыми пятнами да полосками. В складочках возле губ и ушей чудо-крем залег еще глубже и тон дал более насыщенный. Короче, не то жираф, не то зебра! Красота неописуемая! Оранжевое солнце, оранжевый верблюд!

Схватила инструкцию – там мелконько так прописано, что окончательный результат проявится только на следующий день, а время проецирования очень индивидуально и сопряжено с «элементами косметического диссонанса». Помню, этот временный «диссонанс» меня прямо в бешенство поверг. Готова была поубивать всех парфюмеров из этого «Аркансьеля» с Альбинкой в придачу. Только, чтобы кого-то убить, нужно сперва выбраться на улицу, а как выберешься в таком виде?

Мама как раз была в командировке, и спасительного совета спросить было не у кого. Пришел с работы папа и поначалу долго смеялся, глядя на дочь-жирафёнка. Потом обозвал легковерной дурындой и посоветовал в следующий раз воспользоваться услугами магазина «Суперстрой», где можно взять дешевую морилку и добиться нужного колера в пять минут. В общем, доброго совета не дал, и, плюнув на все, я забралась в ванну, взявшись экстренно отмывать организм всеми доступными средствами. Применила скраб, пемзу, тёрку для пяток и всякую бытовую химию, прямо как в «Мойдодыре». Добилась, конечно, немногого, и, сжалившись надо мной, папа притащил ацетон и гору всевозможных растворителей. Результат вышел страшный. В итоге к Вадиму я не пошла и потом еще дня три отсиживалась дома.

После того случая я и на загар стала смотреть с прищуром. А как иначе относиться ко всей этой лакокрасочной химии? Хотя и тех фанаток, что загорают в соляриях до полного чернослива, тоже было жалко. Мало того что с красотой там не все ясно, так еще и со здоровьем полный капец. Но эти выводы я уже благоразумно держала при себе – наперед знала, что поднимут на смех и заклюют. Морально, конечно, не физически. Трогать меня пока не трогали, но вот психический прессинг я начинала чувствовать уже тогда. И комплексы по поводу своей далеко не аристократической внешности тоже ощутила в тот самый злосчастный год.

Запоздало, кстати, поскольку в классе-то уже все были озабочены собственной внешностью, даже мальчишки! Вадим, скажем, волосы ершиком на голове зачесывал, а Сергунчик, наоборот, тщательно прилизывал их бриллиантином, Радик Галлиев вообще мелирование сделал, с завитушками спереди и сзади. Про девчонок я даже не говорю: кто афрокосы вовсю заплетал, кто в фиолетовые цвета красился, а тату с пирсингом уже где угодно можно было встретить – от шеи и до пяток.

Вика Лыкова – та вообще язык проколола. Причем две недели учителям его показывала – вроде как сложно отвечать, больно. А класс еще и хихикал: не каждый может безнаказанно язык училкам показывать. И ведь никто с ней ничего не сделал! В школьном уставе пирсинг не запрещен, так что вроде как имеет право. Только Майя витольдовна высказала свое особое мнение, прочитав нам короткую лекцию о сомнительной красоте пирсинга и тату. Но слушали завуча не очень – больше глазели на ее пышную прическу и ехидно улыбались. Подобная шевелюра и впрямь смотрелась на учительнице как старинный парик на лысинах царских чиновников. Я тоже глядела на Майвитольдовну и думала, что обычный хвост ей пошел бы куда больше.

А вообще наша завуч многим казалась величавой – ходила, твердо печатая шаг, аж на другом конце коридора было слышно. И осанка как у шестовика-спортсмена, собирающегося прыгнуть.

В общем, толстухой не назовешь, хотя на самом деле у нее было уже два подбородка и даже могло быть три, если бы не осанка. Но Майвитольдовна пускалась на хитрость и всегда держала голову высоко, отчего один из «подбородков» становился совершенно незаметным. И уж если на то пошло, эти самые вторые и третьи «подбородки» у нее можно было обнаружить повсюду – на боках, под мышками, на бедрах и животе. Потому и затягивалась она в плотные темные костюмы. И не костюмы даже, а мундиры.

Среди наших девчонок это часто обсуждалось. Любили у нас потрещать про прически да украшения учителей, про юбочки, кофточки и сумочки. Потому и было немного обидно за Майвитольдовну. Завуч мне нравилась. Настоящая такая тетка – с характером и сердцем. Могла рявкнуть и отчитать, но и улыбнуться могла вполне по-человечески.

Я вот колено однажды разбила – крепенько так, а физрук меня через коня прыгать заставил. Я говорю: «Не могу: нога болит». А он: «Знаем мы ваши ноги! Как прыгать – так сразу у всех болят да отваливаются». И так мне обидно стало, что я взяла и прыгнула. Нога подвела, и толчок не вышел – шмякнулась на маты. Не то чтобы опасно, но опять на то же колено. Физрук мне троечку влепил, а я чуть не заревела – уже и не помню, от боли или обиды.

Вот такую надувшуюся завуч меня и отловила в коридоре. То есть и ловить-то не надо было, все ведь видели мою насупленную физиономию, но по-настоящему почувствовала неладное только она. Ничего не спрашивая, положила руку на плечо, повела в свой кабинет. Там у нее свой столик оказался и электрочайник – совсем как у Ии Львовны, только без ширмы и вазочки с конфетками. Но мне тот столик тоже понравился. А главное, протелепатила Майвитольдовна мое настроение – ни давить, ни выпытывать ничего не пыталась. Просто усадила, погладила по голове и налила чаю, баночку с вареньем откуда-то достала. Я и расклеилась.

У физрука зубы сжимала, терпела, а тут расплакалась чуть ли не навзрыд и все сама ей рассказала.

Майвитольдовна слушала внимательно, не перебивала, а после вдруг присела и сама закатала мою штанину. Осмотрев колено, принесла аптечку и смазала зеленкой. И так это все буднично, по-родственному, что я и не сопротивлялась нисколечко. Повязку она, кстати, тоже наложила вполне умело – не хуже нашей школьной медсестры.

А потом пообещала поговорить с физруком и уладить насчет тройки. Дело было, конечно, не в этой клятой тройке, но мы обе поняли друг дружку без лишних объяснений. Ругать и обсуждать физрука она не могла из-за дурацкой корпоративности, а я не стала ничего объяснять про свою обиду. Майя витольдовна без того все поняла.

Но вот про прическу я ей ничего не сказала. Это ж такая ответственность! Посоветуешь – и станешь на всю жизнь врагом. Совсем как Альбинка.

Я бы и дальше кисла наедине со своими паучьими мыслями, но вмешалась судьба. Сначала мне позвонила библиотекарь Иечка Львовна, пригласив на какую-то экспериментальную оперу – и не просто экспериментальную, а поставленную по гоголевскому «Ревизору», представляете? Причем приглашала вместе с Лизой. При этом она снова извинялась, что не сумела уделить нам время, и таким вот удивительным образом хотела компенсировать нашу душевную травму. Травму – ха-ха!.. В общем, Иечка была в своем репертуаре – добрейшее и нежнейшее создание, в которое невозможно было не влюбиться. Изнывая от любопытства, я так прямо и брякнула: а не пойдет ли с нами, случайно, Юрий Николаевич? И чудо чудное свершилось!

Ия Львовна сказала, что в этот раз у него не получится: он в походе с ребятами – наблюдают в телескоп за Луной, Марсом и Юпитером – приедет только поздно вечером. Мысленно прокричав «ура!», я поставила себе «отлично» за мастерский вопрос. Во-первых, ненавязчиво и деликатно выяснила, что все у нее с учителем русского в порядке, а во-вторых, поняла, что с Юрием Николаевичем мы, возможно, скоро увидимся. И в-третьих… В-третьих, мне, пожалуй, лучше было бы не знать про Юпитер с Луной, потому что стало завидно. Какие счастливчики эти неведомые ребята, что сейчас внимали его историям про далекие планеты и наверняка там же, на природе, сочиняли чу́дные стихи, декламировали строки, соревнуясь между собой и изо всех сил стараясь понравиться нашему бывшему педагогу! Вот такой русский с литературой я бы сделала обязательными во всех школах. Правда, где найдешь столько Юриев Николаевичей…

Я уже совсем собралась позвонить Лизе и сообщить про приглашение в театр, как сотовый повторно ожил. Опередив меня на пару секунд, звонила сама Лиза.

– Помнишь, мы гуляли по заросшей улочке и ты меня знакомила со своей фантомной болью? – огорошила она меня с ходу.

Могла бы и не спрашивать: разумеется, я помнила.

– Сегодня и я могу показать тебе кусочек своей фантомной боли.

– То есть? – я ничего не поняла, и нос мой нервно задергался.

– В твоей больнице мы уже были, а теперь в мою сходим. Госпиталь ветеранов знаешь?

– Еще бы! У меня мама там одно время работала.

– Ну вот, а я там знакомых своих навещаю. Думаю, и тебе будет интересно.

– А когда ехать?

– Да прямо сейчас и приезжай, я у входа встречу. Ну то есть если я тебя не отрываю от чего-то важного.

– Брось! Что может быть важнее фантомной боли! Конечно, приеду.

Я взглянула на часы и прикинула, что можно вполне успеть и в госпиталь, и в театр. Конечно, надо бы и над уроками посидеть, но все равно ведь не стану этого делать. В ночь перед казнью глупостями не занимаются, а о завтрашней дуэли с Альбинкой я не забывала ни на минуту.

Глава 21. Боль моя фантомная

Я давно приметила: в лесу принято здороваться просто так. Совсем как в иных деревушках. А если встречаешь на «тропе здоровья» бабушек-дедушек, так те и вовсе заводят с тобой долгую беседу. Надо ведь кому-то рассказать о мухоморах, которыми лечатся, о травках-муравках и лесных ягодах, о внуках-проказниках и сегодняшней дороговизне в магазинах. В общем, лес, видимо, располагает к общению. И в госпитале, куда я приехала, со мной тоже все дружно здоровались. Я едва успевала отвечать – непривычно же! Еще и улыбались! Не то чтобы все подряд, но каждый второй – точно. Я словно не к Лизе приехала, а в гости ко всем разом.

Лизу тут, кстати, все знали – с ней тоже здоровались, но уже как со старой знакомой. Многие даже норовили обнять – по крайней мере, ясно было, что ей рады.

По дороге на нужный этаж Лиза заскочила в кабинет к хирургам – что-то там выведать и расспросить. Я осталась в коридоре и, чтобы не скучать, обошла развешанные на стенах картины. В чувстве юмора местным докторам было не отказать. Такой галереи я еще не видела. Сначала я даже и не поняла, что там изображено, и только потом сообразила.

Художник был, несомненно, доктором и рисовал то, что знал в совершенстве, – тазобедренные суставы, грудную клетку изнутри, огромные позвонки, горло и прочие фрагменты человеческого тела. При этом никакой чернухи, и более того – в каждой детали угадывалось какое-то трогательное отношение к тому, что изображалось. Никаких травм, разрезов, жутких язв или чего-то подобного. Художник словно демонстрировал, как оно должно выглядеть в идеале, на что следует равняться и что вызывает горделивое восхищение у медиков.

За спиной раздался смех – кого-то, видно, рассмешила оригинальная живопись. Я оглянулась и поняла, что смеются вовсе не над картинами. Это были отец и сын. Сын расположился в инвалидном кресле-каталке, отец примостился рядом на корточках. В ожидании врача они играли: шутливо боролись руками, пихались и обменивались задиристыми репликами. Юноше было лет пятнадцать – вероятно, столько же, сколько и мне, но был он откровенно болен. Церебральный паралич – или как это правильно называется? Худые ноги, чуть перекошенное лицо, костлявые плечики – мне сразу захотелось отвести взгляд в сторону. Страшновато на таких смотреть. Но отец с сыном снова прыснули смехом, и я опять вернулась к ним глазами. Юноша отдергивал тощие кисти, а отец делал вид, что пытается их поймать. Из трех-четырех попыток один раз ловил, но чаще всего сын выходил победителем. При этом оба совершенно непритворно хохотали, и я с изумлением поняла, что они счастливы! Вот сейчас, в эту самую минуту. Потому что немудреная забава доставляла им удовольствие. Радовался сын, и вместе с ним радовался отец. И не было ни скрюченных ножек с инвалидным креслом, ни выпирающих из-под майки ребер – они в самом деле были счастливы!

Я глядела на них во все глаза и понимала, что чего-то жутко не понимаю. И ловила себя на том, что завидую им! Тут же вспомнилась другая сцена, когда возле нашего продуктового магазина я повстречала обнимающихся старушек. Сколько им там было – не знаю, но явно за семьдесят. Одна худенькая и маленькая, другая толстая и необъятная, обе седые и безумно старые. Нет, разумеется, люди в любом возрасте имеют право любить и смеяться, но в голове пятнадцатилетней дурочки это никак не укладывалось. А они стояли, держа друг друга за руки, и громко делились новостями, ничуть не смущаясь прохожих. И точно так же я пялилась на них и никак не могла взять в толк, как можно радоваться, когда тебе такая прорва лет! И чувствовала, что дело тут не в моей тупости, совсем даже нет!

Я просто завидовала этим старушкам.

Мы-то и в свои пятнадцать разучились радоваться – практически совсем! Больше ругались, ехидничали, подсмеивались. Это ведь для нас придумали закадровый смех – прежде такой ерунды не было. И на месте скульпторов я давно бы сварганила памятник старикам и старушкам. А что? Рисует же уральский художник Леонид Баранов старичков со старушками! Они у него и чаи распивают, и играют, и на качелях качаются. Верно, с полсотни картин уже нарисовал – такие очень даже славные. А еще остров Стариков вроде бы есть – где-то на Камчатке, но и там это всего лишь птицы, не люди, и ударение ставится не на «и», а на «а» – ста́рики. Теперь вот для художников и скульпторов новый вариант наклевывался – композиционная группа «отец и сын». То самое, что я сейчас наблюдала. Можно даже кресло-каталку высечь в камне. И никакого пафоса! Пусть любуются друг дружкой, пусть улыбаются и дурачатся.

И так захотелось вдруг подойти к ним… Не знаю… Может, погладить этого парнишку по костлявому плечу, а мужественного отца обнять и наградить каким-нибудь орденом. Он ведь ничуть не придуривался, не деликатничал! Он играл с сыном, и это были не дешевые киношные суррогатные чувства, а самая настоящая любовь…

Скрипнула дверь. Из кабинета вышла Лиза, да не одна – в компании ковыляющего на костылях высокого мужчины в майке.

– Вот, – представила она, – это дядя Володя, а это Лерка, моя подруга.

– Подруги моих подруг и мне подруги, – витиевато изъяснился дядя Володя и пожал мою руку. – А теперь хватайте меня под крылышки – и полетели.

Я сразу поняла, что Лизин знакомый – явный весельчак, и с готовностью подхватила его с другого бока.

– Ух, сильные девки попались! Сейчас от земли оторвете! – дядя Володя пробовал вставать на забинтованную ногу, но выходило у него неважно.

– Вам, наверное, лежать надо, – посочувствовала я.

– Вот и я каждый день своим врачам толкую, – поддакнул дядя Володя. – Полежать, газетки с книжками почитать, а они ни в какую. Заставляют ходить по километру в день, а где тут по коридорам километр находишь?

– На улицу выходи! – строго велела Лиза. – Пока сухо да тепло, почему не прогуляться?

– Выйти-то я выйду, а вдруг сбегу? – дядя Володя подмигнул мне искристым глазом. – Сколько девчонок кругом красивых. Упрыгаю за какой-нибудь – и с концами.

– Давно пора, залежался тут. Не стыдно?

– Стыдно, Лизок, ой как стыдно! – дядя Володя чуть сменил тон. – Но что-то там не срастается. А то давно бы убежал. И впрямь надо на улицу выбираться.

– Главное, осторожнее, не брякнись.

– Не брякнусь, так шмякнусь – впервой, что ли? – дядя Володя хмыкнул. – Ничего, расхожусь, девоньки, окрепну – и обратно…

– Куда тебе обратно-то, дядь Володь!

– Вернусь, Лизок, один чёрт, вернусь. Я с ними еще за Павла не расплатился, за Фимку с Настёной. И за твоим Женькой надо проследить. Больно шустёр – во все дыры лезет.

– Так есть же командиры.

– Ты будто брата своего не знаешь! Станет он кого-то слушать! Теперь вот в разведке воюет, а разведчики – они знаешь какие? Им что майор, что генерал – все равно. Вот и Женька такой же. Только меня и побаивается – и то по старой привычке. – дядя Володя сипло рассмеялся, поглядел на меня, точно действительно рассказывал о чем-то веселом. – Я-то вон какой доходяга. Женька вдвое крупнее меня и впятеро сильнее, но как рявкну, он и поджимается. Это уже рефлекс. Сгоряча разок замахнулся – так он голову в плечи втянул. И смех и грех! Не-е, Лизок, мне там обязательно надо быть – возле него. Иначе таких дров наломает…

– Сейчас за лекарствами сбегаю. – Лиза глянула на какую-то бумажку со списком. – У тебя все мази закончились.

– Ерунда, я и так весь смазанный да промасленный, куда больше-то!

– Болтуша… – Лиза глазами показала мне на диванчик у стены. – Посиди с ним, ага?

– Конечно, посижу.

– А лучше походите, только держи его крепко. Хвастать-то он любит, а сам через пару шагов спотыкается.

– Ты уж меня прямо с грязью смешала… – дядя Володя проводил Лизу задумчивым взглядом, более ровным тоном предложил: – Давай, Лер, посидим. А то и впрямь брякнусь, и попадет нам обоим от Лизки.

– А этот Женька – сколько ему?

Дядя Володя поглядел на меня с некоторым удивлением. Наморщив лоб, что-то посчитал про себя, неуверенно предположил:

– Лизки-то он точно старше, а вот на сколько? Года на два или на три. Я как-то не спрашивал. Там, Лер, на возраст иначе смотришь. Пацанята, деды – все вместе воюют. И профессии все перемешаны. Учитель с учеником могут в одном окопе оказаться. И Женька хоть молодой, а уже целым отделением командует.

– А вы, значит, Женькой?

– Ну-у… Не то чтобы командую, но больно уж парень заводной. И мозги чересчур быстрые.

– Чересчур – это плохо?

– В армии, пожалуй, да. Нужно ведь приказы выполнять не обсуждая и без критиканства.

– А он обсуждает?

– Бывает. Для того и нужно быть с ним рядышком.

– Вы, получается, им родственник?

– Я, получается, им сосед. Жил когда-то напротив, Женьке уши трепал за яблоки ворованные, ему же велосипед чинил. Теперь вот, считай, родственником стал. Там у нас все братья и сестры. Здесь-то этого нет, зато тихо и мирно. И потому, девоньки, живите да радуйтесь.

– Чего радоваться-то?

– Как это – чего?! – дядя Володя поглядел на меня с возмущением. – Да у вас сейчас самое счастливое время! Вы сами не понимаете, насколько счастливое. И не дай бог, чтобы здесь по вам шарахнуло, как у нас.

Он махнул рукой, и только сейчас я заметила огромный розовый шрам, протянувшийся от правой ладони до подмышечной впадины.

– Главное, вы поправляйтесь, – вежливо пробормотала я, стараясь не смотреть на жутковатый шрам. – Надо настраиваться на лучшее, тогда и нога пройдет, и раны заживут.

Он все-таки поймал мой взгляд и сам перевернул руку, подставляя багровый шов свету.

– Это как раз ерунда. – он улыбнулся. – Тут, Лер, такая смешная штука – с годами небрежение появляется к телу, к шрамам да увечьям. Это в молодости дрожишь над каждой морщинкой-волосинкой, из-за седины переживаешь, из-за зуба потерянного, а потом… Потом понимаешь, что все это временное. Вроде костюма. Поносил-поносил – и выбросил на свалку.

– Как это – выбросил?! – ахнула я.

– Да очень просто – как из ведра мусорного выбрасывают. Пришло время – и вытряхнул. Тело, значит, на свалку, а душу – на свободу, как пичугу из клетки. – дядя Володя излагал свои мысли спокойно, как давно обдуманные и проверенные факты. – Потому, кстати, и меняется оно так быстро – тело наше. Чтобы не успевали привыкнуть. Детки-то наши вон какие милые да светлые, ровно котята, а уже после десяти лет совсем другими становятся. В двадцать – почти взрослые, и так далее. Так что держаться за что-то, страдать по килограммам и внешности – дело пустое. Костюм – он и есть костюм. Лишь бы моль не проела прежде времени.

– А такое случается?

– Ой, Лерка, сплошь и рядом! Сама видишь, сколько нас по больницам толчется. Латаем костюмчики, заплатки лепим…

Вернулась сияющая Лиза.

– О чем болтаем?

– Это другие болтают – у нас тут ключевые вопросы обсуждаются, – отшутился дядя Володя. – Вы-то сейчас куда? К Валечке, наверно?

– Ага. Заглянешь к нам?

– Как запоете, тут же и прискачу, куда я денусь…

Они снова рассмеялись, и я улыбнулась, хотя опять мало что поняла.

– Идите, идите! – замахал руками дядя Володя. – Покурю тут минутку и снова начну накручивать километраж…

Лиза решительно потянула меня за руку.

– Сейчас познакомлю тебя со вторым фантомом, – шепнула она и, свернув в коридорчик, ввела в просторную палату.

Здесь находились четыре женщины, и со всеми я быстро перезнакомилась. Все тетеньки были вполне ничего себе – говорливые и радушные, но Лиза сразу подвела меня к той, что лежала у самого окна – к фантому номер два.

– Это тетя Валя – тоже из Новой Талки, как и я. Нас тут трое с дядей Володей.

Женщине было на вид лет пятьдесят, ноги и руки у нее были забинтованы, и Лиза объяснила, что до вчерашнего дня ее кормили соседки, а сегодня у них радость: после очередной перевязки врачи освободили пальцы правой руки, что позволило тете Вале впервые взять ложку.

– А еще нос чесать и за ухом! – засмеялась женщина. – Не поверите – так исстрадалась! Не могла дотянуться до носа – и всё тут!

– А мы на что? – пробасила тучная соседка. – Уж нос-то тебе почесали бы – не велик труд.

– Ну да, а если он каждые пять минут чешется! – тетя Валя снова засмеялась.

Я с удивлением взглянула на Лизу. Потому что смеялись они очень похоже!

Тут же и выяснилось, что ни роднёй, ни даже знакомыми они не были. Если дядя Володя жил через улицу, то дом тети Вали располагался и вовсе в другом районе. Встретились они только здесь и здесь же подружились. Глядя со стороны, можно было подумать, что беседуют мама и дочка.

И странное дело, чем дольше я слушала разговор, тем больше узнавала в лежащей женщине Лизу. Наверное, это было как-то связано с географией Новой Талки – с водой, воздухом и прочими мелочами. Хотя их родину я старалась без нужды не поминать, заметив, что и Лиза с тетей Валей аккуратно обходят эту тему. Думаю, оставаясь наедине, они много чего вспоминали, но при посторонних проявляли сдержанность.

Насколько я поняла, тетя Валя попала под артналет и спаслась только чудом. Близким взрывом ее ранило и практически похоронило. Ноги оказались перебиты, в плече засел крупный осколок, к этому добавились множественные ожоги. Спасли соседи, пришедшие на помощь. Женщину откопали и, оказав первую помощь, срочно переправили на «материк». Ноги тетя Валя запросто могла потерять, могла и умереть, но ее вовремя привезли. Да и хирурги не подкачали: три удачные операции сделали свое дело.

В госпитале она нашла и других беженцев, уже не из Новой Талки, и все поддерживали теснейшую связь. А тут и Лиза к ним заглянула – на первый взгляд совершенно случайно, но есть ли они, случайности, в нашем мире? В госпиталь свозили многих и отовсюду, и Лиза приехала сюда вполне сознательно, надеясь разыскать кого-нибудь из земляков. Вот и нашла – сначала дядю Володю, а потом тетю Валю. Сейчас их объединяло практически все: общая родина, общее горе. У Лизы на фронте остались старший брат и отец, у тети Вали продолжал воевать муж, а дядя Володя оставил там двух племянников и сестру. Словом, этой троице было о чем поговорить и что вспомнить.

