Княжнин, Фонвизин, Крылов

Критика и анализ литературного наследия

Константин Трунин

© Константин Трунин, 2018

ISBN 978-5-4493-3916-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Русская литература требует изучения. И она успешно изучается, только выбор падает на ограниченный круг произведений. Читатель должен самостоятельно повышать свою грамотность, обращая внимание на замалчиваемых авторов или на те стороны творчества, о чём не принято говорить. Например, творившие во второй половине XVIII века Яков Княжнин и Денис Фонвизин, чьё творчество ныне известно в малом количестве, оставили достаточно произведений, обходить вниманием которые не следует. Безусловно, изучать от и до не требуется, однако не нужно и забывать, что таковые писатели вообще существовали.

Важно познавать мир с разных сторон. Обращаться сугубо к узкоспециализированным источникам чаще всего вредно. Нужен взвешенный взгляд на происходящие в природе процессы, лучше поддающиеся пониманию через художественную литературу, особенно имеющую стихотворный вид. Потому не стоит удивляться, если кто-то найдёт нестандартный подход к литературной критике, сумев рифмованную поэзию понять с помощью рифмованной же прозы. Осталось дело за читателем, обязанным согласиться, насколько важно подходить к изучение чего-то, прилагая сходные по построению текста способы.

Такое предисловие — важная составляющая данного труда. Особенно в части, касающейся творчества Якова Княжнина. Оно будет даваться трудно, скорее всего даст ощущение вязкости и не познакомит с изучаемым писателем лучше, нежели должно. То и не столь существенно важно. Сделана попытка разобраться, заслуживал ли Княжнин памяти потомков. Перенимал ли он в действительности сюжеты, порою выдавая переводы за собственные произведения. Ответ не окажется однозначным. Необходимо придти к бытовавшему в XVIII веке приёму, основанном на нахождении общего, создавая на его основе уникальное собственное творение.

В одно время с Княжниным жил Денис Фонвизин. Его литературное наследие не столь богато, зато им написано произведение, за счёт которого имя данного литератора не сходит с уст потомков. Речь о «Недоросле». Но знает ли читатель, что Фонвизин начинал творческий путь с басен, он же успел написать более раннего «Недоросля», почти не имеющего сходных черт с позднее написанным вариантом.

Третьим изучаемым автором в этом труде предстанет Иван Крылов. Известный баснописец прошёл путь от желания видеть нравы общества улучшенными, потому встречавшего постоянное сопротивление власти, до обласканного вниманием читателей поэта, при том ничуть не утратившего пыл радетеля за справедливость. Трудно сказать в двух словах, лучше прикоснуться к расширенному описанию, затронувшему все известные произведения Крылова, начиная с самого раннего — «Кофейницы», так никогда при его жизни и не ставшего опубликованным.

Три русских писателя: Яков Княжнин (1740—1791), Денис Фонвизин (1745—1792) и Иван Крылов (1769—1844). Годы их противления пришлись на конец XVIII века. Их произведения схожи, тогда как признание различается. Все они тяготели к переводной литературе, черпая из неё вдохновение и адаптируя сюжеты. Если Княжнин и Фонвизин не удостоились почёта при жизни (не пришёл он к ним и после смерти), то Крылов вовремя успел понять, встретив XIX век в качестве иначе смотрящего на действительность. Незачем выражать собственную точку зрения, даже мнения человека от него не требуется: пусть он на русской почве взрастит мудрость прежних тысячелетий, добавив немного и от себя.

Теперь, опираясь на сказанное, позволительно приступить к чтению. Основное внимание будет уделено Княжнину, как наиболее плодотворному писателю. Фонвизин за свою короткую жизнь успел создать много меньше литературных работ. Но и Крылов не был обделён вниманием. Не вина потомка, что Иван решил перестать противиться и начал радовать читателя сугубо баснями. Но именно басни — самая тяжёлая ноша его творчества, заставляющая восхищаться, вместе с тем ужасаясь. Так кто же всё-таки был среди представленных в этом труде писателей переимчивым?

Яков Княжнин

Орфей (1763)

Княжнин пред нами, молодой Княжнин. Не драмами, он юностью полним. Там впереди признание, там слава его ждёт. Успеет обрести Яков положенный судьбой ему почёт. То дело будущих свершений, пока же остановимся на одном из мелких творений. Мелодрама «Орфей» с античным сюжетом, лучше понимается в виде пропетом. Она о том, как любил поэт девушку, но рано её потерял, найти пытался всюду, и в аду искал. Там нашёл и попытался к жизни воззвать, богов укоряя, готовый сам жертвою провидения стать. Ничего необычного, старый сказ на новый лад, герои Княжнина положенное им снова повторят.

Горькая жизнь. Зачем человеку дана? Желает он жить, но кусает змея. Умирает человек, родных покинув людей, обитает теперь в аду среди мрачных теней. Его там быть не должно, нужно спасти, решение требуется для того разумное найти. Повторить подвиги героев, войдя во владения Аида? Не испугавшись мучений, подобных мукам Тантала, деда рода Атрида. У врат стоят фурии, попробуй уговорить. Без их согласия внуку Атрея страхами переполненным предстоит быть. Глас свыше позволит Орфею решиться на подвиг, ибо он влюблённый, а не просто с лирой любовник.

Проблема бытия не в желании обладать, она и не в необходимости при себе нужное держать. Необходимо мнение другой стороны, кому важен ты — и только ты. О том не знала Евридика, кою вызволить решил Орфей, она тянулась к любимому человеку гораздо сильней. Он не должен был на неё смотреть, ей же дано было любимого зреть. Они рядом, но до невозможности далеки, дочери Урана — фурии — им не позволят грань перейти. Не должен Орфей смотреть на умершую, ибо тогда — утратит Евридику он навсегда.

Боги играют, они — малые дети. Не считают боги, будто за людей они должны быть в ответе. Им важнее кураж, от прочего скука до скончания веков, заставлять страдать людей — забава всех древних богов. Придумать молодому человеку закрыть глаза и не смотреть на манящую красоту, что просить Солнце не освещать больше на небе Луну. Она есть, её притяжение манит, скорее сам для себя окажешься забыт. Потому посмотрит Орфей на Евридику, и умрёт умершая, уподобится видения краткому блику. Горечь прильнёт к губам, усохнет язык, для мира Орфей отныне погиб.

Фурий полёт, они полны воздаяния, многих сжили со свету Урана дочери, внушив чувство отчаяния. Не вернёт Евридику Орфей, как дальше ему быть? В ад прорваться живым, либо сойти умершим в Аид? Принять яд, окончить дни и покориться року? В воды Леты кануть, отдаться забытья потоку? Того не избежать, сейчас или потом, всё равно фурии пожрут тебя живьём. Потому герой Княжнина поступит согласно внутреннего чувства, не дав выхода наружу сжигающего его буйства.

Так лучше, нежели согласно мифам произошло, Орфей на юношах удовлетворял своё естество. Но писать в таком духе, показывать подобное в балете, не станешь тогда популярным в великолепном высшем свете. Прекратить мучения, довольно будет сего финала, тогда приятнее окажется пересмотреть мелодраму с начала. Боги довели до смерти — осудить таких богов! А если говорить, что боги Орфею восприятие исказили… Нет, не надо произносить об этом слов.

Погиб человек. Погиб великий поэт. Говорят, лириков подобных не рождалось после на свет. Кто приходил, тот с рифмой играл, чему в Древней Греции значения никто не придавал. Красиво и возвышенно говорить — вот это прекрасно. А ежели пафосно? Только если до прекрасного страстно.

Дидона (1769)

Во славу русского народа, и дабы слава процветала, то надо лучшее из лучшего присвоить для начала. Взять драматургов европейских, сюжет их популярных пьес, и показать, как их обходиться можно без. Вот, например, Дидона — Карфаген основавшая царица, первейшая из первых, троянцам беглым давшая кров львица. Она любить могла Энея, тем доли женской воплощая суть, поскольку не стерпев измены, отправиться решила в свой последний путь. В мучениях жестоких, длившихся мгновенье, она умерла, о том помнит спустя тысячелетия каждое молодое поколенье.

Не знал Княжнина двор императрицы, не ведал Сумароков о нём, но стоило «Дидоне» на сцене появиться, имя Якова вошло во всякий дом. Тем озарилось небо, поэзия преобразилась, публика наконец-то ладным слогом насладилась. И было в этом нечто, чего не просто нам принять, но о том не раз придётся после повторять. Ведь Яков не искал сюжетов сам, их он искал в успехах драматургов прочих, чьи пьесы переводил, порою в словах излишне точных. Но дабы прославленье отыскать, потребовалось ему своё создать.

Пред зрителем Дидона. Троянцев ласково принимает она, не понимая, какая ждёт её судьба. В пяти действиях о том будет рассказ, своего рода античных мифов пересказ. Не требовалось нового, ведь той истории известен нам сюжет, не стоит вносить в него изменения спустя множество прошедших лет. Чем заполнить происходящее? Княжнин разумно рассудил, он действующих лиц памятью о потерях наградил. Ежели о чём и заходила речь, то об утраченной Трое и о горечи будущих дней, не знали троянцы куда двигаться им, не знал то ведший троянцев Эней.

Чем разбавить действие, к чему приковать внимание? Разумеется, к необходимости проявлять к богам почитание. Какой правитель не увидит в том отношении уважение самого себя, божественным промыслом посаженого на трон править странами царя? Нужные струны задел Яков Княжнин, посему успех и следовал после повсюду за ним. Поставив «Дидону», он добился положенного ему внимания, зятем Сумарокова вскоре став, оценившего молодого таланта прилежное старание.

Как же быть? Как относиться к первому произведению поэта? Ежели чувство царское было его словами так сильно задето. Увидела публика, куда шли герои со сцены, на смерть шли они: шли на смерть во славу Мельпомены. И шли умирать, коли положено им было смерть принять, не вольны они смерть свою оказывались выбирать. Кто соглашался, тот принимал положенный рок, оканчивая созерцание жизни в положенный тому срок. А кто не желал, тот уходил со сцены или устранялся сам, уже тем становясь приятным богам. Впрочем, жизнь человека всегда в чужих руках: не он принимает радость, не его постигает крах.

В беседах пройдёт «Дидона» пред взором, растворившись в сознанье. Не поймёт зритель, в какое сия трагедия дана назиданье. Античный сюжет оказался приятен, ибо в те времена внимание обращали вглубь времён, откуда любой сюжет мог был быть всегда извлечён. Не о проблемах дня говорилось в трагедиях, не дошёл до того европейский зритель ещё, не дошёл и российский, не понимавший пока в драматургии ничего. Тем легче оказывалось Княжнину творить, потому его имя нам помнить, ведь нельзя такое имя забыть.

Да забыт Княжнин, померкла слава его. Впрочем, классиков XVIII века мало помнит кто. Нужно восполнять сей пробел, и восполнен будет он, Яков Княжнин снова украсит своими стихами литературный небосклон.

Владимир и Ярополк (1772)

История России, кто бы знал, насыщена предательством, и мало там отваги, не добрых дел князья правившие поднимали во все времена стяги. Был Окаянный Ярополк, за прегрешенья гнить его костям, на веки вечные пример его поступков будет потомкам поколений дан. Сложить о том решил трагедию и русским прозванный Расин, ставший зятем Сумарокова, сам Яков Княжнин. Взял ли он «Андромахи» сюжет от французского драматурга или мыслью иной оказался полним, о том не станем задумываться, ибо кто чужое тогда брал, тот не был зрителем гоним.

Хронология событий значения не имеет, никакой автор за прошлым право на существование признавать не смеет. Случилось когда-то, вина в том ушедшей эпохи, не могут нынешние герои быть настолько же плохи. Наделить словами действующих лиц, пусть и не ведали они в подобных чертах: захочет автор, так вечно трезвый пойдёт на рогах. Но как принять то, чего не желаешь принять? Тогда лучше глаза закрыть, и более не открывать.

На сцене любовь — нет важнее чувства сего. Есть и предательство. Куда без него? Трагедия готова, о чём бы не была она, примет её зритель, драматургом перспективным она сложена. Отложены думы, сердце не бьётся, ожидает он, когда действие затянутое разовьётся. Но спешки нету, пятое действие уже на сцене, а зритель так и не внял выведенной автором в заглавие теме. Ярополк и Владимир? Кто кому из них бедою стал? Пусть занавес опускается, пока Княжнин лишнего не сказал.

За разговором действие потребно, ведь есть о чём актёрам сообщить. Но не их словами предстоит действующим лицам на сцене жить. За них определено, талант старайся приложить, в сообщённом автором нужно зрителя убедить. Поверит он, ибо так положено быть, постановку он не должен забыть. Прочее — детали. Ерунда — всё остальное. Прошлое не изменится, его всё равно не оставят в покое. Лишь каждый мнит былое на собственный лад, в том никто из умерших людей не виноват.

Взял бы Княжнин иной сюжет, примеров которому в истории нет. Но он обработать решил сложный эпизод, коварство из коего всегда боялся русский народ. Брат пошёл на брата, и брат другой пошёл на того брата войной, внеся разлад в Богом определённый ход вещей и судьбой. Быть чему и кому, отчего запутано всё оказалось, разобраться с тогда произошедшим не смог никто даже на самую малость. Покрыто мраком то прошлое, есть летопись — источник один. Ему верить нельзя, победитель решает, чем он будет полним.

Так и Княжнин. Он писал, как хотел. Есть надежда, воздействие оказать он не сумел. Ведь во все времена, что сейчас, что тогда, верят люди вымыслам писателей всегда. Всерьёз воспринимают вымысел за истину и с этим живут, других убеждая, лжи тем давая приют. Таков эффект, да чем летопись лучше художественного текста? Пусть каждый для себя решит, если то ему интересно. Не станем задаваться вопросами о былом, настоящей истины нет в источнике ни в одном.

А если принять за факт, как на историю русской земли кладётся античный сюжет, такому повествованию доверия не может быть: ему доверия нет. Развлечься, найти душе облегчение на два часа? Так жизнь пройдёт, и жизнь наша станет мифом сама. За то спасибо Княжнину, пробудившему мысли сии, не чужие они — такие мысли свои.

Ольга (1770—84)

Завешана сцена, на сцене бардак — по воле Якова окутал Русь тяжёлый мрак. Как умер Игорь, древлянами убит, сын его оказался всеми забыт. Не помнят люди Святослава, должного княжество россиян принять под власть, княжеским землям грозит иная напасть. Древляне убили, значит они вольны Русью владеть, того князь их — Мал — задумал хотеть. Пленил он Ольгу, тем воплотив сюжет античных трагедий, опять Княжнин прозрел, слагает рифмы будто гений. Меропа ли? Иль Клитемнестра? Из каких побуждений он Русь довёл до краха? Сказал бы честно. Задумаешься так, увидев трактование иное, словно Ольге мнилось благо такое. Но не падают властители России низко, ибо обязаны парить, осталось о том ещё одну трагедию сложить.

Сложна проблема, сказать попробуй о ней. Получишь от государыни укор, осудит она автора подобных затей. Екатерина Великая, что держала государство в руках, будучи уверенной в законных своих правах. Хранительница стола для потомка из Рюрика рода не станет терпеть поношение средь честного народа. Потому не публиковал и не ставил сию трагедию Княжнин, другими печалями был он томим. А ведь мог подобрать время иное, «Ольгу» иначе назвав, против официальной истории тем не восстав.

Древляне у власти — такова идея всего сюжета. Ограбленные Игорем, их честь оказалась задета. Поступок известен, жадного князя они уморили. И вот, по Княжнину, о праве на Русь они заявили. Не ведают о праве на трон кого-то ещё, итак им хватило Олега, Ольгу терпеть не станет никто. Святослав не подрос, малый совсем, скрытый от глаз, не сразу задумается над тем, кому полагается править, кто престола достоин. Он — юноша, из которого никак не получается воин. Он в раздумьях, никак не Орест, не знает, что происходит окрест. Ему бы восстать, отца убившего наказав, только слаб духовно представленный вниманию князь Святослав.

Сколько лет томилась Ольга у древлян? Княжнин не задумывался о том сам. Правили они русской землёй, принеся войну, где ждали покой. Тут бы развить повествование, античные сюжеты вспоминая, посмевших поднять руки на трон сего права лишая. Но не о том сказывал Княжнин, ибо Ольга — не коварная жена, она коварна, но в мужа, думается, была влюблена. Он умер, от древлян злобы павши, воздавших заслуженное, примером воздаяния ставши. По хроникам расквиталась Ольга, уничтожив Искоростень, и вела себя, будто не княгиня, а безликая тень, какой её Княжнин представить решился, отчего внимающий его истории заметно утомился.

Понятно желание о жизни сильных мира писать. Так внимание к труду своему проще всегда приковать. Известна Ольга, сын её Святослав известен, потому читателю сюжет о них будет весьма интересен. Добавь интригу, иное развитие событиям дай, и возмущения читательской публики скорей принимай. Хоть солгал, измыслил не так, как было оно, зато рифма легла, сказать было легко. Цельное зерно кому-то привидится и тут, если когда-нибудь трагедию сию прочтут.

Может проба пера? Яков силы пробовал, не претендуя на правдивость. Негоже говорить о нём, упоминая зримую в сюжете лживость. Раз не рассказывал про «Ольгу», так не нужно о том судить, поскольку всякое имеет место быть. Когда написал трагедию — гадают потомки, их предположения шатки и ломки. В начале ли пути, когда не ступал широко, или позже: не важно оно. Лучше задуматься об истории под новым углом, где ещё подобную версию о прошлом прочтём?

Флор и Лиза (1778). Феридина ошибка (1779)

Из года в год, из века в век: сила крепнет — знает человек. Уверен в силах, иному не бывать. Ничто не сможет помешать. Уверен он во многом, упираясь крепко рогом. И вот оказия… Как произошла она? Не потрясение великое и не война. Любил один другого, тот его кажется тоже любил, ничего не предвещало, чтобы любимый взял и изменил. Шло дело к свадьбе, должен был случиться брак, но торжество окутал непроглядный мрак. А может и не шло то дело к свадьбе, мнилось действие сие. Требовалось малое — сохранять разум и думать прежде о себе. Что голову ломать, коль разрушена мечта, с другою теперь любимый — ныне она его жена.

Девушке казалось: для любви рождена. Казалось: взаимной любовь быть должна. Кипела в ней страсть, пылала душа, жила мыслью единой, почти не дыша. Не видела преград, не знала проблем, не ожидала столкнуться вскоре с тем, как объект почитания, ею любимый, покажет норов, страстями иными гонимый. Осталось смириться или действие предпринять? Саму себя нельзя наказать. Лучше найти управу, чужую мечту испепелив, наказанной неверности чашу испив. Не так, чтобы заманчивый сюжет Княжнин показал. Может не бывает счастлив тот, кто никогда не страдал? «Флор и Лиза» разошлись, потеряв соприкосновение, о чём и повествует Якова стихотворение.

Но драма требует себя проявить, сентиментализму во строчках обязательно быть. Сейчас нельзя раскрывать подобные сюжеты, поскольку подобное читать могут малые дети. Поверьте, решение Лизы — вздор чистой воды, не так разрушать полагается чужие мечты. Разве дело — заставлять страдать, показывая наглядно, чем грозит любовь потерять? Ежели растаяло чувство, живи и не оглядывайся назад, только тогда всегда окажешься ушедшему в прошлое рад. А так померк свет в глазах одного из влюблённых. Приходится сомневаться, будто от того стало больше среди продолжающих жить огорчённых.

Иначе бывает, стоит человеку возомнить о себе больше, нежели он может принять. Ему кажется, не возникнет затруднений, стоит позицию твёрдую в каком-либо вопросе занять. Как пример: вариант заявить, будто внешность значения не имеет. Якобы ничего переменить это мнение не сумеет. Пусть длинный нос у суженого — жить то не помешает. Или лицо косое — всякое с нами бывает. Но нужно понять, не спешить, взвесив последствия слов, снизойти полагается до первейших основ. Нос длинный — природой такое дано. И природой дано косое лицо. А вдруг случится событие, убеждения во прах повергающее? Всякое действие может случится храбрый дух ужасающее.

Обещания пусты, пока их не исполняют. Сперва слово дают, потом его же на ветер бросают. Смыло волною из песка нанос, что вода принесла — не понадобилось причин измышлять, действительность за человека решила сама. О том сказку Княжнин сочинил, «Феридиной ошибкой» назвал и тем её смысл уточнил. Девушка позволила обещание пустое дать, не подозревая, насколько тяжело обещанное выполнять. Полюбит любого: сказала она. Вдруг разразилась война. Вернулся калекой будущий муж. Выполняй обещанное! Нет уж. Осознание пришло, стоило столкнуться с естественным ходом вещей. Природа зла, но человек к природе ещё злей. Длинный нос — разве грех такой иметь? Хуже совсем без носа, читатель, заметь. Поймёт то и Ферида, но не избавиться ей от укора. В любом случае, не получится избежать Фериде позора. Потому, дабы не утомлять, истину надо такую принять: ежели не красавец любимый — смиритесь и не серчайте, обещаний никому никаких не давайте.

Дуб и трость. Рыбак (1778). Мор зверей (1779)

Не хвались, покуда слаб. Господин пусть хвалится, никак не раб. Прав всегда тот, кто говорит громко, такой не произносит слов тихо и робко. Но не в силе речи превосходство заключается, не для того людям говорить позволяется. Смотри на положение, ибо важнее оно. Говорит господин — слышно всем всё. А как не кричи, будучи ниже его, останешься неуслышанным чаще всего. Такова действительность, исправить не пытайся. Помни, возвышаясь — не унижайся. И помни о том, что сила голоса на самом деле важности не имеет, прав тот — кто это самому себе доказать сумеет. Прочие падут, как падали прежде не раз. Сильными им быть суждено лишь сейчас.

Есть басня из древности, много раз пересказанная стихотворцами после. Смысл её простейший из простейших вовсе. «Дуб и трость» — название той басне дано. В той басне всё просто и даже легко. Имеется дуб — древо, не вырвать из земли. Есть тросточка — возьми и легко преломи. Хвалится дуб, ценит себя сверх всякой меры, полный несокрушимой в то веры. Господин среди прочих — средь деревьев властелин. Трость же гнётся перед всеми, в том числе и пред ним. Гнётся трость и под ветром, всякой силе воздавая почёт, о чём дуб никогда не задумается, на подобное он не пойдёт. Вот ураган грозный подул, дуб с ним не смирился. Встал преградой на пути: не выстояв, сломился. Чем теперь хвалиться? Утратил властелин значение своё. Трость же гнётся снова. Гнуться во славу других — предназначенье её. Потому в том урок от Княжнина, подхваченный от баснописцев прежних веков — живи ярко и кратко, либо долго, но средь оков.

Хвалиться вредно, какой силой не обладай. Сейчас сильный, завтра другому место своё уступай. Лучше делай дело, не говоря о том, как делаешь его. Расскажешь после, достигнув должного всего. Допустим, «Рыбак» был голодом томим, рыбу поймать желал. Он удочку забрасывал и пустой крючок из воды извлекал. Не клевала рыба, избегала крючка. Один карп соблазнился заброшенной приманкой рыбака. Мораль сего сказа как раз в том, чтобы тянуть улов, не называясь хорошим рыбаком. Будет поймана рыба, тогда и хвались. Не поймал — крепче за уду держись! Как у людей, что берутся за дело, до конца не доводя, ибо чрез меры переоценили прежде себя. Легко остаться и без сапог, когда речей сдержать пред обстоятельствами в очередной раз не смог. Хорошо, коли рыба сорвалась, главное, чтобы голова на собственных плечах при этом осталась.

Как-то в лесу разразился «Мор зверей». Предстояло решить, кто повинен в напасти сей. Кто больше грешит — тот виновник, ясно каждому было. Установить сего проказника лесное общество решило. Сам царь леса — лев — с повинной к народу обратился. Знал за собою грех, он кровью так и не напился. Он ел овец и пастухов, зверей он ел и опечален ныне тем, что стал причиной мора — источником случившихся проблем. И быть ему наказанным, не случись лисе возразить. Всем стало ясно, таким кровожадным лев и должен быть. Зато осёл, траву монастырскую щипавший, в прохладе стен монастыря лежавший, божьих тварей не обижавший, виновным сам себя считавший, заслужил порицание и оказался причиной мора. Он думал, будто в деяниях свершённых хуже вора. Получилось, что кто сильнее — тот прав, а слабому мнится вина во всех смертных грехах.

Несчастье от кареты (1779)

Как низок великосветский быт, как низко падают дворяне, они не русские давно, средь русских стали басурмане. Кругом французское желают, им мнится то важней всего. О глупости такого измышления не думает из них никто. Готовы разрушать былое, и память предков не важна. Что муж семейства офранцузиться мечтает, что уподобиться француженке его жена. От сих причуд страдают люди, а кто-то обретает вес, ведь подлым проще навязать глупцам крамольный интерес.

Готово к свадьбе действие на сцене, поют любовники о счастье скором, не ведают они, каким обернётся вёдро вскоре громом. Торжеству не быть, ибо таким тратам не бывать, лучше из Парижа для барина карету заказать. Французская она — такое определение важнее прочих, на русских повозках ездить больше нет охочих. Не по рождению позор иметь подобный, нынешнему обществу теперь не очень угодный. Надо соответствовать ожиданиям соседей и поддерживать порядок, ещё подумают, будто не процветают они — будто постиг их упадок.

Так кажется. Но кто стоит за прихотью четы дворян? Кто воду мутит, кто надоумил, кто смутьян? Приказчик тем решил жениха отставить прочь, ему невеста самому мила, потому на хитрость пойти пришлось. Теперь свадьба отложена — горе молодым. Не учёл приказчик только, как после сладить с соперником своим. Хоть и нельзя жить дальше без кареты, никому всё равно не интересно, насколько чувства любовников оказались задеты. У жениха имелась возможность возразить, пусть лакей: он по-французски прежде научился говорить.

Даётся диву зритель. Как же так… в Париже французский язык распространён даже едва ли не среди собак. В России же, немного отъехав, чуть скроется из вида столица, приходится раскрывать рты от возмущения и делать недоуменные лица. Не ведают о Франции люди там, не знают о ней ничего. Необразованная Россия! Жить в такой стране нелегко. Чтобы исправить положение, нужно карету заказать, а в свадьбе молодым, хочешь или не хочешь, придётся отказать.

Прежде жили дворяне и не ведали о Париже сами. Мода на Францию снизу пошла, приказчиков заговорила устами. Разве понимают о Франции барин и барыня в опере Княжнина? Свяжут ли, если попросить, любые французские на выбор слова? А свяжет ли пару слов приказчик, кажущийся модным? Вдруг этот поступок окажется для него неизъяснимо сложным? Толк от плута, коли о Франции ему мало известно? Разве держать такого слугу дворянам уместно?

Проблема разрешится. Не бывать карете, ежели в карете нет нужды. Не французов на козлах, извините, воссядут зады. Лучше карета своя, но с лакеем, чей язык бесподобно хорош, такому человеку цена отныне больше не грош. Тогда и свадьбу допустимо сыграть, не жалея денег на торжество, на французский манер устроив её. Жениху и невесте французов речь знакома, с сего момента Парижу уподобится обстановка дома. А приказчику свет будет не мил, он французские порядки сам с прилежностью вводил.

Комедия проста и становится понятна, в русском народе страсть к иностранному сродни проявлению коварства. Стоит объявить себя знатоком заграничного быта, любая провинность сразу будет забыта. И нет беды, если соврёшь, лживыми речами в России кого угодно проведёшь. Не верит русский в силы свои, опираясь на опыт чужой, делая выбор в пользу культуры от понимания далёкой, иной. И тот добьётся успеха, легко учиться кому. Успех придёт тогда к нему одному. Важно не унывать, лучше быть готовым ко всему, дабы не огорчаться и не серчать на укравшие шансы судьбу.

Утро (1779). Стансы Богу (1780)

Заря — причина для отрады. Но почему не все восходу Солнца рады? Проснуться трудно, есть такое дело. Не всякий очи утром открывает смело. Лениво тянется, в дремоте пребывая, никак дня нового не замечая. Решил Княжнин правдиво изложить, показать, как может быть, когда одним по нраву теплота светила, другим их бытие она изрядно отравила. Нет в жизни радости от Солнца и его луча, ежели сокровище растает словно огарок, прежде свеча. Такое возможно, не станем смеяться, в оде Якова рассветом будем восхищаться.

Морфея царствие прошло. Заголосили птицы, полетели. Пастух очнулся, очнулись петухи: запели. Пастушка раньше встала, уж венок готов. Никто теперь не видит в мире снов. Рыбак удит, трепещет сердце рыбака, пиршества ожидает желудок едока. Чем не мила пастораль подобного утра? Природа истинно мудра. Кто отдохнул, готов к свершеньям тот, оцепенение раннее вскоре спадёт, пойдёт день своим чередом, только ода Княжнина не о том.

Зачем, как знать, о скупце поэт заговорил? Скупой в страхе дрожит, он от Солнца нечто важное таил. В темноте прятать легко было, теперь Солнце всё осветило. Ничего не скрыть, старания не проявляй, ставни оконные быстрее открывай. Откроешь, возрадуешься, не томи душу тоской, коли бесчестный, смирись со своею судьбой. От Солнца не скроешься, не вечно быть ночи, не всегда удержишь другим закрытые очи.

Предвидел Княжнин иное, науки он зрел в Россию приход. Вскоре учиться, просвещаться станет народ. Хватит гордиться невежеством, русскую речь пора возвышать. Иначе споры вокруг языка не начнут утихать. «Утро» настало, радуется всяк, коснётся лучей Солнца пастух и рыбак.

О Боге Княжнин не забывал, помнил о нём. О том мы в «Стансах Богу» прочтём. Классицизма поэты псалмам новую жизнь давали. В прославлении Высшего существа они себя возвышали. Устали люди от древней речи славян, желали понятное слышать: понятное ныне и нам. Яков на своё усмотрение поступил, он стансы псалмам отдалённо подобные сложил. Заключил четверостишия в форму одного стиха, для чтения дабы была эта форма легка.

Вопиет, взывает к Богу Княжнин. Называет себя рабом, его мудростью он полним. Понимает, нет у Бога рабов, как о том говорят, чадом каждый является, любовью родителя каждый объят. Лживое Бог пресекает, как положено неразумным чадам пресекать, о благе заботится, как заботу он должен к чадам проявлять. А если кажется иное, будто Бог о людях забыл, так человек сам о том его слёзно молил. Пожелал в подобии ада жить человек сам, теперь же ищет он в деяниях Бога обман. Рай доступен, возвести доступно его повсеместно, да человеку ад милее, ежели не желает человек поступать честно.

Просьба есть у Якова, дабы Бог помнил о нём. Об остальном слов Княжнина в стансах мы не найдём. Сказано порядочно, чтобы Бог обратил взор. Яков старался, не заслужил он от Бога укор. Выразил мнение, набожность доказав. Требуемое выполнил, наравне с поэтами-псалмопевцами встав. Не интерпретировал Давида царя на угодный ему лад, говорил от чистого сердца, чему должен быть рад. Иных мыслей у Якова иметься не могло. Писал он стансы без затруднений, легко. Если чему потомок и уделяет внимания теперь мало, Княжнину то уже без надобности, его душа в раю или аду, где ей находиться пристало.

Не уставал творить Княжнин, попробуй замыслы понять. О разумном он часто рассуждал, кто бы желал о том знать.

Рыбак и дух (1781)

Обратить Емелю в дурака, видимо решил Яков Княжнин, сочинив для увеселения публики повествование про рыбака, выудившего причудливый сосуд, вмещавший древнее создание, теперь готовое исполнить три любых желания. Весьма незамысловато, зато без особой мистической христианской составляющей, всего лишь восточная сказка на новый лад. Кто только прежде на Руси до таких чудес не нисходил, пробуждая к жизни создания и пострашнее, нежели оступившихся во времена Соломона, на долгие тысячелетия заключённые в тесные объятия узкого пространства. И поскольку «Рыбак и дух» планировался к постановке на сцене под видом оперы, то зрителю предстояло удивляться, смеяться, грустить и облегчённо вздыхать.

Что требуется рыбаку? Может заставить жену молчать, дабы не мешала мечтать о вкусно приготовленной царской рыбе? Или добиться высокого положения в обществе? Горизонт доступен во всех направлениях. Ограничением выступает авторская фантазия, обязанная обратить действие в шутку. На первый взгляд всё кажется легко осуществимым, но в жизнь всякого человека вмешиваются неблагоприятные обстоятельства. Стоит пожелать великих свершений, как повседневность съедает свободное время и отравляет дальнейшее существование, заставляя забыть о задуманном. Таким же образом будет и с рыбаком.

Вместо сюжета вокруг трёх желаний, Княжнин взялся отразить повседневное. Зрителю представлены страдания дочери. Той желается любить простого парня, тогда как мать настаивает на браке с богатым человеком, который к тому же пылает страстью к избранной к нему в невесты. И что выходит? Имея в руках духа, возникает затруднение. От простого парня приходится отказаться, как усомниться и в допустимости женитьбы на богаче. Теперь представляются горы гораздо выше, происхождение благороднее. Жизнь обещает преобразиться. Нужно лишь найти силы и правильно определиться с желаниями.

Итак, зритель удивился. Настала пора смеяться. Разумеется, ничего задуманного не случится. Нужны ли богатства и почёт, ежели обыкновенные человеческие потребности неизменно преобладают? Да и не стал бы Княжнин изменять миропорядок, даже с помощью сказочных сюжетов. Будь он членом царской семьи — ему бы простили допускаемые вольности. В его же положении требовалось угождать публике, тогда как прочее ничем амбиций не удовлетворяло. Довольно логично — рыбак и есть рыбак, о каких бы глубинах он не мечтал, ходить ему по мелководью и продолжать прозябать, чему виною им же совершённые ошибки.

Теперь зритель вдоволь взгрустнул, в чём-то осерчав на Княжнина, лишившего его лицезрения мужицкого преображения. Отчего же тогда облегчённо вздыхать? Причина легко становится понятной. Покуда бедный человек прижимист и боится отдать копейку, богатому такое вроде бы свойственным быть не должно — ему достаточно осознавать, насколько он помог людям в беде, нежели хоть как-то принимать благодарность за сделанное. В том-то и состоит благородство зажиточных людей — радующихся счастью других, оттого испытывая удовольствие сами.

Мало похоже на правду? Сам дух, обещающий выполнить желания — мало похож на правду. Всё прочее показано для удовольствия зрителя. Вполне сойдёт за настоящую историю, случись таковая в действительности. В традициях лучших итальянских и французских комедий: большие ожидания разбиваются о мелочь. И это правильно, ведь будь иначе, внимать подобным историям было бы крайне скучно. Какой интерес наблюдать за пришедшим успехом, достигнутым благодаря сверхъестественным силам? Может потому и предпочитают авторы, выбирая нечто подобное, сводить действие к возвращению всего к первоначальному состоянию. Таким же образом решил и Княжнин, предоставив возможность воспарить над обыденностью, сам же при этом подрезал крылья и не позволил осуществиться самой малости. Он дал другой намёк — счастье человека зависит от благосклонности способных его дать.

Скупой (1782)

Скупого человека представляют в одних и тех же тонах. Обязательно много денег у него на руках. Он боится потратить рубль, копейку старается сберечь. Готов муки терпеть и кровью истечь. Не согласится обновить гардероб, не станет дыры зашивать. Ему о том бесполезно говорить, не сможет того он понять. Копит без цели, так как нужно копить. Может желает он нечто купить? Может лучшей жизни ищет, роскоши готовый предаться? Понять то не нужно стараться. Он — скупой, прочее значения не имеет. Пусть над златом чахнет и себя не жалеет.

Попробуй понять, как образумить скупого. Не алчного, но жадного такого. Слуги его ходят в рванье, среди них он себе на уме. Сам подобен слуге, ибо дырявый халат, чему редкий хозяин мог быть действительно рад. Дай ему право, быть всем круг него в нищенском платье. С таким вместе жить — это несчастье. Вдруг скупец способен влюбиться? Будучи влюблённым он должен измениться. Как бы не так, не питайте надежд. Невеждой он является невежд.

А если сделать так, что будет скупой ещё богаче. Станет ли он вести себя иначе? Проявит милость, окажется щедр, откроет путь на свободу сокровищам из потаённых недр? Сменит хмурый вид на ласковый взгляд, чему каждый им встречаемый будет удивительно рад? Одарит знакомых, оденет в шелка, если хвалить сильнее скупца? А ежели окажется влюблённым он, тогда преобразится весь дом? Отнюдь, не истребить скупость в скупом. Копил и будет копить ночью и днём.

Вот чудо. Свалилось счастье на скупца! Удостоился он от графини венца. Нет, свадьбы не случилось, до свадьбы далеко, но рублей пребудет от брака, сколько не сосчитает никто. Каким покажется тогда скупой со стороны? Забудет скопидомные мысли свои? Не просто богатая дама пред ним — дама дворянских кровей. С такою женой дойдёшь до царей! На такую даму траты огромные предстоят. Да у скупца иной в мыслях расклад. Не переубедить скупого, как не выводи на свет его. Он скорее сгниёт, малой толики не истратив: не истратив ничего. Не позаботится о графине, ему всё равно, и она в рванье ходить будет. Всё одно!

