Право Рима. Константин

Василий Кузьменко

Продолжение повествования

начатого в книге

«Право Рима. Марк Флавий».

© Василий Кузьменко, 2018

ISBN 978-5-4485-7087-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Император Марк Аврелий Валерий Максенций прогуливался возле своего дворца в Риме. Он наслаждался тёплым солнечным утром и обдумывал, как лучше отпраздновать свою победу в Африке. Вчера поздно вечером он получил сообщение от Гая Руфина Волузиана, что мятежный викарий Луций Домиций Александр мёртв. Римская провинция Африка снова была в его подчинении, но самое главное, монетный двор Карфагена и всё его золото через две недели будут доставлены в Остию. Небеса, как и предсказывали оракулы, благоволили ему, императору Рима. Максенций довольно улыбаясь, остановился полюбоваться на открывшийся прекрасный вид Форума. Там внизу опять гуляли люди, поставки зерна из Африки возобновились, голод в Риме закончился. В это время к нему подошёл офицер преторианец из личной охраны и подал свиток.

— Только что доставили из Никомедии, мой император, — доложил офицер.

— От кого? — спросил Максенций.

— От августа Галерия!

— Хорошо, — произнёс император и кивком головы отпустил офицера.

Максенций дошёл до небольшой беседки увитой диким виноградом и присев на лавочку стал читать. Это был указ старшего августа Римской империи о прекращении гонений на христиан. Прочитав его, Максенций задумался. Три года назад на совещании тетрархов в Карнунте его объявили узурпатором, и теперь этот указ, который Галерий предписывает исполнить всем августам и цезарям империи. Прислав ему для исполнения этот указ, Галерий тем самым признаёт его императором Рима. Сам Галерий, расположения которого он так долго и тщетно искал! Максенций улыбнулся этой своей мысли. Да, оракулы были правы, Боги стали на его сторону. В это время к нему опять подошёл офицер личной охраны и доложил:

— Мой император, к вам вновь назначенный епископ Мильтиад.

— Очень хорошо, зови, — кивнул Максенций.

Офицер ушёл и через некоторое время к нему подошёл седой благообразный старик в тёмной сутане с серебряным крестом.

— Епископ Мильтиад, — назвал он своё имя.

— Доброго здоровья епископ, — без улыбки произнёс Максенций, не вставая, — вы весьма вовремя, я уже устал усмирять вашу паству.

— Приветствую вас император, — произнёс епископ, глядя в глаза Максенцию, — иногда христиане ведут себя как дети, потому что и являются детьми Божьими.

— Не знаю, не знаю, но бьют они друг друга очень жестоко, моим преторианцам уже не раз приходилось разнимать их, разберитесь, наконец, в своей вере, кто прав, а кто отступник. Ваши предшественники Марцелий и Евсевий не смогли этого сделать и даже сами спровоцировали поножовщину.

— Я разберусь, мой император, — ответил епископ с лёгким поклоном.

— Хорошо, — кивнул Максенций, — а теперь прочтите этот указ старшего августа Римской империи, — произнёс император и подал свиток епископу.

Епископ Мильтиад внимательно читал указ и как мог, сдерживал свою радость. Всё это время Максенций пристально наблюдал за реакцией епископа. Внешне ему понравился этот сдержанный, немногословный священнослужитель всем своим видом выражающий спокойное достоинство. Вот и сейчас он почти не подал виду своей огромной радости этому указу.

— Это самый счастливый день в жизни церкви за последнюю сотню лет, — произнёс епископ, и, вернув свиток Максенцию, перекрестился.

— Вы получите копию этого указа после его оглашения Сенату!

— Я думал, что указ старшего августа Римской империи уже не требует какого-либо утверждения, а лишь неукоснительного исполнения, — с достоинством сказал епископ.

— Указ подписан в Никомедии, а мы с вами находимся в Риме, столице империи, и это не утверждение, как вы говорите, а всего лишь оглашение указа в соответствии со статусом, — с лёгким раздражением ответил Максенций, — указ вступит в силу после его оглашения от имени Сената.

— Я всё понял мой император, — невозмутимо с лёгким поклоном произнёс Мильтиад, — разрешите откланяться?

— Да, идите и успокойте свою паству, — кивнул Максенций.

Епископ удалился. Максенций ещё раз перечитал указ и снова задумался.

Диоклетиан, проводя свои государственные преобразования, существенно снизил роль Сената в управлении империей. Он стал называть себя доминатом — господином, а не принципсом — первым из сенаторов. Роль Сената при нём была низведена до уровня городского совета, потому что он, как и все последние императоры, по происхождению был из провинции, а не из высших слоёв римского общества. Будучи ещё сенатором, Максенций прекрасно чувствовал настроение аристократических слоёв римского общества. Флавий Север издал указ о налогообложении римлян, совершенно не учитывая этого настроения. Сенаторы были возмущены и с этим вышли к народу. И когда императорские чиновники пришли взимать налоги с римлян, возникли волнения. Преторианская гвардия, к этому времени весьма ограниченная в своих полномочиях и денежном содержании, поддержала возмущённых граждан. Максенций, как сына императора Максимиана Геркулия, возглавил народные возмущения, и римляне объявили его своим императором, но в отличие от Диоклетиана он всегда называл себя только принципсом, первым из сенаторов. Вот и сейчас, Максенций был намерен указ Галерия вынести на обсуждение в Сенат и там, именно там, окончательно решить что делать. Его размышления опять прервал преторианец, который доложил о прибытии сенатора Нумерия Тулиуса, которого Максенций сам вызвал для разговора.

— Приветствую тебя, мой император! — поздоровался сенатор с лёгким поклоном.

— Здравствуй Нумерий, проходи, ты как раз вовремя, — улыбнулся Максенций, жестом приглашая сенатора присесть в тени беседки.

— Значит, разговор будет долгим, — ответил Нумерий, слегка улыбнувшись и сел напротив императора.

— Ты быстро возобновил поставки зерна из Африки, — начал разговор Максенций.

— Интересы Рима для меня превыше всего, — улыбнулся Нумерий, — но ты ведь не для этого меня вызывал?

— Ты прав, вот почитай, только что получил, меня интересует твоё мнение, — Максенций передал свиток сенатору.

— Что это?

— Указ Галерия!

— И он прислал его тебе?

— Не только мне, всем августам и цезарям империи, — улыбнулся Максенций.

— Он что признал тебя законным августом, — удивлённо спросил Нумерий.

— Ты читай, читай, — усмехнулся император.

Нумерий внимательно прочитал указ и посмотрел на Максенция, тот, кивнув на свиток, спросил:

— Как тебе, после стольких лет гонения и самых жестоких указов и такое?

— Думаю, что скоро мы получим ещё одно известие из Никомедии, — ответил Нумерий, отдавая свиток.

— Думаешь, вообще-то он сильно болеет, — задумчиво произнёс Максенций.

— Иногда перед смертью люди кардинально меняют свои мнения.

— Только вот в какую сторону, лучшую или худшую?

— Ты меня, поэтому и позвал, чтобы узнать в какую сторону тебе самому повернуть!

— У тебя по всей империи своё дело, везде свои люди, кто лучше тебя знает, как и где общество к христианству относится, — улыбнулся Максенций.

— Несмотря на все гонения, именно на востоке христиан гораздо больше, чем на западе, но ты ведь не о них беспокоишься? — ухмыльнулся Нумерий, — а что ты в принципе намерен с этим указом делать?

— Первое, что я сделаю, это объявлю его Сенату.

— И это правильно, если Галерий разослал свой указ всем августам и цезарям Римской империи, и при этом включил тебя в этот список, то фактически он признал тебя правителем Рима и первыми об этом должны узнать сенаторы.

— Мне всегда нравился твой быстрый ум Нумерий, — широко улыбнулся Максенций, — именно об этом я и думал.

— Могу тебя обрадовать, насколько я знаю, среди сенаторов нет христиан, во всяком случае, я лично таковых не знаю, — продолжил Нумерий.

— Хорошо Нумерий, с Сенатом всё ясно, а как мне быть с остальными августами и цезарями?

— Первое что надо сделать, это заручится поддержкой Максимина Даза.

— Это понятно, а что с Константином и Лицинием?

— Думаю, что они тебе пока не соперники.

— Почему?

— Константин слишком занят сражениями с варварами на Рейне, а Лициния и так всё устраивает, — усмехнулся Нумерий.

Максенций довольно улыбался. Всё о чём ему говорил Нумерий, практически полностью совпадало с его собственными размышлениями.

Нумерий смотрел на довольно улыбающегося Максенция, и вспоминал свой недавний разговор с прокуратором Тиберием Гаем Луциусом. Они встретились, по понятным причинам, ночью, тайно, в предместье Рима. В самом Риме было полно преторианских шпионов. Тиберий ещё раз поблагодарил его за спасение своей семьи от притязаний Максенция. Прокуратор, получив от Нумерия письмо, смог переправить жену и детей в Испанию, куда теперь сам и собирался. Нельзя сказать, что они стали уже друзьями, во всяком случае, из соперников превратились в единомышленников. Тиберий много рассказывал ему об императоре Константине, пребывая в крайнем убеждении, что именно Константин является наиболее достойным из всех нынешних правителей империи. Нумерий внутренне был с ним полностью согласен. Хорошо зная Максенция и Максимина Дазу, которые, получив под своё управление части великой империи, были не способны сделать что-либо для её дальнейшего развития в целом, и поэтому даже не стремились к этому. Константин был храбрый воин, дальновидный политик, в отличие от всех остальных августов и цезарей, он единственный весьма лояльно относился к христианству в своих провинциях, несмотря на все организованные гонения. Если даже Галерий, безусловный гонитель христиан во всей империи, вынужден был признать всё возрастающую роль этой религии в жизни римского общества, то значит христианство, как явление, становилось вызовом времени для дальнейшего существования Римской империи.

— Так что ты мне посоветуешь? — прервал Максенций размышления Нумерия.

— Я думаю, что не следует спешить с исполнением указа Галерия.

— Но ведь я уже показал его епископу Мильтиаду, — с сомнением произнёс Максенций.

— Даже в своей среде христиане никак не могут выяснить, кто из них стоит ближе к их Богу, думаю, что этот указ вызовет у них очередную волну разборок, ты можешь использовать это в своих интересах, — улыбнулся Нумерий.

Максенций пристально посмотрел на сенатора. Он всегда поражался этой его способности объединять различные события, явления, ставить их в выгодную для себя плоскость:

— Хорошо, я тебя понял, — кивнул он Нумерию, — я хочу вынести на Сенат ещё один вопрос.

— Какой?

— Мне кажется, что Гай Руфина Волузиана достоин триумфа!

— Я слышал о его победе, — улыбнулся Нумерий.

— Если Сенат утвердит триумф, мне следует решить, кому доверить его организацию!

— Мне кажется правитель Рима примет правильное решение!

— Можешь в этом не сомневаться, — улыбнулся Максенций.

— На этой, обоюдно приятной ноте я закончу свой визит мой император, — с лёгким поклоном произнёс Нумерий.

Максенций с улыбкой кивнул сенатору и на этом они распрощались.

Скора проснулась от мягкого прикосновения. Это Марк водил пёрышком по её губам и щёчкам. Скора чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела слегка улыбающееся лицо мужа. Она неожиданно обняла его и прижала к своей груди. Марк начал требовательно гладить руками её тело.

— Я люблю тебя, — услышала Скора шёпот у своей груди.

— И я тебя люблю, — улыбаясь, тихо ответила она.

— Дети ещё спят, — начал намекать Марк, продолжая возбуждать её своими руками и целуя ей грудь.

— Марк, нет, вдруг Злата проснётся, — продолжая улыбаться и слабо сопротивляясь, отвечала Скора.

— Мы тихо-тихо, — распаляясь, жарко шептал Марк, задирая ей ночную рубашку.

В это время негромко прозвучал ангельский голосок:

— Мама, а что папа делает? — Злата стояла в своей кроватке в углу спальни и с удивлением смотрела на родителей.

— Ты проснулась солнышко? — смущённо спросила Скора, накинув одеяло на грудь и стукнув Марка по спине, — а папа ещё спит.

Марк замер у груди жены и потихоньку стал одёргивать её ночную рубашку.

— А почему он спит у твоей тити? — продолжала дочка.

— Просто он так уснул, — ответила Скора и под одеялом у лица Марка сжала кулак.

— Мама, я хочу титю, — попросила Злата.

— Доченька, ты же уже большая!

— Ну и что, папе можно, а мне нельзя, — дочка начала тереть кулачками глазки, явно собираясь захныкать.

— Злата, тебе всё приснилась, сейчас я разбужу папу и возьму тебя, — быстро произнесла Скора, ткнув рукой в одело, где был Марк.

— Ой, как я хорошо спал, — произнёс Марк, вылезая из под одеяла притворно потягиваясь.

Скора встала, и одёрнув ночную рубашку, подошла к дочери:

— Ну, иди ко мне солнышко моё.

Взяв дочку из кроватки, она вернулась в постель. Марк в это время поднял её подушку повыше. Скора села и достав из рубашки грудь дала её Злате. Та, хитро поглядывая на Марка, держа ручками титю, начала причмокивать. Марк заворожено смотрел на это действо. В это время открылась входная дверь, на пороге стояли их сыновья Лучезар и Аврелий. Они так же удивлённо смотрели на маму и сестричку. Затем младший Аврелий произнёс:

— Мама, я тоже хочу кушать.

Скора посмотрела сначала на сыновей, затем на мужа, в это время они почти одновременно судорожно сглотнули. Скора рассмеялась и, как можно строже, произнесла:

— Ну-ка, марш отсюда, — и глянув на Марка, добавила, — Все!

Мальчики молча развернулись, Марк, отбросил одеяло и с улыбкой произнёс:

— Пошли ребята зарядку делать! — и прихватив полотенце, пошёл к сыновьям.

Скора с удивлением смотрела на мужа, сумевшего в этой небольшой суматохе натянуть под одеялом штаны.

— Идите мальчики, идите, а я вам завтрак приготовлю, — с улыбкой глядя на своих мужчин произнесла Скора.

Мужчины вышли во двор. Утро было солнечным и тёплым. Кругом громко щебетали птицы. Марк начал разминку размахивая руками, сыновья старались всё повторять за отцом. Если Лучезар уже хорошо знал все упражнения, то младший Аврелий повторял то за отцом, то за братом. Марк закончил зарядку и отправился вместе с детьми к ближайшему роднику умываться. Вернувшись в дом все, кроме Златы, сели завтракать. Насытившись материнским молоком, она играла в куклы на расстеленной шкуре медведя. Поставив на столе перед своими мужчинами по кружке молока и пирог с ягодами, Скора в халате и фартучке села напротив и, подперев голову рукой, счастливо наблюдала за ними. Хорошо освежившись во время зарядки и умывания родниковой водой, мужская половина навалилась на пироги.

— Мама, а ты почему не кушаешь? — спросил Лучезар.

— Лучик, я уже съела кусочек пирога, — улыбнулась Скора.

— Мама, не называй меня Лучиком, я уже большой, — насупился сын.

— Хорошо, хорошо не буду.

— Погода сегодня подходящая, дел у меня особых нет, может быть съездим, посмотрим город? — спросил Марк, допивая молоко.

— А что, уже можно смотреть? — спросила Скора.

— Да, леса со стен уже сняли, остались только внутренние работы, — ответил Марк.

— Хорошо поехали, а детей возьмём?

— Возьмём только Лучезара, — твёрдо произнёс Марк.

— Я тоже хочу, — попросился Аврелий.

— А кто будет Злату охранять? — спросил Марк, встав из-за стола и одевая пояс с мечом.

— Вот именно, — подражая отцу, произнёс Лучезар, тоже одевая пояс с игрушечным мечом.

— Хорошо воины, я тогда к Гельке сбегаю, чтобы посидела со Златой, — заторопилась Скора.

— Мы пошли пока колесницу запрягать, — сказал Марк, выходя вместе с Лучезаром.

— Иди мама, а я пока Златку буду охранять, — с самым серьёзным видом произнёс Аврелий, взяв в руки, свой маленький деревянный мечик. Все ушли, Аврелий стал с грозным видом ходить вокруг сестры, но через некоторое время сел с ней играться.

Марк запрягал лошадей в двуколку, одну из разновидностей римской колесницы, объясняя сыну, всё, что он делает. Лучезар очень внимательно слушал его, но всё равно было видно, что мальчика распирает от гордости, что отец взял его одного с собой, этим самым, подчеркнув, что он уже взрослый. За этим занятием их застал Таруська, поскакав к ним с десятком своих воинов:

— Привет Марк, я встретил Скору, она сказала, что вы собрались город смотреть?

— Привет, да мы тут не далеко, с той горы посмотрим и назад, — кивнул Марк на большую гору в милях трёх к северу.

— Надо бы туда разъезд отправить, — произнёс Таруська, поглядывая на указанную гору.

— Да ты, что, у меня вон какая охрана, — кивнул Марк на сына.

— Ух ты, Лучезар у тебя и меч железный уже есть, — улыбнулся Таруська.

— Да, смотри какой, — Лучезар гордо достал свой игрушечный железный меч.

— Тогда мы просто проверим и обратно, — весело крикнул Таруська, — а вот и ваша мамка идёт, — показал он на идущую вместе с помощницей Скору, и махнув плёткой, умчался вместе со своими воинами.

Через полчаса Марк, Скора и Лучезар ехали смотреть новый город. Марк был возницей, Скора с сыном, сидела сзади на месте пассажиров. Колесница, запряжённая парой гнедых, быстро домчала их почти до вершины горы. Дальше, шагов сто надо было подниматься пешком. Привязав лошадей, Марк пошёл впереди, за ним двигался Лучезар, замыкала подъём Скора.

Когда они поднялись на вершину горы, им открылся потрясающий вид. Солнце стояло почти в зените, освещая поля и леса. На фоне синеющих гор возле реки отдыхал белоснежный лебедь. Высокие крепостные стены рисовали тело этого лебедя, а дворец, выступающий над ними, был похож на голову лебедя, спрятанную под крыло. Протекающая за городом река давала полное ощущение того, что лебедь сел на воду поспать или передохнуть. Скора была поражена этой картиной, она восхищённо посмотрела на мужа и спросила:

— Какая красота, как тебе это удалось?

Марк, с удовольствием наблюдая за её реакцией, ответил:

— Я целый месяц таскал по горам бедного художника, бесконечно объясняя ему, каким должны видеть город со стороны, — Марк с явным удовольствием смотрел на своё детище, — пожалуй, это самый красивый ракурс. С него потом и был составлен план застройки всего города.

— Отец, а когда мы пойдём в город, — спросил Лучезар.

— Сейчас там идут отделочные работы, думаю, что к холодам всё будет готово.

— Так красиво Марк, никогда не думала, что города, могут быть похожи на белых лебедей, — зачарованно произнесла Скора.

— Тебе нравится?

— Очень, а как он будет называться?

— Anima mea, — мечтательно произнёс Марк.

— Душа моя? — удивлённо спросила Скора, — разве так можно называть города?

— Почему нельзя, — Марк нежно посмотрел на Скору, что мне мешает назвать мой город, в честь моей жены, ты ведь моя, душа моя?

— Марк, ты сумасшедший, — у Скоры повлажнели глаза, она обняла и поцеловала Марка,

— спасибо тебе любимый, — прошептала она, положив голову на плечо мужа.

Слёзки предательски всё-таки скатились с её глаз. Это заметил Лучезар и сразу спросил:

— Мама, а почему ты плачешь?

— От счастья, от радости сыночек!

— От какой радости?

— Что ты у меня есть, папа, Аврелий, Злата, вы все моя радость, — улыбнулась Скора, вытирая слёзы.

— А разве от радости плачут, — задумавшись, спросил Лучезар.

— Иногда плачут сынок, мне так хорошо, давайте посидим здесь немного.

Они уселись в траве на вершине горы, и Марк стал рассказывать им своём городе, который потом все стали называть Анимамис.

Максенций сидел в императорской ложе Колизея и наблюдал бои гладиаторов. Он находился в великолепном настроении. Триумф в честь победителя над мятежным Домицием Александром был организован Нумерием на самом высоком уровне. Народ Рима, так любящий зрелища, был доволен. Гай Руфина Волузиан, сидящий в соседней ложе, тоже был явно доволен, особенно своим назначением префектом Рима. Тем временем весь амфитеатр взорвался очередными овациями победителю в схватке фракийца и мирмилона. Победителем стал гладиатор в снаряжении фракийца, который весь поединок явно уступал своему огромного роста противнику, но всё же смог извернуться и своим коротким кинжалом распороть живот, выступающему с голым торсом мирмилону. Тот, придерживая свой живот левой рукой, просил зрителей о пощаде, протянув правую руку с поднятым большим пальцем. Фракиец стоял рядом, готовый исполнить волю зрителей. Трибуны ликовали, но мнение зрителей разделились. Одни опустили свои пальцы вниз, требуя добить поверженного гладиатора, другие напротив требовали оставить ему жизнь. Судья обратил свой взгляд на ложу императора. Максенций, выдержав небольшую паузу, даровал поверженному гладиатору жизнь. Трибуны зашумели одобрительными возгласами.

Пока арену готовили к следующему поединку, Максенций погрузился в весьма приятные для него воспоминания недавних событий. Прямо на заседании Сената, где он сообщил об указе Галерия, о прекращении гонений на христиан, ему сообщили о его смерти. Максенций не стал сразу сообщать эту новость и продолжал слушать выступления сенаторов. Как и говорил Нумерий, среди сенаторов не было, как и самих христиан, так и их явных сторонников. Лишь несколько сомневающихся сенаторов, в своих выступлениях говорили, о том, что указ старшего августа Римской империи является обязательным к исполнению во всех провинциях, включая Италию и сам Рим. В самом конце прений слово взял Нумерий и в своём выступлении указал сенаторам на то, что само адресование этого указа Максенцию является отменой решения принятого в Карнунте и отныне, он, Максенций является законным правителем Рима. Абсолютное большинство сенаторов проголосовали за то, чтобы не распространять указ Галерия на провинции подчинённые Максенцию. Тогда, сразу после голосования Максенций взял слово и попросил почтить память усопшего старшего августа Римской империи Галерия. После минуты молчания сенаторы устроили овацию своему принцепсу. Максенций успел заметить, что начал её Нумерий, именно поэтому он и поручил ему организацию этого триумфа, на котором тот сможет заработать хорошие деньги.

Тем временем глашатай объявил следующий поединок. Это были приговорённые к смерти преступники, выкупленные ланистами для выступлений в гладиаторских боях в качестве провокаторов. У провокаторов была минимальная защита и вооружены они были только мечом и щитом. Провокаторы дрались всегда только между собой за редким исключением. Характерным признаком тактики ведения боя провокаторов были постоянные мнимые отступления с мгновенными контратаками. Сейчас на арене сражалось две пятёрки провокаторов друг против друга, вернее осталось уже по три гладиатора в каждой группе. Раненные и убитые истекали кровью на арене. Максенций жестом подозвал охранника и попросил позвать к нему в ложу сенатора Нумерия, и спустя несколько минут он услышал его голос:

— Приветствуя тебя, август Максенций!

— Проходи, проходи, присаживайся, выпей прохладного вина, — улыбнувшись, кивнул Максенций на кресло рядом с собой и столик, стоявший между креслами.

— Благодарю, — улыбнулся в ответ Нумерий и сев в кресло и налил себе немного белого вина из глиняного графина.

— Ты отлично организовал сам триумф и праздник для жителей Рима.

— Я сделал всё что смог, — ответил Нумерий.

— Надеюсь не в ущерб себе, — улыбнулся Максенций.

— Нет, конечно, но и заработать много не получилось, — ответил Нумерий, отпивая вино.

— Я приготовил тебе сюрприз, — загадочно произнёс император, глядя, как последние два провокатора сражаются между собой.

— Очень не люблю сюрпризы, — тихо произнёс сенатор.

— Я нашёл способ, как объявить указ покойного Галерия римскому народу!

— Ты хочешь это сделать сейчас? — удивлённо спросил Нумерий.

— Именно здесь и сейчас! — громко произнёс Максенций, даруя жизнь оставшемуся в живых провокатору, под рёв трибун.

Через некоторое время зрители начали успокаиваться. Разносчики прохладительных напитков побежали по зрительским рядам и ложам. Арену стали готовить к появлению хищников, при этом тела убитых в поединке провокаторов убрали, но лужи крови песком не присыпали. Максенций жестом руки подозвал офицера преторианца:

— Епископ Мильтиад прибыл?

— Да, он ждёт, — кивнул охранник.

— Пригласите его, — приказал император, глядя с улыбкой на Нумерия.

— Что ты задумал? — спросил сенатор.

— Сейчас всё увидишь, — ухмыльнулся Максенций.

В это время в ложу вошёл епископ:

— Приветствую вас, мой император, — поздоровался Мильтиад, смиренно опустив седую голову.

В это время на арену вывели два десятка человек связанных одной верёвкой. Они озирались, испуганно глядя на нависшие над ними трибуны огромного Колизея. По трибунам прокатился рокот, зрители уже поняли, что это были христиане. Охранники стали освобождать их от верёвки. Христиане, немного постояв, разделились на две группы и сели в небольшие кружки.

— Епископ, я дал вам прочитать эдикт императора Галерия о прекращении всяких гонений на христиан. Этим указом, всем христианам позволяется свободно исповедовать свою религию, — Максенций сделал небольшую паузу, убедившись, что епископ наблюдает за происходящим на арене, продолжил, — я просил вас усмирить свою паству, однако с тех пор произошло несколько жестоких драк между вашими единоверцами, в которых опять пролилась кровь, поэтому я просто вынужден остановить это беззаконие.

В это время глашатай, обращаясь ко всем присутствующим, стал зачитывать указ императора Максенция.

«Слушайте все! Эдиктом старшего августа Великой Римской империи Галерия, всем христианам была дарована полная свобода вероисповедания, лишь с одним предписанием просить у своего Бога благоденствия и процветания всей Римской империи, как самим себе! Об этой милости Римской империи сразу же был извещён епископ христиан Мильтиад! — после этих слов глашатай жестом показал на императорскую ложу, в которой зрители и сидящие на арене христиане увидели епископа.

Выдержав небольшую паузу, глашатай продолжил, — Однако вместо смиренного моления христиане стали выяснять между собой, кто их них стоит ближе к своему единственному богу Христу. Истинные римские граждане верят в своих Богов, коих больше чем один! Эта вера помогла нам создать Великую Римскую империю, и её величие и по сей день зиждется на этой святой вере. Римские граждане не выясняют между собой, какой из почитаемых Богов лучше или сильней, они так же не проливают кровь друг друга, выясняя, кто из них больше любит своего Бога!

Постановляю, за любые публичные выяснения отношений христиан между собой, кто из них является отступником, а кто истинно верующим, подвергать всех смертной казни без всяких разбирательств!». Прочитав указ, глашатай довольно резво покинул арену.

В тот же миг из глубин подтрибунных помещений раздался грозный рык. На арену один за другим вышло шесть огромных гривастых львов. Епископ Мильтиад побледнел и подошёл к самому краю ложи. Он всё понял, и опустив голову, стал молиться больше не обращая ни на кого внимания. Христиане, увидев своего молящегося за них святого отца и поняв, какой страшный конец их всех ожидает, сели все вместе и тоже стали молиться. Львы, хотя были голодны, нападать не спешили. Красноватый цвет арены пугал их, они щурили глаза, будто им ослеплённые, некоторые лениво потягивались, изгибая золотистые туловища, иные разевали пасти, точно желали показать зрителям свои страшные клыки. Но постепенно запах крови, оставленной провокаторами, возымел своё действие. Движение львов стали более беспокойными, гривы топорщились, ноздри с храпом втягивали воздух.

Внезапно среди христиан встал мужчина, повернувшись, он обвёл взглядом весь Колизей, вскинул обе руки вверх и стал ими трясти, как это делают победители среди гладиаторов, чтобы подзадорить зрителей. Над Колизеем раздался тысячеголосый вздох. Один из львов приблизился к христианам, ударом лапы сбил с ног стоящего мужчину, разодрал ему горло, из которого хлынула кровь. Положив ему на грудь свои огромные лапы, лев принялся слизывать её своим широким змеистым языком. Остальные львы, как по команде бросились на молящихся людей. Несколько женщин не смогли сдержать криков ужаса, но их заглушили рукоплескания, которые, однако, быстро стихли, желание смотреть было сильнее. Страшные картины представились взорам зрителей и христиан, головы людей целиком скрывались в огромных пастях, грудные клетки разбивались одним ударом когтей, мелькали вырванные сердца и лёгкие, слышался хруст костей в зубах хищников. Некоторые львы, схватив свою жертву за бок или за поясницу, бешеными прыжками метались по арене, словно искали укромное место, где бы сожрать добычу. Другие, затеяв драку, поднимались на задних лапах, схватившись передними, подобно борцам, и оглашали амфитеатр своим рёвом. Зрители вставали с мест. Многие спускались по проходам вниз, чтобы лучше видеть. Казалось, увлечённая зрелищем толпа, в конце концов, сама хлынет на арену и вместе со львами станет терзать людей. Временами слышался нечеловеческий визг, раздавались овации, слышалось рычанье, вой, стук когтей, ужасные крики и стоны…

Триумфатор, теперь уже префект Рима, Гай Руфина Волузиана сидел в своей ложе вместе с женой Нуммией. Префект пребывал в отличном расположении духа. Он совершенно не ощущал себя триумфатором, победа над Домицием Александром была совершенно предсказуема. Несколько лет назад он занимал должность проконсула Африки, и ему была хорошо знакома эта римская провинция. Его отлично обученные легионеры разметали легковооружённые и слабо обученные войска мятежников. При этом потери противника составили меньше пяти тысяч человек, но он по приказу Максенция разорил Карфаген и перевёз его монетный двор в Остию. Видимо это и было основной причиной организованного торжества. Гай Руфина Волузиана и его жена принадлежали к известным патрицианским родам Нуммиев, Фульвиев и Гавиев, которые славились тем, что верой и правдой служили государству и никогда не принимали участие в борьбе за власть. Он являлся членом жреческой коллегии эпулонов, поэтому и был одет сейчас в белую тогу с пурпурной каймой. Всё что сегодня происходило на арене Колизея, было обычным делом для римского общества, даже когда глашатай зачитывал указ Максенция, для него, знатока римского права это было вполне законно или почти законно. Но когда среди приговорённых христиан на такую ужасную смерть, он увидел знакомого ему Тита Мания, вставшего с поднятыми руками триария преторской когорты, в отношении которого, как ветерана, по римскому уголовному праву нельзя было применять такой вид наказания, Гай Руфина встал и решил вместе с женой немедленно покинуть Колизей. Однако по её совету, он всё же зашёл в ложу к императору:

— Мой император, моя жена внезапно почувствовала себя плохо, я прошу разрешения покинуть праздник, чтобы сопровождать её домой.

— Сбегаешь, — спросил его, не оборачиваясь Максенций.

— Я благодарен вам император за оказанную мне честь, но разрешите мне откланяться, — холодно попросил префект Рима. Максенций ничего не ответив, кивнул в знак согласия. Гай Руфина ушёл.

Тем временем кровавая расправа была закончена. Львы убили всех христиан и теперь просто терзали их безжизненные тела. На арену вышло три бестиария и под оглушительные рукоплескания трибун начали убивать хищников. Потрясённый епископ Мильтиад тихо произнёс:

— Я прошу разрешения покинуть вас, мой император.

— Надеюсь, что впредь вы сможете удерживать вашу паству от публичных выяснений отношений?

— Я постараюсь, — не поднимая головы, ответил епископ.

Кивком головы император Максенций отпустил епископа Мильтиада. Тем временем трибуны разразились овациями, это бестиарии, убив последнего льва, приветствовали публику поднятыми руками в центре арены. Зрители были явно довольны зрелищем. Максенций встал и подняв обе руки, из своей ложи приветствовал граждан Рима. Зрители, увидев это, разразились бурей аплодисментов в адрес своего императора.

Максенций смотрел на восторженную толпу и думал: «Как же всё-таки легко она управляется. Возобновив регулярные поставки зерна в Рим, и организовав зрелище, он снова стал кумиром этой толпы. Давая ей хлеба и зрелищ своевременно, в определённой последовательности и пропорции, можно оставаться у власти сколько угодно долго, одновременно вызывая её гнев и восхищение теми или иными событиями!».

Вечером того же дня Нумерий написал письмо в Испанию Тиберию Гаю Луциусу. Он подробно, в хвалебных тонах, описал всё увиденное сегодня в Колизее, сделав акцент лишь на том, что перед лицом смертельной опасности христиане позабыли все свои противоречия и объединились в общий круг. Нумерий не сомневался, что Тиберий поймёт его правильно и самое главное, это письмо вскоре попадёт на стол императору Константину. Запечатав свиток, он передал его слуге, который тут же отправился на почту. Преторианцы везде имели своих осведомителей, но он не писал ничего злонамеренного в отношении их императора Максенция, он не был заговорщиком, не выполнял чьи-либо инструкции и действовал совершенно самостоятельно.

Нумерий налил себе вина и улыбнулся. Сегодня Максенций совершил уже непоправимую стратегическую ошибку. После смерти Галерия, он почувствовал себя полноправным участником политического процесса в Римской империи и даже вознамерился возвыситься над остальными августами, видимо ощущая себя в полной безопасности, сидя в своём дворце в Риме в центре империи. Организовав, в угоду толпе, это постыдное зрелище с травлей дикими животными христиан, он совершенно не учитывал объективные политические реалии. Нумерию было совершенно безразличны мучения христиан, но их религия, уже в самом недалёком будущем, может стать государственной. Нумерий налил себе ещё немного вина. Да, видимо, Константин и есть будущий император всей Римской империи и он, Нумерий, сделает ставку на него. Из всех претендентов на власть, только Константин один обладал реальным политическим, военным и духовным потенциалом для этого. Для успешного ведения торговых дел необходимо быть, как можно ближе к центру власти. Теперь он построит свои отношения с Максенцием таким образом, чтобы это ничтожество и в дальнейшем совершало фатальные для себя ошибки.

Через два месяца не без участия Нумерия, Максенций, на своём новом монетном дворе в Остии выпустит три юбилейные монеты. На одной из них, выпущенной в честь усмирения мятежников в Африке будет написано: «Вечная победа». Темы других были совершенно неожиданными. На одной из них изображался в обожествлённом виде его покойный отец Максимиан. Максенций постарался забыть о том, что они стали врагами, поскольку его претензии на пост императора основывались на положении сына бывшего августа. На другой монете был изображён обожествлённый Констанций Хлор, с указанием, что он родственник Максенция, через его родную сестру Фаусту, на которой был женат его сын Константин. Одновременно с этим Максенцием были разосланы указания всем магистратам Италии, сбросить с постаментов все бюсты и памятники Константину. Тоже самое, было сделано и в самом Риме.

Император Константин получил известие о кончине августа Галерия сразу по приезду в Аквинкум, куда прибыл вместе с женой, чтобы объявить о помолвке Лициния и своей сестры по отцу, Констанции. На помолвке присутствовала вся семья его отца императора Констанция Хлора — его жена Феодора, и все их дети, дочери Констанция, Анастасия, Евтропия, и сыновья Далмаций, Юлий и Ганнибалиан, которых он теперь взял под своё покровительство. Это известие несколько снизило тот накал торжественности, который возникает в римских семьях в этом случае. Однако Константин, объявивший помолвку, на правах главы семьи, во дворце Фаусты в присутствии местного магистрата и многочисленных гостей, успел заметить, что его семнадцатилетней сестре Флавии Юлии Констанции понравился весьма уже взрослый жених Флавий Галерий Валерий Лициний. Во всяком случае, она стала вся пунцовая после того, как жених подарил ей золотое кольцо, которое она немедленно одела себе на безымянный палец левой руки. После торжества Константин и Лициний уединились на одной из уютных террас дворца для приватной беседы. Установив между собой уже почти родственные отношения, в ходе этой беседы они договорились, что свадьба состоится ровно через два года, а так же обозначили свои приоритеты в жизни империи на ближайшее время. Лициний, после смерти Галерия считал себя полноправным, восточным августом и его головной болью теперь становился Максимин Даза. Головной болью Константина по-прежнему оставался Максенций. Так же они подтвердили свою безусловную готовность исполнить указ Галерия о прекращении гонений на христиан в своих провинциях. На этой добродушной ноте два императора и расстались, Лициний направился в Сердику (София), Константин с супругой вернулся в Тревир.

По возвращении Константин принял у себя во дворце четырёх епископов Галлии и Британии. Вручив им копии указа Галерия о прекращении гонений на христиан, он так же сообщил им, что этот указ уже доведён до всех магистратов в его провинциях, с тем, чтобы обеспечить все права и свободы, дарованные христианам Римской империей. Епископы с благоговением отнеслись к этому визиту и к его результатам, это было первое подобное общение управляющих церковью и империей.

Прошёл месяц. Константин сидел в своём кабинете в Тревире за заваленным бумагами столом и разбирал почту. Распечатав очередной свиток, он быстро пробежал его глазами, и в негодовании отложив его в сторону, встал из-за стола.

Это было письмо из Испании от Тиберия Гая Луциуса, в котором он детально пересказал о казни христиан на арене Колизея во время празднования победы над Домицием Александром. Константина возмутила не сама расправа над христианами, что было, в общем-то, обычным делом, а то, как обыграл эту казнь Максенций, в конечном итоге позволив себе не исполнять указ Галерия. Прохаживаясь по своему кабинету, он приказал стражнику пригласить к нему свою мать Елену. Через некоторое время Елена вошла к своему сыну.

— Здравствуй мама!

— Здравствуй сын, что-нибудь случилось?

— Я решил дать тебе почитать это письмо, только отнесись к этому как можно спокойней.

— О чём здесь написано?

— О казни христиан!

— Но ведь был же указ Галерия! — воскликнула Елена.

— Видимо каждый правитель понял его по-своему, — с грустью произнёс Константин.

Он отошёл к окну, чтобы не мешать прочтению ужасных для матери строк. Константин видел, как Елена крестилась, и слёзы текли из её глаз. Она перечитала письмо не один раз. Константин понимающе не мешал ей. Наконец мать отложила в сторону свиток и подняла на сына заплаканные глаза.

— Что ты намерен делать?

— Мама, я не меньше тебя возмущён беззаконием Максенция, но в ближайшее время сделать ничего не смогу.

— Почему?

— Во-первых, на мне лежит ответственность по защите границ империи от набегов варваров и это главная моя задача. Во-вторых, мне пока не понятно, как будут развиваться события на востоке в противостоянии Лициния и Максимина Даза и наконец, в третьих, объясни мне, пожалуйста, что за непримиримые противоречия существуют между христианами, из-за которых они так жестоко страдают, но при этом находят в себе силы забыть о них уже перед самой смертью?

— Боюсь, что я не смогу тебе в этом помочь, — вздохнула Елена, — тебе надо было задать этот вопрос епископам, которых ты принимал у себя во дворце месяц назад.

— Думаю, что мне ещё придётся пообщаться с ними на эту тему, — улыбнулся Константин.

— Константин, я давно хотела тебя спросить, ты обратил внимание, сколько в твоих легионах служит христиан?

— Да, честно говоря, даже не ожидал!

— Христиане были бы самыми преданными тебе воинами, — произнесла мать, глядя в глаза сыну.

Константин внимательно посмотрел на неё, прошёлся по кабинету, затем присел рядом с матерью и тихо сказал:

— Мама, я пока не готов принять христианство, и я никогда не допущу войны религий, даже в борьбе за власть!

— Что ты имеешь ввиду?

— Я не могу разделять моих доблестных и закалённых в боях солдат по религиозному признаку, христианство ещё не очень сильно распространено в Италии и самом Риме, и поэтому такая война ввергнет всю империю в хаос!

— Может быть, ты просто осторожничаешь?

— Возможно, взвешенность решений основа мудрой политики, — улыбнулся Константин, вставая, — я рад, что мы понимаем друг друга.

— Хорошо сын, я, пожалуй, пойду, — встала Елена, — у тебя работы целый стол.

— Я ещё поработаю, — улыбнулся Константин и поцеловав мать в щёчку, вернулся к своим делам.

Наступила зима. В один из вечеров Константин играл со своими сыновьями в большом зале дворца в Тревире. Они сидели напротив камина на медвежьей шкуре. Рядом с ними возле камина сидела и Фауста, с удовольствием наблюдала на столь редкие минуты общения своего сына Константина с отцом. Крисп проводил с ним гораздо больше времени с помощью своей бабушки. Фауста наблюдала, с каким удовольствием сыновья слушали объяснения своего отца. Перед ними стоял макет римского военного лагеря, и Константин рассказывал детям, для чего нужен частокол, ров, башни. Конечно, Крисп знал уже гораздо больше своего младшего брата, поэтому он иногда с самым умным видом вставлял в рассказ отца свои реплики. Эту семейную идиллию внезапно нарушил стражник, который сообщил о прибытии прокуратора Тиберия Гая Луциуса. Константин потрепал по головкам сыновей, затем направился к выходу. Проходя мимо жены, он чмокнул её в щёчку.

— Ты надолго? — спросила Фауста.

— Думаю, что надолго, — ответил Константин и быстро вышел из зала, направляясь в свой кабинет.

Возле кабинета его ждал прокуратор. Было видно, что прибыл он с хорошим известием. Жестом, пригласив его в кабинет, Константин вошёл в него первым и сел за свой стол.

— Приветствую вас мой император, — весь светясь, произнёс Тиберий.

— Здравствуй, ну что там у тебя, — спросил Константин.

— Вот самая главная новость, — подал свиток прокуратор.

— Что здесь?

— Префект Испании сообщает, что его провинция переходит под вашу юрисдикцию! — гордо произнёс Тиберий.

Константин внимательно прочитал свиток, и уже с улыбкой произнёс:

— Как я понял, это с вашей помощью у него изменились приоритеты?

— Собственно Максенций сам подвиг префекта Испании признать вашу власть, — довольно улыбаясь, сказал Тиберий.

— Но не без вашего участия?

— Я просто показал некоторым влиятельным чиновникам из его окружения письмо сенатора Нумерия о казни христиан в Колизее.

— Да, да помню, и что этого оказалось достаточно? — спросил удивлённо Константин.

— Соответственно с моими комментариями, но могу сказать, что больше всего всех возмутила не сама казнь, а его указ!

— Да, пожалуй ты прав, Максенций после смерти Галерия возомнил себя законным августом, — зло произнёс Константин.

— Это ещё не всё мой император! — загадочно произнёс Тиберий, положив на стол несколько монет.

Константин взял со стола три монеты и стал их рассматривать. Одна из них была выпущена Максенцием, по случаю победы в Африке. В другой он обожествлял своего отца Геркулия, а в следующей монете, он уже обожествлял Констанция Хлора, его отца, тем самым, он сам себя ставил себя в один ряд с этими августами, намекая на то, что Константин всего лишь женат на его родной сестре. Константин всё понял, но давно приучил себя не реагировать на любые внешние обстоятельства сразу, особенно если эти обстоятельства ему предоставлял другой человек. Так учили его отец и император Диоклетиан, поэтому он с безразличным видом спросил:

— Это всё, или у вас есть ещё новости?

Увидев реакцию императора, Тиберий немного растерялся и потухшим голосом произнёс:

— Есть ещё один документ, перехваченный моими людьми.

— Что за документ?

— Это указание Максенция всем магистратам в Италии.

— Ну, давай, не томи меня!

Константин прочитал свиток, в котором предписывалось всем магистратам Италии сбросить с постаментов все его статуи и бюсты. Ни один мускул не дрогнул на лице Константина.

— Надеюсь это все новости на сегодня?

— Да, мой император, — ответил, немного волнуясь, Тиберий.

— Тогда, я вас больше не задерживаю, — сухо произнёс Константин.

Расстроенный Тиберий, с лёгким поклоном удалился.

Разложив на столе свитки и монеты, Константин стал прохаживаться по кабинету. Возвращение Испании под его управление было весьма приятным для него моментом, это, несомненно, усиливало его положение в империи. На фоне всего этого Максенций почему-то стал вести себя вызывающе.

Его размышления прервала Фауста:

— Дорогой, я уже уложила детей спать, ты ещё долго?

— Ложись без меня, я ещё поработаю, — ответил Константин, слегка улыбнувшись.

По этой напряжённой улыбке Фауста поняла, что у мужа возникли какие-то проблемы, и засыпать ей придётся сегодня одной.

— Плохие новости? — спросила она, садясь возле стола.

— Похоже, твой братец возомнил себя богом, — усмехнулся Константин.

Фауста равнодушно покрутив в руках монеты Максенция сказала:

— Тебя назначил августом Галерий и именно ты должен править в Риме, а не этот самозванец!

— Дорогая, я, как раз собираюсь об этом подумать, — улыбнулся Константин.

— Тогда это надолго, — зевнула Фауста, вставая, — пойду я спать, мальчишки меня сегодня уморили.

— Иди, не жди меня, — Константин чмокнул жену в щёчку, проводив её до двери.

Константин подошёл к своему столу, разложил перед своим взором карту провинции Италия. Его мозг стал генерировать картину предстоящей войны. Вот его войска проходят через Рецию, далее Альпы. Спускаясь с гор, они подходят к Турину, к Медиолану, затем к Вероне. После этого его легионы двигаются на юг Италии к столице империи Риму. Да, он начнёт войну, может быть самую важную в своей жизни, войну за Рим, вернее за своё право быть правителем этого Вечного города и всей Римской империи.

Глава II

Луч Солнца падал на водную гладь, отражаясь от её поверхности, разбивался на множество маленьких зайчиков сверкающих в небольшом отдельном бассейне терм Каракаллы. Сенатор Нумерий Тулиус сидя в бассейне от этого немного щурился, ведя беседу со своими коллегами. Их было трое: сенатор Септимий Маргус, сенатор Спурий Олиус из рода Клавдиев и сенатор Мамерк Квинт из рода Эмилиев. Септимий Маргус крупный землевладелец Италии сидел рядом с Нумерием, а двое других сенаторов сидели напротив, опёршись на чёрную мраморную стенку бассейна. Слегка разомлевшие от пара они вели степенную беседу государственных мужей.

— Римские императоры со времён Нерона получали власть и успешно правили только в результате некого компромисса между армией и сенатом, — произнёс худощавый, седой Олиус Клавдий.

— Ты прав Олиус, если говорить именно об успешном правлении, — усмехнулся Нумерий.

— Чем же ты недоволен Нумерий, ты Максенцием вроде обласкан, дела у тебя, судя по всему, тоже идут хорошо? — спросил Мамерк Квинт, полноватый мужчина средних лет.

— Если отбросить любые божественные теории то власть всегда зиждется на тех услугах, которые может оказать либо Сенат, либо армия своему государству и народу, — ответил Нумерий.

— Армия может править только силой оружия, в руках Сената находятся все торговые рычаги управления империей и без компромисса здесь конечно не обойтись, — включился в разговор Септимий Маргус, седой плотный мужчина, — если конечно власть работает в интересах государства, а не ради достижения чьих-либо личных целей.

— Личные цели они тоже разные бывают, — задумчиво произнёс Нумерий.

После его слов наступило молчание. Каждый из сенаторов видимо задумался о своих личных целях во власти. Септимий думал о том, как сохранить и приумножить свои владения на Аппенинском полуострове. Его виноградники и масличные плантации приносили ему огромный доход, но вот последний указ Максенция об увеличении налогов на доходы крупных землевладельцев его весьма тяготил. Олиус Клавдий и Мамерк Квинт думали о том, как внезапно умерли их дальние родственники сенаторы, переписав свои завещания в пользу Максенция перед самой смертью, в результате чего их семьи лишились большей части своего имущества.

Нумерий незаметно наблюдал за своими собеседниками, обдумывая свою следующую фразу. Он никогда не начинал разговор первым, чтобы не выдавать своих истинных намерений. Через некоторое время Олиус Клавдий произнёс:

— Из ныне здравствующих императоров, пожалуй, только Диоклетиан показал отсутствие каких-либо корыстных целей в период своего правления.

— Да, но именно он существенно снизил роль Сената в управлении империей! — возразил ему Септимий.

— Он привёл в порядок управление империей, упокоил варваров на границах и как обещал, отрёкся от власти через двадцать лет правления, — сказал Мамерк Квинт.

— Честь и хвала ему, видимо этим он и войдёт в историю, — включился в разговор Нумерий, — однако это уже в прошлом, сейчас у власти в империи находится тетрархия созданная Диоклетианом.

— Мы сами привели к власти Максенция, Диоклетиан его не назначал августом, — произнёс Олиус, — то, что Галерий прислал ему свой указ о христианах, ничего не решает, этот император вне римского права, тем более, что исполнять его он не намерен.

— Лициний и Максимин Даза оба ставленники Галерия, а значит и Диоклетиана, мнят себя старшими августами, и между ними вот-вот вспыхнет война, Максенций конечно будет выжидать, с тем, чтобы потом объявить себя старшим августом, — горячо произнёс Мамерк Квинт.

— Ты прав, нас ожидают нелёгкие дни, но есть ещё один император, который не является ставленником Галерия или Диоклетиана и в августы он произведён в соответствии с римскими законами, — сказал Септимий, обведя взглядом всех присутствующих, — и судя по всему, он более других придерживается этих законов.

— Ты прав, сын императора Констанция, на сегодняшний день является самым законопослушным императором, — улыбнулся Олиус, — но никому не ведомо, как он поведёт себя далее?

— Зато, мы хорошо видим, как растут амбиции Максенция, который тратит гораздо больше, чем способен зарабатывать, — с серьёзным лицом произнёс Септимий.

Сенаторы опять замолчали, обдумывая свои мысли. Нумерий был доволен, разговор сложился именно так, как он хотел. Он лично сам не высказал, каких-либо предложений, никто из сенаторов не назвал имени Константина, но при этом, в их узком кругу только что сформировались мысли о том, кто в принципе должен, именно должен, возглавить империю в ближайшем будущем. Хорошо зная законы кулуаров Сената, Нумерий понимал, что после этой беседы, сенаторы начнут обсуждать всё это уже в следующем кругу и в нужном ему русле. Это будет очень тихая работа, подобная воде, которая точит камень. Сам лично, он к этим разговорам никакого отношения иметь не будет, но в Сенате сформируется определённое мнение, которое может сыграть решающую роль в нужный момент.

— Граждан Рима не очень интересует, что происходит на границах Рейна, Дуная или Евфрата, им гораздо важнее насколько высок их доход, смогут ли они вселиться в новый дом, или купить более престижное место в театре, — начал фразу Нумерий вылезая из бассейна, за ним последовали остальные сенаторы, — на их доход существенно влияет и величина налогов, — продолжил он, накинув на себя простынь.

— Ты прав Нумерий, — поддержал его Септимий, — все граждане согласны платить налоги, пусть без очень большого желания, но всё же платят, когда понимают для чего.

— Маленькому человеку, честно получающему свой доход, просто хочется вкусно поесть, выпить, повеселиться или немного послушать какого-нибудь философа, — вступил в разговор Олиус, — но всякая империя нуждается в резервах. Они могут быть облачены в человеческую плоть, кровь и представлять собой умелых, обученных воинов или иметь чисто материальную форму и храниться в виде золотых монет.

Сенаторы, обернувшись простынями, сели в расставленные для них кресла. На столике стояла ваза с виноградом, бокалы и несколько кувшинов с различными винами.

— Гражданские войны приводят к краху или даже гибели многие богатейшие семьи империи, — продолжил Нумерий, налив себе немного вина, — полагаю, что следует, как можно быстрее остановить этот процесс, империей должен править умный, адекватный и законопослушный император, только так Сенат может вернуть себе своё прежнее влияние!

После небольшого раздумья в разговор опять включился сенатор Олиус:

— В притязаниях армии на власть всегда имеются два аспекта, чисто военный и политический. Армия воплощает в себе, те демократические традиции Рима, которые отражают интересы римских земледельцев и мелких торговцев, — немного подумав, он добавил, — соответственно они требуют от государства таких законов и такого управления, которые защищали бы маленького человека от сильных мира сего, именно на этом сейчас играет Максенций, и тем самым разжигает вражду между бедными и богатыми.

— Ты прав Олиус, только внутреннее спокойствие в империи поможет вернуть былую власть Сенату, — согласился Септимий, остальные сенаторы кивнули в знак согласия и предались размышлениям о судьбах государства…

Константин работал в своём кабинете в Тревире. Прошло уже две недели с тех пор, как он отослал всю свою семью под опекой Колояра на юг Галлии в Арелат (Арль). Именно там он решил накапливать свои маневренные силы для похода на Рим. Сам Константин остался ждать префекта Галлии Гая Тиберия, чтобы передать ему в управление три легиона на самом опасном направлении со стороны франков. Старый друг отца должен был прибыть завтра утром и Константин, не теряя времени, разбирал почту. Писем было очень много, но он старался читать все, особенно из Италии. Из этих писем явствовало, что Максенций всю свою деятельность после смерти Галерия организовал под девизом: «Дополнительные налоги для богатых, смерть убийце моего отца!». Константин понимал, что апеллировать к сыновним чувствам было гораздо удобнее, чем холодному политическому расчёту, война тогда кажется более нравственной, когда она оправдана общечеловеческими чувствами. Константин отложил письма в сторону, и стал прохаживаться по кабинету.

Он вспомнил о последних визитах посланников из Италии и самого Рима. Это были представители богатых и знатных семей землевладельцев и даже сенаторов. Они умоляли его спасти Италию. Факты, которые они сообщали ему, представляли особый интерес. Действия Максенция во время восстания в Африке убедительно свидетельствовали о том, что его главной целью была конфискация имущества в пользу императорской казны. В самой Италии Максенций с помощью преторианцев оказывал давление на самых богатых своих подданных, с тем, чтобы вынудить их делать пожертвования в казну сверх установленных законом налогов. Возможно, он нуждался в деньгах, однако, создавалось впечатление, что он тратит эти деньги не столько на общественные, сколько на личные нужды. Большинство людей гораздо охотнее дают деньги, когда знают, что они тратятся на достижение неких далеко идущих целей, а не на удовольствия государственных деятелей. Таким образом, Максенций добился совсем не тех результатов, на которые он рассчитывал. Его политика налогообложения богатых, привела крупных землевладельцев один лагерь с христианами, чьи чувства он оскорблял своим скандальным поведением, а эти две силы теперь в гораздо большей степени определяли общественное мнение в Италии и Африке. Претензии на власть всегда основаны на поддержке со стороны народа или какой-то его части. Власть тем устойчивей, чем большая часть общества её поддерживает, причём эта поддержка может явно и не выражаться. Достаточно того, что недовольная существующей властью часть общества в решающий момент просто не станет поддерживать эту власть и отнесётся к её судьбе с абсолютным безразличием. В случае с Максенцием, которого к власти и привёл народ, необходимо было сделать очень много различных управленческих и нравственных ошибок, после которых общество пожелало бы смены власти. И он их сделал, именно его нравственное поведение стало причиной недовольства римского общества.

Константин вспомнил своего отца. Он учил его, что взгляды армии и взгляды её командующего влияют друг на друга, хотя порой трудно определить, каким образом и в какой степени. Правитель, идущий по пути наименьшего сопротивления, чтобы склонить общественное мнение на свою сторону, своими действиями подкрепляет это мнение, но не формирует его, а лишь усиливает уже существующую тенденцию. Разумное налогообложение населения, справедливое отношение к армии и очень скромный быт императора Констанция, так же терпимое отношение к христианам, обеспечили процветание его провинций, доверие и поддержку легионов, и любовь народа. У отца иногда даже не хватало личных средств, чтобы организовать небольшое торжество для самых близких друзей, и тогда он обращался к ростовщикам. Именно так поступал и Константин все годы своего правления. Теперь же обстоятельства толкали Константина к тому, чтобы следовать и далее таким политическим курсом, который привлёк к нему симпатии, а затем обеспечил ему активную поддержку всех слоёв общества, находящегося под его управлением. В отличие от отца Константин очень хорошо сознавал направленность своей политики и ожиданий, обращённых к нему. Константин никогда не заявлял о своих личных амбициях. Он вёл свою игру неторопливо и терпеливо, не обозначая конечную цель, и с равнодушным терпением двигался к ней.

Воспоминание об отце привели душевное состояние Константина к лёгкой грусти и желанию пофилософствовать. Он взял знакомый свиток, и сев в кресло напротив камина прочитал:

Значит, нам смерть — ничто и ничуть не имеет значенья,

Ежели смертной должна непременно быть духа природа,

Как в миновавших веках никакой мы печали не знали,

При нападении войск отовсюду стекавшихся пунов,

В те времена, когда мир, потрясаемый громом сражений,

Весь трепетал и дрожал под высокими сводами неба,

И сомневалися все человеки, какому народу

Выпадут власть над людьми и господство на суше и море,

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся

Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,

Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.

Если же сила души и природа духовная всё же

Чувства могла бы иметь, и расторжена будучи с телом,

То и тогда бы ничто это было для нас, раз мы только

Узами тела с душой и союзом их сплочены тесно,

Да и когда б вещество собиралося наше обратно

Временем после кончины я в нынешний вид возвращалось,

Если вторично на свет появиться дано бы нам было,

Всё-таки это для нас не имело бы вовсе значенья,

Так как о прошлом уже была б у нас прервана память;

Так же, как ныне для нас безразлично, чем были мы раньше,

И не томимся о том мы теперь никакою тревогой.

Ибо, коль взор обратить на прошедшее, мыслью окинув

Всю необъятность веков, и подумать, сколь многообразны

Были материи всей движенья, легко убедиться,

Что семена, из каких мы теперь состоим, принимали

Часто порядок такой, в каковом пребывают и ныне.

Но тем не менее нам былого того не воспомнить:

Падает тут перерыв бытия, при котором потоки

Тел основных лишены были чувства и праздно блуждали.

Если же в будущем ждут и несчастья и горе, то должен

В это же время и тот оказаться, с кем могут случиться

Эти невзгоды, но раз изымает их смерть, преграждая

Жизнь у того, кто бы мог подвергнуться скопищу бедствий,

Ясно, что нам ничего не может быть страшного в смерти,

Что невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным,

Что для него всё равно, хоть совсем бы на свет не родиться,

Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной.

Константин отложил свиток и задумался. Тит Лукреций Кар очень точно формулирует мысль о том, что нет смысла бояться смерти, если до рождения ни души, ни тела не существовало и после смерти нас тоже не будет, то всё, что задумал человек, необходимо делать пока живёшь. Константин улыбнулся, вспомнив, что об этом ему уже говорил его друг Марк Флавий. Немного посидев, император встал, подошёл к столу и написал ему письмо. Он уже давно хотел позвать Марка участвовать в походе на Рим, но не находил нужных слов. Теперь же слова пришли сами собой, и Константин написал их в письме. Затем он позвал стражника и велел, как можно быстрее, посыльным, доставить письмо адресату.

Максенций сидя в кресле у себя во дворце слушал доклад префекта преторианцев Себастьяна. Седой генерал с улыбкой докладывал о том, что его люди провели беседы со всеми главами семей указанных в списке императора и те согласились внести в государственную казну указанные суммы после сбора урожая. Максенций улыбаясь, спросил:

— Были ли при этом возражения, конфликты?

— В Риме не было, мой император, — чётко доложил преторианец.

— А в других городах?

— В других городах были, но незначительные, за исключением Вероны.

— Что случилось в Вероне?

— Там нас даже не пустили в дом, — уже хмуро доложил Себастьян, — нам пришлось обнажить мечи, но даже это не возымело должного действия.

— Что случилось дальше? — строго спросил император.

— Ничего, пришёл хозяин, слуги опустили мечи, мы с ним поговорили, и он согласился, — опять улыбнулся преторианец.

— Как звали хозяина?

— Аврелий Клавдий.

— Это родственник сенатора Олиуса Клавдия?

— Да, это кажется его дядя.

— Ладно, вы хорошо поработали, есть ли ещё какие-нибудь вопросы генерал? — спросил Максенций.

— Мы привезли вам девчонку из провинции, — усмехнулся преторианец, — у семьи не было денег, и они прислали одну из своих дочерей.

— Где она?

— На вашей вилле, мой император, предыдущую мы отправили обратно в семью.

— Хорошо, — улыбнулся Максенций, — сегодня вечером я навещу её, есть ещё вопросы?

— Да, претор Клавдий Валерий!

Максенций посмотрел в глаза командиру преторианцев и уже строго произнёс:

— Это претор стоит на охране законности в Риме, он очень уважаемый человек в городе своей неподкупностью и принципиальностью и я рекомендую твоим воинам не роптать на него, а стараться соблюдать все его предписания, это понятно?

— Я всё понял мой император, — опустив голову, произнёс преторианец.

— И запомни, префект Рима Гай Руфий Волузиан и претор Клавдий Валерий два законника, которые всегда будут находиться под моей личной защитой, выполняйте свои обязанности генерал так, чтобы ваши пути с ними никогда не пересекались!

— Я всё понял мой император, разрешите удалиться? — ответил с поклоном Себастьян.

— Да, идите, — кивнул Максенций.

Преторианец ушёл. Максенций задумался, преторианцы его опора, с их помощью он пришёл к власти, но ими тоже необходимо управлять. Иногда они ведут себя весьма дерзко по отношению к народу, выходя за рамки закона. Обо всех этих случаях ему сообщают претор Клавдий Валерий и префект Рима Гай Руфий Волузиан. За все случаи нарушения закона он стал наказывать преторианцев деньгами, и это оказалось очень действенным. Максенций улыбнулся мысли, что он во всём держит руку на пульсе. Он подошёл к столу, заваленному почтой. От одной мысли, что это всё необходимо перечитать, ему стало не по себе. Максенций отошёл к столику, на котором стоял графин с вином и ваза с фруктами и присел возле него. Налив бокал вина император отпил несколько глотков и стал размышлять о том, что римский народ не ответил полным пониманием его сыновним чувствам и не осудил убийцу его отца Константина. Когда по всей Италии исполняли его приказ и сбросили с постаментов все бюсты и памятники Константину, то народ воспринял это совершенно спокойно, не поддерживая и не осуждая его действия. Не получили поддержки в народе и взимания в пользу государственной казны дополнительных налогов с богатых семей. Максенций ещё отпил немного вина и переключил свои мысли в более приятное русло, вечером ему предстояла встреча с очередной молодой девицей, которую ему добровольно, вместо дополнительного налога предоставила римская семья. Эти девицы были весьма привлекательны своей молодостью и неопытностью. Отцы видимо очень хорошо с ними разговаривали перед поездкой к императору, поэтому проблем с ними никогда не было. Через неделю девицу отправляли домой, и привозили следующую. Максенций зажмурился, как мартовский кот, погрузившись в приятные воспоминания.

Его сладострастные мысли прервал голос Нумерия:

— О чём таком приятном думает мой император?

— Нумерий ты, всё испортил, — обидчиво произнёс Максенций, открыв глаза, — ты всегда подходишь так тихо.

— Так о чём ты так глубоко задумался? — ухмыльнулся Нумерий, усаживаясь на соседнее кресло.

— Да так, ни о чём, с чем пожаловал?

— Вот пришёл тебе сообщить, что через два дня в Остию прибывает сорок тысяч азиатских всадников тяжёлой кавалерии.

— Мне очень дорого обошлось это последнее достижение военного искусства, — усмехнулся Максенций.

— Это настоящие воины, они почти полностью закованы в железо и поэтому практически неуязвимы!

— Я отправлю их под командованием Руриция Помпиана в Верону.

— Всех?

— Да, со мной останется сорок тысяч преторианцев и ещё сорок тысяч воинов гарнизона, Константин никогда не решится штурмовать стены Рима.

— Это всё правильно, но я бы оставил тысяч десять азиатских конников возле себя, — произнёс Максенций.

— Полагаешь, что Константин может дойти до Рима?

— Пусть у тебя, на всякий случай будет под рукой хороший конный резерв, — улыбнулся Нумерий.

— Стены Рима ему не одолеть, — задумчиво произнёс Максенций.

— В этом ты прав, но его необходимо остановить там, на севере Италии.

— Уверен, что Руриций Помпиан сделает это, у него будет всего около семидесяти тысяч легионеров, почти двукратное превосходство!

— Тогда тебе нечего беспокоиться, — опять улыбнулся Нумерий.

— Пожалуй ты прав, — тоже улыбнулся Максенций, наливая себе и собеседнику вина.

Они немного помолчали, наслаждаясь вкусным красным вином.

— От Максимина Даза было известие? — первым нарушил молчание Нумерий.

— Не знаю, почту ещё не разбирал, — кивнул на заваленный стол Максенций.

— Помочь?

— Не надо, завтра разберу, — произнёс, улыбаясь, император.

— До захода солнца, ещё много времени.

— Нет, лучше я поеду на виллу.

— Что новенькую привезли?

— Ты представляешь, ещё ни одной целой не попалось, все испорченные, а потом на меня всё будут сваливать, как это всё безнравственно! — сокрушался Максенций.

Нумерий внимательно смотрел на него, пытаясь понять, император так шутил или был абсолютно уверен в том, что говорил.

Марк, обнажённый по пояс, возле дома занимался с Лучезаром. Он показывал сыну, как двигаться в поединке на мечах, как наносить удары и как правильно закрываться щитом от ударов. Лучезар внимательно слушал отца, держа свой маленький щит и такой же меч. Марк, дав все наставления, стал наносить несильные, но частые удары учебным затупленным мечом. Лучезар отчаянно сопротивлялся и даже пытался сам наносить удары. Марк остался доволен сыном, в это время раздался топот копыт. Марк остановил бой и смотрел, прикрыв ладошкой глаза от солнца, на скачущего к нему всадника в одежде римского легионера и это был воин из легиона Милана. Подскакав, всадник спросил:

— Марк Флавий?