А еще мне растолковали про главный феномен тети Вали. После перенесенных операций, не имея возможности двигаться, она попробовала однажды петь. Сначала – чтобы притушить приступы боли, а потом – чтобы хоть так отблагодарить за помощь соседок. И это стало открытием для Госпиталя ветеранов! Никаких консерваторий тетя Валя не заканчивала, однако голос у нее оказался волшебный. Мягкое грудное контральто, превращавшее ее смех в маленькое чудо, покорило всех пациентов. Конечно, в больницах подобное не практикуется, однако в виде исключения тете Вале пошли навстречу.

Посоветовавшись с начальством, врачи решили, что если негромко и дозированно, то можно и позволить небольшие концерты. И с того дня тетя Валя пела свои любимые песни, а палата превращалась в подобие филармонического зала. Это было музыкотерапией – и даже много лучше. К ним уже и телевидение приезжало, и газетчики приходили. Одна молоденькая журналистка, собиравшаяся взять у тети Вали интервью, слушала-слушала да и расплакалась, отчего перепачкала все лицо тушью. Так и не стала делать никакого интервью, а на диктофон записала несколько песен, твердо обещав пробить их отдельным блоком на телевидении.

Слушая все это, я вдруг поняла, чем завершится сегодняшняя встреча, и не ошиблась. В палату постепенно прибывали новые гости, а медсестры принесли несколько маленьких скамеечек. Среди прочих приковылял и дядя Володя. И они в самом деле запели – тетя Валя и моя замечательная подруга Лиза. Все вокруг разом притихли, а я… Меня словно в стенку вдавило сверхгравитацией. Я-то, дура, не ведала, что Лиза умеет так петь! А уж вдвоем с тетей Валей они представляли уникальный дуэт! Песни большей частью были грустные и неспешные, но их хотелось слушать и слушать. Многие в палате скоро захлюпали носами. Я и сама могла бы захлюпать, если б не мое грозное имечко.

Но вот врачей, что разрешили вечернее пение, я понимала теперь прекрасно. Тетя Валя не просто пела – она лечила. Себя и соседей. Потому что ничем иным это назвать было нельзя. Они и пели-то о лесах и степях, о чем-то удивительно родном.

И, зажмурившись, я начинала видеть себя плывущей в лодочке по медлительной реке. Где-то далеко впереди угадывался закат, и там же, у горизонта, река становилась огненно-золотой, словно готовилась перейти в иной мир, спешно перекрашивая темные воды в райские цвета, настраивая на должный лад всех вновь прибывающих. И мне тоже отчаянно захотелось туда – к золотому закату, к людям, что, расставшись с блеклыми телесными костюмами, обретали способность светиться. Река, словно колыбель, покачивала незримую лодочку, я могла бы плыть и плыть по медовому течению бесконечно. Но, видимо, все здесь было оговорено по минутам. Скоро голоса смолкли, река растаяла, и я распахнула веки.

Лица у всех пациентов были совершенно изменившиеся – зареванные и просветленные одновременно. Кстати, и у медсестер тоже. Выходили неспешной вереницей, а уж добрых пожеланий набиралось столько, что впору было складировать их у стен и на подоконниках. А мне стало ясно, отчего тетя Валя так быстро пошла на поправку. В подобной атмосфере умереть было просто невозможно.

Прощаясь, Лиза поцеловала землячку в щеку, а та щепотью перекрестила мою подругу. Пальцы ее уже могли это делать. И я тоже не удержалась – легонько погладила эти торчащие из-под повязки пальцы, отчетливо понимая, что уношу с собой частицу новой фантомной боли. И очень надеялась, что с этого дня тете Вале будет немного полегче.

Воистину, у нас получился вечер музыки! Мне даже чуть обидно стало. Совсем как во время сбора урожаев, когда от фруктов и овощей ломятся столы и холодильники. Конечно, здо́рово, но всего-то месяц-полтора и живешь в изобилии. А потом наступают зима, весна, лето – и сидишь на фаст-фуде и мороженых пельменях. Словом, то пусто, то густо. Вот и с музыкой сегодня все вышло замечательно, угнетало только то, что завтра и послезавтра такого уже не случится.

Через каких-нибудь полчаса мы встретились на площади с Иечкой Львовной, абсолютно переменившейся – стройной, воздушной и ослепительно привлекательной. У меня даже эпитетов не хватало, чтобы по-настоящему ее описать. В школе-то среди учителей у нас пуританские порядки: длина юбок, цвет кофточек – все строго расписано, а тут я вдруг увидела, какая она есть на самом деле.

И лишний раз пожалела, что с нами нет Юрия Николаевича. Ия Львовна словно мысли мои прочитала – тут же и успокоила:

– Юрий Николаевич всем передает сердечные приветы. В оперу он, конечно, не успеет: они на автобусе вернутся только к девяти часам, но потом обязательно примчится, и мы погуляем с ним. Если хотите составить нам компанию, мы будем бесконечно рады.

«Бесконечно рады» – так могла сказать только Иечка. Я даже прыснула. Ну какая тут может быть бесконечность? Она, конечно, из вежливости это говорила. Разве счастливым парам требуются свидетели? Разве что на свадьбах. Я даже представила: шагают себе эти двое под ручку, а рядом топают две дурынды и всё ждут не дождутся момента, когда же их подопечные начнут целоваться.

Разумеется, мы отказались. Достаточно было оперы, про которую Иечка тоже предупредила, что постановка какая-то экспериментальная – одни ругают, другие нахваливают. Вот ей и захотелось составить собственное мнение. А заодно и нас просветить. Все-таки не магазин и не кабак – опера.

В общем, мы еще разок полюбовались на себя в случайной витрине, сфоткались втроем на сотик и отправились слушать оперу по пьесе Гоголя «Ревизор».

Гадость оказалась потрясающая, но Лизе очень понравилось. Может, потому и понравилось, что она все время пыжилась, чтобы не рассмеяться. Ну а я человек отсталый и, в отличие от Иечки, совершенно неделикатный, я люблю, чтобы в опере была музыка, а не повторяющиеся сто раз трезвучия. Была такая старая песенка (это я у папы в записях магнитофонных нашла), так там пелось: «Три аккорда, три аккорда для тебя сыграю гордо…» Вот эта самая песенчужка в моей голове и крутилась, пока я слушала оперу. Получилось прикольно: Лиза продолжала хихикать, я свирепо гримасничала, а Ия Львовна поглядывала на нас с укоризной. Я знала, что она думает: «Да, музыка не самая талантливая, и играют никудышно, но в опере так себя не ведут». По доброте своей Иечка Львовна не понимала, что сам Гоголь за такую постановку легко бы убил всю труппу с дирижером в придачу. Кроме того, она не была с нами в больнице и не слышала чу́дных песен тети Вали. Контраст был чудовищный!

Лиза могла, конечно, и посмеиваться, но я злилась ужасно и не понимала, почему люди вокруг рукоплещут и время от времени кричат «браво!». У меня даже легкое головокружение началось. Косясь в сторону нашей любимой библиотекарши и любуясь ее профилем, я делала мысленное усилие и пыталась встать на сторону аплодирующих. Момент перевоплощения – так это именовал Юрий Николаевич. Хочешь понять человека – встань на его место. И я честно пыталась. Зал-то вокруг был в сотни раз больше больничной палаты! И люди внимали опере затаив дыхание, с удовольствием срывались на аплодисменты. Припоминая Альбинкины реплики, я с ужасом начинала допускать, что все в этом мире поставлено с ног на голову. А что? Вдруг это мы с Лизой тугоухие да отсталые, а все прочие – как раз люди нормальные и адекватные? Мысль была не самой сахарной, но когда все закончилось, Ия Львовна утешила меня, признавшись, что несовершенная музыка, конечно, не украшала оперу, но особо и не мешала. Надо просто уметь отключаться, сосредоточивая внимание на других удачных моментах.

Мы с Лизой переглянулись, но промолчали. Ничего другого великодушная Иечка сказать и не могла.

Я же ее логику мысленно продолжила, доведя до абсурдного финала: когда, значит, мы смотрим отвратительный фильм, сначала отключаемся от плохой музыки, потом от вздорной игры, а после и вовсе от гудящего телевизора. Вывод: на фига́ вообще включать телевизор или идти в оперу?

Впрочем, «контрастный душ», подобный сегодняшнему, был мне полезен. В госпитале я слышала настоящее, в опере мне показали суррогат, только и всего. Сравнив, я еще больше оценила первое, а значит, в какой-то степени последовала совету Иечки Львовны, отключившись от дурного и сосредоточившись на хорошем.

В общем, все мои сомнения с головокружением прошли. Я вновь утвердилась в том, что лично мне дурная музыка всегда мешала и будет мешать, а занудные мелодии реверберируют во мне, как кровоток при смерти мозга, вызывая разрушающий резонанс. Помните пример из физики, когда солдатам на мосту запрещают шагать в ногу? Вот и мне моя жизнь представилась длинным и зыбким мостиком, по которому следовало скользить сугубо на цыпочках. При этом хрупкий мостик допускал под собой лишь одну реку – ту самую, по которой плыла я еще совсем недавно в больничной палате, слушая тетю Валю с Лизой.

Глава 22. К барьеру, господа, к барьеру!

Сначала я хотела взять с собой фомку, но подумала, что это чересчур. Посомневавшись, ополовинила мамин букет (это ее пациенты отблагодарили) и спрятала между цветами металлический штырь. Не самое серьезное оружие, но мало ли…

Я так и не сказала ничего Лизе про дуэль. Конечно, она отправилась бы со мной, но мне не хотелось ее больше впутывать в школьные дрязги. Хватит ей своих проблем – это во-первых, а во-вторых… Во-вторых, я узнала о Госпитале ветеранов, узнала о тете Вале и дяде Володе. Так что Лиза нужна была там – со своим чу́дным голосом, способным лечить и поднимать с постелей самых тяжелых пациентов. А я была всего-навсего Леркой-воительницей, умеющей драться. Кроме того, это был наш с Альбинкой спор. Вот и надо решить его без посторонних.

Хотя тут я крупно ошиблась. Посторонние, разумеется, притопали – считай, вся Альбинкина свита. Они и ключ от подвала достали, и на букет мой поглядывали с ухмылками.

– Это она себе на могилку приготовила, – пояснила Альбинка.

Девчонки дружно загоготали.

Примчавшаяся Пигалица победно позвенела на пальце связкой ключей и доложила, что охранник где-то гуляет и можно смело устраивать дискотеку. Гремя замком, тяжелую дверь отворили, и Сонька приглашающе кивнула:

– Давай, болезная, проползай.

– А ты слышала такую загадку: «Два брюшка, четыре ушка – что это?» – дерзко отозвалась я.

– Чего? – Сонька набычилась.

– Ничего, успокойся. У тебя ведь не четыре ушка – значит, это не про тебя.

– Да подушка это! Всего лишь подушка, – вмешалась Альбинка. – Наша грозная Лерочка боится спускаться в подвал. Двигай первая ты, Маркушина. Заодно свет там включи. А потом Сонька с Ренатой и все остальные. Хавронина, ты замыкающая.

– Не много ли берешь с собой помощниц? – поинтересовалась я.

– Не бойся: они в стороне постоят, пальцем тебя не тронут.

Видно было, что Альбинка чуть нервничает, но голосок у нее не дрожал. Происходящее мне все больше не нравилось. Не могла она быть так уверена в своих силах. Фитнесом, понятно, занималась, может, даже в секцию какую боевую пристроилась, но я тоже девчонка была не слабая, и Альбинка прекрасно это знала. Значит, решила я, стоит поглядывать на Соньку. Во всяком случае, мне она представлялась единственным серьезным соперником.

– Ну смотри, ты обещала.

– Обещала, обещала. Ты сопли не жуй, спускайся.

Альбинке не терпелось – складывалось впечатление, что она прямо рвется в бой. Я даже подумала: а вдруг там, в подвале, меня караулит кто-нибудь из старшеклассников? Или псина какая-нибудь бешеная – вроде той, что бросалась на меня в ЗБ…

Я машинально понюхала свой букетик, заодно проверила, на месте ли штырь. Может, не зря его прихватила? Если начнется жульничество, махонький козырек найдется и у меня. Даже если попробуют напасть всей шарагой, будет им облом с переломами, и пусть потом винят себя.

Бдительно поглядывая на покачивающуюся впереди могучую спину Соньки, я начала спускаться по крутым ступенькам. Позади громыхнула запираемая дверь, над головами вспыхнула тусклая лампочка.

Когда-то здесь располагалось бомбоубежище, но позднее его переоборудовали в школьный тир. На занятия по военной подготовке мальчишек приводили уже сюда. В одном из зальчиков поставили теннисный стол, в другом организовали что-то вроде учебного класса, где на старых массивных партах собирали-разбирали «на время» автоматы Калашникова. Здесь же, когда не хватало обычных помещений, проводили уроки по ОБЖ. В общем, санитарным нормам помещение не слишком отвечало: было тут и сыро, и прохладно, да еще освещение глючило. Время шло, и подвалом пользовались все реже и реже.

Но более важным для нас обстоятельством было то, что здесь напрочь отсутствовали камеры наблюдения. Именно по этой причине территорию подвала не раз выбирали для секретных разборок. Ключи без особых проблем тырили у завхоза, а то и просто снимали с щитка охранника, после чего сигали вниз, запирались и в принципе могли устраивать хоть рок-парад, хоть чемпионат мира по теннису. Звукоизоляция здесь была отменной, на пути вниз следовало одну за другой отомкнуть две могучие стальные двери. По слухам, именно они обязаны были уберечь убежище от ядерного удара, и потому проблем с акустикой в этом месте никогда не возникало.

Лестница повернула, лампы здесь уже не было. Ориентируясь на дыхание впереди идущего, я шагнула раз, другой… И полетела.

Ступенька! Они просто убрали ступеньку!.. Мысль вспыхнула и пропала, разом покончив с вопросом по поводу отваги Альбинки. На этом мой немудрящий анализ и прервался, поскольку я кубарем покатилась вниз. Штырь и букет вывалились из рук, тело загудело от неласковых соприкосновений с бетоном. Плечом я шоркнулась о стену, а лбом приложилась к ступеньке – да так звонко, что голова наполнилась обморочным гулом. Даже сознание на две-три секунды выпорхнуло наружу, пчелкой закружилось. Потом, чуть посомневавшись, вернулось обратно, и я поняла, что лежу на нижней площадке, а спустившаяся ко мне Альбинка энергично пинает меня по ребрам.

– Ну что, живая? Или добавочки просим?

Сколько же соли! Я кое-как сплюнула и запоздало сообразила, что это моя кровь. С сипом втянула в себя кислый тягучий воздух и улыбнулась разбитым ртом. Потому что наперед знала, что последует дальше. Жизнь – она ведь как пружина, вьется по кругу и по спирали. И это все у меня тоже когда-то было – на полянке за складскими помещениями в детском оздоровительном лагере. Пуля тогда приложила меня по затылку табуретом, а Альбинка организовала маленькую левитацию через лестничный марш. Между прочим, могла и убить, но повезло. Ей, а значит, и мне.

– Тварь трусливая! – собственный голос почти оглушил меня. Даже странно было, что я еще способна рождать такие громкие звуки.

– Что?! Что ты сказала?! – Альбинка шагнула ко мне, нога ее вновь ринулась в атаку.

Я же говорю: все повторялось! Сграбастав любительницу недоброго футбола за ступню, я извернулась телом. Миг – и Альбинка уже барахталась подо мной, да так удачно, что ни вывернуться, ни даже толком вздохнуть не могла.

– Сонька! – сдавленно выкрикнула она. – Сюда, ко мне!

Боковым зрением я заметила приближающиеся тени. Галка с Ренатой, Пигалицей и Снежанкой поднимались снизу, сверху спускалась Янка Ховрина.

И где-то еще таилась главная боевая ладья – Сонька Шведова. По идее, ухватить меня поперек туловища и оторвать от поверженной повелительницы было для Соньки делом одной секунды. Ну а после началась бы форменная потеха. Игра в футбол с прибаутками и задорным юным смехом…

– Сейчас, Альбин! Мы ее приложим… – Галка первая скакнула на площадку, но воплотить свой замысел не успела.

Выросшая за ее спиной Шведова ухватила торопыгу за плечо, рывком оттолкнула в сторону:

– Место, Рекс! Пусть сами выясняют отношения.

– Но ты же видишь…

– Не дергайся! Все должно быть честно.

Я прищурилась. Слова Соньки были для меня новостью. И все-таки от нервного смешка я не удержалась.

– Это ты считаешь честным, Сонечка? Ступеньку-то нарочно убрали!

– Не надо было называть меня подушкой, – прогудела басовитая Шведова и, сделав шажок, движением ноги отбросила в сторону выпавший из букета штырь. – Хорошая зубочистка!

Выражение ее глаз показалось мне странным. Во всяком случае, прежнего раболепия я там не усмотрела. Одно только суровое осуждение.

– Чего стои́те! – вновь подала голос Альбинка. Не в силах повернуть прижатую моим локтем голову, она таращила глаза на своих подчиненных и тоже ничего не понимала. – Струсили, шакалихи?

– Это ты струсила! – огрызнулась Сонька. – Иначе не велела бы курочить ступеньку. Еще и нас зазвала.

– Чего?!

– То самое! Лерка одна пришла. Как обещала.

– Чего ты городишь, гусыня! На кого хвост поднимаешь! Гадина толстомясая!..

Я чуть сильнее придавила локтем – Альбинка захрипела.

– Вот это правильно! – выдохнула Сонька.

Вперед попыталась протиснуться Снежана, но могучая рука Шведовой водворила на место и ее.

– Похоже, бунт на корабле, а, Альбин? – продолжала я улыбаться, хотя и не улыбка это была, а недобрый оскал. – Пристяжные-то твои решились на маленький переворот – неожиданно, правда?

– Им еще боком это выйдет! – прошипела Альбинка.

– Эй, свита, не боитесь, что атаманша вас завтра отшлепает? – крикнула я.

Маркушина дернулась, но, метнув взор на Соньку, осталась на месте.

– Давай, Снежан, чего же ты! – подбодрила я ее. – Глядишь, косточку от хозяйки получишь или ошейник новый.

Шведова молча развернулась:

– Уходим!

– Дуры позорные! – взвизгнула Альбинка. – Трусихи!

– Я же говорю, памперсы готовьте! – ухмыльнулась я. – Будет вам завтра головомойка от хозяйки.

– Никакая она нам не хозяйка, – буркнула Сонька. – Хотите выяснять отношения – выясняйте! А нам тут толкаться некогда.

– Галка! Яна!..

Но Хавронина тоже развернулась, размеренно стала подниматься по ступеням. Сонька одной рукой тряхнула Маркушину, второй подтолкнула опешившую Галку.

– Давай, овечки, шевели поршнями! Все будет по-честному, ясно? А кто к ним вернется, головенку отвинчу.

Прозвучало это более чем весомо, никто из девчонок не пикнул. Все молча проследовали наверх.

– Не споткнитесь там! – крикнула я. – На ступенечке…

Ответом мне был противный скрип дверных петель. Стальная пасть тягуче зевнула и снова захлопнулась. Звуки шагов разом пропали, мы оказались отрезанными от мира.

– Ну что, курятина, довольна? – я перевела взор на посеревшую физиономию Альбинки. – Сдали тебя твои цыплятки. Со всеми твоими гнилыми потрохами.

– Да плевала я на тебя! Уже завтра…

Я замахнулась, но не ударила. Да и она не успела завершить свою угрозу. Потому что свет внезапно потух. Вдвоем с Альбинкой мы точно провалились в чернильную бездну. Хотя, конечно, никакой бездны не было. Просто взбунтовавшиеся девчонки припомнили давнее домашнее правило: уходя, гаси электричество. Вот они его и вырубили. Согласно технике безопасности.

Глава 23. Аномальная девчонка

Понятно, драка наша прекратилась сама собой. Хотя за ступеньку стоило бы всыпать Альбинке по первое число, но как-то вся моя злость испарилась – наверное, благодаря Шведовой. Что-то ведь с ней сегодня приключилось! Не с бухты-барахты девушка разобиделась – видать, давненько копилось. Мы-то все ее в дуры записывали – и опростоволосились. Умнее других оказалась. И решительнее. Да и Янка последовала за ней вполне осознанно.

Нет, я не обольщалась, моими союзницами они не стали, однако факт остается фактом: Альбинкина команда распалась прямо на моих глазах. Вероятно, этого следовало ожидать: дерутся-то у нас паны, а чубчики с косами трещат у рядовых. Вот эти самые рядовые и решили оставить разъяренных паненок в подвале. Чтобы полаялись, погрызлись и успокоились. В чем-то даже и мудро, хотя мне эта мудрость тоже выходила боком. Я-то ступенек не разбирала и подлостей не готовила – заявилась на встречу действительно одна. Правда, с цветочком в виде штыря, но в ход-то я его не пустила! И ежу ясно, что припасла на крайний случай! Хотя… Девчонкам этого уже не объяснишь: вынесли приговор и свалили. Прокурорши, блин!

Слышно было, как Альбинка всхлипывает в темноте, но утешать ее мне не хотелось. Сидя на мате в углу, я включила свой сотовый, проверила уровень заряда. Три полоски из четырех – не слишком жирно, но сойдет. Тем более что звонить не буду. Альбинка со своего навороченного смарта уже попробовала, да только ничего не вышло. Бомбоубежище на то и строили, чтобы скрываться от бомб, ядерных ударов и всевозможных излучений. Впрочем, особой тревоги я не испытывала. Не полные же они садистки – через часик-другой отопрут дверь и выпустят. Или завхозу звякнут, сообщат про нас.

Поэтому первым делом я ощупала свои раны. Ободранный локоть, рассаженная щека, шишка на лбу, разбитые губы, сломанный ноготь – что там еще? Ага, еще и джинсы порвала – сразу в двух местах. Хорошо же меня прокатило! Чудо еще, что ничего не сломала…

– Эй, головоногая! Похоже, тебе повезло – переломов нет, – известила я темноту. – Иначе пришлось бы и тебе что-нибудь сломать. Так сказать, для равновесия в природе.

– Откуда я знала, что ты так полетишь!

– Знала, милочка, все ты прекрасно знала. Вон как резво ногами-то месить бросилась. Папочка твой, случайно, не в гестапо работал?

– Чего тебе мой папа?

– Верно, мне до него дела нет. А вот до доченьки его изобретательной, представь себе, есть. Это ж какую надо иметь фантазию, чтобы вычислить и раскурочить нужную ступень! Сразу за поворотом, где темно, да еще в самом начале спуска. Чтобы слетела так уж слетела, верно?

– Да не выбирала я ничего, она и так была раскурочена.

– Чего-чего?

– Того! Там только доска и несколько кирпичей лежали – ну, мы и убрали…

Нахмурившись, я припомнила: ведь точно! Из подвала оборудование как-то вытаскивали – станки старые, еще какую-то рухлядь, – ну и обрушили на эту самую ступеньку. Центнера два уронили, должно быть. А ремонтировать не стали – просто положили поперек досочку, подперли кирпичами и забыли. А Альбинка вспомнила и убрала. Девчонки, зная об этом, аккуратно перешагивали опасное место, меня же предупреждать никто не собирался.

– А если бы я тоже вовремя вспомнила и перешагнула, другое что-то в запасе держала?

Альбинка в ответ пробурчала неразборчивое.

– Или в спину подтолкнули бы верные вассалы? – продолжала я. – Для надежности?

Угол, в котором сидел мой враг, осветился голубым сиянием. Это Альбинка включила свой смарт, что-то там высматривала.

– Ответы ищешь? – хмыкнула я. – Не старайся, голуба! Здесь тебе вай-фая нет: надежно построили.

Слышно было, как она шепотом ругается. Может, и впрямь хотела развлечься интернетом.

– А ты знаешь, что в переводе с латыни имя Альбина означает «белая», «светлая», «чистая»? – я осторожно погладила шишку на лбу. – Только не стыкуется, согласись. Зря тебя так назвали. Надо было какой-нибудь Дэвилиной назвать – самое то. Или вовсе Дьяволиной.