Стоит ли верить предположению Княжнина, неужели сущность скупца настолько строга? Скупец не купец — не отдаст сокровищ другим, он лучше будет в одиночестве со златом томим. Со златом! И кому то важно, если не будет гроша. Граф он или нет, не о том болит у скупого душа. Вдруг обманут? Такое бывает ведь. Как после в отражение себя в зеркале глядеть? Титул приходит, легко уходя. Зачем деньги вкладывать в его обладание зря?

Скупой останется скупым, он не поверит — злато останется с ним. Не пытайтесь обмануть его, не получится обмануть. Скупому известна действительности злокозненная суть. Он потому и копит, ибо знает цену деньгам. Пусть другие решают тратить, он же не тратить решил сам. В итоге оказывается так, как думал именно он, потому ещё ни разу жизнью не был обделён. Глупы те, кому мнится счастье в трате одной. Не случилось ещё счастливым кому-то оказаться с мыслью такой. И именно оный люд винит в скупости скупых, когда не у скупого чернота внутри, а у них самих.

Мнение сие оспорит драматург иной. Он посмотрит на ситуацию со стороны другой. У него скупой получит по заслугам за скупость, у Княжнина наоборот, скупость — не скудоумие и не глупость. Скупость — заслуга важная ума! Скупого не казнят, как некогда за растраты едва не казнили военным судом Княжнина.

Титово милосердие (1783)

Везувий извергается — беда. Он предвещает смену власти! Во власти Тит, не знает он, какие ожидать ещё напасти. Пожар в столице или бунт созреет? Никто будущего в его окружении предсказать не смеет. Иная причина катастрофой грозит, должен был понимать то легко влюбчивый Тит. Обидеть женщину опасно, в её руках все власти нити, любые благодеяния жаждой мести окажутся смыты. Но коли справедлив, и правишь честно, разве мыслить о предательстве тебя уместно? О том Княжнин рассказал, пускай и со слов других, снова использовав для личного творчества иными написанный стих. Об этом писал Корнель, и Метастазио писал, у Моцарта схожий мотив оперой стал. Теперь очередь Княжнина, он подобрал к сюжету русские слова.

Недолог срок правления Тита, то правление никогда не будет забыто. Везувий в том повинен, накрывший пеплом города, восстанавливать Кампанию задача была не проста. Подготовку к бунту разве заметить в условиях таких? Или понять, кто предаст из друзей лучших твоих? Рим перед зрителем — это надо учесть. В Риме по малому поводу готовится месть. Против властителя или простого люда, никто не знает беду ждать откуда. Всё спокойно, проблемы уже решены, всем устранившим последствия извержения награды даны, теперь заметно станет, чего ранее Тит не понимал: увидит он в глазах друзей отблеска сжимаемый за спиной кинжал.

Правитель восседает шатко, медвяное вкушает сладко, он рад за окружение, ему почёт, а зритель понимает, что подданных гнетёт. Одна рабыня (ибо женщины — рабы, пока не случалось в Риме для них другой судьбы), обижена за поруганную честь, она надеялась по правую руку от Тита воссесть. Желала править, на свет императрицей она рождена, и править могла, но другой достанется римлян страна. Как то перенесть, разве терпению быть? Проще ядом обидевшего её императора напоить.

Кто в жизни понимает суть, тот вершит дела чужой рукой. Виновным будет не он, о кто-то другой. Так и с Титом, который не мог осознать, как на друзей обещание враждебно настроенных к нему сил станет влиять. Ударять не кинжалом положено и не яд подносить, женщине мстящей о том должно забыть. Не ей решать, какой кары обидчик достоин, решение примет оружием в её руках оказавшийся воин.

И вот оно — милосердие Тита. Должна быть казнена враждебная власти клика. Зритель понимает — император простит. Раскаявшимся грех будет забыт. Нет нужды мучить людей, если они пуще прежнего стали верней. Был в том от Княжнина императрице рефрен, спасшей его от грозивших казнью проблем. За десять лет до написания трагедии сей, Княжнин жизни мог лишиться своей. Но всё обошлось, слава царям: теперь это понимал и некогда оступившийся сам.

Пустые помыслы владели сценой на протяжении действий трёх, задуманный против Тита замысел оказался плох. Мести желало лицо одно, тогда как другим то не несло ничего. И не быть бунту, поскольку никто его не хотел, не найти мстительнице того, кто окажется для сего дела смел. Оставалось пленять красотою и нравом своим, говорить, что пошедший на императора будет ею любим. В таком ослеплении, иначе никак, действовал и действует по чуждому наущению всяк. Если задуматься, оценив гнев человека сполна, то увидишь, насколько история ошибками остаётся полна.

Удобный сюжет для оступившихся измыслил Княжнин, Тита вспомнил и его милосердие с ним. Торжество справедливости надо понять и оступившихся неизменно прощать. Не по уму своему творят беды они, пешками являются — зачинщиков прежде исполнителей старайся найти. Но и их прощай, если осознают проступок честолюбивый, Титу подобный правитель народом любимый.

Росслав (1784)

Ведь воевали русские в варяжском стане, о том рассказывают скандинавов саги сами, но нет о том свидетельств на Руси, не смотревшей дальше собственной земли. Есть редкие моменты, дающие представление о подобном былом, трагедия Княжнина «Росслав» именно о том. Темница представлена, заключённый внутри, годы в заточении он проводит свои. Некогда помогал воевать, за то пленён оказался, так со свободою он надолго расстался. И быть ему испытанным временем, силу воли ощущая, если бы его не любила девушка, мечты собою заполняя.

Сюжет понятен, трудно не понять, но как его событиями будет автор наполнять? Забыто разве, кто сочинял стихи? От Княжнина развитие происходящего скоро не жди. Есть пять действий — они подобны пяти затруднениям, в них и найдётся место автора сомнениям. Льются речи, более не льётся ничего, всё из-за умения Княжнина стихи сочинять очень легко. Пора бы задумать побег или взбудоражить эмоции действующих лиц, пусть падёт кто-нибудь перед кем-нибудь ниц. Пусть честь возобладает над разума делами, произносят пылкие тирады действующие лица устами, искры мечут глаза и пылают ланиты, лишь бы происходящие события не оказались от внимания зрителя скрыты.

Без любви никуда, в трагедии чувство сие быть должно, человека всегда беспокоит желание, любил бы его таким же образом кто. К Росславу чувством пылала княжна, угасшего рода потомок, шведских королей забытый всеми осколок. В её силах изыскать средство воина спасения для, правителя унии Швеции с Данией зля. Но не стоит любовь поднимать выше чести — любовь даёт нам право сугубо для мести. Росслав не примет тёплых чувств, он стоек в помыслах своих, не заявляя никому громко о них. Не раз столкнётся с любовью девушки к родному краю долг, на месте пленного всякий от печальной участи выбора затих и умолк.

Понимает Росслав, живым не выйти ему, пролития крови ожидает, то ясно уму. Правитель жаждет вершить право победителя над побеждённым, словно он и был специального для того рождённым. Знают все — ожидаемое свершится, сможет кровью убитого властитель напиться. Трагедии быть, ибо трагедия на сцене, да не бывать тому, сей сюжет подлежит измене. Зритель не того от Княжнина ожидал, дабы он достоинство России пред ним унижал. Воплощением мужества станет Росслав, всё ниспосланное на него достойно приняв. Всему сопротивление допустимо оказать, но как в любовь не впасть? Храбрейшему из храбрых на поле сих страстей не стыдно пасть.

Проявится важное, поскольку потребен успех, не внутренние противоречия разрывали действующих лиц всех. В том отличие сказания Княжнина от Сумарокова трагедий, в коих не столь прозорливым оказывался драмы русской XVIII века гений. Показано сопротивление власти чужой, в стане вражеском томится герой, он волей силён и не знать ему пораженья, не одолеют его чувства смятенья. А если задумает Росслав полюбить, значит того не дано врагу изменить. Так думал Княжнин, и потому сопротивлялся от Руси представитель, побеждённый и всё же отказавшийся покоряться воитель.

Самобытно? Пожалуй. Но где же подвох? Затаил зритель дыхание, не доносятся до сцены его выдох и вдох. Забыт Корнель, Расин забыт, Вольтер забытым стался, неужели Княжнин всех лучше драматургов заграничных оказался? Иль он заимствовал у них? У каждого взяв проникновенный стих? В плен варяжский попасть могли француз и итальянец, и любой прочий иностранец. Но попал представитель Руси, на том и делал Княжнин акценты свои.

Мужья, женихи своих жён (1784)

Разлад по жизни словно трещина в стекле, не можешь видеть нюансы доступные все, иначе воспринимаешь доступное тебе, воспринимаешь происходящее всегда налегке. Задуматься стоит, это важно сейчас, и не отступать, узнав истину без присущих истине прикрас. То дело сложное, ибо об отношениях речь, не каждого дано этой темой увлечь. Остановилось мгновение, посмотреть теперь необходимо, увидев, как зря ходили вокруг данной темы мимо. О чём она? О чувстве страсти и огня, утихших давно, не упомнить того событий дня. Взбудоражить чувства пришла пора, увидеть, какими женихами для жён становятся уставшие от внимания прекрасных половин мужья.

Когда-то двое стали в обществе семьёй, заполнили социума свободную ячейку собой. И им казалось — счастье есть, в том не искали обоюдной возможности лесть. Они наслаждались и жили в ласке и неге, не разбивались в утлом судне о скалы на бреге. То длилось недолго, ибо не длится долго оно, трещина от мелкого удара поразила стекло. Шли годы, забылись лица любимых давно, казалось уже, такому случиться было неизбежно всё равно. Но вот Княжнин взял в руки перо, он иначе мыслил знакомое ему ремесло. Ожили отношения, будто не прошло десятка лет, влюбиться получилось, хотя казалось, что надежды больше нет. Секрет того чувства в безвестности о том, кто выбран оказался. Пожалуй, оперу сию скорее прочтём.

Есть истина — с древности знают о ней: почему-то к любовнику женщина относится нежней. Исчезают шипы, лишь бархат лепестков, нет яда в словах, только аромат благоухающих цветков. Кто желает проверить, проверьте, убедитесь в том сами. Так было прежде, многими быть тому до скончания времени веками. Перед зрителем муж барских кровей и муж — слугою росший с яслей. Они расстались с жёнами, прошли года, и захотелось им ощутить забытых женщин уста. Разыграли ситуацию, ролями поменявшись, слуга стал барином, а барин слугой ставшись.

Дабы создать эффект комедии, пошёл на хитрость Княжнин, дав подобное желание не сим мужьям на сцене одним. О том же задумались жёны, решившиеся на аналогичный эксперимент, и им желалось ощутить сладости запечатления поцелуев забытых момент. Ожидаемы парадоксы и оказий многия раз, ежели задумали люди стать источником проказ. Не одним шипам предстоит сойти с их натуры, об ином говорят перемен их фигуры. Социальный аспект, ибо как это так… барин к служанке пристанет, а барыня решится со слугою на брак. Не простое там дело, ведь женщине позор связи иметь с кругом выше или ниже её, учтёт Княжнин обязательно это в комедии всё.

Оставим проблемы сферы социальной, не про это вопрос, нам важнее видеть, как заново чувством любовным каждый оброс. Истинно ведь, исчезли шипы, бархатными стали и дум об ином в отношениях приятных люди не искали. Таков урок, его надо учесть, поняв, почему охладевают чувства и рождается месть. Разбить отношения просто, только зачем, похожего добьёшься и с этим благоверным и с тем. На порыве гнева, раздавливая стекло отношений в мелкую крошку, не создашь для будущих отношений чистую доску. Останешься прежним, новыми трещинами заполнишь бытие, сделав хуже, поверь, одному лишь себе. Лучше представить, словно отношения в прежней меры свежи, поступки влюблённых той же страсти полны, и нет угасания чувств, всё ярких красок полно, словно наполненное счастьем полотно.

Если где-то не так выражался Княжнин, за умные мысли его мы всё же простим.

Владисан (1786)

Правителя на троне нет, то кто на троне будет вместо? Княжнин считал, что то зрителю будет интересно. Не «Меропы» ли Вольтера взошёл сюжет на теле русской земли? Или античной тематики не важно откуда берут начало следы? Вот Владисан — покойным считается он. Вот прочие бояре делят свободный трон. Так полагалось, ибо печенеги стоят у ворот, а войско в бой у славян лишь правитель ведёт. Ответственность взять и сместить наследника юного с права на царство? Тогда это будет принято всеми за подлость и коварство. Выбора нет, судьбой решено, Владисана чадо уступить стол княжеский должно.

Княжнин от создаваемых им коллизий в упоении, он бьёт челом и не щадит десницы в о том стихотворении. Создав условия для брани государственной внутри, тем показал претензии к Сумарокову свои. Уж понят должен быть урок, какого ждёт сюжета зритель, но Княжнин сам по себе творец и самому себе вредитель. В сей провокации сыскать ему скорее недовольный взгляд царицы, должной принять прилагаемое к трагедии предисловие подобием причиняющей боль спицы. К юному Александру Петровичу обратился Княжнин во стихе, желая достойным сыном расти в родившей для высшей должности его стране.

Мёртвый правитель при живом своём продолжении. Княжнину не откажешь в Павла Петровича унижении. Не стал тот Павел ещё царём, но правившая Екатерина понимала, говорил Яков о чём. В трагедии о Владисане князь славянский не умер, он во гробе лежит, и ожидает, кто против печенегов город вместо него защитит. Провокация зрима, благо корни её уходят во Франции и Италии пределы, на Руси в редкий момент подданные оказывались аналогично против власти строить козни смелы.

Согласно сюжета, ибо право на трон должно достаться, вельможе положено с женой Владисана браком сочетаться. И встаёт затруднение другого свойства, насколько готова княгиня пойти на сей шаг? Знает каждый русский, поступают в таких случаях супруги властителей как. Они скорее бросятся с башни, разбившись, но чести рода никогда не лишившись. У Княжнина иначе, не о тех славянах ведёт он речь, в мыслях княгиня допускает снова себя в супружеский наряд облечь. Строгий судья тут не нужен, не о том идёт разговор, не будет принято желание спасти град от печенегов за позор.

Испытав народ, дав пройти ему испытание, князь Владисан объявится, дабы наложить на виновных наказание. Прав он в поступках своих или нет, зритель всё равно не даст на то точный ответ. Тирана свергнуть предстоит почившему правителю града, найдя для того средство для слада. Он долго во гробе лежал, мыслью томим, не зная, как поступить с восставшим противником сим. И когда понял, что время пришло, заявил о себе, смяв тирана легко.

Каков сюжет! Княжнин был человеком храбрым, коль поделился повествованием столь ладным. Откуда он сие измыслил для почвы русской? Правдой отдающей сомнительной и тусклой. Нашли бы в граде достойного отразить вражеский набег, не терпеть же печенегов разорения в сей век. В чём-то развития событий не сошлись концы, не могли коварно поступать предков наших отцы. Да не стоит о том судить, всякое может с нами быть. Пусть решил Княжнин выставить радетеля за страну тираном, решившим завладеть коварно отчества станом, тут и не сошлись концы сюжета, потому нельзя дать мотивированного поступку его ответа.

На том завершается о Владисана смерти сказ, он не умирал, на троне снова сам себе указ.

Софонисба (1786)

Правитель от народа, он правит крепкою рукой, не знает сей правитель, не он владеет собственной страной. Нет власти, если Рима воины над ним, иной властитель даёт указы им. То не беда, когда рука чужая управляет, много хуже, свободе если угрожает. Быть противоречиям, спокойствию не быть, другой власть твою может захватить. Так и случается, не изменить того, горевать предстоит: правитель раньше, а теперь никто. Не в том причина, проблема поважнее есть, драматургам её из трагедии в трагедию несть. Имя ей — любовь, и вокруг строится сюжет, прочих затруднений серьёзных будто в мире нет.

Нумидский царь Сифакс на сцене, дочь правителей Карфагена Софонисба его жена. Чета правителей зрителю представлена — царская семья. В чём затруднение? А дело в том, что прежний властитель Нумидский был в Софонисбу влюблён. И быть браку, и править совместно, было бы всё то Риму лестно. Причём же тут Рим? Без Рима никак. Он определяет, кто друг ему, а кто враг. Коли враг, то смерть ты примешь, если друг — у недруга царство отнимешь. Есть ещё народ, которому противна власть Рима, не допустит он в правители сему государству верного сына. Да, трудная вводная дана. Но такая же трудная жизнь наша всегда.

Без интриг никуда, грозит стране с Римом война. Не бывать такому, чтобы царю принимать облик раба. Куда же податься, если сильный соперник тебе противостоит, он дерзости в свой адрес не простит. Подложные свидетельства, нужно внести распри в подлежащий краху дом, от внутренней грызни пусть разваливается он. Пусть всё благородно и нет побуждений изменить стране, всё будет представлено так, что нельзя поверить не.

Как же Софонисбе поступить? Власть Рима она не может допустить. Её же в измене подозревают, в неверном свете помыслы народу представляют. Остаться правительницей может, согласись с римским наместником в союз вступить. Случись такое, каким образом продолжать в новых условиях жить? Рим не допустит противленья, он всё равно получит своё, мир для него поделён на своё и ничьё. Значит ничьё следует брать, для того источник проблем нужно просто убрать.

Трагедия право. Чей же сюжет? Вольтер написал? Или всё-таки нет? Княжнин написал? Это его? Тогда скажем: браво. Хватает в пьесе всего. Есть и затруднения, понятны они. Долгие разговоры наполняют «Софонисбы» стихи. Зритель скучает, не видит развития он. В речах запутаться он обречён. Куда происходящее движется и есть ли ему конец? Погибнет правитель, пойдёт вдова под венец? Или оставит Рим претензии свои, приняв владение Нумидским царством за мечты? Зримо всё и предрешено, но трагедии разыграться дано. Итог тяжб за власть будет таков — не избежать никому римских оков.

Сопротивление положено. Но не будет сопротивления в пьесе. Крупная держава — ей быть первой среди прочих государств в весе. Как бы Рим не казался противным, он всё-таки Рим, считаться полагается прежде прочего именно с ним. Как скажет Рим, тому так бывать, не жене правителя Нумидского сему возражать. Она может рыдать, причитать и винить несправедливый рок, только не надо оправдания искать, если сделать ничего не смог. Жизнь не простая, в ней принципам места быть не должно, время для поиска правды, если и было, навечно прошло. Главное заботиться о подданных государства, забыв о себе. Благу везде найденным быть найдётся где.

Хвастун (1786)

Хватает в обществе скупых, хватает и таких, кто хвастается вне всякой меры, во имя получения из всего выгоды рождаются среди людей такие лицемеры. Им не стоит ничего соврать, о чём они не пожалеют. Потому всегда выгоду от лживых слов имеют. Они скажут, будто знают короля, бывали на приёме во дворце, а то и беседой монарх их удостоил пред этим на крыльце. Они знакомы с генералом, он самый лучший из друзей, и друг сей неустанно их удостаивает о подвигах былых речей. Бахвалиться никто не запрещает, беседа с хвастуном потеху обещает.

Как относиться к человеку, когда он говорит, что сын он твой, тебя отцом не признавая? Ему ты прямо сообщаешь, в парике и пудре никак не узнавая. Смутится сын сей, либо не смутится, но постарается скорее удалиться. Он сам не понимал, к кому обратиться решил. Для веса придания о лживой связи сообщил. Ничего не стоило сказать, кто бы проверял. Да слишком часто у Княжнина хвастун не тех людей встречал.

Он мог сенатору сказать о том, что дядя его. Соврав о том без затруднений и легко. Не знал сенатора, о котором взялся говорить, думал сможет своим статусом собеседника он удивить. Сенатору беседа развлечением стала, пришлось шутить, появилась идея хвастуна пожурить. Но тот не поймёт, покуда не скажешь ему о лживости прямо, будет юлить, пока наконец не станет подразумеваемое явно. Куда деваться хвастуну, когда истина ясна? Лгать дальше, ему правда не нужна.

Тут не хвастовство, а патология сознания. Человек ищет не успеха в жизни и не признания. Ему важен факт близости к определённым чинам, до которых не сможет дотянуться он сам. Может выбьется в люди ложью, а может и нет. Тут трудно дать определённый ответ. Но в чём причина его затруднений? Почему у него столько сомнений? Добиться чина мог лавочник любой, достаточно иметь характер пробивной. Может враньё могло в той же мере помочь? Как бы тут на литературную деятельность Княжнина ссылаться не пришлось…

Комедия «Хвастун». Кто её написал? Княжнин, конечно, он её автором стал. Не де Брюйе, подавший идею. Не другой драматург, чью Княжнин подхватить мог затею. Написал Княжнин, потому о чём может быть тут речь? То не имеет значения, не покатится от этой мысли ничья голова с плеч. Яков не говорил, будто он кому-то обязан, порукой ни с кем он не был никогда связан. Обвиняли в плагиате другие его, он же негодовал. Может творчеством иностранных авторов вдохновлялся, но на русском произведения писал сам. А ведь мог прихвастнуть, показав удачный перевод, тогда обрёл бы гораздо больший уважения почёт. Что о том говорить, уподобляясь большинству, лучше точку зрению иметь не общую, а сугубо свою.

Всё встаёт на положенное место, потому лучше творить без обмана и честно. Зачем оказываться в водах Леты, в обвинениях потомков утонув, будучи при жизни популярным, после в вечном забвении заснув? Не прост путь писателя, особенно поры романтизма, углублявшего понятие обыденности до символизма. Как иначе написать про хвастуна, если не так, как написал Княжнин? Понятно, образ лжеца выйдет из-под пера драматургов одним. О прочем хватит судить, не для того Яков творил, он во славу театра и русского языка не жалел данных свыше ему сил.

Сбитенщик (1786)

Доверие — основа социальных норм. В доверии друг к другу мы живём. Но стоит проявиться лживым измышленьям, к беседе лживой помышленьям, как рушится расположение к врунам, чьё мнение уже не важно нам. В доверии привыкли жить все люди на планете, им нужно видеть истину в правдивом свете. И вот мелькнут предвестники обмана, им ясное предстанет в окружении тумана, изменится былое впечатленье, пускай пройдёт одно мгновенье. Уже не то! Нельзя обратно повернуть. Такую именно из «Сбитенщика» усвоить надо суть.

Живал в столице дядя некий, Макеем звался прежде он, теперь зовётся Волдыревым и трудится купцом. Взрастил себе питомицу-молодку и думал обручиться вскоре, не ведая, какое ждёт на ниве сего брака горе. Зачем ему столь шаткая супруга? Была бы лучше у него подобная прислуга. Открой сей птице клетки дверь, и выйдет на свет божий из застенков зверь. Изменит, оскорбит, унизит предо всеми враз, если не делает того уже сейчас. И как быть, как не упасть лицом во грязь? Порвать такую лучше связь.

К девице сей попасть нельзя, посредник нужен для того, в дом вхож лишь сбитенщик, тогда начать положено с него. Купец — ценитель сбитня, пьёт без меры. Покуда пьёт, он в сбитенщика полон веры. Да и рогов не замечает он, с рогами не был прежде сей купец знаком. Его питомица желает вырваться на волю, ему же не уразуметь молодки сумрачную долю. Готов он к свадьбе, пригласил попа, не ведает, какая за воротами невестиной красы ценителей толпа. Он то проведает, и будет смеха полон зритель. Княжнин повеселит, в комедиях он знатный веселитель.

В лицо Макею будут говорить, какой купец живёт ума лишённый. Девицу он от всех таит, но то вопрос уже решённый. Нельзя упасть в глазах друзей, пусть остры на язык, и не таких людей купец встречать привык. Досадует он об одном, питомицу от соблазнений уберечь не смог, теперь же хоть узнает, кто соблазнить другим её помог. Виновный выяснится быстро, и без того то было ясно. Так получается, что доверять входящим в дом опасно. Хоть будь знаком тебе входящий, хоть доверяй ему сполна, но не води ты далее порога, не располагай у очага. Чем «Сбитенщик» тому не для примера явлен? Для вразумления другим поставлен. А коли пустишь за порог, покажешь стены и убранство, то удостоишься хлопот, поплатишься за чванство.

Но почему же сбитенщик имел дорогу в дом купца? Пьянил напитком жгучим он Макея-простака? На том и порешим, поскольку кто глаза не заливал, тот глупостей подобных не свершал. Зачем корить других, коль вся на тебе вина? Душа твоя смердит, она изъянами полна. Услышишь правду, обиду ощутишь, посетуешь, но не себя, друзей ты укоришь. Откажешь им в доверии, они — причина бед. Кому же доверять, когда правдивых рядом нет? Себя винить останется, ведь чернота внутри, в собственном нутре правду не сможешь найти.

А раз всё так, то отчего не пошалить? С друзьями если быть врагами, больше не дружить. Помочь им обокрасть свой дом, чья невеста будет после разберём. С таким сумбуром веселей на сцене действо, когда обиженный толкает сам всех на злодейство. Пришла пора разрушить, значит нужно разрушать, друзей бывших от себя отвадить и больше не встречать. Отвадить сбитенщика, и он доверие потерял. Каждый, кто участвовал в опере, последствия поступка понимал.

Улисс и его сопутники (1783). Живописец в полону (1786)

Итаки царь — Улисс (хитрейший, надо сказать, лис), скитался по морям, с богами вступая в споры, потому не мог добраться до дома, возникали пред ним непреодолимые водовороты и горы. Одним испытанием, из многих на пути, стало испитие зелья от Цирцеи руки. Обратились сопутники Улисса в разных зверей, более не походили они на людей. Лишь царь Итаки зелья пить не стал, потому человека облик он не потерял. Как дальше быть? Вернуть сопутников необходимо в прежний вид, надеясь, будто Цирцея, если её обижал, его непременно простит. И простила она, но не тут-то было, у сопутников Улисса желание людьми быть остыло.

Подходил Улисс к каждому, от всех получая отказ. Свинья человеком не станет сейчас. Не станет человеком кролик, откажется стать человеком баран. И волк откажется, и не потому, что каждый из сопутников будто бы пьян. Им нет стыда за обличье звериное, стыдиться нечего им, будь хоть волком злокозненным, хоть львом удалым. Медведь не захочет быть человеком опять, даже желание осла остаться ослом никак не понять. Все сопутники довольны, ибо избавились от человеческой шкуры, обрели желанные сызмальства для них они натуры.

Потому предпочёл остаться человеком Улисс, хитрее он самых хитрых из лис. Получается у него скрывать всякого зверя внутри, сколько снаружи на него не смотри. Есть в нём свинья, кролик в нём есть: всех зверей тут не сможем мы перечесть. Его сопутники предпочли открытой оставить им данную суть, потому Улиссу без них продолжать дальше путь. А может и с ними, ибо знает всяк Улисса суть, царь Итаки может всех без труда обмануть. Княжнин не скажет, но читатель знает, судьбою сопутников всё же сам Улисс управляет.

Не только об античности, о современниках Княжнин тоже писал. Он практически то же самое о них рассказал. Для того представленный им Живописец в полону оказался, где для повелителя басурманского расписывать стены старался. Получил он задание, отразить народы все, которые есть. Так всякой нации можно устроить бескровную месть. Пороки во всех красках отразить, дабы зрители не смогли их долго забыть.

Вот испанец-гордец, гордым изображён. Вот итальянец-смутьян, за спиною с ножом. Вот голландцы, вот англичане, вот мавры и прочие все басурмане. А вот французы, только погляди, среди прочих голые они одни. Почему? Что за бесстыдство в крови народа сего? Зачем они ходят откровенно так без всего? Не покривил живописец душой, нашёл для того он ответ простой. Кто знает, тому известна французская мода. Меняются пристрастия французов год от года. Не знаешь уже, чего ожидать. Так не проще ли в голом виде их представлять? Дабы не ошибиться, чтобы наверняка, ведь когда-нибудь обязательно, оголится их нация вся.

Только об этом и решил рассказать Яков Княжнин, дабы пороком среди россиян меньше стало одним. Сколько можно галломанией страдать? Пора бы себя начать уважать. Да не начнут, рано пока. В обществе для таких перемен судьба нелегка. Но как и с Улиссом, человек подобный людям потребен, который докажет, насколько человеческим принципам верен. Пока его не случится опять, звериную суть из люда не изгнать. Не помогут басни, и от сказок толку нет, сколько бы не минуло ещё лет. Но явится Улисс, выведет из мрака людей, более не станут они походить на зверей. И что? Уйдёт Улисс — люди снова звери. Ничего не поделаешь, сами того захотели.

Притворно сумасшедшая (1787)

Сложна девушек судьба, решающих бежать из-под венца. Как сбежать? Решение необходимо найти. Например, за безумную можно сойти. Пусть тогда жених с причудами попробует совладать, если сам из-под венца не решит раньше сбежать. Дабы было проще, перенести в Венецию действие стоит, такой вариант никого не расстроит. А ещё лучше на сцене не ставить, чтобы не смогли в вину схожую с чьей-то историю поставить. Увидят оперу в собрании сочинений, ранее она не нужна, значит так решил Княжнин. И у произведений судьба сложна.

Вздумал опекун на питомице жениться, стал с нею ласково он обходиться. Ладно всё было, не случись ночных у жениха бдений, ставших для будущей невесты причиной сомнений. Как бы подстроить так, дабы он под дверью не ходил? Подстроить ему оказию, пусть бы он нос себе во мраке разбил. Отчего не исполнить задуманное, так решено, но жениху желается с невестой быть всё равно. Дверь запирать он не даёт, не слушает, будто вор ночью придёт. Сам охраняет, зачем же замки? Защитить он может любви интересы свои.

Остаётся сойти за безумную, притвориться больной: нелепости нести, о стену биться головой. А то и взять в руки оружие, на войну собираться, с жизнью готовясь во имя края родного расстаться. Допустимо любое решение, лишь бы оно помогло, пусть сердце точит червя дьявола зло. Хворь потребна, она должна помочь, с её помощью опекун будет прогнан прочь. Так и случится, ибо тому бывать, влюблённые во имя любви готовы жертвой стать. Примет удар опекун и окажется у корыта, когда очнётся, то поймёт — надежда на счастье оказалась разбита.

Из лучших побуждений блага не твори, ты лучше на всякое дело смотри. Желаешь добрым стать, заботиться о ком решил? Похоже, о самом главном при этом забыл. Не нужна забота, нет нужды в опекуне, каждый человек всегда себе на уме. Не надо счастья тем, желаешь ты его кому, строй счастье лучше себе одному. Попробуй иначе на всё посмотреть, тогда не придётся горько жалеть. Имел надежду вниманием обласкать, а пришлось ушибы от шишек растирать. Зачем ещё раз говорить о наболевших проблемах, если молодые не думают о подобных дилеммах? Любовь им важнее всех добрых для них дел, каждый второй из них на том погорел. Когда поймут, тогда потянутся опекать неразумных других, но пострадают, будто сами не творили безумных поступков таких.

Чью позицию занять? Сбежавшей питомицы волю принять? Оскорбиться за оскорблённого опекуна? Или пусть все сходят с ума так, как они хотят сходить с ума? Зависит от количества прожитых читателем лет. Из этого стоит исходить, слушая ответ. Молодой поймёт молодую, укорив старика. Старшее поколение молодёжь пожурит, понимая, что мнение их ничего не решит. Сходятся точки зрения, соприкосновения не найдя, слова говорить можно, но будут сказаны они зря. И нам не стоит судить снова о том, чего подтверждение в спорах никак не найдём.

Что слова, какой от них прок? Жизнь преподнесёт каждому персональный урок. Стоило ли опекуну любить питомицу столь рьяно? Питомице такого внимания от опекуна не надо. Пусть заботится и позволит счастье обрести, не навязывая ей страсти любовные свои. Должен то понимать опекун, никак не умея понять. Потому пришлось ему жертвою обстоятельств стать. Коли ума не нажил к годам седым, лучше разойтись скорее с ним.

Меркурий и Аполлон, согнанные с небес. Меркурий и Резчик (1787)

Не стоит портить отношения со властью, быть тогда в жизни несчастью. Сгонят с насиженного места, указав на дверь. До того человек, после ты — зверь. Не примут нигде, ибо никому не нужен станешь, как средства на пропитание добыть думать устанешь. Имея много, растеряешь всё, будто не имел, доказывай потом, насколько ты в жизни умел. Случается со всеми, и с богами бывает так, если язык не держат за зубами, коли Зевес для них дурак. Властью Верховного божества он опустит дерзких с небес, оставив Меркурия и Аполлона всего без.

Случилось! Как далее быть? Людям не нужен никто, коль не может платить. Оставили кошельки боги, не успели забрать, не могут, денег не имея, товар покупать. Оголодали, изорвали одежду, внимания ждут. Люди на сих оборванцев посмотрят и мимо пройдут. Они думают — богам на Олимпе нужно жить, не участи смертных для богов плетут мойры нить. Пора раскаяться и пред Зевесом повиниться, но не желают изгнанники столь быстро воротиться. Они тешатся желанием обрести земной почёт. Вдруг купцами возьмут? Вдруг дело пойдёт?

Честным быть в торговле не с руки. Утратит амбиции Аполлон свои. Добрый малый, мог ли он знать, как именно нужно с лотка торговать. Он честно говорил, показывал товар со всех сторон, ничего от покупателей не скрыл он. И продал, денег нажил? Отнюдь, никто ничего у него не купил. Зато Меркурий, покровитель торговых дел, преуспеть в продажах успел. Не за товаром приходит человек, ему одобрение потребно, говори о прекрасных качествах продаваемого, и купят у тебя всё непременно. На рынке — не у Зевеса на приёме, нужно подход знать, грубой лести кроме.

В следующий раз Аполлон с Меркурием не станут Вседержителя оскорблять, на небесах лучше в подчинении у власти пребывать. Зачем опускаться до человека мира, где честности нет, где возводят для почитания угодного людям кумира? Богу положено быть богом, запомним раз и навсегда. Но запомним и то, что поступь бога в отношении смертных весьма тяжела.

А стоят ли боги того, что за них дают? Меркурий и Резчик общий интерес разве найдут? Придёт в лавку фигурок бог поглядеть, цену себе дабы узреть. Увидит Зевеса, Аполлона увидит, стоимость их никого не обидит. Но свою фигурку никак не найдёт. Видимо, к богу торговли, цена подобная не подойдёт. Он ценится всех выше, может цены Меркурию нет. Процветать тогда лавке сей хоть тысячу лет. Может спросить у резчика, где Меркурия фигура? Жаждет поскорее узнать правду бога натура. Да не найти. Весьма печальна причина тому. Фигурку бога торговли не продашь никому.

Как же? А может? Правда в другом. Меркурия у резчика всё же найдём. Он не продаётся. Да невелика за него цена. Изображение его даром даётся, если фигурка бога другого была приобретена. Как не обидеться на такое? Впрочем, не богу торговли на то обижаться, сам бы он мог о мотивах резчика быстрей нас догадаться. Закон продаж суров, если желаешь продать — ценное лучше вперёд менее ценного дать. Покупатель купит Зевеса и Аполлона, ибо с Меркурием фигурок станет у него много.

О богах, как и о людях, говорить необходимо с намёком. Дабы людям, как и богам, то послужило уроком. Пусть никто не заносится, ибо скорее его занесут. О том в назидание детям после сказку иль басню прочтут.

Неудачный примиритель, или Без обеду домой поеду (1787)

Лучше обманывать во имя блага, нежели отстаивать правду ради корысти. Кто заботится о благе, тот стремится примирить. Кто думает о корысти, во всём ищет разлад. Комедия с таким назидательным сюжетом не будет интересна зрителю. Княжнин не сумел найти ей применения, поэтому читатель о ней узнал из собрания сочинений. Другой примечательной особенностью является то, что комедия написана прозой. Так можно ли примирить непримиримых соперников? Этого сделать не получится, пока они сами того не захотят. Поэтому предлагается молчать, не вмешиваясь в спор.

У действующих лиц комедии Княжнина незавидное положение. Хозяин желает одного, хозяйка — другого. Угодить нужно тому и другому. Но как это сделать? Надо постараться их примирить. Не глупость ли, доказывать правоту, лишь бы оказаться всего лишь правым? Иногда для придания веса словам требуется заранее подготовить почву для доказательства весомости мнения. Тут-то и приходится страдать слугам, вынужденным потакать спорящим сторонам, не смея им в том отказывать. Но если правым должен оказаться один из спорщиков, значит нужно выбирать чью-то сторону. Ежели решишься выбрать, другая тебя уволит. Дилемма!

Нет выбора у слуг. Просят испечь пирог с куликами, будь добр такой приготовить. Попросят куропатками начинить блюдо — начини. Можешь приготовить два пирога сразу, а то и ещё такой, где будет две начинки сразу. Княжнин решил придать абсурдность происходящему. Пирог всего один. Что внутри — неизвестно. Хозяйке будет сообщено, будто начинён ею желаемым. Хозяин получит похожую информацию. Оба довольны — могут доказать правоту. Но ситуация изначально понимается как неразрешимая. Придётся сказать, с чем именно пирог. А можно ничего не говорить, пусть пробуют и решают сами, либо вообще к нему не притрагиваются, оставаясь голодными.