— Да, — ответил удивлённо Марк.

— Вам письмо от императора Константина, велено передать лично! — произнёс легионер, подавая свиток, нагнувшись с лошади.

В это время на крыльцо вышла Скора с дочкой на руках, Аврелий держался за подол её платья. Всадник, гарцуя на лошади, кивком поздоровался с ней. Марк, прочитав свиток, коротко сказал ему:

— Передай императору, я приеду в Арелат!

— Хорошо, — ответил, улыбнувшись, легионер.

— Может воды? — спросила Скора.

— Спасибо, я хотел бы ещё домой заскочить, — ответил с улыбкой свев-легионер, — я тут недалеко в селении Багана живу, — и взнуздав лошадь, поскакал обратно.

— Что там, Марк, — с тревогой в голосе спросила Скора.

— Пойдёмте в дом, — произнёс Марк, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Когда они вошли в дом Марк, с улыбкой, протянул свиток жене. Скора, тревожно глядя на мужа, опустила дочку на пол и взяла письмо. Развернув свиток, она прочитала:

«Марк, обстоятельства вынуждают меня отправиться с войсками в Рим. Я никогда там прежде не бывал, не мог бы ты меня сопровождать в этом путешествии. Марк мне нужна в этом городе твоя чистая душа. Я буду ждать тебя через четыре недели в Арелате, конечно, если тебя отпустит Верховный вождь. Всегда твой друг, Константин!».

Скора подняла глаза на мужа, тот по прежнему улыбался и спросила:

— Что это значит?

— Это значит милая, что я через три недели уезжаю, — уже без улыбки ответил Марк.

— Я не понимаю, римский император, который ни разу в жизни не был в Риме, как такое может быть?

— Римская империя очень большая.

— А если верховный вождь не согласен?

— А верховному вождю я подкину работы, и ему будет не до меня, — усмехнулся Марк.

— Ты это о чём? — удивлённо спросила Скора.

— Давайте пообедаем, а за обедом я всё тебе расскажу, — произнёс Марк, садясь за стол.

Во время обеда Марку удалось убедить Скору об относительной безопасности своей поездки в Рим для сопровождения императора Константина. Эта поездка могла затянуться, поэтому Марк предложил начать заселение Анимамиса в ближайшие дни. Сразу после обеда, оставив детей на попечение помощницы и в сопровождении десятка стражников, они отправились в свой город.

Скора стояла рядом с Марком и смотрела на огромный дворец. Он поражал её не только размерами, ведь она впервые в жизни видела такое большое строение их камня, но своей неуловимой красотой. Всё было красиво и пропорционально, высота здания, колонны по всему периметру, ступени, ведущие к входу. Дворец стоял на искусственной возвышенности и если смотреть вверх на облака, то казалось, что он летит в них. Марк взял за руку, немного оробевшую жену и повёл к входным дверям. Внутри, в свете горящих светильников, Скора увидела очень большой четырёхугольный зал, слева и справа ограниченный внутренними колоннами. В противоположной стене, в нише стояла скульптура обнажённого мужчины в единоборстве со львом. Во дворце ещё продолжались отделочные работы, кое-где стояли леса и работали люди, поэтому Марк вывел Скору в центр зала. Она с лёгким душевным трепетом оглядывала всё это величие, её внимание вновь привлекла скульптура, и Скора спросила:

— Марк, а кто этот голый мужчина, который сражается со львом.

— Это Геракл, мифический греческий герой, который совершил двенадцать подвигов!

— А лев?

— Это знаменитый Немейский Лев, он обладал чудовищной силой, и имел непробиваемую шкуру, поэтому Гераклу пришлось его задушить и это был первый его подвиг.

Марк смотрел на жену, как робко и с удивлением она оглядывала высокие своды дворца. Было видно, что ей было немного не по себе.

— Марк, как же мы будем здесь жить? — спросила, наконец, она.

— Мы будем жить не здесь, — улыбнулся Марк.

— Тогда для кого ты построил такой дворец?

— Вообще-то для детей, но в нём будет сосредоточено всё управление нашей страной, — улыбаясь, Марк за локоток вывел жену из дворца.

Свернув направо, он повёл её вдоль колоннады, слева в шагах пятидесяти стояло шесть одинаковых двухэтажных домов.

— Марк, я не перестаю удивляться твоим идеям, ты можешь, наконец, мне всё объяснить!

— Всё не смогу, но кое-что попытаюсь, — опять с улыбкой сказал Марк, — ну вот, смотри, это наш дом, — кивнул он на третье здание.

Скора увидела перед собой двухэтажный каменный дом с большими окнами и тёмно-коричневой черепицей на крыше. Аккуратные маленькие колонны на балконе второго этажа хорошо сочетались с колоннами дворца.

— Снаружи очень красиво, — задумчиво произнесла она.

— Пойдём, посмотрим внутри, — улыбнулся Марк.

Зайдя внутрь Скора увидела большую прихожую, затем просторный обеденный зал, рядом кухня. Дальше по коридору был расположен рабочий кабинет, с другой стороны за дверью оказалась небольшая терма с маленьким бассейном. Так же на первом этаже было ещё несколько подсобных помещений.

На втором этаже Марк показал жене их спальню, две спальни для детей, большую игровую комнату и ещё несколько помещений. Скора вышла на балкон, судя по всему ей дом понравился. Во всяком случае, Марк увидел в её глазах искорки женщины, у которой уже начали роиться планы как обустроить это жилище.

— Марк, я заметила, что все дома внешне похожи, а внутри они так же хороши?

— Да и внутри они все точно такие же.

— А для кого все остальные дома?

— Весной из Греции возвращаются наши будущие учителя три девушки и семь юношей эти дома для них, если они согласятся работать учителями, — улыбнулся Марк.

— Марк, мне кажется, что пора созывать совет старейшин, — Скора подошла к мужу и обняла его.

— Милая, думаю, что ты права, — ответил Марк, целуя жену.

— Я люблю тебя!

— И я люблю тебя!

Через четыре недели Марк, в сопровождении десятка воинов въехал на понтонный мост через Рону. Течение и паводки на этой реке были настолько сильными, что не позволяли построить стационарный мост. На мосту его встретили стражники Колояра, которые сообщили, что император Константин ждёт его в лагере возле города. Отряд шагом поехал за стражниками, встретившись, свевы делились своими новостями и впечатлениями. Марк смотрел на город, раскинувшийся у реки. Арелат являлся важным городом-портом римской провинции Галлия. В городе было множество памятников, амфитеатр, триумфальная арка, цирк, театр. Стражники свернули к большому римскому военному лагерю, который был разбит у стен города. В этом лагере Константин накапливал свои маневренные силы для похода на Рим. Стражники Колояра проводили Марка и его воинов в центр лагеря к палатке императора. О его приезде император знал, поэтому Марка сразу провели к нему в палатку.

Константин стоял возле стола и о чём-то разговаривал со своими офицерами, когда вошёл Марк. Император, увидев его, широко улыбнулся и шагнул ему навстречу:

— Марк, дружище, очень рад, что ты приехал!

— Приветствую вас мой император, — громко сказал Марк, немного смущаясь и пожимая его запястье.

Константин дружески похлопал Марка по спине, потом, повернувшись к офицерам, громко сказал:

— Разрешите представить, Первый трибун Римской империи Марк Флавий, прошу любить и жаловать!

Присутствующие офицеры заулыбались и захлопали в ладоши смутившемуся Марку, но это было ещё не всё. Константин приобняв Марка за плечи кому-то кивнул, это был Колояр, который поднёс римский боевой шлем с чёрным продольным оперением с инкрустацией. Константин взял шлем в руки и передал его Марку со словами:

— Генералы в моей армии носят такие шлемы!

Марк, смущённо улыбаясь, надел шлем со словами:

— Я рад служить вам, мой император!

— Отлично Марк, через два дня выступаем, через час смотр легионов, я хочу представить им моего нового генерала, переведи дух, Колояр покажет тебе твою палатку, — произнёс Константин, хлопнув Марка по плечу.

Марк и Колояр вышли из палатки. Стражники сразу заулыбались, увидев на Марке генеральский шлем. Принимая поздравления от своих воинов, он вместе с ними шёл за Колояром. Пройдя шагов пятьдесят, Колояр указал на две палатки, одна для Марка, вторая для его охраны. Марк с Колояром зашёл в свою палатку, снял шлем и устало сел за стол. Колояр сел напротив и спросил:

— Как добрался Марк?

— Все патрули в Галлии были предупреждены о моём продвижении, так что без проблем, — улыбнулся Марк.

— Что новенького дома?

— Всё хорошо, собрали старейшин на совет, и они решили заселять Анимамис после сбора урожая, Скору с детьми я уже переселил в город, Таруська теперь ещё и комендант крепости, — улыбнулся Марк.

— А что строительство уже закончили?

— Остались только отделочные работы во дворце, а казармы Таруська со своими воинами достроит.

— Как дети, жена?

— Всё хорошо, — улыбаясь, отвечал Марк.

— Константин меня в Рим не берёт, — как-то очень грустно сказал Колояр.

— Что так?

— Сказал, что оставляет на моё попечение самое дорогое, свою семью!

— Наверно он прав, ты из-за этого так расстраиваешься? — спросил Марк.

— С чего ты взял, что я расстраиваюсь?

— Тебя что-то гложет, — улыбнулся Марк.

Колояр внимательно посмотрел в глаза своему другу. В это время по всему лагерю раздался сигнал к построению.

— Ладно, пошли, Константин не любит, когда опаздывают, — произнёс Колояр и пошёл к выходу из палатки. Марк, идя за ним, подумал, что всё же, его друга что-то гложет. Колояр опустив голову, направился к палатке императора, а Марк со своими стражниками на лошадях направился к месту построения легионов.

Марк вместе с Константином объезжал построенные легионы. Константин был в парадных золотых доспехах, багряный императорский плащ развевался на ветру, длинное лиловое оперение ниспадало на верхнюю часть спины. Легионы стояли в пешем строю, за исключением своих командиров. Останавливаясь перед каждым легионом, Константин представлял воинам своего Первого трибуна. Марк здоровался за руку с каждым легатом. Затем император говорил своему легиону:

«Солдаты, через два дня мы отправляемся в поход. Мы отправляемся освобождать римский народ от власти узурпатора, который захватил власть в Риме и бросает людей на съедение львам лишь только за то, что они верят другому Богу. Солдаты, в этот раз нам придётся сражаться не с варварами, а с регулярными римскими легионами, которые служат этому узурпатору. Римский народ ненавидит узурпатора и его наёмников, он ждёт нас, как освободителей. Вы самые лучшие воины в мире, я верю в вас!». Легионеры начинали стучать мечами по щиту и кричать: «Бар-р-ра!», Константин под этот древний боевой клич двигался к другому легиону.

Марк, следуя за императором, хорошо понимал значение этого ритуала. Командующий армией, осматривая свои легионы перед сражением или походом, устанавливает с воинами зрительный контакт, и подпитывает их силой своего духа. Марк видел глаза легионеров, в них было полное единение со своим императором. Не раз проверенные в сражениях ветераны, связанные железной воинской дисциплиной, единой целью и воодушевлённые своим любимым командующим эти легионы, становились непобедимыми.

После смотра Константин позвал Марка к себе в палатку. Они подошли к столу с картой Италии.

— Марк, ты ведь достаточно хорошо знаешь Италию?

— Думаю, что да, — улыбнулся Первый трибун.

— Нам предстоит победить превосходящие силы противника. У Максенция, по моим подсчётам, около сорока тысяч преторианцев, столько же тяжёлой азиатской кавалерии и ещё столько же в гарнизонах Турина, Вероны и Медиолана, — говорил Константин глядя на карту.

— Ты забыл ещё одну силу и возможно самую главную, — произнёс Марк.

Константин внимательно посмотрел на своего друга, улыбнулся и, положив руку на его плечо, произнёс:

— Марк ты хороший стратег, твоя мысль летит рядом с моей. Ты единственный мой генерал, который будет знать все детали моего плана этой компании, ну или почти все.

— Благодарю за доверие император, но всё же?

— Ганнибал был врагом Рима, придя в Италию, он просто разорял её. Подойдя к стенам Рима, он не стал их штурмовать лишь потому, что не очень хотел этого, сославшись на выпавший град, как знак свыше. Ты прав, с тех пор стены Рима стали ещё крепче, ещё неприступнее, надеюсь, нам не придётся по ним карабкаться в Рим, — с улыбкой произнёс император, склонившись над картой.

— Полагаешь, что нам удастся выманить его оттуда?

— Полагаю, что нам для начала надо победить Руриция Помпиана, которого Максенций с азиатской конницей отправил сюда.

Марк склонился над картой, и Константин стал рассказывать ему все детали перехода через Альпы и нейтрализации гарнизонов Турина, Вероны и Медиолана. Посвятив своего Первого трибуна во все детали предстоящего похода, Константин убыл в Арелат. Весь следующий день он был намерен провести в кругу своей семьи.

Оставшись за Константина, Марк весь день был занят решением различных вопросов возникающих в ходе подготовки войск к переходам и сражениям. Эта небольшая суматоха вернула его в те времена, когда он сам служил легионерам. Марк с удовольствием отметил, что ему было всё понятно и привычно, в душе он видимо оставался римским солдатом. С особым пристрастием он проверил обеспечение всех легионеров запасными ланцеями двухметровыми деревянными копьями, предназначенными для метания и рукопашного боя. Это было частью тактики Константина в борьбе с тяжёлой азиатской кавалерией Максенция. Так же для борьбы с закованными в железо конниками все воины галльских легионов имели на вооружении палицы обшитые железом. В этот поход Константин смог собрать сорок тысяч легионеров из состава маневренных сил, остальные остались на охране рубежей Римской империи. Своих стражников Марк сделал посыльными, но всё равно к вечеру он изрядно вымотался. Он сидел в палатке, когда к нему зашёл Колояр:

— Приветствую тебя Марк, — как-то без улыбки поздоровался он, — вот зашёл с тобой попрощаться, завтра уходите.

— Да, ещё до рассвета, — улыбнулся Марк.

— Только Боги знают, как я хотел пойти в этот поход, — вздохнул Колояр.

— У каждого своя работа, ты сам сделал свой выбор.

— Если бы только знал, почему я сделал такой выбор!

— Колояр, я уже второй день вижу, что тебя что-то гнетёт, может расскажешь, — спросил Марк глядя в глаза другу.

Колояр не отвёл взгляда и тихо произнёс:

— Марк, я люблю твою жену, — и немного помолчав, добавил, — именно поэтому я так легко согласился возглавить охрану Константина, ты мой друг, и я должен был тебе об этом сказать.

Марк смотрел на Колояра и не знал, что ему ответить. Он вспомнил вечер, который они провели со Скорой перед его отъездом. Уложив детей спать, они спустились на первый этаж своего нового дома, прихватив с собой немного вина, прошли в их маленькую терму. Немного погревшись, они плескались в бассейне, нежились, целовались, занимались любовью. Скора была очень нежна и ненасытна, он смог её успокоить только в постели…

Марк улыбнулся и вновь посмотрел на Колояра, который понуро сидел напротив.

— Колояр, я ничем тебе не могу помочь, — тихо произнёс Марк, — но то, что сказал спасибо, теперь, я буду уверен, что ты о ней позаботишься, если со мной что-нибудь случится.

Колояр смотрел в его небесные глаза и понимал, что Марк, видимо, любит эту женщину намного сильнее, чем он, поэтому молча встал, и протянув руку, произнёс:

— Нет, Марк, ты, пожалуйста, возвращайся, потому что сильнее тебя, её никто уже любить не сможет.

— До встречи в Риме, друг, — ответил Марк, пожимая протянутую руку.

После ухода Колояра Марк лёг отдыхать. Он с улыбкой вспомнил, как они прощались с женой. Скора на удивление была бодра, и когда он был уже в седле, сказала:

— Я знаю милый, что всё будет хорошо, поэтому отпускаю тебя с лёгким сердцем!

— Всё будет хорошо, я вернусь, — улыбнулся он в ответ.

— Попробуй только не вернись!

— Я люблю тебя, — сказал он, и нагнувшись крепко в губы поцеловал жену.

— И я тебя люблю, — успела произнести Скора, и уже вслед крикнула, — мы все тебя любим и ждём!

Марк улыбнулся и заснул.

Константин весь день подписывал документы, возился с детьми, подходил к карте кое-что додумать, потом опять возился с детьми и опять подходил к карте. Ближе к вечеру в его кабинет зашла мать. Константин с улыбкой встретил её:

— Мама, я сам собирался к тебе зайти.

— Сынок, тебе сейчас не до меня, — улыбнулась Елена, поглаживая по спине прильнувшего к ней сына.

— Мама, ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть, — произнёс Константин, усаживая мать в кресло.

— Ты завтра отправляешься в поход на Рим.

— Да, теперь это уже необходимо!

— Ты идёшь освобождать Рим от тирана.

— Да, мама, — Константин внимательно посмотрел на мать, они понимали друг друга без слов.

— Я надеюсь, что там, в Риме, взойдя на престол, ты не забудешь о Боге!

— Мама, ни один правитель никогда не сможет осчастливить свой народ, если будет думать только о своих амбициях.

— В твоих легионах стало ещё больше христиан, теперь никто не скрывает своей веры, — немного помолчав, произнесла Елена.

— Честно говоря, даже не ожидал, что их будет так много.

— Христиане верят тебе, как верили твоему отцу.

— Я знаю мама, — произнёс задумчиво Константин, и немного подумав, добавил, — я тоже стал чаще думать о Боге.

— Это хорошо, он будет помогать тебе во всех твоих светлых помыслах, — улыбнулась Елена и встала, — пойду я, тебе отдыхать надо, завтра чуть свет уедешь.

— Спасибо мама, что зашла, — улыбнулся Константин.

Елена поцеловала сына, перекрестила и со славами: «Да поможет тебе Бог!», вышла.

Константин сидел за столом. Его мысли текли плавно, на душе было спокойно. Прошло шесть лет с тех пор, как он стал цезарем. Всё это время он добросовестно исполнял свои обязанности на границах империи. Он не ввязывался в борьбу за власть в Риме. Он сохранил свои легионы, и теперь они готовы идти с ним на Рим. А что ему нужно в столице великой империи? Богатство его никогда особо не интересовало. Положение, он и так был в статусе римского императора. Тогда власть, пожалуй, да, власть. Ему нужна была власть, власть над всей империей, вернее единовластие. Он хотел властвовать один. А для чего? Для того чтобы изменить империю. Марк Флавий прав, все пороки империи расползаются из её столицы, именно поэтому он идёт на Рим. Константин налил себе немного разбавленного вина и продолжил свои размышления.

Константин вспомнил изречение императора Трояна, он был первым в истории Рима, императором из провинции: «Я хочу быть таким императором, какого сам себе желал, если бы был подданным». При нём Римская империя максимально расширила свои границы, был создан фонд помощи бедным, запрещены любые доносительства, он обязал сенаторов вкладывать личные средства в развитие провинций, в империи наступил период бурного строительства и строгого соблюдения законности. Все последующие императоры уже не занимались расширением владений империи, а лишь охраной границ и обустройством внутренней жизни.

Для удержания покорённых народов Рим проникается идеей общечеловеческого разума и справедливости. В римской империи одухотворяется значение Рима и идея римского владычества. Римляне времён республики не нуждались в оправдании своих завоеваний. Ещё Ливий находит совершенно естественным, чтобы народ, происходящий от Марса, покорял себе другие народы, и приглашает последних покорно сносить римскую власть, но уже при Августе великий поэт Вергилий, напоминает своим согражданам, что у их назначения — владычествовать над народами, есть моральная составляющая — водворять мир и щадить покорённых.

Идея римского мира (paxromana) становится с этих пор девизом римского владычества. Её возвеличивает Плиний, её прославляет Плутарх, называя Рим «якорем, который навсегда приютил в гавани мир, долго обуреваемый и блуждавший без кормчего». Сравнивая власть Рима с цементом, греческий моралист видит значение Рима в том, что он организовал общечеловеческое общество среди ожесточённой борьбы людей и народов, но значение Рима вскоре поднялось ещё выше. Устанавливая среди народов мир, Рим призывал их к гражданскому порядку и благам цивилизации, предоставляя им широкий простор и не насилуя их индивидуальности. Он властвовал, по словам поэта, «не оружием только, а законами». Мало того, он призывал постепенно все народы к участию во власти. Высшая похвала римлян и достойная оценка их лучшего императора заключается в словах, с которыми греческий оратор Аристид, обратился к Марку Аврелию и его товарищу Веру: «При вас все для всех открыто. Всякий, кто достоин магистратуры или общественного доверия, перестаёт считаться иностранцем. Имя римлянина перестало быть принадлежностью одного города, но стало достоянием человеческого рода. Вы установили управление миром по подобию строя одной семьи». Поэтому в Римской империи появляется представление о Риме, как общем отечестве. Замечательно, что эту идею вносят в Рим выходцы из Испании, давшей Риму и лучших императоров. Уже Сенека, воспитатель Нерона и во время его малолетства правитель империи, восклицает: «Рим — как бы наше общее отечество». Рим создал единое отечество многим народам, римская власть стала благом для покорённых народов против их воли. Рим превратил мир в стройную общину и не только владычествовал, но, что важнее, был достоин владычества. Рим поверг побеждённых в братские оковы и стал общим отечеством. С тех пор, как маленькая община на берегах Тибра разрослась во вселенскую общину, с тех пор, как расширяется и одухотворяется идея Рима и римский патриотизм принимает моральный и культурный характер, — любовь к Риму становится любовью к роду человеческому и связующим его идеалом. Задача соратников Ромула, отнимавших у соседей, сабинян, их жён и поля, превращается, таким образом, в мирную общечеловеческую задачу. В области идеалов и принципов, провозглашённых поэтами и философами, Рим достиг высшего своего развития и стал образцом для последующих поколений и народов, и связывали они это с периодом правления императоров Трояна и Марка Аврелия — императора философа, который говорил:

«Время человеческой жизни — миг, её сущность — вечное течение, ощущение смутно, строение всего тела бренно, душа неустойчива, судьба загадочна, слава недостоверна. Одним словом, всё относящееся к телу подобно потоку, относящееся к душе — сновидению и дыму. Жизнь — борьба и странствие по чужбине, посмертная слава — забвение. Но что же может вывести на путь? Ничто, кроме философии».

Константин улыбнулся этой мысли и отпил ещё несколько глотков вина. Внутри каждого человека есть всегда то, что заставляет его поступать в жизни тем или иным образом, эти поступки становятся его образом для окружающих и остаются в памяти людей. Все мы смертны, простой человек и император, у всех свой путь, своё предназначение. Совершенно не важно, кем ты родился, важно, кем ты стал, что ты сделал. Люди запомнят тебя по твоим свершениям. Император Коммод был сыном Марка Аврелия, Нерона воспитывал великий Сенека, ну и конечно Калигула, их ужасные деяния потомки никогда не забудут. Такая волнообразность свершений римских императоров с недавних пор стала предметом его размышлений. Было понятно, что в современном быстро меняющемся мире для императорской власти была необходима новая мощная платформа. Тетрархия Диоклетиана для этого не подходила или была неким временным сооружением для наведения порядка в империи, теперь империя нуждалась в общей объединяющей идее, одинаково принятой и властью, и теми многочисленными народами, находящимися под этой властью. И самое главное, эта идея, чтобы обеспечить преемственность, должна связать и всех последующих правителей империи во времени. Конечно, такой идеей могло стать христианство, которое очень хорошо сочеталось с идеей «римского мира».

Константин стал прохаживаться по кабинету. Христианство ещё не получило достаточного распространения в империи, особенно в западной части, но однако его испанские, британские и конечно галльские легионы в большей своей части состояли их христиан. По докладам префектов соответствующих провинций эти солдаты вызвались в поход добровольно. Христианство распространялось и приобретало вес в первую очередь в городах. Его идеи, прозвучавшие впервые в суматохе морских торговых центров, набирали силу в тех городах, где пытливый дух греков оказывал на римлян самое большое влияние. Христианство не было религией земледельцев, хотя в нём присутствовали отдельные элементы, которые со временем сделают его привлекательным и для сельского населения. На данном этапе новая религия вербовала себе сторонников из среды ремесленников и торговцев, которые знали цену деньгам и разбирались в законах торговой жизни. В определённом смысле законы и заповеди христианства были лишь нормами жизни развитого общества, подкреплёнными более совершенной теологией, за которой стоял авторитет бессмертного и милостивого Бога. Ни один государственный деятель, взглянувший на законы христианства под этим углом зрения, не станет преследовать людей, разделяющих подобные идеи. Константин, сев в кресло, вздохнул, понимая, что ещё очень долгое время ему придётся быть в меньшинстве, и тут же вспомнил изречение Марка Аврелия:

«Задача жизни не в том, чтобы быть на стороне большинства, а в том, чтобы жить согласно с внутренним, сознаваемым тобой законом».

Его размышления прервал приход жены,

— Дорогой, извини, что оторвала тебя от размышлений, но уже поздно и я замёрзла, — произнесла она сев на колени к мужу.

— Да, конечно, извини, задумался, — улыбнулся Константин, целуя жену.

Исполнив свой супружеский долг, Константин уснул крепким здоровым сном. Фауста немного повздыхав, пристроилась на его сильном плече, тоже уснула. Она уже привыкла к тому, что муж никогда не будет принадлежать ей полностью, дела империи у него всегда будут стоять на первом месте. Ей снился Рим, ликующие люди, восторженные взгляды и возгласы, обращённые к ней, сидящей на троне в своём дворце.

Рассвет ещё только начал алеть, когда Константин вышел из дворца. Сразу за дверью его ожидала мать. Она перекрестила его, поцеловала в щёку и произнесла: «С Богом сынок, береги себя!». Чуть дальше, возле ступеней его ждала жена. Они обнялись, поцеловав его, Фауста сказала: « Желаю тебе победы, я сразу приеду к тебе в Рим!». Константин улыбнулся, кивнул и стал спускаться по ступеням. Внизу его ждали Колояр, префект претория Галлии Тиберий Гай Луциус, чуть дальше сотня воинов его личной охраны.

— Приветствую вас мой император, — поздоровался первым Тиберий, — ждём вас с победой.

— Тиберий не торопись, я ещё и до Италии не дошёл, — улыбнулся император, пожимая ему руку, — в Галлии ты остаёшься за меня, надеюсь, что всё будет в порядке.

— Можете не сомневаться!

— Хорошо, я сообщу, когда моей семье можно будет приехать в Рим, — кивнул Константин и повернулся к Колояру.

— Колояр, я знаю, что ты обижаешься на меня, поверь, я доверяю тебе самое ценное, что есть у меня, а сотни твоих молодцов для моей личной охраны вполне хватит, да и Марк за мной присмотрит, — улыбаясь, произнёс Константин.

— Я уже всё рассказал Марку, — ответил Колояр, пожимая руку императору.

— Вот и отлично, — Константин запрыгнул в седло, глянул в сторону дворца на свою матушку и жену, вскинул правую руку вверх и пришпорил коня.

Через полчаса Константин подъехал к небольшому холму, на котором верхом на лошади находился Марк со своей охраной. Они поздоровались, и стали вместе наблюдать, как войска выходили из лагеря, строились в колонны и начинали движение на север. Вскоре все восемь легионов вытянулись за горизонт. Марк отметил, что император заменил свои парадные доспехи, на более лёгкие, походные.

— Ну, что Марк пора, — спросил с улыбкой Константин.

— Да, пожалуй, — согласился Марк.

— Ну, тогда с Богом! — не громко произнёс император, пришпорил коня и помчался в голову колонны.

Марк вместе со стражниками помчался за ним, размышляя о сказанных Константином словах. Константин летел, словно на крыльях, было ощущение, что его кто-то несёт над землёй.

Глава III

Колонна армии Константина, состоящая в основном из тяжёлой галльской конницы и лёгкой испанской кавалерии, поднималась по дороге на перевал горы Женевр в Альпах. Марк Флавий ехал рядом с императором во главе колонны. Впереди были только конные дозоры. Оглядывая красивые горные пейзажи, Константин произнёс:

— Ровно пятьсот лет назад по этим местам проходили войска Ганнибала.

— Но тогда здесь не было такой удобной дороги, — ответил Марк, оглядываясь на растянувшиеся войска.

— Вот и я о том же, боевые слоны преодолевали эти горы без всяких дорог, решиться на это, уже был подвиг.

— Если слоны не побоялись переправиться на плотах через быструю Рону, то горы им были уже не страшны, — улыбнулся Марк.

— Да, но всё-таки Ганнибал потерял в снегах Альп половину своих слонов и половину войска, — задумчиво произнёс Константин.

— Это не помешало ему дойти до Рима, — ответил Марк и опять оглянулся.

— Не беспокойся Марк, они встретят нас возле Турина, — произнёс Константин, перехватив взгляд друга, — но скоро должны появиться их разъезды.

— Я смотрю, не сильно ли отстаёт обоз, — улыбнулся Марк, — ну и любуюсь красотой гор.

— Ты прав, здесь очень красиво.

В синей дали на вершинах самых высоких гор лежал снег. Вершины менее высоких соседних гор были покрыты густыми хвойными лесами, ниже росли лиственные деревья, края дороги облюбовали кустарники. Яркое солнце освещало всё это изумрудное буйство. Между тем голова колонны стала спускаться с перевала в долину. В это время прискакал посыльный и сообщил, что передовые дозоры встретили разъезды противника и отогнали их.

— Ну, вот, как я и предполагал, — улыбнулся Константин, затем, увидев впереди небольшой холм, произнёс, — поедем Марк, я расскажу тебе, как мы будем сражаться у Турина, — и устремился к холму. Марк вместе со стражниками последовал за ним.

С холма была хорошо видна вся долина и где-то возле самого горизонта очертания Турина. Стоя на вершине холма, император подробно рассказал Марку план сражения. Константин предположил, что до начала сражения оставалось не более четырёх часов. Затем они спустились к войскам и поскакали в голову колонны.

Через четыре часа передовые дозоры сообщили о появлении тяжёлой конницы Руриция Помпиана. Войска Константина начали строиться в боевые порядки. Как и предполагал император, противник встретил его армию у стен Турина в широком поле. Дело в том, что тяжёлая конница, при всех её преимуществах имеет некоторые тактические недостатки. Она недостаточно маневренна и для сражения ей требуется большое пространство. Поэтому Константин смог предугадать действия противника и правильно организовать боевые порядки своих легионов. Марк стоял рядом с Константином на небольшой возвышенности. Войска уже построились для битвы. В центре сосредоточились тяжёлая конница галльских легионов, которые были вооружены дополнительными палицами, причём в самом центре было сосредоточено два легиона один за другим, и второй стоял в пешем строю. Остальные галльские легионы были растянуты влево и вправо от двух центральных. На флангах была сосредоточена быстрая и лёгкая испанская кавалерия. Ещё один легион лёгкой испанкой конницы стоял за спиной командующего в резерве. На поле появилась тяжёлая азиатская конница противника, поблёскивая своими железными латами на солнце. Она была построена клином. Немного приостановившись, видимо для рекогносцировки клин начал набирать скорость. Вскоре конники противника мчались остриём клином, направленным в центр стоящих войск Константина.

Когда до противника оставалось триста шагов, пеший легион выбежал вперёд и построил две линии черепах в шахматном порядке. Укрывшись щитами со всех сторон, легионеры были неуязвимы для противника. Мчащиеся воины совершенно не ожидали встретить такое препятствие на своём пути, поэтому пытались либо перепрыгнуть черепаху, либо отвернуть, что привело к резкому снижению скорости атаки и скоплению всадников возле черепах. Некоторые всадники, вскочив на черепаху, стали вдруг падать. Великолепно обученные легионеры Константина строили черепахи, таким образом, что выдерживали на своих щитах всадника. Затрубил рог, черепахи рассыпались, из них появились галлы, которые стали крушить палицами, закованных в железо азиатских всадников. Многие из них, лишившись своих лошадей, пытались сражаться в пешем строю. Но опытные галлы уже поймали кураж и были непобедимы. Опять прозвучал рог, и все пешие галлы бегом вернулись назад. Пробежав сквозь строй своих конных товарищей, они сели на своих лошадей и опять были готовы к бою. Как только последний пеший галл покинул поле боя, в остановившихся воинов Руриция Помпиана полетели копья конных галлов, нанося существенный урон противнику. Все эти, очень быстрые и слаженные действия легионеров Константина привели в замешательство противника. Центр войск Руриция Помпиана дрогнул и стал пятиться. Их стал крушить второй центральный легион галлов. Фланги армии Константина тоже вступили в сражение. И там галлы, метнув свои копья в противника, начали крушить воинов Руриция Помпиана своими палицами. Как крыльями огибая противника с флангов, лёгкая кавалерия Константина врезалась в отступающие колонны азиатов.

Император с улыбкой наблюдал, как его доблестные легионы громили противника. Марк стоял с ним рядом, ожидая его приказа, переминался с ноги на ногу. Сам вид сражения, его звуки, вызывали у него некоторый зуд в ладонях. Нет, Марк Флавий не был кровожадным, но он был солдатом, и если ему сегодня предстояло вступить в бой, то пусть это случится быстрее. Наконец Константин произнёс:

— Марк, возьми резервный испанский легион, обойди наши войска слева за строем и на полном скаку ударь им в тыл, вон там, — император показал рукой направление атаки.

— Я всё понял, — улыбнулся Марк, запрыгнул седло, умчался вместе со своими стражниками.

Константин с улыбкой наблюдал, как его легионы теснят противника. С помощью железной дисциплины и удачных манёвров своей армии он смог свести на нет все количественные и качественные преимущества тяжёлой азиатской конницы. Увидев, как Лёгкая испанская кавалерия во главе с Марком ударила в тыл уже отступающему противнику, Константин спустился вниз к своему легиону, который первый в пешем строю вступил в сражение. Построив его клином и встав во главе, император махнул рукой, всадники начали движение за своим командующим в сторону сражавшихся войск. Набрав скорость, Константин опять махнул рукой, затрубил рог, по этой команде его войска расступились, и противник увидел летящую на него лаву свирепых галлов во главе с римским императором.

Испанский легион под командой Марка, промчавшись позади своих войск, ударил по отступавшим войскам противника. Увидев перед собой свежие силы, противник побежал в сторону Турина, но жители закрыли ворота города, что вызвало ещё большую панику. Марк решил не преследовать убегающих воинов противника, а закрыть своим испанским легионом мешок, в котором оказался противник. Через два часа всё было кончено, хвалёная азиатская, тяжёлая конница Руриция Помпиана была разгромлена у ворот Турина. Константин встретился с Марком на поле боя. На их доспехах были следы ударов мечей и крови противника. Солнце уже зацепилось за горизонт, начинало темнеть. Марк рассказал Константину о закрытых воротах Турина. Константин улыбнулся и, оглянувшись на поле усеянное телами противника, произнёс:

— Дело сделано, надо обговорить условия сдачи Турина.

— Мы не будем входить в город? — спросил Марк.

— Нет, мы немедленно отправляемся в Медиолан, пока они там не опомнились, — усмехнулся Константин.

Турин сдался на милость победителю. Император Константин обязал жителей города провести захоронение убитых в сражении, его войска пополнили запасы воды и пищи и направились в сторону Медиолана.

Жители Медиолана ещё видели самые сладкие утренние сны, когда у его ворот появились легионы императора Константина. Ворота были открыты и возле них стояли члены городского совета. Медиолан сдавался на милость победителю. Константин не стал вводить свои войска в город. Легионы расположились у стен Медиолана, а император с ближайшим окружением и стражей проследовал во дворец, резиденцию римских цезарей и августов западной части империи.

Константин уже пообедал в императорском дворце, когда в Риме стало известно о разгроме хвалёной азиатской конницы, падении Турина и Медиолана. После обеда Константин принял у себя главу городского совета, предъявил ему подлинник указа Галерия о веротерпимости по отношению к христианам. Прочитав его, тот согласился, что данный указ является обязательным для исполнения на всей территории Римской империи. В тот же день копии указа были отосланы во все города северной Италии.

Максенций был в бешенстве. Он ходил по кабинету, размахивал руками и орал:

— Тридцать тысяч закованных в железо всадников были разгромлены в течении нескольких часов, как это возможно? Как это возможно, кто мне может сказать? Что у Константина было сто тысяч воинов?

— Успокойся, мы пока точно не знаем потери возле Турина, — пытался его урезонить Нумерий.

— Турин закрыл ворота перед моими войсками, а потом сдался Константину! — не унимался Максенций.

— Не всё ещё потеряно, Руриций Помпиан стоит с войсками в крепости Верона. Эту крепость Константину никогда не взять, — произнёс Нумерий.

— А зачем ему её брать, он теперь может сразу идти на Рим, — истерично закричал Максенций, — и через три дня он будет здесь.

— Константин не пойдёт на Рим пока не возьмёт Верону, он не так глуп, чтобы оставлять у себя в тылу Руриция Помпиана, — ухмыльнувшись, сказал Нумерий.

— Наверное, ты прав, — подумав, сказал Максенций, — но всё равно надо сходить к чревовещателям, они мне всегда всё точно предсказывают.

— Сходи, конечно, — улыбнулся Нумерий.

— А ты не улыбайся, думаешь, тебя Константин пощадит?

— Слушай, ты же правитель Рима, с тобой весь римский народ, вся преторианская гвардия, гарнизон, у тебя тысяч восемьдесят воинов наберётся. Если надо можно набрать ещё тысяч тридцать войска, у тебя нет причин для беспокойства, даже Ганнибал не смог взять Рим.

— Ты прав, надо набрать ещё войска, — нервно произнёс Максенций, и крикнул охране, — вызовите ко мне префекта Себастьяна!

— Дорогое это удовольствие быть императором, — глядя в глаза Максенцию, произнёс Нумерий.

— Да, не дёшево мне армия обходится!

— У тебя есть свой монетный двор, так что проблем быть не должно.

— А где столько золота взять, ты же мне своего не дашь?

— Да у меня-то, откуда, — улыбнулся Нумерий.

— У тебя золота больше чем у меня, — усмехнулся Максенций.

— У меня наличности нет, все средства в деле, ты же знаешь, — улыбаясь, солгал Нумерий, вот уже целый год, переводивший все свободные средства в золотые солиды Константина.

— Твоя империя побольше моей будет!

— Да какая империя, одна торговля!

— Зато по всему Mare Nostrum (Наше Море — римское название Средиземного моря).

— Ты прав, торговля не знает границ, — усмехнулся Нумерий.

— Вот я и говорю, мои владения имеют гораздо меньшие границы, чем твои, — возвращаясь к грустной реальности, произнёс Максенций, увидев префекта преторианцев Себастьяна.

Нумерий не вступал в разговор императора и командира его гвардии, он просто слушал и наблюдал. Максенций приказал Себастьяну срочно набрать ещё тридцать тысяч легионеров в свои войска. На что Себастьян ему резонно заметил, что на это потребуется не меньше месяца. Император сообщил ему, что месяца у них нет, и в его глазах Нумерий увидел страх. Далее Максенций начал кричать, что уже через неделю армия Константина может появиться у ворот Рима. Себастьян всё равно оставался спокойным, поэтому Нумерий решил кое-что предпринять.

На следующий день в разных местах города жители Рима начали открыто вступать в конфликты с преторианцами. Всё это происходило в основном на рынках, собираясь группами, по пять десять человек, выкрикивая различные проклятия, они забрасывали гвардейцев гнилыми овощами. Преторианцы, вынуждены были ретироваться. На следующий день повторилось то же самое, но в этот раз преторианцы не стали отступать и в возникшей потасовке было убито двое жителей Рима. Это вызвало возмущение по всему городу, люди вышли на улицу и требовали расследования убийства от властей. Преторианцы быстро и достаточно жёстко подавили народное возмущение. Вечером Максенций выслушав доклад префекта преторианцев Себастьяна, обратил его внимание на то, что впредь его солдатам не следует появляться в общественных местах в одиночном порядке. Для сохранения общественного спокойствия были удвоены ночные и дневные преторианские патрули. Это почему-то вызвало достаточно негативную реакцию у сенаторов и жителей Рима.

Константин дал отдохнуть своим легионам и через три дня выступил из Медиолана в сторону крепости Вероны, которая являлась штаб-квартирой войск Руриция Помпиана. Двигаясь на северо-восток, Константин повернул на юго-восток возле Бергамо. Вскоре войска Константина встретили конные дозоры врага, которые отступили к Вероне. Крепость Верона была построена в излучине реки, и подойти к ней можно было только с одной стороны. Мост соединял крепость с Венецией, расположившейся на противоположном берегу. У Вероны, река Адидже протекает в узком ущелье. Даже галлы легионов Константина сначала не осмеливались переходить эту быструю и опасную реку. Однако другого выхода не было, и войска, переправившись, отрезали Верону от окружающего мира. Константин, осматривая стены крепости, мрачно сказал Марку:

— На этих стенах мы потеряем много времени и самое главное много солдат.

— Что ты намерен делать?

— Пока не знаю, — усмехнулся император, — надо заставить Руриций пойти на прорыв.

— Значит осада? — спросил Марк.

— Уж лучше потерять время, чем людей.

— Согласен, — улыбнулся Марк.

Тем временем легионы Константина расположились вокруг крепости, взяв её сухопутную часть в плотную блокаду. Легионеры сразу стали готовить к работе катапульты. Через два часа на головы защитников полетели тяжёлые камни и горшки с греческим огнём. Так же с помощью метательных машин «скорпионов», крепость стали обстреливать большими горящими стрелами. В крепости начались пожары. С наступлением темноты к стенам крепости подъезжало несколько сотен галльских лучников, которые выпускали множество горящих стрел, оказывая психологическое давление на защитников крепости. Так продолжалось трое суток и нервы веронцев не выдержали. В третью ночь, сразу после того, как галльские лучники возвратились в лагерь после ночного обстрела, ворота крепости открылись, и войска Константина атаковала конница защитников Вероны. Это были уцелевшие конники тяжёлой азиатской кавалерии. Хотя атака была произведена достаточно неожиданно, она была отбита, но часть конницы прорвалась и вместе с ней, как оказалось, префект Руриций Помпиан. Об этом рассказали захваченные в плен веронцы. Так же они сообщили, что в крепости продуктов осталось ещё на две недели, обстрелы катапультами уничтожают дома горожан и среди защитников зреет недовольство, теперь все надеются на войска, которые должен собрать префект. Узнав об этом, Константин сразу приказал усилить обстрел крепости. Так же были разосланы многочисленные дозоры, особенно в восточном направлении в сторону провинций Венетия и Истрия, именно туда направился Руриций Помпиан.

Нумерий наблюдал за Максенцием, который нервно ходил по кабинету. Это была ещё не паника, но страх свозил в его походке, в голосе и во взгляде.

— Я верю в Руриция, он сможет собрать необходимые войска, разблокировать Верону и остановить Константина, — произнёс Максенций, остановившись возле стола с картой Италии, — он же главнокомандующий войсками региона Х, в провинциях Венетия и Истрия, можно набрать новые легионы.

— Войска-то набрать можно, но вот в остальном, Сенат сомневается, — ухмыльнулся Нумерий.

— А меня не интересует мнение Сената!

— Это ты зря, мнение Сената, это мнение народа.

— Ну и что там говорит народ, — нервно спросил Максенций.

— Народ не хочет, чтобы их дома жгли греческим огнём, народ не хочет, чтобы в их дом пришла война!

— Так ведь это не я иду на Рим с войной!

— Народ считает, что Константин не Ганнибал, он такой же римский император, как и ты!

— Что ты хочешь этим сказать? — опять нервно спросил Максенций.

— Это не я, это народ так думает.

— Хорошо, хорошо, а ты сам-то что думаешь?

Нумерий внимательно посмотрел в глаза Максенцию и ответил:

— Во всяком случае, римляне не будут пугать друг друга и своих детей фразой Constantinus adportam (Константин у ворот — перефразировка знаменитой фразы «Ганнибал у ворот» — прим. автора).

— Что же мне делать? — опустив голову, спросил Максенций.

— У Константина в три раза меньше войск, чем было у Ганнибала, поэтому он никогда не решится на штурм Рима, но он не разоряет Италию, его войска не грабят покорившиеся ему города, — с учтивым сочувствием говорил Нумерий.

— К чему ты мне это говоришь?

— К тому, что если ты захочешь отсидеться за крепкими стенами Рима, то можешь получить восстание народа против себя внутри города, — продолжал по отечески наставлять Максенция сенатор, — у тебя войска в два раза больше чем у Константина, с тобой твоя гвардия, а после того, как он поступил со своими гвардейцами, преторианцы буду сражаться за собственную шкуру, до последнего вздоха.

— Я подумаю, — упавшим голосом произнёс Максенций.

— В любом случае надо подождать, чем закончится осада Вероны, — улыбнулся Нумерий.

Он не стал говорить ему о том, что римляне считают Максенция самозванцем и деспотом, что в Сенате у него уже не осталось друзей и даже сочувствующих, что народ ждёт Константина, как своего освободителя.

Через десять дней дозоры сообщили Константину о продвижении в сторону Вероны тридцатитысячного войска под командованием Руриция Помпиана. Император решил двинуться навстречу ему силами трёх галльских легионов. Все остальные войска он оставил под командованием Марка Флавия для продолжения осады. Константин встретил армию противника в двадцати милях на юго-восток от Венеции. Сначала Руриций отказался принять бой, поскольку намеревался силами своего войска совершать вылазки и постепенно изматывать армию, осаждавшую Верону. Константин решил навязать ему сражение, чтобы вовлечь Руриция в битву, он велел своим войскам построиться как можно теснее. Его план сработал, к вечеру Руриций решил сражаться. Когда войско Руриция продвинулось достаточно далеко и уже не могло повернуть назад, Константин приказал флангам задних рядов наступать. Опытная кавалерия галлов очень быстро взяла противника в кольце и сдавила смертельными клещами. Битва, начавшаяся на закате, длилась всю ночь. Когда начало светать, поле битвы было усеяно телами итальянцев. Погиб и сам Руриций Помпиан. Утром к воротам Вероны пленённые галлами солдаты подкатили телегу с телом своего командующего. Верона сдалась на милость победителю. Путь на Рим был открыт.

Претор Клавдий Валерий разбирал бумаги от судей, когда к нему в кабинет зашёл префект Рима Гай Цейоний Руфий Волузиан. Клавдий давно был знаком с нынешним градоначальником, он хорошо знал своё дело, добросовестно выполнял свои обязанности, которых у него было масса, никогда не кичился своим знатным происхождением, был со всеми подчинёнными требователен и сдержанно приветлив.

— Приветствую тебя Клавдий, — улыбаясь, поздоровался Гай Руфий.

— И вам хорошего дня, — ответил претор с улыбкой, пожав руку префекта.

— Как у тебя дела?

— Да всё то же самое, рутина, суды работают в обычном режиме, хотя в последнее время нет судебных разбирательств в отношении христиан.

— С чем это связано, как ты думаешь?

— Думаю, что тут имеет место два главных аспекта, первое — христиане стали вести себя более осмотрительно, и второе — люди стали относиться к ним с большим сочувствием.

— Возможно, ты прав, в любом случае закон одинаков для всех, — серьёзно произнёс Гай Руфий, — даже для императорской гвардии.

— Странно, но в последнее время в суды на них заявлений тоже не поступало, — ответил Клавдий.

— Ничего странного, сейчас они озабочены действиями Константина на севере Италии, поэтому и притихли, ничего хорошего они от него не ждут.

— Ты думаешь, что Константин пойдёт на Рим?

— Конечно, какой смысл тогда было переходить Альпы, покорять Турин, Медиолан и осаждать Верону, всё это борьба за власть и с точки зрения римского права Константин, в отличие от Максенция, является законным императором.

— Но ведь это народ Рима призвал Максенция на власть, — возразил Клавдий.

Гай Руфий задумался. Клавдий уважительно молчал. Через несколько минут префект Рима произнёс:

— Народ может себе позволить поступать в соответствии со своими древними нравами и обычаями, которые являются источниками римского права, но только в тех случаях, в которых мы не пользуемся писаными законами.

— Но назначение Максенция императором утвердил Сенат, — возразил Клавдий.

— Да, но на совещании в Карнунте он был объявлен узурпатором!

— Таким образом, мы имеем правовую коллизию, которую в принципе можно было бы разрешить в суде, — усмехнулся Клавдий.

— Ты представляешь, насколько бы люди жили счастливей, если бы все претенденты на титул императора решали свои споры в суде, а не в сражениях, — грустно произнёс префект Рима.

— Константин является законным императором, но думаю, что он не будет обращаться в суд, — задумчиво произнёс Клавдий.

— Вот именно, — вздохнул Гай Руфий, — мне почему-то кажется, что у него хватит ума и выдержки не штурмовать Рим, во всяком случае, до сих пор, он старался действовать в соответствии с римскими законами и традициями.

— Будем надеяться, — улыбнулся Клавдий.

— Да, чуть не забыл, ты знаешь, что Константин назначил твоего друга Марка Флавия своим Первым трибуном и он сейчас с ним.

— Марк Флавий стал генералом, очень рад, — улыбнулся Клавдий.

— Возможно, вы скоро встретитесь здесь в Риме, — улыбнулся Гай Руфий, вставая, — ладно, пойду, сегодня много работы, впрочем, как и всегда.

Вечером, придя с работы, Клавдий за ужином рассказывал о Марке Флавии своей жене Лукреции:

— Марк Флавий стал генералом и с войском Константина наверно уже движется на Рим.

— Говори тише, дети спят, — улыбнулась Лукреция, — я даже не знаю, как мне к этой новости отнестись.

— Ты знаешь, я очень рад за него, Марк отличный друг и очень хороший человек.

— Я знаю, но меня с ним связывают только общие приятные воспоминания и больше ничего, хотя нет, его библиотека, которую я обещала ему сохранить.

— Лукреция ты забыла, Аврелий его сын.

— Нет, любимый, Аврелий наш сын, твой и мой, — произнесла Лукреция, обнимая мужа.

— Я люблю тебя, — прошептал Клавдий, целуя свою жену.

— И я люблю тебя!

Позже в спальне, когда они уже нежились после бурной страсти Лукреция, лёжа на груди у мужа, сказала:

— Ты знаешь, женщины конечно помнят своих любовников телом, но только до того момента, пока в их жизни не появляется мужчина, который полностью заполняет их душу и тогда, эта память исчезает, потому что душа сильнее тела.

— Милая, я тоже люблю тебя всей душой и телом, у меня такое ощущение, что они во мне слились во что-то единое целое. На работе я летаю, делаю массу дел и жду вечера. Дома я целую тебя, занимаюсь с Аврелием, играюсь с Оливией и жду ночи, чтобы обнять тебя, я счастлив, спасибо тебе. Он нежно поцеловал её волосы, она чмокнула его куда-то в грудь, обнявшись, они крепко уснули.

Константин проявил милость и не стал причинять вред крепости Верона и её защитникам. Приняв покорность от Вероны и Венеции, Константин отвёл свои войска на десять миль от города для пополнения запасов и отдыха легионов. Утром следующего дня Константин беседовал в своей палатке с Марком Флавием, когда ему сообщили о прибытии к воротам лагеря тысячи легионеров из Медиолана, которые хотят вступить в его армию.

— Это, что-то новое, пойдём, посмотрим Марк, — удивлённо произнёс Константин.

— Давай сначала решим, что мы будем с ними делать.

— Ладно, согласен, и что мы будем с ними делать?

— Вот смотри, я не успел тебе доложить, это сведения о потерях со всех легионов, — Марк придвинул императору листок бумаги.

— Потери в каждом легионе не очень велики, но в сумме получается больше трёх тысяч.

— Думаю, что есть смысл сначала пополнить легионы из вновь прибывших воинов, — улыбнулся Марк.

Немного подумав, Константин кивнул:

— Ты прав, мы только пополним свои легионы, мне необходимы маневренные и понимающих мои команды войска, новых легионов набирать не будем!

В сопровождении охраны Константин и Марк подъехали к воротам лагеря. Там их ожидал строй кавалерии во главе, которой был седой префект. Он назвал своё имя, Амплий Валерий, и затем произнёс:

— Мы приветствуем тебя император Константин, мы — это римские граждане и жители италийских городов Турина и Медиолана! Половина из нас христиане, но есть и те, кто ненавидит Максенция и по другим причинам! Мы хотим пойти с тобой на Рим, чтобы свергнуть власть тирана и вернуть на нашу землю спокойствие и процветание! Мы не наёмники и просим зачислить нас добровольно в твоё доблестное войско!

Константин торжественно ответил:

— Я с пониманием отношусь к пожеланию жителей Италии и с удовольствием приму вас в свои легионы. Мы вместе освободим Рим от того, кто бросает людей на съедение диким животным только за то, что они верят в другого Бога.

После этого он в сопровождении префекта объехал строй. Воины без команды стали стучать мечами в свои щиты. Сразу после этого Марк занялся зачислением добровольцев в легионы. В течение трёх последующих дней Константин восполнил свои легионы до штатной численности италийскими добровольцами. В основном это были христиане, которые считали именно Константина своим императором. Марк Флавий получил указание от императора поставить всех вновь прибывших воинов на денежное довольствие наравне со всеми остальными легионерами. Через неделю армия Константина двинулась на юг Италии. По пути следования войск, вдоль дорог очень часто стояли люди, которые крестились сами и провожали крестом проходящие легионы. Константин был задумчив и неразговорчив.

Разгром войск Руриция Помпиана на севере Италии и его собственная гибель ввергли в растерянность офицеров Максенция. Скорость, с которой продвигалась армия Константина, их поразила. Офицеры Максенция колебались, никто не жаждал первым признать тот факт, что их переиграли и перехитрили. Сенатор Нумерий взял на себя обязанность известить Максенция о реальном положении дел. Максенций был в ярости. Он ходил по кабинету и кричал:

— За что я плачу им деньги, они проигрывают сражения противнику, у которого в два, в три раза меньше войск? Он идёт на Рим! Надо что-то делать!

— Успокойся, надо хорошенько подумать, что мы можем предпринять, — с ухмылкой произнёс Нумерий.

— Что, что мы можем предпринять? Я закроюсь в городе, даже Ганнибал не смог взять Рим! — продолжал орать Максенций.

— У тебя не будет такой поддержки римского народа, как у диктатора Фабия Максима.

— Почему? — спросил удивлённо император.

— Потому что народ не считает Константина разрушителем Римской империи.

— А кем же он его считает?

— Он считает его твоим соперником в борьбе за власть, только и всего, — ответил Нумерий.

Максенций внезапно успокоился и задумчиво остановился возле стола с картой.

— Константин пойдёт на Рим по самому кроткому пути, по Фламиниевой дороге, — произнёс он, — он обязательно пойдёт по этой дороге.

— Ты стал интересоваться военной тактикой, — спросил, улыбаясь Нумерий.

— Это мне мои вояки рассказали, — ухмыльнулся Максенций.

— Что они ещё тебе рассказали?

— Ты прав, Константина надо встретить за пределами Рима, и ждать мы его будем вот здесь!

Нумерий подошёл к столу и увидел, что Максенций показывает на Мульвийский мост через Тибр у Красных скал.

— Ты намерен стать у него на пути?

— Да именно так, я уже дал команду выдвинуться туда войскам, а чтобы предотвратить его попытку с хода переправиться через Тибр я приказал разрушить один пролёт Мульвийского моста!

— Ты думаешь, это поможет?

— Константин почти всегда воюет флангами, атакуя одним из флангов, он стремится прорвать оборону и выйти на заданный рубеж, а в данном случае, разрушенный мост заставит его сражаться с моей гвардией, — произнёс Максенций, затем отошёл от стола и продолжил, — и тогда мы ещё посмотрим кто из нас победитель!

— Возможно, ты прав, — задумчиво произнёс Нумерий, — а как же без моста?

— Я уже дал команду построить временный мост ниже по течению, — явно любуясь собой, сказал Максенций.

— Другими словами, ты готов встретиться с Константином?

— А что у меня есть какой-то другой выход?

— Пожалуй, другого выхода у тебя нет, а что говорят твои оракулы?

— Пока ничего внятного я от них не добился, — уныло ответил Максенций.

— Мне кажется, что всё будет хорошо, — улыбнулся Нумерий, собираясь уходить.

— Пойду к ним, может быть, что-то прояснилось, — кивнул ему Максенций на прощание.

Константина продолжал вести свои легионы по дороге до самого моря, к городу Аримин не доходя шестьдесят миль Болоньи, он двинулся вдоль берега к Фану, что составило ещё примерно двадцать семь миль. Свернув там, на юго-запад, Константин оказался на знаменитой Фламиниевой дороге, которая вела прямо в Рим. Уже вечерело, войскам нужен был отдых, и Марк, с молчаливого согласия императора, отправил вперёд несколько центурионов выбрать место для лагеря. Небо было покрыто тучами. Внезапно в разрыве облаков показалось солнце. Прошло мгновение, и в небе сформировался огромный яркий крест, в котором светило солнце. Это явление настолько поразило всех, что войска остановились. Многие, очень многие легионеры стали креститься. Константин и Марк смотрели на это действо с изумлением и восхищением. Внезапно Константин тоже перекрестился, как это делали его легионеры, некоторые из них это увидели. Через несколько минут облака сомкнулись и крест исчез. Войска, под впечатлением увиденного продолжили свой путь. Пройдя не более десяти миль, Константин остановил свою армию на отдых. Марк видел, что Константин по-прежнему оставался задумчивым. Он не стал его беспокоить и сам решал все мелкие вопросы присущие постройке боевого лагеря. Когда лагерь был готов, император дал команду войскам отдыхать весь следующий день и молча удалился в свою палатку. Обходя лагерь, Марк слышал, как легионеры живо обсуждают увиденное явление. Все солдаты сошлись на том, что это было послание небес для них, но вот его значение было им не понятно. Проверив караулы, Марк пошёл в свою палатку. В палатке императора, которая стояла рядом, было тихо и Первый трибун отправился к себе отдохнуть перед сражением. До стен Рима осталось половина дневного перехода.

Марк проснулся ещё до восхода солнца. Он отлично выспался, ему снилась Скора. Она улыбалась и шептала: «Марк, мы ждём тебя, ты вернёшься, ты победишь!». Марк умылся, оделся и вышел из палатки. Утренняя прохлада бодрила его. Птицы уже начинали свой дневной гомон. До побудки оставалось не более получаса. Марк увидел, что вход в палатку императора был приоткрыт, значит, Константин уже не спал, и Марк решил зайти к своему другу. Внутри палатки императора горел светильник, Константин сидел за столом и что-то рисовал.

— А, Марк, доброе утро, заходи, я уже часа два не сплю, — улыбнулся Константин.

— Доброе утро, рад, что у тебя сегодня хорошее настроение, — произнёс Марк, пожав протянутую руку.

— Мне сегодня приснился сон, а может быть это был вовсе и не сон, который я пытаюсь теперь нарисовать, посмотри вначале, что у меня получилось, а потом я постараюсь тебе всё объяснить.

Марк внимательно посмотрел на Константина. Он заметил в глазах императора блеск, которого никогда раньше не замечал. На листе был начертан рисунок, состоящий из двух греческих букв Х и Р, наложенных друг на друга.

— Что это значит? — спросил Марк.

— Ты же видел вчера крест, начертанный на небесах?

— Его видели все, вечером я слышал разговоры легионеров о том, что это был знак, только непонятно какой!

— Марк, сегодня ночью ко мне явился Бог, он явил мне новый лабарум с этими буквами и сказал: «In hoc signo vinces!».

— К тебе явился Христос и сказал: «С этим победишь!»?

— Думаю, что это был он! — серьёзно ответил Константин.

Марк внимательно посмотрел на императора. Константин тоже смотрел ему в глаза.

— Марк, всю свою жизнь я был язычником и поклонялся Солнцу, потом я стал внимательно читать книгу Тита Лукреция Кара «О природе вещей» и изучать христианство, и в мою душу закрались сомнения, но кому есть дело до моих сомнений? — Константин задумался. Марк тоже почтительно молчал, вспомнив о том, как его друг воскликнул в Арелате: «С Богом!». Через несколько мгновений Константин продолжил:

— Я веду свои войска на Рим, мои легионы самые сильные в мире. Они преданы мне и умрут за меня, но я хочу, чтобы они шли в смертельное сражение ещё и за свою веру, это придаст им сил.

— Я понимаю тебя, но что конкретно ты хочешь сделать?

— Я хочу реализовать послание Бога!

— Каким же образом ты хочешь рассказать воинам свой сон?

— Мои легионы состоят из ветеранов, я хочу заменить их вексиллумы на новый лабарум, рисунок ты видишь на столе, — твёрдо сказал Константин.

— Ты хочешь, чтобы каждая центурия шла в бой под знаком Христа?

— Да именно так, легионные аквилы мы менять не будем, пусть мои легионные орлы войдут в Рим!

— Командирам легионов ты сам сообщишь о своём решении?

— Да, собери их в своей палатке через полчаса.

— Хорошо, — улыбнулся Марк и вышел. В лагере в это время сыграли побудку.

Когда легаты легионов собрались в штабной палатке, Константин сказал им всего несколько фраз:

— Завтра нам предстоит самая трудная битва, мы впервые будем сражаться с преторианской гвардией. Вчера мы все видели в небе крест, я думаю, что это был знак свыше. Я хочу, чтобы мои доблестные легионы в этой битве не потеряли друг друга и шли в бой под этим знаком. Марк Флавий всё объяснит вам.

Константин внимательно посмотрел на своих легатов, он нисколько не сомневался, что его правильно поймут, поэтому кивнул Марку и вышел из палатки. Константин прошёлся по лагерю и через полчаса вернулся к себе. В палатке его ожидал Марк, легаты ушли выполнять приказ императора.

— Я не стал им говорить о твоём сне и сделал акцент на том, что новые лабарумы помогут отличать в бою свои центурии от центурий противника, — улыбаясь, произнёс Марк.

— Ты всё правильно сделал, — задумчиво произнёс Константин.

— Что тебя гложет?

— Если Максенций останется в Риме, нас может постигнуть участь Ганнибала.

— Не думай об этом, Ганнибал нёс Риму беды и разрушения, ты же идёшь освобождать римский народ от тирана.

— Это всё может остаться лишь высокими словами, если моим легионам придётся осаждать Рим и причинять ему разрушения, — произнёс Константин.

— Будем надеяться, что Максенций не останется в Риме, — тихо произнёс Марк. Он видел, что Константин достаточно сильно озабочен этим фактором, поэтому решил не мешать своему другу. Сославшись на дела, Марк вышел из палатки императора.

Ближе к вечеру в палатку к Марку зашёл префект Амплий Валерий. В руках у него был щит, почему-то завёрнутый в тряпку.

— Приветствую тебя Марк Флавий, — громко поздоровался он.

— Добрый день Амплий Валерий, — улыбнувшись, поздоровался Марк.

— Марк, мы христиане видели вчера знак небес, и мы очень рады тому, что наш император решил идти освобождать Рим от тирана под знаком Христа!

После этих слов он развернул свой щит, на котором белой краской была нанесена монограмма ХР. Марк смотрел на седого префекта и понимал, что теперь легионы Константина становились ещё сильнее, и он спросил:

— Эту монограмму нанесли только христиане?

— Не только, но если сейчас я вынесу свой щит открытым, завтра вся армия будет со знаком Христа.

— Я думаю, что именно это и хотел император, но приказать вам этого он не в силах, — сказал с улыбкой Марк.

— Тогда я пойду, — ответил довольный префект и вышел, открыто неся свой щит.

Вечером Марк увидел, что все легионеры нанесли монограмму на свои щиты. Немного подумав, Марк нанёс монограмму на свой щит. После того как краска высохла, он взял свой щит и зашёл в палатку Константина.

— Легионы нанесли твой сон себе на щиты! — сказал Марк, сидящему за столом императору.

— Как это всё произошло, — удивился Константин.

— Всё просто, — усмехнулся Марк, — ко мне зашёл префект италийский добровольцев Амплий Валерий и показал свой щит с монограммой, христиане решили сражаться не только под знамёнами Христа, но и с его именем на щитах!

— Поразительно, и что было дальше?

— Он сообщил мне, что если император разрешит нанести эту монограмму христианам, то и все остальные легионеры пойдут в сражение с ней, и я разрешил, от твоего имени.

— Марк, ты хоть представляешь, что это значит? — радостно воскликнул Константин.

— Это значит, что за один день твои войска стали сильнее в два раза, а может быть и больше.

— Марк, христианство это религия, которая способна объединять совершенно разных людей в единое целое, — возбуждённо говорил Константин, прохаживаясь по палатке, — я много читал и думал о христианстве, но впервые увидел её в действии. Величие этой религии сопоставимо с величием Рима!

— Тогда я думаю, что тебе тоже стоит нанести свой сон себе на щит, — усмехнулся Марк.

— Конечно, конечно, — произнёс Константин, над чем-то размышляя.

— Я сейчас дам команду, — спросил Марк.

— Нет, я это сделаю своей рукой, — император остановился у стола с картой Рима, — Марк, завтра подъём за два часа до рассвета, — произнёс Константин, о чём-то задумавшись. Марк кивнул и вышел из палатки императора.

Спустя несколько часов легионы выступили из лагеря по Фламиниевой дороге на Рим. Во главе колонны двигался император Константин, на щите которого, как и у всей его армии была монограмма ХР. На рассвете разведчики сообщили Константину сведения, полученные от местных жителей о том, что Мульвийский мост разрушен, а ниже по течению сооружена понтонная переправа. Константин, не останавливая стремительное движение своих войск, сообщил Марку свой план предстоящего сражения.