– Ты бы заткнулась, а?

– Я вот сейчас подойду и для начала тебя заткну. Не веришь? А я сделаю! Таких меток наставлю – год потом штопать будут. Я, конечно, не Сонька, но мотив у меня будет покрепче.

Альбинка промолчала, а я все никак не могла успокоиться.

– И то, что твои рабыни тебя предали, это нормально. Такая у вас суть предательская. Сначала меня предали, потом других.

– А знаешь, почему тебя предали?! – выпалила вдруг Альбинка.

– Ну-ка, ну-ка!

– Да потому что ты правильная до тошноты. Все-то на свете знаешь, обо всем читала-слышала. Из тебя не слова, а готовые формулы сыплются.

– Это что, плохо?

– Это скучно! Люди-то вокруг живые!

– Тупые, хочешь сказать?

– Да хоть бы и так! Ты ведь всех за собой тянешь – типа к свету. А им плевать на твои знания. Им, может, шоу простеньких хочется, с парнями потискаться, пирожными пообъедаться. А еще сигареток покурить, журнальчики эротические полистать.

– Ага, пиво потрескать, водки похалкать.

– А что? И это тоже! Пиво, энергетики, кока-колу. Водку, конечно, не надо – это парни любят, а нам – вино хорошее, пиво, ликеры. Чем плохо-то? Ты вон парней строить пыталась – и что? Тоже шарахаться от тебя начали. Еще и судишь всех вечно: эти надежные, эти нет, а эти вообще сибариты. Никто и слова-то такого не знает, а ты на мозги капаешь. Женщины, кстати, никогда на все эти качества внимания не обращали. Им нужно, чтобы был красивый, ласковый да щедрый.

– В тачке и упакованный по самые гланды!

– Во-во! Все ты понимаешь прекрасно, только играешь в правильную. А нам эта правильность до лампочки! Всего-то и нужно, чтобы нашелся чувак побогаче, усадил в «майбах» и повез куда-нибудь к фонтанам и музыке. Да чтобы не в кафешку дешевую, а за столик красивый, чтобы официанты, свечи, музыка…

– И чтобы, значит, снова пиво, пирожные и сигареты.

– Видишь, как с тобой скучно. На все есть ответы. Паришь где-то в эмпиреях – даже не пробуешь приземлиться. Думаешь, все так жить хотят. Только фига! Потому и бегут от тебя.

– Никто от меня не бежал, пока ты не заявилась!

– Правильно! Потому что раньше выбора не было. Ты же тут всех жучила, всеми командовала, вот они и слушались – думали, что по-другому не бывает. А показали им, что бывает, тут же и поскакали кто куда. Я не про Стаську с Катюхой – те тоже небожительницы с приветом – я про нормальных девчонок.

– А я, значит, ненормальная?

– Ты – да. Я бы сказала деликатнее: ты – аномальная, а с такими всегда трудно.

– Всё сказала? – меня распирало от злости.

– Тебе мало?

– Да мне давно уже много! Достали по самое «не могу». Правильное им не нравится! А неправильное, значит, нравится? И то, что планета скоро дуба даст из-за ваших неправильностей, тоже нравится? В школах дурдом, кругом свалки, народ лопается от фаст-фуда, еще и гаджетами одноразовыми мозги себе забивает. Вас, как баранов, закармливают химией, а вы и радешеньки! Принц на колесах, видите ли, предел мечтаний! Приплыли! Ни фантазий, ни желаний! Соски тупые! А детей родите – и их будете травить такой же никчемной пустотой?

– Мы-то хоть родим, а ты со своей правильностью и этого не сумеешь сделать!

– Зато я сумею встать сейчас и башку тебе отвернуть! – гаркнула я. – Мамаша юная выискалась! Представляю, каких ты деток воспитаешь!

Я и впрямь стала подниматься, и Альбинка испуганно притихла. Я в сердцах сплюнула. На меня вновь накатила усталость. Еще и голова закружилась: черепушкой-то я шкрябнулась вполне капитально. Одно слово – контуженая…

– Ладно, дыши пока, Дьяволина Потаповна. Так, пожалуй, и буду тебя называть…

Я кое-как поднялась на ноги, подсвечивая себе телефоном, двинулась изучать подвал. Разбитое колено зверски постреливало, да и в шумящей голове было не все в порядке, но не болтать же с этой пустышкой до вечера! Этак голова совсем разболится, да и замерзнуть можно.

Штырь свой я нашла, сунула за пояс, словно маленький кинжал. Рассыпанный букетик тоже собрала, не без умысла возложив на то место, где зияла раздолбанная ступенька. Прямо как на могилку. По правде сказать, местечко это действительно могло стать моей могилой. Шандарахнулась бы виском о камешки – и привет! Но, похоже, никто из этих лошар даже не задумывался об этом. У них ведь иное на уме: принцы на «майбахах» да шампусик со свечками – Альбинка сама только что объяснила. Или уже весь мир стал таким, только я не заметила? Никто более не включал мозги, никто никому не сочувствовал, все тупо плыли по течению и даже плавниками не шевелили? А может, понимали, что сочувствовать миллиарду несчастных на земле – дело хлопотное и бессмысленное. Нервы-то – они не казенные, еще и не восстанавливаются, по слухам, вот и живем в своих скорлупках да ракушках, не смотрим, а косимся. Ну а жалость, как функцию заведомо нелепую и устаревшую, попросту отключили.

Доску я, кстати, тоже обнаружила – здесь же, под лестницей. Не поленившись, забралась наверх, кое-как водрузила на место. Хватит с нас ломаных шей и разбитых коленей. Повторно проверила стальную дверь, но запор был надежный.

Прихрамывая, вернулась в первый зал, переместилась в следующий. Свет от моего сотового был не ахти какой, но, по крайней мере, двигалась не вслепую. В этом помещении стоял теннисный стол, вдоль стенок тянулись лавки для болельщиков. Тут же, поставленный на попа́, высился старенький бильярд. Год назад, помнится, я тоже здесь сражалась. Сначала в бильярд, потом в теннис. Соперниц высадила без особого труда, но первый же мальчишка с такой же легкостью высадил и меня. Так что больше проторчала на лавке.

Фонарик светил не слишком далеко, однако на помощь приходила память, и я скоренько восстанавливала в голове немудреную топографию подвала. Сейчас будет малый тир, где на столах разбирали автоматы и с тех же столов с локтя и с упора стреляли в бумажные мишени. Помнится, попада́ла неплохо. Самый лучший результат – сорок шесть очков из пятидесяти. Так… А тут вроде должно быть узенькое ответвление…

Я посветила налево и в самом деле разглядела проход, выводящий в коридор, который когда-то использовали как главный стрелковый полигон.

В начале коридора стелили маты для стрелков, а в конце коридора располагался гигантский пулеуловитель – проще говоря, щит, обитый толстенными листами железа. Всего раз я, наверное, к нему и подходила, чтобы посмотреть результаты стрельбы, и потому сейчас был лишний повод прогуляться.

Конечно, разумнее было посидеть или подремать, дожидаясь, когда нас выпустят, но торчать на одном месте было тоскливо. Кроме того, дух исследователя, по обыкновению, толкал меня на поиск неведомого. Хотя что может быть неведомого в старом школьном подвале? Вроде ничего, а с другой стороны, так считали все вокруг, и потому никто здесь толком ничего не изучал.

Иное дело сегодня – в вынужденной темноте да при полной свободе действий.

В самом деле, когда еще получится прогуляться по школьным подземельям, тем более что в свете фонаря все представало в непривычном и совершенно загадочном виде. Не бог весть какое путешествие, но некое подобие азарта я все-таки ощущала, и если поначалу буднично шлепала кроссовками по каменному полу, то уже через какое-то время шаг мой изменился. Не то чтобы я стала красться, однако простодушную туристку уже не изображала, то и дело замирая на месте, настороженно прислушиваясь. Мгла – это мгла, и относиться к ней следовало с почтением. В голове сами собой завихрились образы, знакомые с детских лет, – вурдалаки, оборотни и прочие кровососущие красавцы. Сколько их, однако, навыдумывали! Или, может, не выдумывали, а брали прямиком из жизни? Здесь, в прохладной тишине, сгустившейся под тяжестью тьмы и бетонных сводов, отчего-то легко верилось во все страшное и клыкастое.

А еще через минуту я и впрямь ощутила присутствие чего-то постороннего. Кто-то или что-то наблюдало за мной! Я легко в этом убедилась. Стоило мне застыть на месте, как некто выдавал себя легким шелестом. Я вслушивалась какое-то время и снова продвигалась вперед. Пять – десять шажков – внезапная остановка. Причем замирала я в самый неожиданный момент, чтобы сбить с толку преследователя. Один раз, мне показалось, я даже расслышала дыхание существа. Сердце мое выдало дробь, мысли смешались от детских страхов.

И одновременно стало зябко и стыдно. Ведь не маленькая уже – вон какая вымахала, а очутилась в темноте – и перепугалась! Может, тут кошка бродит? Или крыса…

Фантазия услужливо превратила крысу в пса, а у пса тут же повалила изо рта желтая нездоровая пена. Чёрт! Этак можно и свихнуться! Я торопливо вынула из-за пояса свой штырь. Почему-то сейчас он показался мне легким и безобидным. Если это собака, да еще крупная, – скажем, с теленка, – то такую щепочку-занозу она даже не заметит. Отхватит вместе с рукой и преспокойно дожует остальное. А после рванет к Альбинке и на десерт закусит ею.

Мысли мои совершили кульбит и резко сменили направление. В самом деле, а вдруг это Альбинка? Дамочка-то она злая, мстительная. Тем более что падать с трона всегда неприятно. Что, если и она вооружилась какой-нибудь железякой и отправилась добивать соперницу? Всё ведь к тому и шло. Зачем оставлять в живых подранка? Пристукнуть, тело где-нибудь припрятать, а наверху наплести потом какую-нибудь сказку. Даже если когда-нибудь найдут тело, опять же несложно сочинить историю про несчастный случай. Шла себе, шла – поскользнулась, очнулась – гипс. То есть гипс – в смысле капец и финиш. Безо всяких никулинских бриллиантов.

Я подумала, что версия с Альбинкой мне нравится куда больше нетопырей, мертвецов и зомбиков. Верно, это и придало решимости. На слух определив примерное направление, с фонариком наперевес и с занесенным над головой штырем я ринулась в атаку.

– А-а-а! – Собственный истошный вопль меня оглушил.

И тут же завизжал мой неведомый преследователь. Уже от страха. Свет фонарика выхватил скукоженную на полу фигуру. Человек сидел на корточках, зажмурившись и продолжая визжать.

– Блин!.. Альбинка?

Это действительно была она. Только вместо железки в руках она сжимала все тот же бесполезный смартфон, и плечики ее ходили ходуном. Она плакала и тряслась, точно ее и впрямь собирались бить и рвать на куски.

– Да хватит орать-то! Зачем кралась за мной?

– Я… Я… – Альбинка захлебывалась от слёз.

– Дура ненормальная – вот ты кто! А если бы я тебе сейчас убила?

– Я… Я боялась оставаться одна.

– Ты? Боялась?! – я не верила своим ушам.

– У меня… – она продолжала всхлипывать и заикаться. – У меня боязнь замкнутого пространства. Я не могу… Даже если с кем-то и днем – все равно бывает страшно, а одной…

Она вовсе не придуривалась. Явно говорила правду. Уже и жакет свой слезами промочила. И личико стало сморщенное, как у старушки.

Вместо ярости и раздражения в грудь опять начинали сползаться жалостливые козявки и слизняки. Ну почему всё так по-дурацки? Другим всё фиолетово, по барабану и до лампочки, а я как дура начинаю жалеть. Людей, зверей, деревья с цветочками. Ведь только что готова была обрезком железным ударить – и вот уже сама присаживаюсь рядом, по плечику вздрагивающему поглаживаю.

– Все нормально, успокойся. Ничего страшного тут нет, обычный подвал.

– Да-а-а… – проблеяла Альбинка. – А почему ты тоже кралась?

– Кралась? Да это я твои шаги услышала. Вот и подумала: вдруг это кто-то другой.

– Кто другой-то?

– Ну… я растерялась. Получалось, что и мне приходилось признаваться в своих страхах. Только ведь скажу – хуже будет. Мне-то было просто не по себе, а эта трусиха совсем разнюнится. И получатся у нас тут детские ясли – с рёвом, слюнями и прочими соплями.

Глава 24. Обитель пленниц

Никто нас вечером так и не выпустил. Я раз десять ходила наверх, проверяла: могучая дверь оставалась неприступной. Само собой, и стучать пробовала. Штырем да по железу – совсем даже не скажешь, что тихо, но только это здесь громко, а там, за второй дверью, скорее всего, царила тишина. Разве что ухом прижавшись, что-то расслышишь, только кто же это будет делать! Про девочек наших мне и гадать было лень. Либо забыли, либо решили проучить всерьез. Ладно, хоть не каникулы, впереди всего лишь одно воскресенье! Но сутки все-таки придется куковать. А там… там видно будет.

Конечно, родители шум поднимут, искать примутся, но кто им что скажет? Наоборот, все словно воды в рот наберут.

Кстати, насчет воды – пить-то хотелось все больше. Ну и не только пить, если честно. Мы же не какие-нибудь роботы – нам и кушать надо, и в туалет ходить…

И тут я хлопнула себя по лбу. Если раньше здесь располагалось бомбоубежище, то, по логике, должны были предусматриваться такие вещи, как вода, канализация и склад с продуктами на несколько недель. О продуктах, понятно, можно было забыть – давно уже оприходовали, но вот комнатки сангигиены стоило поискать.

Включив сотовый в режим фонарика, я вновь отправилась на поиски. Альбинка, естественно, поплелась за мной, и в двух словах я изложила ей свои соображения. Нет, ничего прощать я ей не собиралась, но есть такая штука, как реальный взгляд на вещи, и этот взгляд однозначно толковал, что в данный момент мы оказались пассажирками одной лодки. Лодка пока вроде не тонула, но кругом простирался океан, и надо было думать, как выживать. Ну а сообща выживать – оно всегда легче.

– Все бомбоубежища в старину обязательно комплектовались медикаментами и продуктовым неприкосновенным запасом, – рассуждала я вслух. – Как-то их там на категории делили, но это я точно не помню. Знаю только, что стандартные убежища вмещали чуть не до двух сотен человек. Ну и имелись свои специальные системы очистки воды и воздуха.

– Фильтры, – подсказала Альбинка.

– Вроде того. Сейчас этого, разумеется, нет, но не всё же до основания порушено. Должно что-нибудь остаться.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду гальюн, – простецки объяснила я. – По-граждански выражаясь – сортир.

– Ты что, собираешься пить воду оттуда?

– А ты выбираешь смерть от жажды?

Мы неспешно обошли весь подвал. Лишь один закуток отдаленно напоминал туалетную комнатку, но умывальные раковины здесь лежали на кафельном полу, и все свободное пространство было заставлено плитами ДСП, кабельными бухтами, старыми табуретами, банками-склянками и ученическими столами. Короче, хлам, ожидающий скорого переселения на свалку.

Я, конечно, пошурудила среди всего этого хаоса, но ничего похожего на краны и трубы не нашла.

– Нормально! Это что же, нам тут париться без воды?

– Париться не будем: вон какой холод! – зубы у Альбинки явственно постукивали.

– Это тебе холодно, а я согрелась. Поворочай-ка столы со стульями – и тебе будет жарко.

– Больно надо в мусоре копаться!

– Тогда не ной.

Я посветила на ладони и убедилась, что перепачканы они основательно. Может, и хорошо, что темно. Пока не видно, будем считать, что руки у меня стерильные. Понятно, что чистюлям вроде Альбинки такая трудотерапия влом. Есть люди, что прямо подвинуты на чистоте, хотя лично я всегда подозревала, что главный мотив тут – обычная лень-матушка. Не хочется, скажем, картошку копать или мусор убирать, вот человек и придумывает отмазку. Типа грязно, неэстетично, негигиенично, а то бы он, конечно, с удовольствием. Ну и складывается со временем привычка. Еще и в княжеское сословие себя записывает. Дескать, не царское это дело – в грязи копаться, есть материи более высокие – скажем, по телефону трещать, шопингом заниматься или в сети часами торчать.

Озвучивать свои мысли я не стала. Общаться мы с Альбинкой, может, и начали, однако прежняя дистанция сохранялась. Разные мы с ней были и в разных мирах-вселенных обитали.

– Вон там вроде сочится что-то. – Альбинка посветила своим смартом.

По стене и впрямь стекала вода – ленивыми капельками. Я дотянулась рукой, мазнула по влаге, понюхала.

– Вроде обычная вода.

– Ага, только сквозь стены грязные просочилась! – фыркнула Альбинка.

Не реагируя на ее комментарий, я присела возле залежей хлама и выбрала банку с крышкой почище. Открыв, понюхала: керосин с ацетоном здесь вроде бы не хранили. Дальше все было несложно. К доскам, за которые сбега́л настенный ручеек, я приставила дюралевый угольничек. Обломком доски даже вбила его чуток в отсыревшую штукатурку. И первые грязноватые капли скатились по моему желобку.

– Пила когда-нибудь березовый сок? – я подставила банку под капли. – А это будет еще слаще.

– С чего это слаще?

– А с того, что с кальцием, – пошутила я. – Или не любишь известку?

Альбинка только фыркнула.

Фонарик в сотовом меня беспокоил все больше: заряд уже наполовину уменьшился, и, вернувшись в главный коридор, я его погасила.

– Ты чего? – тут же перепугалась Альбинка.

– Розеток тут нет, так что будем экономить электричество.

Я уверенно зашагала вперед. Только руки чуть развела – одну вперед и одну в сторону, чтобы кончиками пальцев доставать до стены. Неприятно налететь на какое-нибудь препятствие. Хватит с меня шишек на сегодня.

Спотыкаясь, Альбинка шлепала следом. Оставаться одна она по-прежнему опасалась. Я слышала, как, пошарив в карманах, она щелкнула зажигалкой. Сперва я решила, что таким образом она хочет осветить дорогу, но тут же учуяла знакомый запашок. Блин! Эта курица покурить вздумала!

– Сдурела? – развернувшись, я вырвала у нее изо рта сигарету. – У нас тут с кислородом напряг, а ты никотинить вздумала!

– Какой там никотин – это дамские.

– Всё! – отрезала я. – Пока мы здесь – никакого табака. Сигареты!

Мою протянутую ладонь она увидеть не могла, но по тону все поняла.

– Да ладно тебе, не буду я больше.

– Я сказала – сигареты!

– Может, еще и зажигалку?

– Сигареты! – повторила я в третий раз.

Альбинка сломалась. Я слышала, как она шуршала пачкой, потом чиркнула зажигалкой, чтобы рассмотреть мою руку. На ладонь легла пачка ароматизированных сигарет.

– Молодец! – я смяла пачку в кулаке, отбросила в сторону. – Здесь мы не курим, запомни!

А зажигалочку оставь себе – для подсветки…

Мы возобновили путь, и очень скоро я добралась до щита, на котором в прежние времена военрук клеил мишени. На щите и теперь висела пожелтевшая бумага – концентрические круги с цифирками, обведенные карандашиком пробоины. Посветив фонариком сбоку, я попыталась протиснуться в щель между стеной и металлическими листами. Тесновато! Еще и под ногами захрустело: на полу тут и там тусклыми лепешками валялся свинец. Заглянув за щит, я разглядела подобных лепешек целые груды. Еще бы, сплющенные пули скапливались тут десятилетиями! Парни из младших классов за такое богатство многое бы отдали. Да и я в прежние времена отгребла бы себе килограммчик-другой.

С папой мы когда-то солдатиков пытались выплавлять. Он форм китайских накупил, гипса. Так что битый месяц осваивали сталелитейное дело.

А если говорить точнее – оловолитейное. Результат был не самый впечатляющий, но штучек двадцать солдат мы все-таки выплавили. А после и интерес угас. Тех же солдатиков я раздарила знакомым мальчишкам, а себе сохранила трех – самых красивых и любимых. Двух поставила в родительской комнате, а одного у себя, поскольку стойкий оловянный солдатик обязан быть на полке каждого нормального ребенка. Вот и у меня такой появился.

Посветив чуть дальше, я разглядела кирпичную кладку. Вот это уже теплее! Прищурив глаза, я продолжала всматриваться. Кое-где кирпичи выпали, и в стене зияли черные дыры. Значит, часть бомбоубежища, надо думать, оставалась в нетронутом виде. Только вот как туда пробраться?

Изучив пространство, я прикинула, что перелезть на ту сторону можно только поверху. Между верхней кромкой щита и потолком оставался вполне приличный зазор. Только чтобы дотянуться до него, нужно было притащить сюда пару столов либо встать на Альбинкины плечи. Понятно, она такого не позволит. Да и столы со мной вряд ли будет таскать.

Я замерла. Показалось, что перед глазами всплыло и исчезло розоватое марево. И в голове что-то такое сыграло – аккорд, а за ним следующий. Сердце мое учащенно забилось. Конечно, я узнала его! Это ЗБ окликало меня! Или, может, приветствовало. Перед глазами точно петарда взорвалась. Я даже запах горьковато-дымный почувствовала. Зрение проключилось, точно у кошки, и все окружающее стало проявляться в мельчайших деталях, только в зеленом свете.

Кто там у нас заставлял жителей носить зеленые очки? Волшебник Изумрудного города? Вот я и стала на несколько мгновений таким жителем. Но миг оказался зыбким, а я взяла и нечаянно сморгнула. Веки, точно дворники, скользнули по глазным экранам и стерли видение. Я вновь моргнула, но темнота больше не желала рассеиваться, и музыку я тоже не слышала.

– Ну и ладно, – буркнула я. – Не больно-то и нужно.

– Чего?

– Да так это я… Заговариваюсь потихоньку. – отряхнув ладони, я поморщилась: на энергичное движение тут же отозвался ушибленный бок. – Наверное, стоит туда слазить, да возни много. Надеюсь, нас освободят раньше. Кстати, смешно может получиться: они приходят, спускаются, а нас нет. Все успокаиваются, снова запирают подвал и исчезают – и уже надолго.

– Надолго – это насколько?

– Ну, скажем, на месяц, а то и на год. Потом однажды спускаются, а тут две мумифицированные красавицы.

– Ничего смешного не вижу.

– Это ты сейчас так говоришь, а когда ступеньку разбирали, небось такой вариант тоже для себя расписывала. Разве что не две мумии планировала, а одну-единственную.

– Ничего я такого не думала!

– А вот в это охотно верю. Вы же у нас племя незадумчивое – всё делаете бездумно, спите без снов и даже думаете не напрягая головку. Так сказать, племя продвинутых вундеров.

– Да хватит тебе! Лучше скажи, что дальше делать будем?

– Как – что? В бильярд сразимся. На раздевание. Или в теннис настольный.

– Не надоело еще шутить?

– Представь себе, нет.

– Да-а, зави-идую… – протянула Альбинка.

И снова я ее не поняла: то ли прикалывается, то ли всерьез говорит.

– А что нам еще остается? Когда людей прессуют, они либо плачут, либо смеются, так что лучше уж посмеяться. Или ты не согласна?

Альбинка промолчала. Осторожно обойдя ее, я заковыляла обратно. Колено мое саднило, зверски ныли ребра, гудела голова. Конечно, никакие игры меня сейчас не привлекали. Хотелось просто посидеть на матах. А может, и чуточку подремать.

Глава 25. Остановите глобус, я сойду!

Что такое детство? Страна сказок и упущенных возможностей. Каждый второй может стать вундеркиндом, каждый пятый – гением, а что имеем в итоге? Пшик, выражаясь народным языком. Это когда никудышную железку куют-греют, а после видят, что ничего не выходит, и бросают в воду. А там только пузыри – и пшш… Вот и с детьми такая же история: растят, учат, воспитывают, а получают в итоге циников да зомбяков, помешанных на гаджетах. Короче, грусть, тоска и полный мрак. Хотя… Вероятно, так действовала на меня темнота. Делать было нечего, и, лежа себе на спортивном мате, я играла в умозрительный бильярд – и впрямь на раздевание. Хоть тут не соврала Альбинке. Потому что прихорашиваться да кривляться перед самой собой – дело сложное. Вот я и гоняла мысли, словно шары, туда-сюда, а самые настырные роняла в лузы или вовсе выбрасывала за пределы игрового поля.