Может всё-таки убедить супругов искать компромисс? Такое легко сделать. Даже легко добиться согласия. Княжнин усилил проблематику, с единой меркой подойдя к хозяину и хозяйке. Угождать друг другу настолько же неразрешимая ситуация, как пытаться казаться главным в споре. Остаётся сделать виновным примирителя, не додумавшегося рационально использовать предоставившуюся ему возможность. Всё равно нет существенной разницы, когда спор бытового характера. Глупо ругаться из-за начинки пирога, если имеешь возможность заказать любую.

Просто судить о ситуации, не являясь её участником. Княжнин мог предложить для спора более важные вещи. В некоторых моментах действительно не получится без затруднений придти к согласию, одной из сторон придётся уступить. Тогда и нужно выяснить, чему быть, а чему не бывать. Желать же спорить из желания спорить — глупость, достойная оказаться представленной на сцене театра, причём в комедийной обработке. Пусть зритель посмотрит на происходящее и узнает себя, может ему станет понятнее неразумность создания бытовых конфликтов, где они никакого значения не имеют.

В жизни всегда есть место глупостям. Взять, например, силлогизмы. Какой только автор прошлых веков над ними не потешался. Не обошёл их вниманием и Яков Княжнин. Но силлогизмы были и остались, поскольку логика есть логика, подтверждённая закономерностями. Согласно ей же, если хозяин говорит слуге сделать одно, а хозяйка — другое, то слуга попросит их точнее определиться с просьбой, либо выполнит оба поручения. Будь так, Княжнин не смог бы написать комедию «Неудачный примиритель». Зачем показывать, что все остались довольными? Пусть действующие лица разойдутся во гневе, ибо не решается их проблема, какими средствами не пытайся им помочь. Корысть нужно избегать, тогда и благо появится.

Траур, или Утешенная вдова (1787)

О медицине у Княжнина есть веское слово. Рассуждения о ней он решил раскрыть через комедию «Траур, или Утешенная вдова». Сам медик в пьесе имеет характерное имя Карачун, его методики всегда доводят пациентов до смерти. Пасть от рук сего лекаря довелось и мужу Изабеллы, отчего теперь она и находится в трауре. Не сразу, но Княжнин обязательно раскроет принципы работы данного коновала. Пока же зрителю представлен приехавший из расположения полка военный, желающий обручиться на Милене, сестре вдовы, поскольку того желал покойный.

Все считают, что лекарь истинно уморил человека. Тому есть веские причины. Например, этот представитель рода Асклепиев ни с чем не считался, назначая процедуры, лишь бы ему шли деньги в карман. Он мог назначить по шесть кровопусканий в день, беря за каждое из них полною мерой. При этом совсем необязательно, чтобы кровопускание вообще было полезно пациенту. Карачун не чурался прописывать лекарство стаканами, тогда как полагались меньшие дозы, преследуя тем прозаическую цель: ежели хворь не идёт из тела, значит то тело смерти само захотело. Следовательно, представленный в комедии лекарь буквально убивал пациента, стремясь обезопасить свою репутацию. Он всегда сможет объясниться тем, что коли Богу оказалось угодно к себе призвать, не ему в то вмешиваться.

Не скажешь, будто бы сей медик был действительно сведущ в лекарском ремесле. Скорее наоборот, он в нём ничего не смыслит. Если жалобы пациента не подходят под известные ему заболевания, такого человека следует лечить от определённого диагноза, пусть и измышленного ради необходимости оказания хоть какого-то лечения. Остаётся ужасаться, каким опасным делом было хождение по врачам во времена Княжнина. Воистину, лучше покориться воле небес, нежели тебя угробит посланный из ада в белом халате бес.

Разобравшись с методами Карачуна, зритель снова обратит внимание на военного. Он серьёзно настроен жениться. Причём этот человек показан таким образом, что никто не согласится принять предлагаемые им руку и сердце. Какой толк от бравого вояки, чья мечта — стать участником первой атаки и пасть смертью храбрых, из-за чего оставшаяся вдовой жена будет с гордостью говорить о погибшем в сражении муже. Понятно, Княжнин иронизирует, не видя, как доблесть может восприниматься благом, когда скорее оборачивается горем, поскольку вдова останется без ничего и окажется вынужденой коротать оставшиеся дни в одиночестве.

Представленные на сцене действующие лица склонны к схожим мыслям, какими Княжнин наделил лекаря и военного. Ни о каком благе не может быть и речи. Все живут в согласии со странными принципами, вредными для общества. Достаточно ознакомиться с каждым из них, чтобы убедиться в правдивости сего суждения. Только о прочих Княжнин не писал так ярко, оставив зрителя об остальном домысливать самостоятельно.

При жизни Якова комедия не ставилась и не была известна читательской публике. Причины того очевидны, они объясняются излишней категоричностью автора, подрывающими основы представлений о населяющем Россию обществе. Впрочем, такого склада люди встречаются повсеместно, куда не обрати взор. Всюду получится найти нерадивых медиков, ровно как и стремящихся обогатиться на чужом горе, так много и желающих обретения личной славы, нисколько оной не являющейся. Казалось бы, Княжнин показал противоположные склады ума, однако каждый из них достоин существования, хотя бы из тех соображений, насколько удаётся им друг друга уравновешивать. Других выводов из комедии Якова сделать нельзя, но стараться найти новые трактовки всегда необходимо.

Дела писательские (1765—87)

И сразу в бой: он в бой решительно пошёл. Княжнин «Орфея» сочинил, мир одарив рифмованной строкой. Что дальше? Замахнулся на святое. Крушил, ломал, доброе сея и злое. Авторитетов уже нет, на равных он со всеми, Сумароков и Ломоносов у него словно персонажи на сцене. Вот с ними в бой он и вступил, «Боем стихотворцев» поэму озаглавив, себя лично мужам сим славным против поставив. К чему всё шло? К величию, конечно. Пусть вёл себя Княжнин беспечно. Да не срослось, хоть и пытался Яков очень. Оду поэзии пропел, только стих оказался непрочен. Рассыпалась ода — долгий забег утомил. Дальше второй главы Княжнину биться не хватило сил. Среди прочих упомянутым фон Визин оказался, важным был тогда и ныне для потомков важным остался.

Ещё не раз приступит Яков к одам, немного скажет, зато пред всем народом. Он не скрывает, ибо вредно радость скрыть от государя. Живя под властью царской, об этом крепко зная. Когда бракосочетание престолонаследника случилось, выскажись, пока с тобой беды не приключилось. Утоми слух любыми сравнениями, речами уходя в древность седую, для того оды и поются, находя канву сюжетную простую. Сравнить с великими, величие пропев на век вперёд, мало кому такое поздравление нужно, ещё меньше текст тот прочтёт. Сумароков старался, старался и Яков Княжнин, хуже не будет, когда-нибудь и цесаревич станет властелин. На бракосочетание Павла с княгиней Натальей Алексеевной ода потому сочинена, знакомится с нею теперь редкий читатель мало когда.

«Милостивому государю Домашневу» есть ода одна, и есть прозой сказанные по случаю ещё одного события слова. «Речь, говоренная в публичном собрании Императорской Академии Художеств» — прозвание оды той, о первом выпуске её питомцев говорит Княжнин текст самый простой. За ребятами будущее, они России оплот, на их плечах удержится страна, никогда при них не падёт. Хвалу пел Княжнин и Дашковой Екатерине, «Письмо на случай открытия Академии российской» послал он данной княгине. О его содержании не составит труда догадаться, но хотелось бы найти чему удивляться. Ладно и просто, но не просто и ладно ведь всё: сладкие речи, восхваляет её. Пока друзья, и быть друзьями до гробовой доски, не пользовалась бы княгиня потом именем Якова для утоления тонущей от желания интриговать тоски.

Не столь радужно в жизни писателя, если другой автор дорогу перейдёт. Ответить на обиду в таком случае способ лишь один подойдёт. Ужалить получится произведением, задевая чувства оппонента, дождавшись необходимого для того момента. Так писал Княжнин «Исповедь Жеманихи», традиционно галломанов укоряя, говоря так, будто их восхваляя. Порою стоит восхититься Парижем, ежели там не бывал: как им не восхищаться, коли о нечистоты на его улицах ног не марал.

«От дяди стихотворца Рифмоскрыпа» сложил Княжнин послание, разумное тем определив напоминание. Вражда бессмысленна! Какой в ней толк? Допустим, бурю породишь, покажешь, что среди овец ты волк. И только. В том-то и беда. Ведь никто в ответ не похвалит тебя. Лей елей в уши, ежели без проблем хочешь жить, не думай, что твои слова могут забыть. Интересней сварам внимать, это знает Княжнин, хотя бы горошину нужно хранить меж перин. Кто разгадает, раскусит горох тот чёрного цвета, найдёт, чем следует похвалить поэта.

Но мудрость есть, её найти старайтесь. Не читайте просто, лучше просвещайтесь.

Судья и вор. Добрый совет (1787)

У точки нет представлений об ином, она конец всему определяет. Но если точку продолжать, она лишь в виде запятой предстанет. А если несколько точек поставить в ряд, о возникающей неопределённости подумает всяк. Как будет, куда творец человека поведёт, никто и никогда установить не сможет: не поймёт. Представим человека точкой, из которой исходит всё. Он — знак препинания, но и цифра с буквой ещё. Материал податливый, если иначе его представлять, хотя не начиная можно сразу точкой любое начало кончать. Будущее не определишь, думая об одном, но точкой заканчивая, точкой же и начнём.

«Судья и вор» — как представление, куда заводит человека жизни течение. Некогда на равных, люди разными пошли путями, теперь они удивляются сложившимся обстоятельствам сами. Мог судьёю стать вор, вор — судьёю, если согласятся с дарованной им судьбою. Но назад не вернуться, ныне всё именно так. Удивляться не надо — иначе не могло случиться никак. Творец решил, точке вид определённый придав, кому из людей нарушить измысленный кем-то устав, и кому тот устав создавать: очень трудно с этим согласиться и без возражений принять. Потому, дабы избежать недоразумений, хорошо подумайте сейчас, кого судите вы сегодня, тот осудит завтра и вас. Всякое случается, потому в настоящий момент лучше точку поставьте. Творец творцом, но и человек сам творит будущее — это представьте.

Из разных начал в единый конец, земные создания — заложники небес. Рождены, чтобы жить, потом умерев, неважно, осёл или царствовавший лев. «Добрый совет» надо дать, избегая проблем, не для радости жизнь положена всем. Приходит человек в мир, заботу проявляя о себе одном, устраняя преграды, возводимые против него мечом и огнём. И когда определит вотчину, станет спокойно жить, детей он должен много плодить. Родятся дети — вотчину отстаивать уже им, заботиться о благе доставшегося без чужой помощи: самим. Бывает и так, что нет знаний о ремесле отцов, неизвестно как оберегать отчий кров. Есть желание мирно вопросы решать, всем во всём всегда угождать, слушать басни, их смыслом проникаясь, созидать справедливость на их примере собираясь. Но не получится так, ибо никогда не получалось, иною бы жизнь человека давно сталась.

Отцы жили во славу, потомкам на благо поступая. Так желается думать, действительность не зная. Почему родитель, к примеру, успешно торговал вином? Он качеством брал или превосходил конкурентов в чём-то ином? А может доливал воды больше других? Такой рецепт извлечения прибыли из самых простых. Как теперь сказать, что отец доливал воду в вино? Совесть не позволит, да и такого быть не могло! Не позволит человек родителя укорять, светлую память о предке нельзя с грязью мешать. На деле, как бы то печальным не казалось, добавлял тот воду, причём не самую малость.

И теперь, когда дела хуже пошли, посмотри на продаваемое вино: сообрази. Понимаешь причину возникших проблем? Честность губит — должно ясно стать всем. Какими бы басни правдивыми не казались, их авторы иное показать старались. Понятно, человек ест человека с давних пор, заслуживая за то постоянно укор. Но не перестаёт человека человек есть, ежели желает бремя такого благополучия дальше несть. Думается, совет Княжнина усвоен, будет применим, коли никто не желает быть жизнью гнобим. Это противоречит морали, принимается за несправедливость, но не будем пестовать правду, скрывающую лживость. Впору о трости вспомнить, что гнулась под ветра порывами, живя сносно, довольствуясь представлениями о счастье мнимыми.

Ещё несколько слов о поэзии (1786—87)

Когда закончатся слова, наступит тяжкое молчанье. Что говорили некогда, теперь преданье. Замолкнет Яков, не так долго ему жить, никто не сможет Княжнина нам заменить. Как не относись к нему, его поэзия подобна злату. Пусть и понёс поэт за то расплату. Не принимали, осуждали, видели далёкий от русского понимания сюжет. Но временем доказано — лучше так, чем когда вовсе ничего подобного нет. Душа его рвалась, и крылья её истончались, однажды взлетев, более они не поднимались. Парил Княжнин, всё ниже опускаясь, стараясь подняться и в выси той теряясь. Потом ударится он оземь, будет погребён. Не добившийся заслуг, ныне забыт он.

Стихотворения со смыслом простые Яков имел. «Письмо графа Комменжа к матери его» среди прочего вовремя читателю раскрыть не успел. Ведь ведал, понимая человеческое стремление страдать, из ничего находить то, ради чего жалко жизнь становится отдать. Как жаждет пить в пустыне странник, как плачет горец вдали от гор, как житель города теряется в деревне, то никакой совсем не вздор. В такой же тяжкой думе горек путь поэта, забытого, переставшего иметь значение для света. Он в мраке ночи, не видеть ему солнечных лучей, лишь сожалеть предстоит о горькой участи своей. И в этом поэты могут преуспеть, мысли о горе многим из них помогают ведь. Что грусти тогда предаваться, коли допустимо творить? Даже при условии, что придётся слезами себя изводить.

А если горе на любовном фронте, тогда лови столь грустные мгновенья. Довольно часто поэты о разлуке пишут свои лучшие творенья. И Княжнин к Лизе письмо писал, «Ты и Вы» его он назвал. Некогда на Ты, теперь только на Вы, среди окружающей влюблённых молвы. Она — жена другого, но в мыслях близка в мере прежней к нему. Приходится горевать без неё одному.

Хватало Якову слов, он ими делился. В полемику во строках вступал, тем словно забылся. От лица двух мужиков мог беседу вести: определению «Ладно и плохо» место в жизни найти. Лесть потоком мог изливать, стихотворением «Вечер» дев ему пришедшихся по нраву пленять. А то и «Письмо к гг. Д. и А.», похожим на набор пословиц и поговорок весьма.

Это Княжнин. Он мало творил. Но творил хорошо, чтобы кто не говорил. Опирался ли на творчество других, либо сочинял сам, оставил своего богатства он достаточно нам. Переводил порою, никого не спросив, выдавая за своё, малое в тех произведениях изменив. Тогда это зазорным никто не считал, наоборот — всякий чужое за своё выдавал. Один Тредиаковский чего стоил, «Тилемахиду» сочинивший, написанную ему угодным размером, в оригинальной форме довольно изменивший. И Княжнин, ибо классицизм управлял умами Европы в те годы, к античным сюжетам обращался, воссоздавая в древних декорациях своих дней невзгоды, а то и картины Руси оживали в свете ушедших в былое поколений людей, так ему казалось показать гораздо нужней.

Не пришла пора остановить о творчестве Княжнина рассказ. Есть нужное, достойное внимания тогда и сейчас. Думу задумает Яков, размышляя на разные темы. Но покажет всё-таки человека дилеммы. Куда не тянись, ответ заранее готов. Найдётся у него и у читателя достаточно слов. Не пришла пора забывать наследие человека, творившего прежде, он жил в такой же, как все мы, надежде. Лишь жестокой была к нему судьба. Знает потомок, в жизни поэта должна быть борьба.

Попугай (1788—90)

Скитаниями Улисса восхищаться — разве дело? Или как Трою взять не могли с наскока смело. Оставим те страдания древним грекам во славу их мечтаний, пожелав, дабы из дома выходя, прилагали к возвращению больше стараний. Сейчас не о том, о попугае нужно рассказать, нрав птицы заморской на Руси оказавшейся показать. Вот она у двух дам, те довольны приобретённым зверьём, заботятся о нём ночью и днём. То чудо в великом почёта, ибо даже птица сия, знает французский язык лучше меня и тебя. Ну а то, что по-русски она ничего не знала, так этого ни одна из дам не желала. Но всё случается в жизни, ежели тому бывать, попугаю предстоит крепкие мужицкие выражения знать. И уж тогда, придётся понять, тонкими манерами птица перестанет обладать.

О галломанах ли сложил эту сказку Княжнин? Показал, до чего способен унизиться в петиметры зачисленный один господин. Во всём возвышенном есть стремление к опошлению, такова природы суть. Сегодня знаком с этикетом, а завтра и без него проживёшь как-нибудь. Зачем высший свет с его порядков возвышением, когда человек живёт иным устремлением? Но разговор о птице, какой бы она не была. Всего лишь о птице, аллегория вроде тут не нужна. Намёк, впрочем, дан, о прочем читатель домыслить может и сам.

Любили попугая дамы, хоть ничего из себя он не представлял. Пустое место он собою только воплощал. Зато перья какие, какой голосок, с таким зверем усвоишь любой иностранный урок. Главное, французский ведает птица язык и никогда не исходит на крик. Она милуется, рада вниманию господ, прочее от сего божьего создания никто ничего и не ждёт. Не желал иного попугай, готовый нежиться в доставшемся внимании ему, особенно зная, такой чести хозяева кроме него не дают никому.

А если представить, будто случилось, что птица оторвана от дам? Приехал из полка милый барыням человек, припав к рукам и устам. Он подивился манерам птицы, пожелал офицерам её показать, для того пришлось попугая от сердец женских ему оторвать. И вот сей птах в мужицкой атмосфере забыл о былом, став из разнеженного создания грубым птенцом. Теперь к попугаю не лезь целоваться, он будет ругаться и будет кусаться. Испортили нежное существо, и вот интересно почему, не исправить птицу, воззвав к прежнему её естеству.

В том тоже урок, кто забыл о галломанах, ибо те, если вдруг кому неизвестно, поклоняются попугаям, изначально грубым, если говорить напрямую и честно. Ведь кто французы в русских домах — парижская знать? Как бы так ответить, дабы чувств возвышенных не обижать. Нет, французы в русских домах — это тот попугай, которому ведомо умение брань. Да, человек не птица, умеет он притвориться в угоду себе, коли пожелает, откусит от пирога, кусок от оного оторвав, крупнее он где. А прочее цветы, принимайте их как хотите, ежели верите в благие помыслы французов — с этим чувством спокойно дальше живите.

Кто поймёт Княжнина поучение, тот имеет о птицах заморских определённое мнение. Негоже с попугаем дамам целоваться, ему позволить необходимо с курами во дворе миловаться. Там ему место, ибо с ними он на одном положении должен быть, это в России ему позволили выше должного воспарить. Хорошо то, что не выдержит проверки попугай, в тяжкие уйдя, тем показав склонность к пороку, а заодно и истинного себя.

Послание прелестницам (1786). Волосочесатель-сочинитель (1788)

Легко усвоить тяжёлое, ежели к нему проявить снисхождение. И про это есть у Якова Княжнина стихотворение. Начать он решил с девушек, чья краса сводит с ума, но только от того, что людям не хватает того же ума. В самом деле, что за мир человека ныне окружает? Зачем каждый из нас и без того красивое украшает? Ответ ясен, он о торге гласит, об отсутствии разумного подхода он говорит. Проблема следующего содержания будет дана — забыли женщины, какой должна являться их красота. А коли так, то стихотворцы дружно замолчали, искусственной красе найдут они слова едва ли.

С дружеского наставления Княжнин речь начал, соболезнуя тем, кто обликом, стеснения не зная, торговал. И ладно, когда умеет человек себя подать, не о каждом такое можно сказать. «Посланием прелестницам» озаглавил Яков пространный стих, пример тем самым подав, не утверждая, будто в суждениях он окажется прав. Он выразил мнение, не всем по нраву оно. Можно сказать, большинству безразлично — им всё равно. Но прав Яков в одном, женщинам гимны теперь не поём.

Чему же петь, о чём возвышено слагать? О тоннах пудры, под которыми лица не увидать? Или ощутить помады дурманный аромат? Сему не каждый мужчина окажется рад. Воспеть парик? Зачем же воспевать. Лучше о нём вообще не упоминать. И лучше молчать, нежели сойти за болвана, чей дурен слог. Пожалуй, обратиться к природе пора, найти для мира пару ярких строк. Такое решение, никто не оспорит его. Достойное достойно: сказал бы о красе нынешних женщин так кто.

Укор понятен, Княжнин ясно сказал. Не даму сердца, он рифму потерял. Её желал найти, не сумев раздобыть, осталось самого себя в том укорить. Виноват поэт, коли слов лишился, музы порывы уняв, в силу обстоятельств навечно прозаиком став. Виноваты дамы, ибо кого же винить? Но ещё можно всё вернуть — лишнее смыть, снять парик, забыв о французской моде. Иначе действительно придётся мужчинам слагать стихи лишь о природе.

Конечно, поэт — сильно так о людях говорить, если о том разговор, что просто могут рифму сложить. То дело не хитрое, всякому то дело дано, достаточно попробовать и получится… Да, получится именно оно. Как раз о том Княжнин сказку сложил, «Волосочесатель-сочинитель» во строках ожил. Чесатель тот, зовут его Андрей, решил, будто всех он умней. Доступны ему способности к рифм сложению, а значит и к слуха людей услаждению. И не теряя времени, ибо негоже плавать ниже горных вершин, он Вольтеру написал, словно такой он один. Потешный малый, таков мог придти ответ, не смути Вольтера старика чесателя количество лет.

Так о чём Княжнин нам излагал? Не берись за чуждое дело, пока над тобою никто смеяться не стал. Коли мастер ты делать парик, его и делай, к этому делу ты и привык. Обижаться не надо, обмана ведь нет. А вдруг потерял прекрасного поэта наш свет? Зря смеялся Вольтер, талант не разглядел, ему самому пора отойти от литературных дел. Не разглядел талант и Яков Княжнин, вдоволь посмеявшись, видимо над знакомым одним. Он точно к кому-то обращался в послании своём, это мы тоже учтём.

Лёгкое усвоить тяжело, от натуги скулы на лице свело. Позиция Якова Княжнина понятнее стала. Кажется, не того голова читателя ожидала.

Вадим Новгородский (1789)

Чернеет жизнь, когда бушует чернь: всё умирает. Меняются порядки — каждый это знает. Приходит новое, неся благое будто в грозный час. Но среди мёртвых живыми не считают нас. Завоют волки пред рассветом, прогоняя тишину, и вторгнется беда в страну. И зазвонит набат, как будут биться братья, в чьих жилах кровь, достойная проклятья. Но чернь молчит, устав взирать на битву сильных, смысла ибо нет. И кажется, что не минуло кровью обагрённых тысяч лет.

Когда-то Рюрик правил Русью, он Новгородом владел, и его владениями Вадим владеть захотел. Почему? О том у Княжнина мнение своё есть. Любовь всему виною, а могла быть и месть. Забудем хронику, не станем о призвании варягов вспоминать. Зачем оно, когда иное надо знать. Имелась у Вадима дочь, красы такой, что не заметишь жажды в зной. Пленила сердце князя, завладев его душой. Рюрик покорился, не мысля для себя девушки иной. Осталось уговорить Вадима согласиться дочь отдать, дабы мер суровых постараться избежать. Что хроники гласят? Восстал Вадим на Рюрика без объяснения причин. Княжнин нашёл решение: таков зачин.

Что дальше было? О том драматургам известно. Им такое должно быть, разумеется, лестно. Ежели задуматься, человек не так уж многогранен, никогда не бывает он непонятен и странен. Разве не станет Рюрик своего добиваться? От Вадима он не отступит. Пыл его жаркий ярче разгорится, никто его не остудит. Станет пылать, набирая силу с каждым сказанным словом, пока не завладеет долгожданным уловом. Рыбку поймает, ей насладится, но об этом не пишут, такому в действительности не сбыться. Потому Княжнин предполагать может действие любое, но всегда неизменно банально простое.

Может зритель хотел увидеть раскрытие противоречий двух людей? Будут выяснять они иначе, кто же из них двоих сильней. Вроде оба внука Гостомысла, братьями допустимо назвать. Так отчего им теперь враждовать? Рюрик — старший в роду, поэтому князь. Вадим — на ветвях древа того младшая вязь. Мир не возьмёт, причину вражде надо искать, как же дочь у соперника не отнять? Глубоко залёг в повествовании мотив, найдёшь его, шелуху лишь авторскую смыв. Для красного словца о любви Княжнин написал, вдумчивому читателю на другое тем указал. За власть сойдутся мужи, стремясь друг друга убить, каждый сам поймёт причины должного быть.

И что же Яков, смел ли он дать весть о трагедии сей? Не побоялся ли звона цепей? И не за такие сюжеты в Сибирь ссылали, о чём все тогда прекрасно знали. Опасно при монархии о монархах криво говорить, всегда можешь бед себе нажить. Может к добру, а может всё шло к результату плохому, молния прежде сверкала над головой Княжнина, быть значит и грому. Малый срок впереди, пусть трагедия сия отлежится, лучшее обязательно когда-нибудь случится. Да известно потомку, как в сложное время противоречия утяжеляют общее бремя. Не против власти выступал Яков тогда, только трактуют писателей труд иначе всегда.

Во Франции буря, она повторяет бывшее раньше. Знакомая поколениям Княжнина много старше. Имелись свои примеры в России из седой старины, о том черпать информацию из народной молвы. Известно ведь, как народ власть над собою выбирал, никому без разрешения собой управлять не давал. Но вот Рюрик у власти, конец смиренью настал, один Вадим ему на то указал. И пал Вадим, может и по причине такой, что не уступил Рюрику он дочери родной.

Чудаки (1790)

Не по рождению человек всегда смешон, если занимается тем, для чего он не был рождён. Так его воспринимают люди, принявшие положение, наследуя отцам, им ведомо многое, чего не ведает добившийся призвания сам. Он — чудак, привычки его — для веселья причина, о нём обязательно скажут: барин ныне — дурачина. И это так, как бы не казалось странным оно, не понимает человек извне, ему чужие устои — просто ничто. Но ясно каждому, коли взялся положение занимать, должен правила поведения общества знать. Учи французский, усвой этикет, и быть тебе и твоим детям барами остаток отпущенных роду лет.

Такая ситуация исходит от императрицы Екатерины Второй, дворянином может стать низкого происхождения человека сын: порядок простой. И стали плодиться дворяне, нет спасения от них, и стремятся младые бары жить лучше предков своих. Будут стараться перестроиться, о чём мыслить крайне тяжело, другим образом требуется думать, и думать иначе про всё. Ежели ранее со слугою говорил на ты, надевал колпак шута, теперь сия забава не должна быть повторена. Понятно, хочется, никто не оспорит желание то, барин — чудак, ничего путного не возьмёшь теперь с него.

И ладно два человека обрели положение в обществе выше — пара сапог. Отнюдь, Княжнин легко отделаться зрителя заставить не мог. Барин с низов, барыня — дочь знатных кровей, быть на сцене действию потому веселей. Не понять жене выходки мужа, для неё он — чудак. Поступает муж всяко, но не умный человек как. Вот сидит со слугою в кресле, говорит с ним, словно они друг другу равны: такое поведение — удар для высокого происхождения жены. И как бы мягче сказать, когда разговор о дочери зашёл у них, жених для мужа, оказывается, сойдёт и из самых простых. Тут буря должна вскоре разыграться, барыне есть чего в таком рода продолжении чураться.

Дабы мужа чудачества не слышать, нужно уши закрыть, постаравшись кошмары сии поскорее забыть. В дом вошла французская речь, тому радоваться жена должна, понимал бы муж произносимые им иностранные слова. Издевательство, иначе не назовёшь, с таким благородным супругом долго в спокойствии не проживёшь. Не исправить никак, он — дворянин первой волны, на детей надежда, они во славу отца продолжать род будут должны. Пока же чудачествам быть, придётся принять, раз сама императрица решила политику государства взять и поменять. Требуется сословие третье прославить, вот пусть и славится, лишь бы власти от таких нововведений не представиться.

Чем далее продвигается сюжет, тем больнее язв кровоточение, Княжнин открыто выразил своё и общее дворян мнение. Негоже такое допускать, приходится теперь смеяться результату, ибо не указывать на вред затеянного императрицей солдату. Может в отдалённой перспективе перемены не столь плохи, всё равно тяготит видеть народивших дворян от сохи. Они стремятся походить на бар, похожим действуя манером. Не получается у них, но есть надежда на лучшее в каждом их поступке смелом. Пока смеёмся, как бы не заплакали потом! Как знать, не пройдутся ли потомки таких дворян по заслугам древних родов огнём.

Остаётся следить, не допуская вольности проявлений, если теперь дворянин, не позволяй о себе кривых суждений. Стал выше многих, не опускайся назад, теперь иным стал ты, как переменился положения наряд. Не будь чудаком, измени лица выражение, безвозвратно ушло безродности твоей мгновение. Осталось всё это понять, ибо лучше в жизни тебе больше точно не стать.

Стансы на смерть. Воспоминание старика (1790)

Смерть приходит, её наступления не дано избежать, не хватит сил, чтобы о своём отношении рассказать. Жив ещё Княжнин, но чувство смерти одолевало его, судить получается, ибо пропитано творчество Якова ожидаемым концом всё. «Стансы на смерть» он сложил, словно свет стал не мил. Каждый закроет глаза, известный для людей исход, но точный срок ухода в небытие предсказать никто не смог. Потому живёт человек, словно никогда не умрёт, берёт многое от жизни, и снова многое от жизни берёт. Умножает богатства, наживается на горе чужом, не представляя, как вскоре отразится это на нём. Не вечно сидеть на коне, но сидят люди, будто вечно будут сидеть. И пусть сидят, ибо действительность для человека, что клеть. Как не устраивай пространство, всё равно заключён, только умерев, будешь от заблуждений освобождён.

Бытие не исправить, нужно жить, не думая об ином. Не исправишь прожитое, не пойдёт былое на слом. Коли воин, воюй без оглядки на других, если властью наделён, не выпускай законов злых. Иначе не быть, такова человека судьба, зачем же порождать для объяснения существования врага? Загадочен мир, жестокий по ему присущей натуре, он заставляет думать о надвигающейся поражения буре. И не успокоится человек, не для того он рождён, в руке левой держит молнию, в правой — держит гром. Скажете, лишена смысла сия речь, не сможет от правды настоящего она отвлечь. Но нет правды, и не будет она существовать, есть одно верное утверждение — люди пришли в мир умирать.

Старикам судить о прожитых днях, не молодым. Им мудростью делиться, опытом своим. «Воспоминание старика» Княжнин для того сочинил, показав, как некто прежде жил. Не пример идеала, обыкновенный человек, может русский, а может древний грек. И ему есть о чём сказать, да стоит ли уделять внимание произносимым его устами словам? Скорее всего, будучи молодым, не слушал стариков он сам. Теперь же, по праву прожитых лет, он вещает, но вещает уже как набравшийся разума дед. Есть ли в том смысл, когда о мире думать полагается как раз молодым? Чей порыв жаждой к свершениям полним. Проблема то в жизни людей, понимать, кому довериться будет верней.

Не остановится на этом Княжнин, скажет несколько важных суждений ещё. Хватило бы терпения перечислить сообщённое в произведениях им всё. Яков составил «Послание трём грациям», о музах мысли сообщив. Важнее сего труда «Эпитафия» о трёх строках, со скрытым объяснением сущего в них. Есть умерший, кто он был — важности не имеет никакой, на плите написано другое, судя по надписи — он, статься, герой. Таково отношение к прошлому, извращена память о нём, в хрониках всегда другое прочтём. Но кончились строки, Княжнин короче сказал, тем задуматься каждого читателя он заставлял. И думали все, кто желал подумать о некогда происходившем, о навсегда минувшем, в строках летописцев застывшем.

Разве в прежней мере представляется Княжнин в работах своих? Трудился во славу литературы, превыше прозы ставил он стих. Не всего коснулся взор, что-то кануло в Лету, не призовёшь теперь поэта за сказанное им к ответу. Не призовёшь, даже сильно того пожелай. И не нужно, сочинения его лучше открой и читай. Минули века, лишь века и минули, не произошло иных перемен, люди словно уснули. Спит человек, видит он сон, будто свершений ради рождён. Для оных в мир и Княжнин приходил, и творил, пока хватало сил.

Речи

Сохранилось немногое количество речей, их содержание соответствует ожидаемому. На возвышенных тонах, обращаясь к слушателям, Княжнин переполнялся чувствами и говорил, создавая представление о важности сообщаемой им информации. Действительная польза от таких речей отсутствует. Согласно правил, произносить речи на торжественных мероприятиях требуется именно в таком духе. Несмотря не очевидную фальшь, каждый выступающий старается подчиниться требованию. Когда речь оказывается сказанной, наступает время отойти от эмоций и позволить себе погрузиться в менее формальную обстановку. Сходное впечатление создаётся и при знакомстве с речами Якова, наполненными необходимым для них пафосом.

Первой отметим «Речь, говорённую господам кадетам императорского сухопутного Шляхетского Кадетского корпуса, в присутствии господина Главного начальника, Его Сиятельства Графа Ангальта, Штаб и Обер-Офицеров». Основной смысл содержания — разумно употреблять время. Пожелание Княжнина понятно: кто с толком проводит годы учёбы, тот находит применение для знаний в последующем. Если проводить часы вне дум об учебном процессе, то и ждать отдачи не следует.

«Отрывком о способах сочинять» Яков определил три важные понятия для писателя: риторика, логика и грамматика. Для этого нужно хорошо мыслить и иметь талант к изложению. Княжнин предлагал изобретать мысли, располагать требуемым образом и в итоге высказываться. Непонятно, как такой ход рассуждений связан с созданным для Якова образом переимчивого творца. Его современники отнюдь не думали, чтобы подобного в своём творчестве он придерживался сам.

Понимать, рассуждать и размышлять: о сём труд «Об аргументах ораторных». Княжнин снизошёл до примитивизма, делясь восхищением об умелом применении силлогизмов. Прошедшая через века логика Аристотеля продолжала будоражить умы мыслителей Европы. К оной проявлял интерес и Яков. Он нашёл удобный инструмент для отстаивания любой точки зрения. А ежели человек в чём-то уверен, можно не стараться переубеждать.

Излагающий мысли человек должен быть честным, скромным, искренним и благоразумным. Таково краткое содержание труда «О нравах оратора и вообще всякого сочинителя». Насколько подобного придерживался сам Княжнин, не имеет теперь значения. Важно, что создано определённое представление. Ещё раз Яков вспомнил искусство умения говорить, рассуждая «О страстях ораторных». Оставим право узнать суть сих посланий действительно ими интересующимся, так как пользы всё равно найти не получится.

Есть у Якова «Послание к российским питомцам свободных художеств». Истинно, всякий учащийся получает знания во славу России, должный в будущем пронести через жизнь реализацию возложенных на него надежд. Не важно, о чём будут думать учащиеся, может единицы воспримут сообщаемое им послание серьёзно, обретя ещё более твёрдое убеждение. Так и должно быть! Пусть учащийся приобретает знания, полный уверенности применить их на практике. В действительности всё случается чаще наоборот, о чём Княжнин ничего не сказал. Он и не мог о том говорить, понимая, какого содержания должна быть речь.

Стоит предположить, что похожих речей у Якова было больше. Обнаружить их не представляется возможным. Хорошо, удалось сохранить эти малые крупицы публицистического творчества составителям собраний сочинений. Есть надежда обрести более, приобщивших к работам исследователей, изучавших литературное наследия Княжнина. К сожалению, скепсис мешал современникам воспринимать труды Якова, таковое же отношение сохранилось и у последующих поколений. Но знакомясь с публицистикой, видишь бережное отношение к литературной деятельности, если Яков не предполагал вводить слушателя в заблуждение.

Нужно ещё раз повторить требования к сочинителю: честность, скромность, искренность и благоразумие. Так было в конце XVIII века, теперь таким требованиям соответствует редкий писатель.

Отрывок толкового словаря

Иное творчество истолковать не представляется возможным, например «Отрывок толкового словаря». Что это? Набор едких замечаний, предоставленных для внимания в алфавитом порядке. Создать его подобие под силу каждому, кто любит подмечать детали и интерпретировать их в необычном виде. Допустим, под «браком» Княжнин понимает «панихиду по любви», а под «гордостью» — «огромную вывеску самой маленькой души». Не скажешь, будто Яков заблуждается. Нет, он прав в суждениях. Вопрос лишь в том, где подобной мудрости найти применение, ежели не озадачиться одним вечером, позже навсегда забыв.

Есть в наши времена увлечение, люди словно дети ищут новые определения, не желая останавливаться на общепринятых вариантах. Кто-то идёт дальше и занимается созданием новых слов, либо извращая смысл до неузнаваемости. Княжнин не ставил перед собой такой цели, он просто увлёк современников занимательными размышлениями над всем понятным. Достаточно задуматься, как «автор» получит определение «отголоска древних миров», аминь — «слова, означающего конец».

Интереснее находить объяснение казавшемуся прежде понятным. Ведомо ли, что «болтать» — это «одно достоинство многих»? В слове «врач» достаточно поменять последнюю букву на «г», и оно примет тот самый вид, открывающий скрытую до того грань, принимаемую за очень схожее с настоящим положением дел. Разумно видеть в «арифметике» «искусство богатому считать своё, а бедному — чужое», а «благословение» понимать «аки мешок, без денег ничего не значит».