Максенций проснулся, когда солнце уже поднялось над Форумом, вернее даже не проснулся, а оторвался от влажных от пота простыней. Он заснул перед самым рассветом, ему снились какие-то кошмары. Сегодня должно было произойти то, что, либо прославит его на века, либо погубит. Из-за этой неопределённости Максенций чувствовал себя не в своей тарелке. Всю неделю в городе продолжались волнения. Народ был недоволен присутствием в городе преторианцев. Они собирались возле их казарм и кричали: «Позор!», «Наёмники!», «Уходите в свой лагерь!», как будто кто-то невидимый руководил ими. Даже когда преторианцы ушли из своего лагеря к Мульвийскому мосту, толпа собиралась возле его личной охраны и продолжала кричать, теперь уже: «Уходите за Тибр!». Вчера, возле его дворца, целый день толпа кричала, уже обращаясь к нему: «Максенций! Константин у ворот, иди и сразись с ним, если ты император!». Как всё изменилось за последний месяц, Максенций вздохнул, ему так не хотелось покидать свой уютный дворец.

Послышался какой-то шум, Максенций выглянул в окно балкона, но ничего не увидел. В это время к нему вошёл посыльный со свитком и сказал:

— Вам сообщение!

— Давай!

Он быстро развернул свиток, в нём было написано: «В этот день должен погибнуть враг римлян».

Это было прорицание из Книг Сивилла, но как его понять.

— Что там за шум? — спросил он посыльного.

— Я не знаю, — пожал тот плечами.

Движением руки Максенций отпустил его, а сам задумался над прорицанием. Кто сейчас враг римлян? Если бы я был врагом, то римляне давно бы меня свергли или убили, но этого не произошло! Значит враг не я, а тот, кто стоит у ворот Рима, а у ворот скоро будет Константин! Он враг и он сегодня погибнет! Максенций улыбнулся, его унылость исчезла, в нём стала закипать энергия. Он должен быть там, где сегодня погибнет его враг и враг Рима! Он обязательно должен быть на острие славы, иначе её кто-нибудь перехватит!

Максенций позвал прислугу и стал одевать свои императорские золотые доспехи. Через полчаса он, в полном обмундировании с багряным императорским плащом на плечах, вышел из дворца. Оседлав чёрного скакуна Максенций в сопровождении охраны и под крики толпы: «Слава Риму! Слава императору!» отправился к Мульвийскому мосту.

Со стен Рима за его отъездом наблюдало несколько пар глаз. Нумерий довольно улыбался. Префект Рима Гай Цейоний Руфий Волузиан спросил у своего претора:

— Клавдий, ты не находишь, что ситуация очень похожа на ту, которая сложилась под Турином?

— Я надеюсь, вы не будете закрывать ворота? — ответил Клавдий Валерий.

— Закрыв ворота, туринцы сделали свой выбор, мы же примем любой результат сражения ибо, приняв чью-либо сторону сейчас, мы принесём страдания горожанам и разрушения Риму.

— Вы как всегда правы, — произнёс Клавдий Валерий, с уважением глядя на своего начальника.

Наблюдая за удаляющейся кавалькадой Максенция, префект Рима произнёс:

— Императоры приходят и уходят, Рим вечный город, поэтому я всегда служил, и буду служить только Риму!

Максенций переправился через Тибр по узкому настеленному на лодках мосту и подъехал к своим войскам. В центре стояла его гвардия преторианцы, на правом фланге гарнизонные подразделения и недавно набранная пехота, на левом фланге азиатская конница. Это была внушительная сила, всего около ста тысяч воинов, войска приветствовали своего императора, но как-то без особого восторга. Разведчики донесли о приближении противника. Максенций занял своё место на левом фланге во главе своей азиатской конницы, ну и поближе к понтонной переправе.

В просвете дороги впереди Константин увидел ряды войск противника. Остановив свою колонну прямо на дороге и подождав Марка Флавия, он обмолвился с ним всего парой фраз:

— Марк, как мы и договорились, я с тремя легионами иду на прорыв левого фланга, ты наносишь удар по правому флангу, окружаешь преторианцев и связываешь их, если у меня получится, я прорываю левый, захватываю переправу и на плечах противника врываюсь в Рим!

— Я всё понял, — кивнул Марк.

— Тогда с Богом!

— С Богом Константин!

Константин вынул свой меч и помчался вперёд, следом за ним его тяжёлая галльская конница.

Наконец Максенций увидел кавалерию противника на дороге. Вместо того чтобы остановиться, конница на ходу повернула прямо на его фланг и уже в движении стала перестраиваться в клин. В острие этого клина он увидел крупного всадника в пурпурном плаще. Личная охрана только успела увести Максенция вглубь строя, как эта лавина обрушилась на его войска. В руках атакующих всадников оказались палицы, которыми они весьма искусно стали крушить его азиатскую неповоротливую конницу. Не прошло и получаса, как строй его кавалерии дрогнул, стал рассыпаться, а затем и вовсе стал отступать. Максенцию пришлось подчиниться общему движению массы. Стражники стали отводить его к переправе. Император увидел, что с другого фланга его армии началось массовое отступление гарнизонной пехоты. Все отступающие устремились к понтонной переправе, возникла паника, давка. Уже никто не обращал на императора Максенция внимания, он с трудом добрался до переправы. На самой переправе Максенций оглянулся. Он увидел, что его войска бегут, все, кроме преторианцев. С высоты берега на него смотрел и улыбался тот крупный всадник в пурпурном плаще, видимо это и был император Константин. Внезапно конь под Максенцием оступился и стал падать, вместе с ним в воду полетел и он. Последнее о чём успел подумать император Максенций, было: «Вот и сбылось пророчество!», и воды Тибра сомкнулись над ним.

Константин сразу заметил всадника в тяжёлых дорогих позолоченных доспехах, видимо это был Максенций. Когда его войска сокрушили и обратили в бегство левый фланг противника, он не стал захватывать переправу, а решил помочь Марку Флавию справиться с преторианцами. В это время он опять увидел Максенция на переправе, их взгляды на секунду встретились, затем тот вместе с конём упал в воду. Константин немного подождал, но видимо тяжёлые дорогие доспехи утащили Максенция на дно. Константин повернул своего коня в гущу сражения. К этому времени Марк Флавий обратил в бегство правый фланг противника и замкнул кольцо вокруг отчаянно сражавшихся преторианцев. Несомненно, это были профессионалы высокого класса, находясь в полном окружении, они продолжали умело сражаться, даже не думая сдаваться. Галлам никак не удавалось разорвать их строй. Тогда Константин отвёл свободную от схватки тяжёлую конницу, построил её в клин, затем направил этот клин на большой скорости в гущу противника. По команде его войска расступились, и клин врезался в строй преторианцев. Константину удалось нарушить строй преторианцев, в образовавшиеся разрывы бросились разъярённые галлы и стали крушить преторианцев своими палицами. Однако только к вечеру, устав от сражения и поняв всю безысходность своего положения, преторианцы прекратили сопротивление и сдались. У Мульвийского моста раздался победный клич легионов Константина.

Марк Флавий устало бросил меч в ножны, это была самая трудная битва в его жизни. Он огляделся. Вокруг сидели, порой рядом, победители и побеждённые, устали все. Марк направил своего коня на запад к понтонной переправе, туда, где сражался Константин. Безразличное вечернее солнце освещало ужасные последствия сражения. Объезжая убитых Марк, молча с улыбкой, поднимал руку, отвечая на приветствия живых. Дав немного отдохнуть своим солдатам, центурионы начали подавать команды. У победивших и выживших наступали обычные военные будни. Константина Марк увидел сидящим на берегу Тибра возле переправы, он смотрел на темнеющие вдали холмы, там был Рим.

— Рад тебя видеть Константин, с победой, — произнёс Марк, садясь рядом.

— И тебя с победой, мне уже сообщили, что ты жив, — улыбнулся император.

— Рим большой город, — кивнул Марк на крепостные стены, виднеющиеся на холмах вдали.

— Да, я даже не представлял себе, насколько он велик!

— А что ищут солдаты на берегу? — спросил Марк, кивнув на легионеров бродивших по берегу ниже по течению от переправы.

— Ищут тело Максенция, — ухмыльнулся Константин.

— Как он погиб?

— Упал с моста!

— Где будем разбивать лагерь?

— Марк, возьми с собой воинов и отправляйся в Рим, — Константин внимательно посмотрел в глаза Марку, — сообщи им о гибели Максенция.

— Почему ты не хочешь сделать это сам?

— Я войду в Рим только с головой тирана, — улыбнулся Константин, — прости, наверное, я должен был сообщить тебе об этом раньше, у тебя в Риме есть сын, Аврелий!

— Как сын, откуда сын! — воскликнул Марк.

— Известно откуда, — усмехнулся Константин.

— Лукреция!

— Да, кажется, так зовут эту женщину, но ты не беспокойся с ней всё хорошо, она счастлива с твоим другом претором Клавдием Валерием, — произнёс Константин, глядя Марку в глаза.

— Мне ничего не известно об этом, — спокойно произнёс Марк.

— Прости, что не сообщил тебе об этом сразу, как узнал, но ты находился далеко от Рима и был там счастлив.

— Я и сейчас счастлив, и теперь даже не знаю, как мне к этому относиться, но я хотел бы увидеть своего сына, — растеряно произнёс Марк.

— Поезжай в Рим и разбирайся в своих чувствах на месте, — улыбнулся Константин.

— Хорошо, — произнёс Марк, вставая, — сколько мне взять с собой воинов.

— Сколько сочтёшь необходимым, только не забудь умыться, да и скажи, чтобы уже сегодня из Рима отправили посыльных в Арелат сообщить моей жене о моей победе!

Через полчаса Марк Флавий в сопровождении трёх сотен воинов отправился по Фламиниевой дороге к воротам Рима. Было уже темно и воины зажгли полсотни факелов. Марк ехал впереди отряда и размышлял не об историческом значении происходящего, он вслушивался в себя. Конечно, его взволновала новость о сыне, но душа совсем не ликовала. Не было того ощущения счастья, в котором его душа парила, когда рождались их со Скорой дети. Нет, такого ликования не было. Было только ощущение радости, что у женщины, с которой ему было когда-то хорошо, всё удачно сложилось в жизни.

С башни у ворот Рима за движением отряда, который благодаря факелам был хорошо виден, наблюдали префект и его подчинённый претор, чуть в стороне стоял сенатор Нумерий.

— Как ты думаешь, к нам следует император Константин? — спросил Гай Волузиан.

— Не знаю, — задумчиво ответил претор Клавдий Валерий, глядя на приближающихся всадников.

— Пожалуй, надо спуститься к воротам, — громко произнёс сенатор Нумерий.

— Что-то вы сильно торопитесь встречать нового императора, — усмехнулся префект.

— Солдаты сказали, что видели, как Максенций упал в воду и больше его никто не видел, — невозмутимо ответил Нумерий, подойдя почти вплотную к префекту и глядя ему в глаза, добавил, — мне, так же как и вам, всё равно кто будет императором, потому что мы оба всегда заботимся о величии Рима, только каждый по своему.

Глава IV

Подъехав к воротам Рима, Марк увидел, что его встречают несколько человек. Они стояли в окружении воинов с факелами. Спрыгнул с лошади Марк подошёл к ним. Среди встречающих он увидел претора Клавдия Валерия, улыбнувшись своему другу, и обращаясь к стоящему в центре седому с благородным лицом римлянину, громко произнёс:

— Я Марк Флавий, Первый трибун Римской империи! Я прибыл от имени императора Константина! С кем я говорю?

— Меня зовут Гай Цейоний Руфий Волузиан, я префект Рима, — ответил седой римлянин, — это сенатор Нумерий Тулиус, а это претор Клавдий Валерий!

— По поручению императора Константина я сообщаю вам о том, что император Максенций мёртв, он утонул в Тибре! Его войска разгромлены, восемьсот преторианцев и пять тысяч солдат сдались в плен! — торжественно произнёс Марк. Глядя на присутствующих, он ждал их реакцию.

— О том, что Максенций утонул нам уже известно, Рим не будет закрывать ворота перед императором Константином, — с достоинством произнёс префект Гай Волузиан, — мы признаём его своим августом.

После этих слов префект протянул Марку руку. Первый трибун пожал руку префекта со словами:

— Император Константин войдёт в Рим только после того, как найдут тело Максенция!

Марк пожал руку Нумерия, который спросил:

— Тиберий Гай Луциус здесь?

— Нет, он в Арелате, — ответил Марк, — и, обращаясь к префекту, произнёс, — Император Константин просил сегодня же отправить посыльных в Арелат сообщить об этой победе его жене, — и уже для сенатора, добавил, — А префект претория Тиберий Гай Луциус прибудет в Рим вместе с ней.

После этого Марк поздоровался со своим другом претором Клавдием Валерием. Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Марк, дружище, я так рад тебя видеть!

— Я тоже рад тебя видеть в добром здравии! — улыбался Марк.

— Что со мной тыловой крысой может случиться, это у тебя жизнь полна подвигов и приключений!

— Какие подвиги, я просто солдат, это моя работа!

— Ты уже генерал, а такие должности в римской армии просто так не дают! — улыбался Клавдий.

Префект Рима и сенатор, наблюдая эту сцену радости встречи старых друзей, застыли в изумлении, видимо их поразила та неподдельная искренность, которая не так часто встречалась в жизни Рима. Клавдий и Марк заметили это и опустили руки:

— Марк, нам надо поговорить.

— Сегодня мне необходимо вернуться к императору, но завтра я буду в Риме.

— Марк я хотел тебе сказать, мы с Лукрецией…

— Я всё знаю Клавдий, и я рад за вас, давай не сегодня, — улыбнулся Марк.

— Хорошо, — улыбнулся Клавдий, — когда ты приедешь?

— Точно не могу сказать, я найду тебя завтра в преториате, — кивнул Марк, — а теперь мне надо сообщить моему императору об окончании войны в Италии! — с этими словами Марк вскочил на лошадь, и победно подняв правую руку, поскакал обратно к Мульвийскому мосту.

Выставив усиленные караулы, Константин не стал давать команду строить лагерь для своих легионов. Воины поставили палатки, поужинали и легли отдыхать. Пленным, собрав их в одном месте, разрешили развести костры. Марк с воинами подъехал к лагерю, стояла удивительная тишина, ярко светила Луна, слегка подмораживало. Солдаты уже спали, только караульные, позёвывая, бродили между палаток. Охрана Марка отправилась отдыхать, он же направился к Константину. В его палатке горел светильник. Марк зашёл в палатку к императору. Константин сидел за столом и что-то читал. Увидев Марка, он улыбнулся и спросил:

— Ну, как там Рим?

— Рим у твоих ног, Константин!

— Почему ты так решил?

— Префект Рима открыл ворота для тебя!

— А что на это сказал Сенат?

— Сенатор Нумерий Тулиус хотел приветствовать тебя лично, — улыбаясь, произнёс Марк.

Константин тоже улыбнулся:

— Скажи, Марк, ты ведь даже не предполагал, что меньше чем через два месяца мы будем в Риме?

— Честно говоря, я думал, что этот поход продлится гораздо дольше!

— Как ты думаешь, в чём причина?

— Твой военный талант, плюс благоприятное стечение обстоятельств, — ответил Марк, глядя императору в глаза.

— Мне кажется, есть что-то ещё, — задумчиво произнёс Константин.

Марк смотрел на своего друга и понимал его переживания. Константин был отличным солдатом и военным стратегом, теперь уже лучшим в Римской империи. Он занимался обустройством жизни народов Галлии и Британии, но вот политикой всей империи ему заниматься, ещё не доводилось. Константин никогда не был в Риме, и предстоящая встреча с вечным городом в какой-то степени волновала его. Чтобы успокоить своего друга, Марк произнёс:

— Твои воины были лучшими в мире ещё до похода на Рим, ты сам отличный стратег, в твоей победе нет ничего божественного и там, в Риме, тебе придётся иметь дело с обычными людьми, а не с богами.

— Ты полагаешь, что Бог тут ни при чём?

— Если ты считаешь свою победу чудом, то это чудо ты сотворил сам!

— Мои легионы шли в бой с именем Христа на щитах и победили превосходящего противника!

— Могу тебя немного охладить, когда ты с марша развернул свою конницу для удара по левому флангу, в тыл к тебе устремилась лёгкая кавалерия Максенция с правого фланга. Я, как ты понимаешь, начал атаку позже тебя и едва успел сковать эту кавалерию боем, неизвестно чем бы закончилось сражение, если бы кавалерия противника ударила тебе в тыл! Выходит Бог тут ни при чём, всё дело в твоём военном таланте и в обычном везении.

— Возможно, ты прав, — кивнул Константин, — что-то я устал сегодня.

— Честно говоря, я бы тоже поспал, — зевнул Марк.

— Тогда, до завтра!

Марк ушёл в свою палатку и сразу уснул. Константин опять развернул свиток. Это были сочинения Плутарха об Александре Македонском, он прочитал:

«Фессалиец Филоник привёл Филиппу Букефала, предлагая продать его за тринадцать талантов, и, чтобы испытать коня, его вывели на поле. Букефал оказался диким и неукротимым; никто из свиты Филиппа не мог заставить его слушаться своего голоса, никому не позволял он сесть на себя верхом и всякий раз взвивался на дыбы. Филипп рассердился и приказал увести Букефала, считая, что объездить его невозможно. Тогда присутствовавший при этом Александр сказал: «Какого коня теряют эти люди только потому, что по собственной трусости и неловкости не могут укротить его». Филипп сперва промолчал, но когда Александр несколько раз с огорчением повторил эти слова, царь сказал: «Ты упрекаешь старших, будто больше их смыслишь или лучше умеешь обращаться с конём». «С этим, по крайней мере, я справлюсь лучше, чем кто-либо другой», — ответил Александр. «А если не справишься, какое наказание понесёшь ты за свою дерзость?» — спросил Филипп. «Клянусь Зевсом, — сказал Александр, — я заплачу то, что стоит конь!» Поднялся смех, а затем отец с сыном побились об заклад на сумму, равную цене коня. Александр сразу подбежал к коню, схватил его за узду и повернул мордой к солнцу: по-видимому, он заметил, что конь пугается, видя впереди себя колеблющуюся тень. Некоторое время Александр пробежал рядом с конём, поглаживая его рукой. Убедившись, что Букефал успокоился и дышит полной грудью, Александр сбросил с себя плащ и лёгким прыжком вскочил на коня. Сперва, слегка натянув поводья, он сдерживал Букефала, не нанося ему ударов и не дёргая за узду. Когда же Александр увидел, что норов коня не грозит больше никакою бедой и что Букефал рвётся вперёд, он дал ему волю и даже стал понукать его громкими восклицаниями и ударами ноги. Филипп и его свита молчали, объятые тревогой, но когда Александр, по всем правилам повернув коня, возвратился к ним, гордый и ликующий, все разразились громкими криками. Отец, как говорят, даже прослезился от радости, поцеловал сошедшего с коня Александра и сказал: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!»[1]

Константин улыбнулся, отложил свиток и лёг спать. Он долго ворочался, но затем уснул крепким сном победителя.

Утром следующего дня Константин построил свои легионы и сообщил об успешном завершении этой военной компании. Легионы долго и бурно приветствовали своего императора. В это время со стороны Рима к лагерю подъехало несколько колесниц знатных римлян в сопровождении небольшого отряда воинов преторской когорты. Они были остановлены караулом. В числе прибывших, был префект Рима и четыре сенатора. Спешившись и оставив свою охрану, они были препровождены в палатку императора. Константин встретил прибывших римлян стоя возле стола. Марк наблюдал за императором. В нём появилось нечто неуловимо новое. Нет, он не возвышался над другими, но его манера общения не позволяло римским чиновниками даже подумать о том, что они когда-либо смогут стать его друзьями. Это было внутренне осознанное величие. С учётом вчерашнего разговора с Константином, Марк понял, что это просто защитная реакция человека, покорившего Рим, но совсем не знавшего его. Между тем Константин объявил, что не будет проводить каких-либо наказаний в отношении солдат и чиновников Максенция, за исключением членов семьи бывшего императора. Все пленённые воины будут отпущены, за исключением преторианцев, которым предстояло самим уничтожить свой лагерь. Отныне преторианская гвардия упразднялась навсегда, вместо неё у него уже создана дворцовая стража во главе с Колояром. После этого император дал понять, что визит чиновников Рима завершён.

Выйдя из палатки Константина, сенаторы и префект молча направились к своим колесницам. Префект размышлял о том, что видимо работать с новым императором ему будет легче. Он слышал, что Константин во всём старается придерживаться законов. Нумерий радовался тому, что он вовремя сориентировался и устремил свой взор на Константина. Это поможет ему сберечь деньги и имущество, необходимо только дождаться префекта претория Тиберия, который сможет подтвердить его лояльное отношение к новому императору. Надо будет присмотреться к Марку Флавию, по всей видимости, он очень близок к Константину, а близость к властелину всегда приносит хорошие дивиденды, надо только понимать в чём они. Подойдя к колесницам Нумерий, обращаясь ко всем, сказал:

— Думаю, что завтра на заседании Сената необходимо поднять вопрос о триумфе для императора Константина.

— Триумф, на каком основании? — спросил один из сенаторов, — он, что убил пять тысяч врагов или защитил Рим от варваров?

— Константин освободил Рим от тирана! — торжественно произнёс Нумерий.

— Нумерий, ещё месяц назад ты пил вино во дворце вместе с тираном, — усмехнулся другой сенатор.

— Сейчас это уже ничего не значит! — загадочно улыбнулся Нумерий.

— Конечно, золото не пахнет, — тихо произнёс третий сенатор.

— Ты что-то сказал Валерий? — спросил Нумерий.

— Я подумал, во сколько обойдётся этот триумф, — усмехнулся Валерий.

— Ну, вот завтра и решим в Сенате, — произнёс Нумерий, садясь в свою колесницу.

Сенаторы и префект, стегнув лошадей, поехали в Рим.

Марк шёл вместе с претором Клавдием Валерием к нему домой, вернее, в дом, где когда-то жил он сам, но сейчас не это его волновало. Марк внимательно прислушивался к себе. Ведь это был Рим, его родной город. Трепет в душе, конечно был, но где-то очень далеко. Они шли по улице Аргилет. Всё было ему здесь знакомо, даже торговцы были те же самые. Один из них даже узнал его и поздоровался. Волноваться Марк стал, когда подошли к дому. Видимо его уже ждали. На ступеньках возле двери стояла Лукреция с дочкой на руках, и держала за руку сына, его сына, Аврелия. Марк пропустил вперёд Клавдия. Тот поцеловал жену, взял на руки и зашёл в дом. Марк молча смотрел на Лукрецию и сына. Лукреция улыбнулась, подошла и поцеловала Марка по-дружески в щёку:

— Здравствуй Марк, очень рада тебя видеть, — произнесла она и немного смутилась порозовевшими щёчками.

— Здравствуй Лукреция, я тоже рад тебя видеть, отлично выглядишь, — ответил Марк и перевёл взгляд на мальчика, который смотрел на него с детским восторгом.

— А это, мой сын Аврелий, мы с мужем много рассказывали ему о тебе, — улыбнулась Лукреция, поглаживая сына по головке, — он мечтает стать легионером и воевать с варварами где-нибудь на границе империи.

— Твой отец отличный солдат, — улыбнулся Марк и протянул руку Аврелию. Мальчик засмущался и спрятался за ноги матери.

— Нет, он хочет стать похожим на генерала Марка Флавия, — улыбнулась Лукреция.

— Тогда ему надо быть немного смелее, — Марк присел и опять протянул руку сыну. Мальчик вышел из укрытия, и Марк взял его к себе на руки. Аврелий сразу успокоился и стал рассматривать и трогать доспехи Марка.

— Как ты живёшь? — спросила Лукреция.

— Всё хорошо, у меня трое детей, два сына и дочка.

— Молодец, я рада за тебя, мы с Клавдием уже думаем над сыном.

— Лукреция прости меня, что так всё получилось, — немного виновато произнёс Марк.

— Марк, ты солдат и выполнял свой долг, всё, что с тобой произошло наверно и должно было произойти. Самое главное ты счастлив, и я обрела своё счастье, — произнесла Лукреция, глядя на сына, который сосредоточено что-то рассматривал в доспехах Марка, — Аврелий очень похож на тебя!

— Я уже заметил, — тихо сказал Марк.

— Ладно, пошли в дом, я сохранила твою библиотеку, — улыбнулась Лукреция, открывая дверь. Марк опустил сына на землю и вошёл в дом.

Марк, отпустив поводья, возвращался из Рима в лагерь Константина. Прохладный зимний ветер немного обжигал лицо, но Первый трибун Римской империи совершенно не замечал этого. Охрана держалась позади него на почтительном расстоянии. Марк опять прислушивался к своим ощущениям. Только что, он держал на руках своего собственного сына, свою плоть и кровь. Да, он ощутил такой же трепет в душе, который испытал, когда брал на руки их со Скорой сыновей, но вот, пожалуй, тепла такого же в душе не было. Конечно это его сын, но Клавдий с Лукрецией уговорили его, чтобы Аврелию об этом стало известно, только когда ему исполнится шестнадцать лет. Аврелий считает Клавдия своим отцом, пусть это так и остаётся. В душе Марка начала рождаться какая-то тревога. Его мысли полетели туда, где сейчас находилась Скора. Его нестерпимо потянуло к своей семье. Ему не нужен был Рим, со всем его величием, он хотел туда, где ждало его собственное счастье. Марк знал, почему это чувство обострилось именно сейчас. Он был солдат и в походе, конечно же, скучал без семьи, но сейчас поход успешно завершён. Неожиданная встреча с сыном, только усилила его желание быстрее вернуться к своей семье, потому что, да, потому что дороже их, у него в жизни ничего нет, НИЧЕГО! Марк улыбнулся и понял, что он будет сейчас делать.

Константин внимательно посмотрел на вошедшего Марка и жестом предложил ему сесть, напротив себя за столом.

— Я знал, что этот разговор у нас когда-нибудь состоится, но не думал, что именно сегодня, — произнёс Константин, глядя Марку в глаза.

— Ты проницательный человек, но мне кажется, что наш разговор и должен был состоятся, именно после того, как я познакомлюсь со своим старшим сыном, — ответил Марк.

Константин встал и, прохаживаясь по палатке о чём-то думал. Марк тоже почтительно молчал, он уже всё для себя решил, но не хотел обижать друга, поэтому ждал, что скажет Константин. Между тем император подошёл к выходу и, откинув полог палатки, смотрел на лагерь своих воинов.

— Тело Максенция ещё не нашли, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Возможно, его уже занесло илом, течение в Тибре достаточно сильное.

— Может быть ты и прав, — многозначительно произнёс Константин, повернувшись к Марку.

Марк уловил это и переспросил:

— Ты насчёт чего?

— Я хотел сделать тебя вторым, после себя человеком в империи!

Марк совершенно серьёзно ответил:

— Не обманывай себя, второй после тебя уже есть, и ты знаешь кто он!

— Ты очень умный и очень честный человек, Марк, — улыбнувшись, ответил император, — но самое главное твоё достоинство, ты не тщеславен! — произнёс Константин, глядя Марку в глаза.

Немного подумав, Марк ответил:

— Крисп, твой сын, второй человек в Римской империи, Колояр рассказывал, что из него получится хороший воин. Думаю, что он унаследует все твои способности великого полководца.

— Крисп ещё мал и я владею пока лишь западной частью империи, — тихо произнёс Константин.

— Дети растут очень быстро, с тобой будет Тиберий, Колояр, твоя семья. С тобой остаются твои легионы, которые вдохновлены твоими победами и новым Богом!

— Ты же вчера говорил, что Бог тут ни при чём! — улыбнулся Константин.

— Я говорил это про тебя лично, но если твои воины идут в бой с именем Христа и побеждают, то не стоит им мешать в этом! — уверенно произнёс Марк.

Константин тепло посмотрел на своего друга, его поражало то, как часто совпадали их взгляды на многие вещи. Душа Марка была чиста и созвучна его собственной душе, но Марк был честнее к самому себе, и это притягивало к нему. Да, видимо пришло время им расстаться, каждый пойдёт своей дорогой, но они никогда не перестанут быть друзьями. Константин знал это и тихо спросил:

— Когда ты намерен уехать?

— Я дождусь приезда Колояра, мне ещё надо сделать кое-какие закупки, улыбнулся Марк.

Сильно раздувшееся тело Максенция нашли через два дня. Его голова была отделена от туловища и отправлена в Рим. Константин приказал префекту Рима отправить голову низложенного императора в римскую провинцию Африка, дабы показать местным народам, кто теперь является правителем империи. Ещё через два дня в лагерь Константина прибыла его семья под охраной воинов Колояра и в сопровождении префекта претория Тиберия Гая Луциуса. Все они были размещены в палатках. В тот же день сенатор Нумерий Тулиус поспешил предстать перед новым императором, надеясь на хорошую протекцию префекта претория. Константин принял сенатора у себя в палатке.

— Приветствую тебя август, — обратился Нумерий к сидящему возле стола Константину, рядом с которым стояли Колояр и Тиберий.

— Я тоже приветствую тебя Нумерий Тулиус, — улыбнулся Константин и, встав из-за стола, протянул руку сенатору.

Пожав руку императора, Нумерий остался стоять, в то время, как Константин вернулся на своё место, не предложив ему сесть рядом. Из чего быстрый ум Нумерия сделал вывод, что до полного расположения к нему императора ещё очень далеко.

— Тиберий рассказал мне о той помощи, которую ты оказывал нам при дворе Максенция, — сказал Константин.

— Я делал всё, что было в моих силах август, — неуверенно улыбнулся Нумерий.

— Я постараюсь не забыть об этом, — сухо произнёс Константин.

— Сенат принял решение воздать соответствующие почести новому императору в виде триумфа!

— Что об этом говорит римский закон? — улыбнувшись, спросил Константин.

— Триумф впервые в истории Рима будет организован не в честь императора завоевателя, а для императора освободителя!

— Хорошо, но больше никакой крови.

— Бои гладиаторов отменить?

— Да, вместо них организуйте скачки!

— Для римского зрителя одних скачек будет мало, — ухмыльнулся Нумерий.

— Что вы предлагаете?

— Бои гладиаторов с хищниками.

— Хорошо я согласен, — кивнул Константин.

— Когда вы войдёте в Рим?

— Завтра в полдень.

— Хорошо, когда следует ожидать вашего выступления в Сенате.

Тиберий Гай Луциус улыбнулся, отметив для себя, как Нумерий перешёл на «ВЫ» обращаясь к императору.

— В Сенате я выступлю на следующий день, — громко и повелительно произнёс император, — в Рим я войду по Фламиниевой дороге, а не по Триумфальной!

— Я всё понял мой август, разрешите удалиться, чтобы известить Сенат о Вашем предстоящем визите, — кивнув головой, Нумерий вышел из палатки.

Глядя ему вслед, Тиберий произнёс:

— В самом Риме, сенатор Нумерий более всех сделал для вашего успеха!

— Не обольщайся Тиберий, — усмехнулся Константин, — для Максенция он тоже оказывал неоценимые услуги, люди, владеющие большими капиталами и не имеющие возможностей каким-либо образом претендовать на императорскую власть, всегда будут думать только о том, как сберечь и приумножить свои миллионы.

— У него хорошо отлаженная торговля и строительство во всей империи.

— Вот и хорошо, тогда он весомый источник налогов, — усмехнулся Константин, — а это уже забота префекта претория.

— Я всё понял мой император!

— Я рад, что мы хорошо понимаем, друг друга, — улыбнулся Константин и повернулся к Колояру, — у меня есть к тебе разговор.

— У меня тоже есть дела, — произнёс Тиберий.

Император кивком головы отпустил его. Тиберий вышел и увидел, что Нумерий разговаривает с Фаустой в тридцати шагах от палатки. Тиберий направился к ним. Увидев подходящего Тиберия, Фауста направилась в палатку мужа.

— Ты знаешь Фаусту? — спросил Тиберий.

— Я знаком с дочерью императора Галерия ещё со времён её девичества, милая женщина.

— И о чём ты с ней беседовал?

— Я сообщил ей о том, что для проживания семьи императора мной подготовлен дворец Максенция, — улыбнулся Нумерий.

— Налаживаешь связи с новой императорской четой?

— Без связей в наше время больших дел не сделаешь! — усмехнулся Нумерий.

— Без них в любое время трудно, — произнёс Тиберий.

— Как я понял, у Константина ещё не сложилось хорошего мнения обо мне?

— Ты тут ни при чём, он вообще не жалует толстосумов, — усмехнулся Тиберий.

— Зря, любому императору нужны деньги!

— Константин не любой!

— Чем же он отличается от остальных? — с усмешкой спросил Нумерий.

Тиберий посмотрел на сенатора и подумал: «Видимо Константин прав насчёт таких людей», а вслух произнёс:

— Вот когда ты поймёшь это, возможно ты сможешь найти к нему подходы.

— А ты разве не поможешь мне в этом?

— Константин никого не подпускает к себе близко.

— А как же этот центурион Марк Флавий?

— Во-первых, Марк Флавий Первый трибун, а во-вторых, он отказался от всех должностей и возвращается к своей жене!

— Он отказался от дружбы с Константином?

— Почему, он всего лишь отказался быть его Первым трибуном, но друзьями они останутся навсегда!

— Невероятно, просто невероятно, — задумавшись, произнёс Нумерий.

— Ладно, давай обговорим детали входа Константина в Рим, усмехнувшись, произнёс Тиберий.

— Давай хотя бы зайдём к тебе в палатку!

— Пошли, — кивнул Тиберий.

Когда Тиберий вышел, Константин обратился к Колояру:

— Я решил, что Криспу уже пора начинать приобщаться к военной службе.

— У вас хороший сын, император! — улыбнулся Колояр.

— Теперь он всегда будет рядом со мной до назначения его цезарем, я прошу тебя Колояр присмотреть за моим сыном.

— Да, мой император, из него получится отличный цезарь.

— Надеюсь, — улыбнулся Константин.

В это время в палатку зашла Фауста. Колояр увидев жену императора, попытался выйти из палатки, но Константин остановил его:

— Дорогая ты зашла очень кстати, — улыбнулся Константин жене.

— Я зашла сообщить тебе, что мы будем жить во дворце моего погибшего братца, — довольно улыбаясь, произнесла Фауста.

— Я хотел тебя предупредить, что с этого дня Крисп всегда будет при моём штабе, Колояр присмотрит за ним, — произнёс Константин, нисколько не обращая внимания на её радость по поводу проживания во дворце Максенция.

— Хорошо, — обиженно поджала губки Фауста, — и с чем это связано?

— Настало время готовить его к должности цезаря!

— Но ему ещё только двенадцать лет!

— Подготовка цезаря занимает весьма продолжительный период времени!

— Хорошо, мой император, — с лёгким поклоном ответила Фауста.

— Я сейчас собираюсь навестить свою матушку, а после приду к вам, — улыбаясь, произнёс император.

— Я буду ждать вас, мой повелитель, — кокетливо улыбнулась жена и вышла из палатки.

Константин смотрел вслед Фаусте, и думал о том, что она, пожалуй, больше него радуется предстоящему триумфу, тогда как он сам понимал, что основная работа только ещё предстоит и этот триумф просто небольшая, хотя и приятная часть этой работы.

— Император, у меня есть для вас неожиданное сообщение, — произнёс Колояр, тактично немного помолчав.

— О чём? — спросил Константин, отрываясь от своих размышлений.

— Преторианцы просят оставить их на службе.

— Это исключено, — твёрдо произнёс император.

— Они согласны на проведение децимации.

— Даже так, — задумался Константин, и продолжил размышление уже вслух, — такого в Риме ещё никогда не было, у меня уже есть надёжная дворцовая стража, но преторианцы хорошо знают Рим, его нравы. Пожалуй, они будут полезны для преторских когорт, надо будет сказать об этом префекту Рима, пусть он принимает решение, как ты думаешь Колояр?

— Я тоже думаю, что они раскаялись, а хорошие воины всегда могут принести пользу своему народу, — говоря это, Колояр с содроганием вспомнил проведённую им децимацию в Тревире, — я уже отобрал себе полсотни надёжных воинов.

— Вот и хорошо, Риму не надо больше крови!

— Прошу разрешения покинуть вас император, хочу навестить Марка.

— Я тоже зайду к нему немного позже, — кивнул Константин.

Константин зашёл в палатку, в которой разместилась Елена. Мать знала своего сына, поэтому уже ждала его прихода. Они тепло поприветствовали друг друга и сели возле стола, на котором лежал раскрытый свиток церковной книги.

— Мама я зашёл поговорить с тобой перед завтрашним триумфом.

— Константин, я хорошо тебя понимаю, все эти торжества будоражат твою душу. Они внешне очень привлекательны и ты получаешь их по праву, но ты должен понимать, что эти торжества закончатся и люди займутся своими повседневными делами. Через некоторое время народ опять захочет праздника и тебе придётся придумывать для них новые развлечения, — Елена посмотрела в глаза своему сыну.

— Мама, я понимаю, о чём ты говоришь, — улыбнулся Константин, вспомнив свой давний разговор с Марком Флавием на эту тему, — «хлеба и зрелищ» весьма пагубная привычка римского народа!

— Народ тут ни при чём, он живёт так, как предписывают ему нравы его правителей, я не говорю сейчас о тиранах. «Хлеба и зрелищ» — это всего лишь один из способов управления народом.

— Возможно, ты права, — задумчиво произнёс Константин.

Елена молча смотрела на своего сына. Ему было всего сорок лет, как много он уже сделал, но и благородная седина уже проступила на его висках… Как быстро летит время… Константин посмотрел на неё, это был взгляд, наполненный нежностью и любовью к ней, и она очень любила своего сына..

— Мама, это ведь не всё, что ты мне хотела сказать?

— Ты прав, Галерий своим эдиктом запретил преследовать христиан, но нужно идти дальше, церквям необходимо вернуть всю собственность, которая была отобрана во время гонений.

— Я уже говорил на эту тему с епископами на встрече в Тревире.

— Пора от слов переходить к делу, если ты вернёшь собственность церкви это и будет твой настоящий триумф! Триумф, который будет бессрочно проходить в душе каждого христианина, во всех уголках Римской империи!

Константин смотрел на мать, она уже не первый раз поражала его своей мудростью. Вот и сейчас простыми словами она смогла завершить его собственные размышления на эту тему. Возврат собственности церкви был ключевым вопросом для её дальнейшего развития, поэтому он с улыбкой произнёс:

— Мама, я уже давно думаю над этим, но ты сейчас очень хорошо сказала, это должен быть триумф!

Елена улыбнулась словам сына и произнесла:

— Я очень рада, что мы так хорошо понимаем друг друга, иди император, у тебя много дел.

Они оба поднялись, Елена подошла к сыну и поцеловав его в лоб отпустила.

Колояр сидел в палатке Марка и с изумлением смотрел на своего друга. Только что Марк сообщил ему, от чего он отказался для того, чтобы жить со своей семьёй. Марк, улыбаясь, рассказывал ему о своих покупках, но Колояр не слышал его, он размышлял о том, как нужно сильно любить женщину, что ради счастья с ней, римлянин, и не просто римлянин, а Первый трибун Римской империи, ближайший друг и соратник императора отказывается от блестящей карьеры и уезжает к своей возлюбленной. Колояр попытался сравнить свои чувства к Скорее, с той любовью, которую испытывал Марк к ней, и он был в растерянности.

— Колояр, я вижу, что ты удивлён моим решением не меньше, чем Константин?

— Честно говоря, да!

— Во-первых, с тех пор, когда в мою жизнь вошла Скора, у меня никогда не возникало мыслей о карьере в Римской империи!

— А раньше, раньше Марк у тебя были такие мысли?

— Были, конечно, но не в роли первых лиц государства.

— Почему?

— Ну не моё это, понимаешь не моё, — улыбнулся Марк, — я бы лучше наукой занялся.

— Понятно, — вздохнул Колояр, — а во-вторых, что?

— Во-вторых, в этой борьбе за власть будет много грязи и прольётся очень много крови, в принципе, как во все времена!

— Думаешь, что война ещё не закончилась?

— Есть ещё Лициний, есть Максимин Даза, а Константину нужна вся империя, так что береги его.

— Для того, чтобы его сберечь, я должен знать всё, или почти всё, что творится далеко за пределами дворца императора!

— Тогда тебе необходима тайная стража и в этом ты можешь опереться на префекта претория Тиберия Гая Луциуса, префекта Рима и его претора Клавдия Валерия.

— Этим людям я могу доверять? — произнёс Колояр, пристально глядя Марку в глаза.

— Нет Колояр, доверять начальник тайной стражи не должен никому, я сказал, что ты можешь на них опереться, — сказал Марк, пристально глядя на своего друга.

Колояр подумал, что от Марка ничего не скроешь. Ему было тяжело это сказать, поэтому он встал и произнёс:

— Спасибо тебе Марк, мне есть над чем подумать.

— Я уезжаю на рассвете, — улыбнулся Марк.

— К тебе ещё Константин зайдёт, — произнёс Колояр, опустив глаза.

— До встречи Колояр!

— До встречи Марк, передай привет Скоре, — тихо произнёс Колояр и быстро вышел из палатки.

Ровно в полдень, на колеснице, запряжённой четвёркой белых лошадей, Константин въехал в Рим через ворота Фламиния. За ним следовали украшенные гирляндами цветов повозки с членами его семьи, за ними в колонну по шесть в ряд его непобедимая галльская кавалерия. Римляне встречали императора Константина радостным ликованием и цветами. Император был облачён в свои парадные золотые доспехи и багряный плащ. На голове у него, был надет золотой шлем с длинным фиолетовым оперением. Триумф, по требованию самого Константина, был организован не в полном объёме и более походил просто на торжественную встречу императора-освободителя. Константин улыбался, показывая свою радость встречи с римским народом, но на самом деле он весьма спокойно относился к этому торжеству. Со времени проведения его первого триумфа в Аквинкуме, который организовала для него Фауста, прошло не так много времени, тем не менее, Константин научился владеть своими эмоциями. Это оказалось достаточно просто, когда в твоей жизни происходят только те события, о которых ты уже неоднократно думал, и тогда ты, как бы проживаешь их заранее. Когда эти события наступают, тебя уже не захлёстывают бурные эмоции, и ты способен спокойно анализировать всё происходящее вокруг тебя. Поэтому для всех окружающих Константин был всегда одинаково спокоен и только для одних приветлив, для других же твёрд и непреклонен.

Сейчас же, оценив размеры стены Аврелиана, построенную вокруг всего Рима и размеры самого города, Константин размышлял о том, что у него не было достаточно войск для штурма Рима. Стену высотой восемь метров и толщиной более трёх метров из бетона, наскоком не возьмёшь, да ещё мощные башни через каждые тридцать метров с бойницами, нет, определённо ему в этом деле кто-то помог, или просто везение. Римляне продолжали ликовать вдоль всего пути к амфитеатру Флавия (Колизей), а именно туда направлялась процессия. Слева остались чудесные сады Помпея, справа Марсово поле, с крыш высоких домов жители бросали лепестки роз белого и красного цвета, которые на лёгком ветру разлетались на пути движения процессии, было очень красиво и волнительно. Взору Константина открылся первый из семи знаменитых римских холмов, под защитой стены Сервия Туллия. Это был Капитолий с древним храмом триады богов Юпитера, Минервы и Юноны. Между тем процессия уже добралась до Форума, расположенного в долине между холмом Палатином и Велиа с южной стороны, холмом Капитолием на западе, Эсквилином и склонами Квиринала и Виминала. Это был центр города и центр его политической, деловой и религиозной жизни. Именно здесь находился «золотой» мильный камень, так называемый «пуп города», который указывал на центр не только Рима, но и всего римского мира.

Константин оглянулся и кроме счастливого лица Фаусты увидел молящий взгляд Криспа. Император кивнул сыну и жестом подозвал Колояра, который вместе со своими стражниками ехал по бокам колонны. Через несколько минут, не останавливая движения процессии, Колояр доставил сына императора в колесницу Константина. Крисп, в амуниции простого легионера, с тихой гордостью стоял рядом с отцом. Между тем взору Константина предстал величественный амфитеатр Флавия, расположенный в ложбине между Эсквилинским, Палатинским и Целиевским холмами. Это был самый большой в мире амфитеатр, рассчитанный на пятьдесят тысяч зрителей. Высота его стен была около пятидесяти метров, длина наружного эллипса более пятисот метров. Он был построен династией императоров Флавиев на месте «Золотого дома» тирана Нерона. Колесница Константина въехала внутрь этого грандиозного сооружения. Амфитеатр был заполнен до отказа, зрители приветствовали своего императора криками: «Слава Константину!», «Да здравствует император!», «Слава Риму!» и громкими аплодисментами. Сделав полный круг, Константин остановил колесницу возле лестницы, которая вела в императорскую ложу. Возле неё стояло шесть сенаторов в своих белых с широкой пурпурной полосой тогах. Константин вышел к ним из своей колесницы вместе с сыном. Самый старший из них, седой благообразный старик обратился к нему:

— Народ Рима приветствует своего освободителя и преподносит тебе этот венок! — с этими словами, он водрузил на голову Константина лавровый венок. Трибуны разразились бурными овациями и возгласами: «Слава императору Константину, спасителю Рима!». Приняв подарок, Константин повернулся и громко прокричал:

— Я всегда буду служить Риму и его великому народу!

После этих слов трибуны захлестнула новая волна приветственных возгласов и оваций. Под их гром Константин с сыном поднялся в ложу, затем к ним присоединились и остальные члены его семьи. Между тем по арене в парадном строю проходили его легионы. Зрители овацией приветствовали своих освободителей, и почти никто не обратил внимания на рисунок, который был нанесён на их щиты, решив, что таким образом Константин хотел отделить своих воинов от армии Максенция, ведь там, у Красных скал римские легионы сражались друг с другом. Только христиане знали истинное значение этого рисунка, но их было ещё очень мало. Сделав круг почёта, воины отправились в свой лагерь. С императором осталась только его дворцовая стража.

Постепенно овации стихли, и на арену вышел глашатай, который объявил начало боёв гладиаторов с хищниками. Крисп восторженно наблюдавший за всем этим, обернулся и сказал:

— Отец, когда-нибудь и в мою честь в Риме будет триумф!

— Я не сомневаюсь, но это не самое главное в военной службе, — улыбнулся Константин.

— Но ведь приятно, когда твои военные заслуги оценивают, таким образом, и едва ли кто-нибудь добровольно откажется от участия в триумфе, — настаивал восхищённый Крисп.

— Я знаю такого человека, — задумчиво произнёс Константин.

— И что он отказался от триумфа?

— Он отказался от этого триумфа и от блестящей военной карьеры!

— Но почему, разве есть что-то более достойное, чем служить своему народу и государству?

Константин не знал, что сейчас ответить своему сыну, поэтому просто улыбнулся и кивнул на арену, где уже начался поединок между бестиарием и двумя огромными львами.

За их разговором внимательно следила Фауста. Крисп сидел между ней и мужем, а младший сын Константин у неё на руках. Сам факт того, что муж взял Криспа к себе в колесницу и затем посадил его меду ними, насторожил её. С учётом того, что Константин этой ночью так и не пришёл в её спальню, в ней зашевелился маленький червячок обычной ревности. Нет, не к женщине, к Криспу, похоже, что старший сын мужа вырос и становился между ними. Фауста вспомнила, как Константин, тогда в Тревире во время заговора преторианцев, бросился к Криспу и взял его на руки, как самое дорогое в своей жизни и маленький червячок в её душе превратился уже в большого червяка. Она погладила по головке сидящего у неё на коленях маленького Константина, но он был настолько увлечён происходящим на арене, что не обратил на мать никакого внимания. Фауста тоже стала смотреть это зрелище и уже буквально через несколько мгновений, она упокоилась. Её сознание будоражила сама атмосфера торжества. Бесчисленные взгляды римлян на неё, их улыбки и само действо в самом центре Рима, это было то, о чём она так долго мечтала. Вот он Рим, у её ног, она жена римского императора, взгляды всех женщин с завистью устремлены на неё. От всего этого душа Фаусты трепетала. Она посмотрела на мужа и тихо спросила:

— Ты вчера не пришёл ко мне, почему?

— Было много работы, и я уснул прямо за столом, — усмехнулся Константин.

— Сегодня мы будем ночевать уже в своём дворце, обрадуйте меня своим визитом мой император, — улыбнулась Фауста.

— Всенепременно, моя августа!

От этих слов у Фаусты слегка закружилась голова, и она простила своего мужа.

В это же время Марк Флавий вместе сотней своих воинов пересекал Адриатическое море на военной триреме, направляясь в Далмацию. Ярко светило солнце, море синело до самого горизонта, был полный штиль. Марк прилёг на спущенный парус и, улыбаясь своим приятным мыслям, достал свиток со стихами Катулла из библиотеки, которую сохранила Лукреция. Он прочитал один из них, посвящённый возлюбленной поэта Клодии, которую он называл Лесбия:

Будем, Лесбия, жить, пока живы

И любить, пока любит душа;

Старых сплетников ропот брюзгливый

Пусть не стоит для нас ни гроша.

Солнце сядет чредой неизменной

И вернётся, как было, точь-в-точь;

Нас, лишь свет наш померкнет мгновенный

Ждёт одна непробудная ночь.

Дай лобзаний мне тысячу сразу

И к ним сотню и тысячу вновь,

Сто ещё, и к другому заказу

Вновь настолько же губки готовь.

И как тысяч накопится много

Счёт собьём, чтоб забыть нам итог,

Чтоб завистник не вычислил строго

Всех лобзаний и сглазить не смог.

Хочешь, Лесбия, знать ты, наверно

Сколько нужно лобзаний твоих,

Чтобы я не просил их безмерно

И, с излишком довольный, притих?

Как песок неисчётны крупицы

Сплошь усеявшие Ливии край

По соседству Киренской границы

Где на сильфий всегда урожай,

Меж святилищем в знойной пустыне

Где Юпитер судьбу говорит,

И меж зданием, равным святыне

Древний Батт, под которым зарыт,

Или сколько в безмолвии ночи

Ярких звёзд по дороге своей

Устремляют бессмертные очи

На любовные тайны людей,

Столько жаждет Катулл ненасытный

Обменять поцелуев с тобой,

Чтобы счесть их не мог любопытный

И смутить наговорами — злой.

Дочитав, Марк опять улыбнулся, он возвращался домой, к своей семье. На душе у него было светло и спокойно. Из воды выпрыгивали какие-то рыбёшки и под мерный скрип вёсел, Марк задремал. Ему снилась Скора. Она была обнажена, он целовал ей грудь, жена страстно обнимала его, и уже начала прижиматься к нему всем своим жарким, соблазнительным телом, как вдруг остановилась и строго спросила: «Марк ты меня обманул, ты же обещал, что не будешь воевать, что это будет просто прогулка в Рим, а на самом деле там была война!». Марк пытался ей что-то объяснить, но Скора, вдруг стала исчезать. Марк испугался, проснулся и вскочил. Сидящие на палубе воины странно посмотрели на него и заулыбались. Марк, видимо под впечатлением сна, попросил их:

— Воины, не говорите моей жене, что я был на войне, она меня убьёт!

— Хорошо Марк, мы скажем, что ты всё это время развлекался с красотками! — с ехидной улыбкой произнёс один из воинов.

— И тогда, — подхватил с хитрой улыбкой второй, явно дожидаясь внимания всех остальных, — она просто оторвёт тебе всё это, — кивнул он на его штаны. Марка всё понял и смутился своим оттопыренным штанам, а над просторами Адриатического моря раздался громкий мужской хохот.

Вечером, после праздничного ужина, Константин пришёл в спальню жены. Фауста уже ждала его, сидя за столиком с фруктами. Константин, показывая свои намерения, сел с ней рядом. Полупрозрачная туника подчёркивала аппетитные формы его жены. Эротично поедая виноград Фауста, закатив глазки, произнесла:

— Мне кажется, что я готова родить тебе очередного наследника.

— Так в чём же дело?

— Дело в том, мой император, что эту работу ты должен выполнить сам, лично! — произнесла Фауста с чёртиками в глазах.

— Я за этим и пришёл, — улыбнулся Константин.

— Зачем, за этим?

— Ну, чтобы лично, — несколько смущённо ответил Константин.

— О боги, ты уже забыл, как это называется, — засмеялась Фауста, — ты пришёл любить меня, так люби!

Константин сгрёб её в охапку и отнёс в постель…

Немного отдышавшись от страсти, Фауста спросила:

— А что там говорил насчёт августы?

— Ты для меня уже давно августа! — улыбаясь, произнёс Константин.

— Я говорю об официальном титуле.

— Знаешь, официально августом, это моё личное мнение, я стану только завтра в Сенате!

— Тебя же признал августом Диоклетиан, Галерий и мой отец!

— Только один из них ныне здравствует и то, отрёкшись от власти, — задумчиво произнёс Константин.

Фауста, вздохнув, положила свою голову на грудь мужу. Немного подумав, она дала волю своим рукам.

— Дорогая ты ещё не насытилась?

— Мы так редко встречаемся, думаю, нам стоит закрепить успех, — засмеялась Фауста.

— Я не против, — произнёс Константин, обнимая жену.

На следующий день, ровно в полдень Константин прибыл в Курию Юлия на заседание Сената. Старейший из сенаторов предоставил слово первому из сенаторов — императору. Константин оглядел присутствующих, здесь был собраны представители высшего света римского общества, его аристократические сливки. Константин приготовился к своему первому выступлению в Сенате. Он вспомнил, как хотел, чтобы сейчас, здесь выступил Марк Флавий, но не всегда все желания, даже императора исполняются.

Константин начал говорить. Его речь была короткой и яркой. Император очень коротко остановился на своих прошлых достижениях. Более подробно он изложил свои взгляды и принципы, которые вдохновляют его на все деяния ради процветания Римской империи. В частности он указал на то, что не согласен с решением императора Диоклетиана, низвести Римский Сенат до уровня городского совета. Константин выразил уважение августейшему органу власти и высказал намерение сохранить его, как высший совет империи, как это было с самого начала. Далее император показал свои знания трудов Аристотеля, который считал, что существует три идеальные формы правления: монархия, аристократия и полития. Каждая, из которых, может вырождаться в неправильные формы: тиранию, олигархию и демократию. В частности Константин отметил: «Что от тирании, как власти в интересах одного человека Рим, наконец, избавился. Демократия хороша для управления городами-государствами. Для огромной империи такая форма правления неприемлема по определению, и если кто-то, когда-либо будет вам говорить о ней, как о самой справедливой форме управления для народа — это и будет олигархия, власть в интересах небольшой группы людей. Именно поэтому, Сенат, как аристократический орган управления и должен стать заслоном на пути олигархии, и тем самым служить Римской империи, как монархии, в интересах народа!».

После этих слов императора префект претория Тиберий Гай Луциус, которому Константин поручил сформировать государственный совет, понял, что сенатор Нумерий никогда в него не попадёт. Тот, как и все сенаторы, очень внимательно слушал выступление Константина. Тиберий внимательно оглядел зал. По лицам сенаторов было видно, что речь императора произвела на них весьма положительное впечатление. Под громкие аплодисменты Константин закончил своё выступление.

Хотя такое выступление ни в коей мере не удовлетворило бы сенаторов более ранних времён, Сенат, уже изведавший пренебрежение Диоклетиана и Галерия, тиранию Максенция, с благодарностью откликнулся на подобное обращение. Обрадовавшись, что с ними собираются советоваться, и что их будут уважать, польщённые сенаторы обратили вновь обретённую власть на поддержку своего благодетеля. Сенаторы оказали Константину почести, которыми они издревле имели право награждать избранных, они приняли решение, что Константина следует считать Первым среди трёх оставшихся августов, управлявших империей. Это было несколько неожиданно для Константина, но в данной ситуации весьма необходимо.

Через два дня под громкие овации и возгласы: «Слава императору Константину — освободителю Рима!», Константин прибыл вместе с членами семьи на гигантский ипподром Циркус Максимус, который располагался недалеко от императорского дворца в долине между холмами Палатин и Авентин. Циркус имел сидячие места для ста пятидесяти тысяч зрителей. Это Юлий Цезарь перестроил старый ипподром, увеличив до 600 метров его длину и 225 метров в ширину. Сам легендарный император к гонкам на колесницах был равнодушен, и появлялся на скачках только для того, чтобы показать себя народу, прихватив с собой что-нибудь почитать. В отличие от Юлия Цезаря Константину гонки на колесницах нравились, и даже больше чем бои гладиаторов, но сейчас он прибыл на ипподром с главной целью — показать себя и свою семью простому народу. Для бедноты места в Циркусе были бесплатными, обеспеченные люди покупали обустроенные кресла под навесом, в тени, оттуда лучше была видна гонка. Многие из них делали ставки на исход заездов.

Ещё при Нероне, который был страстным любителем этих гонок, сформировались крупнейшие гоночные клубы. Клубы занимались производством гоночных лошадей и выставляли на гонки свои команды. Самыми важными были четыре команды: «Красные», «Синие», «Зелёные» и «Белые». При этом: «Красные» посвящали себя Марсу, «Белые» — Зефиру, «Зелёные» — Матери Земле, или весне, а «Синие» — морю и небесам, или осени. Каждая команда могла выставить в заезде до трёх колесниц. Гонщики одной команды действовали в заезде сообща против колесниц враждебных команд, например, «подрезая» их к барьеру и провоцируя крушение. Такой приём разрешался правилами, на радость зрителям. Колесницы запрягались четвёркой лошадей или парой, но более важными считались, конечно, гонки на четвёрках. Римские гонщики, в отличие от греческих, надевали шлемы и другое защитное оснащение. Для лучшего контроля над лошадьми, они также обычно наматывали поводья себе на руки, а греки держали поводья в руках. Из-за этого римские возницы оказывались в трудном положении при крушении колесницы, они не могли быстро освободиться от поводьев, и лошади волокли их по дорожке, поэтому у них были при себе ножи для перерезания поводьев.

Во время гонки колесницы обгоняли и «подрезали» соперников, пытаясь вынудить их врезаться в разделительный барьер (spina). На барьере были установлены, бронзовые «яйца», которые сбрасывались в жёлоб с водой, идущий по верху барьера, обозначая количество оставшихся кругов. Барьер со временем становился все более помпезным, его украшали статуями и обелисками, так что зрители часто не могли разглядеть происходящее на противоположной стороне гоночной дорожки, считалось, что это только подстёгивает напряжение и интерес к гонке. По концам барьера стояли поворотные столбы (meta), здесь случались захватывающие столкновения и крушения колесниц. Если возница или лошади получали увечья, то такая авария называлась кораблекрушение (naufragium). Ежедневно устраивались десятки заездов по семь кругов каждый.

Константин вместе со всеми очень живо реагировал на все события гонок, ставил на разные команды, радовался, когда возницы его команды выигрывали, и сокрушался, когда они проигрывали. Фауста здесь на скачках входила в роль первой дамы империи, общаясь с другими женщинами высшего света Рима. Атмосфера общения была весьма непринуждённая. Крисп был в окружении своих близких родственников со стороны отца и со стороны матери. Все они уже знали, кто станет в ближайшее время цезарем и наследником Константина. Об этом теперь знал и весь Рим. Эта была одна из задач, которую решал Константин на этих скачках. Второй же задачей для Константина была возможность отдохнуть и отвлечься, потому что вот уже третьи сутки он работал до поздней ночи. Через два месяца в Медиолане должна была состояться свадьба между его сводной сестрой Констанцией и Лицинием. Константин собирался на этой встрече с восточным августом подписать эдикт, который предусматривал возвращение христианам и христианским общинам всей собственности, которая была у них отнята во время гонений. Эдикт также предусматривал компенсацию из казны тем, кто вступил во владение собственностью, ранее принадлежавшей христианам, и был вынужден вернуть эту собственность прежним владельцам. Константин считал, что под этим документом должен поставить подпись ещё один август, поэтому сегодня утром он отправил текст эдикта в Иллирию в родовое поместье императора Диоклетиана.

Глава V

Диоклетиан прочитал письмо от императора Константина сидя возле камина в своём поместье в Салоне (современный Сплит в Боснии). Положив свиток на столик, он задумался. К письму была приложена копия постановления двух августов, самого Константина и Лициния, об уравнивании всех религий в правах. По римским законам, после того, как под ним поставят подпись оба августа, документ будет направлен для исполнения всем главам провинциальных администраций империи и станет эдиктом, то есть законом. В письме Константин просил его на правах ныне здравствующего старейшего римского императора тоже подписать этот документ и приехать в Медиолан на его оглашение и свадьбу августа Лициния. Диоклетиан ещё раз перечитал текст будущего эдикта. На первый взгляд, он был продолжением Никомедийского эдикта императора Галерия, но уже в первой части документа между строчек можно было прочитать, коль все религии равны в правах, то значит, традиционное римское язычество теряло роль государственной религии Римской империи.

Диоклетиан налил себе немного разбавленного красного вина, отпил несколько глотков и стал перечитывать вторую часть документа. Там было написано:

«… Кроме сего, относительно христиан мы постановляем (латин.), чтобы те места в которых прежде они обычно имели собрания, о которых в предыдущем указе к твоей чести было сделано известное (греч. — иное) постановление, если они окажутся купленными в предыдущее время какими-либо лицами, или у казны, или у кого другого, — эти лица немедленно и без колебаний возвратили бы христианам безденежно и без требования какой либо платы; равно и получившие эти места в дар пусть возможно скорее отдадут (их) христианам. При этом и те, которые купили эти места, и те, которые получили в дар, если будут искать чего либо от нашего благоволения (лат. — пусть просят соответствующего вознаграждения, — греческ. — пусть обратятся к местному эпарху), дабы и они по нашей милости не остались без удовлетворения. Все это должно быть передано, при твоём содействии, обществу христиан немедленно, без всякого отлагательства. И так как известно, что христиане имели во владении не только места, где они обычно собирались, но и другие, составлявшие собственность не отдельных лиц, но общества их (лат. — т.е. церквей; греч. — т.е. христиан) все это в силу закона, который мы выше определили, ты прикажешь отдать христианам, т.е. обществу и собраниям их, без какого либо колебания и прекословия, с соблюдением именно выше указанного правила, чтобы те, которые бесплатно возвратят их, надеялись получить вознаграждение от нашей доброты.

Во всем этом ты обязан оказать выше названному обществу христиан все возможное содействие, чтобы повеление наше выполнено было в самом скором времени, дабы и в этом выразилось попечение нашей милости об общественном спокойствии и тогда, в виду этого, как было выше замечено, Божественное к нам благоволение, в столь великой мере уже испытанное нами, пребудет всегда, содействуя нашим успехам и общему благополучию. А чтобы этот милостивый закон наш мог сделаться всем известным, написанное здесь ты должен в своём публичном объявлении выставить всюду и довести до общего сведения, дабы этот закон нашей милости ни для кого не оставался в неизвестности»[2].

Диоклетиан задумался и стал вспоминать о событиях, которые происходили в его жизни более десяти лет назад. Он никогда не был ярым приверженцем какой-либо религии вообще. У него для этого просто не было времени. Слишком много сил он тратил на проведение реформ, государственное управление и военные компании. Официальная религия Римской империи его абсолютно устраивала, он даже выбрал себе Юпитера в покровители, а своему соправителю августу Максимиану — Геркулеса. Следуя рескрипту императора Галлиена, он давал возможность христианам верить в своего Бога без всяких ограничений. Среди его чиновников и военноначальников было много христиан, все они достойно работали и служили на благо Римской империи. Но видимо к девятнадцатому году правления он всё же устал. После проведения официального триумфа в честь всех его побед в Риме, он удалился в Никомедию.

Император улыбнулся, остановившись на приятных воспоминаниях. По Триумфальной дороге Рима, по которой в своё время проезжали Сципион, Цезарь, Август и Аврелиан, теперь ехали Диоклетиан — сын чиновника и Максимиан Геркулий — сын крестьянина. На службу он поступил простым солдатом, но достаточно быстро двигался по карьерной лестнице. Поскольку его подразделение должно было перемещаться по разным уголкам империи, он хорошо изучил, как живут люди в разных концах римского государства и какие это люди. Однажды в Галлии он встретился с друидкой, которая предсказала ему, что он станет императором после того, как убьёт вепря (на латыни «aper»). Впоследствии его легион во главе с императором Каром пошёл в поход на Персию. Император внезапно умер по дороге, а находившегося с ним сына Нумериана подло умертвил его тесть — начальник преторианцев Аррий Апер. Солдаты при участии Диокла расправились с Апером, после чего легионы дружно провозгласил новым императором именно Диокла. Так сбылось пророчество колдуньи, и он стал императором Диоклетианом.

Список побед, за которые их чествовали, был впечатляющ. В нем не упоминалось об африканских войнах, но перечислялись победы над британцами, германцами, сарматами, армянами, персами и другими народами. Диоклетиану и его соратникам пришлось фактически вновь завоевать империю. Они столкнулись с противниками, которые были лучше вооружены и организованы, чем полуварвары бритты, побеждённые Клавдием, они воевали с гораздо более мощной Германией, чем та, которую знал Друз, да и Персия была гораздо сильнее и сплочённее, нежели парфяне, разбившие Красса при Карре и нередко преграждавшие путь римским армиям. Да, успехи были достойны восхищения. Даже Александрия, которую Диоклетиан взял штурмом, но за которую ему не воздали почести, была в его времена гораздо более сильным городом, чем тогда, когда Цезарь встретил там свою Клеопатру. Проведённые им реформы вызывали изумление. Никто до сих пор не сумел так преодолеть различия в уровнях развития и местных особенностей провинций, введя их в рамки единой системы всей империи.