Нет, правда! Ну зачем люди взрослеют? Главная печаль детства – в его стремительной скорости. Понятно, что ручьев бесконечных не бывает: все они обречены впадать в реки и моря. Вот так и с детством. Чуть разгонишься, чуть ощутишь посвист веселого ветра – а впереди уже болотце с седой осокой да еще чья-нибудь злая запруда. Тупик, короче.

А так-то я многих знаю, что спят и видят себя взрослыми. Девчонки о замужестве бредят, а то и просто хотят удрать от родителей, парни мечтают права получить и после рассекать на тачках. Скажем, одноклассник наш, Никитос, говорил, что у взрослых никаких запретов: хочешь – кури, а хочешь – на танцах клубись, никто доставать не станет. И энергетик с пивасиком продадут, и с фейс-контролем не будет проблем – красота! Колян из параллельного более суровые аргументы выдвигал. Он в армию рвался, чтобы реально воевать. Причем, я подозревала, этой оглобле даже не важно было, за кого именно, – просто, настрелявшись в бродилках, этот гусь жаждал на реальный курок понажимать. В общем, чушь полная и, по сути, всё те же ясельки. Мальчик, верно, о настоящей войне и не читал ничего – судил о ней исключительно по десятку фильмов и своей мультяшной игротеке.

У меня же отношение ко взрослому миру было совершенно обратное, и потому я особенно страдала, подмечая в себе необратимые перемены. Еще вчера я читала по складам «царевну-лягушку» с «Машей и медведем», училась рисовать бабочек и узоры, а уже через год открыла для себя Незнайку с Карлсоном, научилась хохотать над выходками неукротимой Пеппи. Прошло еще немного времени – и на смену «Истории игрушек», «Трех богатырей» и «Шрека» явились такие фильмы, как «Титаник», «Аватар», «Апокалипсис» и прочие киномонстры. И даже усато-бородатая «Весна на заречной улице» стала для меня однажды фильмом номер один. На эсэсэровский период я подсела именно с этого фильма. И влюблялась поочередно во всех звезд того времени. Сначала в обаятельного Рыбникова, потом в мужественного Юматова, а после пошла нескончаемая вереница: Ивашов, Козаков, Баталов, Лановой, Тихонов, Кононов… Чуть позже – Филатов с Абдуловым, Миронов с Караченцовым, Ерёменко с Боярским. Я уже не говорю про Крамарова, Вицына, Никулина, Моргунова и Леонова… А ведь находились умники, что утверждали, будто советского кино не было. Еще как было! А вот чего в нем точно не было, так это гаджетов, закадрового смеха и бессмысленного мелькания на экранах. Мир был чист и наивен – никакой ретуши, никаких компьютерных эффектов.

У папы имелась целая коллекция старых и новых фильмов: от современной «Я – легенды» до данелиевской «Кин-дза-дзы!», от замечательной «Игрушки» с Пьером Ришаром до «Ночных забав» с чудо Евстигнеевым. В общем, всю эту кучу-малу я и постигала, неукротимо погружаясь в сладковатый кинохаос, даже не пытаясь как-то организовать процесс просмотра, выстроив фильмы по хронологии и тематическому ранжиру. Главным моментом было то, что очень часто все эти фильмы мы просматривали совместно. Усаживались втроем на семейный диван, включали телик с видаком и начинали переживать. В такие моменты я отчетливо сознавала, что такое семья и как здо́рово – обожать своих родителей, понимать их и чувствовать, что они понимают тебя, пусть даже в эти редкие часы.

Вслух я, понятно, этого не говорила, но не всё ведь нужно озвучивать – кое-что приходится и скрывать. Например, то удивительное открытие, что папу своего я любила больше, чем маму. Это было странно и непонятно, но это было так. Уезжала в командировки мама – я тосковала, но уезжал в командировки папа – я просто места себе не находила. А ведь оба они рисковали совершенно одинаково. Мама помогала на операциях в прифронтовой зоне, папа служил в МЧС, в дивизионе быстрого реагирования. Он умел и плавать, и с парашютом прыгать, и по горам лазить. Потому что спасать приходилось ото всего: от пожаров, обвалов, наводнений и землетрясений.

Вот и прошлым летом меня тянули, как какого-нибудь айболитовского Тянитолкая: мама звала в Питер, а папа – на Дальний Восток. Мама – в музеи и по литературным местам Достоевского, папа – спасать деревеньки от лесных пожаров. Была у него такая возможность – выдать подросшую дочуру за сопровождающего репортера. Я и фотографировать должна была по-настоящему, и записывать всё на видео. Разумеется, я выбрала Дальний Восток. Хоть и шарахнуло тогда меня крепко. Оказалось, что требуются титановые нервы, чтобы бродить по сожженным дотла деревушкам.

Тот свой первый репортерский день я запомнила до мелочей – и рев вертолетного двигателя, мешающего элементарно переговариваться, и неудобную скамью в вертолете, по которой я съезжала то вправо, то влево, и чудный вид из иллюминатора. А потом металлическая стрекоза МИ-24 выбросила нас посреди черных лунных ландшафтов, не прекращая кружить винтами, взметнула пепельное облако и упорхнула. Наш отряд, десять спасателей-пожарных и пара медиков, тронулся в путь.

Мы шли молча: окружающее не располагало к разговорам. Мне чудилось, что я шагаю по какому-то безлюдному Марсу. Только раскрашен был Марс исключительно в траурные цвета. Лишенный листвы лес, черная неживая земля, усыпанная скелетиками обгорелых зверушек и птиц. А далее начиналось пространство, в котором я не без труда угадала контуры домов и улиц – все пепельное и закопченное. Неприятный хруст стоял под ногами, а справа и слева целились в небо похожие на пушки уцелевшие печи. Повсюду угадывались фундаменты домов, среди обломков и угольных нагромождений валялись потемневшие от копоти ведра и тазики.

Папа шепотом пояснил, что в эту деревню пожар пришел ночью, когда жители спали, и удалось спасти не всех. Несколько человек погибло, и среди них было двое детей. Никаких подробностей он не поведал, но мне хватило и этого. Следом за взрослыми я бродила по жутковатым улочкам, без конца снимала на свой аппаратик всю эту жуть и пыталась вообразить сгоревших малюток.

Как?! Как такое могло случиться? Наверное, дети не успели убежать и просто задохнулись в дыму? А если они проснулись и, напугавшись, попытались спрятаться в каком-нибудь чулане? Ведь, конечно, не верили, что это по-настоящему опасно. Да и не знали, что делать, куда бежать. Может быть, кричали, плакали, звали взрослых, а взрослые спали…

От земли все еще тянуло жаром, сверху припекало солнце, а меня трясло от холода. И запах горелого жилья повергал в смятение. Никак не удавалось представить себе, какой эта деревня была раньше – живой, цветущей, гомонящей голосами, взрыкивающей бензопилами и тракторными двигателями. Один из тракторов нам, кстати, вскоре встретился. Он напоминал обугленного трансформера, что рухнул на колени да так и застыл в смертельном жаре.

А потом я увидела вторую деревню и третью… То лето получилось особенно жарким, и, по рассказам папы, только в этом районе сгорело полтора десятка поселений.

С виновником этих бедствий мы столкнулись уже вечером, когда, изрядно устав, шагали по нормальному лесу. Папка часто сверялся с навигатором, ненадолго останавливаясь, делал пометки на цифровой карте. Я же, перестав фотографировать, просто гладила стволы встречных деревьев, радуясь, что огонь их пощадил. Я еще не знала, какой сюрприз нас ждет впереди.

Внезапно ожила папина рация, и то, что он услышал, ему решительно не понравилось.

– Это диспетчер с Боровой вышки, – скрывая волнение, сообщил он. – У них там беспилотник поймал верховик. Скорость курьерская, движется в нашем направлении.

– Далеко от нас? – спросил кто-то.

Лица папиных сослуживцев превратились в маски, и я сразу поняла, что дело серьезное.

– Если ветер не изменится, скоро верховик будет здесь.

Папа бросил на меня быстрый взгляд, и впервые в жизни я разглядела в его глазах страх. Не за себя – за меня. И это было тем более удивительно, что никаких признаков опасности я не видела. Нас окружал живой лес, тихо шумела листва, и даже щебетали какие-то пичуги.

– Если побежим на северо-запад, через пять-шесть километров будет небольшая река, – отрывисто проговорил он и, не спрашивая разрешения, стянул с меня фотоаппарат с рюкзаком.

– Да мне не тяжело… – начала было я.

Но папа прикрыл мне рот ладонью.

– Сейчас мы все побежим, – строго объявил он. – Останавливаться не будем, только переходить на шаг. Витя, ты темп знаешь – первым и пойдешь.

Папин коллега спокойно кивнул.

А потом мы и впрямь побежали. Сначала неспешно, потом чуть быстрее, и я продолжала упрямо думать, что это какие-то игры взрослых – опять нелепая перестраховка, боязнь неведомого. Те горелые деревеньки остались далеко в стороне, а этот лес был чудесен. Хвойные ароматы кружили голову, свежая зелень радовала глаз.

Уже на втором километре я стала уставать, темп пожарные взяли довольно приличный. Еще через километр я начала спотыкаться, и само собой пришло раздражение. Десяток взрослых мужчин улепетывают неизвестно от чего! Из-за их страхов я должна была мучиться!

– Быстрее, Лер! Нельзя останавливаться… – папа бежал рядом. Он тоже раскраснелся, однако для него это было делом привычным.

– Но ведь нет ничего! – задыхаясь, выпалила я и почти в ту же минуту поняла, что ошибаюсь. Потому что услышала голос пожара.

Сначала это был треск и гул. Он шел откуда-то сверху и быстро приближался. А потом… Потом все разом изменилось: я рассмотрела пламя, охватывающее верхушки деревьев, с легкостью скачущее по кронам, стремительно заполняющее лесную тишь победным ревом.

Сил было потрачено немало, однако мы поднажали. В спины пахну́ло жаром, огонь уверенно догонял нас. Я разглядела, что с левой стороны языки пламени мелькают уже далеко впереди. Сверяясь с навигатором, мы взяли чуть правее, и все равно это было ужасно. Наверное, впервые я поверила в то, что пожар не явление природы, а живое страшное существо, умеющее рычать и настигать своих жертв, способное душить дымом и убивать температурой.

В реку мы вбежали, уже хрипя и кашляя, едва видя друг друга в густом дыму. Папка держал меня за руку, буксиром волок за собой. Я то и дело падала, а он хватал меня за шкирку и поднимал. Ему тоже было тяжело, но я точно знала: он не уйдет, останется рядом, если надо, потащит на себе…

Перед глазами у меня плавали розовые всполохи, я уже плохо соображала, но та река нас действительно спасла. Двигаясь по воде, мы выбрели из огненного жерла и вскоре добрались до лагеря. На пожар тогда бросили авиацию, и до очередной своей жертвы – маленького поселка со странным названием Выйново – прожорливый огонь добрался только ночью. К этому времени поселок успели окружить рвами, вырубив в округе всю растительность.

Больше на пожары меня не брали, оставляя в лагере вместе с кашеварами. Тем не менее представление о папиной работе я получила и с тех пор еще больше стала переживать, отпуская его в очередные командировки.

Тогда же, рассматривая на экранчике ноута отснятые материалы, я уловила кое-что новое. Странным образом меня посетило ощущение родства всех этих пожаров с нашей обгоревшей больничкой. Этого не могло быть, но это было, и каким-то шестым чувством, а может, третьим глазом я видела присутствие ЗБ на Дальнем Востоке. Неведомые антрацитовые корни протянулись по всей планете, пронизав время и пространство, проклевываясь среди свежих руин, среди улочек, тронутых войной и заброшенностью. Все это было пустыми фантазиями, ничем не подтвержденными, абсолютно не-доказуемыми, но что-то нутряное убеждало меня в их правоте.

А потом в лагере появились первые погорельцы. С ними и моя жизнь разом переменилась. Лениться и тосковать было уже некогда. Вместе с другими я ставила палатки, помогала успокаивать и пеленать детей, ухаживала за старушками. Люди прибывали и прибывали, лагерь наш превращался в маленький городок. Со многими я успела подружиться настолько, что диву давалась, как это еще совсем недавно мне было одиноко. И друзей в этом лагере у меня было великое множество. Общая беда склеивала нас проще простого, а хмурые наши пожарные, несмотря на тяжкий труд, даже улыбались теперь чаще. Конечно, хватало и слёз, и горя. Кто-то оплакивал уничтоженное огнем хозяйство, кто-то погибших в пожаре близких. Оставалось поражаться, что после такого люди еще находили в себе силы жить. На их примере я видела, что во всем есть смысл и всегда можно начать жизнь заново. Если не ради себя, то ради детей, которых ко времени моего отлета насчитывалось уже несколько десятков. Конечно, я бы еще осталась там, но близился сентябрь, впереди маячила школа, и папа настоял на моем отъезде.

Уже на поляне, где накручивал лопастями транспортный вертолет, мы прощались с ним, и прощание это было особенным. Мы и глазами друг на друга глядели совершенно иными.

– Маме там особенно не рассказывай, – посоветовал папа.

Но он мог бы этого не говорить. Я и сама отлично понимала, что ближних надо щадить. И подозревала, кстати, что от мамы мы тоже узнаём далеко не всё про ее командировки. Мы любили друг друга и потому обманывали. Точнее, недоговаривали, не раскрывали всей правды…

О том, как родители воспримут мое исчезновение, что будут предпринимать, не хотелось даже и думать. Я и не думала, но это все равно сказалось на сне, а приснились мне на этот раз пожары. Огонь вырывался из окон ЗБ и странным образом перебрасывался на далекие леса Сибири и Дальнего Востока. Растерянной птахой я металась между ними и не знала, что же такое сделать, чтобы усмирить пламя. Наверное, ничего другого, уснув на старых ветхих матах, я увидеть и не могла. Когда же проснулась, то не сразу поняла, где я и что со мной. Лишь с некоторой задержкой проключилась память, и мозг уныло констатировал, что я в подвале. А разбудили меня Альбинкины всхлипы. Лютая моя соперница лежала рядом, прижавшись ко мне и обнимая, точно добрую мамочку. Только ни доброй, ни мамочкой я не была. Однако и будить соседку не стала. Вместо этого поправила ее руку на своем плече и снова заснула.

Глава 26. От рассвета до заката

Встали мы рано – как раз на рассвете. Только рассветом по понятным причинам полюбоваться не могли. Не могу сказать, что я выспалась, но головная боль утихла, и способность соображать вернулась. А вот тело основательно задеревенело: не очень-то уютно спать на жестких матах. Да и температура в подвале была бодрящей. А еще у меня зверски пересохло во рту. От жажды я еще не умирала, но водички определенно хотелось. Похоже, Альбинка думала о том же. Во всяком случае, когда я двинулась в сторону кладовой, где мы оставили банку, ни ехидничать, ни возражать она не стала.

– Тебе что, ужасы снились? – поинтересовалась я.

– А что?

– Да ты спать мне не давала – стонала, рычала, всхлипывала.

– Что, правда?

– Кривда. Да не бойся, семейных тайн ты не выдала, но не молчала, это точно. Кошмары, наверное, да?

– Так… Муть разная, – уклончиво пробормотала Альбинка.

– Ну-ну…

До входа в кладовку я добралась беспрепятственно, ни разу не воспользовавшись фонариком. А вот Альбинка еще не освоилась – спотыкалась на каждом шагу, еще и о притолоку стукнулась – звонко так! Но сочувствовать я не спешила: не маленькая, переживет. Только суховато посоветовала:

– Ты вообще-то привыкай. Выключай колбочки и включай палочки.

– Какие еще палочки?

– Уже не помнишь? В глазах у нас проживают. У кого, значит, палочки, у кого – щепочки, а у кого и бревна, которые тоже в своем глазу обычно не видим.

– А-а… Ты про фоторецепторы.

– Вот видишь – не забыла. Колбочки дневное зрение обеспечивают, палочки – ночное. Вот и давай командуй.

– А бревна за какое зрение отвечают?

– Бревна, понимаешь ли, вообще ни за что не отвечают. Но, честно говоря, там и прочего хлама до фига́. Все разом и проключай.

– Я лучше телефоном посвечу.

– Много не насветишь: у тебя скоро зарядка кончится.

– Думаешь, нас долго здесь промаринуют?

– Откуда мне знать? Это подчиненных твоих надо спрашивать.

– Я этим подчиненным устрою потом…

– Насмешила! Что ты им можешь устроить?

И главное, за что?

Альбинка промолчала, но я и дальше не собиралась деликатничать.

– В кои веки продемонстрировали свое отношение к тебе, так что скажи спасибо и утрись.

– Спасибо?! Да за что?!

– Хотя бы за честность. Все показали свое истинное лицо, а это, знаешь ли, не часто случается. У взрослых вон вообще сплошные маски – уже и не поймешь, что в действительности на уме. А если начальство какое высокое – так вокруг и вовсе лебезение сплошное. Год-два – и человек сам начинает верить в эту туфту. И автоматом превращается в посмешище.

– Почему это в посмешище?

– А как ты думала? Умные начальники тоже, конечно, попадаются, но это редкость. В основном индюки да клоуны. Потому и чихвостят их во всех кухнях-курилках. Но они-то этого не слышат – и продолжают раздувать щеки. И ты такой могла бы стать, если б не Сонька.

– А что Сонька?

– Сонька твоя молодец. Восстала и показала твое истинное место.

– Она, между прочим, и тебе твое место определила.

– Может, и так, – легко согласилась я. – По крайней мере, мстить ей я точно не буду.

– Благородная ты наша… – пробурчала Альбинка, но как-то без былой убежденности.

На ощупь приблизившись к стене, я решила все-таки не рисковать и включила сотовый. Не хватало еще неосторожным движением перевернуть банку. Фонарь телефона ослепил, точно световая граната. Видать, палочки все-таки у нас и впрямь включились на полную мощь. Щурясь, я склонилась над банкой и обнаружила, что капли наполнили ее только наполовину. Угольник, который я закрепила в штукатурке, отошел в сторону, и водоснабжение прекратилось.

– М-да… Кто-то подошел и нагадил, – пробурчала я.

– Я не вставала, – сказала Альбинка. – Честное слово!

– Да верю я, верю. Тем более ты ведь пить не собиралась, правда?

Альбинка ничего не ответила.

– Чего молчим? – продолжая светить сотовым, я осторожно подняла банку, колыхнула прозрачным содержимым. Водичка призывно булькнула. – Ах ты, моя сладенькая! Не березовый сок, конечно, но я и эту водицу с удовольствием выпью.

Ну?

– Чего – ну?

– Будешь пить-то или по-прежнему играем в королевы?

– Ну, если она без примесей…

– С примесями, с примесями, не сомневайся! – ухмыльнулась я. – Вон сколько преград преодолела – стены, потолок. Короче – будешь или нет? А то все мне достанется.

– Буду, – пробормотала Альбинка.

– Тогда я отпиваю половину, остальное тебе, годится? – не дожидаясь ответа, я зафиксировала большой палец на условной половинке и поднесла банку к губам. – Эх, мамоньки родные!

– Да не тяни ты! – не выдержала Альбинка.

Я осторожно сделала пару глотков. И еще пару – просто не могла остановиться. И никакой мне «колы» сейчас не хотелось, никакой «фанты» – водичка была самое то!

– Вкуснотень! – оценила я вслух.

Посмотрела банку на просвет: до пальца оставалось совсем немного, всего-то глоток-полтора.

Я приложилась к банке еще разок, неспешно протянула посудину Альбинке:

– Не вырони. Мы ее снова поставим.

Со стороны Альбинки послышались хлюпающие звуки. Она тоже наслаждалась водой – жадно и торопливо.

– Маловато будет, – голосом мультяшного колобка проговорила она. Во всяком случае, это было куда лучше ее ехидных комментариев.

Я тоже ощутила, что жить становится веселее.

– Ничего, перекантуемся как-нибудь! Подвалы – они тоже кое-кому полезны.

– Ты это про кого?

– Да так – черпаю примеры из истории. В казематах-то Петропавловки люди десятилетиями парились – и ничего. Наоборот, многие потом долгожителями становились, книги писали и ничем не болели.

– Называется, утешила!

– Не боись, десять лет мы тут по-любому куковать не будем. – я довольно вздохнула. – Месяц-два, не больше. Зато и мечтать научишься, может быть, даже думать.

– Спасибо!

– Да всегда пожалуйста!

– Сама-то ты умеешь мечтать?

– Представь себе, умею! Хотя сейчас у меня мечты вполне приземленные – о загородном двухэтажном домике. И чтобы обязательно из каких-нибудь негорючих материалов, а рядом скважина. И еще пусть водоем будет, банька небольшая.

– На улице пара колонок, во дворе колодец, – добавила Альбинка.

– Точно! Чтобы в любую жару можно было ведро воды набрать. И пить-пить-пить…

– У нас-то с тобой не жара.

– Верно, не Африка. Зато мы по-настоящему можем оценить далекие берега и чужие моря. Они-то там живут, привыкают и не понимают своего счастья. А мы приезжаем и балдеем.

– Чтобы в такие места летать, нужно в жизни хорошо устроиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Понятно – что! Будут у тебя положение, статус и счета в банках – сможешь и по морям-океанам разъезжать свободно. А еще лучше не самой куда-то там летать, а чтобы к тебе отовсюду слетались.

– Ага, мотыльками на огонек!

– Да хоть бы и так. – Альбинка щелкнула зажигалкой.

Я зачарованно поглядела на фиолетовый огонек под ее пальцем.

– Ты на самом деле об этом мечтаешь?

– А почему нет?

Альбинка чуть помолчала, а потом начала вдруг рассказывать про свои мечты. Не знаю уж, говорила она про эти вещи своим недавним подругам, но я почему-то решила, что нет. Потому что если я равнялась на сильные характеры, то Альбинка равнялась исключительно на красоту. И главными идеалами у нее были дамочки вроде Анны Монс, первой раскрасавицы Кукуйской слободы, сумевшей вскружить голову и всемогущему Францу Лефорту, и царю Петру Первому. Но в еще большей степени покорила сердце Альбинки некая София де Витт, юная супруга генерала польской армии, вертевшая коронованными особами, как ей вздумается. Практически все встречные и поперечные попадали под ее чары: король Людовик Восемнадцатый, император Иосиф Второй, король Густав Четвертый, светлейший князь Потёмкин и так далее. В сущности, вся придворная Европа готова была предложить ей руку и сердце. Чтобы просто ее увидеть, люди толпились и толкались, забираясь с ногами в кресла и на скамейки.

Русский генерал Салтыков, узрев прекрасную Софию, тут же забыл про войну и объявил невыгодное России перемирие. Вместо осады турецкой крепости полководец взялся устраивать балы и танцы в честь юной гостьи. На мужа Софии де Витт сыпались деньги и звания, хотя вряд ли он был счастлив от таких подношений. В итоге польский магнат Потоцкий (по-нашему – олигарх) уплатил мужу миллион злотых только за то, чтобы он развелся с Софией. И даже в преклонном возрасте эта охотница до мужских сердец умудрилась очаровать юного Александра Первого.

– Вот это жизнь, я понимаю! – Альбинка говорила восторженно, ничуть не скрывая своих чувств.

Я очень жалела, что не видела в эти минуты ее лица. Все-таки скверная штука – потемки!

– А ведь Софию и ее родную сестру продала послу в Константинополе родная мать! Ей просто не на что было их кормить. И кто бы мог подумать, что такое произойдет? Посол собирался подарить симпатичных сестричек польскому королю, но майор Витт увидел их, выкупил и женился на младшей.

– Ты хочешь, чтобы тебя тоже кому-нибудь продали?

– А ты этого не хочешь? – Альбинка фыркнула. – Да все этого хотят! Дело только в цене. Ученые продают мозги, художники – картины, писатели – книги. А на эстраде, смотри, что творится! Все выделываются как могут. Или те же актеры – разве они не торгуют своей внешностью, своими голосами? Так что красота – это тоже товар. Нужно лишь найти подходящее обрамление и преподнести в нужное время в нужном месте.