О чём-то Княжнин говорил полнее. «Детство» он определил человеческим возрастом «в котором играют в куклы», но и дополнил «сей возраст во всю жизнь его продолжается — разница только в куклах». Получается философия, имеющая место быть. Не менее сказал Яков о «моде» — это «идол, которого обожают дураки, чтоб казаться умными, а умные — чтобы не прослыть дураками». Кто сможет это оспорить? Сколько не минует веков, вычурность модных тенденций продолжит вызывать смех у обывателей.

Немного на литературную тему. «Азбука» — это «составляющее учёность многих». Про «критику» Яков сказал, что она «у мелких писателей рождается от зависти к хорошему». Под «панегириком» он предложил понимать «заказную речь, относящуюся более ко славе сочинителя его, нежели ко славе того о ком говорят». Есть о чём подискутировать, имелась бы к тому обязывающая необходимость. Нельзя отрицать, как дав однажды определённую характеристику, через некоторое время она не менялась у Княжнина на иное понимание значения. Скорее всего так и следует думать, принимая отрывок толкового словаря за застывший ход суждений, чудом удостоившийся внимания последующих поколений.

Некоторые определения кажутся незыблемыми. «Бедность» — это «уничтожение всех наших дарований». «Вселенная» — «театр человеческих деяний». «Гроб» — «предел желаний». «Приданое» — «масштаб, по которому измеряются достоинства невесты». Малая кроха из малого списка уже приковывает интерес, дабы самому ознакомиться с предположениями Якова.

Нет необходимости соглашаться с авторскими размышлениями. Тут именно тот случай, когда каждый человек имеет право на собственное представление, ни к чему никого не обязывающее. Каким образом не понимай слово, для него останется единственное определяющее его значение, тогда как всё прочее — повод показать умение находить занимательное определение, чья польза навсегда останется сомнительной.

Ещё одну страницу творчества Княжнина предлагается считать закрытой. Возвращаться к ней не требуется, если не для вдохновения на создание чего-то подобного. Вдруг понравится? В таком предложении нет стремления склонить к привнесению абсурдности в жизнь. Не зря были упомянуты дети. Надо забыть и начать поиск настоящих значений, доступных тем, кто готов отказаться от кем-то навязанного мнения.

Переводы, письма

Переводы Княжнина в основном не сохранились. До нас дошли тексты произведений «Гораций» и «Смерть Помпеева» за авторством Пьера Корнеля, «Записки историогеографические о Мореи» — Винченцо Марии Коронелли. Остальное кануло в Лету. Что-то всё-таки издавалось, но за давностью лет стало библиографической редкостью, едва ли не оказавшись навсегда утраченным. К переводам Княжнина относят ещё и роман «Несчастные любовники, или Истинные приключения графа Коминжа» Мадам де Тансен, «Цинна, или Августово милосердие», «Сид», «Родогуна» опять же Корнеля, «Генрияда» Вольтера, «Избиение младенцев» Джамбаттисты Марино.

Увидеть в переводной литературе непосредственно Якова нельзя. Внимательный исследователь творчества безусловно отметит особенности слога, подачи текста и проведёт сравнительный анализ, ежели для того имеет количество времени — равное целой жизни. Только труд тот окажется невостребованным. Хорошо бы, если хоть к чему-нибудь из наследия Княжнина просто прикоснуться взглядом, либо вспомнят, что некогда имелся такой литератор, чья деятельность пришлась по душе потомкам. Приходится признать, Фонвизин более знаком последующим поколениям благодаря одной пьесе, но Княжнин не добился и этого.

Рассуждать о наполнении выполненных переводов не имеет смысла. Коли рассуждать о Корнеле — получится разговор о Корнеле. Беря за основу книгу о Мореи, то не разглядишь в ней ничего, кроме стремления автора разобраться с одним из мест соприкосновения между Венецианской республикой и империей Османов — полуостровом, когда-то имевшим иные названия, вроде Пелопоннеса, и на территории которого располагались города спартанцев, лаконцев и прочих, кого теперь называют общим словом — греки. Побудить к переводу Княжнина могло и то обстоятельство, согласно которому хорошо известно, как именно с Мореи на Русь перешло почётное право именоваться Третьим Римом, поскольку морейские правители — последние представители византийской знати.

Современному читателю доступна переписка Якова с Григорием Гогелем, управляющим над московским Воспитательным домом, длившаяся на протяжении двенадцати лет. Особых фактов узнать не получится, зато станет заметно умение Княжнина беседовать на французском языке. Впрочем, Яков проявлял сочувствие и стремился помочь. Не нужно удивляться, вчитываясь в сожаления о невозможности переслать ещё несколько пар носков и перчаток. Этим и придётся ограничиться, не имея возможности дополнительно удовлетворить интерес к жизни непосредственно Якова. Время безжалостно расправилось с его знавшими, но поскупившимися оставить более-менее требуемую теперь информацию.

Приходится закрывать страницы, навсегда прощаясь с творчеством Княжнина. Уже не станешь верить потомкам, смевшим говорить о Якове несуразности, после передаваемые из уст в уста, без старания понять, кем являлся сам Княжнин, отчего вошёл в число творивших на русском языке писателей, достойных прозвания классиков. Не нужно продолжать оставаться категоричным. Пусть не богатое творческое наследие, но много больше, нежели у ряда прочих именитых авторов, заслуживших уважительное к ним отношением вопреки благоразумию.

Оглядываясь назад, как делаешь это периодически, читатель отметит начало зарождения новой словесности, до того на Руси казавшейся невостребованной. Подзадержались российские писатели, основательно отстав от европейской литературы, давно преодолевшей Тёмные века и двигавшейся к необозримым вершинам, постоянно преодолевая пропасти. Княжнин был из тех, кто вытягивал русскую литературу, совместно с другими деятелями пера на рубеже с восемнадцатого на девятнадцатый век. Но так как тяготел к академизму, не пришёлся по душе писателям-романтикам, забывших о глубоком прошлом в угоду лиричным переживаниям за день не так давно ушедший.

Подхватить найдётся кому. Будет множество писателей, для изучения творчества которых не хватит и нескольких жизней. Тем приятнее прикоснуться ко времени, когда художественные произведения создавали избранные, оставшиеся единственными представителями, не имеющие ныне конкурентов, как не имея и самого читательского внимания.

Денис Фонвизин

Басни Гольберга (1761—87)

Начало литературной деятельности Дениса Фонвизина относится к переводу и адаптации басен Людвига Гольберга. Всего было переведено 225 басен, учитывая последовавшие редакции. Сами басни схожи с набором максим: они небольшого объёма, содержат рассказ и дополняются его объяснением. Читателю остаётся усвоить нравственное наставление, не прилагая усилий к осмыслению текста. Этот труд повлиял на мировоззрение Фонвизина: человеку нужно быть человеком, а звери пусть остаются зверями. Нет лучшего примера для отражения пороков, нежели иносказательно их перенести на братьев меньших, которые начинают себя вести подобно зверям, хотя в действительности воплощают собой тот идеал, к которому человек должен стремиться.

Оглашать содержание всех басен бессмысленно, проще переписать заключительные предложения каждой из них. Мораль их более проста, нежели кажется. И вместе с тем, в них изобличаются человеческие заблуждения, являющиеся причиной отрицательного взгляда на жизнь. В качестве примера допустимо привести авторское наставление из одной басни, согласно которому становится ясно, что нет такого места, где человек обретёт счастье, поскольку везде живут люди, а значит горе всюду однотипно. Это излишне утрированное мнение, однако станет бальзамом для тех, кто стремится в лучший из миров, где его и ждёт нечто положительное, да ждёт скорее лишь в мечтах, а не в действительности.

Желающие делать благие дела, думая, как к ним хорошо станут относиться люди, в аналогичной мере познают разочарование, ибо сколько не делай хорошего, тебя всё равно будут гнать отовсюду, словно ты ничего доброго не совершал. Ещё будет хуже тем, кто станет льстить людям сильнее его, надеясь обрести их благосклонность совершаемыми специально для них действиями. Нужно быть преданной собакой и принимать собачье к себе отношение — лучший рецепт для понимания настоящего человеческого счастья.

Надо раз и навсегда усвоить — общество жестоко обращается с людьми. Причина в том, что общество состоит из честных граждан, чем пользуются разного рода хитрецы. Таким образом, общество становится основной причиной проблем, не имея необходимых инструментов для исправления таковой ситуации к лучшему. С другой стороны, хитрецам удобнее управлять именно послушными людьми, чья тяга к справедливости превращает их в кротких овец. Посему кот будет притворяться невинным и пожирать доверчивых мышей, а лиса представится недотрогой, чтобы устроить разор в телеге со снедью поверившего ей купца.

Привык человек доверять людям, надеясь на их честность. А честности по отношению к человеку никто не стремится проявлять. Осёл может прикинуться доктором и лечить будто бы верными средствами, не имея возможности вылечить, так как не смыслит в медицине. А если у некоего козла есть борода, рога и обилие гонора, то таковое животное допустимо назвать философом? Почему бы и нет. Человек привык верить, раз за разом обманываясь.

Стоит ли от этого сокрушаться? Человек — это человек. Другим он быть не в состоянии, как внутренне, так и внешне. Об этом можно говорить, даже допустимо пытаться изменить, заранее понимая бесполезность данного мероприятия. Ежели человек родился — ему полагается принимать происходящее с ним без возражений. Имел определённый замысел произойти случившемуся, значит не требуется искать лучшей доли.

Читателю позволительно обвинить Гольберга в следовании соглашательству. Откуда появятся стремления, если каждая басня призывает к кротости? Почему-то действует обратный эффект: вместо смирения человек приходит к мнению о необходимости борьбы ради лучшего для человеческого общества. Но не противоречит ли это разумному пониманию человеческой природы? Или является побуждающим мотивом к осуществлению того, чего нет, но наличие чего желается? Такая борьба обречена на провал. Впрочем, это способствует поддержанию в обществе желания к благим переменам. И не важно, что сии перемены ведут к обратному эффекту.

Малая порция морали от Гольберга усвоена. Об иных моментах пусть скажут другие.

Торг семи муз. Сидней Силли. Иосиф (1762—69)

Переводы Фонвизина имели малое значение для русскоязычного читателя. Денис выбирал не тот литературный продукт, который мог быть востребованным. Трудно найти информацию не только о произведениях, но и об их авторах. Не скажешь, какой именно Кригер написал «Торг семи муз», совсем ничего неизвестно об авторе «Сиднея Силли», почти никак не воспринимается творчество Поля Битобе — важного деятеля, переведшего для европейцев героические эпосы Гомера. Само содержание произведений данных писателей ставит под сомнение полезность их вклада в беллетристику.

С баснями Гольберга ситуация обстояла иначе. Хоть Гольберг и поныне никак не воспринимается ухом русскоязычного читателя. Предложенный набор из 225 басен мог иметь важное значение для зарождения в России интереса к коротким завуалированным поучительным историям. На этом фоне не получается в должной мере воспринимать купеческий вояж посланниц Юпитера, в виду отсутствия явного нравственного смысла. Фонвизин решил показать читателю, каким спросом пользуется среди людей приобретение чести. Занимательно и в чём-то полезно, но форма подачи материала не та. Тут требовалась не сухая проза, а нечто в сопровождении музыки.

Про «Сиднея Силли» лишний раз лучше не говорить. Эта английская повесть несёт разрушительный вклад в понимание деятельности Фонвизина. Денис был молод и брался за ему доступное. Лишь при таком подходе получается оправдать его стремления. Остаётся пожурить составителей собрания сочинений. Сам Фонвизин не имел возможности предоставить информацию для итога своей деятельности. Когда собственные работы игнорировались обществом, оставалось браться за нечто нейтральное. Поэтому приходилось растрачивать силы.

Значительнее прочих выглядит перевод Фонвизиным «Иосифа» Поля Битобе — крупного произведения, рассказывающего о библейских временах. Следует оговориться, или Битобе так писал, либо Фонвизин усложнил понимание текста. Читателю приходится тонуть в словах, не понимая главного — о каком именно Иосифе рассказывает автор. Осознание приходит посредством вчитывания, но сомнения продолжают оставаться. Не разойдутся воды Битобе перед читателем, как перед Моисеем. Не будут изгнаны они, как перед Иисусом.

Причина сложного понимания «Иосифа» — форма подачи. У Битобе это произведение обозначается поэмой в прозе. Следовательно, Фонвизин стремился к тому же. Читатель, знающий о возникающих затруднениях при знакомстве с античной стихотворной литературой, испытает подобное и при знакомстве с «Иосифом». О ритмике говорить не приходится: текст доступен читателю в той же прозе, написанной под влиянием произведений авторов Древнего Мира.

Битобе не продвигал повествование, продолжая описывать необходимые ему сцены. Действие не развивалось, и читатель продолжал гадать, кому более уделять внимание. Уж не тому ли персонажу, под которым желается видеть Моисея? Или тому, кого так и хочется заподозрить в качестве несостоявшегося отца Христа? Поэтому предлагается оставить попытки понять произведение, учитывая и то, что подобное наследие Фонвизина почти никого не интересует.

Подводить итоги рано. Фонвизин продолжал творить, не ограничиваясь переводом литературы. Он постоянно сталкивался с необходимость думать над поступками, поскольку не приветствовалось открытое выражение мыслей. Оставалось искать тех людей, чьи слова уже прозвучали, чтобы их сделать достоянием русскоязычного читателя. Переводчика редко ловят за руку, чем необходимо пользоваться, снимая таким образом любую ответственность за собственные мысли в тексте, на языке оригинала отсутствующие. Без дополнительных пояснений или целенаправленного поиска несоответствий — тяжесть за слова ляжет на плечи не подозревающего о том автора.

Таков ранний Денис Фонвизин. Всё у него впереди, в том числе и заграничные путешествия. Узнать предстоит о многом, как и расцвести слогу.

Корион (1764)

Перевод — такая штука: переводить прозу прозой — мука, переводить стихи стихами — задача не из простых, но не знает поэт трудностей таких. А если опыта в литературе мало при том, изменить содержание под себя сможет и тот, кто опытом обделён. Фонвизин не из простых переводчиков был, он текст иностранный под нужды русского читателя подводил. Он сокращал, меняя временами суть, порою иным образом слова слагал, под удары современников подставляя грудь. И выходило из-под пера его такое, отчего бы у автора лицо посерело, стало злое. Такие времена бывали в годы прошлых лет, тогда не мог автор ждать оправданий от переводчика в ответ. Всё это присказка, а сказ ушёл вперёд, переделка «Сиднея» Грессе от Дениса Фонвизина читателя ждёт.

Ту комедию Фонвизин назвал «Корион», в театре её ставил, но никогда не публиковал её он. Она о том, чего смущалась действующая власть, о нужде крестьян Фонвизин выговорился всласть. Что крестьяне собой представляли? Во-первых, работать они не желали. Во-вторых, не нравились им поборы рту одному. В-третьих, сия проблема не интересна никому. И что же помещик Корион? Зачем ему понадобился традиций слом? Нет покоя ему, желает отпустить крестьян. Но если отпустит, за чей счёт дальше будет жить он сам? Задал себе проблему Корион, будучи проблем лишён — из ничего измыслил горе, не может пребывать в покое.

Зачем такому человеку счастье? Разве счастье, когда за окном ненастье? Разве можно спокойно чувствовать себя, если страдания людские видишь из окна? Пока один стоит над всеми господином, поставленный над ними высшим властелином, имеет право мысль иная появиться, чтобы от устоявшегося чем-нибудь забыться? Не подвластно человеку право на то иметь, для него сие право означает клеть. Коли поручено почивать за счёт других, выполняй долг для государства без мыслей о том иных.

Но Корион не мог терпеть, не выносил чувств посаженного в клеть. Он мыслил освободиться от тягостных забот, и лучше яда для решения проблем он не найдёт. Чем примечательным такое мнение Фонвизину казалось? Что с Корионом в итоге сталось? Не умер он. И не умрёт. Пусть такой помещик далее живёт. Сторонник крайних мер, пытатель собственных желаний, создатель тела мук и для души страданий, понять не сможет долг Отечеству, порученный ему, как честный гражданин, к своему стыду, решится понимать тюрьмою поручение царей и начнёт считать количество до смерти ему оставшихся дней.

Пойти против большинства — гласит строка Фонвизина стиха. И в чём Денис увидел волю многих? Где он увидел множество голов стольких? Их было меньше — унижателей толпы, если смотришь на проблемы в масштабах всей страны. Не о том слагал комедию Фонвизин нам, он показал довольно, чем доволен оказался сам. Крестьян приниженных Денис обозначил быт, показав, что человек подневольный не всеми забыт. Есть ответственные люди — они человеки, готовые скинуть с крестьян иго порученной над ними опеки. В том смысл существования некоторых представителей рода людского, без желания осуществления перемен они не протянут много, пойдут на баррикады: возопят! А то и тихо, чтобы не мешать, спокойно примут яд.

Как бы не не хотелось жить, о жизни трудно при жизни забыть. Отойти от всего — не решение проблем, нужно жить, ибо живёт человек не затем, ибо живёт для поддержания достигнутого всеми, чего желали предки, стремления к чему потомки оценить не сумели. Яд не решение — выпейте лучше воды. Выпейте и задумайтесь, решение менее радикальное проблемам постарайтесь найти.

Недоросль (ранний) (1764)

Есть в творчестве Фонвизина такое, что неизвестно большинству потомков, современники о нём не знали и подавно. Речь о раннем «Недоросле». Над тем, кому принадлежит текст, сложено достаточное количество противоречивых версий, но всё-таки решено считать пьесу работой именно Фонвизина. Суть повествования касается аналогичных проблем, поднятых в поздней редакции.

Перед читателем образец юного русского дворянства, стремящегося сохранить близость к исконному. Он не желает учиться, любит кушать блины и знает, он с малых лет состоит в полку, а значит в армии обязательно найдёт себе место, дабы худо-бедно стать дельным человеком. Как к нему должен отнестись читатель? Допустимо ругать и порицать. Однако, такое ощущение складывается лишь в первых действиях.

Не настолько смешно наблюдать за разделением общества на ратующих давать достойное образование детям и опровергающих стремление приобщать к европейскому просвещению. Одна сторона усиленно кормит юного дворянина, воспитывая его по своему образу и подобию. Другая стремится его лишить увеселения, усадив за ученическую скамью. Решение в любом случае останется за родителями.

Середина и конец XVIII века — время перелома представлений российского дворянства, когда стремление к французскому всё чаще осуждалось. Только ничего изменить было нельзя. В таком случае возникает парадокс. Остановиться в развитии и повернуть назад так же плохо, как развиваться вперёд. Золотую середину найти не получится, поскольку нужно выбирать.

И вот пьеса достигает критического порога с началом третьего действия. На сцене появляется счастливый отец образованного юнца, на три года старше Недоросля. Есть чем похвастаться: сын свободно владеет иностранными языками, способен в искусствах. Такому в жизни обеспечен вход в любое общество и по плечу быстрый карьерный рост. Да вот не знает образованный юнец наизусть Псалтырь и Часослов, чем он сразу становится не мил родителям Недоросля.

Тут бы засмеяться. В самом деле, зачем русскому человеку Псалтырь и Часослов? Зачем ему родная культура, если она подвергается забвению и становится причиной для насмешек? Как раз тогда приходит понимание — не лень движет русским человеком, ему противно перенимать чужое, далёкое от его миропонимания.

Проблема поднялась Фонвизиным патовая. Каким образом не пытайся жить, нужно выбирать определённый путь, твёрдо оставаясь на занимаемых позициях, иначе придётся признать поражение. Поздно русскому человеку настаивать на русскости, ибо это грозит признанию в отсталости. Но и чрезмерно перенимать элементы чужой культуры не стоит, тогда ничего русского не останется. Как же быть? Это повод для философии перемен, должной быть обязательно разработанной когда-нибудь потом, чтобы дать людям долгожданное успокоение.

Ясно следующее — галломаном Недорослю не бывать. В том единственный возможный положительный момент исповедуемого им образа жизни. Что тогда делать с нежеланием учить азбуку? Нужно обязательно заниматься образованием, не надеясь на помощь со стороны. Российское дворянство излишне обленилось, принимая ласки ниспосланного свыше им благосостояния. С таким подходом не о русскости пришлось бы вскоре говорить, а принять подданство другой державы, проиграв ей генеральное сражение. С Россией так всегда и было — пока угроза не ударит по столице государства, все будут делать вид, будто ничего не происходит, одновременно потрясая оружием, надеясь на его силу.

Казалось бы, незамысловатый сюжет. Недоросля следует порицать, видеть в его поступках лишь недоразумение. Кто же станет в том сомневаться? И больно, и грустно. Впрочем, надеяться на помощь государства — это так по-русски. Оно не даст умереть с голода, обеспечит минимум необходимого, а ты живи, так как ничего более тебе не дадут.

Бригадир (1769)

Человек всегда стремится к переменам. Его тянет менять старый уклад на новый. Не задумывается человек, что всё это уже было ранее. К чему он идёт, того добивались его предки, а после их устремления меняли их потомки, чтобы сегодня кто-то заново переосмыслил прошлое, вернувшись к мнению предков об устройстве общества. Об этом говорили раньше, будут говорить и в дальнейшем. Сломается множество судеб, но человек продолжит считать себя глубоко несчастным, стремясь переделать до него уже не раз переделанное. Никто из людей не согласится с необходимостью просто жить вне социальных перемен, поэтому приходится принимать новые веяния в штыки. Сменятся нравы, придут когда-то уже бытовавшие порядки, лишь люди останутся неизменными — с прежней верой готовые отстаивать для них важное. О так называемом конфликте поколений писал и Денис Фонвизин.

Сыну бригадира не нравится в России. Он не хочет жениться на невесте по выбору родителей, не желает общаться на русском языке. Ему понравилось в Париже, о нём он грезит и не прочь был бы вернуться во Францию, случись такая возможность. Эти два явных суждения в его взглядах отражаются Фонвизиным наиболее наглядно, прочее кажется суетой. Три действия развивается повествование, пока упущения в воспитании сына не становятся понятными для родителей. Они постараются воззвать к нему, станут укорять, стыдить, приводить пример личной жизни. Но в чём же их жизнь была лучше? Их требования скорее показывают порочность собственного воспитания, сделавшего их невеждами.

Рецепта идеального воспитания не существует. Дети правильно замечают огрехи прежних поколений. В их понимании нет ничего хорошего в том, чем живут и дышат их родители. А ведь некогда родители восставали на собственных родителей, стремясь внести в уклад живших до них поколений очередное понимание должного быть. Они того добились, были тем довольны, пока не родили детей и не пожали плоды своих же устремлений.

На чьей стороне стоит Денис Фонвизин? Он поддерживает старые порядки или стремится занять позицию молодых людей? Ответить крайне трудно, поскольку он высмеивает всех. Ему кажется очевидной глупость, как ревнителей устоявшегося, так и безрассудно стремящихся привнести чужое в родную культуру. Он бьёт по больному. И всё-таки понимает: ничего не сделаешь — так будет всегда. Остаётся остановиться на мгновение и постараться избавиться от пороков прошлого и не допустить ошибок в настоящем.

Чем плох уклад родителей? Они настаивают на праве выбора невесты за собой, ратуют за чистоту языка. Чем плох уклад детей? Они желают сами выбирать с кем им жить под одной крышей, не против искоренить имеющееся, заменив призрачной прелестью не до конца ими понимаемого. Именно излишней категоричностью во взглядах плохи уклады родителей и детей. Сторонам требует придти к компромиссному решению, но такое случается редко. Почему? Яйца курицу не учат, а курица забыла, как когда-то, будучи ещё яйцом, учила.

Плох тот отец, что не читал «Бригадира» Фонвизина. Плоха та мать, что пыталась познакомить с содержанием оной пьесы детей. Коли отцу полагается обрести понимание жизни, научить соотносить полезное со вредным, то его отпрыски на такое не способны — излишне они горячи и не так умны, ибо им есть к чему стремиться и какая-то пьеса какого-то там драматурга, жившего и писавшего несколько веков назад, ими всерьёз восприниматься не может. Однако, века минули, сменились поколения, проблемы же остались прежними.

Недоросль (1782)

О пресытившихся жизнью поведал Денис Фонвизин в позднем «Недоросле». Уж если и искоренять, то образовавшийся в рядах помещиков застой, привыкших брать без остатка им принадлежащее, не улучшая и не способствуя приумножению. Всего лишь взять, пожить в своё удовольствие и со спокойной душой умереть, оставив наследникам разорённое хозяйство. И плакали бы дети от такого отношения родителей, только не тянет их к переменам. Ежели о тебе позаботятся, накормят, обеспечат будущее, то и желания стремиться вперёд не появится. Не обходится и без наследственности — если родитель не стремился к переменам, не будет к ним тяги и у его детей. Да вот наметились в обществе новые веяния, к которым необходимо прислушиваться. Более не получится отсидеться, прикрываясь невежеством, если не желаешь прослыть посмешищем.

Кто он — недоросль? Молодой дворянин, не получивший образования, либо подросток, до получения образования не доросший. А куда пойти без образования в конце XVIII века? Нигде тебя не примут, будь ты хоть высокого положения. Оставаться тебе помещиком где-нибудь в провинции, откуда ты и не выберешься никогда. Тебе оно и не требуется: крестьяне принесут доход, подлатают дыры в твоём доме и уберегут от скуки развлечениями. Что же ты? Ты — интеллектом не выше пня, твои же крестьяне, поверь, умнее тебя. Им бы учиться и становиться светочами науки. Жаль, связаны за спиной их руки. И как тут стихами не говорить, покуда продолжает скудоумный тебя лучше жить?

Но учиться необходимо. Это понимает даже родитель, который в действительности ничего не понимает. Нанимает бездарных учителей, те пытаются учить и не могут обучить простейшему. Не получается у них заинтересовать ученика предметом, имели бы представление о данном предмете сами. Как не смеяться и не ужасаться этому? Фонвизин негодует, обнажает общественные пороки и стремится показать всем, насколько глубоко сгнила та часть населения, на чьих плечах держится Россия. Коли плечи сии готовы переложить тяжесть России на другие плечи, то стоит ли рисковать на них опираться дальше?

И что же сообщает читателю пьеса, кроме высмеивания деградирующих помещиков? Например, нежелание самих помещиков дать дорогу другим, требуя от тех знаний, которые они нигде не могли получить. Ежели их обстирывают, то должны делать это на высшем уровне. Если готовят еду, то желательно в духе лучшей кулинарии европейских держав. Отчего-то не понимают помещики, что знания не приходят без стремления к ним. И не понимают, что стремления мало — необходим источник информации. Помещики гнили сами, поражая гнилью прикреплённых к ним крестьян. В России рыба всегда гниёт с головы, ибо тот виноват, кто кладёт в карман мимо общей сумы, набивая брюхо своё, пока Россия голодом томима, а он всё кладёт и кладёт мимо.

Что остаётся помещикам, если у них разоряется хозяйство? Вся надежда на брак. Необходимо найти невесту из богатого дома. Проблема в том, что богатый дом потому и богат, поскольку не живёт заслугами отцов, прикладывая усилия к приумножению имеющегося, не позволяя пустить на ветер ему доставшееся. Не отдаст такой дом в невесты к недорослю дочь, поскольку и дочь под стать дому — не пожелает обременить себя нахлебником. Потому и краток жизненный путь недорослей, обязательно существующих сейчас, но вырождающихся завтра.

Читатель скажет — со всеми бывает. И будет прав. Проблема недорослей вечна. И в лучшем из домов начинается спад. Но почему бы не рассказать о проблемах, беспокоящих общество? Вот Фонвизин и рассказал.

Повествование мнимого глухого и немого (1783)

Желал Денис Фонвизин говорить прямо и открыто о беспокоивших общество проблемах. Но не то было время, поэтому сказать получалось только анонимно или под прикрытием чужого имени. Так, например, случилось с «Повествованием мнимого глухого и немого», авторство которого по косвенным доказательствам приписывается именно Фонвизину. Произведение не было закончено. Оно навсегда осталось пробой пера, чем отчасти радует, вместе с тем и вызывает огорчение, понимая, как мало создал для нас Денис Фонвизин, как многое мог и сколько в итоге осуществил за отпущенный ему земной срок.

Содержание повествования не отличается богатым наполнением. Осмысленная часть отведена под предисловие. Фонвизин собрался изучать людские характеры, обходя стороной пустословие. На деле окажется, что пустословие как раз будет преобладать, поскольку ничего толкового Денис не рассказал, всего лишь подтвердив стереотипы. Стоит думать, что для современников Фонвизин открыл глаза на действительность. Может и не открыл, а надавил на больную мозоль, чем и спровоцировал прекращение работы над произведением.

Читателю предлагается история молодого человека, рано потерявшего родителей. Теперь он представлен сам себе. Перед смертью отец дал наставление сыну, дабы тот не поддавался тлетворному влиянию, для чего родитель предложил ему изображать глухонемого. После симулирования болезни главный герой повествования теряет возможность слышать и говорить, благодаря чему Фонвизин поднимает важные темы, обычно не выходящие за пределы круга говорящих.

Какой рисовался простор. Не требовалось использовать фантазию. Просто переноси на страницы слухи, вороши чужие тайны и делай из них собственные умозаключения. Фонвизин так бы и стал строить повествование, не прерви он его после краткого описания нравов москвичей. У стен не выросли уши, а между строк ничего не читается. Ожидания не сбылись. Ряд авторских укоров за нечто несущее суть описываемого не получится считать настолько важными, чтобы их рассматривать.

Деревенские сплетни и описание деревенского быта более подойдёт интересующимся буднями периферии Российской Империи середины XVIII века. Нет необходимости пытаться увидеть нечто радищевское. В тексте представлено типичное российское село, не претерпевшее с тех пор перемен. Оно и не изменится никогда, ибо продолжает быть населено российским же населением. Поэтому аналогичная сатира никогда не утратит своего значения.

Иное дело — Москва: крупный город с собственной атмосферой, чьё население живёт планами о будущем, забывая о настоящем дне. Фонвизин нашёл в этом причину для призыва образумиться. Куда спешите, москвичи? Вам показать ценность доступного в данный момент дня? Хотелось бы, но главный герой произведения обязан казаться глухонемым, оставаясь безучастным. Более того, отстранённость приводит к скорому обрыву произведения. Фонвизину было о чём рассказывать.

У всех находятся достойные творчества занятия. Пропадает желание рассказывать об очевидном, когда открытый взгляд порицается. Анонимная публикация не даёт удовлетворения писательским амбициям. Гораздо проще снова обратиться к переводам. Пусть другие говорят о проблемах иных стран. Ежели тамошняя ситуация найдёт общие ситуации с проводимой российскими властями политикой, то подобное обязательно заговорит на русском языке.

Давайте скажем следующее. Переводчик — молчаливый соглашатель. Чаще он желает донести до российского читателя прежде недоступную информацию. Речь не о выполняющих сдельную работу по поручению, а о таких, как Фонвизин, сохранявших молчание, предоставляя право своим ртом говорить зарубежным авторам. Иногда и им хотелось сказать важное без посторонних имён в заголовке, тогда рождались труды для внутреннего потребления.

Пагубной книги не получилось, хотя всё к тому шло.

Письма (1762—87)

Денис Фонвизин четыре раза выезжал за границу, каждый раз возвращаясь с ощущением, что более никогда он пределы России покидать не будет. Но необходимость заставляла его снова возвращаться в Европу, где он опять набирался негативных впечатлений. До нас дошли его письма из тех поездок, по ним у читателя должно сложиться аналогичное впечатление. Фонвизин писал родным, Воронцову, Голицыну, Панину, Булгакову, Елагину, Обрескову, Зиновьеву, Дашковой, Пассеку, Воинову. Помимо этого он вёл дневник, с выдержками из которого может ознакомиться современный читатель.

Интерес представляют письма, начиная со второй заграничной поездки (1777—78). Фонвизин пожелал излечить жену от гельминтоза, для которой начало путешествия едва не омрачилось потерей глаза после удара веткой при движении от Смоленска в Варшаву. Денис познакомился с Польшей, смеялся над постановками на польском языке. Путь лежал во Францию. Первым впечатлением стал врач-шарлатан из Монпелье, лечивший жену так, что ей стало хуже. Второе впечатление — мерзкий запах нечистот на узких городских улицах. Денис разумно подивился мнению о Франции, представляемой в виде рая. Третье впечатление — вседозволенность лакеев, не считающих нужным уважительно относиться к господам. Четвёртое впечатление — огромная популярность Вольтера, с которым Фонвизину посчастливилось общаться. А вот Руссо разочаровал — он никого не желал принимать. Пятое впечатление — французские крестьяне живут хуже российских: они платят неподъёмные подати и влачат самое жалкое существование. Шестое впечатление — сложилось предположение, будто скоро между Францией и Англией разразится война, тому отчасти способствовало наблюдение за деятельностью находящегося в Европе Франклина.

Третья заграничная поездка (1784—85) вела Фонвизина в Лейпциг. Денис постоянно мучился головными болями. Жену продолжали преследовать несчастья — в Кёнингсберге ей пришлось вырвать зуб. Особого чувства досады добавили извозчики, никуда не спешившие. Если в России до места назначения катили с ветерком, то по европейским весям ехать приходилось с многократно меньшей скоростью. К тому же, местные извозчики не пропускали трактиров на пути, из-за чего Фонвизину приходилось постоянно ругаться. Путешествие продолжилось в земли просвещённой Италии.

Флоренция, Венеция, Рим — громкие названия, скрывающие точно такие же впечатление, какие сложились у Фонвизина во время второй заграничной поездки. Денис понял, что в России нищие гораздо чище, а местная питьевая вода для русского равнозначна помоям. Посещение театра, сырого от пола до потолка с мириадами комаров, заставило его спешно покинуть. Как приходилось покидать лучшие из трактиров, поскольку внутри они не отличались от того, что было снаружи: мерзкая вонь и нечистоплотность посетителей.

Такой Фонвизин увидел Европу. Остаётся подивиться, отчего петиметры, они же галломаны, не стремились к полному привнесению почитаемой ими французской культуры в полном объёме на земли Российской Империи. Было чего опасаться, наблюдая за нравами европейцев. Допустить подобное никто в своём разуме не мог. Поэтому стоит укорить проповедников западных воззрений, ценивших искусное умение получать изделия превосходного качества и красоты, забывая, в каких условиях европейцам приходилось трудиться. Сливки взрастали на нечистотах, тем пытаясь создать для себя иллюзорное представление о действительности, чего в России не требовалось.

Смотреть на жизнь можно с разных сторон. Фонвизин мог сравнивать Европу с Россией, но не мог сравнивать Россию с Европой. Бурление жизни и достижение в обеспечении уважения человеческого права на мнение омрачалось фактической изнанкой, ставшей результатом попустительства в отношении раздачи вольностей. У России имелись собственные недостатки, в том числе и узаконенное Петром I особого вида крепостное рабство. В остальном же, если верить Фонвизину, сама жизнь ни в чём не уступала по качеству европейской.

Друг честных людей, или Стародум (1788)

Трудная задача — собирать по кусочкам литературное наследие. Человек не отличается последовательностью, всюду оставляя следы своего присутствия. Кое-что требуется искать целенаправленно. Тому примером допустимо считать журнал Дениса Фонвизина «Друг честных людей, или Стародум». Ныне непонятно, как идеи таких проектов приходили в голову мужей прошлого. Подобная периодика не должна была пользоваться спросом, наоборот провоцируя власть на пристальное внимание к их составителям. Читая сейчас, не видишь того, что могло бы тогда побудить оформить подписку.

Наблюдать за суждениями посторонних людей — занятие увлекательное. Они говорят о понятном, выдвигают собственные предположения, и люди соглашаются, либо оглашают иное понимание обозначенной проблемы. Фонвизин представил читателю ряд действующих лиц, частично знакомых по ранним его произведениям. Сам журнал выпускался не Фонвизиным, а Сочинителем комедии «Недоросль».

Ситуация в Российском Империи обрисовывается с разных позиций. Основная отражает радость Фонвизина за ветер перемен, случившихся в царствование Екатерины II. Стало допустимо говорить о многом, о чём ранее предпочитали не распространяться. Так говорится согласно текста журнала. Потомки всё равно продолжают оставаться при мнении, будто цензура зверствовала и не давала ход правдивому изложению событий. Весьма так вероятно судить, ведь пали жертвами ветра перемен Радищев и немного Крылов, излишне переставших чувствовать порог ограничения для выражения мыслей.

Не чувствовал его и Фонвизин. И по этой причине теперь так трудно разбираться с его литературным наследием, ибо при жизни ему не удалось выпустить полного собрания собственных сочинений. Может он оставил более, нежели нам ныне известно. Возможно, журнал «Друг честных людей, или Стародум» содержал материал обширнее, но не стоит о том судить. Былое оставим былому и удовлетворимся текстами, пережившими века, чтобы никогда уже не оказаться в числе утраченных.