Диоклетиан вздохнул, была ещё одна причина, по которой он удалился в свою столицу. Будучи императором, он никогда не стремился к богатству, и помпезный Рим посмеялся над скудностью торжеств во время его триумфа. Он отпил ещё немного вина и продолжил воспоминания. В ту зиму к нему в Никомедию приехал его цезарь Галерий. Этот цезарь был хорошим командующим и одержал немало ярких побед, но к административной работе в масштабах империи был совершенно не приспособлен. По характеру Галерий был вспыльчивым и грубым, поэтому он начал сомневаться в целесообразности передачи ему полномочий августа, тем более, что на фоне успехов другого цезаря Констанция Хлора, который к этому времени успешно правил в Британии и Галлии собственные достижения Галерия в этой направлении были весьма скромны. Видимо Галерий догадался об этом и попытался отвлечь его внимание. Галерий, который никогда не был склонен к философии и теологии, неожиданно обратил свой взор на взаимоотношения христианства и государства. Он начал разговор с того, что до сих пор вопросы, которые приходилось решать в связи с преобразованием империи, были относительно несложными. Речь шла о таких очевидных мерах, как защита от внешнего вторжения, наведение порядка, внедрение новых методов управления и новой системы сбора налогов. Правильность выбранного пути подтвердилась на деле. Споров по поводу этих принципов или идей не возникало, но ещё не все враги порядка и государства повержены, например христианская церковь. Доводы Галерия звучали очень убедительно. Никто не мог спорить с тем, что церковь представляла собой некую власть, которая не имела ни законных прав, ни законных обязанностей. Теоретически — или, по крайней мере, в принципе — церковь даже не имела права на существование. Она была незаконным образованием, стоило только посмотреть на основные церковные идеи, чтобы это стало ясно. Она действовала как некое объединение, хотя формально таковой не была. Она владела деньгами и другим имуществом, она обладала мощью и влиянием, это было чужеродное образование, так сказать, империя в империи, противостоящая законной государственной власти, внушающая законопослушным гражданам нормы поведения и морали, не одобренные государством. Церковь провозглашала свои законы, не соответствующие законам империи. Это было некое бунтарское образование, а значит заговор и измена.

Диоклетиан вздохнул, отпил ещё немного вина и продолжил свои воспоминания. Доводы Галерия не произвели на него должного впечатления, и он продолжал настаивать на том, что лучше всего оставить христианскую церковь в покое и не вмешиваться в её дела. В его окружении были люди, исповедовавшие христианскую веру, и он не имел к ним никаких претензий. Но Галерий видимо очень хорошо подготовился к беседе со своим августом, потому что привёл в адрес церкви обвинение, против которого он не смог ничего возразить. Монарх, наделённый божественной властью, был краеугольным камнем всех преобразований Диоклетиана в империи. Христианская церковь была единственной силой, которая в принципе отказывалась признать божественность монарха, и открыто отвергала это. Галерий делает вывод — христианская церковь выступает против той системы, создание которой он, старший август Римской империи Диоклетиан успешно завершал, и при этом церковь была очень могущественной организацией, чьи щупальца расползлись по всей империи. По влиятельности и сплочённости она уступала разве что армии. Тогда, на это, он не смог найти возражений и устав от бесконечных бесед с Галерием неохотно согласился вынести вопрос на обсуждение Консистория. Сейчас уже понятно, что Галерий был к этому готов, и на высшем государственном совете было принято нужное ему решение. Так вопреки своему собственному мнению, он был вынужден выступить против силы, о происхождении и природе которой имел смутное представление.

Галерий хотел, чтобы было предпринято нечто, что возбудило бы общественное мнение, спутало бы карты, бросило репутации многих людей в один плавильный котёл, он требовал, чтобы всех христиан, которые не отказались от своей веры сжигали заживо. Однако он, Диоклетиан, вмешался в этот процесс, упорядочив всю процедуру и подведя под неё законодательную базу. Его стараниями целью государства стало не уничтожение христиан, а недопущение вербовки новых приверженцев их веры. В феврале 303 года, в день праздника Терминалий, когда земледельцы чествовали посредством древнего ритуала бога межевых знаков, была разорена церковь в Никомедии и сожжены все хранившиеся там священные тексты. На следующий день христианская вера была объявлена вне закона. Решение об этом было публично зачитано в присутствии обоих императоров и вывешено на видном месте. Основными целями этого закона была собственность христиан и высшие священники. Эдикт предписывал уничтожение священных писаний, литургических книг и храмов по всей империи. Христианам запрещалось собираться на молитву. Они были лишены права обращаться в суд и отвечать на действия, предпринимаемые против них по суду. Христиане сенаторы, всадники и декурионы лишались своих рангов, а императорские вольноотпущенники вновь обращались в рабство. Это решение сразу же сорвал один из присутствующих офицеров, христианин по имени Георгий, его потом замучили до смерти, но он не отказался от своей веры (мы сейчас знаем его, как святого Георгия Победоносца — прим. автора).

В течение двух недель во дворце императора в Никомедии два раза вспыхивал пожар. Во время второго пожара огонь охватил и спальню Диоклетиана. Естественно, стали допрашивать слуг, они были христианами, и по новому законодательству могли быть подвергнуты пыткам. Однако признания от них так и не добились. Не помогли ни кнут, ни огонь. Был арестован епископ Никомедии Афиней, а вместе с ним и многочисленные прихожане его церкви. Однако ничего нового не выяснилось. Некоторых арестованных обезглавили, других сожгли, в тюрьмах томилось множество подозреваемых, а Галерий в спешке покинул город, заявив, что среди христиан он не чувствует себя в безопасности. Теперь-то он, Диоклетиан, понимал, что, скорее всего, поджёг дворца, был делом рук самого Галерия, но тогда он смог его убедить, что хоть и подавляющее большинство христиан покорились закону, однако часть верующих вступила с правительством в яростную и непримиримую схватку. Поэтому летом того же года появился второй эдикт, предписывающий арестовывать всех христианских священников. Скоро тюрьмы оказались переполнены. Доносы, аресты, пытки и казни стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Во многом эти меры принесли свои плоды, однако покорность тысяч обычных людей с лихвой искупалась упорством немногих мучеников. Среди них были люди, готовые, в порыве христианского рвения, принять мученическую смерть, но ни на йоту не отступить от своей веры. Это те, кто рассчитывал спасти, таким образом, свою загубленную душу, и те, кто предпочитал мученичество обычной рутине, все они были готовы страдать — и вовсе не молча. Гибель святых сопровождалась яростными протестами и потоками страстной риторики.

Диоклетиан стал прохаживаться по залу, чтобы немного размять затёкшее тело. Отставной император продолжил свои воспоминания. Началом своего правления он всегда считал день смерти императора Кара в 283 году. Через десять лет он назначил цезарей. Если считать от этой даты, двадцать лет истекли в 303 году. Поэтому 303 год был годом виценалий, двадцатилетнего юбилея Диоклетиана. В Риме это событие праздновалось с большим размахом. Оно дало ему возможность встретиться со своим соправителем Максимианом Геркулием и поговорить о церкви. Максимиан всецело поддерживал политику Галерия. Это несколько удивило его и натолкнуло на невесёлые размышления об истинных причинах всего того, что затеял с христианами Галерий. Однако тогда он не стал вдаваться во все детали этих причин, и как показало время, зря, но чтобы в дальнейшем освободить титул западного августа для цезаря Констанция, он заставил Максимиана поклясться, что тот откажется от императорской власти одновременно с ним. Позиция Констанция в вопросе религии была известна всем, он проводил собственную политику молчаливой поддержки христианства. Епископы считали его своим другом, хотя никто, никогда не смог бы подтвердить это мнение какими-либо высказываниями цезаря.

Тот факт, что среди приверженцев христианской веры нашлось так много мужчин и женщин, готовых умереть за неё, для себя Диоклетиан объяснял достаточно просто. Христианство было самым интересным явлением текущего времени. Оно было одной из немногих тем, на которую, можно было рассуждать с абсолютной свободой и бесконечно долго. Вообще говоря, люди жаждут сильных чувств. Обычный средний римлянин, стремившийся к эмоциональной встряске, посещал стадион или театр, и тот же римлянин равнодушно следил за выхолощенными обрядами официального язычества, с их искусственным весельем, стандартными эмоциями и мишурным блеском. Христианство предлагало нечто другое и гораздо более интересное — подлинные, сильные чувства, кипящую страсть, ужасную опасность, настоящие мучения и героев, горящих на костре за свою веру. Религия, которая может предложить людям такие сенсационные развлечения, вероятнее всего обретёт массу последователей.

В соответствии с древней традицией, во время празднования виценалий открывались двери всех тюрем. Убийцы и грабители, выйдя на свободу, сразу начали славить Диоклетиана и Максимиана. Епископов, священников и других опасных преступников, принадлежащих христианству, прежде чем отпустить на свободу, подвергали допросу. Их освобождали только на определённых условиях. Сначала они должны были принести жертву в честь Августа. Местных правителей уведомили, что если потребуется применить «убеждение», чтобы христианин выполнил это требование, то он вправе это сделать. Это был так называемый — третий эдикт. Таким образом, борьба обострилась ещё сильнее. Более слабые духом были освобождены из тюрем, в то время как те, кто был готов страдать до конца, столкнулись со всевозможными видами шантажа и угроз, с помощью которых их вынуждали отказаться от своей веры. Иногда попытки местных властей проявить милосердие выливались в прискорбные эпизоды, когда протестующих христиан волокли в суд, объявляли принёсшими требуемую законом жертву и не всегда вежливо выдворяли из зала. Самых упорных отправляли назад в тюрьму, часто уже в плачевном состоянии, где они яростно молились до следующего раза. Диоклетиан понимал, что пока существовали такие люди, правительство не могло считать себя победившим. Всё, что делал Галерий, не давало необходимых результатов. С точки зрения управления государством Галерий был неэффективен и тогда напрашивался вывод, а стоит ли вообще назначать его августом. Но теперь, когда Галерий уже организовал масштабные гонения во всей империи, император Диоклетиан не смог бы объяснить, почему он не хочет назначать своего цезаря августом. Это, неожиданное умозаключение привело его в такое угнетённое состояние, что за тринадцать дней до официального окончания торжеств он внезапно покинул Рим и направился домой. Ещё не доехав до Равенны, он простудился и хотя его приближенные, как могли, старались облегчить для него путешествие, в Никодемию он прибыл полностью больным и разбитым. Диоклетиан не появлялся на публике до 1 марта, а когда вернулся, был очень слаб, и у всех создавалось впечатление, что император больше не вернётся к активной жизни.

17 сентября 304 года было официальной датой двадцатилетия его правления. Годовщина этого события должна была отмечаться в Халкедонии. Срок пришёл, но Диоклетиан не сложил с себя полномочий, и всем показалось, император вовсе не собирается этого делать. Вначале следующего года произошло событие, из-за которого он меньше, чем когда-либо, хотел выпустить бразды правления из своих рук. Этим событием было оглашение четвёртого эдикта, выпущенного Галерием, когда он ещё не оправился от болезни. Согласно этому эдикту, политика властей коренным образом пересматривалась и последователям христианства теперь грозила смертная казнь. Галерий, втянув его в водоворот гонений на христиан медленно, но верно добился неограниченной свободы действий и реальной власти. Диоклетиан почувствовал, что надвигается катастрофа. Это чувство окончательно выбило его из колеи, и теперь он сам захотел отречься от власти. Оставалась только одна надежда хоть как-то исправить положение. Он ещё раз заручился обещанием своего соправителя Максимиана Геркулия, что тот отречётся от власти вместе с ним, а вместо себя объявит августом Констанция Хлора.

В конце апреля 305 года Галерий прибыл в Никомедию. Он тоже заручился обещанием Максимиана уйти в отставку вместе с Диоклетианом и теперь явился к августу. После долгих и бесплодных разговоров Галерий угрозами вынудил Диоклетиана, больного и находившегося в политической изоляции, сложить с себя полномочия. Появление Галерия в Никомедии фактически означало переворот. Он не просто заставил Диоклетиана отречься от власти, но добился назначения своих протеже на освободившиеся посты цезарей.

После отставки старых императоров, Констанций и Галерий получали титулы августов. Согласно первоначальному плану, новыми цезарями должны были стать Максенций, сын Максимиана Геркулия, и Константин, сын Констанция Хлора. Галерий утверждал, что не сможет работать с Максенцием, а о Константине не хотел даже слышать. Он желал видеть рядом с собой людей, на которых бы он мог полностью полагаться в проведении своей политики. На удивлённый вопрос, кого он же предлагает назначить цезарями, он назвал одного из своих приближённых Севера Флавия и своего племянника Максимина Дазу. Галерий упорствовал, и он, Диоклетиан, в конце концов, согласился, заявив, что снимает с себя всякую ответственность. У него, собственно, и не было выбора, он знал, что его схема тетрархии не предусматривала никакого механизма, позволявшего разрешать споры о престолонаследии. Такое решение означало смертный приговор христианской церкви.

1 мая 305 года он отрёкся от власти. Церемония проводилась с соблюдением всех формальностей. Диоклетиан выступил перед собранием военных со своей последней речью. Сославшись на плохое здоровье и необходимость отдохнуть от забот, он заявил, что передаёт власть людям, которые лучше справятся с работой. Для его аудитории личности новых августов и цезарей не должны были быть неожиданностью. Все заранее знали, какие имена назовёт прежний правитель. Поэтому, когда он назвал имена Флавия Севера и Максимина Дазу, как новых цезарей, слушатели поначалу онемели от изумления. Некоторые предполагали, что Константин, который был близок к Диоклетиану, возможно, принял имя Максимин при назначении цезарем. Когда Галерий оттолкнул Константина и представил собравшимся абсолютно незнакомого им человека, все были поражены. Однако никаких протестов не последовало. Дискуссии не были в порядке вещей. Надо заметить, что этот шаг представлял больше опасности для Галерия, чем для Константина, поскольку неразумно ввергать в изумление массу людей, которые не могут высказать своего мнения, и как показали дальнейшие события, именно так всё и произошло.

Передав Максимину Дазе в свою императорскую багряницу, он сошёл с помоста, став снова Диоклом, и отправился сюда, в Салону, в свою родную Далмацию. Часто воздух родины благотворно сказывается на здоровье людей. Наслаждаясь мирной жизнью простого человека, ему суждено было пережить и Галерия, и Геркулия и даже Максенция.

Одновременно в Медиолане Максимиан Геркулий, также официально сообщив о своём уходе в отставку, удалился в своё поместье в Лукании на юге Италии, оставив нового цезаря Севера Флавия заниматься делами.

Было уже далеко за полночь, почувствовав, что его мысли уже начали кружить по одним и тем же событиям, Диоклетиан лёг спать, решив, что ответ Константину напишет следующим днём. Отставной император уснул крепким сном человека, который был уверен, что всё же, большая часть того, что он сделал в жизни, заслуживает уважения.

Слегка утомлённые любовью Марк и Скора лежали в постели. Скора, положив свою голову на грудь мужу, пыталась слушать, о чём он говорил, но сердцем она понимала только одно, её любимый мужчина вернулся к ней. Вместе с императором Константином он участвовал в сражениях. Там в Риме он встретил свою бывшую женщину, которая когда-то родила от него сына. Император Константин хотел оставить его возле себя, но Марк всё равно вернулся к ней. Это было самым главным, что она понимала. Опять что-то очень нежное стало разрастаться в её душе, эта нежность стала заполнять тело. Её становилось так много, что Скоре захотелось немедленно поделиться ею. Она стала крепче обнимать Марка и нежно целовать его грудь и шею. Она шептала Марку:

— Я люблю тебя и больше никогда и никуда не отпущу.

— И я люблю тебя, — отвечал ей Марк, обнимая её.

— Хочешь я рожу тебе сына?

— И дочку.

— Хорошо сына и дочку, — шептала Скора, — можем прямо сейчас это сделать.

— Так ведь два раза уже сделали, — отвечал ей с улыбкой Марк, — целуя жену куда-то в ушко.

— Надо закрепить успех, — наставала Скора, прижимаясь к мужу.

— Ты же знаешь, я всегда за, — ответил Марк, целуя её грудь…

Рано утром дверь в спальню приоткрыла Злата, собираясь как всегда первой юркнуть в постель к маме, но застыла в изумлении, увидев, что рядом с мамой спит папа, которого ещё вчера вечером не было. Следом за ней к двери подошли Лучезар и Аврелий. Злата, прикрыв дверь, приложила пальчик к губам и громко прошептала:

— Тихо, папа приехал.

— Папа приехал, — почти закричал Аврелий, но Лучезар его остановил.

Заглянув в щёлку открытой двери в спальню родителей он на правах старшего, произнёс:

— Пошли вниз, нельзя входить в спальню родителей без их разрешения.

— Почему, я всегда хожу к маме утром? — спросила Злата.

— Это когда папы нет, а когда он есть, то нельзя, — уверенно сказал Лучезар и топая босыми ногами, повёл сестру и брата вниз по лестнице.

Скора с улыбкой слушала эту возню детей возле двери, и когда они ушли, пристроившись на плече у Марка думала о том, что это и есть самое настоящее женское счастье просыпаться рядом с любимым мужчиной в своём доме, в котором слышен топот детских ножек, а впереди ещё целая жизнь и море любви.

Префект претория Тиберий Гай Луциус слушал своего собеседника и размышлял о том, как быстро меняется жизнь, а вместе с ней и его собственные приоритеты. Ещё несколько лет назад он мечтал о том, чтобы хоть как-то отомстить своему обидчику сенатору Нумерию Тулиусу и вот теперь, он сидит напротив и почти заискивает перед ним, желая хоть как-нибудь приблизиться к императору Константину. Сегодня для Тиберия совершенно не важны те мотивы, которыми он жил пять лет назад. Сейчас он занимает очень высокий государственный пост и по своему положению гораздо выше своего бывшего визави сенатора Нумерия, который находится практически в полной зависимости от него. Конечно, император Константин начал строительство своей системы управления государством не на пустом месте, а лишь продолжая реформы Диоклетиана, при этом значительно совершенствуя их. Его маневренные войска, как показала практика, были самые сильные в мире, но для того, чтобы поддерживать их боеспособность на самом высоком уровне, был необходим эффективный аппарат налоговой службы. Именно его и возглавлял префект претория Тиберий Гай Луциус.

— Тиберий ты меня не слушаешь! — услышал Тиберий возглас собеседника.

— Извини, задумался, — усмехнулся префект.

— С тобой всё в порядке, — ухмыляясь, многозначительно спросил сенатор.

Тиберий понял его намёк и с уже суровым лицом ответил:

— Я чту семью, а о том, что было раньше забудь, как забыл это я!

Нумерий увидел этот жёсткий взгляд своего собеседника, и у него в голове пронеслось: «Этот Константин святой что ли, если рядом с ним люди так изменяются», а вслух сказал:

— Это твоё сугубо личное дело, но я тебя спросил о Консистории.

— Император Константин стоит на строгом соблюдении римских законов и только сейчас начал формировать Консисторий на постоянной основе, как высший государственный совет.

— Кто в него войдёт?

— Кроме чиновников в него войдёт несколько сенаторов носящих титул сиятельного мужа (Virillustris), — усмехнулся Тиберий.

— Судя по твоей улыбке, ты в него уже вошёл, — спросил Нумерий.

— Да, я буду следить за тем, чтобы ты исправно платил налоги в казну государства на всей подвластной Константину территории.

Нумерий посмотрел в глаза своему собеседнику и не увидел в них ни одной капли сочувствия, по такому болезненному вопросу для каждого кто ведёт свои дела, как уплата налогов.

— Ты хотя бы поможешь мне войти в его Консисторий, учитывая мои заслуги перед Константином?

— А каких заслугах ты говоришь, думаешь, он не знает, кто дал деньги Максенцию, чтобы рассчитаться с преторианцами?

— Что же мне теперь делать? — упавшим голосом спросил Нумерий.

— Не знаю, придумай, что-нибудь, чтобы выделиться среди других Virillustris.

— Я понял тебя, я подумаю, — ответил сенатор и, опустив голову, направился к выходу.

— Желаю успеха, — улыбнулся префект претория.

Император Константин в своём кабинете в римском дворце читал письмо от Диоклетиана. Отставной император поблагодарил за приглашение на свадьбу, но по причине слабости здоровья приехать отказался. Так же он писал, что внимательно прочитал текст будущего эдикта и находит его весьма полезным для империи, но свою подпись под ним считает незаконной и потому бесполезной. В письме Диоклетиана больше всего Константина заинтересовали следующие слова:

«Правитель может только видеть глазами и слышать ушами своих приближенных; а они делают все возможное, чтобы обмануть его. Поэтому он привечает плохих людей и пренебрегает хорошими людьми — к выгоде тех, кто все это организует».

Константин отложил свиток в сторону и задумался. Ему вспомнилась беседа с Марком Флавием накануне его отъезда. Тогда он зашёл к другу в палатку не только попрощаться, но и со слабой надеждой все же оставить его возле себя. На что Марк ему ответил:

— Ты ведь знаешь, что мне некоторое время довелось поработать в государственных структурах и теперь меня тошнит от одной мысли работать там снова. Там, как правило, работают люди равнодушные, не очень компетентные в сути вопроса, но зато очень хорошо знающие придворный этикет и соображающие, как им получить с этой работы личную выгоду, — затем, немного подумав, добавил, — возможно, это случилось потому, что я некоторое время пожил совсем другой жизнью.

— Ты совершенно другой человек, именно поэтому я и предлагаю тебе стать председателем Консистория, — ответил ему Константин, — должность квестора священного дворца предназначена для тебя, она предполагает разработку законов империи и ответы на все петиции на моё имя.

На что, улыбнувшись, Марк ответил:

— Этот квестор будет твоим главным советником в вопросах римского права, и поэтому будет иметь очень большое влияние в Консистории.

— И что в этом плохого, если высший государственный совет будет работать только в рамках закона?

— Работу любого государственного учреждения в рамках законов можно только приветствовать, но всю жизнь человека законами не опишешь, поэтому иногда будут возникать юридические коллизии, и тогда судебные решения будут приниматься не по закону, а по логике морали.

— Как же должен тогда поступать квестор?

— Именно по логике морали, а для того чтобы квестора сильно не заносило, ограничь его судебное право.

— Другими словами квестор должен будет разрабатывать законы, но в работу судов не вмешиваться?

— Да именно так, и работать с петициями строго в рамках существующего законодательства, как в одну, так и в другую сторону.

— Хорошо, я понял тебя Марк, может быть, у тебя есть подходящая кандидатура на эту должность?

— Да есть, это претор Клавдий Валерий, он очень порядочный, честный человек, хорошо знающий римское судопроизводство, и он очень далёк от тщеславия.

Константин улыбнулся, вспомнив эти слова Марка, соотнеся их к словам Диоклетиана. В дальнейшей беседе Марк Флавий произнёс слова, к которым он, Константин, будет возвращаться ещё не раз. Марк сказал:

«Монархическая и республиканская формы правления являются не предметом нравственного выбора, а отражением человеческой психологии. Когда государство формируется, политические движения объединяются, а люди чувствуют и мыслят более-менее одинаково, возникает республиканская, форма правления, что характерно и для раннего императорского Рима. Но в своём развитии Римская империя приобрела огромные территории, с огромным количеством людей между которыми складываются новые взаимоотношения. Они всё больше отличаются друг от друга, и тогда появляется монархическая форма правления. В сходных ситуациях основанием для формирования того или иного типа правления является то, стремятся ли люди к дисциплине или предпочитают индивидуализм. Причина этого кроется в очень простом свойстве человеческого разума. Если мы имеем множество непохожих друг на друга людей, гораздо легче найти человека, которому они все смогут подчиняться, чем идею, в которую они все смогут верить. Общая вера подразумевает большую долю схожести. Чтобы утвердить общую веру, сначала надо добиться этой схожести там, где её никогда не было. Судьба распорядилась так, что именно ты, Константин, как раз тот человек, который способен объединить вокруг себя огромное государство, используя для этого свои личные качества, римское право и конечно христианство, как общую идею».

Константин улыбнулся, у человека в жизни не так уж много настоящих друзей, потому что лишь с ними можно разговаривать душой. Именно таким другом для него был Марк Флавий, поэтому на прощание он сказал ему:

— Знаешь, мне будет трудно без тебя, но всё же, где-то в самой глубине души, я рад, что ты отказался становиться моим квестором из-за своей любви к Скоре!

— Почему, я думал, что ты обидишься? — улыбнулся Марк.

— Отказавшись от этой должности, ты стал той частью моей души, где всегда будет храниться чистота, свойственная только настоящей любви и все свои поступки я буду сверять именно с этим уголком моей души.

— Я не думал, что любовь имеет в твоей жизни такое большое значение, — искренне удивился Марк.

— Страх не может долго объединять общество, люди либо начинают с ним бороться и побеждают его, либо просто привыкают к нему и тогда идея исчезает сама собой. Когда-то римляне боялись тех, кого называли варварами, но теперь они составляют основу моего войска, которое освободило их от тирана. Римляне боялись своих богов и задабривали их жертвоприношениями, но боги не сделали их жизнь легче. Жизнь человека очень коротка и он хочет прожить её не в страхе, а в любви. Христианство, как раз та общая идея, которая проповедует любовь к человеку, и к тому же, обещает бессмертие души. Мне кажется, что именно эта идея будет существовать века, а может быть и тысячелетия!

Константин опять улыбнулся и немного подумав, написал два письма, одно из них — ответ Диоклетиану, второе — претору Клавдию Валерию. Отправив письма, император зашёл в комнату своей жены. Фауста была занята примеркой нарядов к предстоящему свадебному торжеству. Две служанки, которые помогали ей при появлении Константина быстро вышли. Фауста, чмокнув его, продолжила примерять свои наряды. Константин сел на диван, смотрел на жену и размышлял о том можно ли ему считать Фаусту своим настоящим другом. Пожалуй, ей будут просто неинтересны все мои волнения по поводу государственного управления, но вот роль императрицы ей, по всей видимости, очень нравится, а для любви, она просто создана. Константин улыбнулся, глядя на стройное тело жены. Фауста заметила это и ещё больше обнажилась со словами:

— Что-то очень жарко стало!

— Ты не забыла, мы выезжаем завтра на рассвете, — произнёс Константин, подходя к жене.

Фауста уже давно выучила все повадки своего самца, поэтому для вида произнесла:

— Что, до вечера подождать не можешь?

— Не хочу, — прошептал Константин, целуя ей грудь.

— Но здесь даже нет кровати, — слабо сопротивлялась Фауста.

— А диван? — произнёс Константин, подхватывая жену на руки.

— Тебя то неделями не дождёшься, то набрасываешься как зверь, — шептала Фауста мужу на диване, но он от страсти уже ничего не слышал.

Претор Клавдий Валерий пришёл домой с удивлённо счастливым лицом. Лукреция накрывала стол для ужина, но увидев мужа, растерялась и спросила:

— Что случилось?

Клавдий молча подал ей свиток, устало сел за стол и через мгновение спросил:

— А где дети?

— Они уже спят, — ответила Лукреция и, дочитав письмо, села напротив, — что теперь будет?

— Пока не знаю, но император Константин не из тех, кому можно отказать, — произнёс Клавдий, взяв с тарелки кусок жареного мяса, — что-то я проголодался.

— Это Марк?

— Кто же ещё, — усмехнулся претор.

— Что ты намерен делать?

— Надо подумать, — уверенно сказал Клавдий.

Лукреция посмотрела на мужа и улыбнувшись произнесла:

— Милый, ты справишься, Марк ведь не просто так тебя предложил!

— Лукреция, ты даже не представляешь, как изменится наша жизнь!

— Ничего самого главного в нашей жизни не изменится, я, как и прежде, буду любить тебя, и растить наших детей, — произнесла Лукреция, подойдя к мужу, обняла его и прижалась своей щекой к его щеке.

— Я буду очень редко бывать дома, — отвечал жене Клавдий.

— Тогда надо использовать каждую минуту для любви, — улыбнулась Лукреция, — позволь мне напомнить, я всё ещё не беременна.

— Что-то я устал сегодня, — сладко сощурив глаза, улыбнулся муж.

— Пойдём, я дам тебе сил, — игриво улыбнулась Лукреция и за руку повела Клавдия в спальню.

Август Лициний сидел напротив императора Константина и внимательно слушал его. Для беседы они расположились в тени портика императорского дворца в Медиолане. Вчера, после пышной свадебной церемонии с его сводной сестрой Констанцией, они стали полноправными родственниками. Лициний, как Константин был родом с окраин Римской империи, под командованием у обоих были весьма боеспособные армии, у Константина галльские легионы, у Лициния иллирийские. Лициний прекрасно понимал, что если бы он, в своё время выступил на стороне Максенция, то вряд ли бы они сейчас беседовали с Константином. Хотя, Максенций был узурпатором и его судьба была предрешена, но всё, наверно было бы по-другому. Тем не менее, Лициний симпатизировал Константину, как весьма успешному командующему, ну и теперь, как родственнику. Сейчас Константин убеждал его подписать совместное заявление, касающееся христианской церкви, которое впоследствии станет эдиктом. Лициний очень внимательно прочитал этот документ, он ничего не имел против христианской религии, но самое главное — иллирийская церковь изначально была бедной и малочисленной, и соответственно размер компенсаций, который ему предстояло выплатить согласно эдикту, был невелик. Константину предстояло нести на своих плечах куда более тяжёлое бремя, именно об этом он у него и спросил:

— Константин, ты представляешь себе размер компенсаций, который тебе придётся выплатить церкви, если мы подпишем эдикт?

— Да, но другого выхода нет, — улыбнулся Константин. Он понял намёк Лициния, что нагрузка на его казну будет гораздо меньше, чем у Константина.

— Может быть, именно поэтому Диоклетиан и не приехал на свадьбу, боясь, что ты заставишь его поставить свою подпись, а значит, обяжешь выплачивать все компенсации христианской церкви? — спросил Лициний.

— Он более других из ныне здравствующих императоров повинен в этом, но согласно эдикту компенсации обязаны выплачивать только действующие августы, — зло ответил Константин.

— Ты злишься, что он не приехал или потому что тебе придётся платить гораздо больше чем мне?

Константин внимательно посмотрел на Лициния. Этот бестактный вопрос он был вынужден прощать лишь по одной причине — перед ним сидел весьма успешный командующий армией, его иллирийские легионы славились своими победами, и он был достаточно искусный политик и пока, он был нужен ему.

— По моему есть человек, который должен переживать по этому поводу больше, чем я, — произнёс Константин, глядя Лицинию прямо в глаза.

— Ты говоришь о Максимине Даза, — усмехнулся Лициний.

— Да, в Египте и Сирии пострадало гораздо больше церквей, чем здесь, поэтому и размеры его компенсаций будут соответствующие.

— Ты думаешь, что он с этим смирится!

— Он будет обязан, подчинится, — теперь усмехнулся Константин.

— Максимин такой же август, как и мы с тобой.

— Будем считать, что ему повезло меньше чем нам!

Лицинию понравился ответ Константина, значит, пока от него можно было не ожидать, каких-либо неприятностей. Он поставил свою подпись под эдиктом и его текст был отправлен Максимину Дазе.

Свадебные торжества ещё не закончились, когда Лициний получил известие о том, что август Максимин Даза неожиданно пересёк пролив и вторгся в его владения, осадив Византий. Лициний сразу засобирался в Иллирию к своим легионам. На прощание у него состоялся короткий разговор с Константином.

— Максимин избавил меня от долгой компании в Азии, он сам пришёл ко мне, чтобы умереть, — произнёс Лициний улыбаясь.

— Полагаю это и есть его ответ на наш эдикт, — ответил Константин.

— Иногда в жизни всё получается гораздо проще, чем мы думаем!

— А иногда, всё гораздо сложнее, — произнёс Константин, внимательно глядя на собеседника.

Во время проведения свадебных торжеств Константин обратил внимание, что его сводная сестра Анастасия очень часто была в обществе патриция Вассиана. На его вопрос об этом сестра ответила, что возможно выйдет замуж за этого мужчину. Константин чувствовал на себе ответственность за счастье своих близких родственников, поэтому был рад, что Анастасия нашла себе достойного мужа. Но вчера начальник тайной стражи доложил ему о том, что в этой свадьбе весьма заинтересован август Лициний, который состоит в тайной переписке с Вассианом. И сейчас, глядя в глаза Лицинию, он думал о том, насколько могут быть несчастны женщины, которые искренно любя, выходят замуж за политиков и тем самым ставят под удар своё собственное счастье, ведь эта любовь может быть всего лишь разменной картой в большой политической игре. Все дальнейшие события подтвердили размышления Константина.

— Константин, я прошу отправить мою жену в Никомедию сразу после того, как получишь сообщение о моей победе над Максимином Даза, — произнёс, улыбаясь Лициний.

— Конечно, конечно, я не сомневаюсь в твоей скорой победе, — улыбнулся в ответ Константин, — и тогда настанет благоприятное время для рождения твоего наследника!

Лициний не так понял намёк Константина, поэтому ответил, ничего не тая:

— Цезаря всегда можно просто назначить!

Собственно именно такого ответа и ожидал Константин. Лициний попал в расставленную логическую ловушку. Зная о том, что у Константина есть два своих сына, Лициний, тем не менее, проговорился о своём желании назначить цезаря. Теперь оставалось лишь выяснить, кого он хотел бы назначить своим цезарем. Хотя вопрос кого, кажется, был Лицинием уже решён. На этом императоры простились.

Сразу после отъезда Лициния Константин сел писать ответ Диоклетиану. В нём он в несколько гневной форме высказал своё мнение о том, что Диоклетиан поставил свою подпись под всеми эдиктами о гонении христиан, чем причинил боль и страдание многим людям во всех уголках империи. Но в отличие от Галерия, который покаялся хотя бы перед смертью, он не стал каяться за всё содеянное зло, находясь в добром здравии, чем видимо заслужит порицание потомков. Правда, в конце письма Константин всё же смягчил свой тон, пообещав всячески содействовать в возвращении к нему его семьи. Дело в том, что император Галерий в своё время женился на Валерии, дочери Диоклетиана. Когда Галерий умер, их младший сын Кандидиан был ещё ребёнком. Максимин Даза сделал предложение вдове Галерия. Однако это предложение не вызвало восторга у Валерии, и Максимин выслал её на границу Сирийской пустыни, чтобы она могла на досуге поразмыслить над тем, какие блага принесёт ей свадьба с Максимином. С ней отправилась и её мать, жена Диоклетиана. Все уговоры и просьбы Диоклетиана отпустить его жену, дочь и внука не принесли желаемого результата, вполне возможно, что тот факт, что Максимин держал их как заложников, помешал Диоклетиану поставить свою подпись под эдиктом.

Отправив письмо, Константин задумался об августе Максимине Даза, который был настолько типичной для своего времени личностью, что Константин в письме Диоклетиану ставил его в один ряд с покойным Максенцием даже созвучием имён. Первый эдикт Галерия о веротерпимости Максимин Даза не подписал, хотя казни христиан в своих провинциях всё же прекратил. Дело в том, что борьба религий в Азии носила гораздо более острый характер и принимала с обеих сторон более крайние формы, чем борьба в Европе. В богатой и развитой Азии старые языческие культы уже давно превратились в доходное предприятие. Служители культа эксплуатировали веру людей в духов, божества, колдовство и одновременно богатели, эксплуатируя низшие человеческие инстинкты, что выглядело ещё более гнусно, поскольку происходило под прикрытием религии. Христиане решили проблему морали радикально. Они предали проклятию любую религию, за исключением своей, собственной и поэтому за ними закрепилась репутация фанатиков.

Епископы, регулярно получавшие письма от своих единоверцев нарисовали Константину весьма живописный и очень любопытный портрет человека, полностью находившегося во власти своей собственной веры в знамения и предзнаменования, не способного даже есть или дышать, пока он не получит ответ высших сил, следует ему это делать или нет. Однако его религия не налагала на него никаких ограничений в смысле увлечения вином и женщинами. Он мог в пьяном виде подписывать указы и отменять их, протрезвев. Его пиры славились по всей провинции, гостями его обычно были продажные, купавшиеся в роскоши чиновники, которых он использовал и защищал. Что касается женщин, то здесь он вёл себя, как ему заблагорассудится. И никто, кроме христиан, не осмеливался критиковать его. Размышления Константина прервал приход Криспа.

— Здравствуй отец, — очень серьёзно произнёс мальчик, одетый в одежду легионера, которую он носил теперь постоянно.

— Здравствуй сын, — с улыбкой ответил Константин.

— Отец, ты мой император, а я твой будущий цезарь? — с самым серьёзным видом спросил Крисп.

— Да, ты всё правильно сказал, — подавив улыбку, произнёс Константин.

— Тогда позволь мне, прежде чем я стану цезарем познать всю службу простого солдата!

— Но ты ещё слишком мал для сражений, — возразил Константин.

— Я не говорю о сражениях, я хочу для начала узнать службу легионера в лагере в мирное время, хочу нести караульную службу, хочу научиться работать топором, в общем, я прошу у тебя разрешения отправиться в римский военный лагерь для прохождения службы в качестве обычного легионера! — гордо произнёс Крисп.

— Очень похвальное желание Крисп, тебя Колояр этому научил?

— Нет, это моё решение!

— А где он кстати?

— Я оставил его у дверей твоего кабинета, чтобы ты не подумал, что он на меня влияет!

— Я так не думаю Крисп, — улыбнулся Константин.

— Так что ты решил?

— Хорошо, я подумаю и завтра сообщу тебе моё решение, — уже серьёзно произнёс император.

— Тогда я пошёл?

— Да, и позови мне Колояра, у меня есть к нему разговор.

— Хорошо отец, — улыбнулся Крисп и приплясывая от радости побежал к двери.

Константин с улыбкой посмотрел на сына и вспомнил слова Марка Флавия о том, что дети растут очень быстро. В открытую Криспом дверь вошёл Колояр. Константин улыбнулся начальнику своей дворцовой стражи со словами:

— Колояр, скажи мне правду, отправиться в военный лагерь идея Криспа?

— Да мой император, это его личное решение! — ответил с улыбкой Колояр.

— Как он к нему пришёл?

— Он очень часто меня спрашивал, что нужно ещё, кроме владения мечом, чтобы стать успешным командующим армией, и я ему объяснял, что нужно хорошо знать тактику боя, все перестроения, как будут действовать солдаты, выполняя твои команды. А чтобы хорошо это знать, надо побывать в шкуре солдата и не только в бою, но и в повседневной жизни.

— Понятно Колояр, ты хороший учитель, спасибо тебе за сына, — улыбнулся Константин.

— У вас очень способный к военному делу сын, мой император.

— Я надеюсь, завтра отвези Криспа в лагерь, пусть его запишут в когорту рядовым, и дай ему возможность познать всю тяжесть солдатского быта, — серьёзно произнёс Константин, — думаю, что с этим надо поторопиться.

— Я всё понял мой император, я неотлучно буду находиться рядом с вашим сыном, — с лёгким поклоном головы ответил Колояр.

— Хорошо, — кивнул император, затем спросил, — Как тебе Италия Колояр?

— Рим очень большой город!

— Я не о том, как к тебе и твоим воинам здесь относятся?

— Все почему-то называют нас франками.

— Может быть, это даже к лучшему, — задумчиво произнёс Константин и махнул рукой Колояру, разрешая тому удалиться.

Август Максимин Даза, получив уже подписанный Константином и Лицинием эдикт о христианской церкви и, видимо поняв какие выплаты предстоит ему сделать, немедленно собрал своё войско, перешёл границу, разделявшую его земли и владения Лициния. Переправившись через Босфор, он подошёл к Византию. Там находились воины гарнизона, оставленные Лицинием как раз на случай подобного рода. Сначала Максимин хотел проникнуть в город с помощью даров и обещаний, а уже потом добиться всего силой и штурмом. Верные Лицинию солдаты обороняли город одиннадцать дней, но так как их было немного, то пришлось сдаться. Далее, Максимин двинулся на Гераклею и там, остановленный тем же числом оборонявшихся солдат, потерял несколько дней. Тем временем Лициний, поспешно продвигаясь, уже достиг с небольшим войском Адрианополя. Максимин, овладев сдавшимся Перинфом и значительно задержавшись, появился в восемнадцати милях от города. Лициний, собрав, сколько мог, из ближайших провинций солдат и ждал Максимина, чтобы задержать его, а не сражаться, так как у Максимина было войско в семьдесят тысяч солдат, а Лициний собрал всего тридцать тысяч.

Максимин, послушав предсказания оракулов, решил начать битву на рассвете в день майских календ, когда исполнялось восемь лет назначению его цезарем, чтобы в день его наречения была одержана величайшая победа. Тем самым, он не дал возможности достаточно отдохнуть своим легионам перед битвой. Рано утром, войска построились и двинулись навстречу друг другу. Их разделяло пустое и голое поле в центре Фракии, которое называли Серены. В центр поля выехали императоры для беседы. Они остановились в десяти шагах напротив друг друга.

— Ты вторгся в мои владения! — грозно начал Лициний.

— А кто ты такой? — с усмешкой спросил Максимин.

— Я август Римской империи, такой же, как и ты, поэтому предлагаю тебе, во избежание кровопролития, заключить мир, ты просто вернёшься в свои владения, а я обещаю не преследовать тебя и твоё войско!

— Да какой ты август, ты всем известный жмот, — засмеялся Максимин, — хочешь я сейчас куплю все твои легионы?

— Попробуй! — холодно сказал Лициний, играя желваками.

— И ты не будешь мне препятствовать? — удивился Максимин.

— Нет!

— Ты так веришь своим иллирийцам?

— Ты ведь сам родом из Иллирии, иллирийцы за деньги не продаются, — усмехнулся Лициний, таким образом, напомнив Максимину, что тот когда-то был обычным иллирийским пастухом.

Максимин понял этот намёк и, сузив глаза, сквозь зубы произнёс:

— Пощады не проси, кровью за свои слова ответишь!

— Тогда, чего ты ждёшь, — с улыбкой произнёс Лициний.

Максимин махнул рукой. Из рядов его войска выехал всадник, который вёз ларец. Подскакав к воинам Лициния, он поскакал вдоль их строя, бросая к их ногам горсти монет со словами:

— Каждый из вас получит годовое содержание, если перейдёт на сторону августа Сирии и Египта Гай Галерия Максимина Даза!

Но он не проскакал и ста шагов, как стрела пронзила ему глаз. Всадник упал. Иллирийцы громким боевым кличем приветствовали это.

— Готовься к смерти, — громко крикнул Лициний и поскакал к своим легионам.

Сражение началось. Загудели трубы, взметнулись знамёна, иллирийцы, устремившись в атаку, разметали усталые азиатские легионы Максимина. Максимин кружил по полю, его войска отступают, не причиняя особого вреда противнику, причём такое огромное число легионов, такая мощь побеждалась немногочисленным войском. Максимин понял, что итог не тот, которого он ожидал. Сняв императорскую багряницу, и облачившись в одежду раба, он бежал. Половина его войска была убита, часть или сдалась, или пустилась в бегство. Через два дня Максимин достиг Никомедии, где убил жрецов, предсказавших ему победу, и бежал на восток. Лициний подчинив себе часть войска Максимина, повёл свою армию в Вифинию, он не отказался от мысли найти и убить Максимина Дазу, поэтому он пустился в погоню. Беглец ушёл от погони и устремился в Таврские горы, а оттуда бежал в Тарс и там, проскакав за сутки сто шестьдесят миль, подписал эдикт и покончил с собой.

Константин разбирал почту в кабинете своего дворца в Медиолане. Писем было много. В них сообщалось, что в суды империи массово стали обращаться настоятели христианских церквей с исками по поводу возврата своей собственности. Суды в соответствии с эдиктом принимают решение в пользу церквей. Очень часто ответчиком в таких делах становится государственная казна. Константин встал из-за стола и подошёл к окну. Стоял солнечный летний день. Тишина, голубое небо, зелёная трава настроили императора на философские размышления. Мысли Константина потекли ровно и спокойно. Христианская церковь в большей степени, чем Сенат, воплощала в себе опыт и устремления жителей империи. Она выработала определённый набор представлений, касающихся самых насущных сторон бытия, и сумела создать связанную политическую философию, применимую к современным условиям. Этим же она превосходила и язычество. Слабость язычества заключалась в том, что за ним не стояло такого учения, и оно во многом оставалось местной религией. Главным недостатком Сената являлось то, что его политика была устаревшей, применимой только в прежних условиях, которых давно уже не существовало. Сенат мог информировать императора относительно состояния сельского хозяйства в Италии и Африке и положения сельского населения, без сомнения, взгляды Сената на проблему налогообложения заслуживали внимание. Однако Сенат, больше не мог серьёзно прорабатывать какие бы то ни было полезные идеи или предлагать принципиально новую политику; кроме того, он больше не мог служить школой для тех страстных и ярких личностей, которые способны двигать современным миром. Государственные деятели, особенно когда они ещё и воины, редко проявляют интерес к слабым мира сего. Константин понимал, что вряд ли он заинтересовался бы церковью из-за того, что она казалась беспомощной и гонимой. Он обратил на неё внимание, потому что она была необычайно сильной и даже опасной. Она претендовала на покровительство силы, которая рождала гром, ураганы и землетрясения. Все видели, что в то время, как Галерий, Максимиан и Максенций, а теперь и Максимин Даза кончили плохо. Он же, как друг церкви, был поразительно удачлив во всех своих начинаниях. Везение, в основе которого лежат ум и проницательность, имеет свои пределы, перешагнуть которые невозможно, и там, где его ум и проницательность оказывались бессильными и все принятые меры не приводили к нужному результату, ему на помощь приходила его особая удача. Даже Цезарю, когда он перешёл Рубикон, не везло так, как ему после перехода через Альпы. Константин улыбнулся, вспомнив высказывание по этому поводу Марка Флавия, и он невольно произнёс вслух:

— Кто знает Марк, кто знает!

Сразу отворилась дверь, в кабинет заглянул слуга и произнёс:

— Вы звали меня мой император?

— Нет, — улыбнулся Константин, — там много народа?

— Было много, но пришёл начальник тайной стражи и все разбежались!

— Хорошо зови, — кивнул Константин, садясь за стол, заваленный бумагами.

В кабинет зашёл Тит Марий Марциал, седой, широкоплечий офицер с крупными чертами вечно хмурого лица, бывший офицер преторианской гвардии, которого теперь все знали, как начальника тайной стражи императора Константина. Это была идея Колояра, который был реальным начальником этой тайной стражи, но оставался в тени. В результате, именно этого, порядочного и честного офицера все ненавидели и боялись. Дело в том, что служа в дворцовой страже Максенция, Тит Марий очень хорошо знал римскую знать, вернее очень много чего про них знал, вот видимо, поэтому все его и боялись, но, несомненно, он был очень полезен, как офицер, отвечающий за безопасность императора. Константин улыбнулся своим мыслям и, кивнув вошедшему, произнёс:

— Что у тебя нового Тит?

— Мой император перехвачено ещё одно письмо от Лициния к Вассиану, думаю, что копия будет вам весьма интересна, — ответил начальник тайной стражи, отдавая свиток.

Константин, быстро пробежав глазами письмо, свернул свиток и спросил:

— Вассиан находится под наблюдением?

— Да, мы можем схватить его в любой момент.

— Он получил уже это письмо?

— Ещё вчера.

— Хорошо, пока можешь идти, — кивнул Константин.

Тит Марий с лёгким поклоном удалился.

В письме Лициний сообщал Вассиану, что жалует ему титул цезаря и просит его быстрее начать действовать. Константин опять стал прохаживаться по кабинету. После смерти Максимина Даза в Римской империи осталось только два законных августа он и Лициний. Когда они общались в Медиолане, то вопрос о цезарях не обсуждали, хотя Константин прекрасно понимал всю ущербность практики Диоклетиана назначения цезарей. Это не избавило империю от гражданских войн. Им обоим было понятно, что должен быть разработан принцип престолонаследия, но к этому времени у Лициния не было сыновей, а у него их было уже два, видимо, поэтому Лициний и не стал выносить этот вопрос на обсуждение. Лициний не так глуп, чтобы не понимать, что это письмо, возможно, будет перехвачено, тогда зачем он это всё затеял? Пока Константину это было не совсем понятно. Вроде бы они симпатизировали друг другу, но конечно, каждый из них мечтал о единовластии. Империя устала от гражданских войн, люди стали бояться римских легионеров и римских императоров. Империя нуждалась в спокойном развитии. Притязания Лициния ему были понятны и неудивительны, но он сам не хотел войны, и пока ему было трудно себе представить, как на такую войну можно будет воодушевить свои галльские легионы.

Император Диоклетиан прогуливался по своей усадьбе, оглядывая всходы капусты, виноградники и плоды маслин. Всё это он высадил своими руками и теперь с чувством удовлетворения смотрел на результаты своего личного труда. Близилась осень, и будущий урожай радовал его взор. Это занятие, несомненно, приносило пользу престарелому императору. Сняв с себя вместе с порфирой всю ответственность за огромную империю, и занявшись земледелием, он почувствовал себя почти счастливым человеком. Полностью счастливым он стал бы, если бы рядом с ним была его семья — жена, дочь и внук. Император Константин в своём письме пообещал похлопотать об их возвращении из изгнания, после того, как виновник изгнания покончил с собой. Улыбаясь этим мыслям, он подошёл к дому. Там его ждал посыльный, который привозил почту. Взяв у него несколько свитков, Диоклетиан поднялся на террасу, сел в своё любимое кресло, с которого была видна дорога в его поместье. Дорога спускалась с холма, поэтому ему с этого места было видно, когда к нему кто-то следует в гости, будь то простой путник или всадник. Видимо глядеть на дорогу любимое занятие многих стариков. На столике стоял небольшой кувшин с вином его собственного производства и лежал кусок сыра. Солнце уже клонилось к горизонту, и это был его сегодняшний ужин. Диоклетиан налил себе немного вина, отпил несколько глотков и стал читать почту. В одном из писем он прочитал, что император Лициний казнил всю его семью. Это настолько поразило Диоклетиана, что он, выронив свиток, просто сидел и смотрел пустым взором перед собой. Он не мог в это поверить, какую опасность для действующих императоров могла представлять его жена, его дочь и маленький внук! По щеке Диоклетиана скатилась слеза. Нет, он не зарыдал, он был слишком мужественным для этого, он знал, что будет делать дальше. Диоклетиан встал и пошёл к себе в спальню, там, в шкафчике он нашёл небольшой мешочек с перемолотыми цветами. Эту смесь ему привезли с Египта. Если её заварить и пить небольшими глотками то получалось хорошее снотворное, если же выпить сразу целую большую кружку, то уже никогда не проснёшься. Нет, он не собирался делать этот отвар прямо сейчас, но он уже всё решил и надо быть готовым ко всему. Диоклетиан снова сел в своё кресло и стал смотреть на дорогу. Теперь он ждал только одного — появления солдат, которые должны были доставить его к одному из императоров, и ничего хорошего для себя, от этого визита он уже не ждал.

Константин получил сообщение о казни семьи Диоклетиана почти одновременно с ним. В письме было написано, что после смерти Максимина Даза они сочли, что изгнание их кончилось. Валерия и её мать, жена Диоклетиана, поспешили в Никомедию, взяв с собой и мальчика. Этого мальчика, сына Галерия и внука Диоклетиана и казнил Лициний. Валерия с матерью попытались добраться до поместья, где жил Диоклетиан, однако прежде, чем они оказались в Фессалониках, их настигла погоня. Их тела были брошены в море. Константин увидел в действиях Лициния его реальные намерения. Вряд ли он мог более ясно заявить о своих притязаниях на трон всей империи и о том, что ничто не остановит его на пути к намеченной цели.

Константин тут же написал письмо Диоклетиану. В нём он выразил обеспокоенность за его безопасность, поскольку поместье, в котором тот жил было расположено в провинции подконтрольной Лицинию. Немного подумав, Константин пригласил старика пожить в отдельном дворце в Вероне и принять участие в возведении в цезари его старшего сына Криспа. Запечатав письмо, Константин вызвал к себе начальника тайной стражи.

— Я слушаю вас мой император, — произнёс без всяких эмоций на лице вошедший офицер.

— Тит, отправь три десятка воинов к Диоклетиану, пусть они передадут ему это письмо и привезите его ко мне.

— Мой император, а если Диоклетиан не захочет ехать?

— Тогда привезите его силой, там его может убить Лициний, а старик нужен мне здесь!

— Я понял мой император, — с лёгким поклоном головы ответил Тит Марциал.

— Это ещё не всё, сколько заговорщиков вы выявили в окружении Вассиана?

— Восемь человек.

— Хорошо, завтра в полдень арестуйте Вассиана.

— Одного?

— Да, одного, остальным дайте возможность сбежать к Лицинию!

— Я всё понял мой император!

Диоклетиан сидел на террасе в своём кресле, кутаясь в шубу. Было по-осеннему холодно, прямо над холмом висела огромная Луна. Император отпил немного вина, не переставая вглядываться в дорогу. Вдруг он увидел на дороге сначала одного всадника, потом ещё и ещё, это были солдаты. Диоклетиан улыбнулся, значит, он всё правильно рассчитал. Отодвинув нетронутую тарелку с мясом, он взял кружку с отваром и стал пить большими глотками. Допив её до конца, он поставил кружку на стол и стал ждать. Через некоторое время он увидел две луны, затем четыре, в голове зашумело, стало хорошо и спокойно, лун становилось всё больше. Они светили так ярко, что ему захотелось закрыть глаза. Диоклетиан закрыл глаза и сразу погрузился в темноту, затем стал быстро куда-то падать…

Глава VI

Нумерий слушал выступление сенатора Гай Луция Карнелия. Этот сенатор был представитель древнейшего римского рода, взял слово сразу после того, как он Нумерий, внёс предложение о возведении в Риме триумфальной арки в честь победы императора Константина над Максенцием. Этот седой, благообразный старик славился тем, что выступал в Сенате очень редко, но все его речи всегда были яркими, содержательными и порой очень едкими. Нумерий, как и многие сенаторы, немного побаивался выступлений этого сенатора. Между тем Гай Луций Карнелий говорил:

— Основы принципата были заложены реформами первого римского императора Августа Октавиана, внучатого племянника Гая Юлия Цезаря, вызванными глубоким кризисом Римской республики, которое мы все называем смутным временем. Именно тогда возникла необходимость пересмотра старых республиканских взглядов на проблемы государства и государственного устройства в Риме. Многие политические деятели пытались найти выход из создавшегося положения. Цезарь и Помпей, следуя скорее своей интуиции, нежели каким-то конкретным планам переустройства державы, пытались на практике осуществить спасительные для государства преобразования. Такие люди как Цицерон теоретически разрабатывали проекты изменений, благодаря которым Рим смог бы существовать и дальше без губительных для него потрясений. Но только Октавиан Август, претворил в жизнь новую систему государственной власти, получившую название принципат. Целью его реформ было восстановление с помощью сильной центральной власти политической и социальной стабильности Римской империи, не порывая при этом с всё ещё сильными республиканскими или по-другому полисными традициями. В результате Август и его преемники сосредоточили в своих руках высшую военную, гражданскую и жреческую власть. Однако юридически она была оформлена как совокупность ряда традиционных республиканских магистратур и полномочий, которыми наделяли императора Сенат и народное собрание. С правовой точки зрения, принципат — это диархия, то есть двоевластие, при которой носителями власти являются, с одной стороны, народ и Сенат, с другой — император. Принципс в теории не монарх, а просто магистрат, слуга единственного суверена — народа. Компетенция и власть принципса ограничена строго конституционными рамками, он только первый в ряду граждан и сенаторов, связанный, как и остальные граждане, законами.

Внезапно с верхних рядов раздался голос другого уважаемого сенатора Мария Антония Спуринна:

— Гай, мы сейчас говорим об императоре Константине, зачем нам эта лекция по истории Римской империи!

— Кто не помнит свою историю, у того нет будущего Марий! — улыбнулся Гай Луций Карнелий, — именно о законах я и хотел сейчас поговорить.

— Пусть говорит, не мешайте, а кому не интересно, могут выйти подышать свежим воздухом!

— Да, да! — раздалось несколько голосов с более низких рядов сенаторских кресел.

Гай Луций Карнелий кивнул и, прохаживаясь вдоль первого ряда кресел, продолжил:

— Я не буду сейчас напоминать вам об императорах Каллигуле, Нероне и Комоде, которые попирали закон, как только могли, но позволю себе напомнить о Максенции, самозванце и тиране, ещё год назад восседавшего в этом зале. Он тоже называл себя принципсом и при этом нарушал не только римское право, но и моральные устои нашего общества. Вспомните, сколько дочерей и жён он обесчестил, сколько сенаторов внезапно скончались, завещав ему всё своё имущество? — оратор сделал паузу и внимательно посмотрел на сидящих в зале, лица очень многих стали суровыми.

— Говори дальше Гай, не томи! — раздался голос.

— Император Константин, сын августа Констанция Хлора взойдя на престол в Британии, после смерти своего отца, ни разу не нарушил наших законов и обычаев. Он храбро сражался с германцами в Галлии и одержал немало побед. Константин не принимал участия в гражданских войнах за титул августа, он просто был им, но когда римляне устали от тирана, Константин, проявив талант и чудеса военной тактики, пришёл в Италию, разгромил войско Максенция и освободил Рим от преступной клики.

— Но сейчас он затеял войну с Лицинием! — раздался возглас одного из сенаторов.

— Александр Македонский за очень короткий срок завоевал огромную империю, но она распалась сразу же после его смерти. Константин император, который способен не только отлично воевать, но и управлять огромной Римской империей, — спокойно ответил Гай Луций Карнелий.

— А с чего ты сделал такой вывод, Гай?

— Со времён Трояна империя более не увеличивала свою территорию, все последующие императоры занимались в основном междоусобными войнами, что разоряло население, торговлю и ремесло. Император Диоклетиан, создав тетрархию, смог успокоить внутренние распри и смог вернуть империю в прежние границы, сражаясь с внешними врагами. Проведя некоторые свои реформы, он остановил дальнейшее разорение торговцев и ремесленников и оживил торговлю в империи. Но созданная им система управления империей держалась исключительно на его авторитете. Поэтому, как только он сложил с себя полномочия, заметьте, добровольно, опять начались гражданские войны претендентов за верховную власть. Теперь, что касается императора Константина, — Гай Луций Карнелий окинул взглядом весь зал и, увидев то внимание, с которым его слушали, произнёс, — Вся легитимность власти любого императора основана не столько на персональной любви народа к конкретному человеку, сколько на одобрении того политического предложения, которое он формирует! Мы не знаем, что может предложить Риму император Лициний, но мы все слышали выступление императора Константина в этом зале, он предлагает народу Рима закон и порядок, на основе консолидации общества без каких-либо конфессиональных различий.

— Мы что теперь, все христианами должны стать? — раздалась реплика из зала.

— Насколько мне известно, Константин не принимал христианства и продолжает поклоняться Богу Солнца.

— И как мы должны это всё понимать?

— Рим на протяжении всей своей истории, начиная от Ромула и Рема, никогда не уничтожал религии покорённых народов, разрешая всем верить в своих богов. Думаю, что это была одна из причин становления величия Рима. Все гонения на христиан на протяжении многих лет не привели к ожидаемому результату. Возможно, мы с вами живём в эпоху, когда Рим и сам будет покорён новой религией. Величие Константина заключается в том, что он понял это, и ради сохранения империи принял эту данность. В конце концов, вам не всё равно, в каких богов верят работники, которые добросовестно трудятся на ваших землях! — с улыбкой закончил свою речь оратор и пошёл на своё место.

В зале раздалось сначала несколько одиночных хлопков, затем ещё, и ещё, через мгновение все сенаторы рукоплескали Гаю Луцию Карнелию. Нумерий смотрел на это действо и злорадно размышлял — внося в Сенат предложение о постройке триумфальной арки, он преследовал свои политические цели. У него было несколько друзей сенаторов, которые должны были поддержать его предложение, но вот такого никто не ожидал. Впервые в истории Рима триумфальная арка будет воздвигнута не в честь победы над внешним врагом, а в честь победителя в гражданской войне. Только что, великий римский Сенат проявил те качества, за которые так презирал все варварские народы — это почти рабская преданность своему правителю. Между тем зал успокоился и проголосовал за предложение Нумерия., тогда он и снова попросил слова. Из зала сразу же послышались реплики:

— Нумерий, что-то тебя сегодня прорвало?

— Константин, не Максенций, тебе трудно будет к нему подобраться!

— Мы слышали, что он любит только женщин!

— У Константина много денег, он не станет брать у тебя кредиты!

Нумерий выслушал все реплики с улыбкой, поднял руку, а затем произнёс:

— Уважаемые отцы, я хотел бы напомнить, что на каждой триумфальной арке всегда написано кому и за что она воздвигнута. Мы только что решили, что император Константин достоин такой милости Сената и римского народа, но мы должны определить за что, ведь в Риме ещё никогда не воздвигали триумфальных арок в честь победителя в гражданской войне.

Из зала опять раздались голоса:

— Мы это и без тебя знаем!

— У тебя есть конкретное предложение?

— Есть, — кивнул с улыбкой Нумерий.

— Тогда зачитай!

— Хорошо, слушайте, — Нумерий достал свиток, развернул его и торжественным голосом прочёл:

«Императору Цезарю Флавию Константину Величайшему, Благочестивому, Счастливому Августу Сенат и народ римский посвятили замечательную арку в честь его триумфа за то, что он со своим войском и благодаря величию своего ума с помощью праведного оружия освободил государство от тирана Максенция».

— Нумерий, имя Максенция предано забвению, а ты хочешь увековечить его рядом с именем Константина? — прозвучал вопрос из зала.

— Тогда предлагайте свои варианты! — произнёс Нумерий и сел на место.

Он прекрасно знал о том, что по указанию Константина имя Максенция было предано забвению. Имя поверженного тирана было стёрто на всех зданиях когда-либо им построенных, а все памятники, поставленные в его честь, были разрушены. Просто Нумерий, как всегда, не хотел, чтобы последнее слово оставалось за ним. Сенаторы начали бурно обсуждать предложение Нумерия, и через некоторое время текст надписи был утверждён. Он гласил:

«Императору Цезарю Флавию Константину Величайшему, Благочестивому, Счастливому Августу Сенат и народ римский посвятили замечательную арку в честь его триумфа за то, что он со своим войском по внушению свыше и благодаря величию своего ума с помощью праведного оружия освободил государство одновременно и от тирана, и от всей его клики».

Колояр читал почту в своей палатке в военном лагере под Вероной. Император Константин, собрав все свои маневренные силы, отправился на восток империи для встречи с августом Лицинием. Его, начальника дворцовой стражи, он оставил здесь охранять самое для него дорогое, своего сына Криспа. Крисп проходил службу простым легионером в этом лагере. Он, по его собственному желанию, познавал все тяготы быта военной службы в римском лагере. Вместе с другими легионерами Крисп нёс караульную службу, работал на благоустройстве лагеря, занимался физической подготовкой и фехтованием. Ему, конечно, было очень трудно, но Крисп всё мужественно переносил, так ковался характер будущего цезаря Римской империи. Колояр улыбнулся, вспоминая, как солдатам, живущим в одной палатке с Криспом, приходилось утром сбрасывать его с койки, так как по-другому проснуться он просто не мог. Теперь Крисп вставал утром вместе со всеми. Солдаты были им довольны, Крисп был незаносчивым и весьма трудолюбивым мальчиком. Отличался хорошей физической подготовкой и смекалкой.

Колояр читал донесения от своих осведомителей, которые сообщали ему об одном высокопоставленном чиновнике в Риме. Император Константин, заменив преторианцев на дворцовую стражу, поставил перед Колояром задачу по охране императорской семьи, при этом мудро заметил, что его функциональные полномочия выходят далеко за пределы дворца. Так начала создаваться тайная стража императора Константина, которую фактически возглавлял не Колояр. После поражения Максенция Колояр отобрал себе несколько очень полезных преторианцев. Сохранив им жизни и социальный статус, он приобрёл широкую сеть осведомителей во многих уголках империи, но для того чтобы понимать и предугадывать все опасности для семьи императора Константина, этого было недостаточно. Колояру надо было понимать психологию римлян, их жизненную мотивацию, поэтому он занялся детальным изучением жизни римского общества. Вот сейчас он читал донесение, в нём рассказывалась о разгульной жизни, которую вёл чиновник. Колояр отложил в сторону свиток и вышел из палатки. В небе светила холодная белая Луна, лагерь уже спал, было прохладно, но Колояр всё же решил прогуляться по лагерю, размышляя о нравах римского общества.

Мало кто из столичных жителей мог похвастаться тем, что его род уходил корнями в римскую историю. Римляне в большинстве своём являлись в полном смысле слова провинциалами, людьми земли. Это относится и к тем великим людям, которые, подобно Катону, Марию или Цицерону, творили римскую историю, все они были подлинным продуктом итальянской глубинки. Да и сам Рим некогда образовался благодаря объединению пастухов и крестьян. Легенда гласила, что Ромул, пожелав населить свой город, широко распахнул ворота, предоставляя приют людям лесов и полей, поэтому во времена завоеваний множество чужестранцев увеличило население Рима. Все эти провинциалы имели свою «малую родину», как называл её Цицерон. Этой «малой родиной» являлся не Рим, а какой-нибудь небольшой сельский городок или затерянная в горах деревушка, где они появились на свет. Каждый из них был крепко привязан к своей «малой родине». Римлянин не терял своих корней, он оставался верен тому клочку итальянской земли, который возделывали его предки и где покоились их останки. «Малая родина» с её могилами и очагом являлась первой родиной в глубине души каждого. Другая, «большая» Италия, часто оказывалась в сердце патриота на втором месте. Для великих государственных мужей, например Катона, именно простая сельская жизнь давала силу характера, упорство, добродетели, необходимые, чтобы превратить Рим в столицу мира. И все эти великие римляне оставались верными своей родной земле, которую старались навестить, едва позволяли дела. Ибо римлянин всегда оставался близок к природе.