– Звучит, если честно, тоскливо.

– Это тебе только кажется. Потом, когда очутишься на палубе собственной яхты, о таких пустяках уже не вспомнишь.

– Не уверена.

– А вот я уверена! Даже Ландау говорил, что все наши мечты – это воспоминания о будущем.

– Ты правда веришь в это?

– Почему бы не верить умным людям? Но главное, я сама так думаю.

– Вот девчонки и заперли тебя за такие мысли.

– Да плевать мне на них!

– Понимаю: Сонька и ей подобные – всего лишь удобный инструментарий.

– Скорее, абразив. Ну или тренажер – сама выбирай, что нравится.

– Иными словами, ты тренируешься на одноклассницах, чтобы потом повелевать будущими толпами поклонников?

– А что в этом плохого? Они, кстати, тоже довольны. Если б не ты, и подвала этого бы не было.

– Опять же не уверена… – я на минуту задумалась.

Альбинка оказалась орешком куда более крепким. Вон и в истории копалась, про Ландау знает.

А самое страшное – она всерьез верила в ту ерунду, которую сейчас несла.

– Знаешь, если мечтаешь о радуге, будь готова попасть под дождь.

– Это ты к чему?

– Да так. Один тоже успешный человек сказал. Не Ландау, правда, но тоже неглупый. Некий Долли Партон – слышала о таком?

Альбинка победно фыркнула.

– Конечно, слышала! Только для начала – это не он, а она. Долли Ребекка Партон – американская кантри-певица и киноактриса, которая написала более шестисот песен и кучу раз поднималась на верхнюю позицию кантри-чартов журнала «Биллборд».

Я была сражена. Мой пример против меня же и обернулся.

– Выходит, и это твоя кумирша?

– А что? Под мою линейку вполне подходит.

И умница, и красавица, и подать себя всегда умела. Мужики, между прочим, по ней с ума сходили, и сама певица как-то сказала: «требуется куча денег, чтобы выглядеть так дешево, как я». Здо́рово, правда? It takes a lot of money to look this cheap.

Я подавленно молчала, а Альбинка продолжала витийствовать:

– Сейчас, прикинь, у нее свой тематический парк, прозванный в ее честь Долливудом. И первое клонированное животное – овцу Долли – тоже назвали ее именем.

– Овцы-то тут при чем?

– Все дело в размерах груди. У Долли Партон роскошная грудь, а ядро исходной клетки было взято из вымени животного-донора. Забавно, да?

– Да уж… – убито произнесла я. – Все продается, и все покупается. И внешность, и имя, и все остальное.

– Вроде того.

– А может, она просто умеет пахать? Песен-то вон сколько написала. И петь, наверное, умеет, и мысли высказывает неглупые.

– Одно другому не мешает. Наоборот. Умный человек и продать себя сумеет грамотно.

– Хм-м… – я поставила опустевшую банку на прежнее место, вновь укрепила угольник. На этот раз подперла его справа и слева камушками. – Ну вот, глядишь, и продавать ничего не придется. Умрем как нормальные люди – от голода, а не от жажды.

Я пошурудила ногой между валявшимися досками.

– Как думаешь, здесь водятся крысы?

– А что? Боишься хвостатых?

– Наоборот. Можно было бы ловить и есть.

У меня, как видишь, мечты попроще.

– Ты что, сырыми их есть собираешься?

– Зачем, вода у нас есть, зажигалка тоже. Разведем костерок, мангал соорудим… – я умолкла.

Мысль, вспыхнувшая в голове, была вздорной, но некоторые шансы она определенно сулила.

– Чего ты? – обеспокоилась Альбинка.

– Да вот обдумываю вариант спасения… – я даже улыбнулась, хотя Альбинка видеть этого, конечно, не могла. – Прикинь: можно ведь запалить возле выхода дымный костерок – прямо на ступеньках, а самим сюда нырнуть. Дым из щелей повалит – кто-нибудь пожарных вызовет.

– Блин, точно!

– Только надо днем это проделать, чтобы светло было и люди заметили. А сейчас у нас что?

Мы одновременно взглянули на экранчики своих телефонов.

– Десять двадцать три – утро! Как раз светло.

– Но день-то выходной, все отсыпаются, – напомнила я.

– Ерунда! Как раз и натаскаем туда всякого топлива. Костерок-то немаленький потребуется. – Альбинка загорелась идеей: даром, что ли, в голосе командные нотки появились.

– Может, подождем до завтра?

– А ты уверена, что завтра наши сотики не отсыреют? У меня так на последнем издыхании – последние полпалочки. Да и мы с тобой без пищи совсем ослабеем – никакого костра не сумеем запалить.

Я все-таки продолжала сомневаться:

– Уверена, что нам за это ничего не будет? Все-таки поджог.

– Это если снаружи – поджог, а изнутри – совсем другое. Да и что тут может загореться? Бетон с кирпичами? И кстати, девки-то наши могут и дальше молчать. Уже от страха, что не выпустили сразу. Знают, что им попадет. Вот и будем торчать здесь до второго пришествия. Только не досидим ведь – раньше кони двинем. Пока-то хоть силы есть, а что дальше будет?

Резон в ее словах был, и я сдалась.

Глава 27. Куда фига, туда дым

Насчет телефонов Альбинка как в воду глядела. Давно замечено: дорогущие модели с огромными экранами и миллионом функций садятся мгновенно. «Сотики-обжорки», как выражался наш одноклассник Вадим. Так что аппаратик моей новоиспеченной сокамерницы скоропостижно умер, и теперь пользовались исключительно моим, простеньким да незатейливым, над которым так любила поиздеваться Альбинкина команда. Да только и у него зарядка, того гляди, закончится. Вероятно, влияла повышенная влажность подвала. Это мне тоже объяснил однажды папа: в пещеры-то они всегда брали специальные фонари. Обычная аппаратура в подобных местах долго не тянет. То же самое произошло и у нас.

Дров мы смогли натаскать мало: несколько сломанных скамеек, охапку реек, остатки какого-то древнего шкафа. Только и это «топливо» решительно не желало гореть. Сложенные у металлической двери «дрова» мы вновь и вновь пробовали поджигать зажигалкой, но отсыревшее дерево давно забыло, что такое огонь, а единственная скомканная газета сгорела настолько быстро, что мы даже не успели погреть над ней руки. В довершение всего, разгребая рухлядь в каморке, я сильно рассадила ладонь. Само собой, разозлилась, да так, что захотелось разреветься. Специально берегла батарею, лишний раз не включала фонарик, вот и наказала себя! Скорее всего, напоролась на гвоздь, заметить который в такой темноте было, конечно, нереально. Рану я кое-как обмотала носовым платком. Альбинка помогла завязать узел. И все равно я заляпала кровью джинсы и блузку. Ладно, здесь, в подвале, было не видно, но потом, точно знала, рассмотрю на свету и расстроюсь капитально.

– Сюда посвети! – Альбинка тоже начинала заметно нервничать. – Тут вроде какие-то банки с маслом.

– Ага, с оливковым.

– Я в том смысле, что, может, это горючее? Масло – оно ведь всегда горит. Облить ту скамейку – оно и запылает.

– Можно попробовать, – согласилась я.

Усталость туманила мозг, оценивать что-либо адекватно мы были уже не в состоянии. Вытащив на свет покрытые пылью мутные трехлитровые банки, исследовали их как могли. Во всяком случае, пахли они омерзительно, но понять, что внутри за жидкость, представлялось довольно затруднительным.

– Не керосин – это точно, – определила я. – И не бензин.

– Больше напоминает ацетон, а он вроде бы горит.

– Ладно, тащи их туда, а я еще что-нибудь посмотрю. Вдруг найду нормальную разжогу…

Подсвечивая себе сотиком и орудуя здоровой рукой, я обрушила сваленные на стеллаже груды алюминиевых и железных труб. О шуме я не беспокоилась: все равно ни одна живая душа не услышит. Вслед за ними я опрокинула шеренгу потемневших от времени рулонов. Они обрушились на те же трубы, и все-таки даже в этом грохоте я расслышала визг Альбинки.

– Что там еще?

Выскочив в коридор и миновав зал с теннисным столом, я разглядела багровые всполохи. Огонь! Значит, Альбинка все же сумела там что-то разжечь!

А в следующую секунду я едва не столкнулась со своей бывшей соперницей. Всхлипывая, она яростно трясла рукой, и я увидела, что вся лестница объята пламенем. Более того, огонь стекал по ступеням и уже лизал рулон, который поначалу мы приняли за рубероид. Но если от зажигалки эта фиговина никак не загоралась, то сейчас по ней пробежали трескучие розовые язычки и вверх поплыли черные косматые струйки.

– Не знаю, что там было, но вспыхнуло жутко, – сообщила Альбинка. – Всего-то ничего и плеснула, а оно как жахнет! И вторая банка вдребезги. На меня брызнуло – я чуть не сдохла от боли.

Я схватила ее за руку. Кисть и впрямь выглядела так, словно ее на несколько секунд опустили в кипяток.

– Да-а, пузырики точно будут. Это мы с тобой нехорошо спараллелили: у меня гвоздь, у тебя бензин.

– Да не бензин это! Какая-то гадость!

– Ага, греческий огонь. Но мы-то с тобой разве не этого хотели?

Альбинка вместо ответа раскашлялась.

– Ну и запашок!

У меня тоже запершило в горле, на глаза сами собой навернулись слезы.

– Что-то дыма чересчур много.

– Главное, чтобы он наверх просочился… кашляя, я попыталась припомнить что-нибудь о бомбоубежищах.

– Ты, случайно, не знаешь, от газа они защищали? Подвалы эти? – Альбинка явно размышляла о том же. – Если они от ядерного взрыва защищали, значит, должна быть и газовая защита.

– Вентиляционные шахты! – потерянно сказала я. – Специально для защиты от радиационной пыли и ядовитых газов.

– Что?

– Во дворе школы помнишь? Возле баскетбольной площадки тумба такая с решетками по бокам стояла. Это и есть вентиляционный колодец нашего бомбоубежища. Когда-то там, видимо, стояли фильтры, вентилятор с электромотором…

– Бли-и-ин! – щурясь на бушующее пламя, Альбинка отступила на несколько шагов и снова зашлась в нездоровом кашле. – Значит, вся эта дымина здесь и останется?

– Если герметичность не нарушена, наверное…

– Во вляпались! Ну и дуры мы с тобой!

– Так надо, это… Тушить.

Я шагнула было к лестнице, но Альбинка вцепилась в меня мертвой хваткой.

– С ума сошла? Там эта жижа по всем деревяшкам растеклась. Как ты ее потушишь? Воды-то нет!

Я смотрела слезящимися глазами на пламя и силилась отыскать выход, но выхода не было. Разве что отступать.

– Пошли. – Альбинка потянула меня за руку. – Тут дышать уже нечем.

Мы попятились. В коридоре немного продышались, хотя дым проникал и сюда.

– Давай к мишеням, там и отсидимся, – предложила я. – Авось через часик вся эта дрянь прогорит.

– А если нет?

– Значит, погибнем геройски.

– Что ж тут геройского? Крысы подопытные и те погибают достойнее…

На этот раз у нас все получилось. В закуток, забитый ошметками боевого свинца, мы протиснулись в два счета. Страх – жуткая сила, и выбирать нам не приходилось – сплющились, побарахтались и пролезли. Самое скверное, что дым уверенно заполнял кубатуру подвала, мало-помалу добираясь и сюда.

– Я читала, что в таких случаях тряпку надо смочить и вокруг лица обмотать, – сипло проговорила Альбинка.

– Хороший вариант. Только чем намочить? Воды-то – тю-тю…

Я припомнила, как брели мы с папкой по реке с лицами, обмотанными нашей же мокрой одеждой. О совете Альбинки спасатели знали прекрасно – это нам действительно помогло. Пожар рокотал где-то над головами, осыпая искрами и горящими ветками, но самым важным было не задохнуться. Отлично помню, как крепко держал меня папка за руку. Возможно, поэтому не было никакого страха. Волновалась – да, но абсолютно не боялась. Великое дело, когда твою руку согревает родная ладонь!

Я еще раз обследовала кирпичную кладку, мысленно попыталась представить пространственное расположение подвала. Если коридор тянется на запад, то это чуть в стороне от вентиляционного колодца, однако не слишком далеко. Вот если добраться до колодца да попробовать вылезти! Там, конечно, решетки, но старые и ржавые, можно и выломать. Или хотя бы позвонить. Кроме того, это же школьный двор, там постоянно кто-нибудь из ребят тусуется. Значит, можно покричать, позвать на помощь.

Дыры все-таки нашлись, и я вовремя вспомнила про свой железный штырь. Вот и пригодится инструмент…

– Что ты делаешь?

– Проход расширяю.

Я без особого труда выковырнула первый кирпич, бросила его себе под ноги. Дальше дело пошло легче. Альбинка тоже взялась помогать, и очень быстро мы проделали в кирпичной стене достаточных размеров дыру. Я посветила в нее телефоном, но ничего не увидела.

– А дымок-то туда утягивает, – заметила Альбинка.

– Само собой. – сложив кукиш, я сунула его в дыру. – Видишь? Куда фи́га, туда дым. Закон природы.

– Все шутишь?

– Нам шутки строить и жить помогают, – пояснила я. – А временами и выживать. Но если есть тяга, имеется и вентиляция, ты права. – я снова раскашлялась. – Только это не дым, а фосген какой-то!

– Может, забраться туда и снова заложить все кирпичами?

– От дыма это вряд ли спасет. Если бы еще цементного раствора корытце, тогда, возможно, помогло бы…

Я оперлась о кирпичные края и перебросила в отверстие ногу. Еще пара секунд – и я очутилась в той части бомбоубежища, которую в незапамятные времена отрезали, точно аппендикс, решив оставить школярам лишь крохотную часть под стрелковые нужды.

– И как оно там? – поинтересовалась Альбинка.

Снова включив фонарик, я посветила вокруг.

– Грязненько, но шагать можно.

Альбинка завозилась, перебираясь следом за мной. Я помогла ей спуститься на каменный пол. Держась за руки, мы прошли по темному коридору шагов тридцать и свернули в боковой тоннель. Здесь мы обнаружили помещение с сооружением, напоминающим двухъярусные нары, пустующий склад и очередной коридор.

– Ничего себе площади! – удивилась Альбинка. – Не подвал, а целый мини-город!

– С таким расчетом и строили, чтобы человек двести – триста разместилось. Только людей разместить несложно, куда труднее обеспечить питанием и кислородом… – я покосилась на экранчик своего телефона. Там маячила последняя палочка заряда, да и та уменьшилась наполовину. А еще…

Я стремительно приблизила телефон к лицу. – Елки зеленые!

– Что там у тебя?

– Да вот… Кажется, мы вошли в зону доступа. Там ничего не было, а тут появилось. Видишь эту звездочку?

– Так звони!

Но я и сама уже вовсю нажимала кнопки. Конечно, первой мне попалась Лиза. Слыша сдвоенные удары своего сердца, я прижала телефон к уху. Гудки. Длинные. Никто не берет. Да что же это! Убежала куда-то? Или снова поет в своем госпитале? Я лихорадочно перебирала в памяти имена. Майвитольдовна, Вадик, Иечка – кому звонить-то? Может, родителям? Но жутко не хотелось впутывать их в эти дела. Пока объяснишь им все, пока успокоишь…

Раздумывать было некогда. Так и не найдя кандидатуры более подходящей, чем Лиза, я скоренько отбила короткое СМС: «Мы в подвале. Спасай!» По-моему, вполне исчерпывающе. Лиза – девчонка умная, сообразит. А теперь… Теперь все-таки звонок папуле. И поймет быстрее, чем мама. Все-таки служба в МЧС многому учит… С этими мыслями я снова взялась за телефон, но ничего не вышло. Не завершив набора, аппаратик сдох. Самым обидным образом. Я трясла его, ругала, но экран больше не зажигался.

– Что-нибудь успела? – дрогнувшим голосом поинтересовалась Альбинка.

– Только СМС Лизе, – устало откликнулась я. – Надеюсь, получит.

– А если нет?

– Будем сидеть и ждать.

– У моря погоды?

Я глубоко втянула в себя затхлый подвальный воздух, и горло стиснуло колючей рукавицей. Едкие газы протекли уже и сюда. Кашель выстрелом вырвался из груди, и стена напротив брызнула осколками кирпичей. То есть была стенка – и не стало! Да и мы с Альбинкой уже лежали на полу, отброшенные жестокой волной. А там, за разрушенной кладкой, уже вовсю бушевало пламя, и облака искр сыпались откуда-то сверху. Рухнула поперечная балка, следом за ней обвалился и целый пласт кровли. Огненный рот легко проглотил и то и другое.

– Что это, Ле-ер?! – в ужасе простонала Альбинка.

На секунду зажмурившись, я попробовала вытолкнуть из горла нужные слова, но с первой попытки это не получилось. Хотя ответ я уже знала. Он пришел сам собой, на этот раз безо всяких мелодий. Мы были уже не в подвале – мы были в ЗБ.

Глава 28. Между смертью и смертью

О смерти рано или поздно думают все. И я о ней впервые задумалась на похоронах своей бабушки – мне тогда семь стукнуло. Оба дедушки умерли давно, я их не застала, а вот бабушку я знала и любила. И говорить с ней можно было о чем угодно, и капризничать, и глупостями делиться. Многого она не понимала: тех же компьютеров, цифровой техники, электронных билетов, – но все равно оставалась бабушкой – человеком, с которым было радостно и уютно и которого однажды не стало. Эту потерю я переживала тяжело, но недолго – слишком маленькая была и глупая, однако недобрая заноза в памяти осталась.

Мысли же о суициде пришли ко мне позже – вместе с одиночеством и первыми серьезными семейными размолвками. Нет, я не полная дура и вовсе не собиралась сигать с крыши или резать себе вены, но черную эту шапочку я мысленно на себя примеряла. Потому что и впрямь хотелось временами умереть. Зачем? Ну конечно, чтобы наказать всех тех, кто меня обижал и недооценивал. А еще от усталости. Да, да! И в двенадцать лет можно офигенно уставать от жизни. Все зависит от того, как нас прессуют обстоятельства. И даже если никто не гнобит и все идет пучком, все равно время от времени белым призраком всплывает вопрос: зачем? – и разом опускаются руки. Потому что в самом деле – зачем? Ответа-то не знает никто – вот и начинаются психозы.

Хотя, поскрипев мозгами, я все-таки находила для себя некое подобие ответа, понимая, что шагнуть с крыши и свалить из этого мира действительно несложно, но только при этом ты совершишь две непростительные ошибки. Первая из них – твоя избранность на этой земле. Будь ты самым распоследним валенком, но кому-то на этом свете ты обязательно нужен. И даже если сегодня всем на тебя наплевать, то уже через год или через десять лет все может сто раз измениться. Вот и получается, что если через десять лет в этой жизни появится существо, которое будет в тебе нуждаться, то и пра́ва на добровольный уход ты уже не имеешь. Копти небо и жди этой встречи. Или ищи ее сам, потому что чаще всего людей, которым ты нужен, оказывается намного больше. Да и ждать столько лет – дело скучное. Вымой мордашку, выйди за порог, и все случится гораздо раньше. Короче, та же песня, что и про охоту на друзей…

Второй момент у меня увязывался с тем, что в случайное появление на свет я абсолютно не верила. Если родился, уже есть какой-то смысл, и тайный этот ребус всем нам предлагается решить самостоятельно.

Именно этой теме посвятил один из уроков Юрий Николаевич. Его за это потом крепко песочили коллеги, но дело было сделано: мы все призадумались. Сначала Юрий Николаевич рассказал о предсмертных строках есенинского письма, про то, что «в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей». Потом перешел к Маяковскому, ответившему собрату более конструктивно: «в этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней». А в итоге учитель предложил нам написать третий вариант стихотворения – кто как мог. Понятно, мы постарались. И я сочинила свою оптимистичную версию: «в этой жизни умереть не сложно, в новой спросится с тебя вдвойне». Оценок Юрий Николаевич нам не ставил, но я видела, что моя версия ему понравилась. Мы и про Маяковского много говорили: сказал-то он правильно, а как сам поступил?

В общем, в пику всем педагогическим предписаниям Юрий Николаевич беседовал с нами о том, о чем с детьми вообще не принято разговаривать. Серьезный такой получился урок, очень даже непростой. Но именно как ребус Юрий Николаевич нам его и подал. Иными словами, поставил вопрос: для чего мы здесь? Способны ли это узнать? Хотим ли мы этого?

Я потом весь вечер провела за книгами, ломала голову, искала ответы у других мудрецов, но толком ничего не нашла. И все же поняла одно: своим родителям я точно нужна, как нужна и своим подругам. И если я исчезну, я попросту их обворую, сделаю им плохо. Значит, уже ради одного этого стоило жить. А еще стоило подумать о перспективе, когда будет у меня свой парень – может, принц на белом коне, а может, чучело гороховое на огромном байке – и появятся дети, двое или трое, наверняка мальчишки, но и девочку мне бы тоже очень хотелось. И с этим, значит, чучелом-принцем мы станем их растить, воспитывать, переживать за них, ругаться, а во время болезней пичкать таблетками, совать под мышки нелепые градусники. Смешная такая выйдет семейка! Зимой будем учиться и работать, летом срываться в горы и на моря. Может, и моих папу-маму прихватим – то-то весело будет! И вот всего этого веселья запросто может не получиться, если из-за червивых мыслей я однажды надумаю рассориться с этим миром. Разве не глупо? И дети не родятся, и походов не будет, и никто никогда не скажет мне: «мама, расскажи сказку». Меня даже на рёв потянуло – столько я всего себе навоображала. В самом деле, разве не глупо получить в подарок огромную коробку и не попытаться развязать праздничные тесемки, не открыть и не полюбопытствовать, что там внутри? Ведь жизнь и есть такая вот большущая коробка, только бантиков, узелков и тесемочек на ней превеликое множество. Но для того и подарено нам столько лет, чтобы не пухли от безделья – сидели себе и распутывали все эти узелки да бантики.

Это был уже не треск, а рык. С грохотом рушилось что-то справа и слева, даже казалось, будто кто-то в этом пламенном вихре взвизгивает и хохочет. Я уже специалистом стала по огненным голосам, и этот хор мне ужасно не нравился.

Горел пол, рассыпа́лись стены, полыхало все вокруг, но в выбранном направлении я все же не сомневалась. Хуже нет, чем пятиться, и, ухватив Альбинку за руку, я ринулась вперед.

– Сгорим!

Это кричала Альбинка, но я ее не слушала. Странным образом я не сомневалась, что ничего с нами не случится. Просто потому, что это было ЗБ. И огонь нас действительно не тронул. Мы бежали сквозь пышущий жаром коридор, но я чувствовала, что поступаю правильно.

Еще немного – и, миновав дверной проем, мы влетели в затемненное помещение. Точно из африканского зноя угодили на родной Урал. Пламя полыхало снаружи, а здесь все было спокойно, веяло легкой прохладой и окутывала комфортная тишина. Полной темноты тоже не было, по крайней мере мы могли видеть, и чем-то это напоминало мою прошлую «музыкальную шкатулку».

– Где мы? – Альбинка беспомощно крутила головой и машинально гладила свои волосы – видно, не могла поверить, что огонь пощадил их.

Я молча прошлась вдоль стен, остановилась напротив огромных часовых циферблатов. Всё как на фотографии с форума: одни часы выдраны с мясом, два циферблата на месте – один выше, другой чуть правее. Только фото не могло показать движение стрелок, а на верхних часах они жили своей фантастической жизнью: минутная стрелка вращалась как ненормальная, часовая бежала за ней следом, силясь не слишком отстать. Нижние часы шли обычным ходом, а может, и вовсе стояли.

– Это хронокомната, – тихо сказала я.

– Что? Какая еще комната? Где мы?

– Ты еще не сообразила?

Альбинка растерянно моргала, вид у нее был ошарашенный.

– Но как?! Как такое возможно?

– Думаешь, я знаю?