Фонвизин считал Русскую землю богатой на таланты. Вместе с тем думал, что государству необходимо не пожинать плоды деятельности самородков, а обучать подданных самостоятельно. Результат сей нравственной и моральной работы по устроению благих помыслов всегда одинаков — за вольностью следуют бунты и революции. Недаром предлагается считать стремление к утопии за движение к тотальному контролю за обществом, в котором о личной свободе не будет никакой речи. Это слова не Фонвизина, они диктуются после анализа всех человеческих желаний и устремлений, заключающих в себе бесконечную вереницу из социальных потрясений, вместо обретения общечеловеческого счастья.

Сколько не обличай жизнь, не укоряй власть и нравы — к свету от этого ничего не потянется. Мысли могут быть дельными до определённого периода, когда они становятся причиной для очередного выражения недовольства. Как боролись женщины за права, дабы почувствовать долгожданное, так после будут стремиться отдалиться от них, чётко проводя границу между гендерными различиями. Это один из примеров, доступных понимаю из сохранившихся трудов Фонвизина.

Давайте вернёмся к вопросу о честности. Стоит ли под честностью понимать справедливость? Судя по тону изложения в журнале — именно так. А можно честности и справедливости учить людей? Ответ однозначен — обязательно стоит. Пожалуй, тогда и политические науки следует преподавать, вручая управление государства специально подготовленным людям? Для того и воспитывали монархов, сызмальства подготавливая их для выполнения данной работы. Почему же происходили недоразумения? Необходимо это связывать с естественными человеческими потребностями в обладании властью. Поэтому нужно учить всё население государства, не давая права управлять пришедшим из других сфер людям.

Сколько не говори — тебя не услышат. Но говорить нужно: услышат другие, кто по твоим словам будет судить о прошлом.

Выбор гувернёра

Пётр рубил окно в Европу не с целью обрести цензуру, но, вместе с ценностями западной цивилизации, в Россию пришла практика допуска людей только к определённой информации, не способной подорвать доверие к действующей системе государственного управления. В случае России всё получилось ещё проще — русские не привыкли стремиться к большему, предпочитая обходиться минимумом из им нужного. Сказать об этом населению страны позволительно, да редкий человек адекватно воспримет информацию подобного рода. Проще не оглашать мыслей, делясь ими со столом. Сказав за жизнь чрезмерно лишнего, Фонвизин оказался в опале, вследствие чего ряд произведений не увидел свет при его жизни. К числу таких относится пьеса «Выбор гувернёра», повествующая о трудностях на пути к действительно полезным знаниям.

Читателю предложена проблема — родители желают выбрать для ребёнка учителя. Их выбор между образованным человеком, желающим преподавать полезные науки, и неким французом, предпочитающим строить из себя лизоблюда и умеющим научить других точно такому же искусству. Решение кажется очевидным — родители пожелают выбрать образованного учителя, их сын тогда будет иметь вес в обществе и не запутается в хитросплетениях прогрессивных взглядов. Однако, в обществе таковые люди вес иметь не будут. Их скорее уподобят отщепенцам и выставят за пределы страны, нежели станут терпеть среди благородных граждан.

Не латыни полагается учить детей, танцам и вежливому обращению к родителям. Прочее не требуется. Читать ребёнок не обязан, как и блистать знаниями. Поэтому выбор падёт на французского гувернёра — человека вовсе без образования. Как такое может быть? Является ли оправданием этому действие произведения в XVIII веке? Если Фонвизин задался данной проблемой, значит в головах знати наметился перелом. Общество лишь сквозило через петрово окно. Не сбылась мечта прорубившего его человека, поскольку оное нужно было закрыть сразу по достижению должных результатов, чему помешала смерть Петра.

Остаётся смеяться над действительностью. Не зря жанром пьесы обозначена комедия. Причём комедия открытая — высмеивающая нравы общества. Фонвизин давил на больное место, ничем не прикрывая предлагаемое действие. Оценить подобное литературное произведение могли в одностороннем порядке, применив к автору любой из доступных способов наказания, вплоть до ссылки и даже казни. Человек и тогда имел право говорить, что ему хочется, но с осознанием необходимости принять ответную реакцию на тех же условиях — с ним поступят так, как сочтут нужным.

Разумеется, такие мысли — реакция понимания сверх возможного развития истории, случись Фонвизину вольно обращаться с имевшимся у него материалом. Не он первый попал под опалу, и не только правдорубы удостаивались монаршей немилости. Нельзя говорить прямо — нужно найти способы прибегнуть к иносказанию. Допустим, сослаться на чьё-то произведение, будто бы ставшее источником определённого рода информации, хотя оно только способствует появлению определённых мыслей, никак не содействуя их формированию.

Люди старых взглядов, подобные родителям из «Выбора гувернёра», редко знакомятся с проблемами. Они живут согласно прежним представлениям, за осуществление которых боролось их собственное поколение. Посему им предстоит отстаивать кажущееся им правильным. Ежели не ценится в обществе наука, значит нужно выбирать самое приятное, то есть танцы. Пусть ребёнок останется недорослем, может он когда-нибудь осознает заблуждение своих родителей. Разве читатель не согласен с таким утверждением? Редкий человек не ставит родителям в вину огрехи, допущенные при воспитании и последующем доступе к образованию.

Кто желает учиться — выучится. И пожелает изменить имеющееся, сделав выбор за других.

Стихотворения

Стихотворение — игрушка для поэта. Оно пишется, когда щемит грудь от чувства без ответа. И пишется оно о самом дорогом, в радость или грусть облекаясь притом. Любой поэт способен рифмовать без конца с жаждой творчества мало познавшего юнца. Но совсем уж редкий поэт берётся за форму большую, очень трудную и потому не простую. Фонвизин брался — сил не щадил, малую форму он стороной обходил. Ему важна не красота строки была, он стих содержанием наполнял всегда. Не много их таких дошло, два законченных и столько же незаконченных всего. Доброе наставление оставил Фонвизин нам, об этом он всю жизнь в прочих произведениях говорил сам.

Попробуй, читатель, одолей басню «Лисица-Кознодей». Закрой глаза на реалии суеты, почувствуй себя человеком из толпы. Ты не видишь того, что видеть должен ты. Почувствуй себя розой, вкруг тебя цветы. Над тобою садовник, в руках его нож. Он ласково смотрит, любит тебя всерьёз. Тебя не трогает он, но он срезает других. Ты думаешь, что такая судьба у них. Садовник — царь, властелин над цветами: ему положено добродетельным быть, говоря между нами. О чём пошёл бы дальше сказ? Об оставшихся от розы лепестках.

Теперь иной момент представим — льва над зверями мы поставим. Какой же лев могучий, как красив, как смотрит он, как горделив. О нём хорошее и ничего плохого! Лев не мог совершать прежде злого. Так ли это? Или заблуждается лиса? А может не так видит мир она? Зачем возносит льва в стихах? Не вспоминает лес, возросший на костях. Зверей не помнит, растерзанных жестоко, причём без всякого на то деяние прока. Ослабла память на вельмож, от имени льва на живую содравших множество кож. Даже слон в полях скрылся, испугавшись расправы, а бобра поборы разорили с его же переправы.

Не надо притворяться недалёким умом, чтобы не понять, писал Фонвизин о ком. Без пощады, в форме басни, словно примут его сказку за происходящие в зверином царстве страсти. Такое возможно, если лев над животными поставлен: он же — лев! Его лапою всякий и должен быть придавлен. В мире людей всё иначе, конечно. Человек не ведёт себя так беспечно. Ну а кто не понял, пусть вспомнит о розе, или изложить не в стихах, а доходчиво в прозе?

Такая жизнь. Иной она не будет. Тому существование человека доказательством служит. Обирает он себе подобных, не думая смущаться. Он — человек, не ему быть другим стараться. Писатели знают и пишут об этом, будто чёрное окрасится белым цветом. Отнюдь, такому не бывать. Пора сие в качестве нормы бытия принять. Наставляй людей или давай им советы — никто не послушает, никому не нужные эти заветы. Но Фонвизин старался, ратовал он за благое, «Послание к слугам» составил простое.

Человеку счастье требуется ночью и днём, мыслью такой о сём Послании начнём. Для чего людям счастливыми быть? Работать, детей воспитывать и просто жить? Давайте заменим в воображении человека овцой и представим, как выглядит овечий покой. Представили! И оказалось, что нелегка — жизнь присматривающего за стадом пастуха. Но пастух не будет убит, его не съедят: шкура его не станет украшением чьих-то палат. А вот овцы — их обманом взрастят, но все же накормят, и вот они спят. Жизнь не так тяжела для овцы, её жизнь — человека благие сны.

И вот пробудился человек ото сна, и вот он понял: он — не овца. Он хуже, ему нужно заботиться о себе самому, чтобы быть должным, да не пастуху одному. Каждому должен, под кем он стоит. Никто его не поймёт, никто не простит. Он — жертва обмана. Он сам обманул. Кого? Кому в должном объёме положенное не вернул. Все обманывают — без обмана нельзя обойтись. Такова, к сожалению, человеческая жизнь. Обман ширится — растёт, кто снизу — в конечном счёте обманывает через посредников господ. Деньги кругом, без них не прожить. И пастуху деньги нужны — свою семью кормить.

Таковы мысли Фонвизина кратко — об этом он чаще прочего писал. Не всё стало достоянием общественности — о чём-то современник Дениса не узнал. Слагал Фонвизин «Послание ямщику», слагал «К уму моему» — их назначение осталось ясным ему одному. «Эпиграмма» дошла в пару строк. Вот и всё, чем потомок насладиться смог.

Прочая проза

Русский крестьянин пьёт! Думаешь, он работает, а он — пьяный спит. Одолжишь ему денег, он их пропьёт и не вернёт. Что за напасть такая? Сколько есть земля Русская, столько времени раздаются проповеди, но народ продолжает употреблять алкоголь, нисколько не изменяя своим представлениям. Хуже от этого населению страны? Нисколько. Фонвизинское «Поучение, говоренное в духов день» не исправит ситуацию к лучшему и не отроет глаза на насущную проблему, ибо она является составляющей частью питающего душу вещества. Кто не пьёт, тот читает труды Фонвизина и думает о жизни, тогда как было бы достаточно выпить и не задаваться вопросами для облегчения бренности бытия.

Иной Фонвизин в понимании проблем государственности и философии Древнего Мира. Снова, как многие до него и после него, он рассказывает про мораль минувшей поры, словно не прошло тысячелетий и человеческое миропонимание осталось прежним. В произведении «Каллисфен» до читателя доводится история учёного мужа, современника завоеваний Александра Македонского и непосредственного участника его походов. Будучи честным, Каллисфен будет учить мудрости Александра, не смущаясь его порицать, когда находил для того причину. Правдолюбие скорее сводит в могилу, чему способствуют клеветники. Нужно уметь находить подход к людям, коли не желаешь обрести гибель. К чему Фонвизин задался донести до читателя текст такого содержания?

Не будем снова излишне мучиться от предположений. Допустимо поменять действующих лиц, как суть истории не претерпит изменений. Лучше обратить взор к следующим произведениям: «Рассуждение о суетной жизни человеческой» и «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях». Это не совсем проза. Первое является заметкой по случаю смерти князя Потёмкина-Таврического. Второе — неоконченная автобиография.

Как читателю будет такой факт из жизни Фонвизина, из которого он узнает, какой оплаты Денис удостоился за первый литературный перевод басен Гольберга? Вознаграждение ему было выдано в виде книг развратного содержания, возбудившее в Фонвизине естественное человеческое желание, требующее обязательного скорейшего удовлетворения.

Другой факт — Денис с детства мучился от сильных головных болей. Это уберегло его от порока пьянства. В последующем ему многократно приходилось останавливать течение жизни, чтобы дождаться облегчения самочувствия. Ещё не раз Фонвизин расскажет о состоянии здоровья в письмах друзьям и родственникам. Но не говорит, старался ли избавиться от напасти. Осуществляя заграничные путешествия, будет лечить гельминтоз жены, забыв о собственной голове.

Ещё один факт — Фонвизин призывал опасаться публикации сатиры, так как это грозит обретением одиночества. От этого он пострадал сам — от него отвернулись близкие по духу люди. Однако, сатира помогает обрести признание. Фонвизин пользовался спросом в богатых домах, проводя вечера в апартаментах государственных мужей, зачитывая им разными голосами «Бригадира», особенно веселя изображением манеры речи на тот момент уже покойного Сумарокова.

Путь Фонвизина к общему признанию лежал через крах личностного понимания действительности. Мир оказался наполненным противоречиями, исключающих возможность определённой модели поведения. Говоря против одного, приходилось признаваться, без сего не может существовать нечто другое, потому и существующее, что есть против чего выступать, на него же опираясь. Оставалось обличать, поскольку иначе признания не добиться. В том и состоит удивительное открытие анализа творчества Фонвизина — обличение приводило к мысли о важности существования обличаемого. Пусть друзья отворачивались от Дениса, тому просто необходимо было происходить.

Ставить точку в понимании литературного наследия Фонвизина рано. Оно слабо изучено, поскольку внимание уделяется одному краткому эпизоду в виде пьесы «Недоросль». Всегда нужно шире смотреть на творчество писателя, не задаваясь определением проблематики ограниченной темы «с потолка».

Публицистика

Очередным камнем преткновения в понимании литературного наследия Фонвизина становятся его публицистические работы, по большей части переводного характера. Исполняя обязанности переводчика, Денис доводил до сведения российских властей особенности политических реалий других стран, обязательно дополняя содержание своими мыслями. Может сложиться мнение, будто Фонвизин поддерживал происходящее вне страны и не был бы против подобное видеть в границах Российской Империи.

Сразу стоит выделить два перевода: «Сокращение о вольности французского дворянства и о пользе третьего чина» и «Торгующее дворянство». Согласно текста следует мысль, что дворян нельзя ни в чём ограничивать, судить их может только королевский суд, но количество дворян необходимо увеличить за счёт торгового люда, в чьих силах обеспечить процветание государства за счёт доступного им умения извлекать прибыль. Помимо торгового люда существуют достойные дворянства, как из числа добившихся успеха на полях сражений, так и заслуженных граждан, сумевших привлечь внимание к себе иначе, вроде влияющих на население с помощью литературы и театральных представлений.

Фонвизин также перевёл труд «Слово похвальное Марку Аврелию», сочинённый членом французской Академии Г. Томасом. Каждый подданный желает видеть монарха благосклонным к нуждам людей. Примером оного довольно часто называют римского императора Марка Аврелия. Увидеть и проникнуться духом получится, но за желанием иметь такого правителя кроется надежда на большее, нежели на спокойное существование. Такой монарх мог ослабить цензуру и позволить вольную жизнь людям, без обязательств перед собой.

Любопытным переводом явилась работа над произведением «Та-Гио, или Великая наука, заключающая в себе высокую китайскую философию», в том числе и Примечания к нему. Фонвизин познакомил русскоязычного читателя с Конфуцием и историей Древнего Китая, рассказал о традиции почитания старших и об уважении к государю.

Из прочих публицистических работ остаётся отметить следующие: «Слово на выздоровление Павла Петровича», «Рассуждение о непременных государственных законах», «Челобитная российской Минерве от российских писателей», «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание», «К г. сочинителю „Былей и небылиц“ от сочинителя вопросов», «Жизнь графа Никиты Ивановича Панина», «Рассуждения о национальном любочестии», «Мнение о избрании пиес в „Московские сочинения“», «Политическое рассуждение о числе жителей у некоторых древних народов», «М. Туллия Цицерона речь за М. Марцелла». Дополнительно принято выделять составленные со слов Фонвизина и записанные канцеляристами челобитные и духовное завещание.

Таково оставленное наследие. Уделяя внимание другим, сам Фонвизин лично от себя написал мало. Его переводы ныне не пользуются спросом, как и остаются неизвестными в России авторы оригинальных произведений. Некогда их слова имели значение, ныне они представляют интерес сугубо для изучающих проблематику литературы XVIII века. Однако, сие обстоятельство способствует лучшему пониманию происходящего с человеческим обществом вообще. Желание разрешить проблемы настоящего ради будущего, будет безразлично в будущем, забывшем о проблемах прошлого.

Лучше уделить внимание письмам Фонвизина. Путевые заметки, сперва робкие, в последующем расцвели полнотой содержания. В них Денис показал истинную сторону Европы, о которой всегда складывается преимущественно благостное впечатление за счёт созданного благодаря стремлению к искусству и науке, тогда как во всём остальном западная оконечность евразийского материка наполнена отвратными людскими пороками, перед которыми меркнет блеск всех достигнутых свершений.

Куда же податься человеку? Дома хорошо, но дома не всё хорошо. В гостях лучше, но и там есть к чему отнестись критически. Привнести элементы чужого в родную культуру? Тогда не грозит ли это дополнительными проблемами? Зачем России узкие улицы с текущими по ним продуктами человеческой жизнедеятельности? Есть о чём задуматься. Думал и Фонвизин, оставив земную жизнь в возрасте сорока семи лет.

Иван Крылов

Кофейница (1783)

На момент написания комической оперы «Кофейница» Ивану Крылову шёл пятнадцатый год. В столь молодом возрасте он решился отразить сюжет из наполненной пороками взрослой жизни. Зрителю предстояло увидеть конфликт личных интересов, результатом которого должна была явиться несправедливость. Но всё плохое должно хорошо заканчиваться, иначе зритель останется недовольным. Случайное обстоятельство оправдает обвиняемого, благодаря чему он не будет продан в рекруты.

Должность управляющего — ответственное дело. Занимаются им умелые люди, способные найти общий язык с господами и с прислугой. Неудивительно, чтобы столь способным работникам не хотелось иметь лучшую долю. Допустим, обратить на себя внимание симпатичной крестьянки или присвоить серебряные ложки, оставленные без присмотра. Ещё лучше, если оба желания воплотить в один момент, найдя для оправдания другое лицо. К счастью, барыня часто продаёт крестьян в рекруты за любую самую малую провинность.

Имелся среди прислуги парень, жених той самой симпатичной крестьянки. Он честный, сильный и всем на зависть. Такого всякая женщина пожалеет, даже барыня. Как же его обвинить в краже серебряных ложек? Крылов измыслил для того привлечение подобия цыганской братии, введя в сюжет гадалку на кофейной гуще. Откуда ей знать о случившемся в доме барыни? О том ей расскажет напиток. Однако, за верным ответом на интересующий вопрос может скрываться другая тайна, требующая пояснения.

Жадность губит людей. Крылов молод, но понимает, насколько человеку свойственно присваивать чужое и никому в том не признаваться. Именно на данном обстоятельстве Иван разыграл обличение преступления, дав право на возвращение честного имени безвинному. Ежели молодой предпочтёт богатству любовь, то поживший человек прежде обеспечит финансовое благополучие, а потом уже задумается об амурных делах. Будь управляющий одного возраста с им обвиняемым, комедия обязательно бы перешла в разряд произведений с трагическим сюжетом.

Могла ли данная опера понравиться зрителю? Непременно. Одно его могло огорчить — она короткая: состоит из трёх действий. Сперва обозначились желания управляющего и его поступки. После возводились обвинения с помощью гадания. И в заключении устанавливается истинная сторона произошедшего. Лишь в финал зритель не поверит — излишне было наделять счастьем за то, чего не делалось, ибо оно не соразмерно наказанию, наложенному на решивших схитрить.

Почему-то «Кофейница» не пришлась по душе ответственным лицам. Увидели ли они в ней элементы произведений других авторов или их коробило происходящее на страницах, либо автор им показался слишком юным для ответственной роли сочинителя опер для сцены, работа Крылова оказалась лишённой внимания. Стоит учесть огрехи, неоднократно исправлявшиеся исследователями творчества, из-за которых без изначального варианта трудно судить, насколько сей первый литературный труд был плох.

Текст «Кофейницы» впервые опубликован спустя несколько десятилетий после смерти Крылова. На первый взгляд кажется непонятным, почему Иван не стал давать ей ход, обретя популярность баснописца. Впрочем, предположительные причины того ныне воспринимаются оправданными. Надо учитывать стремление раннего Крылова к обличению действительности, что во все времена крайне негативно воспринимается, если не прикрываться эзоповым языком.

Помимо прозы, опера традиционно включает поэтически написанные арии. Слог у Крылова выглядит достаточно уверенным. Не получится укорять Ивана в незрелости и неспособности к стихосложению. Выбранный им жанр не требовал особой одарённости для создания неподражаемых образов. Публике необходимо расслабиться и посмеяться над разыгрываемым для них на сцене. Всё это в «Кофейнице» имелось, но Крылова не смогли оценить.

Сочинитель в прихожей. Проказники (1786)

Если есть конкурент — он должен быть уничтожен сатирой. Таково убеждение входящего в совершеннолетие Ивана Крылова. Он научился обличать людей, побуждая зрителя искать прототипы представленных действующих лиц. Оставим такие ухищрения исследователям творчества и трудам современников писателя, потомкам требуется смотреть на ситуацию в общем. Крылов ещё не раз выскажется против графоманов, которым для реализации творческого потенциала не требуется даже желание. Такие люди создают произведения, не заботясь о их ценности. Ещё хуже, если среди таковых оказываются поэты.

Допустим, есть человек, желающий дамского внимания. Он умеет сочинять стихи. Но такие, которые заметны лишь благодаря чернилам на бумаге, не представляя интереса для их прочтения. И такой человек тоже утверждает, что он может уничтожать конкурентов сатирой. Если есть иной претендент на сердце возлюбленной им дамы, он берётся его обличить всеми правдами и неправдами. Дабы направить разрушительную энергию в позитивное русло, дама обязана предложить столь ретивому поэту воспеть прелести её собачки.

О собаке легко сочинить хоть тысячу строк, коли того желает прелестница. Одно мешает дамскому угоднику, неопределённый статус его возлюбленной. Крылов решил дерзко осмеять некоего знакомого ему сочинителя, показав зрителю возникшее у того затруднение. Стоя в прихожей, практически буквально, поэт надеется получить расположение хозяев дома, а сталкивается с обстоятельствами, от которых ему впоследствии придётся отказываться. Оказывается, графоману трудно творить, если у него нет побуждающих мотивов. Ведь ему всё равно требуется потребитель его труда, причём не из людей с социального дна.

Можно представить ситуацию иначе. Другой сочинитель желает дамского внимания, только он привык воровать сюжеты произведений, немного их изменяя и выставляя за свои. Не о собаке, но, планируя жениться, он готов переиначивать литературные творения днём и ночью, лишь бы добиться благосклонности. Непонятно, чем это так волновало именно Крылова, ещё не настолько успешного, чтобы крали непосредственно у него. Может он и не мог заявить о себе, по причине невозможности пробиться с оригинальным произведением, когда кругом сплошь графоманы, наживающиеся за счёт написанного другими?

Не удостоившись внимания с «Кофейницей», Крылов к 1786 году мыслил себе будущее драматурга. «Сочинитель в прихожей» и «Проказники» в тот плодотворный год выделились схожей повествовательной линией, касающейся окололитературных тем. Их постановка в театре так и не состоялась — Яков Княжнин принял сочинения за насмешки над ним и его семьёй. Не стань это известно, никто бы и не думал как-то укорять Княжнина. Теперь же иначе приходится смотреть на самого Якова, открыто признавшегося в наличии сходных моментов.

Структурно комедии тяжеловесны. Крылов старался подражать драматургам, чем усложнил понимание рассказанных историй. Действующие лица предпочитают обильно разговаривать, тогда как проблематика остаётся единственной, без дополнительных неожиданных включений. Прелесть драматических произведений как раз в том, что автор раскрывает обстоятельства постепенно, позволяя им взаимодействовать друг через друга. Крылов наоборот обозначал проблематику сразу, в дальнейшем стараясь раскрыть её полнее.

Общее понимание творчества Крылова складывается определённым образом. Иван пребывал в желании создавать художественные произведения. Он встречал сопротивление и не мог добиться внимания. Видимо, в силу юного возраста, Крылов старался говорить о беспокоящем его, тогда как для обретения успеха требуется задействование особых творческих способностей, принять которые он не мог. Иван высмеивал, тогда как следовало самому пользоваться опытом успешных собратьев по ремеслу.

О личном допустимо писать будучи именитым, а до того момента лучше писать на потребу дня.

Филомела. Бешеная семья. Американцы» (1786—88)

Желание нащупать точку соприкосновения со вкусами театральной публики привело Крылова к изобилию драматических работ. Остаётся сожалеть, что качество при плодотворности чаще оставляет желать лучшего. Старания Ивана обратились против него. Публикацию произведений отложили. О постановке на сцене приходилось мечтать. Не ранее, чем через семнадцать лет от написания «Кофейницы», в 1800 году будет поставлена переводная пьеса, и только через год найдут спрос личные труды Крылова, в числе которых окажется комическая опера «Американцы», написанная совместно с соратником по журналисткой деятельности Александром Клушиным.

Крылов продолжал тянуться к славе литератора, не имея возможности пробиться. После Иван оставит драматургию, сосредоточившись на выпуске периодических изданий. В 1786 году он всё же имел шанс быть замеченным. Говорят, ему поступало предложение с уже написанной музыкой, для которой требовалось подходящее произведение. Крылов сочинил комическую оперу «Бешеная семья», но поставить её не получилось.

Осталось вспомнить о «Филомеле». Популярные в XVIII веке сюжеты на тему Древних Греции и Рима побудили Крылова попробовать силы в жанре трагедии. Если не проходят комедии, значит нужно поразить воображение серьёзным сюжетом, тем более учитывая, что «Филомелу» Крылов писал в стихах. Ему, продолжающему входить в совершеннолетие, было рано вставать на равных с классиками, вроде Сумарокова. Да и к сюжету о борьбе с тиранами обыденным образом не подступишься, не рискуя задеть чувства государственных властителей. Требовалась жестокая внутренняя цензура, которой у Крылова не имелось.

Слог у Крылова продолжал оставаться тяжёлым для восприятия. Если стихи более схожи с прозаическим текстом, то проза не даёт сконцентрироваться на описываемых событиях, запутывая множественными пустыми диалогами. Если Крылов и ставил в пьесах проблематику, она не прослеживалась. Исключением является опера «Американцы», где ведущее место занимают разногласия между коренным населением и испанскими колонизаторами. Но могла ли такая тема заинтересовать российского зрителя?

Допустимо искать влияние на творчество Крылова иностранных авторов. В Европе имелось порядочное количество драматургов, способных вдохновить. Их произведения допускалось выпустить в переводе или переиначить на собственный лад. Впрочем, изменение деталей всё равно не сделает пьесу близкой пониманию. У Крылова лучше выходили произведения о наболевшем, поэтому «Филомела», «Бешеная семья» и «Американцы» не могли привлечь внимание на протяжении последующих пятнадцати лет.

Слышны возмущения потомков, считающих, что Крылов им интересен сугубо в качестве создателя басен. Может оно и так, когда знакомишься с лишёнными привлекательных моментов трудами. Имелись оные и у Крылова. Но басням необходимо особое понимание, невозможное для осмысления без портрета их написавшего человека. Творческий путь Крылова от откровенного разговора к языку намёков начинается с драматургии, поэтому нельзя выпускать из внимания ранние работы, какими бы сумбурными они не казались. Подумать только, повесь нос Иван от отказов в публикации, так и не знать потомкам Крылова-баснописца. Остаётся подивиться упорству человека, изначально укорявшего государственную систему, чтобы на исходе жизни этой системой быть обласканным.

Не найдя отклика, в 1789 году Крылов полностью ушёл в журналистику. Он будет издавать литературные журналы «Почта духов», «Зритель» и «Меркурий», каждый раз допуская излишние мысли, омрачавшиеся закрытием очередного начинания. Не имея успеха, Крылов продолжал думать, как ему привлечь читателя. После журналистики он снова вернётся в драматургию, и наконец обретёт желаемое. До 1800 года осталось не так много — вполне достаточно для обретения необходимого литератору опыта. И когда Крылов поймёт, как обличать, не вступая ни с кем в противоречие, он прославится.

Почта духов (1789)

Стремление Ивана Крылова к нравоучениям заметно с ранних работ. Ярким примером тому является периодическое издание «Почта духов», написанное в сорока восьми письмах. Волшебнику Маликульмульку приходят послания от духов земли, воздуха и воды, а также от Астарота и Эмпедокла, раскрывающие перед читателем нравы людей. Под воображаемым миром читатель должен понимать происходящее на самом деле, а не плод фантазии некоего фантазёра-секретаря волшебника. Крылов обличает пороки общества и укоряет власть, делая это от лица сказочных созданий, впервые за многие тысячи лет оказавшихся среди людей.

Гномы, духи земли, предстают перед читателем в первую очередь. Они являются посланниками ада. Им поручены задания Плутоном и Прозерпиной. Они отчитываются о выполнении, по прихоти Крылова, перед волшебником Маликульмульком. Гномы ничего не держат в секрете, рассказывая без утайки обо всём увиденном, сопровождая текст собственным отношением к встреченным ими глупостям. Посмеяться есть над чем: мода, литература, театр, лизоблюдство перед властителями, измены мужей добродетельным жёнам. Только шутки правдивы — смеяться приходится над самим собой. Ничего в человеке не изменяется, в каких бы условиях он не жил. Поэтому читателю надо удивиться неосведомлённости о том гномов, будто в аду они видели иные нравы среди умерших.

По именам духов можно судить о содержании их посланий. Если Зор и Буристон вызывают сомнения, то Вестодав пишет неизменно о происходящих в аду событиях. Сильфы, духи воздуха, в этом отношении проще: Дальновид говорит о людях вообще, Световид — о порядках в иных странах, лишь Выспрепар не был понят.

Создания воздуха видят в людях не внешнюю сторону жизни, о которой размышляют гномы, они смотрят в человека глубже. Легко отметить налёт философии в их письмах. От их посланий произведение Крылова принимает вид жёсткой сатиры. Поэтому ближайшее сравнение допустимо со сказаниями Джонатана Свифта о путешествиях Гулливера, только в случае «Почты духов» описание прямое, без использования аллегории. Крылов сразу обозначил интерес сильфов — краткость жизни людей, ненасытность их желаний, стремление к блаженству и к бесконечной вечности. В противовес легковесным нуждам человека духами воздуха предложено культивировать мизантропию, как единственное средство для спасения человеческих нравов от губящего людской род пустого времяпровождения.

Круг интересов Крылова был широк, поэтому в уста сильфов он вложил много размышлений. Чаще он осуждал сторонников жизни на широкую ногу, пользующихся этим молодых девушек, подражателей всему французскому — петиметров. Счастье в глупости, считал Крылов, ибо не знают глупые забот мудрецов. Чем заняты думы будущего баснописца, что заставляет его страдать от бездумного поведения других, то было причиной счастья тех, кого призывал он образумиться. Возникает вопрос — зачем думать о чём-то и от того страдать, если можно просто жить и ни о каких проблемах общества не задумываться?

Ондин Бореид, дух воды, поведал волшебнику Маликульмульку о бедах Нептуна и утонувшего мусульманина. Не осталось более морскому божеству места, чтобы он мог спокойно существовать. Человек распространил своё влияние повсюду, поэтому Нептуну остаётся негодовать и устраивать бури. Но часто этим заниматься нельзя, так как с поверхности воды сваливается на его голову ещё больше проблем, например в виде людей, расстроенных от несостоятельности их убеждений: после смерти нет того, что обещала им религия.

В переписке Астарота, Эмпедокла и самого Маликульмулька преобладает отражение порочности человеческих порядков. Есть чему поучиться у Крылова, если имеется желание добиться успеха. Придётся для того, в первую очередь, прогибаться под вышестоящих, а уже потом желать чего-то другого, когда финансы того позволят.

При жизни Крылова «Почта духов» спросом не пользовалась: третья часть труда не увидела свет. И ныне сей труд забыт. Пора вспомнить о действительно нужном наследии, способном показать обыденность с её действительной стороны.

Журнальная проза (1792—93)

С 1792 года Крылов выпускал журнал «Зритель», тогда же он привлёк к себе внимание властей, устроивших в типографии обыск. Причиной послужила обличительная сатира, которую Иван продолжал использовать в творчестве. Он уже этого не скрывал, открыто говоря, как надо писать, чтобы массовый читатель думал об одном, а вдумчивый — внимал истинному смыслу предложенного для его внимания текста: описывая порядки Пекина, говоришь в действительности о нравах Петербурга, или описываешь жизнь зверей, подразумевая происходящее в человеческом обществе. Но не в этом власть усмотрела угрозу. Крылов прямо сказал, что богам нет нужды отдавать почести, поскольку они того не заслуживают, не оправдывая возложенных на их плечи обязанностей.

По 1793 год Крылов опубликовал следующие повести, рассказы и статьи: Ночи; Речь, говоренная повесою в собрании дураков; Рассуждение о дружестве, Мысли философа по моде, Похвальная речь в память моему дедушке, Каиб, Похвальная речь науке убивать время, Похвальная речь Ермалафиду. Иван старался привлечь подписчиков, поднимая важные темы. Он создавал резонанс.

Если кто думает, будто говорить правду необходимо, то пусть он узрит результат деятельности Крылова. Откровенный разговор с читателем навлёк на Ивана негодование властей. Ранее «Почта духов» дала верное направление мысли, не перейди после Крылов грань дозволенного. Позже он поймёт, каким образом излагать правду так, дабы не наживать врагов. Одно «Но!» мешает — разговор аллегориями каждый истолкует на свой лад. Лучше смириться и согласиться хотя бы на такое восприятие творчества, нежели остаток жизни провести в дали от способных тебя понять людей.

В кармане у писателя пусто — серчает Крылов. Ему могут обещать золотые горы или статус божества на Сириусе, желудок от того едой не наполнится. Остаётся творцу прозябать на Земле и кормиться обещаниями близ принадлежащих ему сокровищ. Единственная напасть способна более прочего отравить жизнь — жена, чьё влияние на мужа станет равносильно божественному. Поэтому Крылов предпочитал не серчать, работать за обещанное ему кем-то вознаграждение, будто будет писать только правду. Реальность такова, что правда не приносит средств к существованию, оставляя писателя постоянно голодным.

Умел Крылов обличать общество, воспевая его порядки. Говорил он о том с присущим ему едким сарказмом, что становится сразу понятно, стоит пройтись по предложенным Иваном пунктам. Не стоит лишний раз вспоминать укор в сторону петиметров — эти галломаны всё равно не поймут, отчего их поведение воспринимается подобием дурачества. Итак, чтобы прослыть разумным, надо поступать неразумно: человек родился поедать другими заработанный хлеб, теперь он должен шутить на запретные темы предков и выставлять в неверном свете умных мужей, должен уметь убивать время игрой в карты, возносить какого-либо одного писателя (при незнании его творчества), стараться быть забавным и не думать о содержимом речей, говорить словами других, будто они твои.

В пример вышеозначенного Крылов приводит похвалу Ермалафиду. Сей литератор исписывал листы ради самого процесса. Он не знал правил грамматики, идеи брал у всех подряд, порою просто переписывая и представляя текст от своего авторства. Может быть Крылов кого-то конкретного подразумевал? О том остаётся теперь гадать. Важен сам факт дошедшей до нас похвальной речи. Ныне таких людей принято называть графоманами, и даже можно привести яркие примеры писателей, использующих для задействования собственного творческого процесса иные произведения, которые они сводят под собственной обложкой. Некоторые из них это делают приятным для глаз, другие не считают нужным переработать текст в должном объёме для хоть какой-то видимости оригинальности.

Каиб (1792)

Если у человека всё есть, тогда у него нет счастья. И за этим счастьем ему предстоит отправиться на поиски. Пройти испытания и понять — счастье заключается не в его наличии у самого человека, а в том, чтобы счастье было доступно другим. Таковым человеком у Крылова стал восточный правитель Каиб, живший без печали и не знавший, что представляет из себя счастье. Он не обращал внимания на нужды подданных, как не стремился понять людей вообще. Вместо одаривания заслуживших одобрения, он богато украшал драгоценностями их изображения. Не было в государстве людей, кто бы не завидовал одарённым милостью правителя статуям и портретам. Одну радость находили жители страны Каиба, когда смотрелись в кривые зеркала и на краткий миг осознавали присущее им достоинство.

Страну не оставишь без внимания. Каибу требовалось найти визиря на время его отсутствия. И какого бы он не нашёл, лучше людям не станет. Всякий в роли правителя испытывает бремя власти, стремясь ей соответствовать. При способном визире фигура властителя обязательно уподобляется кукле, которую видят и считают ответственной за происходящее, тогда как в тени находится никем не замечаемый истинный правитель. В случае Каиба такая ситуация была вынужденной. Он уходил на поиски счастья и не ему предстояло властвовать. До дум народа он никогда не нисходил.

В пути встретит Каиб воина древности, чью могилу долгое время посещали им восхищавшиеся. Поймёт Каиб, насколько эфемерна власть. Некогда грозный правитель после смерти подвергнется забвению. Оному подвергнется и добродетельный правитель, причём гораздо скорее. Читателю о том сообщать не следует, дабы не нарушать сказочность рассказываемой истории. Отношение к подданным — чрезмерно тонкая тема для беседы. Восточное мировоззрение настаивает на необходимости правителя быть благодетельным, тогда как редкий властитель стремился к тому же. И помнят почему-то тех, кто причинял страдания, забывая всех остальных, наоборот начиная сомневаться в необходимости совершённых добрых дел. Но говорить о том, значит поощрять независимость власти от нужд избравших её людей.