Эту любовь к природе, это наслаждение, испытываемое при чувстве единения с ней, никто не смог воспеть лучше, чем Вергилий. Его жизненный путь — путь настоящего римлянина. Он родился в районе Мантуи, в сельской местности, где холмы редки и в основном каменисты, возле ручья, омывающего плодородные равнины; он рос в союзе с природой, а воспитание, которое он получил в маленьких городах своей земли, никогда не позволяло ему забыть родные пейзажи. Рим очаровал его, но все же он не остался в Риме и вернулся на свою «малую родину». Вергилий воспевает природу, и каждое его стихотворение, неся отпечаток той искренности, которую сообщает подлинность, позволяет почувствовать наслаждение, испытываемое им при виде любимой им сельской местности. Размытые контуры холмов возбуждают его воображение. Он блуждает по равнине, где в реках плавают белоснежные лебеди, где плодородные поля, разделённые живыми изгородями, питаются водами ручьёв, где какой-нибудь крестьянин, подобно Мелибию, «прививает груши, рассаживает лозы». Вся поэзия Вергилия была наполнена подобными сельскими сценками: пастух тащит козу, которая «только что скинула двойню, стада надежду», жнец, истомлённый изнуряющей жарой, «в тени шелковистого бука» ест «чабер и чеснок, душистые травы», садовод «под высокой скалой, на приволье», поёт свои песни, а ему вторят «голуби в роще и неустанно стенает на соседнем горлинка вязе». Без труда можно представить поэта, медленно погружающегося в мистическое время сумерек, когда все фибры души пропитываются чарами наступающего вечера. «Уж в отдаленье… задымились сельские кровли, и уж длиннее от гор вечерние тянутся тени». А «в доме у нас и очаг, и лучины смолистое пламя жарко горит»; там ждут крестьянина его жена и «милые детушки», которые повиснут у него на шее, осыпая его поцелуями.

Несомненно, Вергилий выражал то, что другим достаточно было чувствовать, ибо все эти крестьяне, приходившие на протяжении веков искать прибежища в Рим, теснившиеся там в сдающихся внаём домах, хранили в глубине души тоску о полях, о своей ферме, какой бы маленькой и бедной она ни была, о том месте, где вся семья собиралась вечером вокруг Лар и Пенат вместо того, чтобы рассеяться и потеряться в огромных, лишённых какого бы то ни было лица городских домах. Эти лирические размышления навеяли Колояру воспоминания о своих родных местах. Он вспомнил родные горы, леса, реки, свой дом. Эти воспоминания наполнили его душу чем-то очень светлым с запахом хлеба и парного молока. Колояр остановился и стал глядеть в бездонность звёздного неба. Это неизбежно приводило его к мыслям о Скоре. Как же он любил эту женщину, но она была счастлива с другим. Это наполняло его сердце лёгкой грустью, ведь самое главное его любимая была счастлива, остальное было неважно.

Колояра окликнул патруль. Он назвал пароль, и солдаты подошли к нему. Колояр спросил:

— Крисп сегодня в карауле?

— Да сменился, спит уже давно, — ответил триарий, старший патруля.

— Как он?

— Хороший воин из него получится!

— Ладно, пойду я, кивнул Колояр и пошёл к своей палатке.

По пути он прогнал все мысли о Скоре и стал размышлять дальше о римлянах. Часто римляне, как самые бедные, так и самые богатые, уезжали навестить свою родную провинцию, конечно, при условии, что там было кого навещать. Римляне вообще путешествовали много и часто, скорее для удовольствия, чем из обязанности. Столичная жизнь, очень централизованная, много раз в году давала повод приехать в Рим, или для участия в играх во время какого-нибудь праздника, или для участия в ежегодных выборах магистратов, проходивших летом, но поводы для путешествия могли быть и другими. Политики любили ездить по Италии, они посещали своих клиентов и пытались завоевать себе голоса на предстоящих выборах, а медлительность транспортных средств совершенно не обескураживала путешественников. Разумеется, столь дорогое удовольствие могли доставить себе только самые богатые. Особенно в моде были несколько мест, летом высшее общество посещало Тибур, Пренесту или Тускулум, зимой огромным успехом пользовались Тарент и Байский залив. В прибрежных городах отмечался такой упадок нравов, что Цицерон в своё время писал: «Ни один институт предков не может там сохраниться неизменным». Любовь к путешествиям заставляла граждан позабыть о своём долге. Военные трофеи, их богатство, стимулировали потребность в роскоши, а также само очарование этих мест порождали искушение отдаться расточительности и праздности. Общественное мнение запрещало добродетельной женщине ездить, например, в Байи — дабы не потерять свою добродетель. Жизнь на этих курортах по преимуществу протекала по ночам. Днём приезжие отдыхали, а с наступлением вечера все оживало. Бухты заполнялись многочисленными разукрашенными лодками с элегантными красавицами. Носовая часть лодок была посеребрена или позолочена. Весла блестели перламутром и серебряными пластинами. Паруса из пурпурного и белого, очень тонкого льна смущали взор эротическими фигурами. На маленькой мачте, на корме развевалась на ветру длинная полоска ткани. Галантные дамы и кавалеры ужинали на воде, слушали музыку, распевали похотливые песенки, в это время на суше некоторые особо пылкие красавицы забывались в объятиях какого-нибудь случайного любовника. Марциал назвал Байи «брегом златым счастливой Венеры», но при этом Байи был курортным городом. В моду входили термальные воды. Многие врачи прописывали эти спасительные поездки для здоровья тела — но, увы, душевное здоровье там терялось! Именно в Байи, император Август каждый год лечил воспаление седалищного нерва. «Там наслаждению предаёшься от всего сердца, — писал Сенека, — там, словно само место требует вести себя разнузданно. Эти пьяницы, блуждающие по берегу, гребцы в лодках, оглашающие пением и музыкой бухту, и все эти безумные наслаждения, нарушающие всякий закон, — разве это необходимо?»

Похоже, да, поскольку курортные города служили настоящими храмами наслаждений. Клиентура в них самая разнообразная, и часто бывает, что рядом с военными, приехавшими излечить свои раны или настоящими больными, оказывались люди совершенно здоровые, приехавшие лишь для того, чтобы, наоборот, растратить своё здоровье. Так ведут себя и те, кто приезжает на трёхнедельное лечение и останавливается в более или менее благоустроенных гостиницах, и те, кто на своей великолепной вилле или на вилле друга живёт на курорте весь сезон. Байи был одним из самых популярных мест среди столичных патрициев. Императоры Юлий Цезарь, Нерон, Домициан, Клавдий, Каллигула нежились в горячих источниках и впечатлялись процедурами центра термальных наслаждений. По приказу Нерона были отстроены термы, которые и получили название «Термы Нерона». С этими мыслями Колояр зашёл в свою палатку. В тепле ему сильно захотелось спать, и он решил отложить все дела до утра. Закрыв глаза, Колояр сразу погрузился в сон, в котором увидел очень красивую женщину, но это была не Скора…

Маневренные силы Константина пересекли Альпы и повернули на восток. Как всегда войска Константина продвигались очень быстро, чередуя двадцатимильные броски с двухмильной спокойной ездой. Стемнело, взошла Луна, наступила ночь. Константин ехал во главе передового отряда. Спокойная езда располагала к размышлениям. Константин вспоминал недавние события и размышлял. Арест и допрос Вассиана доказал причастность Лициния к заговору против него. Одновременно с этим пришло известие о смерти Диоклетиана. Старик почти целый месяц ничего не ел, после того, как получил известие о казни своей семьи. Он выпил яд, когда увидел солдат едущих в его поместье, но это был отряд Константина, посланный чтобы забрать престарелого императора и уберечь от козней Лициния. Диоклетиан был напуган и покончил собой. Конечно, у Константина были свои планы на него. Он хотел, чтобы император Диоклетиан возвёл в цезари его сына Криспа, теперь же, это торжество пришлось отложить до окончания войны с Лицинием. Арестованный Вассиан был представлен легионам Константина, он поведал воинам о кознях Лициния, сразу после этого Константин произнёс эмоциональную речь о заговоре, в которой рассказал о казни Лицинием семьи Диоклетиана и его собственной смерти. В конце своей речи Константин громко спросил:

— Воины, кто ваш август?

— Константин! Константин! — громким кличем ответили его воины.

— А кто ваш цезарь?

— Наш цезарь Крисп! Крисп! — эхом вторили легионы.

Константин улыбнулся, вспоминая это. Он оглянулся, колонны его маневренных сил растянулись до горизонта, это были его мышцы, с помощью которых он собирался подчинить себе всю Римскую империю. Константин дал команду и поскакал вперёд, войска вслед за своим командующим увеличили скорость передвижения.

Проскакав двадцать миль, Константин замедлился, давая возможность войскам отдохнуть. Мысли опять потекли спокойной рекой. Практически сразу после подписания эдикта в Медиолане в его окружении появилось около дюжины епископов. Все они естественно старались всячески восхвалять его деятельность, но Константин достаточно прохладно относился к лести в принципе. Он понимал, что сейчас происходит процесс перехода власти из рук Сената в руки церкви и к этому было много объективных причин. У церкви перед Сенатом или даже правительством было то преимущество, что традиция свободного обсуждения вопросов, более не существовавшая в политике, внутри неё сохранилась. Епископы разговаривали с людьми. Власть оратора над аудиторией и сила, заключённая порой в словах, имеют под собой реальные основания. Когда человек говорит — не важно, за столом или перед толпой на площади, — он обычно мыслит вслух, а обнародовать свои мысли — это первый шаг к тому, чтобы придать им стройность и законченность. Именно речь отличает человека от животных и даёт возможность человечеству достичь такого потрясающего единения, когда тысячи людей вместе следуют к единой цели. Молчание может быть разумным. Молчать — легко. Но это умеют делать даже камни и бревна. Однако речь — это акт созидания, которое вызывает огонь с небес и зажигает сердца людей. Говорящий, всегда соотносит свои суждения с фактами и событиями. Речь — это шум, вызываемый работой человеческого разума. Единственным реальным результатом разговора является соглашение, однако, видя результаты, которые даёт соглашение, можно осознать их грандиозность и величие. Соглашение привело к созданию Римского государства, а затем и Римской империи. Умы, характеры и воля людей, которые создавали республику, не могли и не пожелали в условиях империи оставаться в тени мелкой политики сенаторов. Дух старого сената и ассамблеи возрождался на церковных собраниях, где люди могли говорить свободно и со всей страстью и где рождались и выковывались новые идеи. Именно поэтому он привечал лидеров христианской церкви и много времени проводил в их обществе, потому что беседа с дюжиной епископов, большинство из которых были готовы принять смерть за свои убеждения, вероятно, заключала в себе тот дух свободы и оригинальности, который, безусловно, обладал притягательностью для человека, воспитанного в военных лагерях и при императорском дворе, где такие беседы были крайне редки.

Константин улыбнулся и посмотрел на красивое звёздное небо. Звёзды мерцали своим вечным светом, иногда падающая звезда прочерчивала небосвод. Близилась осень и падающих звёзд с каждой ночью становилось всё больше. Эта картинка навеяла Константину мысли о вечности. Для чего он живёт? Что всё-таки двигает им? Он ведь уже император, правда пока лишь половины Римской империи! Вот именно половина, значит, ему нужна вся империя или почти вся! А зачем именно вся? Видимо для того, чтобы сделать её вновь процветающей и чтобы люди вспоминали его с благодарностью! Вспоминали, значит всё-таки тщеславие? А что в этом плохого? Почти все римские императоры вошли в историю, только в людской памяти они останутся за совершенно разные заслуги. Те, ещё не до конца понятные ему цели, которые надо было достигнуть в своей жизни, постепенно прояснялись, путём решения различных задач и ближайшая из них — разобраться с Лицинием. Константин опять улыбнулся и дав команду пришпорил коня. Впереди был Норик, римская провинция, расположенная между верхним течением Дравы и Дуная, именно там собирались все его маневренные силы.

Клавдий Валерий разбирал петиции на имя императора Константина. В основном это были жалобы на решения судов по поводу возврата церковной собственности. Многих собственников не устраивала та компенсация, которую выплачивала государственная казна за возврат церковной собственности. В своё время эти собственники приобретали конфискованные у церкви земли, здания, сооружения по заниженным ценам, а теперь при их возврате хотели получить от государства реальную, то есть более высокую цену. Клавдий Валерий отвечал на каждую такую петицию, ссылаясь на частное римское право и Медиоланский эдикт императора Константина. Иногда ему попадались жалобы на действия чиновников или сообщения об их разгульной жизни и непомерных тратах. Такие письма Клавдий Валерий передавал начальнику тайной стражи. Все петиции и письма вносились в общий реестр, и затем квестор священного дворца лично отчитывался перед императором о проделанной работе. Это было приказание Константина, дабы во время его отсутствия петиции и письма граждан продолжали рассматриваться, по ним принимались решения, и ни одно обращение не осталось бы без внимания.

Клавдий Валерий встал и разминая затёкшую спину стал прохаживаться по кабинету. Он вспомнил о своём друге Марке Флавии. Именно с его подачи их жизнь с Лукрецией так сильно изменилась в последние несколько месяцев. Когда Клавдий стал квестором священного дворца при императоре Константине, они были вынуждены продать дом в Риме и переехать в Медиолан, в столицу западного августа Римской империи. Теперь Лукреция с детьми обживала новый красивый дом с большим садом. Клавдий улыбнулся, вспомнив, лицо своей жены, когда он сообщил ей своё новое денежное содержание. На нём сначала отразился детский восторг, затем недоверие и закончилось всё бурными и счастливыми поцелуями. Впрочем, уже через несколько минут, всё его денежное содержание было распределено на различные покупки и приобретения на год вперёд, у женщин это, как-то очень быстро получается. Клавдий ещё раз улыбнулся этой женской слабости и опять сел за стол. Теперь он стал разбирать бумаги касающиеся системы государственного управления Римской империи, а конкретно итогами реформ проведённых Диоклетианом. Император Константин в целом имел представление о ходе этих реформ, но ему был нужен подробный анализ этого явления для того чтобы понять, как их продолжать дальше, поэтому Клавдий углубился в изучение лежащих на его столе многочисленных бумаг.

При Диоклетиане была создана новая организация законодательства в империи. Высшим источником законодательной власти является только сам император. Законы или императорские конституции (constitutiones) готовил предварительно квестор священного дворца по согласованию с другими высшими чиновниками империи. В дальнейшем законы прочитывались в императорском совете — Консистории и редактировались. Затем император подписывал их красными чернилами с пометкой дня и места, a квестор скреплял их печатью. Законы издавались в форме обращения к Сенату (oratio ad senatum), или адресовывались в форме эдиктов преторианским префектам с кратким приказанием об обнародовании их во всей империи. Помимо законов существовали императорские рескрипты, которые посылались в ответ на просьбы чиновников или частных лиц, их составлял квестор. Рескрипты также подписывались императором красными чернилами. Если рескрипты были очень пространны и адресовывались корпорациям, общинам, провинциям или касались вопросов общественной службы, то они назывались sanctiones pragmaticae (письменный ответ императора). К законодательным актам также относятся указы преторианских префектов и эдикты городских преторов в столице.

Правовая деятельность Диоклетиана была весьма активной. В период его правления было издано около одной тысячи двухсот указов, которые в целом свидетельствовали о том, что император придерживался норм классического римского права. При Диоклетиане началась кодификационная работа, которая должна была привести в систему многочисленные императорские конституции. Составление их сборника началось в 295 г. по частной инициативе двух юристов — Григориана и Гермогена.

Григориан составил сборник конституций со времени императора Адриана, расположив их тематически по книгам и главам. Внутри каждой главы действовал хронологический принцип расположения материала. Гермогеном был составлен дополнительный свод законов, выпущенных уже в годы правления Диоклетиана в период между 291 и 295 годами. Законы в его книге располагались только по главам, объем её был весьма внушительным, в ней упоминается шестьдесят девять глав. Кодексы Григориана и Гермогена были частными, формально не являлись официальными, несомненно, оставались неполными. Тем не менее, ценность их оказалась столь велика, что вскоре они были признаны судами как авторитетные сборники императорского законодательства.

Законотворчество самого Диоклетиана, имело определённую идеологическую направленность. Таковая выразилась, помимо попытки создать для римского права более широкую сферу влияния, также в стремлении ограничить проникновение неримских, особенно греческих, правовых концепций в право империи. При Диоклетиане немалые перемены происходят и в судебной системе Римской империи. Перед приходом его к власти судебная система Рима пребывала в упадке. Судов оставалось совсем немного. Муниципальные суды, которые в эпоху принципата все более и более теряли своё прежнее значение, в эпоху «солдатских императоров» вовсе исчезли. Обычным судом первой инстанции стал суд правителей провинций. Некоторые правители имели юридических помощников. Так, у правителя Египта был специальный юрист (juridicus). Проконсулы крупных провинций, Азии и Африки, имели соответственно двух и трёх легатов, помогавших им в судебно-правовых делах. Однако большинство правителей работало без помощников.

Административная реформа Диоклетиана радикально изменила ситуацию, поскольку теперь число провинций возрастало вдвое. Появилась чёткая система апелляций. Все они должны были идти императору или его префекту претория. Тетрархия усложнила систему, поскольку императоров стало четверо, соответственно четверо было отныне и префектов претория. Более того, Диоклетиан даровал право рассматривать апелляции некоторым наиболее значимым правителям провинций. К примеру, правитель Сирии принимал апелляции со всего Востока, т. е. из Малой Азии, Месопотамии, Палестины.

Таким образом, право и суд становились централизованными, превратившись из дела гражданской общины в дело государства. Юридическим оформлением этого немаловажного события в истории римского права стала конституция Диоклетиана 294 года. Диоклетиан продолжил борьбу, начатую ещё Клавдием Готским, с вмешательством в судопроизводство могущественных покровителей.

Чрезмерная централизация судопроизводства имела и ряд негативных последствий. Император был единственной высшей инстанцией, и отсюда колоссальное количество обращённых к нему вопросов, жалоб, просьб.

Диоклетиан, подобно основателю принципата Августу, издавал законы, защищавшие нравственные устои. В одной из своих конституций он заклеймил инцест, поскольку тот наносил оскорбление бессмертным богам, всегда благоволившим Риму. В указе о браке 295 г. Диоклетиан подтвердил древнеримскую тождественность права, религии и морали:

«Так как нашему благочестивому и богобоязненному разуму кажется достойным почитания то, что определено римскими законами как чистое и святое, мы считаем, что не можем оставить без внимания то, что некоторые люди в прошлом вели себя безбожно и постыдно. Если есть что-то, чему нужно помешать или наказать, забота о нашем веке призывает нас вмешаться. Несомненно, только тогда бессмертные боги, как и всегда, так и в будущем будут благосклонны к римскому народу, когда мы убедимся, что все люди под нашей властью ведут благочестивую, богобоязненную, спокойную и чистую жизнь, следуя обычаям предков. Поэтому мы решили позаботиться о том, чтобы законный, заключённый в соответствии с древним правом брак, как для почтенности тех, кто заключил брак, так и для тех, кто от него родился, находился под охраной богобоязненности, и чтобы потомство было очищено почтенным рождением. Это приведёт к тому, что в будущем никто не осмелится поддаться необузданным страстям, если будет знать, что прежние совершители преступлений настолько потеряли прощение, что им не разрешается вводить в наследство незаконно рождённого ребёнка, как это запрещалось по древнему обычаю римских законов».

Период правление Диоклетиана ознаменовался крупнейшими реформами, коренным образом изменившими всю систему органов государственного управления Римской империи. Им было создано новое административное деление римской державы, в результате чего возник огромный бюрократический аппарат, предназначенный действовать с чёткостью хорошо отлаженного механизма для выполнения воли и указаний монарха. Практически была создана совершенно новая система управления колоссальной империей. Её основной задачей являлось предотвращение кризисных потрясений, столь характерных для политического развития империи в предыдущем веке. Вновь созданный государственный аппарат должен был обеспечить императору чёткий контроль над столицей и всеми территориями империи, предупреждать возможные сепаратистские выступления, упорядочить, унифицировать управление империей. Реформы Диоклетиана окончательно ликвидировали многообразие форм государственного управления эпохи Принципата и создали строгую систему органов власти.

Разница между сенаторскими и всадническими должностями исчезла. Все чиновничество было распределено строго по рангам и владело титулами и званиями. Во главе всего государственного аппарата, на вершине своеобразной бюрократической пирамиды и даже над ней стояла фигура самого императора, неограниченного повелителя Рима, чьей волей направляются все действия государственного механизма. Император является воплощением высшей власти, которая безапелляционно контролирует всю общественную жизнь империи, будучи недоступна какому-либо контролю. Это «альфа и омега» новой политической организации Римской империи.

Могущество верховной власти подчёркивалось обожествлением её воплощения — личностью императора. Божественные почести воздавались в данном случае не столько человеку, облачённому в императорский пурпур, сколько могуществу Рима, воплощённому в личности носителя верховной власти. Император осуществляет управление империей при помощи колоссального штата чиновников различных рангов. Исключительно важным государственным органом в системе Домината становится императорский совет — Консисторий, который непосредственно был подчинён монарху, и его заседания зачастую происходили в присутствии и при непосредственном его руководстве. Консисторий по предложению императора обсуждал все вопросы законодательства, управления важнейшими гражданскими и военными делами. В нём же разбирались и судебные дела, восходившие в инстанционном порядке на рассмотрение к императору. Консисторий не имел никакой законодательной инициативы, являясь чисто совещательным органом при императоре. Членам Консистория даже запрещалось сидеть в присутствии императора, что резко отличало его от более ранних учреждений подобного типа, именовавшихся консилиум (consilium). Совещаться стоя, разумеется, менее удобно, но для почтительного внимания к обращению императора и восторженного согласия с ним такое положение можно счесть весьма подходящим.

Диоклетиан установил новые типы должностей в государственном аппарате. Была создана новая иерархия чинов и званий, каждой ступени, которой соответствовал титул, жалованье чиновников соответственно определялось титулом и рангом. Различалось три типа должностей: «Dignitates palatinae» — придворные должности, «dignitates civiles» — гражданские должности и «dignitates militares» — военные должности. Чрезвычайно важным в этом делении должностных лиц империи являлось полное отделение гражданской власти от военной. Этим Диоклетиан хотел не допустить так часто проявлявшихся в политической жизни империи рецидивы сепаратизма, не допуская сосредоточения слишком большой власти в руках одного лица. С другой стороны, разделение властей позволило улучшить систему правления как гражданскими, так и военными делами. В соответствии с должностями была создана и новая титулатура. Сам император и все члены императорской фамилии носили титул «nobilissimi» — знатнейшие, который и был самым высшим. Исходя из этого, присяга на верноподданство давалась чиновниками не только императору, но и императрице.

Квестор отложил в сторону бумаги, размышляя о том, что не всё смог реализовать император Диоклетиан. Он вспомнил о печальной судьбе семьи отставного императора. Незаметно мысли Клавдия повернулись к Лукреции и детям. Клавдий потягиваясь, подошёл к окну. Начинало темнеть, рабочий день квестора уже давно закончился и Клавдий заторопился домой. Он вышел из префектуры и в окружении десяти стражников направился к своему дому. На улицах Медиолана было ещё много прохожих. Слышался женский смех и громкий мужской разговор. Хозяева различных закусочных заведений громко зазывали посетителей, но Клавдий спешил домой к своей беременной жене. По пути он обдумывал своё предложение Лукреции. Она была на седьмом месяце, и ей стало уже тяжело заниматься домашним хозяйством и воспитанием детей. Клавдий решил нанять в дом прислугу и сейчас размышлял на эту тему. Клавдий решил нанять в дом прислугу и сейчас размышлял на эту тему. Прислуга в состоятельных семьях Рима почти целиком состояла и пополнялась из восточных стран, стран древней культуры: Греции, Малой Азии, Сирии и Египта. Север и Запад империи поставляли по большей части охрану и телохранителей, которым римляне вверяли свою безопасность. Для личных услуг и ведения своих дел они предпочтительно выбирали греков и азиатов. Эти люди, более всех народов презираемые римской национальной гордостью, достигали величайшего могущества при дворах императоров и знатных патрициев. На Востоке люди были, как самодовольно высказывались они сами, умнее.

Цицерон называл греков — слуг лживыми, ненадёжными и воспитанными продолжительным рабством для лести. Самое резкое порицание вызывало отсутствие у них любви к правде, этому ещё более способствовала их легковозбудимая творческая фантазия. Ювенал писал о них, греки обладают быстрым соображением, поразительным красноречием, они мастера на все руки и готовы, смотря по надобности, выступать как учёные, художники, учителя гимнастики, прорицатели, акробаты, врачи или знахари. Греки неподражаемые мастера в искусстве льстить и лицемерить, прирождённые актёры, неслыханные наглецы и неразборчивые в выборе своих средств безбожники. Клавдий ухмыльнулся, видимо краски здесь сильно сгущены. Ведь были забыты преимущества, которые украшали эту нацию даже в период её упадка — их прирождённое изящество, их более высокое и обширное образование, манеры, грация, их изобретательность и ловкость в делах, вследствие чего, они сделались так необходимы при дворах в Риме.

Сирийцы считались людьми умными, склонными к приятной беседе, а также к шутке и насмешке, легкомысленными, переменчивыми, но также лукавыми и хитрыми. Национальный характер египтян представлялся и грекам и римлянам странной смесью противоречивых, но по большей части неприятных и нехороших свойств, вместо выражения «коварно поступать» греки говорили «египтизировать». Умом и остроумием особенно славились александрийцы, их остроумие отличалось меткостью и колкостью, а также неприличием и шутовством, а их наглость и бесстыдство в речах, считалось беспримерным. Вообще же египтян упрекали в тщеславии, спеси, дерзости и хвастовстве. Они были способны как смелым делам, так и к перенесению рабства. Они были сластолюбивы и сладострастны, но все мучения переносили с поразительной твёрдостью. Они легко возбуждались и приходили в волнение, любили задираться и спорить, всегда искали новых впечатлений, о чём сами же пели в своих уличных песнях. Они были склонны к восстаниям и переворотам, при этом они были полны зависти, глубокого коварства и тёмной закостенелости, проявлявшейся в их религиозном фанатизме. Даже великий римский историк Тацит называл Египет за суеверие и необузданность его жителей несогласной и непостоянной провинцией.

С этими мыслями Клавдий в сопровождении охраны подошёл к своему дому. К его удивлению его встречал мужчина лет пятидесяти, весьма приятной наружности, судя по всему нанятый женой садовник. Квестор отпустил охрану и прошёл в дом. Было уже поздно, дети спали, и только Лукреция встречала его своей милой улыбкой. Она уткнулась в него своим животом и нежно обняв, поцеловала в щёку со словами:

— Милый, я наняла нам садовника с женой. Они родом из Далмации и одно время жили в доме самого Диоклетиана.

— Ты у меня молодец, — улыбнулся Клавдий, подумав о бесполезности своих размышлений о прислуге.

— У них есть рекомендации из других римских семей, — щебетала Лукреция, накрывая на стол, — садовника зовут Лука, а его жену Петра.

— Садовника я уже видел, а почему Петра тебе не помогает?

— Она обустраивает домик для прислуги, и уже завтра будет помогать мне по дому, — произнесла Лукреция и села за стол, — я тоже с тобой немного поем.

— Конечно, а ты расспросила, что они за люди?

— Да, они христиане, мне их рекомендовали в местной общине, — ответила жена, уплетая ложкой творог.

— Ты опять ходила в христианскую церковь? — улыбнулся Клавдий.

Лукреция так увлеклась едой, что не слышала вопрос мужа, но, увидев его улыбку, смущённо произнесла:

— Всё время хочется есть, скоро я стану коровой, и ты меня разлюбишь, — уже почти чуть не хныча, закончила она фразу.

Клавдий хорошо понимал природу этих женских капризов, поэтому, обняв жену, тихо шептал ей:

— Ты у меня самая красивая, просто тебе сейчас необходимо кушать за двоих, я тебя очень-очень люблю.

— Клавдий, давай больше не будем делать детей, я так устала, — продолжала капризничать Лукреция, вытирая слёзки.

— Хорошо не будем, дай мне послушать нашу дочку, — попросил муж, прикладывая голову к животу жены.

— Ну и чего ты там услышишь, как маленький ей Богу, — улыбнулась Лукреция, поглаживая мужа по волосам.

— Тихо, спит наверно, — улыбнулся Клавдий, отнимая голову и целуя жену.

— Поздно уже, ты устал, пойдём спать, — прошептала Лукреция, отвечая на поцелуи.

— Пошли милая, но ты не ответила на мой вопрос.

— Какой?

— Ты стала ходить в христианскую церковь?

— Да, там спокойно, тихо, можно задавать батюшке любые вопросы и он всегда подскажет тебе ответы, на то, что тебя волнует, — тихо улыбнулась Лукреция.

— Ты уже стала христианкой?

— Нет, батюшка говорит, что это очень серьёзный шаг в жизни, поэтому я пока только присматриваюсь.

— А разве можно нехристианам приходить в церковь?

— Конечно можно, милый, — улыбнулась Лукреция, — ладно, пошли спать.

Уже в постели Клавдий обняв прильнувшую к нему жену, неожиданно произнёс:

— Я всё-таки поражаюсь Марку Флавию!

— Что это ты про него вдруг вспомнил? — спросила Лукреция.

— Наверно я не умею любить, так как Марк, — со вздохом произнёс Клавдий.

— И чего это мы так вздыхаем? — произнесла Лукреция, прижимаясь к мужу.

— Я ведь хорошо знаю Марка, о такой работе, как сейчас у меня, он мечтал, — произнёс Клавдий и задумался.

— И что? — спросила Лукреция, немного подождав.

— Он всё бросил ради любимой женщины, я наверно так бы не смог.

— Это чего ты бы не смог, ради меня, — Лукреция всей своей массой грозно нависла над мужем.

— Всё, всё, сдаюсь, сдаюсь, — тихо засмеялся Клавдий.

— То-то же, — произнесла Лукреция поудобнее, укладываясь на груди у мужа.

Клавдий гладил жену и счастливо улыбался.

— Ты знаешь, мне было хорошо с Марком, как бывает хорошо женщине, муж которой больше интересуется мужчинами, а с тобой я обрела своё женское счастье, спасибо тебе, — тихо сказала Лукреция.

— Я люблю тебя, — произнёс Клавдий и поцеловал жену в макушку.

Лукреция вздохнула, теснее прижалась к мужу и они уснули.

Ранним утром 8 октября 314 года в долине Саввы у деревни Кибалы возле Сирмия (Сремская Митровица) маневренные силы императора Константина неожиданно столкнулись иллирийскими легионами Лициния. Константин атаковал противника сходу. В его распоряжении было двадцать пять тысяч воинов тяжёлой и лёгкой кавалерии из галльских и британских легионов. Иллирийцы сражались стойко, но несли тяжёлые потери. Германская и галльская кавалерия, действовавшая под прямым командованием Константина, в конце концов, смяла их передовые ряды. Лициний приказал отступить. Потери его были грандиозными, на поле битвы пало больше половины его воинов. Остатки разбитой армии Лициний повёл через Сирмий, Наисс и Сардику (Софию) во Фракию. Туда же по его приказу начали стягиваться отряды, расквартированные в Мезии и Македонии. Местом новой битвы стала равнина возле Мардии, на подступах к Адрианополю.

Константин внимательно всматривался в войска Лициния, которые заканчивали построение на другом конце поля, это были храбрые иллирийские легионы. Солнце только появилось из-за горизонта, и поле предстоящей битвы едва освещалось, но зоркий глаз Константина всё же смог рассмотреть самого Лициния в пурпурном императорском плаще на фоне солдат его легионов.

Константин стал размышлять о своём визави. Несомненно, как командующий Лициний заслуживал всяческого уважения. Он не был полным ничтожеством, подобным Максенцию или Максимину Дазе. Лициний принадлежал к старой когорте иллирийских солдат, из этой среды в своё время вышли Аврелиан и Кар. Лициний всего добился сам и поднялся наверх благодаря собственным талантам. Возможно, он был не очень образован, но, безусловно, обладал сильным характером. Лициний представлял собой тип искреннего и порядочного человека, довольно решительного и энергичного, но не обладающего особой проницательностью. Его взгляды в основном сформировались под влиянием людей, окружавших его, а не благодаря его собственным размышлениям. Он прекрасно подходил на роль типичного представителя иллирийской армии, а с командующими иллирийских отрядов во все времена приходилось считаться. До сих пор отношения с Лицинием были вполне дружескими. Они оба были воинами с далёких границ, которые по своим собственным соображениям держали под пристальным наблюдением более цивилизованный юг. Они оба вели дипломатическую игру естественно в своих интересах. В своё время Константин заручился дружеским нейтралитетом Лициния, поскольку тот обладал достаточной властью, чтобы парализовать его италийскую кампанию. Сойдись Лициний с Максенцием, и Константин так остался бы на положении младшего правителя Британии и Галлии, поэтому Константин предложил Лицинию, по сути, права на Восточную империю. Тот факт, что свадьба Лициния и Констанции состоялась после завоевания Италии, показывает, что решение этого вопроса ставилось в зависимость от успеха Константина в Италии. На момент свадьбы у Константина не было реальных наследников, кроме тринадцатилетнего сына Криспа, младший Константин был ещё очень мал. Если бы вдруг с Константином старшим что-нибудь произошло, Лициний, как муж старшей дочери Констанция, стал бы первым претендентом на его престол. Это, конечно, таило в себе большой соблазн для Лициния, и он перед ним не устоял. Константин улыбнулся этим своим мыслям.

Восходящее солнце слегка слепило Лициния, но он всё-таки смог увидеть Константина во главе противостоящей армии. Он прекрасно знал тактику Константина, сейчас его тяжёлая галльская кавалерия начнёт движение, построится клином и ударит всей своей мощью. В центр его боевых порядков, его иллирийская кавалерия была готова к этому. Лициний обратился к своему заместителю и громко сказал:

— Валент, я назначаю тебя своим цезарем!

— Я не понял мой император, — переспросил молодой генерал, оглядываясь.

— Что не понятно, я только что назначил тебя цезарем Римской империи!

— Что я должен делать? — с блеском в глазах спросил Валент.

— Мы должны сегодня победить и если в сражении погибнет август Константин, то ты станешь августом! — торжественно произнёс Лициний.

— Я умру за вас мой император! — с дрожью в голосе произнёс вновь назначенный цезарь.

— Пока этого не надо Валент, сейчас кавалерия галлов ударит нам в центр, ты должен выдержать этот удар, я же отправлюсь на правый фланг и возглавлю резерв. В нужное время я ударю во фланг наступающему Константину. Я желаю тебе удачи цезарь! — громко произнёс Лициний и направил своего коня к резерву.

Валент улыбаясь, всматривался в войска противника. В голове проносилось: «О боги, мог ли я мечтать, что когда-нибудь стану цезарем. Нет, это непостижимо, я, сын гончара, цезарь Римской империи!». Между тем войска Константина начали движение. Из центра их боевых порядков начал вырастать клин, который стал набирать скорость. Валент громко крикнул: «Приготовиться к отражению атаки!». По этой команде воины сомкнули ряды и выставили вперёд пики. Но неожиданно центр конницы Константина замедлил движение, а фланги наоборот стали набирать скорость. Через некоторое время на флангах послышались звуки жестокого сражения, а в центре конница Константина вообще остановилась. Валент был в растерянности, он не знал какие команды ему давать. Воины в центре вопросительно смотрели на своего командующего, ведь на флангах гибли их товарищи, а они оставались в бездействии. Постепенно нервы иллирийцев стали сдавать, они криками стали требовать от своего командующего каких-либо действий. Между тем сражение на флангах становилось всё ожесточённее, а в центре Константин со своими галлами оставался в бездействии. Теперь и Валент стал нервничать, если двигаться на Константина, то можно ослабить свои фланги, которые и без того едва сдерживали натиск противника, если направить часть войск на фланги, то тогда Константин разрежет своим клином центр боевых порядков. Эта растерянность командующего передалась его войскам. Наконец тяжёлая кавалерия Константина начала движение, иллирийцы приготовились к битве, но, проехав сотню шагов, противник остановился. Это вызвало возмущение и насмешки над галлами. Тем не менее, войска Константина оставались на месте, производя какие-то перестроения. Валент почувствовал сильную тревогу. Внезапно где-то на флангах затрубили горны, и в тот же миг Константин повёл свою кавалерию в атаку. Он бесшумно парил впереди своего войска в пурпурном императорском плаще, за ним, так же бесшумно летели его воины с буквами ХР на щитах и лабарумах. Возможно, доблестным иллирийцам это только казалось из-за усталости и нервного возбуждения, но удар конницы Константина был страшным, и они дрогнули.

Увидев, как развивается атака Константина, Лициний сразу понял его замысел. На флагах иллирийцев стояли не совсем отдохнувшие после ночного перехода войска из Мезии и Македонии, которые прибыли только под утро. Атаковав флангами, Константин охватил его войска, часть из которых была вынуждена сражаться в окружении. Иллирийцы, став спиной к спине, мужественно отражали натиск противника, но к утру они оказались у Македонских гор. Это было равносильно поражению. Лициний дал команду трубить отбой и послал к Константину делегацию для переговоров. Войска Константину тоже прекратили сражение, и отошли на исходные позиции.

Лициний стал объезжать на лошади остатки своей армии. Уставшие воины сидели на земле. Лица и руки их были перепачканы кровью и землёй. Они виновато смотрели на своего августа, некоторые вставали, но на большее приветствие сил у них не осталось. В одном из воинов Лициний узнал своего вновь назначенного цезаря Валента. Он был ранен, но смог встать перед своим императором. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, затем Валент произнёс: «Бог не с нами, август!», вынул свой меч и проткнул себе сердце. «Хороший был воин, но не цезарь!» подумал Лициний и услышал звук горна. Это вернулись его переговорщики от Константина. Подскакавший легат сообщил императору требование для начала переговоров, затем, посмотрев на мёртвого Валента, хмуро произнёс:

— И оно уже выполнено, — и спрыгнул с коня.

— Что ещё просил передать Константин? — нервно спросил Лициний.

— Он ждёт вас через час в своей палатке, — ответил легат, не отводя взгляда от своего лежащего на земле командующего.

— Валерий, лучше удостаивать взглядом живого августа, чем мёртвого цезаря, — с укоризной сказал Лициний.

— Я с Валентом прослужил десять лет, — опустив голову, произнёс легат.

— Похороните его с почестями командующего армией.

— Я понял мой император, — твёрдо произнёс легат, подняв голову.

— Хорошо, поехали к Константину, — кивнул Лициний.

— Мой император вам необходимо умыться, вашу палатку уже поставили, я провожу, — сказал легат, запрыгнув на лошадь.

Лициний поехал вслед за легатом. На поле уже слышались команды центурионов созывающих своих солдат для уборки тел погибших.

Через час август Лициний вошёл в палатку Первого августа Римской империи Константина. Несмотря на жестокое соперничество, между Константином и Лицинием существовало некое мрачное подобие привязанности. Они уважали друг друга, как противники, но сегодня в роли побеждённого был Лициний, поэтому ему пришлось выдержать тяжёлый взгляд Константина стоя, ожидая, когда его пригласят к столу. Наконец Константин жестом позволил Лицинию сесть с ним за один стол.

— Мне уже сообщили, что Валент мёртв, — произнёс Константин, но в его голосе не было торжествующего превосходства. Это слегка взбодрило Лициния.

— Он покончил с собой в самом конце сражения.

— Мы не оговаривали правила назначения цезарей, Вассиан, Валент и все без моего согласия?

— Они оба уже мертвы, — виновато улыбнулся Лициний, понимая, что оправдываться сейчас уже не имело смысла.

— Что бы у тебя в дальнейшем не было никаких иллюзий, мои легионы уже признали своим цезарем Криспа.

— Констанция на шестом месяце, — по-прежнему улыбаясь, произнёс Лициний.

Упоминание о сестре немного смягчило Константина:

— Как она? — уже с улыбкой спросил он.

— Хорошо, повитухи говорят, что будет мальчик.

Немного подумав, Константин произнёс:

— Через год Крисп станет центурионом, в цезари я возведу его, когда он будет готов к этому. Если у тебя родится сын, то через три года ты назначишь его цезарем, а я одновременно возведу в цезари своего младшего сына Константина.

— Хорошо, — согласился Лициний, понимая, что преимущество теперь и в дальнейшем, в вопросах престолонаследия будет на стороне Константина.

— Теперь, что касается разграничения полномочий, — продолжал Константин, но уже с металлом в голосе, — я оставляю за собой все территории к северу и югу от места сражения.

— Константин, ты забираешь всю Иллирию, но оставь мне хотя бы Фракийский диоцез, — немного раздражённо попросил Лициний.

— Не я эту войну начал, — холодно ответил Константин, и немного подумав, добавил, — ты мой родственник, и в знак моего расположения к тебе я оставляю тебе Фракию, но мои маневренные силы отныне будут располагаться в Сирмии, а моя восточная резиденция в Сардике.

Они опять обменялись пристальными взглядами. Лициний понимал, что, оставляя в Сирмии свои маневренные силы, Константин, упреждал его имперские амбиции. Константин же думал о том, что в ближайшее время ему больше не хочется воевать с Лицинием. Он приказал принести текст заранее подготовленного совместного эдикта и собственноручно внёс в него все оговорённые изменения. Затем императоры поставили под текстом свои подписи. Константин приказал разослать эдикт во все провинции Римской империи. Выпив по бокалу вина, императоры расстались.

После ухода Лициния Константин улыбнулся, подошёл к небольшому столику в углу палатки, налил себе ещё немного красного вина и отпив несколько глотков, вернулся к столу. Он развернул большую карту Римской империи. Склонившись над ней, Константин стал рассматривать вначале те территории, которые остались у Лициния. Вот он диоцез Фракия, рядом диоцез Восток, в который входили Египет, Киренаика, Сирия, Месопотамия и Аравия, далее малая Азия. Вся остальная территория была под его властью, а это Греция, Иллирия, Паннония, Италия с Сицилией, Галлия, Британия, Африка — три четверти всей Римской империи. Лёгкое трепетное чувство удовлетворение овладело всем его сознанием и телом. Да, он почти достиг той цели, что когда-то поставил перед собой. Но впереди предстояла ещё большая работа. Ведь его империя это не только обширные земли, включающие множество стран, но и огромное количество людей у каждого из которых есть в жизни свои цели и желания. Это огромное число чиновников, который будут исполнять его указы и эдикты, и не всегда правильно, а чаще в угоду себе. Это очень трудно добиться процветания и счастливой жизни для всех на такой огромной территории, но у него есть воля, здоровье, есть наследники, которые продолжат его дело, и поможет ему в этом христианство. Его взгляд, блуждая по карте, почему-то задержался на Нижней Паннонии и поднялся чуть выше, там была земля свевов, там со своей красавицей женой жил Марк Флавий. Да, конечно Марк Флавий, Константин сел и быстро написал письмо своему другу.

Глава VII

Скора ехала на двуколке запряжённой парой гнедых, она возвращалась в город. В шагах двадцати за ней следовала охрана из шести воинов. Она отвезла маленькую Злату на попечение Митусы и дедушки. Стояла солнечная осенняя погода, но было уже прохладно. Лошади шли шагом, Скора укуталась в медвежью шкуру, теперь ей надо было беречься и с тёплой улыбкой она вспоминала события последнего времени.

Её отец Деян и Митуса вернулись в самом начале лета. Они остановились в их старом доме. Она сразу же примчалась к нему вместе с Марком и детьми. Отец выглядел очень спокойным и каким-то светлым, видимо новая религия отпустила ему его грех. Он долго обнимал её и, вытирая ей слёзки, приговаривал:

— Скора, Скора, ты прямо, как маленькая!

— Папа, я так скучала!

— Я тоже скучал, дочка.

— Ты теперь никуда не уедешь?

— Теперь уже нет, у меня здесь много дел.

Потом Марк очень тепло поздоровался с отцом. Затем Деян расцеловал внуков, а маленькую Злату вообще с рук не спускал и, судя по всему, ей тоже очень понравилось у дедушки на руках. Митуса быстро накрыла стол, и они проговорили целый вечер. Дети, наигравшись, уснули, и Скора осталась с семьёй в отцовском доме до утра. На следующий день они все вместе отправились в Анимамис. Отец был поражён всему увиденному, но в городе не остался. Он с Митусой хотел объехать все земли свевов. Скора была настолько счастлива, что даже не поинтересовалась, зачем это было необходимо для отца. Всё выяснилось, когда он вернулся какой-то задумчивый, но по-прежнему вдохновлённый. Скора вспоминала их разговор. Они пришли с Митусой в кабинет Марка и Деян сказал, обращаясь к ним обоим:

— Марк, Скора, вы уже знаете, мы с Митусой приняли христианство, стали мужем и женой, я отмолил свой грех, и моя душа обрела благодать, — Деян улыбнулся очень счастливой светлой улыбкой, затем продолжил, — и я решил поделиться этой благодатью со всеми своими соплеменниками. Но объехав все земли, на которых живут наши племена, я понял, что свевы живут своей жизнью. Эта жизнь, благодаря тебе Марк и тебе Скора, уже наполнилась благодатью по имени любовь.

— Папа, это не я, это всё Марк! — возразила дочь.

— Нет, Скора, ты ведь не знаешь, как о тебе говорят свевы, — улыбнулся отец.

— И что говорят обо мне люди, — зарделась Скора.

— Они всем своим детям ставят тебя в пример, а когда говорят о любви или семейной жизни, то всегда вспоминают тебя и Марка!

— Но мы тут не только любовью занимаемся, — улыбнулся Марк, вступая в разговор.

— Это, правда Марк, — заулыбался Деян, — но любовь всегда должна стоять на первом месте, если человек любит или способен любить, значит, мысли и дела его будут освящены этой любовью. Я не увидел среди свевов обозлённых или тёмных людей, потому что в их душах живёт любовь.

Немного помолчав, Деян добавил:

— Я хотел принести в души свевов веру во Христа, но свевы верят в любовь, а это почти одно и то же, — Деян улыбнулся каким-то своим мыслям, затем продолжил, — я решил построить недалеко от своего дома небольшую церковь, где смог бы молиться за их души.

— Отец, ты хочешь построить деревянную церковь или всё же каменную?

— Скора, я говорю о небольшой церкви, это значит — деревянную!

— Тогда этот вопрос надо выносить на Совет вождей, деревянные постройки у нас запрещены, — ответил Марк.

— Хорошо, когда вы созовёте Совет.

— В самое ближайшее время отец, — произнесла дочь.

Скора стеганула по крупам, почти остановившимся лошадям. Лошади побежали немного резвее. Скора улыбаясь, погладила свой животик. Она была счастлива, как может быть счастлива, любящая и любимая женщина, как мать, которая просто обожает своих детей и ждёт ещё одного, как любящая дочь, которая вновь обрела своего отца и мать. Да, Митуса стала ей второй матерью. Скора наблюдала за ними. Деян и Митуса любили друг друга, и хотя они не выставляли свои чувства напоказ, они просто светились от счастья…

Скора вдруг вспомнила о своём недавнем разговоре с Марком. Она тяготилась своим положением верховного вождя и просила Марка, что-нибудь придумать, что бы сложить с себя эти полномочия. Она хотела просто быть любимой женой, счастливой матерью, а теперь ещё и дочерью. Тогда Марк сказал, что это невозможно и они даже немного поругались. Скора опять улыбнулась, погладила животик и твёрдо решила ещё раз поговорить с мужем и настоять на своём. Вдалеке уже появились белые стены Анимамиса, как мимо неё промчался всадник с почтовой сумкой. Римская почтовая служба использовала дороги свевов для доставки почтовой корреспонденции в свою провинцию Галлия.

Марк работал в своём кабинете. Он только что просмотрел отчёты с таможенных постов, и остался ими доволен. Торговцы исправно платил все положенные пошлины. В казну регулярно поступали средства, которые затем перераспределялись на другие цели. Казна свевов пополнялась только за счёт пошлин и налогов с продаж. Налоги на землю, если они сами её обрабатывали, налоги на недвижимость, если они в ней жили, свевы не платили. Свевы жили родами, поэтому никаких пенсий не получали. Небольшой административный аппарат обходился казне недорого. В этом году у свевов опять не было необходимости вскрывать их золотую жилу, денег было достаточно. Марк улыбнулся и встал размять затёкшее тело. Два дня назад Скора поехала проведать отца и заодно оставить е него Злату на некоторое время, Деян очень просил об этом. Сыновья учились в школе, и поехать не могли, хотя мальчики и просились к дедушке, но Марк был не приклонен, учёба была на первом месте. Он даже сам не поехал, чтобы контролировать своих сыновей. Марк улыбнулся, в общем-то, Аврелий не доставлял хлопот родителям, был очень прилежен и любознателен в обучении, а вот старший Лучезар больше тяготел к фехтованию, чем к наукам. В это время в дверь постучали, и к нему вошёл комендант крепости и начальник стражи.

— Здравствуй Марк, прибыл посыльный с письмом от императора Константина!

— Здравствуй Таруська, давай письмо, — улыбнулся Марк.

Пробежав глазами свиток, Марк громко и немного торжественно произнёс:

— Через неделю император Константин прибудет в Анимамис!

— Тогда мне надо подготовиться! — забеспокоился Таруська.

— Это будет частный визит, Константин прибудет с небольшой охраной.

— Мне надо будет его встретить?

— Я сам его встречу, — улыбнулся Марк, — он будет следовать из Мурсы.

— Хорошо, но мне всё же надо кое что сделать в крепости, — заторопился Таруська.

— Давай Таруська, кстати, ты давно виделся с Шуней?

— Дней пять тому назад, на границах земель пока всё в порядке, а что?

— Ничего, я просто так спросил.

— Мне кажется, что в его жизни что-то происходит, — улыбнулся Таруська.

— Почему ты так решил?

— У него вид влюблённого мужчины!

— Он что, снял маску?

— Нет, но если человек влюблён, этого ни под какой маской не скроешь!

— Думаю, что ты прав, — улыбнулся Марк и кивком головы отпустил своего начальника стражи.

Марк ещё раз перечитал письмо друга. От легата Первого Иллирийского легиона Сервия Публия Квинта, он уже знал об итогах войны между двумя августами. Константин упорно претворял в жизнь свои планы. По всей видимости, христианство стало мощным ускорителем этого процесса, но Константин был очень мудрым политиком. Явно симпатизируя христианству, он его нигде не навязывал, как и не отталкивал от себя язычество. Марк, улыбаясь, вспомнил свой разговор с Деяном, когда тот вернулся вместе с Митусой. Они сидели возле дома. Марк его спросил:

— Чем будешь заниматься Деян?

— Знаешь, я принял христианство, смог отмолить свой грех и в моей душе воцарился покой, я хочу привести души свевов к Богу!

— Далеко не все свевы живут с грехом в душе.

— Ты хочешь сказать, что свевам необязательно знать о Христе? — спросил Деян внимательно глядя на Марка.

— Я думаю, что тебе следует вначале посмотреть, как они теперь живут, о чём думают, о чём мечтают, — улыбнулся Марк.

— Возможно, ты прав, — задумчиво произнёс Деян, — нельзя просто прийти и сказать человеку, что ты до сих пор жил неправильно, потому что верил не в того Бога.

Деян с Митусой почти всё лето ездили по землям свевов, а после своего возвращения он объявил о своём решении. Скора созвала Совет вождей, на котором Деяну разрешили построить деревянную церковь. Марк хотел выделить для него работников, но Деян отказался, объяснив, что церковь будет строить своими руками с помощью Бога, но спустя несколько дней к нему пришло из других родов и племён десятка два человек, с которыми он теперь и строил свою церковь.

Размышления Марка прервал приезд Скоры. Она не зашла к нему, а направилась сразу домой. Марк улыбнулся, дети росли, минут спонтанной близости становилось всё меньше, от этого ночи становились ещё жарче. Сейчас сыновья были в школе, Злата у дедушки и неопредолимая сила повлекла Марка к жене. По пути он встретил несколько человек, которые понимающе улыбнулись, но Марк уже ничего не замечал. Он зашёл в дом. Возле входной двери на лавке лежала шапочка и беличья шубка жены. В зале на стуле лежало её платье. Марку от предчувствия стало жарко. Возле двери спальни стояли её сапожки. Марк осторожно открыл дверь. Скора стояла, уперев руки в бока посередине комнаты, в совершенно прозрачной тунике, её льняные волосы были распущены, она смотрела на него и улыбалась своими глазами озёрами, у Марка пересохло в горле.

— Ты уже приехала? — спросил он, закрывая за собой дверь.

— Как видишь, милый! — отвечала жена с чёртиками в глазах.

— Я тут подумал, дети в школе, как Деян, — начал сбивчиво лепетать Марк, снимая с себя одежду.

— Марк, я хотела с тобой поговорить, — томно произнесла Скора.

— О чём? — быстро спросил Марк, снимая штаны.

— Я хотела…, — произнесла жена, но глянув на обнажённого мужа, прыснула смехом и добавила, — но кажется, ты сейчас уже ничего не понимаешь!

— Почему не понимаю, я всё понимаю, — шептал Марк, обнимая и целуя плечи Скоры.

— Марк, Марк, я не хочу быть верховным вождём, я хочу быть только твоей женой, любить тебя и…

— Я тоже хочу любить тебя, — шепнул Марк, забрав её губы. Скора загорелась от его страсти и отдалась этому огню…

Насытившись друг другом, они, обнявшись, лежали в постели. Марк гладил жену по волосам. Скора разомлев от его ласки, просто слушала, как бьётся сердце любимого мужчины. Вспомнив о своём разговоре с Марком, она капризно сложила губки и стала водить пальчиком по его груди, затем тихо произнесла:

— Марк, я не хочу быть верховным вождём!

— Скора, я люблю тебя и абсолютно счастлив, что у меня есть ты.

— Я тоже очень-очень счастлива, что ты мой муж! — шептала Скора целуя его в шею и грудь.

Марк улыбнувшись прижал к себе жену.

— Скора, нельзя замыкаться в собственном счастье, если люди тебя выбрали верховным вождём.

— А если я не хочу, — продолжала капризничать жена.

— Заботиться о людях это не сиюминутный каприз, это работа и прежде всего, души, Скора, тебе люди доверили свою судьбу, значит, будь добра работай, забывай о себе, о своих желаниях и работай, — очень серьёзно и с пылом говорил Марк.

— Марк, у нас будет маленький, — улыбаясь, перебила его Скора, наблюдая, как серьёзное лицо мужа стало расплываться в улыбке.

— Вот это хорошая новость любимая, — наконец прошептал Марк, целуя жену.

— А ты говоришь, — шептала Скора отвечая на поцелуи.

— Между прочим, у меня тоже есть новость, — шептал Марк.

— Какая? — спрашивала Скора между поцелуями.

— К нам скоро приедет император Константин, — прошептал Марк.

Скора замерла, затем внимательно посмотрела на мужа и настороженно спросила:

— Надеюсь, он приезжает не сегодня?

— Через неделю, — улыбнулся Марк.

— Это хорошо, — произнесла она, откинувшись на постель, — значит, я успею!

— Что успеешь? — с удивлением спросил Марк.

— Да как ты не понимаешь, — Скора уселась верхом на Марка, — приезжает римский император, прошлый раз он видел меня толстую и некрасивую!

— Но ты же была на сносях! — слабо парировал муж.

— Я и сейчас беременна, но пока ещё нет живота и я верховный вождь!

Марк улыбнулся, его всегда поражала эта женская способность разворачиваться на сто восемьдесят градусов без всякой инерции, он хотел об этом пошутить, но Скора, в чём мама родила, выскочив из-под одеяла и бросилась что-то примерять. Марк, подперев рукой голову, с улыбкой наблюдал за женой. Скора брала какую-то одежду, прикладывала к себе и спрашивала у него:

— Ну как?

— Красиво!

— А это?

— Очень красиво!

— А этот сарафан?

— Тоже красиво, — улыбался Марк, наблюдая с каким азартом Скора меняла наряды.

— Вот, что ты улыбаешься?

— Я любуюсь тобой!

— Ещё не нагляделся?

— Нет!

— Марк, это ужас, у меня совершенно нечего надеть, — с этими словами он села на краешек кровати.

— Милая, ещё целая неделя, ты что-нибудь придумаешь, — шептал Марк, обнимая жену с явным намерением увлечь её в постель.

В это время хлопнула входная дверь, и раздался детский крик: «Мама приехала!».

Скора, угрожающе зашептала:

— Это Аврелий, надевай штаны, и задержи его, пока я оденусь.

— Слушаюсь, моя королева, — Марк чмокнул жену в щёчку и стал надевать штаны.

Скора, показав ему кулак, скрылась за ширмой.

Оставив почти все свои маневренные силы в Сирмии, император Константин с тремя тысячами галльских всадников направился через теперь уже свои провинции в Паннонию. Следуя достаточно быстрым маршем, Константин всё же ненадолго останавливался во всех попутных городах. Он внимательно выслушивал все петиции городских властей и если это было возможно решал все вопросы на месте. Во всех других случаях отправлял поданные петиции своему квестору в Медиолан. В нескольких городах он приказал выделить необходимые средства для постройки церквей. Казначей, следовавший в его свите, выдал необходимые средства, взяв у церковников расписки. Наблюдая жизнь в небольших городах, Константин отметил для себя высокий уровень романизации восточных провинций, этому способствовали поселения ветеранов. Отслужившие срок службы солдаты получали земельные наделы и образовывали поселения, которые часто со временем превращались в самоуправляющиеся города. Прошедшие длительную выучку в римской армии ветераны приносили с собой римские обычаи, латинский язык военных команд, разнообразные культы, с которыми они познакомились во время походов и гарнизонной службы в самых разных уголках империи. Ветераны были той реальной живой силой, которая способствовала похожести не только форм управления, но и обыденной жизни провинций. Трудно было найти город, в котором не было бы амфитеатра. Сначала их строили римляне, как правило, жрецы императорского культа, но затем они стали строиться и на средства городской казны. Рядом с древними многоколонными храмами воздвигались бани и триумфальные арки наподобие римских. Единообразие жизни было следствием не только подражания римлянам, но и того, что все города имели одни и те же органы управления, одни и те же коллегии — общественные ремесленные организации, которые власти, если не юридически, то фактически, поставили под свой контроль. Ещё император Адриан легализовал коллегии, так как бороться с частными сообществами было уже невозможно, но действовали они под надзором городских властей или специально назначенных надзирателей.

Проезжая по сельским районам Константин отмечал для себя высокий уровень развития сельского хозяйства в восточных провинциях. Ещё в прошлом веке римляне поняли всю бесперспективность рабства и стали развивать колонатные отношения. Сначала в Италии, а затем и в других провинциях стали разрабатываться типовые уставы, на основе которых собственники сдавали свою землю в аренду. Вскоре наряду со свободными крестьянами-арендаторами в имениях землевладельцев появляется все больше рабов, посаженных на землю, которые обрабатывали небольшие наделы земли и платили оброк своему господину. Благодаря этой форме использования рабов землевладельцы избавлялись от необходимости содержать аппарат надсмотрщиков, а у рабов появлялась заинтересованность в результатах своего труда. Происходило сближение положения таких рабов и колонов. Согласно указаниям римских юристов, раба, оказавшегося на положении колона, нельзя было оторвать от земли, он уже не входил в «инвентарь имения», другими словами рабы перестал считаться вещью.

Стирание резких различий между рабами и свободными работниками, проникли в сферу римского права. Издаётся ряд законов, запрещающих произвол господ в отношении рабов. Император Адриан запретил хозяевам убивать своих рабов; за проступки рабов должны были судить обычным судом. Его преемник Антонин Пий приравнял ответственность за убийство собственного раба к ответственности за убийство чужого раба. Все эти законы выразили, с одной стороны, общую тенденцию к смягчению рабства, что явилось выражением кризиса рабства, а с другой — стремление государства регулировать все стороны жизни своих подданных, в том числе и отношения между хозяином и его собственностью — рабом. Рабы теперь становились непосредственно подчинёнными высшей, по сравнению с властью господина, власти божественного императора. Общины земледельцев со своими обычаями и верованиями, играли существенную роль в сохранении крестьянства. Остановить процесс разорения земледельцев в связи с налоговым гнетом, злоупотреблениями императорских чиновников община, конечно, не могла, но она тормозила его, помогая своим членам, в частности, за счёт общинного фонда земель. В общинах стала складываться единообразная система управления с иерархией выборных должностей, зависящих от вышестоящих императорских или городских чиновников. Многие сельские общины оказывались на землях императоров и их приближенных, положение таких общинников напоминало положение колонов. Установление колонатных отношений, строительство дорог способствовали развитию ремесла и торговли, но благополучие империи было непрочным. Мелкое хозяйство, хотя и создавало иллюзию самостоятельности у посаженных на землю рабов и арендаторов, не могло обеспечить достаточного уровня сельскохозяйственного производства. Любое стихийное бедствие, колебание цен на зерно угрожали земледельцам голодом и разорением. В общем и целом Константину был виден объём предстоящей работы. Решение продолжить практически все реформы императора Диоклетиана в нём созрело давно и теперь это проступило ещё более явственно. Продвигаясь по Далмации, Константин решил почтить память усопшего тетрарха. Он направился в городок Сплит, где был построен мавзолей Диоклетиана. Там над прахом покойного императора Константин окончательно простил его. Теперь по прошествию стольких лет, августу Римской империи было понятно, что тогда девять лет назад в Никомедии, больной Диоклетиан уже не мог выполнить своё обещание и назначить его Константина цезарем. Ведь по существу именно он, Диоклетиан, был его наставником в вопросах государственного управления много лет. Роль императора Диоклетиана в истории Римской империи ещё предстояло оценить историкам, но Константину было понятно одно его учитель был великим императором.

На половине пути из Салон в Мурсу, император Константин получил письмо от своего квестора Клавдия Валерия. В нём сообщалось о жалобе на епископа Цецилиана поданной епископом Донатом. К письму прилагалась историческая справка по этой жалобе. Из этой справки Константин узнал.

Вследствие ужасов гонения Галерия, среди христиан возникло сильное стремление к мученичеству и даже к смерти за веру. От христиан требовали выдачи их священных книг, но многие отказались исполнить это требование, а некоторые даже нарочито выступали с заявлением, что у них есть такие книги, но они, ни за что в свете не выдадут их. Однако не все были столь решительны, для них было придумано имя — предатель (traditor), то есть человек, который выдавал гонителям священные книги, оно сделалось особенно ненавистным. Епископ карфагенский Менсурий, открыто выступил против увлечений добровольных мучеников и чрезмерного благоговения к исповедникам. Он послал своего архидиакона Цецилиана в тюрьмы, где находились исповедники, и велел силою разогнать толпы, собиравшиеся там для восторженного поклонения им, от этого, фанатики пришли в ещё большее возбуждение, желая непременно отомстить за себя. Тогда же состоялся собор в Цирте, но ещё прежде, чем открылся собор, примат Нумидии, епископ Секунд Тигизийский, предложил, чтобы было произведено расследование, нет ли предателей среди собравшихся. Результатом расследования было то, что почти каждый из присутствующих епископов оказался повинным в этом преступлении, в той или другой степени. Подозрение пало, даже на самого Секунда. Вследствие этого, он был вынужден прекратить расследование, но когда он услышал о смутах, происшедших в Карфагене, то послал епископу Менсурию и Цецилиану предостережение. Когда Менсурий умер, и по обычному течению дел, преемником ему сделался архидиакон, и так, как было известно, что Цецилиан держался тех же воззрений, как и Менсурий, то умеренные поспешили избрать его, не дожидаясь прибытия нумидийских епископов и не приглашая примата, Секунда Тигизийского, для совершения рукоположения. Нумидийские епископы сильно оскорбились оказанным им пренебрежением, и стали на сторону ригористов. Секунд созвал собор и потребовал Цецилиана к ответу. Так как Цецилиан не явился на собор, то он был низложен и отлучён, и на место его был избран Майорин. Через два года Майорин умер, преемником его сделался Донат, его уже тогда звали Великим, который собственно и был родоначальником донатизма.

Так произошёл в карфагенской церкви раскол. Теперь в ней было два епископа и две паствы. Из главного города раскол распространился на всю провинцию. Большинство провинциального населения и значительное число епископов высказались в пользу Доната. Вне Африки, однако, законным епископом признавали Цецилиана, а сторонников Доната стали считать раскольниками, отделившимися от истинной кафолической церкви. В Медиоланском эдикте император Константин обещал церкви Африки своё покровительство, но донатисты были намеренно лишены императорского благоволения. Теперь они обратились к императору Константину с просьбой исследовать их жалобы против Цецилиана.