– Не-ет… – Она помотала головой. – Этого не может быть. Просто не может быть!

– Уже забыла, как мы с Лизой удрали от вас?

Но она продолжала мотать головой, словно бессмысленное это движение могло повторить работу «дворников» на лобовом стекле, стирая и смывая сказочный туман. Вернее, для меня это являлось туманом и сказкой, для Альбинки – чистой воды бредом.

– Какая еще хронокомната? Объясни! – голос ее прозвучал почти жалобно.

– Ты не читала ничего в интернете?

– Читала, но это же голимая чушь! Легенды и мифы древней Греции. Разве можно в такое верить?

– Выгляни в коридор и включи мозги. Там по-прежнему все реально.

– А здесь?

– И здесь реально. Только это две разные реальности, а школьный подвал был из третьей.

– Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

– Еще бы! Все полушария смозолила от этих мыслей.

– Тогда объясни: откуда здесь появилась больница?

– Это не она, а мы появились. Были там – очутились тут.

– Телепортация?

– Про «теле» точно не знаю, но порталы здесь точно существуют. Кроме того, ЗБ – мой друг. Ты правильно подметила: своих подружек я лишилась, но вместо них появилась больничка. Природа не терпит пустоты, если помнишь. Поэтому, когда мне трудно, она приходит на помощь.

– Не понимаю…

– А тут и не нужно понимать, прими как факт.

Я приблизилась к стене и улыбнулась. Огромные циферблаты выглядели как новенькие – ни пыли, ни малейших следов минувших десятилетий. Не то что моя нынешняя физиономия! Я-то, верно, выглядела значительно страшнее. Кстати, паренек, что описывал их на форуме, говорил, что от часов веет жутью, но ничего подобного я сейчас не ощущала.

– Откуда они здесь? – робкими шажочками Альбинка подошла сзади.

– Часы были здесь всегда – красовались, по слухам, в кабинете главврача. Но врач повесился, кабинет сгорел, часы на какое-то время пропали, а потом снова стали появляться. То тут, то там.

– Прямо шиза какая-то!

– Тебе лучше знать. Про шизу-то.

– Да погоди, Лер! Чего ты сразу в бутылку лезешь? Сама рассуди, это же ненормально!

– А кто спорит! ЗБ – само по себе аномальное явление. Про часы эти я вообще много чего запредельного слышала.

– Что, например?

– Всего не перескажешь. Думаю, на девять десятых там и впрямь выдумки, но что-то и правда. Видишь, как стрелки верхних часов несутся? Так вот знай: это наше с тобой реальное время.

– Реальное? Ты шутишь? Они же крутятся как бешеные!

– Правильно, здесь минута – снаружи час, а то и больше. Кто устраивает здесь пикники, рискует по возвращении не застать никого в живых. Часок здесь покукует, а вне комнатки лет сорок пройдет.

– Что за фигня! – Альбинка неуверенно улыбнулась. Привыкла уже к моим шуткам – видно, и сейчас пыталась понять, шучу я или нет. Невольно оглянулась на дверной проем. Там по-прежнему полыхало плазменное зарево – очень даже близко, только протяни руку, – а здесь царили тишина и покой. Территория безвременья. – А другие часы что означают?

– Если верить знатокам, те, что были когда-то слева, могли показывать точное время смерти. Потому-то и убрали их – не понравилось кому-то увиденное.

– А те, что снизу?

– На нижних часах – время, которое мы сами выбираем.

– Погоди, погоди! Как это можно – выбирать время?

– Легко. – я протянула руку и, откинув стеклянную крышку, перевела часовую стрелку назад.

– Ого! – Альбинка пальцем ткнула в верхние часы, стрелки которых попросту скрылись из виду.

На самом деле они продолжали вращаться, но уже назад и со скоростью, не улавливаемой обычным зрением. Словно взяли и растаяли. Тот паренек с форума об этом тоже писал. По его словам, он вернулся в прошлое – чуть ли не неделей раньше. Если про часы и время я еще немного верила, то дальше его рассказ попахивал откровенной фантастикой. Вроде как парень увидел себя самого на улице и вынужден был всю неделю прятаться, дожидаясь нужного часа. Когда же близнец его скрылся в стенах ЗБ, он вновь вернулся домой. Позднее решил повторить эксперимент, но комнату на прежнем месте не нашел. Только один кадр и остался. Ясное дело, форумная братия ему не верила, да и мне до сегодняшнего дня вся его история казалась красивой выдумкой. Однако теперь я думала совершенно иначе.

– Ты видела, как они крутятся? – Альбинка продолжала глядеть на верхний циферблат. – Что с ними случилось?

– Ничего, я только перемотала время немного назад. Как-то не очень приятно возвращаться туда, где тебя встретят старенькие-престаренькие родители.

– Лер, я серьезно!

– И я серьезно. Помнишь, что там Эйнштейн про относительность времени писал? Вот и здесь то же самое.

– Откуда ты это взяла? Ты что, бывала уже здесь?

– Да нет, первый раз.

– Но ты так уверенно говоришь!

– Всего лишь вычитала кое-что в сети. И фото с часами видела, и вагон комментариев. Правда, про огонь там ничего не писали.

– При чем здесь огонь?

– А это уже мое маленькое ноу-хау.

Я обернулась к Альбинке. В голове тянитолкаем завозилось сомнение: говорить или не говорить? Хотя… Скоро сама все увидит, а дальше ее дело – поверит или нет. Кроме того, ЗБ лучше знает, что и кому можно показывать.

– Если обратила внимание, пожары в ЗБ чуть ли не каждый день происходят.

– Ну так это бомжи, наверное. Заходят и костры разводят.

– Ты хоть одного бомжа в ЗБ видела?

– Я что, каждый день сюда хожу?

– Ты, может, и нет, а другие частенько заглядывают. И я забредаю регулярно. Так вот – никто из бомжей сюда не суется. На форумах эту тему сто раз поднимали – типа кто зажигает здание?

И про бомжей опрос проводили. Короче, их тут нет. В парке и на пустыре – навалом, а к руинам они даже не приближаются. Знают, что ЗБ их не пустит.

– Да как оно может не пустить?

Меня даже чуточку перекосило. Опять начиналось «что» да «как».

– А вот так! Кого в тупичок заведет, кого напугает – средств много.

– Ну а пожары тут при чем?

– Пожары – это и есть порталы в иное. Точнее, наоборот. Где-то горит, взрывается – и здесь тоже вспыхивает пожар. Вроде эха. Не потому что кто-то там поджигает, а это само ЗБ, понимаешь?

– Ты правда в это веришь?

– Это ты можешь верить или не верить, а я знаю. Оно как маленькое отражение мира. Зеркало планеты. Где-то вспыхивает – и тут начинает дымить. И при этом выстраивается что-то вроде тоннеля. Кого-то ЗБ сюда забирает, кого-то, наоборот, выпускает.

Альбинка некоторое время молчала, пережевывая услышанное.

– А те шестеро ребятишек – думаешь, ЗБ им тоже помогло исчезнуть?

– Не знаю. – я пожала плечами. – Но сдается мне – не больно-то родители по ним горевали. Иначе бы такой переполох подняли!

– Это правда. Как-то быстро они тогда успокоились.

– Во-во! Если тебя ничего не держит, уйти легко. Вот они и ушли.

– И ты знаешь, куда?

– Догадываюсь. – я отряхнула ладоши, закинула волосы за спину. – Ну что, на выход?

– Куда?! Там же огонь!

– Он, может, и не потухнет никогда, а здесь задерживаться опасно.

Я прикрыла крышку часов, погладила их, словно живое существо. Альбинка, само собой, глядела на меня дикими глазами.

– Думаю, пора. – я решительно приблизилась к дверному проему и выглянула наружу.

Непонятно, чего я ждала, но пламя продолжало бушевать. Тем не менее некоторые перемены произошли. огненный занавес перекрывал коридор слева, а вот справа жаркие язычки только еще плясали по стенам. Даже получалось что-то вроде горящей арочки – ни дать ни взять обруч, через который заставляют прыгать бедных цирковых животных. Но если животные могут, мы-то чем хуже?

– Пошли! – я кивнула Альбинке. – Через пару минут будем дома.

Она поверила и пошла за мной, как козочка на веревочке. Но самое смешное, что я и сама поверила в легкую дорожку домой. Ну конечно!

ЗБ – оно ведь друг, оно обязательно спасет и выведет!

Оно и вывело. Только вовсе не туда, куда я надеялась.

Глава 29. Смотрим Норштейна, живем по Эйнштейну

«Сказку сказок» мы тоже когда-то смотрели всей семьей. Мама плакала, папа обнимал нас за плечи и грустно улыбался. И даже я почти все-все понимала. Хотя не очень-то детский был мульт. Потом мы что-то пробовали обсуждать и обнаружили, что каждого тронуло что-то свое. Маму зацепили танцы под граммофон, папу – сценка с семейным пикником, со скакалкой и лирой. А меня прямо сразил мальчуган с яблоком, как он сидел на ветке в обнимку с воро́нами, кормил их – вернее, в своих мечтах кормил, а потом… Потом оказывался на земле и, подчиняясь родителям, превращался в маленького Бонапарта.

Нет, правда, классный мульт! Конечно, не детский, но что с того? Я и Василя Быкова начала читать в третьем классе – одновременно с Карлсоном, живущим на крыше. Потому что до этого посмотрела «Бесславных ублюдков», фильм про Вторую мировую войну, и фильм показался мне настолько мерзким, что немедленно захотелось запить-заесть его чем-нибудь настоящим, и тоже о войне. Я спросила совета у папы, и он посоветовал почитать Василя Быкова. И не поверите – меня это спасло! А потом я уже глотала всё подряд, невзирая на возрастной ценз, по первым страницам определяя, мое это или не мое. «Анжелику, маркизу ангелов» одолела уже в пятом классе, а «Урфина Джюса» с его деревянными солдатами – на год позже. Могла читать стихи Корнилова и одновременно закусывать фантастикой Е. Лукина или «Незнайкой на Луне» Николая Носова. В общем, карусель полная! Наверное, поэтому «Сказку сказок» я приняла как нечто родное, скачав из сети и просмотрев много-много раз.

Вот и теперь эта история снова была со мной. Правда, вспомнился уже иной эпизод, когда в плащах и с ружьями за спиной солдаты уходят в дождь, в снег, в никуда. Я бы даже досняла последний кадр, показав, как бледными тенями они уплывают в ночное небо и там тают, рассеиваются звездной пылью. А потом гремит пулемет – и с неба сыплются треугольнички писем. Осадки любой войны – похоронки. Это уже был мамин любимый момент. То есть именно в эти секунды она начинала плакать.

И сейчас поблизости тоже гремели пулеметные очереди, землю рвали невидимые тела снарядов. Фугасы входили в нее, словно наконечники гигантских шприцев, вспучивая и взрывая земную глубь, заставляя вздрагивать и нас, лежащих в сотнях метров от зоны обстрела. Прижимаясь к земле, я чувствовала, что она живая, потому что только живое способно сжиматься в ожидании бомбового удара, а после вздрагивать и отзываться дрожью.

Еще один взрыв – уже от мины, а после пощелкивание маленьких и больших осколков. На слух совершенно невинное, но одного убитого по дороге мы уже встретили. Красивый юноша в гражданском – в луже подсохшей крови, без какого-либо оружия. Как он очутился здесь? Пришел воевать или оказался случайно? Мы ничего про него не знали. Он лежал возле окна, свернувшись клубочком, и, казалось, спал. Я тоже любила спать в таком положении, в особенности когда наступали холода и долго не включали отопление. Вот и ему сейчас было бесконечно холодно. «Мороз» сразил его так быстро, что он даже не успел зажмуриться. Так и смотрел на нас, прижимая к разорванному животу руки и колени. Лицо совсем живое, и только взгляд застывший, укоряющий.

Альбинка тихо всхлипывала за спиной, а я тщетно пыталась закрыть убитому веки. Ничего не получилось: холод успел сковать их. А до этого мы наблюдали в каменное оконце, как черные шапки взрывов одна за другой накрывают колонну людей. И это были тоже штатские люди. Никаких пушек с танками, никакого оружия. Они брели по дороге, а их засекли беспилотники, и взяла в прицел далекая артиллерия. Наводчики били метко и почти не мазали. Гулкие волны долетали до нас, и я едва ли не радовалась, что расстояние слишком велико и мы не можем слышать людские крики.

А потом далекие взрывы стали приближаться к нашему зданию, осколки все чаще били по стенам, и мы уже ползли на четвереньках. ЗБ продолжало играть с нами в свои страшные игры. Голова у Альбинки, верно, шла кру́гом, да и у меня дела обстояли не лучше, но краешком сознания я понимала, что все это неспроста, что ЗБ подводит нас к чему-то очень важному. К чему именно – об этом можно было только гадать, но единственное, что я знала твердо, – нельзя стоять на месте. Шагать, двигаться, а там события сами подскажут, что делать и как…

Я провалилась первая. Горелые половицы уже просто не способны были выдерживать наш вес. Хрупнуло под коленями, руки сорвались, в животе ухнуло. Следом за мной с воплями полетела и Альбинка. Мне показалось даже, что я прокрутила в воздухе полное сальто, но упала во что-то душистое и мягкое. Не сразу сообразила, что это опилки, ну да, горы и горы опилок, неведомо откуда взявшихся. Подняв голову, я протерла глаза. Мы снова очутились в полной темноте, и что-то мне подсказывало, что это уже не ЗБ.

– Слышишь?

– Вроде плачет кто-то…

Я прислушалась. В самом деле, неподалеку от нас плакал малыш – по голосу, кажется, мальчик. Мы съехали по опилкам вниз – всхлипывание смолкло. Мальчишечка явно затаился.

– Не бойся, – тихо позвала я. – Мы поможем тебе.

– Может, он говорить еще не умеет? – предположила Альбинка. – Эй, малыш, ты нас слышишь?

– Я не малыш, – пискнула темнота.

– Вот видишь – совсем взрослый парень! – я передвинулась на голос, осторожно протянула вперед руки. – Не бойся, мы свои.

– А стлелять не будете?

– Шутишь? У нас и оружия нет.

– А у меня есть! Если полезете…

– Да мы обычные девчонки, честное слово! Сами прячемся от солдат.

Сказанное мальчишку успокоило. Рука моя коснулась теплого и уже через секунду пожала маленькую ладонь.

– Привет! Тебя как зовут, герой?

– Лёнька.

– Классное имя! А меня Валерка.

– Так мальчиков зовут.

– Ну и меня вот назвали. А это Альбина.

– Сестла или подлуга?

– М-м-м… Подруга. Ты не бойся, мы постараемся тебе помочь…

В отдалении скрипуче пропели дверные петли.

– Сюда этот щенок юркнул. Точно вам говорю! – буркнул мужской голос.

– Это калатели, – шепнул малыш. – За мной идут!

– Спокойно. – я придвинулась ближе, бережно обняла маленькое тельце. И впрямь малыш – всего-то годиков шесть или семь. А еще я почувствовала, как он дрожит.

– Я у них гланату уклал… – всхлипнул он. – А они заметили.

– Зачем же ты взял такую опасную вещь?

– А зачем они стлеляют и убивают?

– Тихо! – шикнула Альбинка. – Сюда идут!

Я лихорадочно зашарила вокруг. Всё те же стружки, какой-то брезент… Может, под него спрятаться?

– Залезайте! – шепнула я. – Прямо под брезент, а я опилом сверху присыплю.

Хорошо, хоть послушались, не стали спорить. Сначала под брезентуху заползла Альбинка, повозилась там, создавая что-то вроде пещерки, потом и Лёнька залез. Орудуя ладонями, точно двумя ковшами, я живо накидала сверху стружек.

По стенам помещения, а это, вероятно, был огромный склад, заплясали яркие пятна. Это светили фонари зашедших в помещение мужчин.

– Вроде там кто-то шорохался.

– Я этому змеёнышу сейчас выдам!..

Грохот автоматной очереди ударил по ушам, но, как ни странно, я даже обрадовалась ему. По крайней мере, можно было не бояться шума. Рыбкой прыгнув к ближайшему холму из опилок, я червяком забурилась в ароматные стружки. Насыпала себе на живот, на грудь, покрутила головой, пытаясь и ее упрятать поглубже.

Еще одна очередь разорвала тишину – россыпь пуль защелкала по стенам.

– Может, и не тут?

Трое мужчин в камуфляже, неустойчиво покачиваясь, шагали по опилкам.

– Зме-ёныш! – нараспев позвал один. – Все равно ведь найдем, нам спешить некуда.

– Ты все проверил? Может, он еще чего спёр?

– Где мне было смотреть? Я за ним сразу кинулся.

– Собак бы сюда – поисковых.

– Да так найдем. Это от Прасковьи, бабки на отшибе. Сразу говорил: сжечь надо тот гадюшник. Отец-то их против нас воюет – вот и отрезать тылы.

Тот, что говорил, вдруг споткнулся и упал. Поднявшись, начал долго и нехорошо ругаться.

«Да они пьяные!» – догадалась я. Таких действительно ничто не остановит. И искать будут хоть сутки напролет, и не посмотрят, что малыш, что девчонки. Наоборот… Я похолодела, сообразив, что нас-то они точно не пощадят. Во втюхались-то! По самое не могу.

Каратели прошли совсем рядом, светя вокруг фонарями.

– В опилки зарылся, гадом буду!

– Так это… Надо запалить – сам и выскочит.

– Ага, сгорит же всё!

– И плевать! Твое оно, что ли?

– Проще шмальнуть. – тот, кто спотыкался, снова поднял автомат и начал наобум одиночными садить вокруг.

Вся троица захохотала.

– Давай по буграм пали!

– Нас не зацепи, стрелок хренов!

– Спокуха! Я вот такусенького воробья со ста метров сшибаю…

Из-за досок и стружечных гор я видела троицу плохо. Да и не очень-то хотелось поднимать голову. Напротив, посвист пуль заставлял вжиматься в опилки. Свет фонарей позволял разглядеть внутреннее пространство склада. Кроме опилок и штабелей из бруса здесь высились еще какие-то механические сооружения. В центре, на специальной платформе, красовалось устройство, отдаленно напоминающее гильотину – зловещий такой механизм. Огромная рама, двигатели и несколько гигантских, тянущихся сверху пил. Ну да, пилорама! Где-то я ее видела – в кино, кажется. И даже вспомнился жутковатый эпизод, как фашисты привязывают пленника к бревну, кладут на станины и пускают под жужжащие пилы.

Меня передернуло. Пришло четкое понимание того, что и эти не испугаются и запросто нас к таким же бревнам привяжут. Злые да еще пьяные…

Оглушенная выстрелами и собственным сердцебиением, я не заметила, как выползший из-под брезента Лёнька перебрался ко мне.

– Тебя же видно! С ума сошла?! – зашипел он мне прямо в ухо, а в следующее мгновение, отыскав в опилках мою ладонь, сунул в нее металлический кругляш с ребристыми выпуклостями по бокам. – На! Я ведь, это… не умею.

– Ты что? – испугалась я.

– Они же убьют нас! – Лёнька всхлипнул. – Я видел, как они это делают. И бабку мою чуть не убили…

Я стиснула гранату. Ну да, знаменитая «Ф-1» или что-то на нее похожее – с коротенькой ручкой и кольцом, назначение которого знали теперь уже и самые маленькие.

Я рывком выбралась из опилок. Наверное, малыш прав. Хуже нет, чем сидеть и ждать. И впрямь найдут, а потом… Про это «потом» не хотелось даже думать.

Альбинка тоже выползла из своего убежища, вся в опилках, похожая на белого медведя. Дышала она так, что казалось – вот-вот заплачет. Я бы и сама заплакала, если бы не была Валеркой.

– Значит, так, – шепнула я. – Надо бежать, пока они далеко. Прямо к воротам.

– Догонят, – проговорила с дрожью в голосе Альбинка.

– Надо постараться, чтобы не догнали. Идите! Если что, я вас прикрою.

Даже в эту ужасную минуту я восхитилась фразой: «Я вас прикрою». Сколько раз я слышала ее из уст всевозможных героев! Теперь вот сама брякнула не подумавши. Но ведь получилось-то красиво!

Спутники мои снова подчинились – взявшись за руки и пригнувшись, побежали к воротам. Спасибо опилкам: никаких шагов, никакого стука. Еще и эти придурки продолжали стрелять.

Медленно перемещаясь по складу, я продолжала следить за солдатами. Появилась робкая надежда, что ничего взрывать не понадобится. Выскользнем под шумок – и аля-улю! Пусть рыщут тут хоть неделями…

– Да вот же они – бегут, тварюги! – сипло закричал один из карателей.

Вся троица стремительно развернулась в сторону бегущих.

– А мне хоть двое, хоть десятеро… – тот, что с автоматом, вскинул свое оружие.

И в тот же миг, сорвав кольцо, я метнула гранату. Теннисный мяч в классе я кидала лучше всех – вот и «лимонка» полетела куда надо. Сколько там горит запал, я точно не знала, но, не теряя времени, помчалась вслед за своими соратниками.

– Гля, граната!

– Ложись!

Все-таки не настолько они были пьяны, чтобы не сообразить, чем им грозит неожиданный гостинец. Я не видела, но сразу представила, как бросаются они наземь – кто куда. Ноги мои прибавили прыти. С Лёнькой и Альбинкой мы выскочили из ворот почти одновременно. И тут же за нашими спинами ахнул взрыв, жуткие осколки ударили по стенам, легко прошибая древесину насквозь. Если бы один из них задел кого-то, все было бы кончено. Но чудо чудное продолжало нас опекать. Шумно дыша, мы бежали, только почему-то не по земле, а по треснувшим плитам. Это было уже кирпичное здание, и никаких опилок в нем не было.

– Где мы? – маленький Лёнька совсем потерялся. Но не плакал, не скулил, только перебирал ножками как мог. Конечно, медленно, через шаг запинаясь.

Я подхватила его на руки. Огляделась.

– Это же… ЗБ! – выдохнула я. – Кажется, левое крыло. Или правое?

В голове у меня все перемешалось, я совершенно потеряла ориентацию. Этот коридор и эти палаты действительно напоминали левое крыло здания, только закавыка была в том, что именно эта часть ЗБ сгорела давным-давно. И потолки здесь обрушились первыми. Потому и заходить сюда уже год или два никто не рисковал.

– Вон они!

Грохотом ударило по ушам, пули стеганули по кирпичам, вышибая злую крошку. Ломать голову было некогда, и мы снова помчались. Автоматчики топали следом. Если мы окажемся на прямой, да еще в длинном коридоре, – это верный конец! Снимут в три ствола, не моргнув глазом. Именно поэтому я свернула в первый же проход. Лестница широкая, с обломанными перилами. Только куда бежать? Вдруг внизу все обрушено – и завязнем в обгоревших обломках. Крыша сулила больше возможностей.

Прижимая Лёньку к себе, я метнулась по ступеням вверх. Дыхание рвалось из груди огненными выхлопами, воздуха не хватало. Все-таки малыш был нелегкий. Еще и голову начинало кружить – споткнувшись, я едва не упала.

– Лер, дай мне! – Альбина почти насильно вырвала у меня Лёньку.

А я и не собиралась возражать – просто не было сил.

Мы поднялись на несколько пролетов, уже должен был распахнуться последний этаж с выходом на крышу, но этого не происходило.

– Крыша! – прохрипела я. – Надо выбраться на крышу…

Еще два лестничных пролета, и, запаленно дыша, мы остановились. Что-то здесь было не то. Не могли мы так долго подниматься. ЗБ – это шесть этажей. Всего-навсего. Мы же, судя по дрожи в ногах, поднялись уже на восьмой или девятый.

– Здесь мы уже были. – Лёнька показал пальцем на истерзанный временем подоконник. – Даже несколько лаз…

Я ошалело взглянула на подоконник, на сумеречный двор за окном и охнула. Точно обухом кто приложил по затылку.

– Это она… – сипло проговорила я.

– Кто – она?

– Лестница Мёба!

– Что?

– Циркуль-лестница. – я глядела на своих спутников сумасшедшими глазами. – По ней невозможно куда-либо подняться. Всякий раз будешь оказываться на одной и той же площадке.