Не зная ничего этого, доверившись воину, Каиб поймёт необходимость других делать счастливыми, чтобы достичь собственного счастья. Окончательно он убедится в правильности своего мнения, когда судьба сведёт его с девушкой, недовольной от политики правителя государства. Стремясь ей угодить, Каиб в очередной раз придёт к пониманию счастья для всех, разуверившись в прежних убеждениях. Стоит принять позицию Крылова, иного не могло быть в качестве завершающей историю назидательности: как одно увлечение сменяется другим, так убеждение — другим убеждением. Пусть это и расходится с происходящим в действительности.

Каиб найдёт счастье. Он станет добродетельным правителем. Исчезнут кривые зеркала: людям нужно видеть правду, даже горькую. Достойные будут вознаграждены и без устали начнут хвалить Каиба за его мудрость и понимание человеческих потребностей. Обо всём этом писали поэты средневекового Востока, представлявшие себе правителей прошлого только добродетельными и заботливыми государями. Читатель знает, всякий добрый правитель редко доживал до старости, будучи убитым недовольными согражданами.

Остаётся мечтать и верить в возможность существования идеального общества, достичь которого не кажется возможным. Правители могут думать о счастье для народа, могут делать народ счастливым, возводить счастье и народ на первое место среди приоритетов, но не будет счастья, поскольку найдутся те, кто будет против оного, понимая под счастьем нечто иное. Стоило ли идти Каибу на поиски того, о чём он не имел представления?

Подщипа (1798). Сонный порошок (1800). Модная лавка (1806)

Достаточно точно не установлено, когда Крылов перевёл с итальянского оперу «Сонный порошок, или Похищенная крестьянка», как не установлен написавший её автор, однако именно от этой московской постановки от девятого февраля 1800 года начинается подлинная известность Крылова. Пусть сюжет отдаёт бульварщиной, высмеивается разврат общества, главное — всё происходит вне пределов России. Почему бы не посмеяться над забавами европейцев, настолько искушённых в интимных моментах, что не считают особенным похищение замужних крестьянок господами из высшего света. Конечно, тринадцать лет спустя Василий Нарежный в романе «Российский Жилблаз» осмелится показать, что всё будто бы переведённое Крыловым имело в действительности широкое хождение и среди русских дворян.

Смеясь над заграничным, население Российской Империи активно перенимало заграничные веяния. Сейчас речь не о галломании, раскрытой в «Уроке дочкам», а об европейской моде. Где то событие, послужившее для коренного пересмотра желаний? Ещё в 1798 году Крылов склонял действующих лиц к отказу от иностранного продукта, предпочитая ему какой угодно, лишь бы отечественный. И спустя менее десяти лет в «Модной лавке» пришлось писать об обратном положении.

Не сказать, чтобы сам Крылов стремился к следованию линии порицания зарубежного. Прежде всего, известность к нему пришла с переводной литературой, для ряда произведений театральной направленности им заимствованы сюжеты у европейских авторов, а в баснях Крылов, помимо собственных изысканий, адаптировал под русские реалии басни Лафонтена и Эзопа. Хотелось бы ценить Крылова в качестве оригинального автора, была бы такая возможность. Иван не совсем соответствует ожиданиям, поскольку и ценят его творчество потомки прежде всего за умело выполненный перевод.

Шутовская трагедия «Подщипа» не понравилась современникам Крылова. Вернее, она предназначалась для узкого круга людей и при жизни Крылова не публиковалась. Стоит предположить, что отказ от иностранного жениха в пользу русского персонажа с именем Слюняй — сомнительного качества юмор. Крылов высмеивает присутствие иностранцев в России, издеваясь над их акцентом, но показал это забавным образом, поскольку трагедия написана в стихах. Лучше уж свой картавый, чем чужой косноязычный. Реабилитация трагедии произойдёт под занавес существования Российской Империи, тогда с успехом она будет собирать зрителей, только под названием «Трумф». Кому-то мнилось, что данное произведение Крылова высмеивало режим Павла I, а значит и власть абсолютной монархии вообще.

Публика требовала близкого к собственным реалиям произведения. Снова стоит вспомнить оперу «Сонный порошок». Может Крылов писал о России? Да стал бы крепостной крестьянин требовать с барина свою жену? Восстановлением справедливости дело не могло бы закончиться. При таком сюжете обязательно пролитие крови и бунт недовольных. Поэтому оставим додумывать то другим, а лучше просто ознакомимся с текстом произведения, придя в ужас, насколько гнилая жизнь на Западе, где такое практиковалось. Главное, людям понравилась, и творческие изыскания Крылова встали на верную почву.

Осуждающий тон Крылова никогда не ослабевал. Иван приобрёл умение говорить людям про ими желаемое, стараясь не слишком их обидеть. К примеру, комедия «Модная лавка» недобро отзывается о заведениях, якобы имеющих отношение к продаже европейских ценностей. Отнюдь, ложка дёгтя обязательно присутствует. Если и посещать модную лавку, то при заграничной поездке. В России с русским сервисом нужно ожидать русского же отношения. Хороша модная лавка, коли всё равно лавка.

Немудрено запутаться. Лучше просто не перегибать палку, везде придерживаясь разумного подхода. Осуждению следует подвергать чрезмерное следование, как любви к заграничному, так и к отечественному продукту.

Пирог (1801)

Будучи поставленной в 1802 году после «Сонного порошка» и «Американцев», комедия «Пирог» закрепила за Крыловым обретённый им шумный успех. Иван наконец-то понял, что обличать надо в меру, и лучше без прямых обвинений. Всё должно объясняться естественными человеческими потребностями. Ведь если человек голоден — он постарается насытиться, несмотря на ожидаемое его наказание. Кто в том окажется виноват? Вполне им может стать человек с благими помыслами, принявший свалившиеся на него неприятности за проделки судьбы, тогда как ему сперва стоило задуматься о других, дабы не произошло описанных Крыловым комических ситуаций.

Представьте: хозяин забывает кормить крестьян, на носу у него свадьба, нужно доставить родителям невесты пирог, приложив к нему записку о чувствах, сравнив их с добротностью подносимого кушанья. Ценное угощение могло прийтись по вкусу, не случись одного важного обстоятельства — посланный исполнять хозяйскую волю мучился от требований пустого желудка.

Моральная составляющая крепостного крестьянского подсознания обязана противиться ослушанию. Но это касается более своих господ, тогда как до чужих хозяев им нет дела. Потому пирог следовало избавить от начинки, ибо она манит ароматом и сводит с ума даже сытого человека. На свою беду посланник спросил дорогу у девушки, хваткой до получения удовольствий, к тому же и голодной. Хитрость сыграла определяющее значение, и пирог лишился ценного содержимого, не претерпев изменений внешне.

Дав такую вводную, в дальнейшем Крылову требовалось разыграть комедийную составляющую произведения. Разумно предположить, как вытянутся лица у получивших подобный пирог с приложенной к нему запиской. Тут фантазию Ивана допустимо сравнить с лучшими работами Гольдони, только в отличии от венецианца, в русском исполнении пьеса наполнена жизнью с первых поступков действующих лиц.

Вдоволь насмеявшись, приходит пора задуматься. Отчего случилось печальное, ежели зритель утирал слёзы от радости? Упускается важный аспект исходной ситуации, имя которому — голод. Испытывая из-за него муки, крестьянин готов принять какое угодно наказание, лишь бы удовлетворить самое основное человеческое желание. Он мысленно представляет себя высеченным, но продолжает уплетать начинку от пирога. До ожидающих хозяина бед ему ещё меньше дела. Не его вина в нерадивости господина, забывающего о нуждах крепостных.

Безусловно, опустошить пирог можно и не в голодном состоянии. Мало ли как питается господский крестьянин. Многое зависит от самого человека. Однако, Крылов явно обозначил причину, оправдав таким образом провинившегося человека. И тут уже не до смеха. Не станем говорить о ситуации с крепостничеством в общем, но согласимся винить счастливого и довольного барина, думающего о себе и других людях высшего света, забывая про нужды приписанных к нему в крепостные людей.

Поэтому Крылов поступил правильно, высмеяв сытых. Подспудно пострадали прочие действующие лица, ставшие участниками комических событий. Принять от кого-то пирог без начинки ещё куда ни шло, не принимая во внимание приложенную к нему записку. Именно из-за её текста развивается самая смешная составляющая комедии, выдающая парадоксальность человеческих сравнений, ежели одно не соответствует другому.

Конечно, Крылов и сам хитрит. Не могли быть родственники невесты настолько недальновидными, чтобы не понять глупость сложившегося положения. От этого зрителю становилось ещё смешнее, хотя ему следовало заподозрить прямой укор автора в его невежестве. Никто не разглядит подвоха, как в тексте, так и среди внимающих комедии. Просто крестьяне опустошили господское блюдо, а господа не сильно кручинились от им доставшегося. Невеста же и вовсе ждала первого удобного случая, чтобы отказать.

Илья богатырь (1806), Лентяй

К 1806 году Иван Крылов написал волшебную оперу «Илья богатырь», обратившись в творчестве на этот раз не к восточным мотивам, а к истории Руси. Хронологически верного повествования у него не получилось. Он взялся отразить времена хана Узбека. Добавил похищение. Для верности использовав героические былинные сказания. В сюжете появился муромский богатырь Илья и меч-кладенец. Всё это понравилось театральной публике, видимо не ожидавшей, как среди пьес на западный манер появится нечто необычное, к тому же и хорошо забытое родное.

Действие строится вокруг любви. Имеется колдунья, путающая планы. Силы добра терпят поражение за поражением. Восстановлению равновесия должен помочь Илья, как раз вставший с печи, прежде пролежав тридцать лет. Крылов не акцентирует внимание на предыдущем состоянии богатыря. Важно, что его сила позволяет избавиться от напастей.

Волшебная опера сравни сказке. Она хорошо подойдёт и для детской аудитории тоже. Думается, так оно и было. На сцене «Илью богатыря» впервые поставили накануне нового года, чем привлекли семьи для совместного посещения постановок. Происходящему на сцене дивились дети и взрослые, но существенного влияния на творчество русских писателей это не оказало. Важен сам факт обращения к собственному прошлому, прочее не имело значения.

Среди комедий Крылова имеется незавершённое произведение «Лентяй». Сюжет построен вокруг ленивого барина, перемещающегося с кровати на диван и с дивана на кровать, откладывающего все дела на потом, боящегося встретиться с невестой, последний раз виденную пять лет назад. Письма за него пишет управляющий, он же беседует с гостями, с которыми барину лениво встречаться. Не на основе ли данного произведения Иван Гончаров позже напишет знаменитого «Обломова»?

Особую прелесть комедии «Лентяй» придаёт стихотворная форма. Её вполне допустимо считать длинной басней, только о ком так завуалировано хотел рассказать Крылов? Может у него имелся наглядный пример? Либо большая часть дворян мало отличалась от лежебок? Можно не пытаться размышлять. Крылов не посчитал необходимым дописывать, видимо боясь задеть чьи-то чувства.

Развивать успех драматурга Крылов не стал. Он напишет ещё одну комедию, после уйдя в искусство сочинения басен. Однако, жаль. Впрочем, потворствовать вкусам публики — утомительное занятие. Иван должен был желать развития близкого его интересам творчества. Он уже набил руку на создании арий, драматургия в стихах получалась у него не хуже. Осталось минимизировать размер подачи текстового материала, более податливого, нежели многодневные думы над пустыми диалогами действующих лиц.

В творчестве всегда так — идея изначально звучит в кратком виде. В случае прозы требуется развить её в рассказ, повесть или роман. Сама идея тонет в потоке слов, и не всегда читатель поймёт, о чём хотел ему рассказать автор. Задумал, например, Крылов идею произведения о богатыре, понадобилось продумывать прочие детали, такие же сказочные. Получилась волшебная опера. Но чего-то всё равно не хватало. Или всё оказалось на месте, но сокрытым под словами действующих лиц, заполнявших требуемое для постановки время.

Если брать в подобном рассмотрении комедию «Лентяй» — она и без завершения воспринимается полноценным произведением, показывающим идею Крылова, без дополнительной шелухи в виде обыгрывания любовного чувства, должного последовать в следующих действиях. Что тогда делать с лентяем? Ставить на путь исправления или позволить ему лениться дальше? Пусть о том лучше пишут другие, ежели Крылов того не захотел делать.

Будем считать, что именно так Крылов окончательно пришёл к пониманию необходимости следования краткости.

Урок дочкам (1807)

«Урок дочкам» — вторая и последняя комедия Крылова в одно действие после «Пирога». Ивану не требовалось переделывать сцену, так как всё происходило в одном месте. Лишь зритель мог устать от продолжительного взирания происходящему. Теперь Крылов взялся снова вспомнить о петиметрах, излишне далеко заходящих сторонников всего французского. Это увлечение раздражало многих жителей Российской Империи, однако противопоставить ему они ничего не могли, кроме усмешек. Смеялся и Крылов. Ранее Фонвизин отразил, как родители выбирают в наставники детям различного рода аферистов, ничего из себя не представлявших в родной им стране, тем более не представлявших, как нужно обучать подрастающее поколение дворян.

Сюжет комедии следующий. Отец отдал дочерей на воспитание. После они приехали обратно домой. Теперь они хорошо говорили и писали по-французски, но с русским языком, как и со всем русским, предпочитали не связываться. Тут, к их радости, имение отца посетил настоящий француз. Все дела отошли на второй план, женихам дан от ворот поворот, лишь пришлый человек пленил их сердца. Но кто он в действительности никто не знал, то и не требовалось.

Удивительные русские дворяне. Сколько бед случилось от их галломании. Где уж тут понимать нужды крепостных крестьянин, когда для общения используются разные языки. С каждым годом ситуация ухудшалась, однако оставались те, кто знал и любил родную речь, не принимая новомодных веяний. Только очередное поколение более прежнего склоняется к стремлению офранцузиться. Нужен адекватный пример, дабы люди понимали — в своей слепоте они падки на любую ложь, снова попадая на происки шантрапы.

Отец не знал, как переубедить дочек, вернув их в лоно русской цивилизации. В любви французской культуры нет зазорного, но всему необходим взвешенный подход. Оный требовался и к осуждающим петиметров, с излишним пессимизмом воспринимавших их присутствие рядом. Неужели за столько лет никто не понял, насколько опасно запускать в дом проходимцев, гарантией положительности которых являлось пристрастие к французскому? Либо всё действительно было крайне плохо, раз писатели друг за другом повествовали в сходном наставительном тоне.

У Крылова в действие введён француз, далёкий от французского, в том числе и от должного ему быть родным языка. Поистине, надо быть совсем лишённым способности мыслить, чтобы и такого человека причислять к желанным гостям. О чём думали действующие лица, когда внимали слёзной истории гостя? Он рассказал о детстве, юношестве и взрослой жизни. Судьба его не щадила. Теперь он оказался среди прелестниц, коим будет вещать без умолку об этом. Будь он не французом, а кем угодно другим, то оставаться ему на улице. Он же какой-никакой француз, поэтому следует его уважать. Или не француз? Ответ станет неожиданностью для действующих лиц и для самого зрителя.

Сама по себе галломания не вредит человеку, если он продолжает ценить русскую культуру. Представленные же Крыловым дочери забыли о корнях, уподобившись лёгким птицам, чей щебет перекрывает глас отца, а поведение не позволяет кому-то их укорять. Таких дочерей осталось выпустить на волю или закрыть в клетке, где они, подобно попугаям, будут вторить всему чужеземному, не имея возможности причинить тем никакого вреда. Отцу остаётся выбрать вариант с клеткой, откуда он согласен внимать вольностям дочерей.

Дочки обязательно получат необходимый для жизни урок. Но задумаются ли они над ним? Одна ошибка не убедит в необходимости сменить мировоззрение. Нужно большее. Например, научиться размышлять над тем, что ты делаешь.

Театральные рецензии и прочее

Можно бесконечное количество раз возвращаться к вопросу — требуется ли сохранять абсолютно всё, что так или иначе связано с жизнью определённого человека? Иван Крылов уделял внимание театру и писал о разном, причём не самым лучшим образом. Массовый читатель далее избранных басен не пойдёт. Интересующийся творчеством Крылова постарается найти более общеизвестного. Но никто не станет изыскивать такое, чему нет никакой художественной ценности. Для примера можно привести рекламу собственных произведений или подобие аннотации. Автор желал представить одно, отошедшее в результате на второй план. Не будем укорять любителей работ Ивана Крылова — они руководствовались благими побуждениями.

Что представляет из себя критика театральных постановок? Во-первых, разбор непосредственно представленного произведения. Понимать его следует разными путями, чаще имеющих единую дорогу в виде пересказа. Во-вторых, нужно разобраться в новаторских подходах автора, чтобы оценить его произведение достойно замыслу. И лишь в числе прочих тем требуется говорить о происходящем на сцене. Актёры остаются актёрами, преданными театральному делу, и как бы они не играли — они находятся в дозволенных им рамках, если речь не идёт о новаторстве самого постановщика.

Как писал театральные рецензии Крылов? Он пересказывал сюжеты, сравнивал с произведениями других авторов и изредка думал о новшествах. Не будет правильным говорить иное о Крылове, так как ныне читатель располагает только тремя его театральными рецензиями на «Смех и горе», комедию Клушина «Алхимист» и на постановку «Марфа Посадница, или покорение Новаграда». Полезной информации в них мало, как и не заметно желания Крылова представить рецензии под видом уникального труда, способного внести новое слово в жанр рецензий.

В случае прочих трудов следует отметить «Речь, в которой жалуется сапожник на жену свою» и перевод итальянского произведения «Несчастный Менос». Остальному из перечисленного авторство Крылова приписывается: Роднябар, Письмо Смиреннолюбова, Модные торговки, Покаяние сочинителя Крадуна, Добросердечный разбойник, Гилас и Исменида. Почему их приписывают именно перу Крылову? Возможно, имеются сходные черты с другими работами. Некоторые иными словами пересказывают сюжеты его произведений, либо близки им по духу.

Крылов вполне мог укорять издателей за их стремление знакомить читателя с сомнительного качества литературой. Допустимо предположить, что издатели во все времена воротили нос от качественных произведений, предпочитая, вместо стоящего текста, выпускать несуразные сочинения, назначение которых состоит в развлечении читателя. Такая проблема существовала всегда и сгубила талантливых авторов, поэтому стоит прислушаться к совету думать прежде о благом. Впрочем, издатель тогда закроется вследствие несостоятельности. Но это не мешает осуждать.

Ещё раз Крылов пожурил графоманов, чьи труды пользуются спросом издателей. В качестве образчика допустимо привести писателей, создающих произведения и получающих оплату в обмен на вес исписанных листов. Ничего в человеческом обществе не меняется, придётся смириться с существованием бумагомарателей, отнимающих внимание у читателей ради возможности хотя бы таким образом заработать себе на пропитание.

А кто не графоман в стане писателей? Лишь тот, кому претит пользоваться чужими сюжетами. Таковых мало. И работают они чаще в узком направлении, используя для творчества моменты собственной жизни.

Читатель — повеса. Он проводит дни и ночи за чтением разной литературы, преимущественно развлекательного характера. От такой литературы ничего не прибавляется, кроме дополнительно изданных экземпляров этой самой литературы. Сия макулатура имеет спрос при жизни писателя, и почти никогда после. Важное история старается сохранять, иное забывает. Забыла история и ранние труды Крылова, которые он и не стремился сделать достоянием потомков.

Басни. Книга первая (1805—15)

Создав достаточно творений, не зная, чем себя ещё занять, успеха толком не имея, о чём мог Иван Крылов ещё мечтать? О славе баснописца только. Но почему же не писать ему сатиры, коли правду он всегда искал? Испытано достаточно, судьбы ударам место в прошлом, для театра он писать устал. Пример Эзопа им усвоен, он Лафонтена уважал, теперь за переводом басен Иван всё время коротал. А где рука просила сотворить своё — там твёрдо строчки зазвучали, и жизнь Крылова расцвела, все современники о нём узнали. Но память коротка, не помнит потомок двух сотен басен Крылова. Если и знакомо ему, то афоризм некий, и то произносимый для красного слова. Такое отношение неверное, да его не изменить, каждому угодно в собственное удовольствие жизнь осознавать: с собственным осознанием жить. Посему, опустив детали повествования, не учитывая оригинальность и прочие творческие изыскания, остановимся на дошедшем до нас сквозь века. Благо, рифма у Крылова легка.

Первая книга басен открыта. О чём говорит Крылов с начала начал? О чём он читателю, думает, важного прежде в прозе не сказал? «Ворона и Лисица» — знаменитейшая басня Ивана, знакома всякому, о её существовании все мы узнаём очень рано. Помним о хитрости лисы, лестью склонившей ворону клюв раскрыть, после сыр выпал: о смысле чего все вскоре постарались забыть. Но почему об этом первая басня Крылова? Он и ранее басни писал, и писал басни в меру доступных ему сил. Видимо, лисицы поступок Крылов сам бы неизменно похвалил. Иначе быть не может, ибо Иван не стеснялся лесть в адрес других произносить, забыв о нареканиях в ответ. Наконец-то наступило отдохновение в творчестве автора, гнобимого прежде на протяжении предыдущих лет.

Не менее важна вторая басня. «Дуб и Трость» названа она. Крылов рассказал о бытующих нравах, коих не изменить никогда. Сильный дуб, готовый трость защищать, ему мнится, будто ему вечно на занимаемом пространстве стоять. Таким был и Крылов, мнивший дубом себя, пока не понял, насколько его дума слаба. Стоило подстроиться под реалии изменяющегося мира, сразу понял, почему вместо розог ему досталась малина. Радуйся, других сатирой задевая. Сочиняй басни, острыми углами играя. В слабости сила, понять это следует всем. Понять это нужно, дабы забыть о существовании проблем. В любой ураган, силы неважно какой, Крылов устоит, аллегориями он обеспечил себе почёт и покой. А дальше дело с размахом пошло. Иван принялся поучать, говоря: где есть добро, где есть зло.

Не то худо, к чему плохое отношение, часто зазря оно заслуживает поношение. «Музыкантов» и прочих работников любого ремесла не ценят за труд, о их работе судят, например, отмечая, пьют работники сии или не пьют. Если пьют, значит мастер плохой. Если не пьют — возможно, он не владеет рукой. Так есть, и сего не изменить, какими категориями не пытайся о том судить. Пьянство — источник беды: сомнений в том нет никаких. Крылов смотрел проще, не так он судил. Главное, чтобы мастер умелым работником был.

Не хвастовства ради выше произносились речи, портрет баснописца в той же мере не без подготовки обжигается в печи. Крылов понимал, что острый язык — не орудие тем, кто им владеть не привык. Всему мера потребна, иначе беда, голова враз слетит с плеч от ножа. Достаточно лишнего сказать, на кого-то намекнув, наступит пора испускать заслуживший смерти дух. Будь хоть знаменитейшим из людей, примешь исход обидней, больней. Крылов же, баснописец бы вроде, славой поэта знаменитый в народе, не сносить головы и ему, ведь не сносить её и полезному по утрам петуху. Всякой птахе на плахе найдётся местечко, сколь мелко не бейся её сердечко. В голодный год и ворону съедят: в басне «Ворона и Курица» о том говорят.

Ларчик всех мудрых поступков не сложно открыть, коли ты — не Пандора, бед людских тебе не плодить. Истина видна, её скрыть невозможно, если не пытаться от людей её таить осторожно. В укромном месте на засов закрыв, сделав достаточно, об истине надолго забыв. Да вот просто все достигается умом, не будь барином, будь хоть простым мужиком. Не ломай представление о происходящем вокруг, смотри ясно, поймёшь сразу всё вдруг. Хитрость есть: главный в баснях хитрец — автор их сочинивший, бездну истин от глаз старательно скрывший. Не прилагая усилий, всё понимается сразу. Посему, если кто до сей поры не понял, басню «Ларчик» Крылов добавил в дополнение к о мудрости сказу.

Видны улыбки: читатель от радости потирает руки. Он уверен, что нашёл средство от одолевавшей его скуки. Он думает: не стоит трудов поэзию свою сочинить, тем чужие чувства в азарте грязью облить. Басню «Лягушка и Вол» в назидание Крылов сочинил, чтобы потомок талант с потребностью соотносил. Лягушка лопается, согласно сюжета, от гордости своей, коей сама же оказалась задета. В том урок, надо слушать разумный совет, вспомнив, сколько Крылов пережил некогда бед. Он когда-то сил не щадил, правду тогда он любил. Хорошо, не раздуло Ивана в вола, потому мы ныне внимаем краткой мудрости его слова.

Перу баснописца следует оставить его ремесло, умеющему говорить правду, скрывая её. Они совместимы, в отличии от почитателя мудрости в стихах, в чьих виршах всё повисает на расходящихся швах. Словно «Роща и Огонь» — безопасно, только попробуй тронь. С виду достойны быть вместе, могут дружить. Рушится это, посмей огнём рощу спалить. Вспыхнет пожар, не сможешь унять. Горько придётся после страдать. Достаточно подхватить и разнести весть, головы тогда точно не снесть.

Коли останется желание петь песни оды сильным мира сего, басня «Чиж и Ёж» покажет потребное тому ремесло. Иная там форма подачи. Кто желает силы испытать в прославленье — удачи! И всё-таки опасайтесь гнева возможного, пропустив мимо внутренней цензуры тень слова неосторожного. Всяк знает, кого сильный винит в случае проблем. Сочинитель од всегда может быть виновным тем. «Волк и Ягнёнок», если помнит читатель, это басня, в которой волк — всесильный каратель. Он возомнил о себе много чего, обрушившись на ягнёнка. А ягнёнок — никто. Рядом стоял, не пел од и так обстоятельства сложились, волку для утоления голода его бессильные качества для нутра лучше всего пригодились. Тут бы вспомнить «Обезьян», наглых в стае. Ничего не поделаешь, есть в обществе изъян.

Ежели читатель возьмётся за басни, источника проблем — его не испугавших, о «Синице» пусть помнит, из океан смело поджигавших. Хвалилась птичка хвалою, связывая полыхающее море со своею судьбою. Зажгла ли море она? А зажжёт ли новый баснописец сердца? Не из-за самолюбия ведь стал выражать суть он человеческого естества? Проблемы людей — вековечная тема, её решить — большая проблема. Чему человек не хозяин, того не дано, болтать же можно, да что с того… Вот говорит Крылов вещи умнейшие, более прочих затруднений важнейшие, но они не решаются, как не решай. Напоминаешь — хорошо. Об обратной стороне тогда не забывай.

Басню сочинять — не такое сложное, кажется, занятие. Подумаешь, взял животных за действующих лиц, придумал для них мероприятие. Допустим, есть «Мартышка и Очки». Мартышка видеть лучше захотела, очки купила, их в руках вертела. Видеть лучше не стала, ибо она применение очкам не знала. Читатель знает, коли ты — не мастер, или о чём не ведаешь, то лучше отойди, ещё неприятностей наделаешь. Можно понимать текст басни буквально, будто имелась мартышка, явившая глупость на свет. Всего-то глупее мартышки сей не было и нет. Вот в том и секрет басен, что аллюзия в них — элемент природного бытия, иначе очевидность будет прямо понята.

Нет, тут не призыв оставить басни баснописцам, так сказать, узко специализирующимся в поэзии лицам. «Два голубя» тому в примере. Данная басня написана в поучительной манере. Крылов поведал, как птица одна пожелала мир облететь, а другая птица того никак не могла захотеть. Ясно же всякому, каков мир к неофиту, не взявшему с собой друзей — птичью свиту. Щебет их крепче держать мог, у Крылова потому поученья урок. Он, конечно, не прав в утверждениях, не давая голубям удаляться далее родных мест, будто бы если не ждёт непогода, то зверь дикий съест. Бояться — значит ничего не предпринимать, прожить жизнь и Богу душу отдать. Значит не стоит бояться — пытаться требуется. А вдруг? Не пустой зато человек оставит после себя в воспоминаниях звук.

Талант умножать! Не стоять. Развиваться. Прикладывать силы, постоянно стараться. Творец — словно мелочь на дороге, его не поднимают с колен, о него вытирают ноги. Это «Черновец» утратит стоимость, если его на части делить. Человек от разделения умений на составляющие будет краше творить. Ему не опасно, подобно «Троеженцу» горевать, когда талант талантом станет прирастать. Нужно множить дарования, везде находя себе применения, порою достаточно для славы всего одного стихотворения. Да, против небожителей литературного небосклона не опасно выступать. Бояться нужно Бога, против него бунтов не учинять. «Безбожников» постигнет кара, повергающих творцов поэтического ряда ждёт в качестве благодарности от потомков награда.

Заканчивая разговор о первой книге басен Крылова, про ещё одно его творение требуется дать слово. Басня «Орёл и Куры» завершит сказанное тут, читавшие внимательно вывод сей поймут. Орлам вести себя подобно курам можно, ведь для них это не сложно. Но курам не дано возвыситься до орлов, посему они позволяют говорить о последних много похабных слов. Поэтому, кто твёрдо решил, спешите, дабы вас читатель при жизни хвалил.

Басни. Книга вторая (1808—15)

Все перемены ведут к одному печальному итогу, чего не объяснить ни себе, ни всему отдельно взятому народу. Всяк мнит, будто обязаны создать условия прекрасные, которые не создают, и создавать их не будут, ибо не тот должен быть дан человеку уют. Правителя в том не стоит винить, чего не в силах сделать он. Он схоже желает видеть исполненным народа просительный стон. Да сам народ ничего не делает, кроме поношения выбранной власти, не замечая, какие сам порождает напасти. Допустим, позволить народу правителя выбирать, как в Польше некогда шляхта взялась королей назначать. Что стало с той Польшей? Помнит ли кто? Польши не стало: соседние державы между собой разделили её. От лучшей жизни будет хуже всем, пора запомнить! Басня Крылова «Лягушки, просящие Царя» позволит о том напомнить.

Народ враждебен самому себе, он разрушится, вручи ему заботиться о собственной судьбе. Послушается он приятных от врагов речей, принимая их за дружеские наставления, поступая вороны (сыр обронившей) глупей. Стоит думать, прежде чем будущее в руки враждебно настроенных болтунов вверять, умеющих на момент демонстрации устремления к власти ладно устроенное грубо ломать. Так «Лев и Барс» делили кому властным быть, в том прок читателю нужно добыть. За кого он станет, та и будет жизнь для люда, только стоит помнить, что желающие добра чаще после обещанное исполняют худо.

Разный подход к строительству власти, «Вельможа и Философ» не разделяют присущие друг другу страсти. Им вместе не создать идеала в государстве, но и раздельно им не дано наладить что-то в доставшемся им царстве. Впрочем, ездить будут всегда на том, кто властью не владеет и нравом кротким наделён. В бедах не признает проступков виновный, он виноватым сделает другого — сей поступок не сложный. Ежели будет «Мор Зверей», в нём вина не за допустившим случившегося в стране, а на не сумевшем одержать верх в информационной борьбе.

Конечно, все бывают врагами. О том они не знают, пока кошка не пробежит между друзьями. Или пока не будет брошена кость в виляющую хвостами собачью стаю, забудутся заверения в братстве, ибо истина утонет в разноголосом лаю. Рушится «Собачья дружба» — так природой заведено, верить поэтому стоит, потому как завтра в прежнее верить уже не станет никто. Всяк о своём судачит в споре, «Раздел» у всякого бывает свой, достаточно помнить, что в лае собаки дружном скрыт лишённый дружбы волчий вой.

Не так это всё? Разрушить нельзя дружбу? А как же «Бочка» из-под вина, она не понесёт доказательства службу? Вот бочка, в ней было вино, теперь вина нет, видно только дно. Налей в сию бочку воды, дай воде настояться, испей содержимое, и пьяным ты станешь казаться. Да не о дружбе Крылов басню сложил, он показал, каким стал человеком и каким прежде был. Он остался бочкой с вином, хоть и отказался вино продолжать содержать, характер ему не дано никогда на иной поменять. Посему, коли зашёл разговор о неизменности людей, все речи от воды наполняющей делают их только полней. Ничему не бывать иначе, так отчего же страдать и верить? Чашу горя всё равно не нам, а потомкам нашим за нас мерить.

Если кто всё-таки решится строить из себя овцу, из стада уподобляться ведущим впереди всех овну, такому доверить стоит, опасаясь естественной веры в то, что управлять стадом овец и волку дано. Волк, разумеется, мирный снаружи, внутри — подобие зловонной от нечистот ему присущей лужи. Сойдёт «Волк на псарне» за своего, коли этого он пожелает, и станет мирно служить, будто мяса овечьего он не желает. Однажды, как не малюй волка другом прежних врагов, устроит он кровавое побоище среди дававших ему кров. Не из злобы и не из плохих побуждений, волк — жертва плотских наслаждений.

Говорить о сём трудно, и нужно ли о том говорить? «Ручей» мал, ему слов никогда не сможет хватить. Радует то, как ручьи сливаются в общий поток, неся слова громче в устье, чем шептал их исток.

Теперь, отложив проблемы страны на второй план, посмотрим, как живут рядом, а не где-то там. Вот «Лисица и Сурок», на них внимание теперь, нужно понять, что же представляет тот и другой зверь. Не станем разным размером судить, показано в общем, ибо так им приятно жить. Вот есть человек, али зверь из басни Крылова, он беден и о бедности плачет снова и снова. Хоть беден, того не заметно другим, как же бедный может быть богатым таким? Тихим сапом, никому не говоря, покупает деревню, растёт размер наделов — всё больше его земля. Откуда средства? Видно рыльце в пушку? Но, тем не менее, именно он стоял и стоит за бедноту.

О том говорят, то не секрет. Известна всем богатства причина. Ну и что… сурок и лисица не те, о ком скажут — дурачина. Лай не лай, каждому дорога своя предстоит. «Прохожие и Собаки» не те, чья правда их огорчит. Вообще, если честно, то суть такова, ибо каждому жизнь для разных дел Богом дана. Человек таков, каков есть и всегда он стремится к благополучию, чаще своему, бывает к чужому, смотря отдельно по конкретному случаю. Молва портит жизнь, но молвы короток срок, знают о том лиса и сурок.

И вот, разбередив душевную раны несправедливости мира, басня «Стрекоза и муравей» расцвела незримо. Что о ней говорить, коли ясно всё. Муравей трудился и пожал в плодах труда своё. Стрекоза не пожала — не ей жать ибо дано, у неё иной значимости труда ремесло. Чтобы муравей трудился, красоты ему пример потребен, оный стрекоза явила, но не в басне, ибо Крылов не тем принципам оказался верен. Вообще, век крестьянского люда тяжек, над коим барин властвует, и ничего, в облегчении труда он чаще даже не участвует. Тут бы сказать, бунт Крылова очевиден: Радищева пагубная книга ожила! Только басня сия, говорят, ещё при Эзопе была. Потому, не станем искать того, чего она не имеет, ведь глупо утверждать о чём, если от того пустословием веет.

Как так, почему, давайте глубже пытаться понять! Позвольте, не всегда лучше по мосту идти, если брод беспрепятственно даёт возможность преграду преодолевать. Зачем идти на мост, где сухо всё и сладок звука шаг? Там путник идущий всегда леностью объят. Он всему верит, ибо прочен мост, ибо строили знающие дело люди его. А вот брод перейти, так там не подскажет тебе о верности шага никто. «Лжец» ждёт на мосту, по нему доверчивые люди ходят, брод выбирают те, кого лжеца слова до ушей не доходят.

Как же трудно понять, полезен ты обществу иль нет. Обратимся к басне «Орёл и Пчела», может там есть ответ? Вот пчела — коллектива частица, вот орёл — одинокая птица. Они понять интересы друг друга не могут, и не смогут понять, как о том не кричи каждый из них. Пчеле рай мнится трудом во имя общего блага, орлу кажется, будто не может для кого-то быть целей таких. Орёл укоряет пчелу, стараясь убедить в своём представлении, пчеле же не важно, в каком её собеседник пребывает убеждении. Они разные, но общество их мира едино, потому и борются взгляды, каждому своё мнимо.

Бывает и так, что участвует в жизни и тот, кто, подобно стрекозе, живёт без забот. Нет, Крылов не противоречив, его персонажи воплощают и плохих. Например, «Заяц на ловле» — он никого не ловил, но когда делить начали, он о правах своих на добычу заявил. Напорист заяц, ибо не жмётся в кустах, его не обвинишь ни в чём, ибо он уверен в присущих лично ему правах. Потому, кто желает от жизни урвать кусок, тот и заяц, и стрекоза, и сурок.

«Щука и Кот» советов не слушают умных, «Волк и Кукушка» мнят себя за самых разумных. Разные звери — сколько правды в каждом из них. Все правы, поскольку не бывает правых одних. Всё пустяк, чему не придаётся значение, басня «Петух и Жемчужное Зерно» тому в подтверждение. Истину не разрыть в тине болотной. Однако, отчего же это так? Умный разроет, ибо в тине есть будущего богатства зрак. Не надо быть невежей, когда что-то не под силу уму, пусть другой решит, чем то важно будет больше ему. Ведь бывает такое, как убьёшь ты медведя, что человека на твоих глазах убивал, так ты не героем, ты погубителем стал. Басня «Крестьянин и Работник» как раз о том, как всякий судит о счастье чужом. Не трогай беды, коли не понимаешь её, может быть, для кого-то сия беда — радости всё.