Из общения с епископами Константин уже многое знал о христианстве. Христианская церковь никогда не была единой. Из Нового завета следовало, что ученики Иисуса Христа ещё при его жизни вели споры о том, кто из них главнее и важнее в зарождающейся общине. Двое из них — Иоанн и Иаков, даже просили о престолах по правую, и по левую руки от Христа в грядущем царстве. После смерти основателя, первое, что стали делать христиане, это делиться на различные противоборствующие группы. Книга Деяний и послания апостолов сообщают о многочисленных лжеапостолах, о еретиках, о том, кто вышел из среды первых христиан и основал собственную общину. Разумеется, те смотрели на авторов новозаветных текстов и их общины, как на еретические и раскольнические сообщества. Апостолы не имели кодифицированного прописанного вероучения и общих принципов проповедования. Поэтому и проповедовали они разного Христа, разные теории спасения и налагали разные этические и религиозные обязательства на новообращённых. Одни из них принуждали христиан из язычников делать обрезание, соблюдать правила кашрута, блюсти субботу и выполнять иные постановления Моисеева закона. Другие, напротив, отменяли все требования Ветхого завета не только в отношении новообращённых язычников, но и в отношении самих себя. К тому же, кто-то считал Христа мессией, пророком, но при этом человеком, а кто-то стал наделять его божественными качествами. Все это привело к значительным противоречиям и конфликтам внутри первохристиан и инициировало разлад в христианской церкви. Из Нового завета хорошо видны эти расхождения, во взглядах, вплоть до взаимного неприятия друг другом между апостолами Петром, Иаковом и Павлом.

В разделение церквей, выделялись четыре основных ветви христианства. Вдобавок к трём вышеозначенным лидерам был ещё ветвь Иоанна, также обособленный и независимый альянс локальных общин. Христос не оставил ни наместника, ни преемника, и вообще не дал никаких практических указаний по организации церкви верующих. Эти общины были полностью независимы, подчиняясь лишь авторитету основавшего их проповедника и избранным лидерам внутри себя. Богословие, практика и литургия имели в каждой общине самостоятельное становление, поэтому эпизоды разделения присутствовали в христианской среде с самого начала и носили они чаще всего вероучительный характер.

Прекращение любых гонений на христиан, возврат собственности не успокоили противоречия внутри церкви, а даже усугубили их и для Константина это было не совсем понятно. С этими грустными мыслями Константин прибыл в Мурсу.

Колояр отложил в сторону бумаги, которые прислал ему квестор Клавдий Валерий. В них сообщалось о судье из Рима, который в открытую брал взятки и покупал на них дорогую недвижимость. Именно этот судья оправдал чиновника из apparition (аппарата) префекта претория, который находился под наблюдением тайной стражи императора Константина. Для Колояра само понятие мздоимства было не совсем понятным, а уж тем более, если это происходило в суде, где решались человеческие судьбы. Поэтому, немного подумав, он направился в officium (офис) квестора священного дворца, который находился в соседнем крыле. Клавдий Валерий был другом Марка Флавия. Они оба любили и уважали этого человека, поэтому между ними сразу возникли весьма доверительные служебные отношения. Секретарь квестора попросил Колояра немного обождать, у квестора был посетитель, вернее проситель и начальник дворцовой стражи присел в удобное кресло. Колояр стал размышлять о том, что для управления такой огромной империей даже в центральном аппарате необходимо большое количество чиновников. Все они служили государству, обладали реальной властью, принимали определённые решения и не всегда при этом были бескорыстны. Тайная стража не могла проследить за всеми чиновниками, поэтому он и обратился к квестору священного дворца, который занимался рассмотрением петиций на имя императора, о предоставлении ему сведений по всем жалобам на чиновников производящих непомерно большие траты. Они с Клавдием даже определили количественный показатель таких трат. Если чиновник совершал разовые покупки, которые превышали его годовое денежное содержание, и на него была жалоба или донос, он становился объектом интересов тайной стражи.

Размышление Колояра прервала открывшаяся дверь кабинета квестора. Из неё вышла очень красивая женщина, судя по одежде весьма знатного происхождения. Их взгляды встретились. У неё были красивые и грустные глаза. Колояру показалось, что он уже где-то её видел, поэтому он всякий случай кивнул ей. Женщина очень мило улыбнулась ему в ответ. В этот момент из двери вышел Клавдий Валерий. Женщина попрощалась с квестором, и ещё раз взглянув на Колояра пошла к выходу. Клавдий пригласил своего друга к себе в кабинет.

— Я ждал тебя, — улыбнулся квестор, когда Колояр расположился в удобном кресле возле его стола.

— Да, этот судья из Рима, — немного замявшись, произнёс Колояр, — мне известно о мздоимстве среди чиновников, но вот чтобы судья!

— Я тебя понимаю, у свевов и воровства-то нет, кстати, император в данный момент направляется в гости к Марку Флавию!

— Давно я не был в родных краях, — со вздохом произнёс Колояр.

— Ты всё так же живёшь один?

— Да! — грустно произнёс начальник дворцовой стражи.

— Ладно, давай о деле, — понимающе сказал Клавдий.

— Давай.

— Я дам тебе немного истории по этому вопросу, — начал Клавдий.

— Именно об этом я и хотел тебя попросить, — улыбнулся Колояр.

— В своё время Аристотель говорил: «Самое главное при всяком государственном строе — это посредством законов и остального распорядка устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться». Когда-то очень давно в Римской империи новоназначенным судьям полагалось вести приём посетителей, сидя в кожаном кресле, которое было сделано из спущенной заживо кожи предшественника, казнённого за получение взятки. По «закону XII таблиц» нечистого на руку чиновника неизменно лишали жизни, а потерпевший от мздоимства и заявивший на него гражданин награждался денежной премией. Тем не менее, покончить с этим явлением всё равно не удавалось.

— Почему? — удивлённо спросил Колояр.

Клавдий Валерий внимательно посмотрел на него и немного подумав, продолжил:

— «Неужели ты будешь считать суровым закон, карающий смертью судью, уличённого в том, что он принял мзду?» — риторически вопрошал почти двести лет назад римский писатель Авл Геллий в своём произведении «Аттические ночи». Именно в его времена появился термин corrumpere, который означал «подкуп судьи» либо «изменение показаний в суде за деньги».

— Коррумпированный судья?

— Можно и так его назвать, только это касается не только судей. В Риме периода республики за государственной казной присматривали сенаторы. Но не лично, само собой, а привлекая для этого немалый чиновничий аппарат. На верхней ступени этого аппарата стояли цензоры, составлявшие финансовые сметы и проверявшие их выполнение. А нижнюю ступень занимали квесторы — хранители казны. Для молодых патрициев считалось престижным занять место в тройке квесторов, чиновники имели возможность изменять записи в долговых книгах, уничтожая данные о чужих задолженностях за определённую мзду. Сами же квесторы подмазывали цензоров, чтобы те, в свою очередь, не слишком рьяно проверяли долговые записи. Цензоры же заносили сенаторам. Таким образом, действовала настоящая вертикаль взяток. Крупным взяточникам бояться было нечего, до них железная рука закона никогда не дотягивалась. «Взяточники должны трепетать, если собранных подношений им хватает только для собственных нужд, но они могут быть спокойны, если взятки приносят им доходы, достаточные для дележа с другими», — в своё время констатировал Марк Туллий Цицерон.

— Коррупция, так можно это всё назвать, — задумчиво произнёс Колояр.

— Если говорить об этом явлении, как об одной из сторон жизни римского общества, то согласен, да!

— Но с ней ведь как-то боролись?

— Конечно, одним из самых последовательных борцов с коррупцией был Юлий Цезарь. Первое, что он сделал, став императором Рима, — запретил провинциальным наместникам принимать золотые венки от своих подданных. При Цезаре высокие должностные лица назначались не более чем на год, причём дальнейшая ротация подразумевала обязательный перевод чиновников из Рима или других крупных городов в глубинку — даже в том случае, если они не успевали нажиться. Также для отлова чиновников взяточников была создана особая служба, хотя уже через год после её создания выяснилось, что эти особисты сами вовсю вымогают взятки у тех, за кем они присматривали по роду службы. Службу распустили и учредили сенатскую комиссию, выявлявшую взяточников и вымогателей среди должностных лиц. Уличённых во взятках, безжалостно штрафовали и казнили, но и это не помогало — коррупция цвела буйным цветом. Диктатор Луций Корнелий Сулла, изучив предмет со всей доскональностью, постановил перенести выборы с осени на середину лета — чтобы у соискателей был пятимесячный интервал между избранием и вступлением в должность. За эти пять месяцев все те, кто мог уличить кандидатов в подкупе или мздоимстве, имели возможность предъявить свои претензии в судебном порядке. Кстати, именно Сулла был автором, так называемого корнелиева закона в римском праве, согласно которому чиновники взяточники, признанные виновными, лишались «воды и огня», то есть приговаривались к изгнанию и объявлялись вне закона. Убить лишённого воды и огня мог любой желающий.

— Почему же всё-таки коррупция смогла так развиться в римском обществе? — мрачно спросил Колояр.

— Дело в том, что госслужащим во времена республики не полагалась зарплата. Служить обществу считалось почётным, а требовать мзды за исполнение почётной обязанности — неправильным. Подразумевалось, что чиновник — человек из уважаемой в городе, состоятельной семьи и тех средств, которые у него есть, ему должно хватать на жизнь. О том, что потребности имеют обыкновение расти вместе с карьерным ростом, римляне как-то не задумывались. В итоге чиновники быстро начали брать подношения — так называемые аннонарии. Подношения были не денежные и сравнительно небольшие — принимать позволялось вино, оливковое масло, хлеб, соль и лук. Шли годы, росло мастерство взяточников. Нумидийский царь Югурта привычно «решал вопросы», занося взятки римскому консулу Луцию Бестии. Об этом узнали в Риме и потребовали от Югурты назвать имена тех, кому он давал взятки, но Югурта сумел подкупить народного трибуна Бебия, и тот запретил царю говорить. Свой запрет Бебий мотивировал тем, что Югурта, заговорив, мог опорочить высокопоставленных римлян. А хорошо ли это для Рима? Вот и сенаторы вынуждены были признать — плохо. И взяточника Югурту отпустили восвояси. Уезжая из Рима, Югурта, по свидетельству историка Гая Саллюстия Криспа, воскликнул: «Продажный город! Тебя можно было бы купить целиком, если бы нашёлся такой покупатель!» Подкупались не только трибуны, сенаторы, чиновники и судьи — подкупались и обычные избиратели. Деньгами, хлебом, вином — чем угодно. Бороться с явлением уже не получалось до тех пор, пока четыреста лет назад, пойманным за руку консулам Публию Корнелию Сулле и Публию Автронию, раздававшим сестерции гражданам во время избирательной кампании, запретили занять высокие должности. После этого раздавали подачки уже не так открыто, как раньше, но, тем не менее, явление искоренить так, и не удалось. Дошло до того, что несколькими десятилетиями позже император Октавиан Август даже стал раздавать римским гражданам свои личные деньги, дабы те отказывались получать мзду от кандидатов на высокие должности. Граждане брали императорскую компенсацию, но не отказывались и от подачек разнообразных кандидатов во власть. При римском императоре Септимии Севере, выходце из Африки, в курии Юлия на римском Форуме, где собирались сенаторы, был уголок, там решались особенно щепетильные вопросы. При этом сенаторы только договаривались «порешать» тот или иной вопрос, но сами расчёты между собой никогда не производили, ведь им было запрещено заниматься коммерцией. Приём и передачу денег либо других расчётных средств осуществляли дальние родственники сенаторов из других сословий. Каких только ухищрений не придумывали римские кесари и диктаторы для того, чтобы искоренить коррупцию, но всё тщетно! — закончил свою речь квестор.

— Если коррупцию не удаётся победить, значит, она выгодна всем, и чиновникам, и простым гражданам, — после нескольких минут раздумья произнёс Колояр.

— Думаю, что ты прав, — согласился Клавдий, — чиновники за счёт неё обогащаются, а простые граждане находят возможность обходить законы.

— Мне кажется, что определения одного количественного показателя коррупции, который мы с тобой придумали, будет мало, — задумчиво произнёс Колояр.

— Ты имеешь ввиду разовую покупку, превышающую годовой доход чиновника?

— Да, вот смотри, император Константин сейчас создаёт свою вертикаль власти, для этого понадобится очень большое количество чиновников. За всеми уследить просто невозможно. К тому же среди тех, кто будет следить за возможными взяточниками, могут оказаться такие же взяточники, как это уже было, — Колояр улыбнулся и продолжил, — а что, если ввести персональную ответственность чиновника за своих подчинённых!

Клавдий внимательно посмотрел на Колояра и спросил:

— Другими словами, ты хочешь предложить самим чиновникам ловить мздоимцев среди своих подчинённых?

— Почему ловить, пусть они просто реагируют на их разовые покупки, превышающие годовой доход.

— Как же они могут реагировать?

— Выражать им своё недоверие и на основании этого отстранять от должности, — произнёс Колояр.

Клавдий внимательно посмотрел на него, всё-таки император Константин в своё время принял очень правильное решение, назначив на должность начальника дворцовой стражи человека, у которого разум не затуманен всеми «прелестями» жизни римского общества. Улыбнувшись, он спросил:

— То есть, ты предлагаешь создать своего рода антикоррупционную вертикаль?

— Да, именно так, все чиновники, начиная с членов Консистория, должны отвечать за своих подчинённых, выражая им своё недоверие, в случае если они будут подозреваться в коррупционных связях.

— А император Константин, в свою очередь, может выражать своё недоверие любому члену своего правительства до решения суда.

— Почему только правительства, любому чиновнику, назначенному на должность его приказом, — усмехнулся Колояр, — наместников провинций ведь он назначает.

— Очень дельная мысль, — задумчиво произнёс Клавдий.

— Да, но только её надо изложить с точки зрения римского права!

— Это я сделаю.

— Ну, вот и отлично, — улыбнулся Колояр.

— А когда ты намерен сообщить о своей идее императору?

— Давай лучше ты, я очень слабо разбираюсь в римском праве.

— Хорошо договорились, — улыбнулся Клавдий.

На этом друзья распрощались. Подходя к двери своего кабинета Колояр вдруг понял, где он видел ту красивую женщину, это была женщина из его снов. От этой мысли на душе у него стало немного тревожно, но он сделал над собой усилие и вернулся к своим заботам.

Константин прибыл в расположение Первого Иллирийского легиона в Мурсе. На следующий день туда же приехал Марк Флавий. Взяв с собой небольшую охрану, они вместе отправились на земли свевов. Проезжая мимо таможенного поста, оборудованного на месте римского лагеря, Константин с улыбкой спросил:

— Марк, ты по-прежнему не пропускаешь к свевам вино и женщин?

— Да.

— Но ведь это не может продолжаться бесконечно, свевы служат в римских легионах, они видят другую жизнь во всех её проявлениях!

— Я понимаю, о чём ты говоришь, и именно поэтому мы сейчас уделяем такое пристальное внимание образованию свевов. Прежде чем испытать на себе все остальные «блага цивилизации» они должны максимально постичь мудрость и знания всего мира! — гордо произнёс Марк.

— Марк, с каких пор образование или воспитание удерживали людей от пороков? — усмехнулся Константин.

— У тёмного человека нет выбора перед соблазнами, а у человека воспитанного в определённых традициях, которые подкреплены хорошим образованием такой выбор всегда есть, и если он выбирает пороки, то это его личный выбор, — убеждённо произнёс Марк.

— Богатство это тоже порок?

— Это, смотря, каким образом оно досталось, и для чего используется!

Константин улыбнулся и оглядывая окрестности реки по берегу которой они двигались, спросил:

— Марк, ведь, где-то здесь находится твоя золотая жила?

— Я знаю о чём ты сейчас хочешь спросить, поверь, я ни о чём не жалею, у меня есть Скора, мои дети, у меня есть свевы, о которых, с помощью этого золота я могу заботиться, и этим я счастлив, — произнёс Марк.

— А что было бы, если бы ты не нашёл этого золота?

— Константин, я уже давно ответил себе на этот вопрос, иногда всё в руках не самого человека, а в ведении его величества случая.

— Или Бога!

— Может и так, — согласился Марк и задумчиво продолжил, — когда Сенат отправил меня в распоряжения легата Первого Иллирийского легиона, разбойники уже добывали здесь золото, причём незаконно. Если бы римляне не тронули их, они бы не обрушили скалу на мою голову и тогда я бы не оказался в пещере у Скоры, — Марк улыбнулся, вспоминая что-то очень доброе и тёплое.

Константин уже слышал эту историю, поэтому просто посмотрел на своего друга и стал размышлять о том, что очень часто человек по воле каких-то сил оказывается в той или иной ситуации и тогда он поступает в соответствие со своими внутренними убеждениями. Именно это и является его внутренним содержанием, содержанием его души. Каждого из нас ведёт по жизни душа. Если душа светлая, то и поступки твои будут добрыми и светлыми, тогда образование здесь ни при чём. Всё дело в воспитании. Но ведь любую светлую душу, могут сломать обстоятельства, соблазны. Возможно, Марк прав, наполняя души свевов знаниями, но и образования мало, должно быть что-то ещё.

Тем временем, поднявшись на гору, они подъехали к тому месту, где разбойники обрушили скалу на римский дозор под командой центуриона Марка Флавия. Сейчас здесь была проложена хорошая римская дорога, и ничего уже не напоминало о том дне. Тем ни менее Марк остановился в этом памятном для себя месте. Константин тоже придержал свою лошадь. Улыбнувшись чему-то своему, Марк сказал императору:

— Кстати о Боге, Деян вернулся и строит возле своего дома церковь, так что христианство пришло и на земли свевов.

— А почему он вернулся?

— Думаю, что тебе стоит пообщаться с ним.

— Тогда поехали к Деяну!

— Хорошо, — Марк жестом подозвал себе одного из стражников и дал ему команду сообщить головному дозору, чтобы они ехали к дому Деяна. Стражник ускакал вперёд.

Стоял солнечный осенний день. Леса, покрывающие горы, были раскрашены в жёлто-красно-зелёные цвета. Дышалось легко и свободно. Спустившись с перевала, друзья почти одновременно пришпорили коней, и криками подзадоривая друг друга, поскакали наперегонки, стража еле успевала за ними.

Деян стоял на коленях и молился в своей ещё недостроенной церкви. Он благодарил Бога, за то что живёт, за то, что тот отпустил ему грех. Он просил у Бога здоровья для Митусы, для своей дочери, для Марка. Он молился за счастье своих внуков и всех свевов. Бог смотрел на него с небольшой иконы и в мигании огня маленькой лампадки, кажется, слегка улыбался. В это время церквушку кто-то вошёл. Деян услышал голос Митусы:

— Деян, прискакали стражники, император Константин с Марком скоро будут здесь.

— Хорошо, я сейчас приду, — произнёс Деян, не оглядываясь.

— Не задерживайся, — тихо сказала Митуса и вышла.

Деян кивнул и продолжил молиться, теперь уже за здоровье римского императора Константина — защитника всех христиан. Закончив молитву, Деян перекрестился и встал, затем протянул руку и взял за лампадкой небольшой свиток. Выйдя наружу, он направился к дому, который находился в шагах ста от церкви. Внезапно раздался стук копыт, и к дому подъехало несколько всадников. На крыльцо вышла Митуса и улыбнувшись показала на него. Это был император Константин с Марком, в сопровождении стражников. Когда Деян подошёл, Константин с Марком спешились, а стражники приветственно кивнув, отъехали в сторону.

— Приветствую тебя император Константин на земле свевов! — торжественно произнёс Деян.

— Здравствуй Деян, — улыбнулся император, — но не стоит так официально, я здесь с частным визитом, — произнёс Константин, здороваясь с ним за руку.

— Здравствуйте, — поздоровался Марк, — а где Злата?

— Она у соседей, скоро прибежит, — ответила Митуса.

— В прошлый раз меня здесь угощали хмельным мёдом, — обратился Константин к Митусе.

— Всё готово заходите в дом, — улыбнулась Митуса.

— А вы очень хорошо выглядите, — произнёс Константин, заходя в дом.

— Спасибо, — ответила Митуса и слегка покраснела и поправила шаль на плечах.

Усевшись за стол, гости выпили хмельного мёда, закусили холодным мясом кабана, отведали жареных тетеревов. Константин был весел, расслаблен и постоянно восторгался кулинарными способностями хозяйки, чем явно смущал Митусу. Но немного насытившись, он всё же спросил Деяна:

— Деян, ты принял христианство, долго жил в христианской общине и всё же вернулся, почему?

Деян внимательно посмотрел на императора, затем посмотрел на Митусу и ответил:

— Можно бесконечно долго говорить о христианстве, о Боге, о вере во Христа, но я скажу просто — Бог есть, он есть в каждом из нас, независимо от того верим мы в него или нет, и этот Бог называется любовь. Я верю в любовь, значит, я верю в Бога! Я верю, что жил когда-то человек по имени Христос, я верю, что он принял мученическую смерть за наши грехи и завещал нам любить друг друга! Совсем не важно, где ты живёшь, если ты соблюдаешь все его заповеди!

— Я слышал об этом, — задумчиво произнёс Константин, — но что ты знаешь об traditor и епископе Донате?

Немного подумав Деян ответил:

— Если ты стоишь во главе паствы то должен беречь своих подопечных, как детей собственных, а что можно сделать ради сохранения жизни своих детей? Да всё, всё что угодно, книги можно переписать, а вот людей не вернёшь, поэтому я думаю, что Донат и его последователи всего лишь борются за власть, и не более того! Тебя, Константин, христиане почитают, к твоему слову всегда будут прислушиваться, многое в их бесконечных спорах тебе будет непонятно, поэтому я специально для тебя написал напутствие, — Деян подал приготовленный свиток императору.

Константин развернул свиток и прочитал:

«Иди своим путём спокойно среди гама и суеты и помни о мире, который может быть в тишине. Не изменяй себе, живи, как только возможно, в хороших отношениях со всяким человеком. Говори мягко и ясно свою правду и слушай других, даже людей, не изощрённых умом и необразованных, у них тоже есть своя история. Избегай людей шумных и агрессивных, они портят настроение. Не сравнивай себя ни с кем, ты рискуешь почувствовать себя никчёмным или стать тщеславным. Всегда есть кто — то, кто более велик или более мал, чем ты. Радуйся своим планам так же, как ты радуешься тому, что уже сделал. Будь осмотрителен в своих делах, мир полон обмана, но не будь слеп к добродетели. Другие люди тоже стремятся к великим идеалам, и повсюду жизнь полна героизма. Будь самим собой, не играй в дружбу. Не будь циничен в любви — в сравнении с пустотой и разочарованием она так же вечна, как трава. Крепи свой дух на случай внезапного несчастья. Не мучай себя химерами. Многие страхи рождаются от усталости и одиночества. Подчиняй себя здоровой дисциплине, но будь мягким с собой. Будь в мире с Богом, как бы ты Его ни понимал. Чем бы ты ни занимался и о чём бы ты ни мечтал, в шумной суете жизни храни мир в своей душе. Со всем коварством, однообразными трудами и разбитыми мечтами мир все-таки прекрасен, будь к нему внимателен и постарайся быть счастливым».

В это время открылась дверь и в неё влетела маленькая Злата, но увидев за столом незнакомца, остановилась и с любопытством посмотрела на Константина. Затем увидев отца, бросилась к нему. Марк расцеловал дочку и взял её к себе на колени. Злата притихла, спрятавшись на груди у отца, тихонько рассматривала незнакомого дядю. Константин улыбнулся и сказал, спрятав свиток под латы:

— Красивая у тебя дочка растёт Марк!

— Вся в маму, — улыбнулся отец.

— Вам тоже дочку надо родить, — вступила в разговор Митуса.

— У меня уже есть два сына, пожалуй, пора и дочке подумать, — усмехнулся Константин.

— Двух сыновей тоже мало! — продолжила Митуса.

— Да, это точно, мало, в ближайшее время я займусь этим вопросом вплотную, — улыбнулся Константин.

Внезапно Злата заинтересовавшись блестящей застёжкой на одежде Константина, и мгновенно перелезла к нему на колени. Все от неожиданности замерли, но девочка не обращая ни на кого внимания уже крутила понравившуюся ей штучку. Константин приобнял Злату, затем оторвал застёжку и отдал ей. Злата взяв застёжку, смутилась и так же быстро оказалась на коленях у бабушки. Митуса улыбаясь и поглаживая внучку по волосам, сказала глядя на Константина:

— Вы хороший человек и душа у вас светлая, дети очень это чувствуют.

В это время открылась дверь, и в зал вошёл начальник стражи свевов Таруська.

— Мир вашему дому, — громко произнёс он, здороваясь со всеми сразу.

— Таруська, с чем пожаловал? Садись, перекуси! — с улыбкой сказала Митуса.

— Не могу, я при исполнении!

— Ну, тогда исполняй! — улыбнулся Марк.

— Меня послала Скора, она сообщает, что ждёт римского императора Константина и своего мужа Марка Флавия у себя во дворце! — громко и торжественно произнёс Таруська.

— Так и сказала, у себя во дворце? — улыбнулся Марк.

— Да, именно так и сказала!

— Думаю, что нам не следует игнорировать приглашение твоей королевы, — улыбнулся Константин, — а принцесса с нами поедет? — спросил он Злату.

Но в этот раз Злата чего-то испугалась и спряталась за деда. Марк, улыбнувшись, произнёс:

— Её сейчас отсюда даже мама не сможет выковырять.

— Пусть с нами побудет, — улыбнулся Деян, — ей хорошо и нам веселее.

Поблагодарив хозяев за угощение Константин и Марк вышли из дома и вскочив на лошадей поскакали вслед за Таруськой в Анимамис.

Когда гости ушли, Злата разжала кулачок и сидя на своей кроватке, стала рассматривать блестящую застёжку, подаренную ей Константином. Проводив гостей, Митуса и Деян вернулись в дом. Злата огорошила их вопросами:

— Почему этот дядя назвал меня принцессой? Кто такая принцесса?

— Принцесса это такая маленькая, красивая и послушная девочка, — ответила Митуса, садясь рядом с внучкой.

— Как я?

— Да, как ты!

— А кто такая королева?

— У каждой принцессы есть мама, а их называют королевами, — улыбнулась Митуса.

— Значит моя мама королева?

— Да, скоро будет королевой, — опять улыбнулась Митуса.

— Митуса, ты всё про всех знаешь, а что с нами будет, — улыбнулся Деян.

— Мы будем жить долго и счастливо и умрём с тобой в один день, — произнесла задумчиво Митуса, поглаживая Злату по головке.

Константин и Марк смотрели на Анимамис с той же точки, с которой его впервые увидела Скора. Город действительно был похож на спящего в реке лебедя.

— Красиво! — задумчиво произнёс Константин.

— Это ты ведь выбрал место для этого города, — улыбнулся Марк.

— А ты его построил!

Друзья молча смотрели на Анимамис. Марк любовался городом. Константин думал о том, что опять немного завидует Марку, который строил свой город, своё государство практически с нуля и ему не придётся иметь дело с многовековыми традициями римского общества.

Глава VIII

Император Константин, в сопровождении охраны быстрым маршем продвигался по римской провинции Верхняя Паннония. Он следовал в Медиолан, в столицу своей империи. Император был полон сил и энергии. Он знал, что ему надо делать в ближайшее время. Константин с улыбкой вспоминал свой визит к Марку Флавию. Он поехал туда вновь напитаться душевной энергией, столь необходимой ему. Устав от всяких почестей, оказываемых ему в городах Иллирии, Константин попросил своего друга считать его визит исключительно частным и не оказывать своей персоне каких-либо знаков внимания. Всё так и произошло.

Чередуя десятимильные броски с двухмильной ездой спокойным шагом, очень скоро отряд Константина достиг предгорья Альп. В провинции Реция император решил устроить суточный отдых для лошадей. Выбрав большой заливной луг возле реки Лехе недалеко от центра римского управления Augusta Vindelicorum (Аугсбург), Константин дал команду на суточный привал. Воины быстро установили палатки и расседлав лошадей отпустили их пастись. Пообедав, император прилёг на жёсткую походную койку. Мысли потекли ровно и спокойно.

Посмотрев Анимамис с соседней горы, Константин смог оценить его простую красоту и функциональность города-крепости изнутри. Мощные бетонные стены с башнями через каждые пятьдесят шагов, широкий и глубокий ров вокруг всего города делали его практически неприступным. Вокруг города было выстроено множество небольших деревянных лавок, где бойко шла торговля. Но больше всего поразил Константина дворец внутри крепости. Вернее даже не сам дворец, а его предназначение. Об этом ему рассказывала Скора, которая встретила его возле дворца, в тёмно синем платье, римского покроя, в красивой беличьей шубе. Её шикарные льняные волосы, собранные в модную причёску римских патронесс, голубые глаза, излучающие непонятный свет и очень милая улыбка, произвели на Константина, и судя по всему и на её мужа Марка Флавия неизгладимое впечатление. Было видно, что встречали его здесь от чистого сердца, а не отрепетированным этикетом. Константин, улыбаясь, произнёс:

— Из-за такой красивой женщины, я бы тоже отказался от Римской империи!

Скора от этого комплимента покраснела и совершенно забыла всё, что хотела сказать императору Константину, поэтому смущённо произнесла только первую фразу:

— Я рада приветствовать Великого римского императора в городе Анимамис!

— До Великого мне ещё очень далеко, но город очень красив и действительно похож спящего лебедя.

— Значит, Марк вам показывал его с той горы, — как-то с обидой произнесла Скора, и быстро взглянула на Марка.

— Я знаю, что этот город Марк построил для вас и назвал его в честь своей любимой жены, — улыбнулся Константин, — думаю, что не стоит этого скрывать, когда-нибудь ваша любовь станет легендой, которая будет передаваться из уст в уста. После этих слов покраснел и Марк.

Успокоившись, Скора повела Константина внутрь дворца. Дворец был построен в классическом греческом стиле, с единственным, пожалуй, отличием — снаружи на нём не было статуй богов. Зато внутри Константин увидел большой центральный зал, очерченный внутренней колоннадой. Из специальных отверстий в крыше зал освещался естественным светом. В нише противоположной от входа стены Константин увидел скульптуру Геракла совершающего свой первый подвиг, умерщвление Немейского льва. Скора повела его за колонны, где горели факелы. С каждой стороны было сделано ещё по шесть небольших ниш, в которых стояли бюсты великих учёных, писателей и поэтов. О каждом из них со знанием дела рассказывала Скора:

— Архимед, великий математик и физик из Сиракуз, это Пифагор греческий философ-идеалист, математик, Платон, великий греческий философ, далее Аристотель, греческий философ, ученик Платона, воспитатель Александра Македонского, основоположник формальной логики, Сократ, великий греческий философ, учение которого знаменует поворот в философии, от рассмотрения природы и мира к рассмотрению человека. Цицерон, великий римский оратор и философ, — с этими словами она пошла на другую сторону зала.

— В этом всём заложен какой-то смысл? — спросил Константин у Марка.

— Да, но об этом чуть позже, — улыбнулась Скора.

Марк, улыбаясь, развёл руки и с нежностью посмотрел на свою жену. Константин с улыбкой последовал за Верховным вождём свевов. Между тем, Скора продолжила свой рассказ:

— Гомер — легендарный греческий поэт-сказитель, создатель эпических поэм «Илиада» и «Одиссея», Птолемей — автор классической монографии «Альмагест», которая стала итогом развития небесной механики и содержала практически полное собрание всех астрономических знаний, Тит Лукреций Кар, римский поэт и философ, автор «Природы вещей», далее Плиний старший — римский писатель, автор «Естественной истории», Авл Корнелий Цельс — римский учёный, написал двадцать книг по философии, риторике, праву, сельскому хозяйству, военному делу и медицине, это Гален — римский медик, хирург и философ, внёс весомый вклад в понимание многих научных дисциплин, включая анатомию, физиологию, а также философию и логику. Плиний служил в армии на северной границе Римской империи, но после возвращения в Рим занялся литературной деятельностью. Для наших учеников он служит примером того, что военная служба не является препятствием для достижений в науке, хотя этому у нас есть и живое доказательство, — произнесла Скора с озорной улыбкой глядя на своего мужа.

— Скора, хватит уже, я ещё ничего не написал! — смущённо попросил Марк.

— Марк, ты занялся наукой? — удивлённо спросил Константин.

— Да, так, пытаюсь, — опять смутился Марк.

— Дело хорошее, — улыбнулся Константин, — и в каком направлении?

— История права!

— Римского права?

— Нет, вообще, права.

— С удовольствием почитаю твои труды, — улыбнулся Константин, — а пока объясни мне, какое отношение имеет Геракл ко всем этим учёным мужам?

— Всем своим ученикам мы пытаемся внушить, что только изучив труды этих учёных, они смогут считать, что совершили свой первый подвиг, подобно Гераклу!

— Тогда толстокожий Немейский Лев символизирует их собственную необразованность и лень? — спросил император.

— Да, именно так, — ответил Марк.

— Кто же учит ваших детей?

— Несколько лет назад мы отправили в Грецию десять самых способных молодых людей, теперь они вернулись и сами стали учителями, — улыбнулась Скора.

— А где сейчас ваши ученики?

— У них сейчас плановый перерыв в обучении и мы отпустили всех к родителям, — вступила в разговор Скора.

Далее она показала, где живут ученики, где учатся. Оказалось, что большая часть этого великолепного дворца была отдана детям, которые в нём жили и учились. На втором этаже дворца с тыльной его стороны было несколько административных помещений, для работы Марка и его помощников, там же был оборудован гостевой блок из нескольких комнат.

Константин улыбнулся, вспоминая свой наивный вопрос о том, где же тогда живёт Верховный вождь со своей семьёй. Он встал с кровати, налил себе немного красного вина, сел возле стола и продолжил вспоминать свой визит.

Скора вывела его из дворца и показала императору дом, в котором жила семья Верховного вождя свевов. Это был красивый не очень большой, но всё же просторный дом, выполненный в римско-греческом стиле, с балконами и колоннами на втором этаже. Его главное отличие от дома состоятельного римлянина было в том, что вся его красота — портики, сад, фонтаны не пряталась внутри двора, а были размещены снаружи, а внутреннего двора вообще не было. Таким образом, практически вся жизнь дома и его обитателей не скрывалась от постороннего взгляда. Константин обратил внимание, что рядом стоящие дома были похожи и по размеру, и по архитектуре. Оказалось, что в соседних домах живут те учителя, которые преподавали в школе. Позже Марк объяснил ему, что в таких домах, выполненных по типовому проекту, теперь живут все старейшины и вожди племён свевов с единственным отличием, вместо терм, вблизи домов свевов всегда были построены деревянные бани-парные, свевы тоже очень любили мыться, и делали это регулярно. Вожди племён и старейшины живут исключительно со своими соплеменниками, иначе они не смогут выполнять свои функции и их сместят с этих должностей. Таким образом, Анимамис был центром образования и торговли, но не единственным центром властных структур, пока во всяком случае.

Затем хозяйка дома пригласила мужчин отобедать. На стол были поданы неведомые для Константина блюда под названием пироги с различными начинками из рыбы, гусиных потрашков, грибов, овощей и ягод. У римлян хлеб всегда выпекается пресным, поэтому это было необычайно вкусно. Константин с удивлением узнал, что все эти пироги пекла сама Скора. За обедом Марк достал большой кувшин «контрабандного» вина, который он припас именно для такого случая. Было по-домашнему тепло и уютно. Мужчины много шутили и смелись, Скора была весела и беззаботна. Прибежавшие на обед Лучезар и Аврелий сильно смутились. Пока Скора кормила сыновей, Марк пригласил Константина к себе в кабинет. Они поднялись на второй этаж дома. Просторный кабинет, огромная библиотека и большой письменный стол, всё остальное было весьма скромно, без всяких излишеств. Там, в своём кабинете, Марк рассказал Константину о своих изысканиях в области истории права и причинах побудивших его к этому. Дело в том, что у свевов царили родоплеменные общественные отношения, которые не предусматривали частной собственности в принципе. Земля находилась в собственности рода, скот и орудия труда были во владении семей. Между свевами не существовало воровства, как явления. Земля уже была закреплена за родами. Но между тем, все те преобразования, которые проводили Марк и Скора, включая ежегодные пособия за каждого рождённого ребёнка, уже привели к резкому увеличению численности родов. Значит, скоро у родов возникнет необходимость пересмотра границ собственных владений! Как это сделать, одновременно соблюдая интересы самих родов и всех свевов? Поставив перед собой такой важный вопрос, Марк обратился сначала к римскому праву, а затем к истории права вообще. Ведь в отсутствие налогооблагаемой частной собственности построить государство по римскому образцу невозможно!

Константин опять улыбнулся своим мыслям и налил себе ещё немного вина. За эти несколько дней Константин узнал для себя много нового и удивительного. Он даже отказался от приготовленных для него покоев во дворце и остался ночевать в доме у Марка. Теперь он вспоминал свои беседы с Марком. В частности они обсуждали вопросы причин величия Рима. Объединение средиземноморских государств под эгидой Рима с самого начала осуществлялось посредством политики, благоприятствующей интересам имущих классов. В круг интересов римского правительства включались самые стабильные общественные элементы. Люди приходят и уходят, и в частности, идеалисты имеют тенденцию появляться и исчезать довольно регулярно и в самое неподходящее время, а собственность остаётся. Собственники вступали в доверительные отношения с правительством, как если бы оно было частью их владений. Необходимо помнить, что беспокоиться о каждом отдельно взятом человеке и развитии личности в век, который породил не только Александра Македонского и Ганнибала, но и Мания Курия и Агафокла Горшечника, означало показаться слишком поверхностным. Человеческая личность? Эпоха переполнена ими до отказа! Римляне обратили свой взор на собственность, потому что искал чего-то прочного и предсказуемого, чего-то, что можно было бы выразить в цифрах и что не зависело бы от мнения людей. Когда мы закладываем фундамент, мы не устилаем его розами. Римляне, закладывая фундамент государства, не пользовались поэзией, они пользовались исключительно собственностью и правом владения ею.

Однажды в ходе дискуссии Марк ненадолго вышел, и Константин взял с полки первый попавшийся свиток. Это была притча о мудром царе Соломоне, он прочитал:

«Когда царь Соломон спустился с горы, после встречи восхода Солнца, собравшиеся у подножия сказали:

— Ты источник вдохновения для нас. Твои слова преображают сердца. А мудрость твоя просветляет разум. Мы жаждем слушать тебя.

Скажи нам: кто мы? Он улыбнулся и сказал: Вы — свет мира. Вы — звезды. Вы — храм истины. В каждом из вас Вселенная. Погрузите ум в сердце, спрашивайте своё сердце, слушайте через свою любовь. Блаженны знающие язык Бога.

В чем смысл жизни? Жизнь — это путь, цель и награда. Жизнь — это танец Любви. Ваше предназначение — расцвести. Быть — это великий дар миру. Ваша жизнь — история Вселенной. И поэтому жизнь прекраснее всех теорий. Относитесь к жизни, как к празднику, ибо жизнь ценна сама по себе. Жизнь состоит из настоящего. А смысл настоящего — быть в настоящем.

Почему несчастья преследуют нас? Что сеяли, то и собираете. Несчастья — это ваш выбор. Бедность — творение человеческое. А горечь — это плод невежества. Обвиняя, теряете силу, а вожделея, рассеиваете счастье. Проснитесь, ибо нищий тот, кто не осознает себя. А не нашедшие внутри Царство Божие — бездомные. Бедным становится тот, кто впустую тратит время. Не превращайте жизнь в прозябание. Не позволяйте толпе погубить вашу душу. Да не будет богатство вашим проклятием.

Как преодолеть несчастья? Не осуждайте себя. Ибо вы божественны. Не сравнивайте и не разделяйте. За все благодарите. Радуйтесь, ибо радость творит чудеса. Любите себя, ибо любящие себя любят все. Благословляйте опасности, ибо смелые обретают блаженство. Молитесь в радости — и несчастье обойдёт вас. Молитесь, но не торгуйтесь с Богом. И знайте, восхваление — лучшая молитва, а счастье — лучшая пища для души.

Каков путь к счастью? Счастливы любящие, счастливы благодарящие. Счастливы умиротворённые. Счастливы нашедшие рай в себе. Счастливы дарящие в радости и счастливы принимающие дары с радостью. Счастливы ищущие. Счастливы пробудившиеся. Счастливы внимающие голосу Бога. Счастливы исполняющие своё предназначение. Счастливы познавшие Единство. Счастливы изведавшие вкус Богосозерцания. Счастливы пребывающие в гармонии. Счастливы прозревшие красоты мира. Счастливы открывшиеся Солнцу. Счастливы текущие, как реки. Счастливы готовые принять счастье. Счастливы мудрые. Счастливы осознавшие себя. Счастливы возлюбившие себя. Счастливы восхваляющие жизнь. Счастливы созидающие. Счастливы свободные. Счастливы прощающие.

В чем секрет изобилия? Жизнь ваша — величайшая драгоценность в сокровищнице Бога. А Бог — драгоценность сердца человеческого. Богатство внутри вас неистощимо, а изобилие вокруг вас безгранично. Мир достаточно богат, чтобы каждый стал богатым. Поэтому чем больше даёте, тем больше получаете. Счастье стоит у порога вашего дома. Откройтесь изобилию. И превращайте все в золото жизни. Блаженны нашедшие сокровища в себе.

Как жить в свете? Пейте из каждого мгновения жизни, ибо непрожитая жизнь порождает печали. И знайте, что внутри, то и снаружи. Мрак мира — от мрака в сердце. Счастье — это восход Солнца. Богосозерцание — это растворение в свете. Просветление — это сияние тысячи солнц. Блаженны жаждущие света.

Как обрести гармонию? Живите просто. Не приносите никому вреда. Не завидуйте. Пусть сомнения очищают, а не приносят бессилие. Посвятите жизнь прекрасному. Творите ради творчества, а не ради признания. Относитесь к ближним, как к откровениям. Преобразите прошлое, забыв его. Приносите в мир новое. Наполните тело любовью. Станьте энергией любви, ибо любовь все одухотворяет. Где любовь — там Бог.

Как достичь совершенства жизни? Счастливый преображает многих. Несчастные остаются рабами, ибо счастье любит свободу. Воистину, радость там, где Свобода. Постигайте искусство счастья. Откройтесь миру и мир откроется вам. Отказавшись от противостояния, вы становитесь владыкой. И, посмотрев на всех с любовью, он добавил: — Но многое ещё вам откроет Безмолвие… Только будьте Собой!»[3].

Марк объяснил наличие у себя этого свитка простым интересом ко всему новому, но при этом сообщил, что оказывается, христианство в самом своём начале развивалось, как ни странно, на основе противостояния владычеству Рима и это было для Константина чем-то новым.

Общение с Марком Флавием всегда побуждали его глубоким размышлениям. Сейчас Константин размышлял о главной обязанности любого правителя. Исторически вывод был однозначный — он призван обеспечить материальное благосостояние своего народа. Римлян интересовали в основном городские владения, центром которых является рынок, где происходит активный товарообмен. Таким образом, поддерживать собственность означало поддерживать местных городских олигархов во всей империи. Однако этот факт вовсе не говорил о полном исчезновении народного правления. Даже после того, как в самом Риме императорская власть перестала зависеть от выбора народа, местные городские образования во многом продолжали действовать по-прежнему. Их никогда не подавляли и не отвергали.

Закат народного управления был результатом воздействия скорее экономических, нежели политических соображений. Внимание, которое римское правительство продолжало уделять интересам собственности, временами было не вполне дружелюбным, а иногда — откровенно суровым, однако в результате это привело к концентрации политической власти в руках местных олигархов. Длительные периоды мира и процветания — особенно когда царствуют закон, справедливое правосудие и честное управление — заставляют человека забыть о принципах и партийной принадлежности. Выборы магистратов проводились все реже. Все чаще местные сенаты превращались в органы, где властвовала круговая порука и в настоящее время они стали своеобразными закрытыми обществами.

Исчезновение городской олигархии означало, что прежние города начали умирать. Сейчас город, который уже перестал быть основой императорской власти, теперь перестал быть и основой местного самоуправления. Кажется, будто о чем-то подобном говорил и автор Апокалипсиса, когда предрекал падение Рима так же, как раньше пал Вавилон. Город на берегу Евфрата был самым знаменитым из ранних городов-государств и со временем стал их символом. Из этих городов-государств Рим был последним. Однако этот его статус уже уходил в небытие. Императорский Рим не был городом, он был монархией, чьи капиталы находились в Никомедии и Милане. Аристократия Рима состояла в первую очередь не из италийских землевладельцев, которые заседали в римском Сенате, а из тех, кто владел обширными поместьями в Африке, Испании, Иллирии и Галлии. Империя состояла теперь не из городов, а из обширных округов, управляемых людьми, которые по всему, кроме официального названия, были настоящими самодержцами.

Это было связано с фундаментальными изменениями, которые произошли во внутренней структуре центральной власти. Персидское правительство, конечный плод общественного развития в Азии, строилось по родовому принципу, а персидская монархия была, в сущности, племенной. Даже когда Александр пришёл к власти, он остался македонским царём, опиравшимся на македонские войска. Моё правительство должно стать политическим органом, которому не будет свойственна клановость. В его состав должны войти представители всех народов, вероятно, всех убеждений, имевшие различные мнения по различным вопросам, — но всех их должно объединять добровольное подчинение общему закону, римскому праву.

Ведь римляне считали себя членами одной и той же республики, к которой принадлежали и Камилл и Цинциннат, но которая при Октавиане Августе бросила границы города и превратилась в Закон, местом действия которого был весь мир. Они более не были аморфной массой, которой придавали форму границы сферы их обитания, они стали нравственно стойкими, а стержнем, дающим им возможность ходить прямо, как люди, был закон — римский закон, построенный на римской дисциплине и греческой проницательности и хитрости.

Константин улыбнулся этим своим мыслям, видимо Марк был прав, в конечном счёте, величие Рима было не в его легионах, а в том, что империя несла покорённым народам Римский мир, римское право, но так было до недавнего времени, теперь же Рим будет нести миру ещё и новую веру и это было его право, право великого Рима!

Константин продолжал вспоминать свой визит к Марку Флавию. Видимо заскучав от их бесконечных разговоров на государственные и общечеловеческие темы, в последний день визита Скора организовала для них охоту на диких кабанов. Ещё до восхода солнца они выехали из крепости. Мужчины вооружились копьями, Скора взяла только лук и стрелы. Ехать было недалеко. Остановившись в распадке между небольшими холмами, охотники стали ждать. Вдалеке послышался звук рога, это загонщики гнали стадо кабанов. Вскоре послышался треск сучьев и мимо них по первому снегу промчались кабаны. Стадо бежало очень быстро и мужчины на лошадях с копьями наперевес бросились догонять свою добычу. Каждый из них догнал своего кабана. Это были достаточно крупные двухлетки. Приторочив их к сёдлам они, весьма довольные собой, возвращались к месту начала охоты. Каково же было их удивление, когда они увидели Скору, сидевшую возле дерева, в ногах которой лежало два таких же кабана. Она убила их стрелами, попав одному в глаз, а другому в ухо. Тогда Марк произнёс следующее:

— Женщине природа дала сил гораздо меньше, чем мужчине, но зато она дала ей весьма изворотливый ум, поэтому порой женщина способна достигать тех же результатов с наименьшими затратами энергии.

— А ещё природа дала женщине огромное терпение, чтобы не обращать внимания на ваше ребячество. Вы, как дети с криками стали преследовать стадо и распугали его. Я пошла по следам, нашла это стадо, подкралась к нему и вот результат, — с улыбкой победительницы произнесла Скора.

Константин улыбнулся и уснул. На следующий день отряд Константина выступил в направлении Медиолана. Наслаждаясь величественным видом Альпийских гор, Константин продолжал вспоминать и размышлять. Ему почему-то вспомнился разговор с Марком Флавием, когда они прощались возле Мурсы. Тогда Марк ответил ему на вопрос, который он задавал ему ранее:

— Величие — это, когда человек, облачённый самой большой властью может подняться над самим собой, над своей душой, над своими слабостями, а они есть даже у великого человека, и над всеми своими былыми достижениями, ради некой ещё более благородной, высокой цели, которая, возможно видна только ему одному, поэтому он всегда должен быть морально готов к одиночеству, душевному одиночеству.

— Надеюсь, что меня сия чаша не коснётся, — усмехнулся тогда Константин.

— Сия чаша не коснётся меня, потому что я возвращаюсь, а ты двигаешься вперёд! — сказал Марк Флавий на прощание, пристально посмотрев ему в глаза.

Внезапно в сознании Константина всё сложилось: Рим, величие Рима, Римский мир, римское право, христианство, слова Деяна о пастве, притча царя Соломона, слова Марка, он даже остановился, чем привёл в замешательства стражников. Константин спрыгнул с лошади, отдал поводок и спустился с дороги к горной реке. Там, сидя на берегу, он смог свести свои размышления в нечто единое. Достав свиток, который дал ему Деян, он перечитал его ещё раз. Константин окинул взглядом окрестные покрытые снегом горы, голубое небо, сощурился от яркого солнца, спрятал свиток и стал смотреть на прохладу реки. На резвящиеся потоки горной реки и огонь можно смотреть бесконечно долго. Через некоторое время неподвижность сидящего императора вызвало некоторое замешательство у начальника стражи, и он решил спуститься к нему. Выскочившие у него из под его ног камни покатились вниз и упали в воду рядом с Константином. Император оглянулся и поднял руку, давая всем понять, что с ним всё хорошо. Начальник стражи вернулся на дорогу. Константин продолжал о чём-то думать, затем, бросив несколько камушков в воду, поднялся.

— Нет, Марк, ты мне сказал не всё! Величие, ко всему прочему, лишает тебя личной свободы, сначала идея служит тебе, а затем уже ты служишь ей, и только ей!

Сказав эти негромкие слова реке, Константин стал подниматься к дороге. Вскочив на свою лошадь, он продолжил путь в радужном и светлом трепете души, в полном понимании того, как и что ему предстояло делать.

Ближе к вечеру следующего дня отряд Константина вступил в столицу западных римских императоров Медиолан. И хотя, он предупредил о нежелательности каких-либо торжеств по случаю его прибытия, на улицах его встречали толпы народа. Люди стояли вдоль дороги и приветственно махали ему руками с криками: «Да здравствует император Константин!», «Слава нашему императору!», многие из них при этом крестились или осеняли крестом проезжающих мимо воинов. На ступеньках дворца его встречала жена с младшим сыном, чуть выше их стояла мать императора. Константин соскочил с лошади, обнял жену и взял на руки сына. Толпа взорвалась приветственными криками.

— Народ тебя любит! — произнесла, улыбаясь Фауста, любуясь этим людским проявлением чувств.

— В Медиолане уже привыкли приветствовать римских императоров, — тихо ответил Константин, приветственно кивая в ответ на восторженные крики.

— Но не всех приветствовали так, как тебя!

— Возможно, — задумчиво улыбнулся Константин.

Затем император помахал рукой жителям Медиолана, отдал сына жене, и взбежал по ступенькам к матери. Константин обнял и поцеловал её, чем вызвал очередной ажиотаж у толпы.

— С победой тебя, — произнесла Елена, внимательно вглядываясь в лицо сына.

— Спасибо мама, но мне предстоят ещё более сложные дела, — улыбнулся Константин и ещё раз помахал ликующим гражданам.

В это время к ним поднялась Фауста с младшим сыном. Стоя на ступеньках дворца, вся семья, подняв руки, поприветствовала свой народ и вошла внутрь.

— Приглашаю всех на торжественный ужин в честь очередной победы моего мужа, — произнесла Фауста, глядя на Елену.

— Мама, я тоже тебя приглашаю, — попросил Константин.

Елена улыбнулась и спросила:

— А где Крисп?

— Мне уже сообщили, сегодня он стоит в карауле, а завтра командир отпустит его домой на два дня, — улыбнулся Константин.

— Не рано ли ты его определил на военную службу? — спросила Елена.

— Мама, может быть мы это обсудим за ужином?

— Хорошо я приду, — согласилась Елена.

— Мама, можно я схожу к бабушке в гости, — попросился младший Константин.

— Можно, можно, — быстро разрешила Фауста.

— Вот вместе и придёте, — улыбнулся Константин старший и посмотрел на жену.

Фауста поняла этот взгляд и слегка зарделась от предвкушения.

— Хорошо, мы придём вместе, — произнесла Елена и взяв внука за руку пошла к себе в покои.

Глядя как уходят бабушка с внуком, Фауста тихо спросила:

— Ты наверно устал с дороги?

— Да, дорогая, настолько, что мне необходима твоя помощь, — произнёс Константин.

— Чем я могу помочь моему императору?

— Помоги мне снять латы.

— Надеюсь, мы не будем этим заниматься прямо здесь?

— Если хочешь, мы можем пройти в спальню, — улыбнулся Константин.

Фауста загадочно улыбнулась и произнесла:

— Я даже не знаю, хочу ли я!

— Что значит, не знаешь, — угрожающе спросил Константин, принимая игру жены.

Фауста стала пятиться к спальне, откинув рукой свои шикарные волосы, игриво продолжила:

— Хорошо, я не знаю, я просто хочу или…, — призывно глядя на мужа и соблазнительно двигая телом, Фауста открыла спиной дверь спальни и облизнув губы произнесла, — или хочу до безумия!…

Константин был нежен и неутомим. Фауста почувствовав его бешеную энергетику через некоторое время взмолилась:

— Дорогой, мы опоздаем на ужин!

— Я наверно утомил тебя?

— Я согласна утомляться так каждый вечер, — тихо засмеялась Фауста.

— Насчёт вечера не обещаю, — улыбнулся император, поцеловал жену и откинулся перевести дух.

— А что будет вечером? — произнесла Фауста, положив голову на грудь мужу.

— Будет много работы, — произнёс Константин, поглаживая её волосы.

— И так всю жизнь, — грустно заметила жена.

Константин ничего ей не ответил. Они молчали. Каждый думал о своём. Затем император произнёс:

— В ближайшие пять-шесть лет я не планирую начинать войну с Лицинием, и нам следует задуматься о продолжении императорского рода.

— Для этого ты должен хотя бы иногда бывать в моей спальне! — поджав губки, произнесла Фауста.

— Дорогая, я обязуюсь бывать в твоей спальне каждую свободную минуту, — улыбнулся Константин, целуя жену.

— Хорошо, — засмеялась Фауста, отвечая на его поцелуи.

Зная о непростых взаимоотношениях между двумя близкими ему женщинами, Константин попытался очередной раз их сблизить, поэтому за ужином он начал разговор о христианстве, ведь теперь они обе были крещены. Константин, наполнив бокалы красным разбавленным вином, произнёс:

— Я хотел бы сообщить вам одну новость, но прежде мне хотелось бы узнать!

— Что узнать, дорогой? — спросила Фауста, взяв в руку бокал..

— Когда вы планируете крестить наших мальчиков?

— Ты же сам говорил, что это должно быть их решение, — произнесла Елена, тоже взяв бокал, — спешка здесь ни к чему, мальчики ходят в церковь, причащаются, что ещё надо?

— Одним из пунктов мирного договора с Лицинием было возведение наших сыновей в цезари, — улыбнулся Константин.

— Когда же Констанция должна разрешиться? — спросила Фауста.

— Весной.

— Почему ты уверен, что родится сын?

— Так мне сказал Лициний, — улыбнулся Константин.

— Когда вы решили возвести своих сыновей в цезари? — спросила Елена.

— Через три года.

— Тогда зачем спешить с крещением, особенно Константину?

— Я возведу в цезари сразу двух своих сыновей!

— Но Константин ещё такой маленький! — воскликнула Фауста, и все посмотрели в сторону камина, где играл в солдатики младший сын императора.

— Сын Лициния будет ещё меньше, — улыбнулся Константин.

— А если Констанция родит девочку? — спросила Елена.

— Тогда по условиям договора, я возведу в цезари только Криспа!

— В любом случае обряд крещения должен пройти в самое ближайшее время, — уже серьёзно произнёс император.

— Кто же будет его проводить? — с улыбкой спросила Елена.

— Не знаю, думаю, что римских цезарей должен крестить кто-то из высших чинов церкви, епископ Мильтиад, например, — несколько неуверенно произнёс Константин

— Он умер несколько месяцев назад! — произнесла Елена перекрестившись.

— Извини, я не знал, — тихо сказал сын, — и через некоторое время спросил, — Кто же занял его место в Риме?

— Епископ Сильвестр, римлянин, очень приятный и образованный во всех отношениях человек, — опять улыбнулась Елена, — думаю, что он согласится!

— Вот и отлично, — с улыбкой сказал император.

— Мы поедем в Рим или ты позовёшь епископа сюда? — улыбаясь, спросила Фауста, — Это будет торжественное крещение?

За сына ответила Елена:

— Думаю что крещение римских цезарей не должно быть особо торжественным, но ехать в Рим не надо, все епископы скоро соберутся на собор в Арелате и Сильвестр проездом будет здесь.

— По какому поводу собираются епископы? — удивлённо спросил Константин.

— По просьбе епископа Доната, — ответила Елена.

— Мне известно об этих спорах, — погрустнел Константин.

— Что ты намерен с этим делать? — спросила его мать.

— Что делать я знаю, но мне надо во всём разобраться, так что прошу меня извинить, пожалуй, пора и делами заняться! — немного виновато улыбнувшись, Константин встал из-за стола и вышел из гостиной.

Фауста грустно вздохнула, Елена тоже вздохнула, как мама сына, которому предстояла тяжёлая работа, но обе эти женщины смотрели вслед Константину с обожанием, и только маленький Константин продолжал играть в солдатики возле камина.

Константин сидел за столом в своём кабинете. Уже была поздняя ночь, но император продолжал писать. Иногда Константин вставал, ходил по кабинету, грел руки возле камина и опять садился за стол. Он писал план того, что ему предстояло сделать в самое ближайшее время и более отдалённой перспективе. То озарение, которое пришло к нему по дороге в Медиолан позволило императору Константину начертать план своих великих деяний.

Великих, потому что по образцу монархии Константина были созданы все последующие монархии Европы. На смену королям-воинам, королям-жрецам пришли правители иного плана. Это была некая политическая корпорация, власть главы которой передавалась по наследству, с двором и консисторием, состоявшим из высопоставленных должностных лиц и военным органом управления. Различия между формами монархий разных стран вытекали из различий в уровне экономического и политического развития этих стран, но содержание, принцип монархий был везде одинаков и сохранялся неизменным более тысячи лет. Конечно, император Константин не мог знать этого точно, но догадывался, наблюдая влияние Римского мира на все покорённые варварские племена и государства.

Этот план много раз потом корректировался, дополнялся, но основные его пункты оставались неизменны. Уже светало, когда Константин закончил писать. Он позвал к себе начальника караула и приказал вызвать к нему утром начальника дворцовой стражи, префекта претория и квестора священного дворца. Решив больше никого не беспокоить, Константин лёг на диван в своём кабинете и укрывшись шкурой медведя уснул.

Проспав всего несколько часов, император проснулся полным сил и энергии. Быстро сделав несколько физических упражнений и умывшись, Константин сел писать письмо епископу Сильвестру, в котором он осудил донатизм, как явление, и попросил его по пути в Арелат заехать в Медиолан и провести обряд крещения будущих римских цезарей.

Сразу после лёгкого завтрака он принял прибывших по его вызову чиновников. Император встретил их с улыбкой в своём кабинете. Приняв поздравления с очередной победой, Константин стал озвучивать свой план действий на ближайшие годы. Император стоял возле стола, говорил горячо и энергично. Высокий, статный, уверенный в себе, в своих действиях, он весь светился от своей уверенности в благородности своих целей. Постепенно ко всем пришло осознание того, что они присутствуют при неком историческом моменте, но мысли при этом у всех были разные.

Слушая императора Клавдий Валерий понимал, что эпоха тетрархии Диоклетиана закончилась. Форма управления Римской империей окончательно устанавливается монархия, где власть будет передаваться только по родственному наследству.

Колояр, слушая Константина, прикидывая, сколько теперь понадобится тайных императорских агентов для всей Римской империи, статус которых сейчас озвучил сам император.

Тиберий Гай Луциус из слов Константина вынес, что Сенат окончательно теряет какую-либо власть в империи, которая переходит к ближайшему окружению императора в лице Консистория, создаваемого теперь на постоянной основе.

Тем временем император Константин завершил изложение своих мыслей и с улыбкой произнёс:

— Исходя из перечня задач, которые я вам только что озвучил, будут несколько изменены названия ваших должностей и увеличен круг ваших обязанностей, — его голос звучал так, что присутствующие поняли, что император не желает слышать каких-либо возражений.

Константин посмотрел на Тиберия и произнёс:

— Тебя Тиберий я назначаю государственным казначеем (comes sacrarum largitionum), — Тиберий встал и преданно смотрел в глаза своему повелителю, — в дополнение к существующим обязанностям по сбору налогов, ты будешь управлять всеми государственными финансами, заведовать, торговлей, промышленностью и чеканкой монет во всей империи и ещё многое другое!

Тиберий с улыбкой ответил:

— Я вас не подведу мой император!

— Я не сомневаюсь, — улыбнулся Константин и кивком головы усадил чиновника на место.

— Я знаю Колояр, что ты будешь не очень доволен, но я назначаю тебя начальником всей военной и гражданской службы при дворце (magister officiorum)! Ты по-прежнему будешь отвечать за безопасность моей семьи в полном объёме, заведовать протоколом, принимать просьбы и апелляции на моё имя, тебе будут подчинены все императорские курьеры, которые будут развозить по провинциям императорские эдикты, — при этом Константин многозначительно посмотрел на начальника своей тайной стражи.

— Я всё понял мой император, думаю, что я справлюсь с этой задачей, — с улыбкой ответил Колояр без всякого подобострастия.

— Хорошо, я верю в тебя мой друг, — император, так же с улыбкой усадил его на место.

Клавдий встал, когда к нему подошёл император.

— Название твоей должности Клавдий не меняется, но существенно увеличивается круг твоих обязанностей, теперь ты будешь не только давать юридическую оценку всем жалобам, прошениям и апелляциям, которые отныне будут поступать к Колояру, но и проводить анализ и давать правовую оценку всех возможный последствий моих эдиктов и указов.

— Я всё понял мой император, — улыбнулся Клавдий Валерий.

— Да, совсем забыл сказать, ты будешь руководить работой Консистория и проводить его заседания в моё отсутствие, — Константин, положив руку на плечо Клавдия, сказал, — заседания Консистория с этого момента проводить ежемесячно!

Затем Константин подошёл к своему столу и обернувшись произнёс:

— Друзья, я понимаю, что взвалил на ваши плечи непосильную ношу, но перед нами стоят настолько грандиозные задачи, что другого выхода просто нет!

Эти слова императора подействовали на них странным образом, они все встали и просто смотрели на Константина. Видимо в их взгляде было нечто такое, что заставила императора подойти к своим ближайшим помощникам, пожать каждому из них руку с одним лишь словом: «Благодарю!».

В этот момент вошёл стражник и сообщил о прибытии сына Криспа. Оставив все свои принесённые императору документы, чиновники удалились.

— Приветствую тебя мой император! — громко произнёс Крисп, войдя в кабинет.

— Здравствуй Крисп! — Константин смотрел на сына, он возмужал, окреп и превратился в рослого сильного юношу, который был очень горд своей службой легионером и судя по тому достоинству с которым он держался, это была уже не игра в солдатики. За то короткое время его пребывания в римском лагере, он успел главное, пропитаться духом славного римского войска.

— Я поздравляю тебя с очередной победой, и у меня есть к тебе одна просьба, вернее две! — по мальчишески пафосно произнёс Крисп.

— Хорошо, я готов тебя выслушать, — согласился отец и жестом руки предложил сыну присесть на кресло.

Усевшись Крисп продолжил:

— Отец, я прохожу службу в качестве обычного легионера. Вместе с моими боевыми товарищами, хожу в караулы, занимаюсь фехтованием, бегаю марши, живу вместе с ними в палатке, я ничем не выделяюсь среди остальных, но вчера мой командир сообщил, что меня хотят назначить центурионом!

— Ну, и что в этом плохого? Командованию виднее кого назначать центурионом!

— Нет, отец! Меня хотят назначить центурионом только потому, что я сын императора! Ты ведь знаешь, за что присваивают это звание в римской армии — за мужество и героизм, проявленные в бою! Ты сам заслужил право стать центурионом в Персидском походе!

— Но сейчас у нас нет войны! — улыбнулся Константин.

— Я знаю, поэтому прошу тебя, прикажи отправить меня служить в один из легионов на границе империи, — попросил Крисп глядя отцу прямо в глаза.

Константин прочитал в этом взгляде, уже не детское упрямство, с которым Крисп готов отстаивать свою правоту. Решение, как всегда, было принято быстро, и император с самым серьёзным видом произнёс:

— Хорошо Крисп, через два месяца ты отправишься служить в Мурсу в Первый Иллирийский легион!

Крисп явно не ожидал такого быстрого разрешения своей проблемы, поэтому по мальчишески не сдерживая эмоций вскочил:

— Спасибо отец, мне говорили, что ты всегда очень быстро принимаешь решения, но чтобы вот так!

Константин смотрел с улыбкой на сына и думал о том, что Мурса сейчас самое спокойное место на границах Римской империи, ведь там были земли свевов и Марк Флавий. Но не всё подвластно императору. Через два месяца переправляясь через Адриатическое море на торговом судне, Крисп и пять его охранников попадут в сильный шторм, а затем подвергнутся нападению пиратов. В неравной схватке, под командованием Криспа атака пиратов будет отбита, сами пираты будут все убиты, но погибнут трое из пяти его охранников. По прибытии в Первый Иллирийский легион, за проявленное мужество и героизм Криспу будет присвоено звание центуриона, а пока отец просто любовался своим сыном. Успокоившись Крисп сел в своё кресло.

— У меня тоже есть к тебе просьба, — произнёс Константин.

— Я слушаю тебя отец!

— Ты ведь ходишь в христианскую церковь?

— Да, вместе с бабушкой.

— Ты чтишь Христа?

— Да, мне нравится то, что о нём рассказывают.

— Так вот, через два месяца в Медиолан прибудет епископ Сильвестр и проведёт обряд крещения тебя и твоего брата.

Крисп пристально посмотрел на отца и спросил:

— Так надо?

— Да! — коротко ответил Константин.