– Значит, это ловушка? – Альбина невольно прижала к себе мальчонку.

– Не знаю… – я обреченно посмотрела вниз – туда, где громыхали приближающиеся шаги.

– Вот они! – из-за кирпичной стены показались наши преследователи, только не трое – уже четверо.

Всё было кончено. Нас разделял лестничный марш, чуть больше десятка мраморных ступенек. Им даже подниматься к нам не понадобится: ударят из автоматов – и все дела.

Я оглянулась на Альбину, и меня прямо как по глазам ударило. С Лёнькой на руках она походила на «Сикстинскую Мадонну» с картины Рафаэля. То же выражение лица и та же беззащитность. Неужели в нас будут стрелять?

Они резанули сразу из двух автоматов. Стрелял тот, что был более пьян, и его напарник с кровоточащим плечом. Видать, зацепило нашей гранатой. Ясно, что щадить нас за такое эти упыри не собирались.

Автоматы их били чуть не в упор, а мы всё не умирали. Стояли себе и задыхались от ужаса.

– А-а-а! – один из стреляющих, захрипев, выронил автомат и упал на колени.

– Пацаны, тут еще кто-то! – стоявший рядом, шагнув левее, начал бить из автомата куда-то вниз.

Я увидела, как пули крошат над его головой стену, высекают искры из обнажившейся арматуры.

– Кто-о?! – свирепо зарычал боец. – Кто тут есть?

Автомат изрыгнул короткую очередь, и ответные выстрелы переломили его пополам.

– Обложили! – истошно заорал пьяный стрелок и, уже не целясь, начал садить то в нас, то вниз. Патроны у него закончились, но он проворно перезарядил магазин, и канонада возобновилась.

А мы по-прежнему стояли на месте, и суть происходящего медленно проникала в мое сознание.

Циркуль-лестница, или лестница Мёбиуса, – еще одна загадка нашего ЗБ, о которой много шептались и болтали, сочиняя небылицы и все-таки веря, что кто-то когда-то ее видел. Не на пустом же месте рождались слухи! Верно, находились счастливцы, что бродили по ней, изнемогая от непонимания и теряя последние силы. И когда чудо-лесенка наконец отпускала, ребята бросались писать в блогах о своих приключениях, а молва народная, понятно, подхватывала и разносила по форумам…

Трое уже лежали на площадке, и лишь этот последний стрелял и стрелял, уже догадываясь, что стреляет в пустоту, но конечно же не допускал мысли, что собственные пули, возвращаемые лестницей Мёба, бьют в стену рядом с ним, осыпают его пылью и искрами. Его уже трясло от ужаса, но он не мог остановиться. ЗБ выступало в роли судьи и палача одновременно. Не в силах больше смотреть, я отвернулась, и в ту же секунду все смолкло. Три бездыханных тела лежало на искромсанной пулями площадке, четвертый сидел, безжизненно привалившись к стене.

Шагнув к Альбине и Лёньке, я кивнула им наверх:

– Надо идти, погони больше не будет…

На этот раз поднимались медленно. Только сейчас мы осознали, как здорово устали. Сказывался голод, сказывалось все пережитое. Собственные ноги казались колодами, которые нужно было с усилием переставлять. Этажом выше мы выбрались в коридор: лестница нас отпустила.

Здесь снова потрескивало пламя, но на такие пустяки мы уже не обращали внимания. Главную стратегию мы успели усвоить – двигаться, не стоять на месте.

А потом… Потом в одном из залов мы наткнулись на группу женщин, и одна из них бросилась к нам с радостным плачем:

– Лёнечка! Сынок!

Мальчишка забился на руках Альбины, и она тут же передала его женщине.

– Мам! Ма-ма! Ма-мочка! – три этих слова он прокричал с таким непередаваемым выражением, что мне захотелось плакать. Обнимая женщину за шею, маленький Лёнька повернул голову. – Эти девочки спасли меня. Они очень холошие, мам.

Женщина принялась нас благодарить, даже поклонилась. А я, шагнув к ним, еще раз тряхнула крохотную ладошку и, не удержавшись, чмокнула Лёньку в щеку.

– Жаль, нет никакого подарка…

– А у меня есть. – Альбина сняла с шеи каменный кулончик. – Это оберег – от сглаза и опасностей.

– И у меня! У меня тоже есть… – Лёнчик сунул руку в кармашек и протянул нам игрушку.

– Что это?

– Мой самый любимый звелек! – торжественно проговорил мальчик. – Он мой длуг!

Я, не глядя, схватила игрушку и сунула в свой карман.

– Пора! – это крикнул какой-то старик, появившийся в дальнем конце зала. – Собираемся и уходим. Только что договорился насчет машины… Скорее!

– Может, и вы поедете с нами? – спросила мать Лёньки.

– Конечно, поедем! – встрепенулся малыш.

Я покачала головой:

– Нет. У нас тут еще одно дело. Очень и очень важное…

– Поторопимся! – снова закричал старичок. – Машина ждать не будет.

Женщины потянулись из зала. Мы замахали Лёнчику и его маме руками, и он тоже помахал нам в ответ. Так мы и прощались – до того последнего мига, когда уходящих скрыла дымная полумгла.

– А нам? Нам теперь куда? – тихо спросила Альбина.

– Ну… Наверное, в обратную сторону.

– Снова к ним?

Я промолчала. Всех моих куцых знаний хватило только на то, чтобы снова искать огонь и какую-нибудь подсказку.

Но ничего искать не понадобилось. Выйдя из дымного зала, мы угодили почему-то не в коридор, а в знакомую комнату. Вот так вот сразу, будто весь предыдущий маршрут с загадочной лестницей некто стер гигантским ластиком. Позади тут же взметнулось пламя, и мы осторожно вновь приблизились к огромным настенным часам. Мы попали в хронокомнату.

– И что теперь? Снова крутить стрелки?

Я покачала головой, и от простенького этого движения под темечком плеснуло тупой болью. Я не знала, что дальше делать и нужно ли что-то делать вообще, но только к стрелкам прикасаться уже боялась. Куда нас забросит и что придется нам снова пережить, не сумел бы предсказать ни один провидец. А мне сейчас больше всего на свете хотелось лечь и вытянуться на чем-нибудь мягком. Ну и попить перед этим, конечно! Кружечки две-три горячего чая с бутером. Скромное такое желание – сладкое и неосуществимое…

От неожиданного звонка мы обе вздрогнули. Звенел будильник.

– Это они. – Альбина кивнула на часы. – Вон та красная стрелочка сошлась с часовой. Только что это означает?

Ноющие мои мозги осенило вспышкой. Все-таки на что-то я была еще способна.

– Выходим! Скорее!

Уже в коридорчике нам снова пришлось жаться друг к другу и преодолевать огненную полосу. Дым выедал глаза, мы бежали, почти не видя дороги.

И только оказавшись в темном задымленном закутке, я позволила себе перевести дух и собрать расползающиеся мысли воедино.

Ну да, все было сделано правильно. Я ведь сама перевела ту стрелку, и мы угодили в далекое прошлое. Может, и не очень далекое, но все равно следовало как-то возвращаться. Вот мы и вернулись – снова в свое время и свой мир. Ну, то есть это я так предполагала. Хотя определить, где мы находимся и какое это время, было совершенно невозможно. Нас вновь окружала полная мгла, а горло саднило от дыма. Перхая и кашляя, я изложила Альбине свою гипотезу. На этот раз она не перебивала и не ехидничала – вообще не спорила. Наверное, потому, что просто устала. У нее и голос был вялый, как у тяжелобольной.

– Значит, все подстроило ЗБ и мы изначально должны были спасти этого мальчонку? Но почему именно его?

– Откуда мне знать?.. – я глубоко вздохнула. – Или ты о чем-то жалеешь?

– Конечно нет – наоборот, только… Тут наверняка какая-то тайна. Обидно, что мы так ничего и не узнаем.

– На то они и тайны, чтобы о них не знать. – я потерла себе виски, чтобы утихомирить боль. Цитрамончику бы сейчас, да где ж его взять!

– Может, Лёнчику этому суждено стать спасителем человечества, как думаешь?

– Ну, если устраивает такая версия, почему бы и не верить в это.

– Все равно… Без нас он мог погибнуть, но не погиб.

– Верно. ЗБ вмешалось и исправило ошибку.

– Хорошо же оно вмешалось! По-доброму так!

Я вздохнула. Ну, язва – она и есть язва. У меня вот и сил не было отвечать…

– Эй, есть тут кто?

Голос был мужской, и я даже подумала, что это старик вернулся за нами. Женщин увел и про нас вспомнил. Лишь мгновением позже я сообразила, что голос молодой и старику принадлежать никак не мог.

– Тихо! – одними губами шепнула я.

Не сговариваясь, мы испуганно присели.

Шаги неумолимо приближались. И не один человек шагал – несколько.

– Где они? Здесь вроде голоса звучали.

– Ага, только тут щит какой-то… – по гулкому металлу постучали чем-то железным.

В ушах у меня загудело.

– Девчонки, вы тут? Лер, отзовись, с вами все в порядке?

– Блин! – я вскочила на ноги и заорала во все горло: – Мы здесь! Здесь мы!

– Во дают! Как забрались-то туда?

– От дыма прятались.

– Да уж, защита что надо!.. Можете вылезать! Огонь мы только что потушили.

Все встало на свои законные места, мы снова были дома! А точнее, в школьном подвале. Свет фонарей сюда доставал лишь слабыми отраженными всполохами, но отверстие, что мы пробили в стене, все-таки можно было разглядеть. Крякая и охая, мы пролезли в него, но дальше нас поджидала более серьезная преграда – массивный щит, обитый металлом. В прошлый раз мы протиснулись в боковую щель, но сейчас я ее не обнаружила. Совсем! Щит перекрывал пространство от стены и до стены.

– Ты что-нибудь понимаешь? – тихо поинтересовалась Альбина.

– Спроси это у ЗБ.

Встав на цыпочки, я попробовала дотянуться до края, но поняла, что самим нам обратно не выбраться.

– Нам бы лесенку… – жалобно попросила я. – Тут высоко, не взобраться.

– Как же вы туда залезли-то? Ладно… Сейчас что-нибудь придумаем. Главное, вы живы-здоровы.

– Это верно. – я без сил опустилась на корточки.

Рядом точно так же присела Альбина. Больше мы ничего не говорили, да это было и не нужно. Кажется, впервые мы понимали друг друга без слов.

Глава 30. И свобода нас встретит радостно у входа

Первый человек, обнявший меня возле школы, была Лиза. Это она, получив эсэмэску, тут же примчалась к школе, а после стала вызывать пожарных. Кстати, и Соньке она позвонила. После яростных препирательств та призналась, что нас действительно заперли. «Психанули девки – вот и решили проучить этих кобр». Но уже через часик Сонька велела Пигалице втихаря забрать ключ и отомкнуть убежище. Сама не пошла – типа гордая. Ну а Пигалица не дошла. Так спешила, что влетела в аварию. Точнее, попала под мотоцикл и приложилась хорошенько к асфальту. Обошлось без переломов, но в больничку она загремела. Там ей вкололи успокаивающего, и главный постреленок в ватаге Альбинки уснул почти на сутки. В общем, никто, по обыкновению, ничего не проверил, все тупо положились на Пигалицу. Короче, тот самый дурной человеческий фактор!

Ну а мы с Лизой вусмерть наобнимались. Она и на меня успела вдоволь полюбоваться:

– Ну и видок у тебя, Шарапова!

– Так сними на память.

Лиза покачала головой:

– Не буду. Такое лучше не видеть.

– И не вспоминать, – добавила я и переглянулась с Альбиной.

– Это она сделала? – неприязненно поинтересовалась Лиза.

Я вымученно улыбнулась. Снова приходилось решать, что говорить, а что недоговаривать, поскольку многое за прошедшие сутки изменилось – настолько многое, что в двух словах было не пересказать. А еще предстояло держать ответ перед директором, перед учителями, перед мамой с папой.

– Она теперь с нами, – сказала я. – Я права, Альбин?

Мой недавний враг кротко кивнул и виновато пожал плечами. Странная такая реакция. Но еще более странно, что в следующий момент губы у нее задрожали, и, отвернувшись от нас, она заплакала. Сначала тихо, а потом и навзрыд.

– Что с ней? – поинтересовалась Лиза.

– Шок, – пояснила я. – Нормальный и вполне человеческий.

И сразу подумала, что с удовольствием тоже бы сейчас разревелась. Но не при людях же это делать! Вот приду домой, заберусь в ванну, кран с горячей водой врублю на полную – тогда и наплачусь вволю.

Я шагнула к Альбине, обняла ее за плечи:

– Хорош рыдать, подруга! Всё позади.

Тело ее вздрагивало в моих руках, но всхлипы начали затихать. Взглянув на Лизу, я подмигнула ей.

– Родителям-то сообщили?

– Ага, только я им сказала, чтобы сидели дома, а вас прямо туда привезут.

– Молодец, сообразила. Не хватало еще, чтобы они тут оказались. Кстати, который час?

– Да уже семь вечера.

– А день какой?

Лиза удивленно шевельнула бровками:

– С утра было воскресенье. Завтра понедельник, снова учимся-мучимся.

– Вот, значит, ка-ак… – протянула я. – В пятницу все началось, в воскресенье закончилось. Немного не сходится.

– Что не сходится? – не поняла Лиза.

– Да так… Могло быть и хуже. Я тебе потом в подробностях расскажу. Кстати, тебе, Альбин, лучше бы ни с кем не делиться.

– Это я уже поняла…

Всего в десятке шагов от нас сверкала огнями машина пожарных, по земле удавами стлались расправленные шланги брандспойтов. Тут и там суетились какие-то зеваки, мелькали лица выдернутых из дома учителей. Директрисы, по счастью, не наблюдалось, а вот Майя Витольдовна, как обычно, пребывала на своем боевом посту – уже «рубилась» вовсю с главным пожарным. Даже не знаю, как тут можно было отвертеться, но о чем-то они все же договорились. Тяжелым командирским шагом она приблизилась к нам.

– Кто бы сомневался! Конечно, наша несравненная Валерия! А какая ты сегодня красивая, прямо загляденье!

– Издеваетесь? – я насупилась.

– Почему бы и нет? Вон вы какой тарарам устроили, родители с ног сбились – вас ищут, а они исчезают, поджоги устраивают! – она внимательно глянула на меня, перевела взгляд на Альбину. – М-да… Одна вся в ссадинах, другая в саже и слезах. Зачем школу-то пытались сжечь?

Мы понурили головы. Сказать было нечего.

– Валерию я давно знаю – та еще сорвиголова, но вот от Лицыной я такого не ожидала! Что молчите, красавицы?

– Они не виноваты, – вступилась за нас Лиза. – Они сигнал хотели подать, вот и подожгли доски. И пожарные говорят, что ничего важного не сгорело – несколько досок, и всё.

– Спасибо, утешила! – воскликнула завуч. – «Важного» они ничего не сожгли! А как они туда попали? Кто их запер? Почему нам никто не сказал?

– Так получилось…

– Интересно у вас все получается! – продолжала наседать Майя Витольдовна. – Нам ведь это просто так не замять. И пожарным штраф придется выплачивать.

– Я заплачу́! И за нее, и за себя! – торопливо сказала Альбина и умоляюще посмотрела на меня. – Ты не возражай, хорошо?

– Не буду, – легко откликнулась я.

– Ишь какие благородные! – Майя Витольдовна начинала сердиться всерьез. – «Я заплачу»! А ты у нас что, Альбинушка, зарабатываешь уже? Может, у станка стоишь, пот проливаешь?

– Сейчас у станка не зарабатывают, – буркнула Альбина.

– А где у нас сейчас зарабатывают?

– Да вон хоть на бирже – акциями торгуют, газом, металлами. Или дома сидят за компом – валюту скупают и перебрасывают из банка в банк.

– Ох, девоньки! – Майя Витольдовна грустно улыбнулась. – И у вас, гляжу, тот же мусор в головах. Ладно… Вижу, сегодня вы никакие, потом поговорим. И классного руководителя вашего придется поставить в известность, уж не обессудьте.

А штраф вот, держите, я не шутила. – она протянула Альбине квиток. – Если успеете заплатить сегодня или завтра, то от пожарных претензий не будет.

– Я скажу отцу, он заплатит, – пообещала Альбина.

– И ремонт, – мстительно добавила завуч. – В подвале-то кавардак полный – зола, пена, обгоревшие доски.

– А мы субботник организуем! Всем классом, – сказала я. – Как думаешь, Альбин, придут наши однополчане прибраться в подвале?

Она поняла, кого я имею в виду, и сурово поджала губы.

– Еще как придут!

– Приятно слышать! – хмыкнула Майя Витольдовна. – Хотя прозвучало это как угроза. Или мне почудилось?

Мы промолчали.

– Что ж, дело ваше, хотя, чувствую, к этому событию мы еще не раз вернемся. Домой-то сумеете добраться?

– Конечно, вы не беспокойтесь.

– А чего мне беспокоиться! – Майя Витольдовна всплеснула руками. – Школа на месте, вы живехоньки! Сейчас приду домой и плясать возьмусь!

Это завуч шутила так, но мне стала ее жалко. Она ведь и впрямь переживала и завтра будет еще защищать нас перед директором, перед классной. А главное заключалось в том, что она очень хотела понять меня, Лизу, Альбину и, конечно, не понимала. Не получалось какого-то важного стежка-шовчика, как с той же Иечкой.

– Вы нас простите, Майвитольдовна, – пробормотала я. – Это возраст такой дурацкий. Через год-два перебесимся – и все будет нормально.

– Ой, не знаю, Лер, хватит ли вам годика или двух… – Завуч неожиданно протянула руку и погладила меня по плечу. – Ни в чем я давно не уверена. Идите, что ли, умойтесь.

– Так это уже до́ма. Как доберемся – сразу в ванну.

– Не утоните там. А то снова волнуйся, переживай за вас.

– Не утонем, Майвитольдовна! Честное слово!

– Плавать мы умеем. – Альбина шмыгнула носом и улыбнулась.

Когда завуч от нас отошла, я потерла ноющие бока и наткнулась на странный бугорок. Что-то лежало у меня в кармане.

– Это же подарок! – ахнула я. – Помнишь, Лёнчик нам в руки сунул?

– Что там?

Я отряхнула перепачканные золой ладони, полезла в карман и извлекла на свет Лёнькин подарок.

– Ого!

На чумазой ладони лежал розовый бегемотик. Забавный, прижимающий к животу лукошко с какими-то плодами.

– Бегемо-от… – зачарованно произнесла я и взглянула на Лизу.

– Ну да, он сказал: это его любимый друг. – Альбина поочередно посмотрела на нас с Лизой. – А что у вас такие лица?

– Офигеть! – только и сумела произнести я.

Сама Лиза тоже пока не понимала всего, но она видела бегемотика в моих руках и, конечно, помнила, о чем рассказывала мне совсем недавно в беседке.

– У тебя с собой тот рисунок? – хрипло спросила я.

Лиза суматошно полезла в карман и извлекла знакомый листочек, тут же его развернула.

– Вот!

Втроем мы склонились над бумажным квадратиком – точь-в-точь как герои «Острова сокровищ» над пиратской картой. На нем красовался все тот же веселый зверек. С лукошком, абсолютно розовый, в окружении березок и пальмочек. Мы глядели на него и не могли оторваться. А потом прямо на бегемотика упала капля, и рисунок в руках Лизы дрогнул.

– Это он, – шепнула Лиза. – Тот самый…

– Ага, – сипло откликнулась я и принялась размазывать по щекам предательскую влагу.

Глава 31. Гюльчатай, покажи личико!

«У молодости, как у собаки, все заживает быстро» – так любил приговаривать папа. Вот и я уже через тройку дней чувствовала себя вполне сносно. И все равно к знаменательной встрече с Лизиным братом я оказалась совершенно не готова. Ныло разбитое колено, алела коростина на щеке, а фиолетовый синяк на лбу сменился лилово-желтой припухлостью. Конечно, я постаралась его припудрить, но вышло только хуже. Неожиданно на помощь пришла Альбина – она-то в этих делах разбиралась куда лучше. Успела поднабраться опыта от родителей. Буквально в полчаса Альбина закрасила мои боевые прелести, еще и румян добавила, глаза подвела, над губами поработала какими-то хитрыми помадками.

– Это же свинец! – пробовала я воспротивиться. – Еще и сурьму туда сыплют. Как ты этим мажешься?

– У других, может, и свинец с сурьмой, а у меня нормальная помада. Не шевелись, а то вместо принцессы выйдет клоунесса. А лучше совсем закрой глаза…

Она колдовала еще какое-то время, пальчики ее порхали то тут, то там, проделывая непонятные мне манипуляции.

– Да-а… – наконец протянула она. – А ведь ты дура, Лер.

– Чего?

– Да ты сама глянь. Я из тебя такую красотульку сделала – всего-то за десять минут. А ты ходишь чувырла чувырлой.

Я скрипнула зубами, но в зеркало все-таки осторожно глянула.

– Ну? И чего тут красивого?

– Ты правда не видишь? А глаза? А ямочки на щеках? Ты не хмурься – улыбнись! Смотри, какие зубки – белые да непрокуренные. Тебе улыбаться надо, понимаешь? Кому-то молчать, кому-то жирок лишний убирать, а тебе всего лишь улыбаться!

– Ага, как клоун.

– Это ты сейчас как клоун – дуешься да хмуришься. А начнешь улыбаться – сразу на человека станешь походить.

Я вяло улыбнулась.

– Во-о! Только не так кисло. Смотри, какие складочки под глазами нарисовались – обалдеть!

– Мешки.

– Сама ты мешок! Это складочки. Самое секси у девок. Кто понимает, конечно. У других нет, а у тебя есть. Только секси они становятся, когда ты улыбаешься, поняла? – Альбинка помолчала. – Знаешь, когда я первый раз с тобой встретилась, я прямо возненавидела тебя. Из-за этих самых складочек. Мне вот, может, операцию придется делать, чтоб такую же фигню заиметь, а у тебя все готовое. И мелирования не надо – уже имеется стильная прядка.

Я перевела на нее взгляд. Мне все еще виделся в сказанном неясный подвох.

– Ты не врешь?

– Чего мне врать, говорю как есть. Теперь-то дело прошлое… Я потом даже радовалась, что ты, глупая, этого не видишь. И сутулишься зачем-то, и улыбаешься редко. Кстати, когда ты улыбалась, парни сразу на тебя таращиться начинали.

– Не замечала.

– А я замечала.

Я припомнила вдруг давние слова Вадима про мою хмурую физиономию – он ведь о том же говорил! Может, правы эти ценители человеческих красот? Может, в самом деле я дура слепая и ничего не вижу?

Довольно долго я рассматривала себя в зеркале, но повода для критики не нашла. Альбина и впрямь знала в этих делах толк. Понятно, что после таких ухаживаний за моим лицом пришлось брать ее с собой – на встречу с Лизкиным братом.

Кстати, Лиза потому и не откликнулась на мой звонок из подвала, что ей письмо привезли от брата Женьки. Позвонила из госпиталя тетя Валя, сообщила, что в мужское отделение прибыло пополнение и один пациент оказался прямиком оттуда. Он и привез заветное письмецо.

Само собой, Лиза тут же рванула в госпиталь. А телефон сотовый в спешке забыла. Только когда вернулась и прочитала СМС, раскрутила всю ту карусель с пожарными. Но главное – брат Евгений писал ей, что уничтожил все свои старые записи и телефоны. Прорывался из окружения – ну и пришлось бросать пожитки, сжигать документы. Кроме того, к раненой руке добавилось пулевое ранение в ногу – вот его и послали на лечение. Друг с письмом добрался чуть раньше, а он на поезде должен был подъехать как раз сегодня.

– Между прочим, он и про тебя там писал, – огорошила меня Лиза.

– Что он мог про меня написать? – не поверила я.

– Как – что? Писал, что ты ему дико нравишься и он мечтает с тобой познакомиться.

– Ты шутишь? Как я могла понравиться ему, если он ни разу меня не видел?

– Ну… Я же писала ему по электронке – про тебя рассказывала, про характер твой. Даже кое-какие слова твои приводила в пример.