Подводя итог второй книги басен Крылова, послушаем ещё мудрого автора слово. Всё сказанное выше — мнение частное: спорно оно. Его правдивость не подтвердит сам Крылов, как не подтвердит это мнение никто. Вот «Обоз» — повествование о благе стремящихся помочь, думая, что помощь — это благо, без неё всем жить невмочь. Действительно показательно, приводя достаточно примеров, показывающих, как помощь стоит траты многих нервов. Всяк умный, всяк знает лучшее решение проблем, а как берётся за дело, гораздо хуже от этого становится всем. Судить позволительно, ведь думается, так найдено решение будет, а попробуй его реализовать, как долго тебя народ после за якобы благое осудит. Дабы таковую мысль упрочить, Крылов басни дополнительные писал, об этом он в «Воронёнке», «Слоне на воеводстве» и в «Осле и Соловье» рассказал.

Басни. Книга третья (1805—16)

Не перечесть возможных проблем, их описывать устанешь, в здоровом сне отдохновение рано или поздно находить себя заставишь. Забыться и отключиться от затруднений мира, это не ли не желание всех, кого бы десница божья после смерти о самом желаемом при минувшей жизни не спросила? Крылов продолжал басни сборниками разных лет выпускать, неизменно стараясь общий фон тем каждому выпуску сыскать. Случилось ли то к третьей книге басен? Столь ли же Крылов оставался для власть имущих опасен?

«Откупщик и сапожник» — первая басня. Она про сон, тот самый, о котором с первого абзаца речь мы ведём. Закрыть глаза и провалиться в пустоту, обретя желаемую там правду свою. Коли нигде воплощения желаемой мечты не иметь, пусть в ином представлении сможем осуществление её зреть. Ибо в жизни не так, как оно представляется нам, не поможет никто, коли не дать отпор свыше посланным на тебя батогам.

Глаза открыты — решили зреть беду они. Увидеть, какими бывают человека враги. И кто же враг номер один? Язык самого человека, этим врагом он полним. Что говорить, ежели беда сидит внутри? Лучше глаза снова получше протри. Не говори за других, то не даст ничего. Виноват прежде сам, так как тебе не виноват никто. Зачем бахвалиться и привлекать любопытных взоры, тем порождая зависть и чьи-то укоры? К бахвалу нагрянет вор или придут его убивать. А бахвал не сможет причину того понять. «Крестьянин в беде» у Крылова окажется вследствие болтливости своей, и получит помощь той же болтливостью, только болтливостью полней. Всяк с радостью поможет словом, только поздно помогать, если ворованное обратно грабитель не решит возвращать.

Как же устроиться в жизни, чтобы лишнего не говорить? Разве можно жить и слов обидных не проронить? То трудно, если голова ума лишена, не сможет отличить кого почитать она должна. Допустим, в басне «Хозяин и мыши» есть мыши и кошки, знающие пискливой братии уловки. Кому отдать предпочтение хозяину дома в борьбе кошек и мышей? Кошки — не сахар, их поведение выводит самых стойких людей. Если изводить мышей и кошек разом, закончится всё в лучшем случае пожаром. В худшем — мыши сгрызут всё доступное им, изведя хозяина и кошек с ним. Ум примени и думай наперёд, тогда и к тебе потянется кошачий народ. А если кошкам воздавать по проказам их, то не спрашивай за порчу имущества мышами с них.

Глуп человек, глупы кошки и мыши. Глупа и Моська, что лает на слона. Всё в жизни просто, ведь лай должен быть слышен, а деятельность видна. Не о собаке Крылов говорил, он мыслил в масштабе страны, ведь моськами являются все её жители, то есть мы. Что волнует человека? Только слышанное и виденное им, пусть и с результатом неизбежно плохим. Главное — сказано, главное — слышали все, главное — показано, главное — видели все. Прочее не делается, ибо не узнает о том гражданин, потому всё истинно важное не воспринимается действительно важным таким. «Слон и Моська» — ещё ода глупости одной, разве есть несогласные со столь истиной простой?

Есть несогласные. Тогда басня другая — «Волк и Волчёнок» зовётся она. Вновь о силе слова повествует её сюжетная канва. Коли кто не видит действительность, какая она есть, кто принимает ложные уверения за правду, кто за правду принимает лесть, тот не увидит, что у дурака во владении дураки, а у умного в подчинении умные одни. Потому не пойдёт старый волк на овец пастуха с умом, понимая, что легче будет совладать со стадом, управляемым дураком. Кому обидно понимать, будто он на думы слаб, так не допускай стоять над собой таких же, кто умом владеть не рад. Иначе беда, да кто бы сие понимал, лучше Моськой притвориться, виляя хвостом, что слона в грязи обвалял. Либо «Обезьяной», старательным существом, пускай и занимающимся мартышкиным трудом.

Таков человек, незачем его менять, ему нравится судьбу в руки проходимцев вверять. Смотрит не на заслуги он, ибо тогда бы нравился ему слон, а смотрит на мышей мешок, откуда он бы взять много ценного мог. Не знает он, что мыши там, ибо видит только «Мешок». Хорошо, значит будет ему вскоре урок. Не по мешку следовало судить, а судить по владельцу мешка. Впрочем, опустеет мешок, и печальна станет его судьба. Пока же мешок при нём, пусть и наполненный мышами, окружён признанием будет и многими друзьями. Ничего тут такого, ибо тянет всех нас не к бедняку со светлой головой, а к тому, у кого мошна гремит звонкой деньгой.

Пусты слова, а более писатель не имеет. Но и с таким набором ценного он властным быть умеет. Лишь бы не расходилось слово с делом, для чего басня «Кот и Повар» является примером. Не зевай, коли пришло время употребить речи дар, иначе другими слопан окажется единственный данный товар. Когда расцветает творчества пора, лови птицу удачи и всем показывай плоды сего ремесла.

Писатель — как комар! Он жалит больно. Пусть лев пред ним, а то и царь. Ничего не спасет и не удержит, ежели открытым оказался словесной мудрости ларь. Крылов — не комар, но чем он — не комар, по сути? Пускай, он мелкий, он не досаждал, но власть над власть имущими сама попала к нему в руки. Теперь он может изводить, оставаясь в праве творить, если не задумает его кто, назойливого, рукой придавить. Впрочем, в басне «Лев и Комар» Крылов стоял за себя, ежели до рыка от жалости его альтер-эго доводило льва. Хоть разводи речи о вечном, словно в басне «Огородник и Философ» говорится, никто не уличит тебя, ведь всякий недопонимающим притворится.

Чем же можно обличать? А ежели сказать, что вору миллиона мало? Сколько вору не давай, он воровать продолжит, ибо ему воровать пристало. «Крестьянин и Лисица» ведают о том в сюжете: такая страсть, ей вечно быть на свете. А если поведать про «Воспитание Льва»? Может ведь позволить себе оное писатель иногда? Как поведать и о «Старике и троих Молодых», погибших ранее, нежели старик от смерти затих. О «Дереве», о «Гусях» и о «Свинье», судящих о всём ими виденном сугубо по самим себе. Словом одним, «Муха и Дорожные» есть ещё басня у Крылова, как люди лезут туда, где не спрашивали их на то слова.

Об орлах можно рассказывать долго. Как с ними пытались тягаться разные звери. Например, паук паутину решил плести вверх, забыв, какие ветер крутит из неё в небесах карусели. Кажется, не о жизни уже, просто басня о мире другом, к человеку в которой применения мы никогда не найдём. «Орёл и Паук» — рассказ Крылова о земном, если оный мы в тексте найдём. Смысл допустимо искать и в баснях «Лань и Дервиш» и «Собака», таковой находя, ибо сей жанр и рождён для поиска в их содержании отражения себя.

Есть пример у Крылова, как может глупо мыслить горделивый орёл, для того он басню «Орёл и Крот» для читателя привёл. Вот стоит дерево, на вершине его птицы гнездо, а крот слепой бахвальства горделивого не принимает, коли кто плохо скажет про его ремесло. Пусть высоко летает орёл, что с того кроту, коли корни дерева он сгрызёт в назиданье орлу? Упадёт дерево, вместе с ним рухнет гнездо, разобьётся всё то, что орлу было важно. Вроде крот — никто его не замечает, но какое же высокое положение он в жизни выше себя находящихся занимает. Посему, сравнив Крылова с комаром, мы не ошибёмся, сравнив баснописца и с кротом. Кто пробивает свет во тьме среди людей, тому осознание истины приходит скорей.

Басни. Книга четвёртая (1807—16)

Снова разлад, непонимание возникло опять: о человеке полагается больше нужного знать. Изучить со всех возможных сторон людской род, дабы понять, как начать жить без прежних забот. Всяк ищет причину бед в других, местами обстоятельства меняя, тем на ошибочность результатов наблюдений никак не влияя. Играй хоть на скрипке, пусть дано тебе баяном владеть, должен же наконец-то важное принять и уразуметь! Потому Крылов решил напомнить о делах коллектива, в четвёртой книге басен об этом рассказав неторопливо.

Дан «Квартет» — играет плохо он. Кто в том будет обвинён? Музыканты стараются лучше играть, причину не в себе, а в других желают искать. Звук отвратный, ибо ясно, коли не там инструмент стоит, значит перемена местами то устранит. Словно не видят члены коллектива объяснение плохой игры, подсознательно защищая более интересы свои. Да, квартету лучше стать не дано, ежели иных исполнителей не будет в нём всё равно. И слушатель, на диво нам, считает точно так же. Посему урок из сей басни каждый вынести должен сам.

«Листы и Корни» этот момент лучше проясняют, ведь корни листьям расти позволяют. Вернее, не будет корней, и листве не бывать, каким внешнее проявление обыденности не старайся принять. Исходное скрыто от глаз, источник не виден нам чаще всего. Потому беды разрешать следует, влияя на их порождение. Форму листьям придавать, лишь отдалять растения вырождение. Не по тому оно пути пойдёт, если с корнями нужное нам не произойдёт. Потому, отмечается в который раз, преобразование видимого — лишь услада для глаз.

Зверя не кормят травою, мяса его лишая, «Волк и Лисица»: от этого тот обозлится и та станет злая. «Бумажного змея» не держат на земле, он в небо будет рваться, позволь ослабнуть руке. «Скворцу» не петь соловьём, ибо лучше ему притворяться щеглом. Всему, как видно, определено особое место в природе вещей, изменить не получиться, пытаться не смей.

Наглядный пример Крылов привести пожелал, в басне «Лебедь, Щука и Рак» он его показал. Спорится дело, тянет всякий предмет передвижения в стихию свою. Победы ни за кем не бывать, лучше договориться на ничью. В жизни иначе, о том хорошо известно, целостность передвигаемого их не интересует, если честно. Важно амбиции показать и власть, коей они располагают, и не важно, что именно они на части разрывают.

Много у человека глупых затей, множество от них страдает людей. В будущем, безусловно, наступит идиллия совершенства, да захочется тогда народу прибавить убогого компонента. Не должно идеальным всё быть, тошно в такой среде человеку становится жизнь. Необходимо менять, даже в худшую из сторон, тогда благо, предками для потомков желаемое, пойдёт на слом. В баснях «Пруд и Река», «Тришкин кафтан» и «Механик»: Крылов рассказал, почему кнут — не наказание, а пряник.

Так и о красоте судит человек, не понимая её значения. Прежде мнимое прекрасным, достойным умиления, завтра подвергнется порицанию, послезавтра — уже поруганию. Кому-то милее пламя огня, тот видит прелесть разрушать построенное до него, собственное представление насаждать им решено. Иной предпочитает сохранять неизменным былое, сберегая ценностью прошлого в каждом сохранившимся слое. Мала басня «Пожар и Алмаз», зато как хорошо характеризует всех нас.

Будь мир наполнен искусственными цветами, воды бы не стало, погибнет тогда живое: кого бы это волновало. Человек в сходной манере отстаивает нужное только ему, не задумываясь, что требуется другому существу. Глубока сия мысль, оставить нужно её, басня «Цветы» поверхностно ситуацию представляет. И без того понятно всё. В такой манере лёгкого понимания сюжета в четвёртой книге и басня «Пустынник и Медведь» остаётся без назидательного совета.

Думать требуется, кого стремиться защищать. О помощи от агрессии мира могут и гады взывать. И как не оказать подмогу, если змея не юлит, о твоих обязанностях её оберегать она говорит? Подумать следует, прежде желания оказать помощь нуждающимся тем. Когда обяжешься, не отмолчишься уже, будто нем. Басня «Крестьянин и Змея» у Крылова как раз о том, о чём скорби полон бахвала переполненный гадами дом.

Не змея попросит, так попросит разбойник, и сделает это так, чему окажешься не рад, ибо отдашь корову, оставив себе подойник. Куда без коровы с подойником пойти, о том сам слова постарайся найти. «Крестьянин и Разбойник» у Крылова спорить долго не могли, не крестьянину говорить, кому кормить от, а кому кормиться у земли.

Видно, четвёртая книга басен в разладе, нет в ней темы определённой, хоть о существовании оной мы и утверждали. О занятном пошла далее речь, вроде случая в басне «Любопытный», где задавался вопрос про слона: не видел ли оного посетивший кунсткамеру, Петром для показа редкостей устроенную для. «Лев на ловле» запретил делить свою добычу. «Добрая Лисица» строит из себя ласковую сестрицу. Басня «Крестьяне и Река» о коснувшемся воды имущества. «Мирская сходка» о лишении овец права понимать предоставленные им преимущества.

И вот в окончании басня ещё одна — «Конь и Всадник» названа она. Крылов ясно даёт понять, как опасна свобода, если меры ей не знать. Ограничения быть должны, иначе беда случится, и всё тут оговорённое в прах прекратится. Как бы не бил человек в грудь и не причитал о судьбе, пока он кому-то нужен, его будут держать в кулаке. А как нужда отпадёт, то не станет человека и не будет желаний его. Тут уж решать — желать и быть или получить желаемое, лишившись от этого вовсе всего.

Басни. Книга пятая (1807—19)

От Крылова совет для всей писательской братии, чтобы поняли его и тошнотворно не писали: не говорить лишнего. Разве, вы, писатели этого не знали? И что тогда не останавливало вас никогда? Творили так много, вызывая несварение у читателя, словно «Демьянова уха»? Ведь перекормить равносильно тому, отчего понимается, вкусно быть перестало почему. Интерес удерживается за счёт привлечения внимания, а не за счёт присущего писателям навыка с названием «графомания». Да толку нет о том говорить — понятно читателю, за количество чего мастеру слова принято платить. Пусть пишет человек, коли желает того, кому не понравится, тот откажется от творчества его.

Кто скажет: наврано тут. Тому о басне «Мышь и Крыса» напомнит Крылов. Она о том, как думать принято. Содержит ёмкое количество необходимых к пояснению слов. Неправды в мире нет, как нет правды в мире нашем, тем ответ на сие затруднение и страшен. Один видит мир так, другой иначе, иному кажется другое: в этом понимание правды простое. Посему, какие не употребляй выражения для оправдания убеждений, останешься при своём, поскольку твои мысли — дело твоих же наваждений. Думается, «вода» в литературе найдёт спрос, ежели кто-то её, помимо автора, до прочих читателей с горящими глазами донёс.

Вроде смешно, и тянет смеяться, ибо нет понимания, как глупостью могут восхищаться. Ничего не поделаешь — устроен мир образом таким, чтобы всякое себе казалось за истину борющимся сим. Потому Крылов остерегает — опасаться насмешек нужно, ведь не знаешь, что потомку покажется глупо, что — умно. «Чиж и Голубь» наперёд чужой беде смеялись, хорошо, если от самих ещё перья остались. Хорошо, если «Водолазы» восстановят картину распрей былых, избежав повторения в будущем затруднений обоюдно враждебных таких.

Как же лучше поступить? Не может человек глаза закрыть. С закрытыми глазами он всё равно найдёт причину для ссор, даже сидя спокойно, от потомков получит укор. Такова дилемма, остаётся о ней говорить, никогда не получится её существование прекратить. В басне «Госпожа и две Служанки» был петух-молодец, его утренний крик госпожу будил. Некоторых слуг он не радовал, слушать его у них не было сил. Казалось бы, нет петуха — нет проблем, смириться госпожа должна с тем. Знали ли слуги, какой беды своим поступком стали основанием? Истинно, не трогай раздражающее тебя, дабы не стало оно твоим личным страданием. Петух проснётся в каждом, кто против петуха. Замените слово «петух», увидите, насколько эта истина для понимания легка.

Общий фон для пятой книги Крылов определил, ему далее он басни соответствующие находил. Поведал, как в сказе «Камень и Червяк» нет проку от каменных преград. Всяк судит по себе, сего никак не изменить. Хоть «Медведю у Пчёл» начальство вменить. Косолапый не долго будет думать, стоит ли улучшать быт насекомых, на мёд которых он сам из сладкоежек скорых. Начальник на то поставлен, чтобы на камни не серчать. Тем камням он знает, где сбыт искать. Потому, когда недоволен кто рядом окажется, тот пусть делает благо себе, пока крайним не окажется. А крайним ему быть всё равно, если не поймёт, когда время с глаз уйти подошло.

Тем, кто таки разглядел себя в баснях Крылова, такие быть должны, не может быть иного. Иван посвятил сказ про «Зеркало и Обезьяну», показывая, как трудно поддаться осознанию присущему тебе изъяну. Не любят сатиру люди, ежели она о них, но тут уж простите, таков особого назначения басни стих. Беда ещё и в том, что, узнав себя, сознаться в том нельзя, басня «Комар и Пастух» поясняет причину — легко пострадать за факт досаждающий, раскрывающий подлую твою личину. Да не умирать же от того, нужно жить продолжать, об этом в басне «Крестьянин и Смерть» пришлось Крылову досказать. Страшно заканчивать дни, только не избежать наступления момента того, как бы не преподносили благость смерти, от позора всё равно не убережётся никто.

На человеческие авантюры лучше не смотреть, да приходится их видеть и терпеть. Понимаешь, оду глупости петь приходится, поскольку место глупым поступкам каждый день где-нибудь да находится. В басне «Рыцарь» всадник понукал коня и заставлял его идти вперёд, тем создавая неприятности тому животному, что его к ним на себе везёт. Умный конь, хоть и предан должен быть, к авантюрам чуждым ему не загорится, он должен сразу пылом остыть. Пусть рыцарь отправляется на погибель, ежели то задумал он, но коню зачем исполнять такое, не из-за собственной воли ведь он на смерть обречён.

За человеком пусть следует его тень, она не покинет, покуда светит солнце и стоит день. Не покинет и ночью под светом ночного светила, даже если тело погибшего к тому моменту после жаркой сечи остыло. Сие рассуждение ушло далее, нежели Крылов в басне «Тень и Человек» рассказал. Впрочем, на постоянного спутника каждого из нас он всё же указал. Если есть бессмертное в человеке — это его тень, на которую внимание не обращается, ибо о таком глупо думать и думать о таком лень.

Не срубить избу ножом: Крылов предположил. Басню о том «Крестьянин и Топор» он сложил. Пусть так, резервов в человеке хватает, просто применения своим силам он не всегда знает. Потому и Крылов писал поучительные стихотворения, в них находя отдохновение. И смысл уходил на покой, ибо требовалось так, всё равно читатель найдёт любого смысла в словах его зрак. Басни «Лев и Волк» и «Собака, Человек, Кошка и Сокол» ум наш бы лучше не трогал.

Откуда есть пошла подагра, то Лафонтена нам бы испросить, Крылов и тут нашёл, как лучше адаптивно версию на русском изложить. Басня «Подагра и Паук» ожила в русских стихах, показывая путь заболевания, находящего жертвы в общества верхах. Нам, потомкам, болезни некогда важного люда достались, вместе с которыми их болячки к низам всё ближе спускались.

Бояться болезней богатых? Зачем? Достаточно приглядеться, чтобы не бояться. Толку о том нет говорить, человек как и ранее будет с ужасом всего опасаться. Слаб на ум, коли опасается всего, думает, будто пострадать от чего-то легко. Доказана ведь губительность идеальной среды, хуже её враждебной человеку беды не найти. В басне «Лев и Лисица» об оной болезни зашла речь, так проще сразу в гроб предварительно лечь.

Топить мысли в «Хмеле»? Али басню «Слон в случае» привести для примера? Дабы решить, какова царя к слону любви обозначена мера. Звери гадают, чем тот так оказался мил, всякий разное себе о том вообразил. Не станем им уподобляться, слухам и без нас легко распространяться. Они подобны «Туче» — есть там, где их быть не должно, заливают присутствием разум каждого из нас давно. Словно дождь на море — какой толк от него? Так и разговор пустой — не даёт ничего. Лучше обсудить важное, о чём скучно говорить, лучше всегда слухами продолжать себя и других изводить. Это как в басне «Клеветник и Змея», согласно которой лжецы гадов почётней в аду. Видимо, в пекле подземном слухов распространители с лжецами в одном почётном ряду.

Довольно о мрачном, лучше красок добавить. Пришла пора басню «Фортуна и Нищий» представить. Известно, удачу за хвост можно поймать, и до удовлетворения потребностей её не отпускать. Бывает и так, что удача не ловится, горе приходит в дом, любой человек, хоть именитый, оказывается разорён. А если удачлив окажется нищий, как воспользуется представленной возможностью он? Может станет успешным и знаменитым, вложив грамотно доставшийся ему миллион? Или будет копейки дальше считать, скрягой и в сытой жизни продолжая пребывать? Всё или ничего — не дано познать золотую середину. К сожалению, человек не способен принять чего-то ему даруемого даже половину. Желая лучшего, на даваемое ему не соглашается. Потому и быть ему бедняком — быть тем, кто нуждается.

Басней «Лягушка и Юпитер» Крылов мысль укрепил. Он лягушку милостью божьей одарил. Забралась та в горы и не нашла родного болота, спускаться обратно долго, пропала к трудам у лягушки охота. Обратилась к Юпитеру, дабы мир затопил, её прихоти низменной тем угодил. Безразличны другие, дай болото лягушке в горах, ведь обязан, коли милость случилась наяву, а не в мечтах. Станет ли топить Юпитер всё ради прихоти твари одной? Пусть и рыдающей о том, какой он несправедливый и злой. Не станет, и будет лягушка за то на него злиться, что богу плевать, не даёт ей всего лишь жизнью в полной мере насладиться.

Оставим лягушку, жить в болоте ей суждено. Дом она не построит, ибо ей не дано. Оный «Лиса-Строитель» возвести способна, и сделает отходной путь, поскольку знает — мысль человеческая к её судьбе злобна. Нужно помнить о лазейке в самой крепкой защите всегда, дабы загнанным в угол не оказаться никогда, дабы не просить о милости небес, если сам жизнь прожил ума без.

Ясно, как обыкновенный люд «Напраслину» любит возводить, да не ему на свечке яйца в голодный год варить, ибо не догадается, продолжая милость ожидать, которая придёт, только умерших от глупости тогда настанет время убирать. Тут бы басню «Фортуна в гостях» пересказать, где двое имели своё и рост давали ему, а третий имеющееся приумножать не позволял никому. Пришёл срок, толк после к фортуне взывать, ежели палец о палец прежде не стал ударять?

Жизнь прожить предстоит, от этого не отказаться, много разного узнаешь, в дураках только не старайся оказаться. Прочее простится, как бы не существовал, лишь бы о тебе потомок излишне плохого не знал.

Басни. Книга шестая (1808—19)

Славен слог, прекрасные сюжеты, но не о том звучат Крылова в баснях нам ответы. Чем больше знаешь, тем вопросов много задаёшь, уже не удивляясь, если схожий сюжет где-то найдёшь. Обратись к исследователям творчества, что скажут они? На Эзопа укажут, у него основу сможешь найти. Не Эзоп, так Федр — не Федр, так Лафонтен: басни их касаются схожих тем. Повторяются они, порою оказываясь переводом слов чужих, адаптированных на язык наций других. Если так подходить, то не будет сказано плохих слов, пусть будет указано на источник басни основ. Да где взять, баснописцем представлен Крылов Иван коли? Словно всё наследие стихотворное его — по мотивам человеческой юдоли. Оставим заботы, не станем грустить, более не будем о грустном эпизоде творчества сего поэта говорить. Пусть пастухами баснописцы выступают, и волки стадами овец в положенный срок управляют. Для русского слуха прекрасен стих Крылова, поэтому с басни «Волк и Пастухи» дадим в шестой книге ему слово.

Бывает так, что серчает родитель. Дитя его, мол, настоящий вредитель. Взращен в любви, но ему то без проку, не проявляет о маме с папой заботу. Объяснение есть, достаточно вспомнить кукушку, яйца подкладывающую под иную несушку. Вырастает кукушонок, не зная родителей нрава. Кукушонку родителя воля — только отрава. Ежели взращено дитя чужими руками, радуйтесь, если на старости не прогоняет вас батогами. Сущность воспитанных няньками и гувернёрами детей, изобразит басня «Кукушка и Горлинка». Доверимся ей.

Веры нет тому, о чём тут говорилось выше? Может стоит проверить, нет ли кого на крыше? Нет ли чего в голове? Или ещё нибудь-где? Взять «Гребень» и волосья расчесать. Ах, не расчёсываются? Причину будем искать? В том беда человека — он подобен ребёнку, не знающему, зачем подстилают под него взамен пелёнку. Правда всегда ясна, стоит постараться её понять. Для того голова должна быть чистой, грязную не пробуй даже расчесать. И не ищи золото, где его нет, куриные потроха не прольют на богатство твоё свет. «Скупой и Курица» — басня другая, но нагрузка смысловая в прежней мере простая.

Снова нет веры сказанному тут? Разве убедительнее те, что громче орут? Человека мысли, когда он молчалив или речью тих, вероятно будут из самых плохих? Но содержание не определяется полнотой сказанных слов. Возьмите «Две бочки»: первую наполните до самых краёв, вторую пустой оставьте, ибо то показательно будет. Теперь ударьте по бочкам, от которой звук от сна сомнений пробудит? Именно, чем бочка полнее, тем глуше звучит, а пустая бочка громче громкого звенит.

Что же? На спор тянет желающего спорить? Никак его пыл не удаётся успокоить. Тогда басня «Алкид» — яркий пример, как огонь разгорается, сколько для успокоения не принимай мер. Но если не питать огонь — жар утихнет тогда. Посему бранится лучше не пытаться никогда. Не избежать противоречий, ведь живём в мире людей, так пусть мудрый покажет, кто из спорящих умней. Дай желаемое, упивается человек оным пусть, утопит в желаниях питающую огонь грусть. Прозреет тогда, хорошо! А не прозреет? Согласитесь, в тиши поживём без брани ещё.

Всё почему? Почему человеку мнится важность его? Он осёл или Пегас? Кого рисовать будут с него? Вот художник перед ним, рисуемый им — заботой полним. Думает всякое о красоте, крылья ощущает на спине. Такой прекрасный объект для рисования найдёшь ему подобный где? И не важно, если художник рисовал только уши осла: не Пегаса полёт — задача стояла перед ним не та. В басне «Апеллес и Ослёнок» о том сказано было, с осла спесь после лицезрения картины сразу смыло.

Думать лучше наперёд, позабыть о счастливой судьбе. Когда «Охотник» ружья с собою не берёт, не оказаться бы ему на брюха медвежьего дне. Всегда держи наготове аргумент против проказ чужих, не забывай о важности доводов своих. Утки не станут ждать твоей подготовки к стрельбе: улетят. Найдёшь их после где? Достаточно в нужный момент веское слово сказать, потом можешь всегда вовсе молчать. Зачем говорить, если утки уже улетели? Почему не слушал тех, кто заряженным ружьё держать велели?

Опять пробуждается конфликт. Змеиная натура проявилась. Басни «Мальчик и Змея» рука баснописца коснулась. Нужно знать с кем дружить, тогда ужаленным другом не быть. А если дружить со змеёй, то не надо искать мыслям покой. Как же… разве не так? Может «Пловец и Море» знают друг друга: и этак, и всяк? Тогда зачем человек по водной глади под ветром ходит? В штиль же к водной глади он не подходит. Он хочет плыть, но без ветра не плывёт, но при ветре судно его утонет, под воду уйдёт. Так зачем винить море в убийстве людей? Человек с морем дружит, когда ему самому то видней.

Не те друзья у человека, он прекрасно знает это, но ставит вместо себя охранять огород ослов, будто не понимая, результат будет каков. В басне «Осёл и Мужик» всё так и произошло. Виноват, понятно, в случившемся будет кто. Отнюдь, не человек, поручивший ослу огород. О виновном тот человек был и будет далёк. Что говорить. О том не сообщишь тому, осла поставившего сторожить. В лице его только врага сможешь правдой такою нажить. Басня «Волк и Журавль» будет вторить сему, за съеденное плати, или пойдёшь к рыбам в уху.

Оставим печали. Печаль там, где она видна. Не приходит печаль к человеку одна. С кем сравним человека: с пчелою иль с мухой? Коли горько ему — он мухе подобен. На чужбине лучшую долю искать он будет способен. А иной человек, он — как пчела — от родного улия не способен отказаться никогда. Иначе можно посмотреть. Кто государству для его процветания служит — тому в нём всюду мёд. Прочий человек не дома, так на чужбине падаль для прокорма найдёт. В басне «Пчела и мухи», стоит верить, не такие уж слухи.

Почему сразу падаль? Может вынужден он? Басню «Муравей» тогда скорее прочтём. У себя в муравейнике силой наделён муравей, нет его в муравейнике зверя сильней. Всем на зависть, хвалиться без меры можно, но желать большего почёта должно. Пойдёт муравей в город, удаль свою показать, тем заметнее в мире для мира обитателей стать. Заметят его? Муравья малого и хилого одного? Не заметят. Разве заметить должен был кто?

Искать надежду зачем там, где тебя никто не ждёт? В тамошних местах у местного люда итак хватает забот. Но манит океан, манит чужбина, перед глазами жизни в сладости картина. Продано всё, куплено судно у купца, но ветер на море бушует, потопит он пожелавшего лучшей доли юнца. «Пастух и Море» не могли быть совместимы, как бы пастухи с суши на чужбину не были гонимы. Имея стадо своё, живя не хуже других, оказалось так, что вернувшись назад, пасти придётся уже овец не своих.

Море сурово. С ним нужно уметь совладать. С ним дружить, как змею в качестве друга держать. Не гляди на ласковый взгляд или ровную гладь, они могут в им угодное время взять и тебя же пожрать. Потому опасайся, остерегайся змеи. Помни, личин не меняют они. Не меняет личину и море, создавая видимость, будто в покое. Басня «Крестьянин и Змея» о том как раз, может она убережёт кого-то. Может прямо сейчас. Чай не набьёт оскомину человек, басня «Лисица и Виноград» спасёт от схожих бед. Овец ведь способны и собаки съесть, об этом в басне «Овцы и Собаки» поучение есть.

Беда приходит — не отмахнёшься. «Медведь в сетях» окажется — от заблуждений очнёшься. Будет просить зверь отпустить на волю его. Не сделает плохого он человеку ничего. Кто поверит — тому задранным быть. Кто не поверит — решит медведя умертвить. А может проявить заботу и не губить его? Благодарным, нужно запомнить, бывает мало кто. Может сегодня ты будешь отблагодарён, а завтра увидишь, как вчера благодарный на тебя окажется взъярён. Что на судьбу пенять, коли мягок внутри, не ропщи — надежды на благость свершённого не осуществятся твои.

Смысл заботы понимает проявляющий её. Кроме человека, оное не оценит никто. Взять для примера «Колос», в поле растущий. Человеком взращиваемый, зёрен от него ждущий. Но нет теплицы, под небом открытым растёт колос и не видит, не ощущает себя сытым. В том его укор человеку, не видит от него помощи он. Для колоса проявление всякой заботы — пустой звон. Не замечает делаемое для него. Судить о том ему очень легко. Не сможет человек сему злаку объяснить, как ценит он его, как помогает ему жить. Но Крылов не о растения нужде говорил, он открыто народ русский в требовании о нём заботы укорил.

А вот басня «Мальчик и Червяк» — она уж точно от Крылова потомку во благость данный знак. Не было беды, жили все по нуждам своим, пока мальчик не оказался яблоком далёким от него томим. Взялся червяк помочь, попросив дать малый кусочек, подумал он плода отведать (скажем между строчек). Что сделал мальчик? Съел яблоко без остатка он, а червяка раздавил. Какое поучение тому мы тут найдём? Не станем искать, без того всё ясно — проявляющим заботу быть довольно опасно. Правда, польза возможна от всего. В басне «Похороны» к смерти отношение легко. Посему не надо ломать дрова раньше положенного срока, басня «Трудолюбивый Медведь» покажет, чья ломать должна быть забота.

Сказанное тут стоит учесть. Сочинителя всякого полагается нам с вами вознесть. Своё он написал или переложил с чужих слов, то не важно — писал он ведь для людей, а не для ослов. Главное понять, труд сочинителя останется на века, не забудут написанного им нигде и никогда. Пером не обеспечишь богатства себе, но имя оставишь, помнить будут о твоей судьбе. «Сочинитель и Разбойник» — именно о том, где разбойник заработает нужное ему ночью и днём. Только отойдёт разбойник от дел, будто он не жил и ничего не хотел. А перестанет сочинитель творить, написанное прежде будет далее его речами быть. Всякий «Ягненок» поймёт то, когда возмужает, и овца волком с годами станет. Безобидным не мни человека, словом он добьётся всего! В том числе и успеха.

Басни. Книга седьмая (1811—23)

Среди мышей порядки таковы, ранжиром служат лишь одни хвосты. Чей хвост длиннее, та мышь более в почёте. Ищите, но важнее мыши той вы не найдёте. Да на беду мышиной братии стоит сказать, не умеют они себе подобных понимать. Не им равняться на длину хвоста, без оного мышей рожают иногда. А вот у крысы точно длинный хвост. Вопрос ранжира кажется теперь нам прост. Важнее крыса средь мышей, никто с сим не поспорит, и крыса важная всё под себя подстроит. Мыши вдруг окажутся забыты, их интересы воплощают ныне крысы. Да знает мышь, что мышь она, пусть и бесхвостой рождена. Стоит ли удивляться, что «Совет мышей» — воплощение породивших его крысиных идей?

Не то вкруг нас, чему мы верим. Не теми категориями мерим. Коль нет воды, сломалась мельница посколь, чья смерть смягчит огорчения «Мельника» боль? Он глупый, ежели всех куриц перебил, тем будто бы он воду сохранил. Теперь без кур и воды без, не по уму он в дело влез. Причину бед ему исправить полагалось, он же уничтожил, от чего вода в объёме уменьшалась. Он был должен думать наперёд. Разве теперь кто это учтёт? Он прежде кур ценил, берёг их и жалел, не ведая, как плотину делать срок поспел. Не сделал большее, из скупости видать, вот скупому пришлось за кур приняться, безвинных убивать.

Представление о мире пора поменять. Не под длиною хвоста важность мыши понимать. Не за благом кур видеть благо курятника в целом, а заняться мира понимания делом. Вот есть «Булыжник и Алмаз», ценой отличные они. В одних условиях росли, одна дорога им: алмаз с булыжником почти сравним. Так думает и сам булыжник, чем он хуже побратима? Он столь же гладок, твёрд. Пройдёт кто мимо? А ведь проходят, не желают оценить. Где тут завистливым булыжнику не быть? Такая уж судьба — украшать дорогу у моста. Не надо на других смотреть. Не даст то ничего. И схожие черты искать не надо. Они есть, и что с того?

Все ошибаются. Приметы — яркая черта. Ласточки прилетают, значит будет весна. Не важно, ежели осень по календарю, значит март скоро, не бывать декабрю. Басня «Мот и Ласточка» как раз о том, что нужно прежде думать о благе своём. Допустим, ласточка прилетела и свила гнездо. Значит ли это хотя бы нибудь-что? Вроде бы значит — не будет зимы. Об этом мысли довольно просты. Да бывать зиме, не обойтись без неё, ласточка замерзнет, заледенеет гнездо. Останется пенять на других. Хотя о глупости человека Крыловым был составлен стих. Доверие — такая вещь, даже про «Плотичку» похожая басня есть.

Ещё про «Крестьянина и Змею» Крылов раз сказал. С иной стороны отношение к друзьям змеи он показал. Дружна змея, на зависть всем, только не желают дружить прежние друзья с крестьянином тем. Человек хороший он, жаль не видит, кем он окружён. Потому все от него в стороне, никто не желает по зубам прийтись его змее. Это не свинство, так спокойнее всем, крестьянину самому выбирать дружить с кем.

Нет, не свинство, но невежество точно. На ногах он стоять будет не прочно. Ведь змея сама не лучше свиньи, разрывающей корни дуба, находя там жёлуди свои. «Свинья под Дубом» питается, спит, проводит дни и ночи напролёт. Не думает она, какая судьба её и плоды дающего ей вскоре ждёт. Такому зверю всё равно, оно не понимает — кормит его кто. Готова она уничтожить весь дуб, даже точит на дерево зуб. А рухнет тот дуб, не станет и жёлудей. Как же не понимает то свинья и понимает мало кто из людей?

Превозносит себя человек, как паук превозносит, паутину лучшую плетя на весь свет. Хороша паутина, хоть продавай. Купят её, а ты новой давай. И станет паук навар иметь. Как о таком мечтать не посметь? Да сметут метлою с прилавка товар с самим пауком, в басне «Паук и Пчела» как раз написано о том. Не нужна человеку паутина, ведь она — ненужный товар. Потому паук прядёт её не на продажу, а просто для себя или в дар.