— Хорошо, я согласен, — улыбнулся Крисп.

— Вот и отлично, — улыбнулся император, — пойдём обедать, а то бабушка уже заждалась!

За обедом было по-семейному тепло и уютно. Крисп рассказывал всякие смешные истории из своей службы. Было видно, как он очень гордится этим. Елена сидела рядом с внуком и постоянно подкладывала еду в его тарелку. Младший Константин, тоже сидел рядом с братом, ему очень нравилась его настоящая военная одежда. Константин с улыбкой смотрел на своих сыновей. Фауста была немного грустна, но всё же спросила у мужа:

— Ты уже написал письмо епископу Сильвестру?

— Да, дорогая и уже отправил, — улыбнулся Константин.

— А Крисп дал своё согласие на крещение?

— Да, он согласился!

— Может, не будем пока крестить Константина, ведь он ещё такой маленький, — произнесла Фауста с лёгким раздражением.

Константин посмотрел на жену и с улыбкой произнёс:

— Давай обсудим это сегодня вечером.

— Ты опять будешь долго работать и останешься ночевать в кабинете!

— Нет, дорогая сегодня после ужина я весь в твоём полном распоряжении.

Фауста от этих слов повеселела и даже подняла бокал за здоровье своей свекрови. Обед продолжился в тёплой семейной обстановке. После обеда Константин вернулся в свой кабинет работать с документами. Проработав до позднего вечера император, как и обещал жене пришёл к ней на ужин. После этого супруги удалились в спальню. Так продолжалось два месяца. Весь день Константин работал в кабинете или принимал у себя различных чиновников, вечером он попадал в объятия Фаусты.

Константин был полон энергии и сил и вскоре Фауста сообщила ему о своей беременности. В области государственного строительства усилия Константина тоже принесли свои плоды, была сформулирована правовая модель новой империи.

Первое самое главное, что сделал Константин — это законодательно укрепил положение своих маневренных сил. Теперь в Римской империи были пограничные войска в составе семидесяти двух легионов постоянного базирования и маневренные войска, расположенные внутри империи.

Второе — на всей территории западной части Римской империи вводилась единая золотая монета — солид их чистого золота, без всяких примесей, весом одна семьдесят вторая часть римского фунта (4,55г.), другие золотые монеты из обращения изымались, а для размена выпускались серебряные монеты.

Третье — империя была поделена на четыре префектуры, во главе каждой стоял префект претория (за исключением владений Лициния), который подчинялся непосредственно императору. Префекту претория подчинялись и гражданская и военная администрации, которые были окончательно разделены. Должность префекта претория была превращена в гражданскую. Командование армией было изъято из рук префектов и передано военным магистрам, которых было четыре: два начальника пехоты и два начальника конницы. Разделение военной и гражданской магистратур проводилось с целью ослабления самостоятельности местных властей, которые к тому же должны были взаимно контролировать друг друга и обо всем подозрительном доносить начальству. Как и прежде сохранялось деление на диоцезы и провинции. Провинции состояли из нескольких небольших округов. Вся эта громоздкая административная система была основана на подчинении низших чиновников высшим по рангу и, наконец, префектам претория своей префектуры, за исключением военных магистров. Префекты претория и военные магистры подчинялись непосредственно императору.

Были формализованы функции императорских советников, называемых «комитами» (от comes — «спутник»), разделённых на три ранга и соответствующих разным сферам ответственности. Комиты составили большую часть новой официальной аристократии, которая пришла на смену сенаторской. (от названия военного командующего dux происходит титул герцога, то от названия comes происходит титул графа — французское «comte», английское «count»). Хотя сенаторы и благодарили Константина за освобождение от Максенция, их роль в истории Рима окончательно была сведена на нет, потому что Сенат, по мысли императора, давно утратил функции государственной власти и превратился в культурный реликт. С эпохи «тридцати тиранов» при императоре Галлиене сенаторы не могли занимать должности провинциальных чиновников, но Константин даровал им эту возможность, а также привилегию свободных выборов квесторов и преторов. При этом, сенаторы теперь могли быть судимы, не только другими сенаторами, но и провинциальным судом. Новая аристократия, в лице комитов делилась на шесть уровней. Nobilissimi — знатнейшие, императорская чета и члены императорской фамилии. Clarissimi — светлейшие, могли занимать должности префектов префектур. Perfectissimi — совершеннейшие, могли занимать должности викариев диоцезов. Egregii — превосходнейшие, могли занимать должности наместников провинций. Illustres — сиятельные и Spectabiles — высокородные, могли занимать средние должности при дворце императора или в провинциях. Параллельно с военной и гражданской властью Константин усилил значение службы тайных агентов (agens in rebus), которая внешне выполняла самые разные поручения, в основном инспектировала имперскую почту, но в реальности занималась внутренней политической разведкой.

Епископа Сильвестра Константин встречал лично на ступеньках своего дворца. Рядом с ним стояли его жена и мать. После приветственных слов и приглашения на обед со стороны Елены император пригласил епископа к себе в кабинет. Внешне епископ Сильвестр понравился Константину. Седой, в годах, среднего роста и телосложения мужчина с необычайно умными и добрыми глазами. Усадив своего гостя за небольшой столик с фруктами и вином, Константин начал разговор:

— Мне известно о разногласиях, возникших в африканской церкви, и ваш предшественник по моему поручению занимался этим вопросом. Насколько я знаю, церковь уже дала принципиальную оценку этому явлению.

— Почивший епископ Мильтиад очень много сделал для единства церкви и осудил последователей епископа Доната.

— Святой отец, в чём, на ваш взгляд причина этого явления, ведь, насколько я знаю, Бог учит нас всех всепрощению?

Епископ улыбнулся, ему импонировало это желание Константина разобраться в тонкостях религиозной жизни. Прошло то время, когда епископы держались ближе к выходу во время аудиенций во дворце римского императора. Сейчас напротив него сидел император, который принял самое активное участие в возвышении церкви, а не в её уничтожении и он решил сказать ему об этом.

— Церковь высоко ценит Ваш личный вклад в её развитие, но это всего лишь богословские споры, которые всегда сопутствовали, и будут сопутствовать её жизни. Главная задача клириков состоит в том, чтобы не допустить раскола внутри церкви. Именно поэтому мы ведём диалог со всеми епископами, даже если наши мнения порой не совпадают.

— Я согласен с вами насчёт недопущения раскола церкви и для меня, человека который ещё не принял христианства, но желающего ему всякого процветания, не понятно, почему возникли эти противоречия после того, как со стороны государства прекращены всякие гонения на церковь. Неужели всё это банальная борьба за власть внутри церкви? — спросил Константин.

Епископ пристально посмотрел на императора и ответил:

— Возможно, со стороны это именно так и смотрится, но уверяю вас, что никакой борьбы за власть внутри церкви нет. Просто кучка одержимых чистотой религии решила, что их видение определённых проблем, возникших в период гонения единственно правильное!

— Вы имеете выдачу церковных книг властям?

— Да, и это тоже!

— А что ещё не устраивает этих одержимых?

— Они считают, что рукоположение епископами traditor (предатель) не является истинным и поэтому не подчиняются его решениям, что и вызывает определённые трудности в жизни церкви.

Теперь Константин внимательно посмотрел на епископа. Эти слова не сочетались с его утверждением об отсутствии борьбы за власть внутри церкви. Видимо он просто не хотел на этом заострять его внимание, но в остальном епископ был приятен ему. Сильвестр оказался тем собеседником, с которым можно было говорить не договаривая, кажется, они понимали друг друга и без слов, поэтому он сказал епископу:

— Главная цель всех моих деяний на земле это единение, благоденствие и процветание всех народов населяющих Римскую империю. В определённом смысле христианство проповедует то же самое, поэтому думаю, что наши интересы в этом совпадают. Единая церковь должна стать вашей заботой, так же, как и моей.

Епископ оценил мудрость императора Константина и улыбнувшись произнёс:

— Мы об этом очень серьёзно поговорим на соборе епископов, а Арелате!

Далее они обговорили финансовые вопросы постройки церквей в некоторых городах Италии, Галлии, Испании и Африки. В самом конце разговора епископ задал вопрос, который видимо волновал не только его:

— Мой император, вы пригласили меня провести обряд крещения ваших сыновей, ваши жена и мать уже являются христианами, таким образом…

— Я знаю, о чём хочет спросить меня святой отец, — перебил епископа с улыбкой Константин, — Ваша паства — христиане Италии, у христиан Галлии, Испании, Иллирии, Африки, Азии есть свои епископы, и у всех вас есть единый Бог. Но в этих провинциях живёт много язычников, которые верят в своих богов, и у них нет своего единого пастыря! — император сделал небольшую паузу и затем продолжил, — поэтому, я, пока, буду официально оставаться язычником, независимо от того во что или в кого я верю. Со временем я приму по этому поводу решение.

— Я вас понял! — кивнул Сильвестр. Они улыбнулись друг другу, и пошли обедать.

На следующий день в кафедральном соборе Медиолана епископом Сильвестром, в присутствии только близких родственников и близких друзей был проведён обряд крещения будущих цезарей Римской империи. На крещении Колояр опять увидел ту красивую женщину. Он стояла рядом с матерью императора и смотрела на него. Колояр почувствовал некоторую неловкость от этого взгляда и слегка кивнул ей. Женщина улыбнулась, и лицо сурового магистра дворцовой службы стало непроизвольно расплываться в ответной улыбке.

Через несколько дней Елена провожала внука Криспа к новому месту службы. Крисп был возбуждён предстоящей командировкой. Елена смотрела на внука, любуясь его уже взрослой мужской фигурой. Высокий, сильный, красивый, весь в отца и хотя она крепилась, но слёзы предательски выступили на её глазах. Крисп это заметил:

— Бабушка, всё будет хорошо, не волнуйся!

— Я знаю Крисп, — произнесла Елена, вытирая слёзы, — береги себя!

— Бабушка, я уже взрослый! — произнёс Крисп, глядя, как его спутники пять стражников уже садятся на своих лошадей.

— Ну, всё, с Богом! — произнесла Елена, прижала к себе внука, поцеловала куда-то в голову и отпустила.

— Всё будет хорошо, обещаю! — Крисп вскочил на лошадь и вскинув правую руку вверх, пришпорил лошадь.

За всей этой сценой с верхнего этажа наблюдал Константин. Он специально не вышел провожать сына, впервые покидающего родительские пенаты, сославшись на подготовку к заседанию Консистория. Почему? Сложно сказать, возможно, в этот раз у него не хватило бы выдержки, что бы не показать всю ту любовь, которую он питал к своему сыну. Глядя на уезжающего Криспа, Константин внезапно для самого себя вспомнил его мать. Он всегда старался не думать о Минервине. Почему? На этот вопрос Константин не искал ответа.

А Крисп мчался вперёд, навстречу своей судьбе! Он был счастлив, что впервые избавился от родительской опеки, чтобы стать настоящим римским воином!

Глава IX

Император Константин работал с документами в своём кабине. Он опять изучал проект эдикта о коррупции в органах государственной власти. Клавдий Валерий подготовил его давно, но Константин никак не мог принять окончательное решение об его издании. Император стал прохаживаться по кабинету.

Константин вспомнил знаменитую историю Цинцинната, римлянина скромного достатка, который во времена республики был назначен диктатором с чрезвычайными полномочиями для отражения нависшей над Римом военной угрозы. В тот момент, когда посланники Сената объявили ему о принятом решении, он занимался обработкой своего маленького участка земли, но сразу же прервал своё занятие и принялся за выполнение своих новых функций. Скоро ему во главе армии удалось нанести поражение врагу и отбросить его от стен Рима. Как только это произошло, он, не прося никакой награды за совершенное им великое дело, сложил с себя полномочия диктатора и вернулся на свой клочок земли продолжать ту работу, которую не успел закончить! Император подошёл к окну и глядя на ухоженный шикарный двор дворца продолжил свои размышления.

Во время переговоров с Римом в конце Первой Пунической войны послы Карфагена много раз ужинали в гостях у видных римских сенаторов. Они с удивлением обнаружили, что у всех у них в доме были одинаковые столовые приборы из серебра. Оказалось, что это был один и тот же набор серебряной посуды, который римские сенаторы передавали друг другу, так как не имели другого. Карфагенские послы были сильно удивлены, почему их собственные сенаторы-олигархи, обладающие несметными богатствами, были вынуждены просить унизительного мира, у почти что нищих, по их меркам, римских сенаторов. Все это примеры того бескорыстия, скромности и простоты нравов, которыми отличалось римское общество и римская элита пять веков назад. Восточные авторы, в ту эпоху, с удивлением писали о римлянах: «Никто из них не возлагал на себя корону, никто не кичился пурпурным одеянием, но кого они год за годом назначали себе правителем, тому они и повиновались, и не было среди них ни зависти, ни раздоров».

Но началась постепенная трансформация римского общества, и уже через сто лет оно изменилось до неузнаваемости. Появились безумно богатые римляне, которые стали выставлять напоказ своё богатство. Если раньше несколько видных сенаторов могли себе позволить лишь сообща купить один столовый набор из серебра, то теперь даже такой сенатор среднего достатка, как Цицерон, имел в разных местах десять дворцов, не считая пяти квартир в Риме и шести сельских домов в провинции. Если раньше все сенаторы запросто перемещались по городу пешком, то теперь многие для этого все больше использовали паланкины или крытые повозки, которые к тому же сопровождало нескольких десятков слуг, так что выезд каждого такого сенатора из дому теперь напоминал выезд королевской особы. Прежде скромные римские трапезы превратились в оргии обжорства, когда гостям приносили по очереди несколько десятков различных блюд. Поэтому к их услугам была специальная комната, где, приняв рвотного, они могли освободить свой желудок, для того чтобы отведать новых изысканных блюд. Сенека писал о римском обществе, «Люди повсюду ищут наслаждений, каждый порок бьёт через край. Жажда роскоши скатывается к алчности, честность в забвении, что сулит приятную награду, того не стыдятся». Всё это ещё не свидетельствовало о коррупции, но это был фон, на котором в поздней Римской республике развилось мздоимство. Конечно, римское общество пыталось выработать некоторые меры, направленные на предотвращение мздоимства, опасность которой ввиду начавшегося резкого изменения нравов многие римляне начали осознавать. К этим мерам относился, в частности, введённый в это время запрет для сенаторов заниматься морской торговлей, финансовыми операциями и казёнными подрядами. Разумеется, выполнение казённых или государственных подрядов, например, по строительству, самими государственными чиновниками, как частными лицами являлось прямым проявлением коррупции, поэтому данный запрет не случаен и был одним из методов борьбы с данным явлением. Указанные ограничения в дальнейшем легко обходились сенаторами, за счёт их участия в торговых ассоциациях или за счёт занятия торговлей через доверенных людей, поэтому они могли лишь на какое-то время замедлить распространение мздоимства на сферу торговли, строительства и финансов.

Помимо указанных мер, предпринимались попытки борьбы и с теми изменениями морали, на фоне которых развивалось мздоимство. Неоднократно вводились так называемые законы о роскоши. В соответствии с ними все вещи, причисляемые к роскоши, прежде всего драгоценности, облагались высокими налогами, были строго регламентированы званые обеды и ужины, ограничен вес драгоценностей, которые дозволялось носить на публике, а также количество серебряных предметов в доме. Однако эти законы дали слишком малый положительный результат, зато вызвали массовое недовольство зажиточных граждан и, в частности, женщин. Поэтому они были вскоре отменены.

Константин тяжело вздохнул, сел за свой стол и отложил в сторону эдикт о коррупции. Некоторое время он просматривал другие подготовленные для него документы, но мысли о коррупции не давали ему покоя. Он отложил в сторону все другие документы и опять стал просматривать текст эдикта. Дочитав его до конца, император вновь стал прохаживаться по кабинету.

Что же вызвало такое резкое изменение морали римского общества и коррупцию? Вероятнее всего римские нравы были испорчены великими завоеваниями Римской республики, которые принесли римской элите огромные богатства, вызвали небывалый всплеск алчности и жадности и, как следствие, привели к мздоимству. Если внимательно изучить вопрос, какую же именно сферу больше всего поразила мздоимством в Риме той поры, то этой сферой окажется не торговля, и не какая-то другая область, связанная с развитием общественных отношений. Это была самая, что ни на есть традиционная сфера земельной собственности, а именно, это был вопрос о том, как распределить вновь приобретённые Римом земли между его гражданами. Так получилось, что, несмотря на развитое законодательство и демократическую процедуру выдвижения и избрания представителей власти, распределение государственных земель стало той проблемой, где возникло неслыханное мздоимство.

Ещё во времена республики некоторыми влиятельными римлянами предпринимались попытки присвоить государственные земли, образовавшиеся в результате военных завоеваний. Но закон Лициния — Секстия воспрепятствовал этой тенденции, ограничив максимальный размер таких земель, передаваемых в одни руки. Однако следующее столетие стало рекордным по количеству земель, захваченных Римом. В результате успешных войн он владел уже всей Италией, Сицилией, Сардинией и значительной частью Испании. А ещё через сто лет ему принадлежали уже и вся остальная Испания, Греция, юг Галлии, часть Малой Азии и бывшие земли Карфагена в Северной Африке. Все земли, которые конфисковывались Римом в ходе военных кампаний, по закону поступали в распоряжение римского государства. Но фактически часть этих земель постепенно стали прибирать к рукам римские сенаторы, причём, чаще всего эти захваты никак юридически не оформлялись, и за пользование ими захватившие их лица ничего не платили.

И причина этого беззакония также вполне очевидна — слишком много земель захватил Рим в указанные два столетия, слишком велико было искушение воспользоваться плодами славы и богатства, свалившегося на Римскую республику. Наряду с сенаторами, в то время — потомственной аристократией, в захватах государственных земель принимали активное участие всадники и декурионы — наиболее богатые граждане, не являвшиеся сенаторами. Фактически большинство из них были предпринимателями, многие из них заработали свои капиталы на торговле, строительстве и финансовых операциях, которые для них, в отличие от сенаторов, не были запрещены. Хотя они формально и не являлись представителями государства, как сенаторы, но занимали в нем привилегированное положение, в частности, они имели намного больше возможностей влиять на результаты народных голосований, чем более бедные сословия. Поэтому здесь также шла речь о мздоимстве, всадники использовали своё положение в управлении государством для незаконного захвата государственных земель. Таким образом, сенаторы, всадники и декурионы использовали своё доминирующее положение в государстве, для концентрации в своих руках огромного количества земель, безвозмездно захваченных у государства. Это была ещё одна причина возникшей коррупции, которая заключалась в несовершенстве той модели демократии, которая сложилась в Римской республике — более богатые и знатные имели больше политических прав, чем все остальные граждане.

Константин опять стал прохаживаться по кабинету. Борьба Тиберия Гракха с римским Сенатом представляла собой не что иное, как попытку остановить мздоимство и добиться справедливого распределения государственных земель. Ему удалось, несмотря на яростное противодействие Сената, через всенародное голосование добиться принятия закона Семпрония, аналогичного закону Лициния-Секстия, Этот закон запрещал одному лицу владеть более установленного размера — пять сотен югеров (125 гектаров) земельного участка из государственных земель и предусматривал создание комиссии по распределению земли среди массы римских граждан. С юридической стороны требования Гракха и его сторонников по переделу земель были полностью обоснованы — все граждане по римским законам имели равные права на получение своей части государственных земель. Но в глазах деловых людей эта мера была не чем иным, как экспроприацией крупного землевладения в пользу земледельцев. Страсти по поводу распределения государственных земель накалились до такой степени, что сначала группа сенаторов убила Тиберия Гракха, затем, после начала работы комиссии по перераспределению земель в Италии, был убит и новый председатель указанной комиссии Публий Красс Муциан, а позже Гай Гракх брат Тиберия, пытавшийся начать распределение среди народа земель, доставшихся Риму после завоевания Карфагена.

Несмотря на то, что часть захваченных государственных земель все-таки удалось перераспределить в пользу массы простых римлян, в дальнейшем, этот вопрос опять стал ключевым. И он сыграл роковую роль в начавшейся в Риме гражданской войне. Разногласия между партией оптиматов, представлявшей интересы земельной олигархии, и партией популяров, представлявшей народные массы, продолжали усиливаться и перешли в крайние формы, прежде всего, из-за нежелания первых признавать равенство граждан в распределении государственных земель. В течение целого столетия сначала Марий, затем Юлий Цезарь, а позднее Октавиан Август пытались и законодательным, и силовым путём, через захват власти, решить вопрос о перераспределении государственных земель в пользу римских ветеранов, крестьян и пролетариев. Но Марию и Цезарю удалось лишь начать этот процесс и переселить на новые земли только несколько десятков тысяч своих ветеранов и римских пролетариев. А вот при Августе, который основал более ста новых колоний, земли получили уже сотни тысяч простых римских граждан. Но перед этим, в ходе гражданской войны, Август практически полностью уничтожил противостоявшую ему олигархию. Он включил в проскрипционные списки более одной тысячи сенаторов, двух тысяч всадников и ряд других богатых римлян. Именно конфискованные у них земли Август и использовал в дальнейшем для распределения среди простых римлян. Итак, коррупция, вызванная жадностью стоявшей у власти римской сенатской олигархии, и её нежеланием следовать законному порядку распределения государственных земель, стала основной причиной самых затяжных и ожесточённых в истории Рима гражданских войн!

Константин решительно сел за стол, сделал пометки и отправил эдикт на доработку. До обеда оставалось ещё некоторое время, и император решил просмотреть почту. Среди писем он обнаружил послание от епископа Сильвестра. В нём он сообщал, что на соборе в Арелате епископ Доната был низложен, но всем другим епископам из числа его сторонников было позволено удержать свои кафедры и сан при условии, что они возвратятся в лоно кафолической церкви. Далее епископ Сильвестр сообщал, что в одной из церквей Иллирии была обнаружена летопись, в которой говорилось о том, что у императора Клавдия Готского был брат Крисп. У этого брата родилась дочь Клавдия, именно она и была матерью августа Констанция его отца! В связи с этим в христианских церквях уже начали служить молебны в честь ныне здравствующего Божественного Императора!

Константин отложил в сторону письмо и стал вспоминать, что ему было известно об императоре Клавдии Готском. После восхождения на престол Клавдий обнаружил, что перед ним стоит множество проблем, которые требовали немедленного решения. Самой неотложной из них было вторжение в Иллирию и Паннонию алеманнов. Император Клавдий нанёс варварам столь тяжёлое поражение, что на север вернулась едва ли половина первоначального их количества, при этом численность алеманнов достигала трёхсот тысяч. После этого император уволил некоторых безответственных военачальников и солдат, а конницу оставил под командованием Аврелиана. За победу над алеманнами Клавдий получил победный титул «Германский Величайший». Затем император двинул свою армию навстречу готам.

Готская армия насчитывала триста двадцать тысяч воинов. На двух тысячах кораблях они напали на Мезию из Чёрного моря. В битве при мезийском городе Наисс Клавдий наголову разбил готскую армию. Под началом Клавдия и командующего конницей, будущего императора Аврелиана, римляне взяли в плен тысячи готов и полностью уничтожили вражеский лагерь. Погибло более пятидесяти тысяч солдат противника. В результате этой победы, готы были изгнаны из пределов Римской империи, а Клавдий получил прозвище «Готский». Этот успех был отмечен выпуском монет VICTORIAE GOTHICAE (Готская победа). С тех пор готы не пересекали границы Римской империи. Несмотря на то, что Клавдий правил чуть менее двух лет, когда он умер от чумы, его кончину искренне оплакивали как солдаты, так и сенаторы, и его обожествление последовало незамедлительно после получения известия о его смерти. О нём писали «любили его так, что можно вполне определённо сказать, что ни Траян, ни Антонины, ни кто-либо другой из государей не были так любимы. В курию были доставлены доспехи императора, на Капитолии перед храмом Юпитера воздвигнута золотая конная статуя обожествлённого Клавдия. В его честь Кирена была переименована в Клавдиополь.

Константин вспомнил о том, что имя Крисп его сыну дала мать императора, но сам отец Констанций никогда не упоминал о своём родстве с Клавдием Готским. Взяв письмо епископа, император отправился к своей матушке за разъяснениями. Войдя в её комнату, Константин застал мать за чтением какой-то церковной книги. Обняв Елену, он спросил:

— Мама, помнишь, как ты дала имя Криспу?

— Да, это было желание твоего отца, — ответила, улыбнувшись, Елена, — а почему ты спрашиваешь об этом?

— Я получил письмо из Рима, в котором утверждается, что император Клавдий Готский является моим родственником, ты что-нибудь знаешь об этом?

— Отец не был уверен в этом родстве, поэтому никогда тебе не говорил о нём!

— Почему он не был уверен?

— Не знаю, он рассказывал мне об этом когда ты ещё совсем маленький был и больше на эту тему мы никогда не говорили, — улыбнулась Елена, видимо вспоминая то счастливое время, когда она и будущий август Римской империи Констанций ещё были вместе.

Константин понял душевное состояние матери, поэтому ждал, когда она успокоится.

— Можно мне почитать это письмо? — со слезами на глазах попросила Елена сына.

— Да, пожалуйста, — Константин отдал письмо матери.

Прочитав письмо Елена успокоилась и глядя в глаза Константину произнесла:

— Думаю, что нет никаких оснований не доверять церковным книгам!

— Спасибо мама, ты развеяла мои сомнения, — улыбнулся Константин, — извини, у меня много работы.

— Хорошо, иди с Богом! — Елена перекрестила сына и улыбнулась.

Через месяц в Римской империи были отчеканены монеты с надписью DIVO CLAVDIO OPT [IMO] IMP [ERATORI], MEMORIAE AETERNAE («Божественному Клавдию, наилучшему императору, память вечная»).

Колояр сидел в кабинете Клавдия Валерия. Они обсуждали замечания императора Константина в проекте эдикта о коррупции.

— Император отверг само слово коррупция, как определение системы мздоимства в органах государственной власти, — произнёс Клавдий.

— Почему? — спросил Колояр.

— Возможно потому, что он намерен сначала окончательно разрушать прежнюю, классическую для Рима иерархию трёх высших сословий — сенаторов, всадников и декурионов. Возможно потому, что все государственные земли уже распределены, а новых не предвидится, — рассуждал Клавдий.

— Император не хочет новых гражданских войн, — произнёс задумчиво Колояр.

— О, я вижу, ты зря времени не терял и прочитал о борьбе братьев Гракхов?

— Работа такая, — скромно улыбнулся Колояр.

— Пусть Константин и не принял слово коррупция, и во всех управленческих государственных документах она будет обозначаться мздоимством, но мы с тобой будем знать, что коррупция в империи есть и бороться с ней надо!

— Тогда мы должны чётко для себя уяснить, что такое коррупция и как она проявляется!

— Ты прав Колояр, давай подумаем, — согласился Клавдий.

— Я думаю, что коррупция это, прежде всего, использование служебного положения для получения личной выгоды, вопреки интересам общества и государства, — задумчиво произнёс Колояр.

— Согласен, но весь вопрос в том, какой выгоды?

— Прежде всего, это конечно деньги, но есть и другие моменты.

— Ты видимо имеешь ввиду незаконное предоставление имущественных прав?

— Причём не только для себя, — усмехнулся Колояр.

— Понимаю, — кивнул Клавдий, — для себя и для третьих лиц, а здесь могут быть выгодные контракты, налоговые льготы, для которых будут приниматься особые законы.

— Я именно это и имел ввиду, думаю, что собственно, поэтому Константин и отстраняет от реальной власти Сенат.

— В этом я согласен с тобой, — улыбнулся Клавдий.

— Тогда нам стоит подумать, как контролировать этот процесс!

— Мы об этом с тобой уже говорили и если подвести итог, то в циркулярном документе для всех органов власти следует указать, что при приёме на работу претенденты должны в обязательном порядке указывать все виды своего дохода и всё своё имущество.

— А так же все свои имущественные обязательства перед третьими лицами, — усмехнулся Колояр, — тогда будет видно, на кого этот чиновник реально будет работать!

— А контроль над исполнением этих требований возложить на всех начальников, предупредив их о персональной ответственности за всех своих подчинённых.

— Именно так, тогда моя служба будет начинать свою работу только при наличии жалобы или апелляции поданной на конкретного чиновника, попутно проверяя и его начальника, — подытожил Колояр.

— Хорошо, я сейчас подготовлю соответствующий документ и отдам на утверждение императору, — улыбнулся квестор священного дворца.

— Не буду тебе мешать Клавдий, — ответил Колояр, вставая, — у меня тоже много дел.

Через неделю указ о предотвращении мздоимства в органах государственного управления был подписан императором Константином и разослан во все провинции империи, находящиеся в его власти.

Деян спешил домой к жене. Он только что встретился с Шуней, который ждал его на лесной тропинке недалеко от дома. Деян улыбаясь, вошёл в дом. Митуса копошилась возле печки. Оглянувшись на мужа, Митуса улыбнувшись, произнесла:

— Обожди немного, ты как раз к ужину!

— Обожду, конечно, обожду любовь моя! — Деян подошёл к ней и обняв поцеловал куда-то в затылок.

— Деян, не мешай, как маленький ей Богу, — тихо произнесла Митуса, потёршись щекой об его руку.

— Не поминай Господа всуе! — прошептал Деян, зарываясь лицом в волосы жены.

— Деян, я так никогда не приготовлю нам ужин, — взмолилась Митуса.

— Хорошо, хорошо я подожду, — усмехнулся Деян и сел за стол.

— Что нового?

— Даже не знаю, как тебе сказать.

— Говори как есть!

— В общем, я только что разговаривал с Шуней.

— С Шуней? — переспросила Митуса, неся на стол тушёное мясо с овощами.

— Да, с Шуней.

— Говорят он в последнее время сам не свой! — улыбнулась Митуса, садясь за стол, — мол, колдун влюбился, но пытается это от всех скрыть!

— Он поэтому ко мне и пришёл, — произнёс Деян, налегая на еду.

— И о чём он тебе поведал?

— О своей любви! — улыбнулся Деян.

— Что-то случилось, если он решил тебе открыться?

— Когда приходит любовь, всегда что-то случается!

— Я это знаю, не томи, — взмолилась Митуса, отодвинув в сторону свою тарелку.

— Какие вы женщины любопытные, — засмеялся Деян.

— Если это касается любви, то да!

— Хорошо, сейчас расскажу, — произнёс, улыбнувшись Деян.

Во время трапезы, он поведал жене историю любви Шуни. Три года назад объезжая границы земель свевов со стороны Дакии, он услышал женский плачь. Под скалой, возле ручья стояла хижина. В ней он нашёл умирающую женщину, а рядом с ней рыдала дочь, это была Мария. Девочке было двенадцать лет. Её мать перед смертью очнулась и увидев вошедшего Шуню, попросила его позаботиться об её дочери. Дело в том, что они были христианами и за это, их изгнали из деревни десять лет назад. Отца Марии убили, а когда они убегали Мария упала и ударившись голой о камень стала терять зрение. Теперь она почти ничего не видит. Через несколько минут мать Марии умерла, и Шуня взял девочку к себе. Мария была очень доброй, послушной, во всём старалась не быть обузой для Шуни. Он заботился о ней, окружив её отеческим теплом и лаской. Девочка подросла и теперь вообразила себе, что любит его, то есть Шуню. А он, даже слышать об этом не хочет. Мол, как можно полюбить такого урода, просто она не видит этого. Вот он и решил, коль она христианка, то ей у нас будет лучше. Девчонка она покладистая, работящая, душа у неё светлая, добрая. Деян закончил свой рассказ и смотрел на Митусу.

— Тебе не кажется, что Шуня просто хочет убежать? — с грустью спросила она.

— От себя не убежишь! — вздохнул Деян.

— Когда Шуня привезёт девочку?

— Через пару недель, он хочет её подготовить к расставанию.

— Может к внукам, пока съездим, да и Скорка должна вот-вот разродиться?

— Хорошо давай съездим, — улыбнулся Деян.

— Тогда, завтра с утра и поедем, — произнесла Митуса, убирая со стола, — уже поздно, пошли спать!

— Пошли, — так же улыбаясь, согласился Деян.

— А чего это ты улыбаешься?

— Да, так.

Митуса, слегка зардевшись, пошла стелить постель. Задув светильник, Деян нырнул к ней.

— Ты чего это удумал, старый?

— А, где наша, не пропадала, — прошептал Деян, задирая рубашку жены…

Отдышавшись от страсти Митуса, положив свою голову на грудь мужу, тихо спросила:

— Деян, как ты думаешь, а там любовь есть?

— Есть, конечно, есть! — уверенно ответил Деян.

— И такая?

— А тебе такую надо?

— Иногда хочется! — улыбнулась Митуса.

— Спи, завтра рано вставать.

— Я люблю тебя Деян!

— И я тебя люблю Митуса! — прошептал Деян, обнимая жену.

Сенатор Нумерий Тулиус сидя в бассейне терм Каракаллы, слушал беседу своих старинных приятелей и, слегка забывшись, довольно улыбался. Речь шла о потрясающей новости. Император Константин только начал борьбу с мздоимством в органах государственной власти и первой жертвой этой борьбы из числа высокопоставленных чиновников стал префект Рима Гай Цейоний Руфий Волузиан. Поскольку назначение на должность префекта Рима было прерогативой Сената, то и снят он был его решением. Именно Нумерий приложил к этому руку. Поводов к этому особых не было, кроме одного — префект Рима презирал сенатора Нумерия Тулиуса. Просто презирал и всё, без объяснения причин. Он просто не замечал его. Вначале Нумерий думал, что всё дело в его происхождении, ведь по материнской линии Волузиан происходил от представителей известных в Риме семей Нуммиев, Фульвиев и Гавиев. Но всё оказалось более прозаичным, этот надменный патриций считал, что Нумерий совратил юношу, одного из представителей его знатного рода. Вскоре префект Рима стал препятствием в его делах и тогда, на фоне борьбы с мздоимством были сфабрикованы ложные обвинения, в результате которых Сенат отправил префекта в отставку и даже выслал из Рима в Африку. Как всегда, это было сделано чужими руками. Нумерий ещё раз довольно улыбнулся.

— Ты чего такой довольный, уж не твоих ли рук это дело? — спросил его сенатор Спурий Олиус.

— Ты же знаешь, у меня нет дел в Риме! — спохватился Нумерий, спрятав свою улыбку.

— За исключением постройки триумфальной арки в честь Константина! — с ухмылкой произнёс сенатор Мамерк Квинт.

— Друзья, — улыбнулся Нумерий, — разобрать арку императора Трояна мне разрешил Сенат, префект здесь был ни при чём!

— Но именно префект Волузиан был категорически против этого, — улыбнулся Спурий Олиус.

— Тем не менее, я выполнял решение Сената, — недовольно ответил Нумерий.

— Которое, ты сам и продавил, — не унимался Мамерк Квинт.

— Важен результат, разобрав арку Трояна, Нумерий смог построить уникальную триумфальную арку в честь ныне здравствующего императора Константина, освободителя Рима, — вступился за друга сенатор Септимий Маргус, это не его вина, что в городе не оказалось мастеров способных изготовить все необходимые детали арки.

— Спасибо Септимий, — улыбнулся Нумерий, — не все понимают, как порой бывает трудно исполнять решение Сената.

— Ладно, не обижайся Нумерий, лучше расскажи, что нового в Консистории, уже дружелюбно улыбнулся Мамерк Квинт, ты ведь единственный, кто нам хоть что-то рассказывает.

Нумерий с улыбкой посмотрел на всех присутствующих. Он был включён в состав Консистория, высшего государственного управления Римской империей вместе с сенаторами Марием Антонием Спурина и Гаем Луцием Карнелием. Их кандидатуры были предложены Тиберием Гай Луциусом, его старинным приятелем и одобрены императором Константином. Лично его кандидатура была одобрена в связи с тем, что он являлся инициатором постройки триумфальной арки. Связи всегда были необходимым инструментом для развития своего дела, ну а вхождение в правительство давало ещё более ощутимое преимущество. Нумерий решил продемонстрировать это своим коллегам:

— Вам уже известно, что император Константин выполняя своё обещание данное Сенату, издал указ о создании специального отряда императорской гвардии, где будут служить только сыновья сенаторов, — с торжествующей улыбкой обратился он ко всем присутствующим.

— Нам это уже известно Нумерий, — улыбнулся Мамерк Квинт.

— И что, этот отряд будет дислоцироваться недалеко от Рима, — продолжил Нумерий.

— И это нам известно, — включился в разговор Спурий Олиус.

— Не томи Нумерий, ты же всегда больше нас знаешь, — произнёс Септимий Маргус.

Удовлетворённо улыбнувшись Нумерий продолжил:

— Есть негласное распоряжение департамента гражданской службы принимать на службу только тех детей сенаторов, которые прошли службу в императорской гвардии.

— Откуда ты это знаешь? — почти в один голос спросили сенаторы.

— Так, один старый знакомый шепнул, — улыбнулся Нумерий, — на торжественном обеде в честь рождения у императорской четы дочери Константины.

— Ты был на этом обеде? — удивлённо спросил сенатор Септимий Маргус.

— Там были все члены Консистория!

— Давай рассказывай, как там всё было, — попросили сенаторы.

Нумерий расплылся в довольной улыбке:

— Да ничего особенного, просто обед без всяких излишеств, за исключением одного!

— Чего? — спросил Мамерк Квинт.

Сделав небольшую паузу Нумерий добавил:

— На обеде присутствовало двенадцать епископов.

Сенаторы стали активно обсуждать эти новости, а к Нумерию вдруг пришла интересная мысль. Став членом Консистория он всё же не получил каких-либо значимых на его взгляд преференций в развитии своего дела, за исключением лишь определённой информации о готовящихся указах и эдиктах. Члены этого нового правительства весьма прохладно относились к возможности получения дополнительных доходов от своей деятельности, возможно, они просто боялись своего правителя. Ведь там, в провинциях, чиновники продолжали мздоимствовать, и ставки лишь возросли, а значит и его накладные расходы тоже. Он был убеждён, что все свои вопросы необходимо решать, находясь у истоков власти, это всегда дешевле, если суммировать все расходы. На торжественном обеде один из епископов обратился к нему с просьбой о помощи в постройке церкви, Нумерий обещал подумать. И вот теперь до него дошло, что возможно активное участие в делах церкви сделает его ближе к императору Константину, и это обязательно поможет ему получить определённые преимущества в его делах…

— Нумерий, ты о чём думаешь, что опять какого-нибудь юношу охмурил? — спросил его Спурий Олиус и Нумерий услышал дружный смех сенаторов.

— Император приедет на открытие триумфальной арки и тогда же будет оглашён указ о создании легиона императорской гвардии для детей сенаторов, — ответил, улыбаясь Нумерий.

— Значит, ты всё слышал?

— Да, просто задумался.

— О чём? — не унимался сенатор.

В последнее время Нумерий старался не афишировать свои предпочтения в личной жизни, поэтому сразу перевёл разговор в другое русло:

— В ближайшее время будут организованы десятки новых департаментов, соответственно потребуется большое количество чиновников, поэтому думаю, что служба в императорской гвардии станет лучшим трамплином для ваших сыновей.

— Ты думаешь, это сейчас это единственная возможность сделать хорошую карьеру? — спросил Септимий Маргус.

— Именно так, Константин очень мягко, ненавязчиво разрушает классическую для прежнего Рима сословную иерархию, заменяя её новой.

— Но этим же занимался и Диоклетиан! — возразил Мамерк Квинт.

— Да, но согласитесь, что у Константина это получается более эффективно, — усмехнулся Нумерий.

Сенаторы задумались, вспоминая те масштабные перемены, произошедшие в Римской империи на их глазах. Тетрархия, созданная Диоклетианом, на некоторое время успокоила волнения внутри империи, но после его отречения они вспыхнули с новой силой. Борьба за императорскую власть привела к гражданским войнам. Кровь пролилась в Италии, и даже в самом Риме. Хотя война и не коснулась вечного города, но всё то беззаконие, которое всегда сопутствует вооружённой борьбе за власть, они все испытали на себе, на членах своих семей и на своём благосостоянии тоже. Император Константин продолжая реформы Диоклетиана, всегда действовал в рамках закона, исходя из общественных потребностей, а не из своих корыстных побуждений. Он принёс Риму закон и порядок, и это было главным. Теперь можно было думать о будущем, о карьере сыновей, благополучии семьи и служить по мере сил римскому народу. А то, что Константин так явно симпатизирует христианству, то, как сказал сенатор Гай Луций Карнелий: «Какая разница, в какого бога верит слуга, работающий в их усадьбе или работник, приносящий им доход, обрабатывая их землю!».

Нумерий снисходительно смотрел на сенаторов и думал о том, что придя в Сенат, он смог многократно увеличить своё состояния. В отличие от этих напыщенных патрициев он был сыном простого лавочника, и своим личным трудом начиная с десяти лет, своими способностями сначала смог подняться до их уровня, а теперь он во много раз их богаче. Нумерий ухмыльнулся, пожалуй, теперь он уже третий человек в Римской империи по богатству, естественно после императора Константина, потому что император Лициний был не намного богаче его, но все его богатства меркли в отсутствие реальной власти, поэтому ему, сыну лавочника, нужна была власть! А для чего? Как для чего! Для того чтобы его слышали, считались с его мнением, для того чтобы сохранить и приумножить свои богатства!

Император Константин не смог присутствовать на открытие триумфальной арки в его честь, сославшись на большую занятость делами государственными, о чём сообщил письмом Сенату, поблагодарив его за оказанную ему честь. В это время были подготовлены законы об освобождении земли духовенства от обычных налогов, в этом же году он отменил распятие в качестве способа смертной казни, а также постановил, что иудеи, возбуждающие мятежи против христиан, предаются сожжению. Константин повелел возвратить всех христиан, находившихся в ссылке или на рудниках, восстановил их в общественных должностях, если таковые были ранее на них, вернул собственность мучеников за веру их наследникам, а если таких не оказывалось, то они передавались церкви. Так же в это был подготовлен эдикт, позволявший всякому заинтересованному лицу переносить по взаимному соглашению с противной стороной гражданское дело на рассмотрение епископского суда, даже если данное дело уже слушалось к тому времени в обычном гражданском суде. Примечательно, что решение епископа по таким делам не подлежало обжалованию в высших судебных инстанциях.

Мария, стоя на коленях и подняв лицо к небу молилась. Она никогда не просила у Бога для себя. Она всегда молилась только за других. Сейчас она возносила молитву за своего любимого:

Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твое;

Да приидет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь!

Далее Мария просила Бога, чтобы с Шуней ничего не случилось, чтобы он был здоров, чтобы он, Бог, простил ему его прошлый грех и чтобы он когда-нибудь вернулся к ней. Прочитав молитву несколько раз, Мария вышла из дома и села на скамью. Вот уже почти целый год она жила у Деяна и Митусы. Так решил Шуня, вернее Януш. Митуса рассказала ей историю превращения Януша в Шуню. Да, он совершил тяжкий грех, но Бог всемилостив, и он уже простил Шуню! Забрав у неё возможность, видеть глазами, Бог дал ей способность видеть душой, и Мария видела, что душа у любимого чиста, почти как у младенца и только какие-то сомнения мучили его. Такие же чистые души были у Деяна, Митусы, а так же у Скоры и Марка Флавия, в гости к которым они уехали, чтобы повидать своих маленьких внуков. Мария осталась дома, потому что Бог услышал её молитвы, и к ней понемногу стало возвращаться зрение. Теперь она уже различала силуэты людей и предметов. Мария подставила лицо тёплым лучам летнего солнышка, кругом пели птицы. Через несколько мгновений она услышала топот копытец. Это бежал Малыш, молоденький олень, который зимой сам пришёл к их жилищу. Мария стала его подкармливать, он вырос вырос, но продолжал прибегать к ней. Малыш ткнулся головой в колени Марии, она обняла его и стала гладить. Обняв оленёнка за шею, Мария задала ему вопрос, ответа на который, она не знала и даже боялась:

— Ну почему он не приезжает ко мне, может быть он не любит меня?

— Любит, любит, только сам себе признаться в этом боится!

Мария вздрогнула, услышав рядом этот странный скрипучий голос.

— Ты кто, почему я тебя не вижу? — спросила она перекрестившись.

— Я ворон и зовут меня Крон!

— Разве вороны говорят?

— Конечно, говорят, только не все понимают нас! — важно прохаживаясь по лавке, произнёс Крон, — принеси мне кусок сыра, я тебе расскажу про Шуню.

— Только в сказке вороны разговаривают!

— Когда любишь, всё кажется сказкой! — глубокомысленно заявил Крон.

— Хорошо, я принесу тебе сыра, — произнесла Мария, вставая, — ты не обидишь Малыша?

— Не беспокойся, мы пока немного поболтаем!

Мария осторожно, держась за стену, пошла в дом. Она слышала, как ворон, что-то крякал, а Малыш лишь тихонько посвистывал. Мария отрезав кусок сыра и краюху хлеба, вышла из дома.

— Малыш говорит, что ты очень добрая, — проскрипел Крон.

— А что говорит Шуня?

— Шуня говорит, что ты красивая, давай сыр или я больше ничего не скажу!

Мария положила сыр рядом с вороном и сев на скамью стала кормить Малыша. Оленёнок, быстро съев хлеб, убежал по своим делам, а ворон с очень важным видом, не торопясь, но с явным удовольствием терзал кусок сыра. Мария, подвинувшись на край скамьи, чтобы не мешать Крону, предалась сладким мечтам. Любовь действительно похожа на сказку, очень добрую, светлую и обязательно со счастливым концом. Любовь ворвалась в её жизнь совершенно внезапно, она даже не сразу поняла это, ведь после смерти матушки прошёл уже не один год и всё это время Шуня заботился о ней. Ей было хорошо и спокойно с ним. Между тем она стала изменяться. У неё сначала выросла грудь. Если раньше у неё не было никаких секретов от Шуни, он даже мыл её в бане, то теперь появилась необходимость, раз в месяц уединятся, чтобы привести себя в порядок. Внезапно голос Шуни стал волновать её душу, затем прикосновение его рук стали вызывать в её теле дрожь, хотя он был очень с ней осторожен. Она никогда не видела Шуню, но стала чувствовать его каждой своей клеткой. На душе у неё было очень тревожно и она стала молиться ещё больше, но тревога только усиливалась и тогда она поняла, что любит этого мужчину. Непонятные сны, мысли и желания стали беспокоить её и она призналась ему в своей любви.

Видимо что-то пошло не так. Однажды Шуня приехал и сказал, что им надо расстаться. Мария заплакала и ещё раз призналась ему в своих чувствах, но Шуня был непреклонен. Так она оказалась у Деяна с Митусой. Они были очень добрые люди, но Мария продолжала украдкой плакать. Тогда Митуса рассказала ей историю про Януша-Шуню. Она гладила её по волосам и приговаривала, что Шуня тоже её любит и обязательно к ней вернётся. Мария стала молиться за свою любовь, и ей стало легче. Значит, Бог услышал её молитвы и обязательно сделает так, чтобы они были вместе, потому что Бог это и есть любовь! От этих мыслей Марии стало так хорошо. Она улыбнулась и потягиваясь всем телом, раскинула руки.

Крон уже давно съел сыр и теперь смотрел на Марию. Ничего в ней особенного не было. Тёмные волосы, красивое личико с пухлыми алыми губами, стройная фигурка, средних размеров грудь, тонкая талия, бёдра, правда, очень красивые голубые глаза, что в ней Шуня нашёл ему было не понятно, есть женщины и покрасивее. Хотя любовь такая штука… Крон сразу вспомнил свою Крету. Она прихрамывала на одну лапку, и правое крыло немного отвисло, но, тем не менее, она была самой красивой для него и каждую свободную минуту он всегда стремился в её тёплое гнёздышко и так продолжалось уже много лет…

— Ты съел сыр, теперь рассказывай, что говорит Шуня, — произнесла Мария, услышав, что ворон уже закончил трапезу.

— Я бы и так рассказал, но уж очень я люблю сыр! — важно ответил Крон, — он говорит, что ты ему в дочки годишься.

— А разве это так важно, когда любишь?

— Наверное, нет, — ответил ворон, вспомнив, что Крета тоже гораздо моложе его.

— Тогда почему он уехал?

— Потому что он считает себя уродом, а ты этого не видишь!

— Он так сказал?

— Да!

— А разве любят за красоту?

— А за что ещё?

Немного помолчав Мария с улыбкой произнесла:

— Глупенький, любят душу, а не лицо!

— Я себя глупым не считаю! — гордо произнёс Крон, — что такое душа?

— А я сейчас не про тебя!

— А-а!

Улыбаясь своим мыслям Мария спросила:

— У меня есть для тебя ещё кусок сыра, если хочешь, пойдём в дом.

— Нет, в дом я не пойду!

— Почему?

— Нельзя мне, иконы у вас там висят, да и сыт я!

— Когда ты собираешься вернуться к Шуне?

— Прямо сейчас!

— Передай Шуне, что я его очень-очень люблю!

— Хорошо, передам, — произнёс Крон, готовясь взлететь.

— И ещё, что я его жду! — тихо произнесла Мария и протянула к ворону руку.

Крон коснулся её руки своим крылом и со словами: «Спасибо за сыр!», бесшумно взлетел и направился в сторону дома Шуни.

Константин работал в своём кабинете во дворце Медиолана. Он просматривал документы, касающиеся отлучённого епископа Доната, который не выполнил решение собора в Арелате и продолжал свою деятельность. Этот епископ и его последователи становились той силой внутри христианской церкви, которая могла, в конце концов, привести к её расколу. Константин понимал, что влиятельность донатизма отчасти объяснялась его мощной организационной структурой, но в ещё большей степени простотой его догматической позиции, в общем сводящейся к двум положениям: первое — церковь есть сообщество святых, из которого должны исключаться грешники и второе — таинства обрядов имеют силу только тогда, когда совершаются священниками, принадлежащими к этой святой церкви. Если посмотреть на это всё с другой стороны, то донатисты пытались исключить из церкви состоятельных людей, которые, чтобы сохранить своё влияние и привилегии шли на сотрудничество с властями во время гонений, но сейчас церковь получила полную свободу, значит это всего лишь борьба за власть. Именно об этом он и сказал лично Донату в прошлом году, когда вызвал епископа Цецилиана и его обвинителей в Медиолан, напомнив им о роли и ответственности пастырей!

Возможно, настало время и церкви выстроить вертикаль своей власти подобно государственной. Размышление Константина прервал начальник караула, сообщивший о прибытии Криспа. Император отложил в сторону все бумаги и вышел навстречу сыну. В кабинет императора вошёл высокий, крепкий юный мужчина, в форме трибуна легиона с двумя широкими пурпурными полосками на тунике, именно таким увидел его отец.

— Здравствуй Крисп, очень рад тебя видеть! — улыбнулся Константин.

— Здравствуй отец, — ответил улыбающийся Крисп.

Они радостно обнялись, похлопывая друг друга по плечам. Затем они уселись за стол.

— Ты возмужал Крисп! — произнёс Константин, — о твоих успехах мне сообщал командир легиона Сервий Публий.

— Надеюсь, что я не с твоей помощью дослужился до трибуна?

— Конечно нет, своим упорством и трудолюбием ты за несколько лет превратил обычный пограничный легион в настоящий, боевой!

— Да, мне было нелегко перестроить сознание солдат, а ещё труднее сознание офицеров, — с явным удовольствием ответил молодой трибун, — хорошо, что легат был на моей стороне.

— Он сообщил мне, что ты в совершенстве овладел всеми тактическими перестроениями легиона.

— Да уж, пришлось хорошо попотеть, — улыбнулся Крисп.

— Это хорошо, что ты не боишься работы, — произнёс Константин внимательно глядя на сына. В нём он увидел молодого себя, тот же задор, тот же блеск в его глазах, та же внутренняя и внешняя сила.

— Ты ведь не просто так меня вызвал? — спросил Крисп глядя отцу в глаза.

— Крисп подошло твоё время, через три месяца ты будешь возведён в цезари и отправишься управлять двумя провинциями Британией и Галлией.

— Ты думаешь, что я уже готов к этому? — с сомнением спросил Крисп, — одно дело командовать легионом, и совершенно другое дело управлять территориями.

Константин улыбнулся, именно такого ответа он ожидал от сына.

— Ты научился главному управлять людьми, теперь тебе необходимо перейти от тактики к стратегии. В течении этих трёх месяцев тебе опять предстоит, как ты говоришь «попотеть», вот программа твоей подготовки и план занятий, — Константин отдал свиток сыну, — занятия будут проводить члены Консистория, каждый из них специалист в своей области, будь очень внимательным и прилежным учеником.

— Здесь история, право, принципы налогообложения, изучение карт, сельское хозяйство и ещё много чего, и всё это я должен знать?

— Ты же знаешь, что победа в любом сражении начинается с самого подробного изучения карты, но глядя на карту полководец должен видеть гораздо больше, чем на ней нарисовано!

— Ты прав отец, — произнёс Крисп с восторгом глядя на отца.

— Военная победа это самая лёгкая сторона деятельности императора, она же и самая заметная. Повседневная, кропотливая работа требует гораздо больше сил, терпения и умения, — улыбнулся император, — и может остаться незамеченной, но от этого не является менее значимой.

— Я понял тебя отец, а хватит ли мне трёх месяцев для постижения всех этих премудростей?

— В конце обучения я проверю твои знания и дам несколько советов по управлению этими территориями, — улыбнулся Константин.

— Хорошо отец, я постараюсь!

— Где ты решил остановиться?

— Ещё не знаю, но наверно у бабушки, — улыбнулся Крисп.

— Ладно, но сегодня вечером вместе с бабушкой жду тебя к ужину, пообщаешься с братом, посмотришь на сестру, она такая забавная, — тепло улыбнулся отец.

— Договорились, тогда я пойду, — поднялся из-за стола Крисп.

— Да, иди, занятия начнёшь завтра утром, — кивнул Константин.

Ровно через три месяца Крисп держал экзамен перед отцом на предмет своей готовности к исполнению обязанностей по управлению провинциями Галлия и Британия. Константин был доволен уровнем подготовки молодого цезаря. Колояр, Клавдий Валерий, Тиберий Гай Луциус и другие члены Консистория отмечали восхитительные способности к обучению Криспа. Он всё схватывал на лету, у него была отличная память и очень быстрая, как у отца реакция. Константин стал рассказывать сыну о стратегии управления провинциями вообще и Галлии и Британии в частности. Крисп задавал ему очень толковые вопросы, поэтому Константин решил продолжить обучение сына ещё на несколько дней, отложив все текущие дела. Через неделю Крисп был полностью готов.

1 марта 317 года, в присутствии всех членов Консистория и семьи императора Константина, Крисп, вместе со своим младшим братом был возведён в цезари Римской империи. Ещё через несколько дней новый император отправился в Арелат принимать в управление провинцию Галлия. Его младший брат Константин, которому было десять лет, остался в Медиолане продолжать обучение в домашней школе.

В тот же день в соответствии с договором август Лициний возвёл в цезари своего сына. Таким образом, у Римской империи появился ещё один малолетний император, которому было всего три года.

Император Лициний прогуливался вдоль портика своего дворца в Никомедии. С высоты холма ему была видна бухта, заполненная торговыми кораблями. Этот старинный город был центром римского присутствия в Малой Азии. Город располагался недалеко от пролива Босфор, на пересечении многих торговых путей. Никомедия последние два века активно развивалась. Был построен водопровод, прорыт канал между внутренним озером и заливом. В городе было построено много храмов в честь различных богов, а также здание собственного сената. Возможно, именно поэтому император Диоклетиан выбрал Никомедию для своей столицы восточной части Римской империи. Лициний размышлял о деятельности своего визави императора Константина. Потерпев от него поражение и заключив унизительный, по его мнению, мир, Лициний очень часто мысленно возвращался к этому моменту. Он не считал превосходство Константина чем-то безусловным. Просто ему в той компании повезло больше. Всё что делал Константин после заключения мира, это всего лишь продолжение реформ Диоклетиана, который десять лет назад возвёл их обоих в августы. С тех пор многое изменилось. Если на тот момент в Римской империи было шесть законных императоров, то теперь осталось только два. Сейчас Лициния не особо волновало, что делал в своей части империи Константин, за исключением, пожалуй, только одного. Став правителем Азии он столкнулся со всей мощью христианской церкви. Это было странным, всё происходящее на востоке империи, немедленно отзывалось во всех уголках империи. Этот универсализм церкви обескураживал его, как императора. Всё, как бы происходило помимо него самого. А вот Константин всякий раз оказывался, как бы в центре событий, все эти священники ездили на поклон именно к нему. Странным образом Константин был всегда в курсе того, что хочет народ. Конечно, изучать жалобы ходоков для этого было совершенно недостаточно. Значительно полезнее в этом отношении была церковь. Она действовала как неформальный парламент. Она распространилась по всей империи и строилась наподобие гражданских организаций. Крупные и мелкие подразделения церкви теперь почти полностью соответствовали органам светского государства. Единство и иерархичность позволяли ей гарантировать определённые полномочия своим представителям. И хотя способ избрания епископов ни в коей мере не удовлетворил бы любого афинского демократа, но большинство обычных людей, считало их избранными вполне всенародно. Епископский собор был в конечном итоге самым репрезентативным органом империи. Константин ценил это. Во всяком случае, сами епископы полагали, что он отдавал должное их взглядам. У Лициния было врождённое чувство неприязни ко всякого рода объединениям и к зажиточным людям. В Иллирии он мало встречался и с теми и с другими. Но стоило ему стать правителем Азии, он сразу же столкнулся с проблемами и тех и других. Лициний выпустил ряд указов, которыми запретил епископам проводить соборы и все службы в закрытых помещениях. Всех, кто бросал вызов августу, ждал печальный конец, их имущество подлежало конфискации. Лициний изгнал из армии всех христиан-офицеров, таким образом, он фактически отменил на своей территории действие Медиоланского эдикта, подписанного в своё время вместе с Константином.

В тени припекающего южного солнца по портику шла его красавица жена с сыном. Лициний улыбнулся. Он любил эту женщину, и она была предана ему. Ещё более сильные чувства вызывал у него его сын, юный цезарь Лициний. Мальчик был одет в специально пошитую для него форму римского легионера с игрушечным копьём. Мать держала мальчика за руку и улыбаясь шла навстречу. Сын увидел отца и побежал к нему. Лициний подхватил сына и прижал к своей груди. Констанция наблюдая, это проявление отцовской нежности думала о своём. Да она любила этого мужчину, как может любить женщина, впервые познавшая мужскую ласку и радость материнства.

— Констанция, ты опять пришла ругаться? — спросил Лициний, не отпуская сына.

— Да, твой последний указ выходит за все рамки!

— Ты имеешь ввиду мой запрет проводить совместное богослужение мужчин и женщин?

— Да именно об этом я хочу с тобой поговорить! — воскликнула Констанция.

— Что плохого в этом указе, незнакомые мужчины и женщины собираются вместе в закрытом помещении, кто знает, чем они там занимаются? — улыбнулся император.

— Не богохульствуй, ты прекрасно знаешь, что мы там молимся! — глядя прямо в глаза мужу произнесла Констанция.

— Насчёт тебя дорогая я уверен, а вот насчёт остальных не знаю! — с улыбкой произнёс Лициний.

— Почему ты не хочешь жить в мире с моим братом? — в отчаянии спросила Констанция.

— Ты спрашиваешь, почему? — уже с металлом в голосе произнёс Лициний и отпустил сына с рук.

Поняв изменение настроения в голосе отца, мальчик прижался к коленям матери.

— Ты опять будешь говорить о несправедливости! — произнесла Констанция, беря сына за ручку, — но ведь Константин выполняет все свои обещания!

— Да, я по-прежнему считаю раздел империи несправедливым. Диоклетиан разделил Восток и Запад империи совсем по другому, и я не понимаю, почему римский народ, почти тысячу лет верил в одних богов, а теперь благодаря твоему брату он должен верить в совсем другого Бога!

— Я тебя поняла, нам с сыном пора обедать, — произнесла Констанция, обидчиво тряхнув своей великолепной причёской.

Лициний сразу немного остыл, но жена с сыном быстро ушли. Сев за небольшой столик с вином и виноградом император некоторое время размышлял, затем быстро подписал очередной указ, согласно которому изменялась система измерения и оценки земли. Таким образом повышались налоги на землю, что приносило дополнительные доходы в его казну. Отдав указ писарю, Лициний стал размышлять о количестве войск под его началом. На настоящий момент в его распоряжении было более ста пятидесяти тысяч легионеров, расположенных к северу и югу от небольшой крепости Византий. Эскадра из четырёх сотен боевых кораблей прикрывала входы в Босфор. Ещё сто пятьдесят тысяч тяжёлых всадников можно было быстро набрать в Азии. С учётом протяжённости границ империи Константина, он не сможет собрать и половины тех сил, которые имелись у него. Пусть Константин правит в своей части империи, как ему вздумается, а он, император Лициний будет править у себя, так, как считает он нужным. Улыбнувшись, Лициний налил себе немного вина.

Глава X

Седой, плотного телосложения, служащий государственной почтовой службы Римской империи подскакал к очередной станции, где он мог сменить лошадь и если надо, то и отдохнуть. Луций Секст отдал лошадь работнику станции и зашёл внутрь небольшого здания. Главное заведование государственной почты было сосредоточено в руках одного из высших государственных чинов магистра оффиций, то есть Колояра. Управление почтой в провинциях принадлежало наместникам, при которых для заведования технической частью почты состояли специальные префекты. Поставка лошадей, других средств передвижения и всадников составляла натуральную повинность окрестного населения. Луций Секст, в прошлом был командиром особого опциона (optio equitum) преторианцев из числа тех, кого взяли на службу в почтовую службу Римской империи, вернее в корпус агентов по общественным делам (agentes in rebus). Этот седой римлянин с угрюмым лицом был личным агентом Колояра. Он курировал всех agentes in rebus Италии и Иллирии. Пройдя мимо хозяина станции, он коротко бросил:

— Ужин в комнату, я выезжаю на рассвете!

— Хорошо, всё будет сделано, — кивнул хозяин станции, зная, что с агентами почтовой службе империи шутки плохи.

Ослабив крепления доспехов Луций Секст, прилёг на чистую постель и немного расслабился. Его мысли потекли ровно и спокойно.

Римская империя смогла выстоять многие столетия, лишь постоянно расширяя свои владения. Механизм самосохранения государства был основан, прежде всего, на динамике постоянной военной экспансии. Теперь же, в разросшейся до колоссальных размеров империи стабильности можно было достичь, лишь опираясь на вековой опыт использования специальных служб.

В своё время Октавиан не раз становился свидетелем пагубных последствий медлительности в разведке. Во время морской битвы у мыса Акций Антоний, противник Октавиана, недооценил состояние своего флота и бежал в Ливию. Как принято считать, в печальном исходе сражения злую шутку с Антонием сыграла египетская царица Клеопатра, в разгар боя она приказала развернуть корабли и идти назад, в Египет. Антоний последовал за ней и, лишь достигнув Ливии, он решил послать своих агентов оценить ситуацию. Его корабли были целы, и, спохватившись, Антоний направил курьеров с необходимыми приказами, но было поздно. Плутарх в «Жизнеописании Антония» рассказывал, что его армия держалась без своего главнокомандующего семь дней, прежде чем перешла на сторону Октавиана.

Аналогичная ситуация сложилась, когда Октавиан, продолжая кампанию теперь уже в Азии, вынужден был срочно отправиться в Италию, чтобы задобрить ветеранов своей армии, которые были недовольны невозможностью принять участие в разграблении Египта. Октавиан имел все основания всерьёз опасаться за судьбу кампании, с полным основанием ожидая нападения Антония в период своего отсутствия. Именно поэтому Октавиан вернулся в войска уже через месяц, учитывая тревожную ситуацию в столице, которую ему пришлось разрешить. Дион Кассий писал, что Октавиан вернулся в Азию так быстро, что Антоний и Клеопатра, находившиеся в Египте, в одно и то же время узнали о его отъезде и возвращении. Антоний упустил последний шанс достигнуть успеха в ожесточённом противостоянии.

По-настоящему владеет информацией только тот, кто может организовать её доставку. Осознавая это, Октавиан Август озаботился созданием постоянного сообщения между своей ставкой, основными войсками, границей империи и столицей, дав начало регулярной службе военно-полевых курьеров.

Во времена республики все расстояние от провинции до Рима преодолевал один курьер-статор. Октавиан поставил вдоль главных дорог станции, где курьеры менялись. Установив регулярное сообщение, Октавиан получил большую скорость доставки и возможность чаще получать свежие сведения. При этом, правда, упускалось одно преимущество старого метода. Посланника, прибывшего с места события, можно было расспросить, и он, являясь очевидцем или постоянным жителем тех мест, мог дать дополнительную информацию.

Скоро на станциях вместо пеших гонцов появились упряжки с животными. Внося коррективы, Октавиан сознавал, что такой вид имперской почты послужит удобным средством передвижения для магистратов во время официальных миссий. Поэтому Октавиан ввёл эвекцион (evectio) — документ, дававший уполномоченным лицам право получить лошадь или упряжку на станциях в муниципалитетах, по территории которых они проезжали. Это было началом регулярной государственной почты (cursus publicus). Императорская почта была не только средством быстрого передвижения и передачи информации, она превратилась в наиболее удобный инструмент скрытого управления населением, контроля за общественным мнением и влияния на него. Во времена Цезаря основными агентами с такими задачами были фрументарии, которые первоначально снабжали зерном и провизией армию и военные поселения. Во времена гражданских войн Октавиан, когда он узнал, что Антоний, тогда ещё бывший его временным союзником, подготавливая наказание убийц Цезаря, подрывает его авторитет среди римского населения. В ответ на это он направил в города своих агентов, чтобы исправить положение. С этой же целью он послал нескольких агентов под видом торговцев в лагерь Антония под Бриндизи и его фрументарии исправили положение дел. Возможно, это первое свидетельство работы фрументариев в качестве политических агентов. Такая пропаганда была достаточно эффективна, и отличить настоящих дельцов от замаскированных шпионов было невозможно.