– Ого! Выходит, меня цитируют? Круто!

– А что, иногда ты разумные вещи говоришь. Так что познакомитесь, поболтаете. Женька тоже баламут вроде тебя: и книгоман, и выдумщик. Знаешь, что коллекционировал? Облака! Правда-правда! Снимал не просто небо, а какие-то видимые им образы – драконов, коней, змей. Сейчас-то, наверное, повзрослел, но по письмам я бы этого не сказала. Словом, такие, как ты, ему в самый раз, а от правильных да тихих его вечно воротило.

– Ну да, а я и неправильная, и громкая, и книги как дура читаю.

– Во-во! Три в одном… – Лиза рассмеялась.

В общем, на вокзал мы заявились все вместе – Лиза, я и Альбина. Лиза выглядела как обычно, а вот Альбина, конечно, нарядилась по-королевски: стильное по фигурке пальтецо, вельветовые джинсы, туфли на обалденном каблуке. Ну и прическу не забыла, конечно. Все мужчины на нее оглядывались! Одному такому шагающая с ним рядом супруга даже по лбу шлепнула. Но толку-то! Стройная, длинноногая, спортивная, да еще личико как у актрисы – попробуй пропусти такую! Так что мужичков я вполне понимала. И заранее досадовала на себя за то, что проявила слабину и позвала ее с нами.

Хотя, конечно, Альбина изменилась. Там, в ЗБ, ее просто заново перекроило, и на многие вещи, я это чувствовала, она смотрела уже совершенно по-иному. Кстати, и в классе мы навели реального шороху. Никто не ожидал, что мы объединимся. Та же Сонька и вовсе пришла к нам с повинной. Первая из девчонок. За ней прибежала Хавронина Янка, а там и остальные стали подтягиваться. Может, поначалу кое-кто и ждал расправы, но никаких репрессий не последовало. Мы-то ведь тоже стали другими! Тем не менее идея субботника даже не обсуждалась. Это было выставлено как главное условие примирения. Довольно эффектно Альбина толкнула речугу перед классом, за ней сказала «пару ласковых» и я – ну и сработало. Даже некоторые мальчишки изъявили желание помочь, а мы и не отказывались.

Только все равно… В два дня характеры не переделываются – это я понимала отчетливо. И даже начинала подумывать, что, может, и не надо их ломать да переделывать? Все мы не сахарные – со своими скелетами в шкафах да тумбочках. И что с того? Вешать нас за это на реях? Конечно, Альбина и теперь мечтала сводить всех с ума, одним взглядом подчинять пузатых олигархов и раскатывать на чужих яхтах. Смешное желание – ну и что? Надо ведь кого-то пропечатывать на обложках журналов. И разбирать их жизнь в мельчайших подробностях: что едят и что пьют, какое шмотьё носят, в каких бутиках отовариваются. А на различных шоу обсуждать с пылом, кто кого бросил да с кем снова сошелся. Это ведь не строительство какой-нибудь ГРЭС в Абу-Даби, не ближневосточный конфликт, это куда важнее! А иначе половина женского населения с тоски перемрет.

Признаться совсем уж честно, и я порой мечтала о таких же глупостях. Изредка, но мечтала. Может, и Лиза иногда про это думала, но в общем и целом мы жили в иной параллели и подобными материями излишне не грузились. И пока шагали к вокзалу, это не выглядело как фланирование королевы в сопровождении двух сереньких фрейлин. Скорее наоборот – Лиза уверенно возглавляла нашу команду, голосисто рассказывая, какой у нее замечательный брат и как лихо он служит в разведке. При этом с удовольствием смеялась своим шуткам, вспоминая давние детские каверзы. Ну а я, понятно, подбрасывала наводящие вопросы. Как-то вот сумела она завести меня – даже не ожидала от себя такого! И сердце в груди бумкало чаще обычного, и мысли под темечком скакали совершенно несерьезные.

А еще… Еще мы время от времени вспоминали замечательного бегемотика, что стоял сейчас у меня в комнате на полке. Мы ведь так и договорились: неделю стоит у меня, неделю – у Альбины, неделю – у Лизы. Почему-то подержать у себя игрушку-талисманчик загорелось сразу всем. Теперь и Альбина знала предысторию игрушечного зверька, и это стало маленькой тайной, которая навсегда спаяла нашу троицу. Вслух об этом мы не говорили, но понимание того, что случилось, по-прежнему витало в воздухе – той самой временно́й спиралью, которую и свила наша крохотная игрушка. Мы спасли Лёньку, чтобы он мог спасти Лизу, чтобы та переехала к нам, подружилась со мной и в конце концов умудрилась спасти нас обеих из подвала. Ну и можно было продолжать-тянуть эту удивительную спиральку дальше, но в такие дебри я забираться не решалась. Это Эйнштейну было легко – плясал от математики и физики, а нам-то от чего было плясать? От домыслов и загадок?

Уже на перроне настроение мое несколько сникло. Больно уж клёво выглядела Альбина в сравнении с новоявленными подружками. Этакая прекрасная зебра возле двух невзрачных ослиц. Лиза этого по-прежнему не замечала: ей было не до того, а я вот, дура наивная, запомнила, что она про Женьку своего рассказывала. И понравиться вдруг захотелось – ну прямо очень! А если не понравиться, то хотя бы не разочаровать. Нет, правда, даже страх навалился оттого, что увижу на лице неведомого мне Женьки вежливое сожаление. Мол, да, спасибо за встречу, за хлеб-соль, но нам, по счастью, в разные стороны. Это ведь без труда угадывается – по мимике, по глазам, по интонациям. Есть, конечно, петухи да курицы, что не видят ничего, но я подобные мелочи всегда подмечала. Вроде жалеет тебя человек, а почему-то ощущаешь себя мерзко и гадко. Вот у Майи Витольдовны такого никогда не было. Даже когда жалела, когда сердилась и ругала, всегда чувствовалось ее внутреннее внимание и уважение. Потому и ругала, что болела за нас и переживала. Что называется, училка на «пять» с плюсом! Как и наша милая Иечка. Про Юрия Николаевича уж молчу, потому что таких учителей вообще не бывает. Один на тысячу или на десять тысяч, а значит, и правильной оценки для него не найдется. Разве что ставить сразу сто баллов…

Люди на перроне забурлили голосами, зашелестели сумками и поклажей.

– Едут, – объявила Лиза.

Я тоже разглядела проскальзывающее на станционные пути змеистое тело поезда. Вагоны были еще далеко, но мы сразу поняли, что состав движется к нам.

– В каком он вагоне? – деловито поинтересовалась Альбина.

– Не знаю… – растерялась Лиза. – В письме только номер поезда и время указаны.

– Ладно, такого, как ты расписала, точно не пропустим…

С грохотом и перестуком налетел поезд, вагоны образовали перед нами движущуюся стену. Окна, ребристые бока, желтые надписи – всё со скрежетом и визгом начинало замедлять бег – временное пристанище сотен пассажиров неохотно притормаживало.

– Лерка пусть смотрит вправо, я влево, а ты головой крути, – распорядилась Альбина. В роли начальницы она обживалась, на удивление, быстро, однако спорить мы не собирались.

Вагоны наконец-то остановились, захлопали двери, наружу посыпали первые пассажиры. Встречающие пришли в броуновское движение, кто-то кричал, кто-то размахивал над головой руками, одни при этом радовались, другие с каменными лицами взваливали на плечи поклажу и убредали в сторону подземных переходов.

Как ни всматривались мы в толпу, Евгений разглядел нас первым. А может, незаметно сумел подкрасться – он же разведчик! Коротко стриженный парнишка, рослый, но и не великан, как расписывал дядя Володя, в камуфляже и с костылем. На спине тощенький рюкзачок, одна рука на перевязи, нога – в здоровенном гипсовом лубке. Он прямо на него и вставал, чуть прихрамывая и помогая себе костылем.

– Лизка, вот ты где!

Мы даже вздрогнули. Или это только я вздрогнула? Но голос у него оказался неожиданно низкий, совершенно мужской. А вот глаза и улыбка были Лизкины. Сразу видно, что брат и сестра. И ничуть Лизка не приукрашивала: братец у нее оказался вполне симпатичный, весь какой-то основательный, настоящий. И что-то еще в нем было… Мне даже глаза протереть захотелось! Ну да! Где-то я видела это лицо, а вернее, эту улыбку. Кто-то еще улыбался мне так же радостно…

Разглядеть как следует Евгения нам не дала его сестричка. Метнувшись вперед, она с визгом повисла на шее брата.

– Женька!

– Эй, задушишь!

– Какой ты стал здоровенный!

– А ты-то какая, – скоро, наверное, брата перерастешь.

– Тебя перерастешь! – Лиза наконец-то успокоилась и, продолжая обнимать брата одной рукой, обернулась к нам: – А это мои новые подруги. Можно сказать – кровные.

– У-ух! – только и проговорил Евгений.

Я поняла, что вот он и настал, момент истины. «Каравай-каравай, кого хочешь выбирай!» Только из кого выбирать-то? Обычная девчонка и принцесса. Тут и слепой не промахнется.

Глаза Женькины скользнули по Альбине, вернулись ко мне. В них отразилось удивление. Ну да, то самое, чего я и боялась…

– Валерия? – он продолжал внимательно смотреть на меня, а я неожиданно поняла, что это нечто другое – не удивление и не разочарование. Он словно тоже что-то припоминал и боялся поверить.

– Молодец, угадал! Это действительно Валерка, а это Альбинка. – Лиза для наглядности указала на нас ладонью.

Однако на этот раз в сторону Альбины Евгений даже не взглянул. Он и Лизу вроде бы не слышал, и видно было, что страшно заволновался.

– Ты… Ты… – он вдруг шагнул ко мне, со стуком переставив костыль. – Ты ведь была там? Когда мы горели…

Точно клюв вылупляющегося птенца ударил в скорлупку, яичная пелена распалась. Я даже не вспомнила, а просто увидела картинку. Точнее, кадр: бредущие люди, а впереди боец с автоматом, тянущий за собой девчушку. Как и я, он щурился! Я плохо видела его, он – меня. Но вот улыбку его запомнила. И этот беспомощный прищур…

– Ты был весь черный, с девочкой… – хрипло проговорила я.

– Да, с Наташкой, это дочка нашей соседки.

А ты… Мы ведь все тебя видели! А потом головы ломали, переругались даже. – Евгений помотал головой: – Ничего не понимаю…

– И я не понимаю, – попыталась вмешаться Лиза. – Может, нам переместиться куда-нибудь? Или такси взять?

– Тихо! – Евгений словно чего-то испугался и снова, шагнув вперед, неожиданно ухватил меня за кисть. Для этого ему даже пришлось отпустить костыль, и его едва успела подхватить Альбина.

– Сейчас… Еще немного… – держа меня за руку, Евгений осторожно коснулся моих волос. – И прядку эту ни с чем не спутаешь. Это ведь ты нас тогда вывела и спасла. Мы умирали в каменном мешке, а ты указала тропку… Сколько раз я потом вспоминал тебя, все мозги сломал. Но ведь это правда? Я не свихнулся? Ты была тогда с нами?

Я замороженно кивнула.

Евгений поднес мою руку к своему лицу, прижал к щеке – горячей, слегка колючей.

– Бли-ин! – певуче пропела Лиза.

Вторя ей, Альбина негромко рассмеялась:

– Чудеса-а!

Я улыбнулась. Наша обворожительная Альбина даже не догадывалась, насколько она близка сейчас к истине. То, что случилось, и впрямь можно было именовать чудом. Но я почему-то уже не удивлялась. Совсем-совсем. Для того ведь и появилось ЗБ в нашем городе, на нашей планете. А нам… Нам оставалось только принимать чудеса как данность, привыкать к ним и жить с ними. И кажется, у нас начинало что-то получаться.

Финальный аккорд прозвучал на следующий день, когда пришел в гости дядя Витя. Пришел он не с пустыми руками, а с гитарой, и теперь они сидели с папой на диване и тихо пели старые песни. Они редко пели, чаще спорили и ругались, а вот сегодня как-то не получалось ругаться. И, обнявшись с мамой, мы слушали их с придыханием, боясь сбить с доброй тональности, боясь спугнуть волшебный момент.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –

Пройдет, зайдет и вновь оставит дом…

Мама комкала в руках платок, часто прикладывала к глазам, а я держала в руках часы. Потому что ровно в семь к нам обещал заглянуть дядя Боря. Наверное, еще неделю назад я бы смирилась и плюнула, но сегодня все было по-другому. А может, это я стала иной – после ЗБ, после примирения с Альбиной, после удивительной встречи с Евгением. Как бы то ни было, но я дозрела, потому что точно знала: больше споров в нашей квартире не будет, во всякой случае тех, которыми дирижировал дядя Боря.

Кони мчат-несу-ут,

Степь все вдаль бежит;

Вьюга снежная

На степи гудит…

Пели на два голоса, и получалось у них здо́рово! Я даже не подозревала, что наши мужчины умеют так здорово петь! А всего-то и нужно было – забыть про политику и взять в руки гитару…

Уходить не хотелось, но в нужную минуту я все же заставила себя подняться и выскользнула в прихожую. Чтобы меня не услышали, дверь за собой прикрыла с ювелирной осторожностью. Раньше я пошла бы на хитрость и попросту отключила домофон со звонком, но в этот вечер все должно было произойти совершенно иначе. И потому, стремительно спустившись по лестнице, я вышла на улицу и заняла пост у подъезда.

Люблю пунктуальных людей! Вот и дядю Борю мне не пришлось долго караулить. Он шагал деловито – с сумкой, нагруженной пивом, человек-детонатор и человек-провокатор.

Я двинулась ему навстречу, широко улыбаясь.

– А-а, Лерочка! Привет-привет! Что, народ уже в сборе?

– Все в сборе. – слово «все» я выделила и заступила ему дорогу. – Вы знаете, у нас там сейчас всё так трогательно и просто замечательно, и не надо вам туда ходить.

– Не понял? – он остановился, удивленно приподнял брови.

– Что ж тут непонятного? Вы больше к нам не приходите, пожалуйста. Так выходит, что вы заставляете их нервничать, кричать, а у папы от этого болит сердце. Я его очень и очень люблю, понимаете?

– Погоди, погоди, Лер! Что ты такое говоришь?..

– Вы ведь не желаете ему зла, правда? Или все-таки желаете?

Дядя Боря растерянно сморгнул. Кажется, до него дошло, что его не собираются пускать в дом.

– Но… Они ведь мои друзья, – произнес он.

– Вот поэтому я и говорю с вами откровенно. Мне очень не хочется, чтобы у папы случился инфаркт или инсульт. А за ту тарелку супа я прошу у вас прощения. Так получилось… Но лучше вы к нам больше не приходите, хорошо?

Сникнув, он глазами убежал в сторону. Это было даже больше чем растерянность – это было полное поражение. А я смотрела ему в лицо и продолжала улыбаться. Не знаю, на что я была способна в ту минуту и что бы еще отчебучила, но я не сомневалась, что сегодня он к нам не придет.

– Что ж… Если ты так считаешь…

– Вы не обижайтесь. Просто ваши темы их убивают. Не надо им больше спорить, поверьте.

И я таки добила его. Бормоча под нос что-то невнятное, он как-то жалко начал разворачиваться, при этом попробовал взглянуть на меня, но тут же спрятал глаза, точно черепаха, юркнул под невидимый панцирь. Не прощаясь, зашагал обратно.

– Не болейте, дядь Борь! – пожелала я ему вслед и ощутила в себе двойственное чувство – жалость пополам с фонтанирующей радостью. Но радость была намного сильнее.

У меня словно гора с плеч упала! В самом деле, не требовалось никаких пакостей-подлостей, никаких ловушек в подъезде и прочих мудреных хитростей. Все, что следовало, я сказала, и дядя Боря меня услышал.

Еще через пару минут я снова сидела на диванчике и обнимала маму. На этот раз часы мне были не нужны. Про дядю Борю никто не вспоминал.

А дядя Витя с папой на два голоса пели уже что-то совсем старорусское, от чего хотелось делать сразу много дел: мечтать, плакать, изобретать новые и старые велосипеды, мыслями устремляться в самые немыслимые уголки вселенной.

И почему-то верилось, что в одном из таких уголков с чистого листа начинает свою жизнь наш несчастный сосед – тот самый, что еще недавно готовил себя к смерти.

Я столкнулась с ним несколько дней назад возле ЗБ сразу после школы. Он сам пришел туда – стоял себе и смотрел на почерневшие окна. Он был готов. Я сразу поняла и даже не стала ему ничего объяснять, просто взяла за руку и повела мимо бдительных камер, прямо по центральной лестнице. И насчет охраны я ничуть не тревожилась: даже если увидят и бросятся догонять, ЗБ их не пустит. Потому что прежде мы должны были добраться до «Крыльев». И мы добрались…

Для него, изрядно ослабевшего, четвертый этаж оказался серьезным испытанием, и уже на последней лестничной площадке мне пришлось его крепко поддерживать. Сосед дышал тяжело, с характерным присвистом, но глаза его глядели с надеждой. Лучики света разбега́лись от роговиц, меняя взгляд и весь облик. Он, конечно, сознавал, что я повела его не на обычную экскурсию. Может, где-то внутри и впрямь ждал какого-то чуда, и это чудо я показала ему, пригласив в процедурную. В прошлый раз ЗБ преподнесло нам с Лизой «музыкальную шкатулку», на этот раз нас встретило совсем иное помещение. «Вот они – знаменитые „Крылья желаний“, – тихо пояснила я. – Если чего-то очень и очень хочешь, надо встать спиной к ним, и крылья станут твоими».

Прозвучало это немного нелепо, но сосед выслушал меня вполне серьезно. И, так же серьезно поблагодарив, шагнул к «Крыльям». Чтобы не мешать ему, я вышла из комнатки и, возвратившись на лестничную площадку, заглянула в пролет между перилами. Этажом ниже по ступеням торопливо стучали подковками сапог трое полицейских. Совсем еще молоденькие курсанты, которых гоняли к ЗБ на оцепление.

«Я тут!» – позвала я.

И они разом повернули головы. Но посмотрели не вверх, а куда-то в сторону.

И в ту же секунду с моим зрением произошло нечто странное: я увидела этих ребят уже из гостевой залы на том же самом этаже. Я словно пряталась между закопченными колоннами, зависнув под самым потолком. Но я не пугала их, напротив – улыбалась, включив все свои «ямочки и складочки».

Глупость, конечно, но вот убедила меня Альбинка, был у нее такой талант. Я даже не к месту подумала, что ей бы в психологи пойти, чтобы таких, как я, в чувство приводить. А что? Она бы это дело классно организовала. И пошли бы из ее кабинета королевы да принцессы – с ямочками, с прядками да с обалденными улыбками. И мужчины враз воевать бы перестали, потому что зачем воевать, когда кругом такие красавицы? Это из-за одной все насмерть биться готовы, а когда их много – это ж мир сразу расцветет да воссияет…

Вот и курсантики мои повелись – послушно зашагали ко мне, а я поплыла-полетела куда-то. Направление не выбирала: все получалось само собой. Только время от времени окликала их, не позволяя повернуть назад. И они двигались – зачарованные, вконец ошалевшие.

Только когда прыткие курсанты убежали в дальнее от нас крыло здания, я открыла глаза и вновь убедилась, что стою на четвертом этаже, возле лестницы. Мельком отметила, что еще одной байкой отныне станет больше: вернутся мои курсантики и обязательно напишут в форумах о чудесном призраке, пытавшемся заманить их в ловушку. Конечно, поведают, как они отчаянно сопротивлялись и как уставшее привидение наконец-то оставило их в покое…

Тихим шагом я вернулась обратно, заглянула в процедурную. Всё здесь было на месте: стеклянный шкафчик с уцелевшими склянками, тумбочка без дверцы и распахнутые на стене черные крылья.

Не было только моего соседа. Совсем. А где он был сейчас, верно, знал только он сам. Ну и, конечно, ЗБ…

Я вернусь, когда раскинет ветви, –

тихо тянул дядя Витя, и вторым голосом папа тут же подхватывал:

По-весеннему наш белый сад…

А там и мы с мамой незаметно для себя вливали свои голоса в общий ручеек:

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад…

Не удержавшись, я все-таки скосила глаза на часы, проверила. Сначала – наручные, а потом и настенные. В голове стукнули звонкие молоточки – часы стояли! Секундные стрелки застыли на месте, краник времени был плотно перекрыт. И тут же пришел все объясняющий ответ: очень уж хорошо нам было сейчас – в кои-то веки! – и мудрое время это прекрасно понимало.

Об авторе и художнике этой книги

Олег Раин (Щупов Андрей Олегович) родился в 1964 г. в Свердловске (ныне Екатеринбург). По образованию инженер-электромеханик, закончил УЭМИИТ (Уральский электромеханический институт инженеров железнодорожного транспорта). Публиковаться начал с двадцати лет, работал в НИИ, редакциях газет и журналов, занимался строительством, был грузчиком, настройщиком музыкальных инструментов и охранником, участвовал в морских экспедициях. В настоящее время Андрей Щупов – член Союза российских писателей, автор четырех десятков разножанровых книг и множества публикаций в периодической печати. Лауреат премии Юлиана Семёнова «ДЭМ-92» (За лучший российский детектив), Большой Национальной премии «Заветная мечта», премии Владислава Крапивина, премии Павла Бажова, премии УРФО (Уральского федерального округа) и др. Обладатель приза «Алиса» (Лучшему автору детской фантастики последних лет. РОСКОН-2009).

В 2011–2016 гг. совместно с Содружеством детских писателей Урала участвовал в проекте «Уральское созвездие», организовывая литературные десанты и встречи с юными читателями.

Книгу проиллюстрировала молодая художница Джулия Ландонио. Среди ее работ рисунки к книгам разных жанров: комиксам, учебникам, зарубежной прозе, стихотворным сборникам как отечественных, так и зарубежных издательств.

Джулия участвовала в нескольких социально значимых проектах, посвященных развитию нефтедобывающих районов Западной Сибири. Является одним из организаторов и участников серии выставок «Нефть и люди».

Визуальный язык Джулии – образный и символический. Она не переносит на бумагу фрагмент сюжета повести, она пропускает книгу через себя и пытается изобразить смыслы и эмоции, вызываемые текстом. Художница отходит от иллюстративной повествовательности, стремится к обобщениям, поднимающимся до символа, к поиску визуальных метафор. Отсюда фантастическое смешение образов и смещение перспективы, включение текста в ткань иллюстрации. Джулия тяготеет к жесткой экспрессионистической манере, позволяющей обнажить чувства, заставить читателя максимально сопереживать героям произведения. Так художник становится соавтором, а читатель погружается в книгу, одновременно звучащую словом и образом.

Content

Олег Раин
ЗБ

О Конкурсе

Предисловие

Глава 1. Злющая, забытая, на весь мир сердитая

Глава 2. Охота за другом

Глава 3. Галоп обреченных

Глава 4. Знакомьтесь, это Чудо!

Глава 5. Этот сладкий иномир

Глава 6. Запах Тайны

Глава 7. Кража

Глава 8. Среди интриг и заговоров

Глава 9. Лицына – Голицына

Глава 10. Имя – это крест, а жизнь – полифония

Глава 11. Кто сказал, что мы подрались?

Глава 12. Сочинения из «дембельских» альбомов

Глава 13. На обломках родины

Глава 14. Вот оно какое, наше лето!

Глава 15. Страничка из прошлого

Глава 16. Переговоры с врагом

Глава 17. Привет, форумчане!

Глава 18. В дыму галлюцинаций

Глава 19. Виват Фархад!

Глава 20. Злая память недоброй девочки

Глава 21. Боль моя фантомная

Глава 22. К барьеру, господа, к барьеру!

Глава 23. Аномальная девчонка

Глава 24. Обитель пленниц

Глава 25. Остановите глобус, я сойду!

Глава 26. От рассвета до заката

Глава 27. Куда фига, туда дым

Глава 28. Между смертью и смертью

Глава 29. Смотрим Норштейна, живем по Эйнштейну

Глава 30. И свобода нас встретит радостно у входа

Глава 31. Гюльчатай, покажи личико!

Об авторе и художнике этой книги