Надежды разрушены. Всё не так. Печаль и только. Лучше алмазом быть в мире камней или среди зверей львом жить, не зная слова «горько». Всему свой удел: не станет нужным алмаз, лев пред смертью устанет, не сомкнув до конца глаз. Что увидит лев? Он увидит осла, чья доля отныне злой воли полна. Некогда унижаемый, теперь осёл может воздать, льва он сможет без боязни сам унижать. О том после расскажет лисице осёл, как с царём зверей себя он дерзко повёл. Басни «Лисица и Осёл» таково содержание, всем сильным мира сего она дана в назидание. В басне «Муха и Пчела» мораль обратная Крыловым дана.

Придёт момент, всякий лев повержен будет. Но пока он в силе, подобного обидчику лев не забудет. Иначе змея себя ведёт, она сразу, ещё до нанесения обиды, нападёт. А если не желал обиду наносить, то как тогда ужаленному быть? Всё просто — рядом со змеёй не ходи, тогда не столь скоротечны будут отпущенные тебе дни. Змея подозрительна, не ведает она, как мало думает оскорбить её овца. Басня «Змея и овца» каждому в дом — не с подлым человеком дружите, дружите лучше со львом. Тот хоть не станет понапрасну кусать, задуманное им заранее можно узнать.

Равнозначного нет — всё разнится. В басне «Алмаз и булыжник» это разъяснится. А в басне «Котёл и Горшок» вроде в равном положении все: оба постоянно пребывают в огне. Котлу и горшку друг без друга не обойтись, довелось же счастливым им вместе сойтись. Лишь время не щадит, не оспоришь его, горшок рассыпется. Вот, пожалуй, и всё.

Ежели с «Дикими Козами» труднее обходиться, лучше домашних взять, с ними меньше возиться. И «Соловьи» не доставят стольких хлопот — тому, кто их содержать в клетке начнёт. Слава соловья за песни его, не пой он звучно — не держал бы никто.

Кажется, усталость от басен Крылова накопилась, к басне «Голик» читательское восприятие утомилось. Но вот Иван про невежду начал сказ, как тот берётся исполнить научный заказ. Будет он править чужое, либо начнёт исполнять с нуля, пусть хоть гений он — брать чужое нельзя. Впрочем, про осуждение уже пытались говорить, постараемся, это вспомнив, забыть. Тут, стоило мысли возникнуть, Крылов басней «Крестьянин и Овца» дал мысли сникнуть. Согласно текста её, очень уж дивно, крестьянин овцу в поедании кур обвинил, ибо то так ему видно. Всякий раз, стоило курам пропасть, рядом овца находилась, потому и немудрено думать, в чьём чреве птица растворилась. Не отбиться овце от обвинений, отчего-то не опасался Крылов таких стихотворений.

И что же, как не дать полёт возникшей мысли? Зачем мы к баснописцу с осуждением прилипли? Он не «Скупой», дабы тайно мысли держать, если желание имеет жизнь им новую дать. Допустимо роптать, если сам на такое не способен, в басне «Богач и Поэт» Крылов столь же условен. Нет тех, кто мог кричать: «Караул». Ни Эзоп, ни Федр, ни Лафонтен: каждый из них до рождения Крылова навечно заснул. «Волк и Мышонок» потому пришлись в пору теперь. Всякий баснописец — волк. Читатель, этому верь! Всякий баснописец, к тому же, мышонок, у волка стащить кусок добычи ловок. Без свечи всем тяжко впотьмах, со свечою худо, если пьян и ходишь на рогах. Басня «Два Мужика» к месту тут будет. На всякий случай, если кто источник истины, где искать, забудет.

Оправдан Крылов. Как в басне «Котёнок и Скворец» оправдан он. Или сюжет каждой тут басни во имя оправдания умело сложён? Сильному — власть, голодному — обед: с таким девизом избежишь всех бед. Нет гуманизму, пост не нужен человеку! Соблюдая благое, воплощаешь калеку. Головою ли болен или тела лишён — живя среди зверей, быть ими пожранным быть обречён. К такому не призывает Крылов, но если голодом томим, забудь о предрассудках — ешь скворцов.

Зачем такой поворот в мысли творца? Он о благе заботился. Тут же портрет подлеца. Хорошо, басню «Две собаки» в пример приведём, она о тех, кто на диване нежится, и тех, кто охраняет дом. Для первого пса — диван всего милее. Второй же без дивана на улице сидит, собаки нету злее. Всё почему? Почему в конуре так плохо ему? Почему не быть на диване и данному псу? Всё просто. Не смириться собаке такой, если хозяин будет всегда стоять над душой. И не просто стоять, а глядеть на тебя, как ты, извините, кидаешь леща. Ходишь на задних лапах, во всём человеку годна, потому для дивана такая собака и была рождена. Посему в конуре лучше лежать, хоть и на цепи, зато без нужды угождать.

Пусть выйдет пёс из конуры, пусть человеку угождает, если басни «Кошка и Соловей» не знает. Кидать леща надо уметь, иначе легко и погореть. Вот поймала кошка соловья и сказала ему петь, ведь тому для того не надо таланта иметь. Соловей же задушен кошкою был, петь ему не хватала воздуха и сил. Сей урок отсюда нужно извлечь, подумать над ним, вернуться в конуру и рядом с цепью снова возлечь. Иначе получится, как в «Рыбьей пляске» показано, о жаренной рыбе лев будет думать, будто, подпрыгивая на сковороде, честь ему рыбой специально оказана.

Да, жизнь не так сложна для понимания. Коли кому друг, так гений для него — достоин почитания. Если недруг ему — примешь позор, говори ты хоть мудрые слова, хоть вздор. В басне «Прихожанин» ведётся речь такая, в басне «Ворона» — речь о том же, но немного другая. Будь ты хоть птицей простой, а павой не станешь, как себя ты не строй. Конечно, обрядишься, наполнишь перьями хвост, поведением останешься всё равно прост. Засмеют друзья и враги, весело им наблюдать ухищренья твои.

«Пёстрых овец» хватает, куда не взгляни. В мире волков много, будто волки одни. Но не волки таскают овец, надо понять. Злодеи другие — их надо знать. Кто же они? Они рядом с тобою. Смириться нужно с такою судьбою. Не могут все люди мыслями схожими быть, потому ни одна басня миру не поможет горестей забыть.

Басни. Книга восьмая (1811—30)

Морали полагается всех учить, с разных сторон нужно понятливым быть. Вот понял осёл, как плохо поступал, когда «Льва состарившегося» он унижал. Но то понял и лев, принять положенное успев. Он грозен был и в чём-то жесток, так пусть теперь из прежнего им будет извлечён урок. Хоть нет толку, ибо пришла пора умирать, другим о своих чувствах он ещё успеет сказать. Потому, читатель, Крылову известно, когда стоит суровым правителям указать на заблуждений место.

В чём правитель ещё может ошибаться? Из-за чего он может с положенным ему расстаться? Вот басня «Лев, Серна и Лиса», она о ловкости любого хитреца. Лев мог погнаться за добычей, пути искать, её желая изловить, про осторожность и внимательность ему легко забыть. Поможет льву лиса — друг верный, но в чьей душе коварства дух пещерный. Как лучше быть расскажет и укажет путь, да лев, идя дорогой той, под удар подставит грудь. Так стоит ли доверять, фактов не проверяя? Что лисе лев — друг… не серной, так им после желудок насыщая. Не достигнув серны он падёт, и падшего не шакал, а друг первым пожрёт.

Кончились мотивы у Крылова? Рассказывает прежние басни он снова. «Крестьянин и Лошадь» — словно «Свинья под Дубом». Не понимает лошадь, почему надо ходить по полю ей с плугом. Зачем боронит землю крестьянин, не знает она. Для какой цели бросает он в землю зёрна овса? Лучше бы её накормил, нежели так поступал, но и после лошади ум смысл делаемого не понимал. Взойдёт овёс — не напрасно он брошен. Только для головы к размышлениям не способной, такой вывод до невозможности сложен.

А если лошадь понимает цену сказанных слов, то оправдана ли цена её трудов? Достанется ли лошади овёс? Такой должен беспокоить её вопрос. «Белку» из басни он волновал, её в награду воз орехов ожидал. Но те орехи лишь на пенсии достались, когда грызть нечем: зубы стесались. Как поздно приходит к нам заслуженное годами, чему не сможем более порадоваться сами. Раньше бы награду сию, так радостным быть, а так, хорошо, хоть удастся внукам муки их облегчить.

Была бы белка хитра и смела, орехов добыть тогда бы смогла. Всюду изыскать допустимо лучшую долю, покуражившись, когда желаешь в волю. Как «Щука», таскавшая рыбу. Уж ей ли огорчаться на судьбину? Сия щука, хоть и совершила много бед, на суде знала, какой давать на обвинения ответ. Быть ей выброшенной на берег и там умирать, если бы иначе не решили её наказать. Щуку приговорили к утоплению. Вот так диво! Никто не подверг то решение сомнению.

Всем желается при жизни прыгнуть выше сил. Однажды, орёл кукушку соловьём петь попросил. Та, как ни пыталась голосить, соловья не могла никак изобразить. Да не беда ведь то, царь птиц — не Бог. Он сделал такое, что сделать по власти своей мог. Кукушке соловьём не стать, и каждый должен это знать. Вот только если говорит орёл, что кукушка — соловей, тогда орлу, не веря, верь. Такова басня «Кукушка и Орёл», прочитывавший и понявший её — ум достойный обрёл.

Что мешало орлу соловья попросить слух услаждать? Может боялся, не ему станут тогда почести воздавать? Боялся, словно «Бритвы», опасаясь поранить ранимую душу от внимания к песне его, тем лишаясь удовольствия наслаждение получать не от сего отказа одного. Стоит про остроту бритвы рассказать, лезвием которой рану случайно можно создать. Другая проблема, коли лезвие тупое, скорее рану нанесёшь. Известно такое? К чему Крылов о том поведать решил? Он к советникам правителя тем был не мил. Лучше острый ум среди помогающих тебе, чем недалёкие, себе на уме. От того и проблем много в государстве, ежели правитель в окружении тех, кто не может оказаться заподозрен в коварстве.

Как знать, умён ли тот, кто глупым кажется на вид? Опасна ли птица, если в небе над тобой парит? Пусть высоко орёл, что же с того? Его земля не держит, вот и всё. А был бы цепок, так бы не взлетел. Да кто бы ему о том сказать посмел? «Сокол и Червяк» — чем не ярчайший пример? Сокол клюв задирал, он на полёты не тебе смел. Червяк же от земли оторваться не способен, но отчего-то соколу не завидует, на сокола он нисколько не злобен. Почему? В чём смысл парить в дали от родившего тебя гнезда, если о твоём полёте судачит в гнезде оставшихся молва? Червяку неведомо то, ему проще судить, остаётся басни придумывать в защиту свою, и с баснями этими жить.

Червь, к тому же, землю грызёт, от жизни ничего другого не ждёт. Земля и земля, он богат тем, что имеет кругом, о прочем не мыслит ни ночью, ни днём. Будь же червяк богаче прочих червей, чтобы он делал с той же землёю, пусть и малость жирней? Деньги — не земля, их полагается вкладывать и не держать без вложений. О том знает всякий «Бедный Богач», избегающий по скудоумию разрешения финансовых задач. Он деньги копит, боясь истратить их, богатым являясь, но живя будто без них. Когда-то такие бывали люди, может есть и сейчас. Но где же они? Явно не среди нас.

Но если не умеешь тратить, лучше не берись. Копи! И на предложения потратить не ведись. Деньги тратить нужна голова, да не всякая голова тратить деньги сильна. Допустим, «Булат» в руках воина разит врагов умело, а дай крестьянину сей меч, не в бой пойдёт он: пойдёт в другое дело. Не станет знаменит булат, скорее покроется от ржой, крови больше не прольёт, у крестьянина к мечу интерес другой. Посему, совет для каждого прост, коли не умеешь хоронить, не трогай погост. Коли не умеешь с чем-то обращаться, с мечтою об этом лучше расстаться. Если же владеешь идеей улучшать жизнь людей, смотри, как бы не сделал жизнь им сложней.

Если не ты, то кто тогда? Ты — честный, пусть и неумеха, но ты — не свинья. Ежели «Купец» к торговле способен, разве он тем не коварен и даже не злобен? Он никогда не продаст в убыток, ибо не таково его ремесло. Но то благо для купца, не сеет он тем никому зло. Просто купцам полагается обманывать и хитрить, если они хотят торговать, а не прогоревшими дельцами быть. Так в каждом ремесле, так чего серчать, коли такое известно? Во всякой профессии соответствующим людям заготовлено место. Не стоит требовать иного, редкий специалист работает ради всеобщего блага людского.

Всем полагается людям жить, даже посредственных никем другим не заменить. Без одних — другие не нужны. Если всем быть успешными, кому они сами станут важны? Необходим правитель, но и крестьянин нужен в мере той же. Это читатель, будь добр, сейчас усвой же. Любая разница — во благо дана, как бы к пониманию она была не трудна. Представь, что корабль — это «Пушки и Паруса». Пушки на нём думают, что их мощь только важна. Паруса о том молчат, они позволяют кораблю плыть. Никак то не смогут паруса пушкам объяснить. И вот пушки объявили бунт, паруса расстреляли, тем корабль обездвижили и следующее сражение противнику на море проиграли. А не задирай пушки нос, сожалеть им бы точно не пришлось. Кажется, понятно то всякому должно стать, что многообразие мира нужно не уничтожать, а стремиться защищать.

Есть у Крылова ещё одна басня про «Осла», она о том, что чем важнее чин, тем более пусты его слова. А есть басня про «Мирона», она подтвердит в словах важного чина наличие пустого звона. Хоть и сказал Мирон о своей доброте, будет кормить бедняков по субботам он на заре, но никто не пошёл к нему в дом, ибо знали, подвох есть в с добром сказанном том. Ворота открыты, стол накрыт: подходи и ешь, не смотри, что пёс злой его сторожит. Ты не думай, будто укусит пёс: может он следит, чтобы ты с собою ничего не унёс. Как бы не обстояло дело там, укушенным ни один нищий не хотел быть сам. Настолько щедр оказался Мирон, добро раздавать стал, но сделал так, дабы то добро никто не брал.

Про «Крестьянина и Лисицу» басня дополнительная есть, в ней снова затрагивается важности лесть. Почему так важен крестьянину скот, того лисица никак не поймёт. Всё-таки, она красивее, мудрее, хитрее и прочими качествами на зависть полна, а крестьянин более ценит кур, свиней, коня да осла. Как понять это лисе, если она крестьянину не помогает в его тяжком труде? Главное крестьянину то, что выполняется задуманное им всё. Если в том скот домашний помогает, значит польза от него есть, а какой толк и польза, коли оных не приносит лесть? Как крестьянин, так и любого государства правитель, ценит не медовые слова, он слаженности государственного устройства ценитель.

Всякое дело важность имеет, об этом Крылов в баснях говорить часто умеет. В басне «Собака и Лошадь» укорила собака лошадь за малую важность её труда, якобы — охраняет собака, а лошадь тут вовсе не нужна. Лошадь усмехнулась, ибо знала правду всю, без её участия не прокормит крестьянин даже семью. Не прокормит и собаку, как бы не разорялась в лае та. Не паши лошадь, собака для её охраны разве нужна?

Но есть помощники, к чьим советам лучше не прибегать, если те советчики дела им порученного не могут знать. «Филин и Осёл» вместе тронулись в путь, хорошо, что шею осёл не успел себе свернуть. Филин может вертеть, ослу то не дано, где птица пролетит, там по земле ходячий зверь провалится на самое дно. Совет полезен и от орла, если он знает дело осла. И осёл даст орлу совет, коли в орлином прочих сведущих нет.

Некоторые могут просить Юпитера о доле лучшей, чем есть. Допустим, сможет ли «Змея» красиво петь? Сможет собирать слушателей она? Не сможет. Почему? Как бы красиво не пела — она всё же змея. Остерегутся люди её умения, никогда не изменив об ожидающей для них опасности мнения. Тому вторит басня «Волк и Кот», что кто посеет — то и пожнёт. И басня «Лещи» о том, как бы щука измениться не хотела, помнят прочие рыбы, как расправляться с ними она прежде умела.

Важность не определяется высотой, длиной и шириной, порою важен некто, пусть и кроха малой. «Водопад и Ручей» — прекрасны оба, но их прелесть разного рода. Если водопад манит величием и мощи струёй, то ручей — тихим журчанием и силой исцеления большой. Но не поймёт водопад, ручью его понимание без проку. Зачем за обилием силы забывать про благодарность истоку? Вот и басня «Лев» тут же приложима, нажива желаемая редко для пользы бывает достижима.

Сколько стоит говорить, надо о жизни не забывать. За речами можно не заметить жизнь, её прозевать. А то и стащит из-под носа кто сваренное тобой, оставив, вместо рыбы в ухе, бульон пустой. Схожим образом «Три Мужика» наговориться не умели, вернее — два мужика об Индии судачили, но так и не поели. Ещё один мужик опорожнил с едою котелок. Молча дело делать — значения великого урок.

Басни. Книга девятая (1832—34)

Волков вы ищите, что овец крадут? Опомнитесь, вор не прячется: он тут. Посмотрите рядом, вор — «Пастух». Не он ли о волках пускает слух? Может и не бывало даже близко хищников серых, не настолько отчаянных и самоубийственно смелых. Нет, не волки овец крали, крал их другой. Да попробуй людям глаза на такую правду открой. Не поверят они, ибо проще им на волков свалить всю вину, продолжая овец доверять пасти пастуху. Крылов — пастух, не все он басни сам сочинял, но его в том никто никогда и не обвинял. Пастухи — разнятся промеж друг друга, не на себя вину возводя, у них с совестью довольно туго.

Что басни? Разве правда в них? В одной конь из умных, в другой — из тупых. Как пожелает баснописец, так он зверя повернёт, в аллегориях будто отражение будней найдёт. Не сам ли он — «Белке» подобен, чей пользы результат крайне условен? В колесе она бежит, уставая изрядно, показывая окружающим, как дело её важно. Велика задача — крутить круг на месте. Хоть сто раз проверни его, хоть раз двести. Не сдвинется ничего, как о том не кричи, в кровь руки и ноги сдирай, снисхожденья не жди.

Нужно знать обстоятельства бытия, ведь не пугает отход от суши корабля, спокоен капитан и спокойна команда его, только из «Мышей» о совершаемом ими не знает никто. В панике они, готовы тонуть, лишь на берег выбраться, спокойно вздохнуть. Невдомёк мышам, как умел капитан судна морского, знаний имеет он о совершаемом искусстве много. На что мышам уповать? Разве на басни? Ведь там всегда звери несчастны. Поверишь басням, поймёшь, что гибель близка, сиганёшь тогда скорей с корабля. И утонешь, ибо плавать не умеешь. О сбыче не той мечты горько жалеешь.

Коли намерен действовать, действуй мгновенно. Не жди, как «Лиса», что поправится всё непременно. Не может плохого случиться, если подождёт, пока не оттает водица. Да не оттает она, надо было сразу понять, а не лучшего случая ждать. Потеряв малое, многое сохранить мог, но пожалев о том, так и не понял данный Крыловым урок. Потому, хватит в баснях толк понимать, не пару волосков, хвост целый дано потерять. Лучше такую мораль из каждой басни усвой: дерзай, осуществи задуманное и заслужи покой.

А вдруг всё будет, как в баснях? Допустим такое. Овцам в суд на волков подавать разрешат. Деяние то вроде не злое. А как овце доставить в суд волка, которому всё равно, съест он её в лесу прежде или съест тогда, когда всё уже решено? «Волки и Овцы» — человека отражение: одни берут без спросу, другие получают для того разрешение. Но горек путь желающего справедливо жить, его никак от злых нравом не защитить. Остаётся на басни уповать, был бы в том смысл какой. К сожалению, басен толк — забава со слов игрой.

Однако, как того нам и хотелось, зерно истины из басен никуда не делось. Да на басни полагаться, как собаке охрану дома доверять, про другие методы защиты забыв, их вовсе не применять. О том Крылов в басне «Крестьянин и Собака» напоминает. Как иначе указать на жизни правильное понимание, он уже не знает. Если только взять и рассказать, как «Два мальчика» решили друг другу помогать. Дабы вкусить орехи, надо подсадить, тем в деле общем успеха стараются сообща добыть. В жизни такое возможно? Конечно же, да! Пока мальчики они, а когда взрослые, то иногда. С пессимизмом на жизнь Крылов глядел, ежели в дружбе мальчикам он отказывать смел.

Было бы из-за чего ссориться с людьми. Орехи переварятся в желудке, где тогда друга иного найти? А если пути мальчиков разойдутся? Извозчиком станет один, у другого связи с преступным миром найдутся. Случиться ведь может, что за телегу накрытую друга преступник убьёт, но в телеге той ничего не найдёт. «Разбойник и Извозчик» — сказывай сию басню на разный лад, сделанному из пустых побуждений всё равно не станешь рад.

Лучше больше друзей, нежели окажется мало их. Пусть разные будут люди среди них. С ними точно не стоит связи рвать, ибо не дано наперёд жизнь нам знать. Когда понадобится помощь, где её искать? Для понимания этого не надо басни читать. Особенно ту, где «Лев и Мышь» нашли причину ссоры, и пошли у них раздоры. Печаль же льва ждала — в клетке оказался он. С мышью он был бы, возможно, спасён. Пенять осталось ему на себя, ибо, хоть и малы, но важны и такие друзья. Говорят, о другом Крылов писал, сам же о том он в тексте прямым текстом сказал. Про колодец известно, не надо плевать, жажда не в одном питье, много в чём она может бывать.

Кто скажет иное, может окажется прав. «Кукушка и Петух» состоят не зря в друзьях. Петух хвалит её, она хвалит его, хотя оба не стоят почти ничего. Вроде ладно, только противна их похвальба воробью, предлагающему понять правду свою. Ведь прав воробей, или не прав, сам же кому-то поёт, петухом или кукушкою став. Что поддакивать, жизнь сложна покуда: правда есть у каждого люда.

«Вельможа» — вот басня на все века вперёд. Кто ничего не делает — в рай тот попадёт. Ибо пожелай предков устои менять, бедами сразу станешь всем досаждать. Вроде польза, когда для людей, почему же их лица становятся злей? В том парадокс, не станем о нём рассуждать, нужно просто наконец-то понять: покуда ищешь добро — не найдёшь, а не ища — оное скорее обретёшь.

Прочие басни (1788—1815)

Осталось басен мало у Крылова, не будем искать для них красного слова. Изложить нужно по существу, как есть, тем славу в последний раз великому баснописцу вознесть. Не станем стыдиться, таких басен заслужил русский народ, пускай не своё — знамя совести всего человечества он несёт. Не стыдно, и не будет стыдно нам, со стыдом каждый справится сам. Не стыдился Крылов, когда на новый лад излагал, мудростью своею он путь человеку к чести указал. Только в баснях его возможен «Стыдливый Игрок», что на похороны отца в исподнем явиться не смог. Стыдно стало, когда люди смотрели, да не стыдно отчего-то, как азарт его до того лицезрели.

Жизнь колесом — это так: богатый сегодня, завтра бедняк. Сюжет благого понимая сущности бытия не нов, управляет человечеством «Судьба игроков». Хорошо, ежели умеешь понять, не собираясь на участь горькую пенять. Запасись терпением, овца ты или волк, жизни скоро станешь понимать ты толк. Главное зри, кто — волк, а кто — овца, из тех кто рядом с тобой. Помни, от волка блеянье возможно, от овцы возможен вой. Придай значение этому, дабы не прогадать, тогда даже «Павлина и Соловья» сможешь отличать. Как бы павлин красив не был, поёт он отвратно, соловей же — красотою не блещет, но поёт он приятно.

Отличил волка от овцы, соловья от павлина? Отличи, кто друг твой, о кому дружба с тобою противна. Просто то, используй талант самый худой: стихи прочитай, песню протяжную спой. Вот увидишь, как веселы прежде были кругом гости твои, а до дела дошло — вмиг опустели столы. «Недовольный гостьми Стихотворец», когда от друзей устаёт, зная о таком положении дел, для декламации стих достаёт.

Тем умный человек отличен, понимает он — каждый в мире двуличен. За то спасибо умению хитрить. Хитрость — помогает легче жить. Да не всем умение доступно такое, пускай и не сложное — довольно простое. Вот в басне «Лев и Человек» много ли надо было ума, чтобы сеть ловчую отличить от сети паука? Не понял лев, попался в ловушку он, не умея хитрость распознать, расстаться с жизнью обречён.

Что же, не всем дано достоинствами обладать. Тогда лучше и места чужого не занимать. Придёшь на «Пир» да сядешь на слоновий стул, и будешь сидеть, пока тебя в том сам слон не упрекнул. И ладно, если спокойно попросил, в хмельном веселье не каждому на это хватит сил. Дойдёт до драки, а то и просто сядет слон, никто и не услышит раздавленного человека стон.

Две басни Крылов не завершил, использованные в них сюжеты он в другом месте применил. «Огарок и Подсвечник» — суть такова, не гори свеча, так разве подсвечника роль в поддержании света будет важна? «Два Извозчика» — басня о том: у кого конь накормлен, у того конь всегда под седлом, а если кто не кормит коня, для коня того извозчика и сбруя не нужна.

Есть башни шуточные, их всего три. Прочитай их, смысл попробуй найти. «Осёл и Заяц», «Комар и Волк», «Паук и Гром» — скажи, басни сии о чём? Составь шуточную басню в ответ. Это не трудно. Поверь, трудного нет. Сочинял Крылов, вон их сколько он создал, значит и твой час звёздный настал. Ладно, устали от басен, пора отдохнуть, но нужно ещё кое в чём понять суть.

Наследие Крылова велико, да сам Крылов ценил не всё. Писал порою для забавы, друзьям на радость, не для славы. И вышли басни, может быть его, уверенным в том быть не может никто. Кратко скажем, считай перечислим, не пытаясь даже понять. Потому как не всякое, особенно без авторства, нужно стремиться доподлинно знать. «Олень и Заяц», «Червонец и Полушка» — нет нужды говорить громко, скажем на ушко. Все услышали? Тогда каждый скажет сам. Или не скажет, ведь то не по детским ушам.

Ах, по детским ушам? А коли скушает лев за то, забыв про присутствие мам? К одному льву пришёл как-то «Новопожалованный Осёл», вот также требовал внимания, лишь важное он не учёл. Лев — царь зверей, судит быстро он, потому именно ослом на обед он был знатно подкреплён. Такая «Картина», отчего же всё так? Давайте обвиним дружно… собак. Если ссорятся волки с овцами, а львы с ослами, то разве виноваты они в этом сами? Ищи того, кто безвинным выглядит боле, кто в стороне стоит, его заинтересованность, как раз, в большей доле. Лучше хвалить, ибо тогда радостно всем. И на «Обеде у медведя» хозяин порадует тем, когда ему скажут приятное. Что тогда? Ещё раз сытным обедом накормит хозяин льстеца.

И у баснописца бывают «Родины», для него роды и муки творчества едины. Осунется лицо, завянет вид в процессе, а после знатно он прибавит от радости в весе. Станет кушать хорошо, но до следующих родин, тогда снова станет он ветром носим. Да не всякий баснописец в написании басен «Конь». Бывает такой, кого лучше не тронь. Проще расстаться с ним, нежели пытаться понять, но к Крылову мы симпатии будем только питать.

Стихотворения

Всякий желает стихами говорить, просто взять да в две строчки рифмы сложить. Или сказать красиво белым стихом. О чём таком думал, понимайте потом. И Крылову того хотелось, и он к услугам поэтических муз прибегал, но выставлять все творения свои он бы не стал. Написал кому-то в пылу страстей, поделился радостью своей. Потомки взяли, бережно всё сохранив, ничего из наследия Ивана не забыв. Пускай, для полноты портрета подойдёт. Крылов и сам рукой махнуть обязан… так и быть! сойдёт!

Но шутки шутками, а были дела важнее милой лести. Порою дело касалось личной чести. Хвалить государей, оды провозглашая, тут нужна манера изложения не самая простая. Надо так сказать, дабы правитель понял твоё намёк, чтобы знал, насколько над людом он ныне высок. Иного не мог сказать в одах Иван, он понимал — для чего дар ему к сложению рифм свыше дан. Такую поэзию сложно читать, трудно уделять внимание изысканиям поэта, да не стоит делать того, пусть их уносят воды реки Лета.

Не к правителям, так к друзьям Крылов обращался в стихах. Товарищу Клушину, например, Лафантену подобие приписав. Раз из раза нежнее и нежней, к Анюте послания писал: любимой своей. В пору же подъёма духа, использовал сюжеты античных времён, тем, надо думать, адресат посланий обязан был быть польщён. Любому должно казаться приятно — рядом с богами Олимпа оказаться. Тогда, по правде говоря, любили обращать внимание вглубь веков, даруя настоящему яркость древних слов.

Не забывал Крылов про религиозные мотивы. Не каждый скажет о красоте слога, понимая, как речи поэта нудливы. Важным тогда считалось излагать псалмы на свой лад, словно тому современный читатель оказывался рад. Какой только стихотворец не брался за исправление старославянских изречений, показывая перемены в языке и присущий ему самому поэтический гений. У Ивана порядка восьми подражаний таких, длины и пространства чрезмерно кажется в них. Это помогало обратиться к Богу, создать молитву по вдохновению. Потому, не затрагивая чувств, не станем подвергать строчки Ивана прочему мнению.

Оставил Крылов зарисовки, как в деревне бывал, единожды порыв стихотворный его там посещал. Сверкала в рифме гроза, гром рокотал, дитяте Иван пред сном песни напевал. Колыбельная есть, только стоит ли ею укладывать спать? Ребёнок не заснёт, он будет подвиги свершать. Станет великим дитя такой: слушая о героях, сам он будет герой.

Каждый за жизнь переживает множество чувств, разнообразию не стоит дивиться. Лишь наполнение тогда заставит леностью поэта поразиться. О чём бы не начинал стихотворение Крылов, всякий раз кажется — продолжать он его не готов. Скажет основное, скажет это ещё раз, продолжая в третий и в четвёртый… тем утомляя нас. Никак не сможешь повлиять на сей упрёк, так читается в строчках, нет текста между строк. Может Иван молод был, может он излишне шутливым или серьёзным казался. Одно ясно, слагая стихотворения, Крылов не старался.

Да, басни иное. О том не нужно пояснять. В прочих стихотворениях Крылов не старался себя с лучшей из сторон показать. Он радовал друзей, он воспевал заслуги власти, потому и пребывал добрую часть жизни в сласти. А если случалось грустить или биться с цензурой, значит говорил излишне прямо и с манерой грубой. Иносказание всегда почиталось повсеместно, но и оно бывало неуместно. Теперь же, как о Крылове не говори, слова приятные нужно стараться найти.

Письма и деловые бумаги (1783—1844)

Подводя итог литературному наследию Ивана Крылова, нужно уделить внимание оставшимся после него письмам. Они не так богаты содержанием, как того хотелось. Почти не отражают внутренний мир, чаще являясь краткими эпизодами возникших мыслей. И всё же, именно благодаря письмам можно понять человека лучше.

В начале творческого пути Крылов столкнулся с противодействием Якова Княжнина, чью честь он задел, будто бы высмеяв в пьесе «Проказники» его семейную жизнь. Это негативно сказалось на изысканиях Ивана, не позволяя добиться желаемого ему признания. Несмотря на приносимые извинения, указания на надуманность сходных черт, прося не других слушать, а самому сперва прочитать, Крылов не мог защититься от возведённых на него обвинений.

С молодым автором не считались. Иван переводил драмы на русский язык, не получая за то полагающейся платы. Если ему давали билет на представление, то по нему его отказывались пропускать. Прежде благосклонные, из-за позиции Княжнина, оказались вынуждены отказать в покровительстве. Осталось единственное — начать работать над созданием периодических изданий. Впрочем, вскоре и эта деятельность будет прекращена. Крылов на некоторое время замолчит. После он начнёт писать, а вот письма уже не будут нести прежней информативности. Либо нам неизвестны более развёрнутые послания, о которых теперь приходится только догадываться.

Поэтому, в качестве заключения, предлагается немного ознакомиться с деловыми бумагами. Так, становится известным, что с 1783 года Крылов писал челобитные на имя императрицы Екатерины II, желая поступить на государственную службу в столице Российской Империи, освободившись от должности в Калязинском суде. К январю 1787 просьба была удовлетворена. Оказалось, за делаемую работу жалованье не выплачивалось. Крылов снова написал челобитную на имя императрицы. На том деловые бумаги прерываются до 1821 года. Озабоченный популярностью басен, Крылов обратился в цензурный комитет. Он просил запретить публиковать их посторонним лицам, дабы это не сказывалось на выпускаемых им сборниках.

Значительная часть деловых бумаг касается обращений к Алексею Оленину, директору Императорской Публичной библиотеки, где долгие годы Крылов трудился библиотекарем. Он отвечал за отдел русской литературы, в чём ему никто не помогал. Он часто сталкивался с желающими пополнить книжный фонд, в чём не смел отказывать. Однако, приобретая новые экземпляры, Крылов оказывался нагружен ещё большим количеством работы. Всё требовало обязательного учёта и внимательного обращения. Крылов же продолжал трудиться один. Но Иван всё равно считал замечательным, что цена книг стала доступной для многих читателей. Он с удовольствием приобретал тома для библиотеки, заранее согласуя это с Олениным.

В 1840 году Крылов выпросил себе пенсию в три тысячи рублей в год: по тысяче за каждое десятилетие, отданное государевой службе. Просьба была удовлетворена. К сожалению, Иван умер через четыре года.

Как видно, Крылов стремился обеспечить себя за счёт литературной деятельности. Пусть не получалось это делать созданием художественных произведений, зато работа библиотекарем тому способствовала. Занятость в качестве драматурга и деятельность в периодических изданиях рано себя исчерпали. Лишь с 1809 года начали выходить сборники басен, полностью заняв внимание и остаток свободного времени. Более Крылова ничего не интересовало. Драм и комедий он уже никогда не писал.

Наконец-то найдя занятие по душе, Иван находил идеи сам и черпал их из сочинений прочих баснописцев. Результат, как известно, радует каждого читателя, способного владеть русским языком. Думается, слава Крылова вне России не столь колоссальна. Переводить его басни на иностранные языки почти не имеет смысла, учитывая наличие сходных сюжетов у того же Лафонтена.

Content

Княжнин, Фонвизин, Крылов
Критика и анализ литературного наследия
Константин Трунин

Предисловие

Яков Княжнин

Орфей (1763)

Дидона (1769)

Владимир и Ярополк (1772)

Ольга (1770—84)

Флор и Лиза (1778). Феридина ошибка (1779)

Дуб и трость. Рыбак (1778). Мор зверей (1779)

Несчастье от кареты (1779)

Утро (1779). Стансы Богу (1780)

Рыбак и дух (1781)

Скупой (1782)

Титово милосердие (1783)

Росслав (1784)

Мужья, женихи своих жён (1784)

Владисан (1786)

Софонисба (1786)

Хвастун (1786)

Сбитенщик (1786)

Улисс и его сопутники (1783). Живописец в полону (1786)

Притворно сумасшедшая (1787)

Меркурий и Аполлон, согнанные с небес. Меркурий и Резчик (1787)

Неудачный примиритель, или Без обеду домой поеду (1787)

Траур, или Утешенная вдова (1787)

Дела писательские (1765—87)

Судья и вор. Добрый совет (1787)

Ещё несколько слов о поэзии (1786—87)

Попугай (1788—90)

Послание прелестницам (1786). Волосочесатель-сочинитель (1788)

Вадим Новгородский (1789)

Чудаки (1790)

Стансы на смерть. Воспоминание старика (1790)

Речи

Отрывок толкового словаря

Переводы, письма

Денис Фонвизин

Басни Гольберга (1761—87)

Торг семи муз. Сидней Силли. Иосиф (1762—69)

Корион (1764)

Недоросль (ранний) (1764)

Бригадир (1769)

Недоросль (1782)

Повествование мнимого глухого и немого (1783)

Письма (1762—87)

Друг честных людей, или Стародум (1788)

Выбор гувернёра

Стихотворения

Прочая проза

Публицистика

Иван Крылов

Кофейница (1783)

Сочинитель в прихожей. Проказники (1786)

Филомела. Бешеная семья. Американцы» (1786—88)

Почта духов (1789)

Журнальная проза (1792—93)

Каиб (1792)

Подщипа (1798). Сонный порошок (1800). Модная лавка (1806)

Пирог (1801)

Илья богатырь (1806), Лентяй

Урок дочкам (1807)

Театральные рецензии и прочее

Басни. Книга первая (1805—15)

Басни. Книга вторая (1808—15)

Басни. Книга третья (1805—16)

Басни. Книга четвёртая (1807—16)

Басни. Книга пятая (1807—19)

Басни. Книга шестая (1808—19)

Басни. Книга седьмая (1811—23)

Басни. Книга восьмая (1811—30)

Басни. Книга девятая (1832—34)

Прочие басни (1788—1815)

Стихотворения

Письма и деловые бумаги (1783—1844)