Около ста лет назад деятельность фрументариев стала более активной, и в конце концов, так стали называть солдат, выполнявших прежде функции спекуляторов — разведчиков-следопытов. В последующем каждый легион имел собственный отряд фрументариев, то есть под этим словом уже просто подразумевали военных разведчиков.

Некоторые случаи из деятельности императорской разведки описывает Плутарх. В его «Истории империи» говорится, что император Адриан с их помощью следил за личной жизнью своих приближенных, разрешая порой их семейные ссоры и прочие неурядицы.

Фрументарии императора Галлиена постоянно оповещали его о том, что говорят о нем сановники. Это была мера предосторожности против действий возможных конспираторов, но нетрудно понять, что такой конфиденциальной информацией можно было легко злоупотребить.

Таким образом, прослеживается интересная эволюция, отряды, изначально выделявшиеся в легионах для военной разведки, постепенно превращаются в особые отряды личной охраны императора. Агенты начинают исполнять некоторые обязанности полицейских, формируя особое подразделение уголовного розыска, контролируют население, отслеживают передвижения подозрительных субъектов, опекают государственную почту — важнейшее звено в управлении огромной империей, и даже выступают в роли палачей. Вместе с тем фрументарии никогда не составляли единую группу, управляемую одним начальником, отдающим собственные приказы. Они были солдатами, специализированными для военной разведки, взятыми на службу центральными или провинциальными властями для особых задач, которые они могли выполнить более эффективно, чем обычный солдат регулярной армии.

Со временем, деятельность фрументариев приобрела некоторые непривлекательные черты Римской империи, которые становились все заметнее по мере превращения принципата, основанного Августом, в монархию восточного типа. Эти черты скрывались за блеском и богатством, которыми были окружены идеи абсолютной монархии. Август и его преемники, создавая центральные административные звенья власти, не сохранили в них чиновников, работавших в администрации в республиканский период, но доверили важные и ответственные посты людям, зачастую низкого происхождения, руководствуясь лишь степенью их личной преданности. Таким образом, дворцы становились гнездом интриг и заговоров, где часто главную разрушительную роль играли фавориты, бывшие рабы, корыстные куртизанки и властолюбивые жены. Соответственно императорские фрументарии стали злоупотреблять положением в разведывательной системе, обогащаться и продавать конфиденциальную информацию и свои услуги авантюристам и сомнительным личностям, преследовавшим цель любой ценой уничтожить личного или политического врага. Губительная деятельность фрументариев расцвела при династии Северов, когда вновь была развязана гражданская война и армия стала контролировать выбор императоров. Фрументарии стали настолько невыносимы и ненавистны населению, что, когда император Диоклетиан начал реорганизовывать всю государственную машину, он решил ликвидировать этот институт, однако скоро осознал, что не может справиться с управлением огромной империей без организованной внутренней разведывательной системы. После упразднения института фрументариев, он основал специальную службу разведки и контрразведки на основе почтовой службы империи. Позже, император Константин организовал корпус агентов по общественным делам (agentes in rebus).

Размышления агента прервал приход хозяина станции, который принёс жареное мясо и вино.

— Ваш ужин, что нибудь ещё?

— Нет спасибо, — кивнул Луций Секст, вставая с постели.

— Лошадь будет готова на рассвете, вас разбудить?

— Нет, я всегда встаю за полчаса до восхода.

Хозяин, кивнув, вышел. Луций приступил к трапезе. Он ел степенно и с удовольствием запивая пищу маленькими глотками вина. На его родине Сицилии ценили минуты, проведённые за столом. Луций родился в семье простого рыбака, с детства ходил в море, отличался большой физической силой, наблюдательностью и острым умом. Став взрослее он попал к пиратам, побывал во многих переделках, но обострённое чувство справедливости заставило его покинуть родные места. Так он попал в Рим. Перебиваясь случайными заработками Луций, тем не менее, уже никогда не опускался до воровства или грабежа. Однажды ночью он спас от грабителей одного очень влиятельного патриция, который взял Луция к себе на службу телохранителем. Так он попал в высший свет Рима, вернее, смог наблюдать его со стороны. В доме патриция была хорошая библиотека, и всё своё свободное время Луций проводил в ней, обнаружив в себе тягу к новым знаниям. Занявшись самообразованием, он вскоре смог давать советы своему хозяину в области права. Так продолжалось пять лет, пока этот патриций не умер от сердечного приступа. Получив хорошую рекомендацию, Луций записался в императорскую гвардию. Проявив там способности к военному делу, он очень быстро продвинулся по служебной лестнице. Да, он был участником мятежа Максенция, но ничем позорным себя не запятнал. Он даже помогал, как мог, некоторым христианам, которым симпатизировал. Вскоре Луций и сам стал тайным христианином. Ему удалось выжить в сражении возле Мульвийского моста, так он оказался на службе у императора Константина.

Агент закончил трапезу и прилёг на кровать. Колояр смог рассмотреть в нём способности к агентурной работе. Хорошо зная нравы высшего римского общества, Луций в душе оставался простым рыбаком, поэтому ему было очень легко затеряться в толпе. Его не выдавали ни надменный вид, ни горделивая осанка. Природный ум, тяга к знаниям и смекалка, опыт военной службы помогали ему выполнять различные задания, выпадающие на долю тайного агента. Через некоторое время Колояр сделал его куратором всех тайных агентов Италии и Иллирии, которых, как оказалось, надо было тоже перепроверять. И вот теперь он спешил с докладом в Медиолан к своему начальнику.

Луций повернулся на правый бок и попытался отключить свой мозг, чтобы немного поспать, но мысли продолжали крутиться в его голове. Начатая императором Константином борьба с мздоимством в органах государственной власти поставила перед корпусом агентов по общественным делам новые задачи. Именно на эту тему и были его размышления. Деньги! Казалось бы, ну что нового можно сказать про деньги? Люди пользуются ими каждый день с незапамятных времён, но если посмотреть на них с другой стороны. Любая монета даёт вам право купить некий товар, если цена на него укладывается в сумму, которой вы располагаете. То же самое касается и сферы услуг, например судебные издержки, обучения, медицины, найма слуг, сезонных рабочих, охраны и так далее, даже хлеб вам никто без денег не даст. Значит, чем больше у вас денег, тем больше у вас прав. А как же тогда закон? И равенство всех перед законом, независимо от вашего благосостояния? Или всё же деньги важнее закона? Чиновники, нанимаясь на работу, получают права гораздо большие, чем их благосостояние, для того, чтобы служить закону. Некоторые из них используют полученные от государства права, чтобы улучшить своё состояние, то есть увеличить свои и без того большие права! Зачем? Луций перевернулся на другой бок. Он был из тех чиновников, который достаточно прохладно относился к деньгам, считая, что статус человека соответствует его делам, а не количеству золота. Уже засыпая Луций подумал о том, что вероятнее всего простого отстранения от должности мздоимцев, вероятнее всего недостаточно. Необходима полная конфискация имущества у преступившего закон чиновника, что бы всякий раз беря взятку, он понимал, что может лишится не только тех прав, которые ему доверило государство, а всех своих имущественных прав, то есть даже права на кусок хлеба…

Марк Флавий разбирал документы в своём кабинете. Было раннее утро, за окном раздавался птичий гам, светило солнце и на душе у Марка было так же светло и тепло. Неделю назад Скора родила двойняшек, мальчика и девочку, роды принимала Митуса и всё прошло хорошо. Мама и младенцы чувствовали себя отлично. Уже отгуляли пир по случаю рождения Дарины и Дария, так они назвали своих детей. Сейчас все родственники ещё отдыхали, а Марк был полон сил, да и дел поднакопилось. Он просматривал финансовые отчёты. Здесь всё тоже было не плохо. Свевы, объединив свои племена и земли, становились всё более могущественным союзом племён. Они имели общую культуру, сильную армию, население которой практически удвоилось за последние десять лет. Марк улыбнулся, ведь они с женой к этому тоже приложили силы. Собственно у этого союза уже были почти все признаки государства…

Внезапно за дверью раздался какой-то шум. Дверь распахнулась, на пороге стоял Шуня. Хотя Марк и привык к неожиданным появлениям колдуна, но прежде Шуня никогда не являлся к нему в кабинет. Он всегда, при необходимости, встречал его где-нибудь на дороге, в поле, в лесу, даже в городе Шуня ни разу, кажется, не бывал, поэтому Марк с удивлением спросил:

— Что случилось Шуня?

— Ещё не случилось, но может, — произнёс колдун, стремительно войдя в кабинет, — где у тебя карта?

— Сейчас достану, а пока в двух словах, — засуетился Марк, доставая карту.

— На границе с Дакией вооружённый отряд до тысячи человек и как ты понимаешь это не бандиты!

— Где ты их видел?

— У Сухого ручья!

— Это же совсем рядом!

— Вот и я о том же, — устало сел на стул Шуня, — один день пути от города.

Марк, наконец, найдя карту, аккуратно расстелил её на столе.

— Так, давай теперь поподробнее, где, когда, при каких обстоятельствах, задумчиво произнёс он, взглянув на колдуна, который о чём-то задумался, — Шуня, что с тобой происходит?

— Я не знаю Марк, но что-то происходит, — смущённо произнёс колдун.

— Ладно, давай сначала о деле!

Шуня подробно рассказал о том, как объезжая границы племени он почувствовал присутствие чужаков, эта была небольшая группа воинов, человек десять, которая осторожно продвигалась вглубь территории свевов. Колдун смог остановить их движение, вызвав у воинов чувство ужаса. Они повернули обратно, и тогда он проследил за ними и вышел на их лагерь у Сухого ручья. Трое суток он вёл наблюдение за их лагерем, а затем сразу прискакал в город.

— И что все эти трое суток они оставались на месте? — спросил Марк, внимательно рассматривая карту.

— Они не захотели идти дальше, — усмехнулся колдун, — но ещё до меня они выслали несколько групп для разведки, одну я остановил, где другие я не знаю.

— Да, с тобой действительно что-то происходит, — сосредоточено произнёс Марк, и подойдя к двери, громко крикнул, — Таруську ко мне!

Агирик крупный, мускулистый воин, командир отряда готов, сидел возле своего костра и размышлял о создавшейся ситуации. Что-то случилось и его воины не хотят двигаться дальше на запад. Его отряд был послан на разведку, они прошли всю Дакию и теперь остановился. Воины жаловались на плохие предчувствия, вызванные ужасными снами. Группы, посланные на разведку, почти все вернулись и рассказали о страшных видениях. Им всем внезапно стало казаться, что они вышли на поле брани, где они же все лежали убитыми. Ему самому снились какие-то кошмары, может быть действительно повернуть на север и обойти это проклятое место? Но даки говорили, что где-то впереди живёт очень богатое племя свевов! Агирик не знал, как поступить, он оглядел лагерь, воины спали, некоторые из них стонали во сне, опять эти кошмары. Агирик тоже прилёг у костра, укрывшись шкурой, — завтра утром должна вернуться последняя группа, тогда всё и решим окончательно, — подумал он засыпая.

Рассвет только начал заниматься. От Сухого ручья поднималась туманная дымка. Марк Флавий построил своих воинов в пять шеренг по сто в каждой, и ждал момента для начала битвы. Сразу после доклада Шуни, он отдал распоряжение и к вечеру смог собрать семьсот воинов. Он принял решение атаковать пришельцев на рассвете. Колдун указал, где располагалась охрана лагеря, и она была бесшумно уничтожена. Это позволило воинам Марка скрытно подойти к лагерю противника и построить свои боевые порядки. Сейчас пять сотен свевов, в экипировке римских легионеров ждали его команды к началу сражения. Ещё двести лучников расположились на соседних холмах. Солнце вставало всё выше. Впереди, на большой поляне был противник. Марк посмотрел на Шуню, который стоял рядом. Колдун сбросил свою чёрную одежду и одел латы обычного воина. Лицо Шуни, некогда изборождённое страшными шрамами теперь выглядело свежо и молодо, шрамов почти не было. Митуса рассказала им со Скорой о любви девушки Марии к Шуне и судя по всему, он тоже любил её. Да, любовь способна творить чудеса! Марк посмотрел на своих воинов, сосредоточенно глядевших на поле брани. Они тоже пришли сюда с любовью, с любовью к своим семьям, чтобы защитить их от врага. Такие воины необычайно сильны и беспощадны в бою. Марк улыбнулся, вспомнив Скору, детей и ударил рукояткой меча по щиту. Через несколько секунд над Сухим ручьём был слышен стук пятисот мечей по щитам и римский боевой клич «Бар-р-р-а!», а в сторону противника полетели сотни стрел.

Агирик проснулся сразу, да он, кажется, и не спал вовсе, опять мучали кошмары. Над полем звучал боевой клич римлян, но откуда они здесь? Рядом стали просыпаться и вскакивать другие воины. В это время на них обрушился град стрел, сражённые ими стали падать, послышались вопли и стоны. Агирик схватил щит и прикрывшись им, встал на ноги. Утренняя туманная дымка ещё скрывала римлян, но они уже были близко. Стрелы продолжали сыпаться на его воинов. Было видно, что они были в панике. Да, римляне атаковали по всем правилам боевого искусства, сняв всю охрану. Агирик крикнул своему заместителю:

— Сварт, Сварт, ты где?

— Я здесь, — послышалось недалеко.

Агирик увидел, что Сварт стоит, прикрывшись щитом в шагах тридцати от него.

— Сейчас они атакуют, собирай людей в круг, будем отступать!

— Я понял, — кивнул Сварт. Затем начал громко кричать: «Круг! Круг! Круг!».

Его команду начали повторять воины и прикрываясь щитами, стали собираться вокруг Сварта. В это время обстрел прекратился, туман рассеялся, и готы увидели надвигающуюся на них грозную силу. Римляне охватили их лагерь с трёх сторон и продолжая кричать свой боевой клич, шли прямо на них. Агирик поспешил к своим воинам. «Вот и сбылись все кошмары!» — подумал он, так же подумали и все остальные готы.

Когда Марк рассказал о внезапно появившихся чужих воинах у Сухого ручья, Деян сразу заторопился домой, предупредить свой род и Марию, которая осталась дома одна. Марк занялся подготовкой к сражению и не очень охотно, но всё же отпустил их. Деян и Митуса, в двуколке, запряжённой парой гнедых, и в сопровождении десятка охранников возвращались домой. Шесть конных охранников следовало впереди повозки, двое рядом и ещё двое сзади. Всё было спокойно, они уже проехали большую часть пути, но чувство тревоги не покидало Деяна, как и всех его спутников. Внезапно, проезжая возле густого перелеска, старший группы охраны поднял руку, все остановились. Из-за деревьев на дорогу выбежало двое медвежат, и не замечая людей, стали играться. Воины притихли и улыбались, глядя на возню медвежат, но ведь где-то рядом должна быть их мама. Послышался рёв, Митуса увидела медведицу, которая бежала к своим детёнышам. Следом за ней крался человек с луком. Митуса толкнула Деяна в бок. Чужак и Деян увидели друг друга одновременно. Стрела предназначенная медведице была выпущена в сторону Деяна, но летела в Митусу. Деян развернулся спиной, прикрывая свою жену. Стрела угодила ему под правую лопатку.

— Надо было одеть латы, как говорил Марк, — прохрипел Деян, упав на жену.

— Деян, что с тобой! — ещё не понимая, что произошло, крикнула Митуса.

Её крик услышали воины, один из них увидев сражённого Деяна, крикнул Митусе:

— Кто, где он?

— Там! — показала одной рукой Митуса направление, куда скрылся незнакомец, другой обнимая раненного мужа.

Двое воинов остались охранять повозку, остальные бросились в погоню. Медведица, забрав присмиревших медвежат, поспешила скрыться в лесной чаще. Деян был без сознания. Стрела пронзила его насквозь. Митуса отломила древко стрелы с обеих сторон и смотрела на побледневшее лицо мужа. Кровь не шла ртом, это был хороший признак, надо было вытаскивать стрелу, но тогда откроется кровотечение, а остановить кровь она могла только у себя дома.

— Богдан, его надо срочно домой, поехали, тут уже не далеко, — попросила Митуса одного из охранников.

— Нет Митуса, мы будем ждать, пока все вернутся, неизвестно, что там впереди, — ответил охранник, тревожно поглядывая на дорогу и на лес.

Митуса смотрела на своего мужа. Он был жив, она слышала, как бьётся его сердце. Всё произошло так быстро. Слёзы потекли из её глаз и стали капать на Деяна. Митуса была в отчаянии, она сейчас ничем не могла помочь своему любимому. Через некоторое время вернулись воины. Старший Горан спросил:

— Как он?

— Жив, но надо быстрее домой, — взмолилась Митуса.

— Хорошо, — кивнул Горан, — этого мы убили и знак оставили, теперь другие не сунутся.

Затем, обращаясь к охранникам скомандовал:

— Я сажусь в повозку, двое впереди, шагов на тридцать, остальные вокруг меня, раненного надо, как можно быстрее, доставить домой!

Отряд помчался к дому Деяна.

Марк ехал в сопровождении трёх десятков охранников. Он возвращался из расположения легиона свевов под командованием Милана, где неожиданно встретился с сыном императора Константина цезарем Криспом. Сразу после уничтожения передового отряда готов Марк разослал приказ привести все территориальные силы в повышенную готовность и сейчас совершал инспекционный объезд всей территории свевов. Конечно, вначале он отправился на юг, чтобы вместе со Скорой навестить раненного Деяна. Старик был плох, хотя Митуса извлекла стрелу и хлопотала возле него и день и ночь. Он то приходил в себя, то бредил. Скора рыдала возле отца вместе с Митусой и Марией. Марк оставил женщин и продолжил инспекцию. Вероятнее всего эскорт Деяна и Митусы нарвались на одну из групп разведчиков готов и у Марка Флавия не было уверенности в том, что где-нибудь в лесах не скрываются ещё группы готов. Он доехал до таможенного поста возле Мурсы, на юге всё было спокойно. Марк вернулся за Скорой. Жена пребывала в подавленном состоянии. Здоровье отца вызывало у неё серьёзные опасения. Когда он отвёз Скору домой и сообщил, что утром отправляется на север, она разрыдалась у него на плече.

— Марк, не уезжай, я прошу тебя, не уезжай, мне страшно, — причитала Скора.

— Милая, успокойся, Деян поправится, всё будет хорошо, — успокаивал он свою жену, обнимая её.

— А если не поправится?

— Все мы смертны, — вздохнул Марк.

— Марк, что ты говоришь, — ещё больше разрыдалась Скора, — я не представляю себе, что отца когда-нибудь не станет!

— Такова жизнь Скора, возьми себя в руки, у тебя есть о ком ещё заботиться в этой жизни, вспомни о наших детях, особенно о самых маленьких!

— Ты прав Марк, — начала успокаиваться жена, — ты надолго?

— Доеду до легиона Милана и вернусь, — улыбнулся Марк, осторожно прикасаясь к набухшей груди Скоры, — кажется, тебе пора кормить малышей?

— Да, ты прав, — вытирая слёзы, произнесла Скора.

— А когда я вернусь, возможно, ты позволишь и мне поиграть с этими штуками, — улыбаясь, Марк стал поглаживать её грудь.

— Марк, ты бесстыдник, — улыбнулась Скора.

— С тобой всегда! — шептал Марк, целуя жену.

— Хорошо, возвращайся быстрее, — шептала Скора, отвечая на его поцелуи.

Марк улыбнулся своим воспоминаниям. Между тем он вместе с эскортом подъезжал к очередному посёлку свевов. Его встречали старейшина рода с начальником дружины. Марк выслушал доклад начальника дружины и поговорив со старейшиной, продолжил свой путь. Проехав земли свевов на север и отдав все необходимые распоряжения на обратном пути, Марк собирал доклады о приведении всех сил в повышенную готовность. Готы представляли серьёзную опасность для всей Римской империи, не только для свевов. Поэтому все мужчины союза племён теперь постоянно ходили с оружием, на границе были выставлены дополнительные секреты. В общей сложности свевы смогли бы собрать около пяти легионов подготовленных воинов. Это он, в своё время настоял на том, чтобы все молодые свевы, в обязательном порядке, проходили в течение года службу в легионе Милана, причём на бесплатной основе. Конечно, против готов своих сил у свевов было мало, поэтому он сразу после сражения у Сухого ручья написал письмо императору Константину и заручился поддержкой Первого Иллирийского легиона при необходимости. Волей случая в расположении легиона Милана Марку довелось познакомиться с новым цезарем Криспом. Перед ним предстал молодой Константин, высокий, плечистый, с очень умными глазами. Марк вспомнил их короткий диалог в штабе легиона Милана:

— Приветствую тебя Марк Флавий, мне о тебе очень много рассказывал отец! — произнёс молодой император, широко улыбаясь.

— Приветствую тебя цезарь Крисп Флавий! — улыбнулся в ответ Марк, оглядывая комнату, в которой находилось около десятка незнакомых ему римских офицеров.

— Мы тут планируем одну вылазку, присоединишься?

— Собственно я прибыл сюда сообщить Милану о стычке с готами.

— Ты говоришь с готами? — удивлённо спросил Крисп.

— Да, именно с готами, которые пришли со стороны Дакии, — спокойно ответил Марк.

— Марк, покажи нам на карте где это было!

Марк поздоровался с офицерами подошёл к столу. Все почтительно расступились, подпуская его к карте. Он показал место стычки, рассказав некоторые подробности боя.

— Думаю, что ты поступил очень мудро, дав возможность уйти остаткам готов, — задумчиво произнёс Крисп, — действительно, если бы отряд не вернулся, послали бы следующий!

— Мало того, мы покинули поле брани, не захоронив трупы врагов, оставив в них послание, — усмехнулся Марк.

— Какое? — удивлённо спросил Крисп.

— В рот каждому павшему готу был положен большой кусок земли!

— Это значит, что готы, которые вернулись за своими раненными, в живых не нашли никого, но увидели землю во рту убитых и они должны были понять, что придя на вашу землю ещё раз они подавятся ею и все погибнут! — размышлял вслух Крисп.

— Да именно такое послание мы отправили готам, это древний обычай свевов! — ответил Марк, отметив для себя быстрый ум молодого императора.

— Я восхищён действиями конницы свевов под командованием Милана, и мне уже давно хочется побывать на земле этих храбрых воинов, — произнёс, улыбаясь Крисп.

— Ваши смелые действия против германских племён думаю, восхищают не только вашего отца, император, и когда у вас появится свободное время, милости прошу посетить наш город Анимамис, — с лёгким поклоном произнёс Марк.

— Брось Марк все эти фамильярности, ты друг моего отца, свевы уже не раз помогли мне разбить германцев, давай на ты!

— Хорошо Крисп!

Затем они распрощались, Крисп продолжил совещание в штабе, а Марк, переговорив с Миланом, отправился в обратный путь и вот теперь до встречи с женой остался один дневной переход. Марк с воинами остановились на ночёвку в одном из посёлков, его попросил об этом старейшина рода, которому нужна была консультация по одному земельному спору.

Митуса на коленях молилась в церкви, она уже всё решила и теперь просила у Бога прощения и позволения быть с любимым мужчиной вместе. Рядом с ней молилась Мария. Эта девочка была так чиста в своих помыслах, и так трепетно любила, что не оставалась никаких сомнений — Бог её услышит. Хотя Митуса это уже знала, так же, как знала, что произойдёт в ближайшее время. Митуса произнесла последние слова молитвы, трижды перекрестилась, встала и тихо произнесла:

— Пойдём Мария, он ждёт тебя.

— Сейчас, я помогу тебе кормить Деяна, — ответила девушка, заканчивая свою молитву

— Шуня тебя ждёт, а не Деян.

— Шуня? Где? Откуда ты знаешь? — удивлённо спрашивала Мария, медленно становясь пунцовой.

— Я много чего знаю, пошли дочка, он приехал и ждёт тебя возле дома, — улыбнулась Митуса.

— Ой, что-то ноги не слушаются, — удивилась Мария.

— Они просто затекли.

Митуса помогла встать девушке, и они вместе вышли из церкви. Солнце уже клонилось к закату. Пройдя несколько шагов в сторону дома, Митуса увидела воина, который сидел на лавке. Это был Шуня. «Значит всё правильно» — подумала Митуса, а вслух произнесла:

— Мария, там, на лавке сидит Шуня, я сейчас подведу тебя к нему, а после позову в дом.

— Ой! — опять покраснела девушка, — я ещё не вижу его.

— Сейчас увидишь, — улыбнулась Митуса.

Шуня увидев женщин, встал и в нерешительности застыл, глядя на свою возлюбленную. Мария смотрела на него, но ещё не видела. Сердце Шуни не просто билось, оно плескалось, расплёскивая счастье по всему телу. Наконец Мария увидела его и пошла к нему уже без помощи Митусы. Мария протянула руки и через несколько мгновений оказалась в объятиях любимого.

— Я так тебя ждала, я всё время молилась за тебя, — шептала девушка, а Шуня очень нежно покрывал её лицо поцелуями, — я люблю тебя, — шептала она.

— Я тоже люблю тебя, — шептал ей любимый.

— Мы никогда больше не расстанемся? — спрашивала Мария сквозь слёзы.

— Никогда! — отвечал ей Шуня.

Митуса, чуть задержавшись, пошла в дом. Уже на крыльце она громко сказала:

— Мария, Шуня располагайтесь в домике за церковью, там сейчас никто не живёт, а вечером приходите к нам, Деян благословит вас!

— Хорошо Митуса, мы придём, — ответила счастливая девушка.

Митуса смотрела им вслед. Этот небольшой домик Деян построил своими руками для тех, кто приходил или приезжал помолиться издалека. «Любовь никогда не заканчивается!» — подумав это, она, перекрестила влюблённых и вошла в дом.

Митуса сидела возле Деяна. Сейчас он просто спал. Только что ушли Мария и Шуня, Деян смог немного поговорить с ними и благословить, поэтому видимо устал. Митуса смотрела на Деяна. Седой с ввалившимися глазами, острым с горбинкой носом, бородатый он оставался для неё самым красивым мужчиной на земле. Она умела видеть будущее и в их будущем не было завтра! Митуса знала, что это означает. Она вздохнула и подошла к небольшой иконе, освещённой лампадкой. Помолившись, Митуса подошла к комоду, сбросив с себя всю одежду, она достала чистую белую длинную рубашку.

— А ты красивая! — Митуса услышала этот шёпот Деяна.

— А ты, как прежде подглядываешь за мной, — ответила она, не оборачиваясь.

Они оба улыбнулись, вспоминая, как в молодости Деян подглядывал за ней, когда она обнажённая купалась в речке. Одев через голову рубашку, Митуса легла рядом с Деяном, положив ему на грудь свою голову. Она слышала, как бьётся его сердце. Он гладил её волосы.

— Мне с тобой ничего не страшно, — прошептал Деян.

— Всё будет хорошо, спи.

— Поцелуй меня, — попросил Деян.

— Да, милый.

Митуса подняла голову и поцеловала мужа в губы. Он не ответил ей, силы уже покидали его тело. Митуса опять положила свою голову ему на грудь и стала подстраивать своё сердце к его неровно и слабо стучащему сердцу. Когда ты очень сильно любишь человека и немного колдунья — это не так уж трудно сделать. Вскоре её сердце стало биться в унисон сердцу любимого, Митуса отпустила себя и закрыла глаза.

Деян долго мчался по какому-то извилистому тёмному туннелю. Это было похоже на падение и полёт одновременно, вокруг звучало что-то непонятное. Наконец впереди появился свет. Он становился всё ярче и ярче и наконец, свет стал нестерпимо ярким. Внезапно полёт прекратился и Деян потерял сознание. Кто-то пёрышком щекотал его нос, Деян открыл глаза, конечно это была Митуса. Она, улыбаясь, сказала:

— Просыпайся, милый.

— Где мы?

— В раю.

Деян стал оглядываться. Вокруг стояли зелёные деревья. Росли необыкновенно красивые цветы. По траве ходили очень красивые яркие птицы.

— Ты всё-таки сделала это?

— Да, милый, — легко и молодо засмеялась Митуса.

Деян встал, тело было лёгким и послушным. Он взял свою жену за руку, и они пошли в глубину сада.

Император Константин по настоянию жены несколько раз побывал в местном театре. Они вместе посмотрели несколько комедий Публия Теренция, но игра актёров не впечатлила императора, и в дальнейшем он бывал там крайне редко. Из развлечений Константин по-прежнему предпочитал скачки, на которых можно было отдаваться азарту. Вот и сегодня он отказался идти с Фаустой в театр смотреть комедию Плавта «Амфитрион», сославшись на загруженность работой. Константин с усмешкой в душе воспринимал частые походы жены в театр лишь, как возможность продемонстрировать себя и свои новые наряды. В своём кабинете Константин продолжил работу над проектами документов об установлении единого дня, когда бы человек освобождался от всех общественных работ для посещения храмов и своих молитв. Такой день был выбран, это было воскресение. Константин продолжал держаться твёрдой серединной линии в области свободы совести, никого не принуждая к переходу в христианство, однако государственным чиновникам было предписано отказаться от посещения частных жертвоприношений и языческих гаданий.

Далее Константин стал разбирать почту. Письмо от епископа Сильвестра повергло его в тяжёлые размышления. Епископ писал о бесчинствах императора Лициния, который начал новые гонения на христиан. Лициний запретил всякие соборы епископов, изгонял из двора и армии тех, кто ранее был награждён за подвиги и заслуги, если только они вдруг оказывались христианами, конфисковал их имущество, и вообще запретил женщинам ходить в церкви. В своей жестокости Лициний дошёл до совершенного безумия, он, например, указом запретил подавать пищу заключённым со стороны человеколюбивых лиц, безусловно, христиан, поскольку только они в это безжалостное время давали столь замечательные примеры любви ко всем во Христе, а тех, кто ослушивался его приказа, приказал сажать в тюрьмы и пытать голодом. Возможно для того, чтобы несколько сгладить свою жестокость он повелел рукополагать женщин в священнический сан, якобы для уравнивания их с правами мужчин. Однако на самом деле император Лициний дошёл до казней христиан. В частности, при нем снискали мученический венец епископ Василий Амосийский. Затем были утоплены в Дунае после длительных пыток святые мученики Ермила и Стратоник. В Никополе Армянском были сожжены святые Леонтий и Сисиний, а с ними ещё более сорока мучеников христиан. Константин написал ответное письмо епископу, начав его словами: «Римская земля, разделённая на две части, кажется всем разделённой на день и ночь, то есть населяющие Восток объяты мраком ночи, а жители другой половины государства озарены светом самого ясного дня». Далее он сообщал епископу, что не сможет в самое ближайшее время каким-либо образом повлиять на императора Лициния, но в дальнейшем, он сделает всё, чтобы облегчить жизнь христиан в восточной части Римской империи.

Отправив письмо епископу, Константин подошёл к карте. Рассматривая провинции подвластные Лицинию, он сразу подумал о письме Марка Флавия, в котором тот сообщал о стычке с готами на границе Дакии. Прошло более пятидесяти лет с тех пор, как готы были разбиты, видимо то поражение, новым поколением было уже забыто, и они вновь намерены нарушить границы Римской империи. Можно предположить, что начнут они с Дакии, провинции, которая постепенно вышла из подчинения Риму. Константин понимал, что не разобравшись с готами, ему не осилить Лициния, а так же что ему ничего не известно о том, что сейчас происходит в Дакии. В этой связи он стал вспоминать уроки истории.

Продвижение Рима в Малую Азию расшевелило богачей, купцов и спекулянтов. Сказочные богатства восточных империй притягивали их как магнитом. Но на пути римлян стоял понтийский царь Митридат VI, основной противник Рима на Востоке более четырёх сотен лет назад. Как и его предшественники, он полагался не только на большие силы в сражениях, но и проводил тщательную разведку. Анализируя последовательность действий Митридата в ходе войны, историки приходят к выводу, что он имел агентов среди римлян, в том числе среди высокопоставленных лиц, благодаря чему он всегда был хорошо осведомлён о политической обстановке в Риме, в то время раздираемом гражданскими войнами между аристократическими и демократическими партиями. Об эффективности тайной деятельности Митридата свидетельствует тщательно спланированная и молниеносно проведённая его людьми жестокая и беспощадная силовая акция — массовое убийство римских торговцев, въезжавших в Малую Азию. При этом одной из главных целей являлось физическое уничтожение осведомительной сети Рима и устранение возможных предателей и политической оппозиции из числа подданных. Безусловной целью организованного Митридатом массового убийства являлось стремительное усиление его политического и экономического влияния через устрашение людей. Аппиан в «Римской истории» рассказывает, как Митридат готовился нанести Риму по-восточному коварный и жестокий удар:

«Митридат тайно писал своим сатрапам и городским управляющим, что на тридцатый день от сего дня они должны схватить всех римлян и италиков в своих городах, их жён и детей и рабов италийского происхождения, убить их и бросить их тела без погребения… Тайные приказы Митридата разошлись одновременно по всем городам. Когда настало назначенное время, всевозможные бедствия прокатились через всю Азию». Митридат, имевший разветвлённую сеть информаторов, был хорошо осведомлён о бесконечных разногласиях во властной верхушке Рима, и благодаря этому выбрал подходящий момент для подчинения себе всей Малой Азии. За один день, по разным подсчётам было убито до ста тысяч римлян. Ясно, что эту акцию невозможно было бы осуществить без массовой осведомительской работы и соответствующего мощного аппарата тайной полиции.

В знаменитой речи к Сенату Цицерон, описывая массовые убийства соотечественников, косвенно засвидетельствовал эффективность тайной подрывной работы людей Митридата: «Сотрите то пятно, что вросло так глубоко и так давно лежит на чести римского народа. Тот, кто в один день по всей Азии и во многих городах одним письмом и одним указом обрёк наших граждан на бойню, не только не заплатил сполна за содеянное, но находится с тех пор на троне уже двадцать лет и два года». Римская демократия дорого заплатила за отсутствие централизованной разведки, поэтому он вызвал к себе Колояра. До его прихода Константин стал читать донесения Криспа о его сражениях с германскими племенами на Рейне. Крисп применил стратегию действий на опережение. Получая донесения о готовящемся вторжении варваров, он различными тактическими приёмами заманивал противника в заранее подготовленные ловушки и уничтожал их, при этом действовал дерзко и порой даже рискованно. Константин улыбнулся, этим сын был очень похож на него самого. За границу на Рейне можно не беспокоиться, ещё несколько таких рейдов и пыл германских племён охладеет лет на двадцать. В это время в кабинет вошёл Колояр.

— Приветствую вас мой император, — произнёс руководитель его внутренней и внешней разведки.

— Проходи Колояр, — улыбнулся Константин, приглашая его к карте.

— Что-нибудь случилось?

— Пока нет, но я хочу с тобой поговорить об одном очень важном деле.

Константин показал на Малую Азию, Иллирию и Дакию и произнёс:

— Колояр мне необходимо достаточно подробно знать, что происходит в этих провинциях, особенно в Дакии.

— Сколько у меня времени?

— Дело не во времени, а в качестве информации, мне нужны достоверные и обобщённые данные, другими словами нужен агент, который организует эту работу в провинциях!

— У меня есть такой человек, — улыбнулся Колояр, — да вы его знаете, Луций Секст!

— А, да, да, это который говорил о полной конфискации имущества у мздоимцев?

— Он опытный агент и хороший организатор!

— Хорошо, а насчёт полной конфискации — мысль интересная и в принципе правильная, но я проконсультировался с Клавдием Валерием, и мы решили отложить введение этой меры ответственности чиновников до окончания реформирования нашей судебной системы, ты же помнишь случай с префектом Рима! — произнёс Константин.

— Да, тогда Гая Руфия Волузиана попросту оболгали, — согласился Колояр.

— Вот и я о том же, полная конфискация имущества достаточно жестокое наказание и оно должно осуществляться только по решению суда и такое решение должно быть максимально справедливым и непредвзятым, — твёрдо сказал император.

— Я согласен с вами, прошу разрешения удалиться?

— Колояр, я жду подробного доклада по Дакии через шесть месяцев, — с этими словами Константин отпустил своего начальника корпуса агентов по общественным делам (agentes in rebus).

Смерть Деяна и Митусы потрясла всех свевов. Поступок Митусы заставил многих задуматься о жизни, о любви, тех ценностях, которыми дорожит человек в своей жизни. Конечно, больше всех была потрясена Скора и если, где-то в глубине души, она была согласна со смертью отца, но то, что сделала Митуса с трудом поддавалось обычному пониманию. Она очень подробно расспросила обо всём Марию, но та ничего не знала о намерении Митусы. Вместе с Шуней они пришли вечером в дом Деяна. Он был в сознании, улыбался, потом попросил стать на колени и благословил их. После этого они ушли в свой домик, а утром нашли Митусу лежащую на груди у Деяна. Они оба были мертвы, но на их лицах застыла улыбка.

Скора решила похоронить их вместе внутри Анимамиса по христианскому обычаю. Скора ходила на могилу каждый день и шептала молитву, которую расспросила у Марии. Она сразу как-то повзрослела. Видимо все люди ещё раз взрослеют, когда умирает последний из их родителей. Словно какая-то невидимая черта проходит через жизнь и человек начинает более явственно понимать, что он тоже не вечен на этой земле. Марк почувствовал это в их отношениях, они стали более глубокими и проникновенными. Страдания Скоры преобразовались в тепло и нежность, которые она обрушила на него и детей, но сама при этом оставалась печальной. Марк не знал, как помочь своей жене. Однажды ночью после близости Скора, жарко целуя его сказала:

— Марк, я так люблю тебя!

— И я люблю тебя милая!

— Нет, ты не понял, я люблю тебя так же, как Митуса Деяна, мне кажется, что я тоже умру без тебя!

Марк был поражён и не сразу смог ответить жене, но подумав, произнёс:

— Скора, я тоже готов отдать свою жизнь за тебя, за наших детей, но Митуса поступила так, потому что у неё не было детей.

— Нет, Марк, не только по этому!

— Тогда, почему?

— Возможно потому, что верила в Бога!

Этот ответ обескуражил Марка. Немного подумав, он произнёс:

— Насколько я знаю, самоубийство у христиан не приветствуется.

— Марк ты такой глупый, это не было самоубийством, это была добровольная смерть вместе с любимым, это любовь Марк, понимаешь, настоящая любовь!

Этот ответ ещё больше обескуражил Марка, и он решил пока ничего не говорить. Через некоторое время Скора заговорила сама:

— Я понимаю, о чём ты сейчас думаешь, у нас с тобой тоже настоящая любовь, но я хочу принять христианство, чтобы верить в Бога, который даёт людям такие силы любить, — немного помолчав, она добавила, — я хочу любить тебя Марк ещё сильнее!

— Принятие христианства очень серьёзное решение Скора.

— Я знаю, но когда я молюсь над их могилой, мне становится очень светло. Это коротенькая и простая молитва, вот послушай:

Отче наш, сущий на небесах!

Да святится имя Твое;

Да приидет Царствие Твое;

Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

Хлеб наш насущный дай нам на сей день;

И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь!

Немного помолчав, Марк сказал:

— Скора, давай поговорим об этом завтра, утро вечера мудренее!

— Хорошо любимый, — Скора чмокнула мужа и устроилась у него на груди.

Марк гладил её по волосам и думал о том, что может быть Скора права и вера в Бога даёт людям неземную любовь, во всяком случае после её молитвы, он чувствовал к жене нечто подобное.

Константин беседовал с матерью, которая только что вернулась из поездки в Тревир. Она ездила туда проведать Криспа и ход строительства церкви. Сейчас Елена с гордостью и теплом рассказывала о своём внуке.

— Ты знаешь, всё говорят, что он очень похож на тебя, буквально во всём!

— Так уж и во всём? — улыбнулся Константин.

— Да, именно так, и статью и умом!

— Ты мама стихами заговорила.

— Да, а я даже не заметила, — улыбнулась Елена, — видимо от того, что мне по секрету поведал твой сын!

— И что же он тебе такого поведал, что ты вся светишься?

— Он влюблён! — почти шёпотом произнесла Елена.

— А почему так таинственно? — улыбнулся император.

— Потому что это пока тайна, её зовут Елена, она дочь простого священника.

— Ну, значит не такая уж и тайна, если ты знаешь об этом.

— Крисп мне сам рассказал о ней, а затем и показал на службе в церкви.

— Это у него серьёзно? — спросил Константин.

— Он намерен на ней жениться!

— Мне он об этом ничего не писал.

— Думаю, что скоро сообщит, — улыбнулась Елена.

— Вот когда сообщит, тогда и будем думать.

— Ты чем-то опечален? — спросила Елена у сына, видимо ожидая несколько другой реакции на её слова.

— Я сейчас готовлю поход на Дакию.

— Почему именно на Дакию?

— Мама, ты уже наверно знаешь о бесчинствах Лициния?

— Да, он практически возобновил гонения на христиан!

— Так вот, чтобы начать действовать против него, мне сначала необходимо разобраться с готами в Дакии.

— Понимаю, когда ты намерен начать войну?

— Месяца через три, да и Фауста к этому времени уже разрешится, — улыбнулся Константин.

— Тогда не буду тебе мешать, — Елена подошла к сыну, поцеловала и перекрестила.

— Мама, когда я покончу с Лицинием, ты, наконец, сможешь исполнить свой обет и найти доказательства существования Христа!

— Да поможет тебе Бог, сын!

Через три месяца, получив исчерпывающую информацию и всех силах готов, Константин вторгся в Дакию. То, как пятьдесят лет назад, эти варвары дошли до Херсона Таврического, а затем на кораблях вышли через Босфор и Дарданеллы в Эгейское море, обойдя защитников Дуная, не исчезла из памяти римлян. Готы вполне могли повторить свой поход. Поэтому дунайская кампания Константина не была пустяком. Он выступил против готов сплошным фронтом протяжённостью триста миль. Сражения при Кампоне, Марге и Бононии отмечают точки, где линия войск подвергалась особому натиску, однако настоящий прорыв произошёл у Марта. Константин восстановил старый мост у Виминиакума. Он пробился вглубь земель даков, которые к тому времени уже давно перестали подчиняться римскому правительству. После тяжёлых боев Константин достиг своей цели. Безоговорочное поражение готов завершилось принятием его условий. Константин не испытывал в данный момент особой потребности в Дакии и не собирался тратить несколько лет на её завоевание. Он принял капитуляцию готов, что было обусловлено его решением не подчинять себе эту страну окончательно. Это был своеобразный компромисс, но он не должен был означать ничью. Теперь Константин мог спокойно поворачивать на юг, как он того и хотел. Проблема состояла в том, что готская угроза отнюдь не уменьшилась, а, напротив, скорее возросла. Необходимо было укреплять и удерживать границы, стараясь хотя бы отдалить опасность нового нашествия. Другими словами, Иллирия не могла чувствовать себя в безопасности, пока её правитель не завоевал Азию, ведь Азия окружала владения готов. Размах этой военной компании потряс римлян, но и готы были поражены не меньше. Новая Римская империя абсолютно не походила на империю Клавдия Готского. Это была прекрасная и сильная держава, которая, подобно ангелу с пылающим мечом в руках, легко свела на нет все усилия тех, кто до сих пор считал себя непобедимым. Для усиления этого эффекта Константин нашёл политическое решение. Он написал письмо Марку Флавию, в котором сообщил о том, что настал тот момент, о котором они уже давно договаривались. Так же были учреждены два новых праздника — Сарматские игры в ноябре и Готские — в феврале, призванные напоминать об успешном завершении войны.

Скора ходила по дому, так она успокаивала себя. Прошло почти два года после смерти отца и Митусы, а как много всего изменилось в её жизни. Она отдала дом Деяна Марии с Шуней, которые раньше просто присматривали за церковью и стали мужем и женой, а недавно у них родился сыночек. Марк по её просьбе съездил в Мурсу и привёз священника, который рассказал, как построить маленькую церквушку возле могилы Деяна и Митусы, в которой она теперь молилась. Этот же священник потом освятил церковь и рукоположил на диакона Марию, и та стала проводить службы уже в своей церкви. Людей в церковь стало приходить всё больше и больше. Они ехали с самых дальних селений, и для всех Мария находила доброе слово, а если надо, то ночлег и пищу. Скора понимала, почему это происходит. Поступок Митусы заставил людей посмотреть на жизнь по иному, а тут ещё произошло чудо, к Марии полностью вернулось зрение, а у Шуни практически не осталось этих страшных шрамов на лице. Вскоре ещё в нескольких поселениях люди сами построили небольшие церкви и теперь, уже Мария освятила их. Сославшись на императора Константина, Марк посоветовал Скоре не принимать христианства, во всяком случае до тех пор, пока большая часть свевов не станут христианами.

Скора подошла к большому, во весь рост зеркалу. Оттуда на неё смотрела красивая, стройная женщина в длинном тёмно-синем платье, поверх которого была надета такого же цвета пелерина, отороченная беличьим мехом, поверх которой была надета крупная золотая цепочка с кулоном верховного вождя племени. Белокурые волосы были уложены в греческую причёску, с вплетённой синей ленточкой. Небесно-синие глаза Скоры светились от счастья, ещё бы, через несколько минут она должна стать королевой. Несколько месяцев назад Марк получил от императора Константина письмо, в котором тот сообщал, что наступил благоприятный момент для создания на земле свевов королевства. Марк, раньше вскользь говорил ей об этом, но всё это было для неё, как-то нереально. И вот теперь, теперь она становится королевой. Марк, за эти несколько месяцев проделал колоссальную работу. Это он не один раз побеседовал со всем старейшинами родов и убедил их в необходимости создания королевства. Это он нашёл средства для проведения коронации. Теперь у всех воинов были синие плащи и синие щиты, на которых была нанесена эмблема их государства — перекрещённые меч и роза жёлтого цвета. Эмблему придумала Скора, после того, как с ней побеседовали старейшины, которые приехали упрашивать Марка взойти на престол вместе со своей женой, но он категорически отказался. Тогда они все вместе и придумали сам ритуал, Марк даже провёл репетицию этого действа. Затем были разосланы приглашения в Рим, Медиолан, Тревир и в столицу Дакии Сармизегетузу.

Открылась дверь и в зал вошёл улыбающийся Марк в парадном снаряжении. Господи, как же она любила этого голубоглазого мужчину. Прошло уже десять лет, у них пять детей, а её чувства только усиливались. Марк, внимательно осмотрев стоящую перед ним жену, произнёс:

— Королева, народ ждёт тебя!

— Марк, я ещё не королева, — Скора шагнула к мужу и, прижавшись к нему, прошептала, — и мне страшно!

— Скора, у тебя всё получится, — шептал Марк, обнимая её, — надо идти, цезарь Крисп с невестой уже вышли.

— Как они переночевали?

— О, им очень понравился и дворец, и покои!

— Я люблю тебя Марк, — шмыгнула носом Скора.

— Скора, я тоже люблю тебя, нам пора!

— Тогда отпусти меня!

— Хорошо Ваше величество, отпускаю — улыбнулся Марк.

Скора, поправив одежду и взглянув на себя в зеркало, величаво подала руку супругу. Марк, склонив голову, прошептал: «Ты прекрасна!» и открыл перед ней дверь.

Агирик возвращался из Анимамиса в Дакию. Он смог уцелеть в той мясорубке, которую устроили готам римляне полгода назад, и теперь присутствовал, в качестве посла, на коронации королевы Скоры Свевской I, это было одним из условий мирного соглашения с императором Константином. Агирик был поражён всем увиденным. В назначенный день, ближе к полудню, на большом поле перед весьма внушительной крепостью, которая называлась Анимамис, собрались гости, послы и простой народ. Там же были построены войска свевов, их было около двадцати пяти тысяч и надо полагать это были только самые лучшие воины. Они отличались от римских легионеров лишь основным цветом амуниции. У свевов вместо красного цвета был синий. В назначенный час на высоком помосте появилась очень красивая грациозная женщина. Подняв левую руку, а правую положив на сердце, она произнесла клятву на языке свевов. Затем седой благообразный старик, под крики толпы и воинов: «Да здравствует королева!» возложил на её голову небольшую золотую корону. Сразу после этого слово взял молодой римский цезарь по имени Крисп, сын императора Константина. Он громко объявил, что Римская империя заключает с королевством свевов договор о мире, дружбе и взаимной помощи. Цезарь с лёгким поклоном передал королеве свиток, подписанный императором Константином. После этого королева приняла клятву на верность у старейшин, надевая им на шеи массивную золотую цепь, как знак власти в своих родах и называя их при этом на латыни барон, что в переводе означает первый мужчина. Когда эта церемония была закончена, королева взошла в колесницу, запряжённую четвёркой белых рысаков, управлял которой сильный голубоглазый воин, муж королевы. Объехав под крики воинов: «Слава королеве!», построенные войска, королева вернулась на помост и объявила о начале торжеств. Позже Агирик, вместе с другими послами был представлен королеве во дворце внутри крепости, где смог уже вблизи впечатлиться красотой и умом этой женщины. Она свободно разговаривала на латинском языке, мудро рассуждая о построении отношений между соседними государствами. Агирик вспомнив, с какой лёгкостью Константин разгромил лучшие готские войска и пришёл к мысли, что в ближайшее время, для собственного процветания с Римом лучше иметь мирные отношения, а в будущем, путь на запад будет для готов весьма тяжёлым.

Легат Первого Иллирийского легиона Сервий Публий Квинт вместе с другими римлянами возвращался в Мурсу после коронации королевы свевов. Уже прозвучали среди его спутников бурные восторги по поводу красоты королевы, её города Анимамиса и особенно дворца и Сервий погрузился в свои мысли. Сколько же золота тогда нашёл Флавий, если за десять лет из варварского племени смог создать такое сильное государство? Или дело не в его количестве, а в том, как его использовать! Марк, ради своей любви, отказался от должности Первого трибуна империи, которая давала ему признание, огромные полномочия и возможности! Хорошо, это ещё можно как-то понять, но затем он отказался от королевской власти в стране, которую сам же и создал! Это было за гранью понимания Сервия. Неужели любовь сильнее золота и власти?

Глава XI

Сенатор Нумерий сидел за столиком на террасе своей виллы возле Рима и размышлял о делах насущных. Ему уже надоели свои собственные попытки стать праведником. Церковники с удовольствием брали у него деньги на строительство христианских храмов, но на этом всё и ограничивалось. Никакого тебе уважения и почитания! Нумерий налил себе немного вина и отпив пару глотков, опять задумался. На открытие триумфальной арки в свою честь Константин так и не приехал. Его письмо было зачитано в Сенате, но сенаторы с усмешкой ему намекнули, это видимо из-за того, что в своей жадности Нумерий просто разобрал арку Трояна и построил арку Константина. А собственно, какого почитания он хотел? Такого же, как император Константин? А почему нет? Ведь он тоже достроил базилику Максенция и назвал её в свою честь! Нумерий съел несколько виноградин, да, его задевал тот факт, что ему никак не удаётся попасть в ближнее окружение императора! Видимо его приближённые, да и сам император помнили, что это именно он дал денег ныне покойному Максенцию для организации мятежа. Уж сколько лет уже прошло, а они всё ещё помнят. Нумерий понял, что начал раздражаться, поэтому стал просматривать финансовые отчёты. Мир денег и цифр всегда приводил его в спокойствие.

Ему на глаза попалось письмо от его человека из Испании, в котором он сообщал о появлении большего количества пустующих земельных участков. Все реформы Диоклетиана сумели обеспечить отсутствие гражданских войн в империи, но здесь-то и заключалась основная проблема. Когда торговля свелась к минимуму, а деньги почти исчезли за ненадобностью, когда готы и франки разорили множество поместий, земля упала в цене, а стоимость рабочей силы возросла, предоставленная сама себе, экономическая ситуация привела к появлению множества заброшенных земель. Земля требовала рабочей силы, и поскольку доступная земля манила к себе свободного землевладельца, то неизбежно возникла крупномасштабная миграция, падение цен на землю в других частях империи и общая неопределённость, которая ещё больше ухудшила экономическую ситуацию в империи. Судя по всему правительство Константина до решения этой проблемы ещё не добралось. А у него был один очень хороший знакомый, который обладал достаточной информацией по землевладениям в Испании и не только. Нумерий с улыбкой продолжил просматривать документы. Через некоторое время он отложил в сторону бумаги. За прошедший период Нумерий стал богаче ещё на один миллион солидов. Выпив немного вина, Нумерий велел позвать к себе Авксентия, этот грек был начальником его личной охраны. Он был очень умён и как все греки хитёр, но уже много лет служил ему верой и правдой, правда, за весьма приличные деньги. Мысли Нумерия пришли в порядок, и теперь он знал, что ему нужно было делать. Истратив неприлично большую сумму солидов на пожертвования и не получив должного результата Нумерий решил теперь заняться пороками своих визави. В это время подошёл начальник его охраны.

— Вы вызывали меня? — спросил с поклоном грек.

— Авксентий, я слышал у тебя много своих людей при дворе императора Константина, это так?

— Не так уж и много, но везде есть хорошие люди, — улыбнулся грек.

— Мне надо знать, кто из членов Консистория имеет какие-либо грехи перед нашим императором, — улыбнулся Нумерий.

— Вы говорите о ком-то конкретно или вообще?

— Пока вообще, но возможно позже, я сообщу тебе, кто меня больше всего интересует!

— Для этого потребуются время и деньги, — улыбнулся Авксентий.

— И того, и другого у тебя будет достаточно!

— Хорошо, мой господин, — поклонился грек.

Марциала смотрела на Колояра, который разговаривал с Клавдием Валерием, о сыне императора Константина цезаре Криспе и думала о своём. Лукреция кормила свою дочку Оливию, посадив её на колени. Они вместе с Колояром были в гостях у своих друзей. Вместе, да именно вместе, очень хорошее слово вместе. Прошло почти три года, с тех пор когда она впервые увидела Колояра возле кабинета Клавдия и хотя, душой она сразу поняла, что это её мужчина, судьбе потребовалось время! Но теперь это уже позади, они вместе. Она, дочь римского сенатора Юлия Лентула была женой сенатора Публия Квинта. Марциала вышла замуж по настоянию отца, получив хорошее образование и воспитание, она легко адаптировалась к жизни светского общества в Риме. Где-то в самом начале она даже испытывала чувства к своему мужу, но реальность оказалась совсем далека от того чего она хотела в этой жизни. Муж вёл разгульный образ жизни римского патриция. Постоянно пропадал на дружеских вечеринках, где были вино и женщины. Именно поэтому Марциала не позволила себе иметь ребёнка. Возможно она, где-то там, в глубине своей души уже решила, что не будет жить с этим мужчиной. Единственное, что её держало в браке, это слово отца, которое он ещё в молодости дал отцу её мужа. Однако вскоре стало известно, что её муж не гнушается связями с мужчинами и это стало неприемлемым и для её отца. Бракоразводным процессом занимался Клавдий Валерий, именно тогда Марциала впервые увидала Колояра. Именно тогда её сердце вздрогнуло и стало биться только для этого мужчины, и вот теперь, через три года они были вместе. Лукреция накормила свою дочь и, отпустив её поиграться с куклами, посмотрела на свою подругу Марциалу. Та смотрела на своего Колояра, как на Бога. Лукреция положила свою руку на руку подруги. Марциала смутилась, покраснела и опустила глаза.

Колояр, рассказывая Клавдию о восторгах цезаря Криспа, который присутствовал на коронации Скоры, иногда поглядывая на Марциалу. Он видел в глазах этой женщины любовь. Любовь, странное это чувство, любовь. Это чувство ведёт нас по жизни, как бы оно не проявлялось. Вначале, неразделённая любовь к Скоре подвигла его дать своё согласие возглавить личную охрану императора Константина, чтобы уехать подальше от счастья его друга Марка Флавия. В результате он стал ближайшим сподвижником Константина, а тем временем Марк из-за любви к Скоре отказался от высокой должности в Римской империи. Прошло много времени, в котором он страдал из-за того, что никогда не сможет быть вместе со своей любовью, но Бог смилостивился и послал ему Марциалу, причём она начала ему сниться гораздо раньше, чем он её встретил. И вот теперь они вместе, это была любовь, это было их с Марциалой счастье!

Лукреция уложила дочку спать и сидела рядом с кроваткой. Малышка смешно посапывала, отвернувшись к стенке. Колояр с Марциалой уже ушли, муж задержался в кабинете. Господи, как она была рада за свою подругу! Ведь ей пришлось самой пережить нечто подобное. Гней Аллий, её первый муж, тоже не чурался связями с мужчинами и она так же, как и Марциала, не хотела иметь от него детей. Но потом всё сложилось, как нельзя лучше. Эта короткая, но такая трепетная связь с центурионом Марком Флавием, в результате которой родился её сын Аврелий! Затем пришло настоящее женское счастье с Клавдием Валерием. Да, она была женой высокопоставленного чиновника Римской империи, но не в этом было её женское и человеческое счастье. Всё что касалось быта, то они с мужем по-прежнему жили весьма скромно, как впрочем, и все члены Консистория. Лукреция улыбнулась. В последнее время муж очень много работал, но как это часто бывает, любовь других вдохновляет и нас. Нет, сегодня ей не хотелось быть скромной. Лукреция поправила одеяло дочери, и осторожно поцеловав её, встала. Потянувшись, она подошла к большому зеркалу и сбросив с себя всю одежду. Лукреция покрутилась возле зеркала и оставшись довольной своим стройным телом, надела прозрачную тунику и набросив сверху накидку, пошла к мужу…

Клавдий гладил по волосам жену, которая уже посапывала у него на груди. Она была сегодня ненасытна, как тигрица. Господи, как же ему повезло в этой жизни! Клавдий улыбнулся. Вообще-то у него в жизни всё складывается весьма успешно, даже последние события в далёкой стране его друга Марка Флавия принесли благую весть. Теперь он сможет, на законном основании отправить в королевство Свевию, для работы в посольстве, своего сына Аврелия, после того, как тот пройдёт службу в императорской гвардии, где он наконец-то сможет познакомиться со своим отцом…

Император Константин писал боевые распоряжения своим маневренным силам. Иногда он подходил к карте для уточнения деталей. Получив исчерпывающую информацию о состоянии и положении сил Лициния, он уже принял решение о проведении военной компании против своего визави. Формальным поводом для начала военных действий могло бы стать пересечение силами Константина во время войны с готами линии разграничения территорий двух императоров, но Лициний оставил это нарушение без должного внимания. Теперь Константин сам искал войны с тем, кто нарушил все условия Медиоланского эдикта и возобновил масштабные гонения на христиан. Отправив распоряжения своим войскам, Константин стал писать письмо сыну, который сейчас нежился с молодой женой в Тревире. Ему надлежало следовать в Грецию и там собрать флот необходимый для блокады Босфора. Написав письмо, Константин стал вспоминать их последнюю встречу. Крисп приехал вместе со своей избранницей, красивой темноволосой девушкой. Её звали Елена, было видно, что они любят друг друга, поэтому он, как отец, разрешил этот брак и молодые, в присутствии всех членов семьи, обвенчались в церкви Медиолана. Свадьбу отпраздновали скромно без лишней помпезности. Крисп весь светился от счастья и не отходил от молодой жены, поэтому поговорить с сыном ему удалось лишь мельком, но Константина несколько смутил тот восторг, который он высказывал по поводу государственного устройства нового королевства Свевии, приводя его в пример даже Римской империи. Его размышления прервал приход матери. Константин поднялся ей навстречу.

— Здравствуй сын, — поздоровалась Елена, целуя его.

— Здравствуй мама, присаживайся!

— Я зашла проведать тебя, ты как всегда весь в делах.

— Вот, готовлю подарки для Лициния, — усмехнулся Константин.

— Когда ты намерен начать войну с этим богоотступником?

— В ближайшее время!

Елена посмотрела на сына и спросила:

— А можно вопрос?

— Спрашивай, мама, у меня нет от тебя тайн.

— Константин, вот если бы Лициний не возобновил гонения на христиан, то тогда ты не начал бы эту войну?

Константин на несколько мгновений задумался и затем с уверенностью ответил:

— Мама, я отношусь к жизни, как к объективной жесткой реальности и у меня нет времени и желания размышлять о том, что было бы, если бы, да кабы!

— Понятно, — вздохнула Елена, — ты возьмёшь Криспа на эту войну?

— Да, пусть привыкает воевать против своих родственников, — усмехнулся Константин.

— Что-то мне не нравится, как ты это сказал!

— Знаешь, я тут с ним немного пообщался, и мне кажется, что Крисп видит этот мир в каком-то розовом цвете.

— Мальчик влюблён, счастлив, вот и весь мир у него такой, вспомни себя в его годы!

— Ну, моя жизнь совсем по-другому складывалась, я лишь в тридцать четыре стал императором, и далее мне этот титул пришлось отстаивать в жёсткой политической и не только борьбе!

— Ты завидуешь его молодости?

— Нет, я лишь опасаюсь за его способность трезво смотреть на мир в вопросах государственного управления! — ответил Константин после недолгого раздумья.

В начале года Константин направился в Фессалоники, где к этому времени собралось сто двадцать тысяч его ветеранов. Легионы Константина были собраны со всех провинций, войны укрепили их дисциплину, прежние победы внушали им бодрость, и в их среде было немало таких ветеранов, которые после семнадцати славных кампаний под начальством одного и того же вождя готовились в последний раз проявить своё мужество, чтобы этим заслужить право на почётную отставку. Из полученных разведданных Константин было известно, что Лициний будет действовать от обороны. Его войска состояли из ста пятидесяти тысяч пехоты и пятнадцати тысяч конников. Лициний ожидал приближения своего соперника в устроенном близ Адрианополя лагере, который он укрепил с напряжённым старанием, ясно свидетельствовавшим о его опасениях насчёт исхода борьбы. Константин вёл свою армию из Фессалоник в эту часть Фракии, пока не был остановлен широкой и быстрой рекой Гебр. Император увидел, что многочисленная армия Лициния расположилась на крутом скате горы от реки и до самого города Адрианополя. Несколько дней прошли в мелких стычках, происходивших на значительном расстоянии от обеих армий, но неустрашимость Константина, наконец, устранила препятствия, мешавшие переходу через реку и нападению на неприятельскую армию. Пять тысяч лучников переправились через реку, и зашли во фланг войскам Лициния. Одновременно с этим его легионеры начали строить мост через Гебр. Сам Константин, принимавший самое активное участие в стычках, получил лёгкое ранение в бедро.

Лициний, сбитый с толку такой активность войск противника и боясь окружения, принял решение покинуть свои выгодные позиции, чтобы сразиться на равнине. Его войска отступили к лагерю у Адрианополя. Битва началась, когда Солнце уже пересекло зенит. Несмотря на ранение, Константин лично возглавил атаку своих ветеранов. Воины, вдохновлённые его примером, последовали за своим командующим и, неся над головами лабарумы с именем Христа, были неудержимы. Беспорядочная масса набранных Лицинием молодых рекрутов была без большого труда разбита опытными ветеранами. На поле перед Адрианополем осталось лежать более тридцати тысяч воинов Лициния. Укреплённый лагерь Лициния был взят приступом вечером того дня, когда происходила битва, несколько тысяч воинов покинула своего беспомощного командующего. Большая часть беглецов, укрывшихся в горах, сдалась на следующий день Константину, а его соперник, уже не имевший возможности продолжать сражение, заперся в стенах Византия. Император Константин, желая сохранить жизни преданных ему ветеранов не пошёл на штурм, он начал осаду крепости Византий. Вокруг стен крепости был построен высокий вал, на нём установлены метательные машины, которые и день и ночь забрасывали защитников крепости камнями и подожжёнными большими стрелами.

Константин сидел в палатке командующего, изучая последние разведданные. Из них следовало, что флот Лициния состоял из трёхсот пятидесяти трёх весельных галер. Это было для него неожиданно. С таким флотом Лициний мог бесконечно долго обороняться в крепости Византий. А вот его войскам пришлось бы худо без подвоза продовольствия. Планируя военную компанию против Лициния, Константин прекрасно понимал, что для полной победы над ним ему потребуется флот, хотя бы для того, чтобы переправить через Босфор свои войска в Азию, ведь война с взятием Византия не закончилась бы. Но теперь ситуация несколько поменялась. Наличие военного флота в сражении за Византий было ключом к победе. Именно поэтому он отправил и Криспа в Грецию. С тех пор как Италия перестала быть местопребыванием императоров, верфи в Мизене и Равенне стали приходить в упадок, а так как мореплавание и знание морского дела поддерживались в империи не столько войнами, сколько торговлей, то весьма естественно, что они процветали преимущественно в промышленных провинциях Египта и Азии. Можно было только удивляться тому, что Лициний не воспользовался превосходством своих морских сил для того, чтобы перенести войну в самый центр его владений. Отложив в сторону бумаги, Константин вышел из палатки. Воины суетились возле метательных машин, с определённой периодичностью, обстреливая Византий. По подсчётам императора Крисп с флотом должен был появиться только через неделю и в любом случае у него будет гораздо меньше кораблей, чем у Лициния. Император подозвал к себе одного из своих легатов и приказал начать разрушение стен крепости с помощью таранов.

Вернувшись в палатку, Константин стал читать письмо из Рима от епископа Сильвестра. Он сообщал, что в Египте александрийский пресвитер Арий выступил против утвердившегося учения о том, что Христос равен Богу-Отцу. Он утверждал, что Христос не «единосущен», а «подобносущен» Богу-Отцу, что он существовал не извечно и является не Богом, а посредником между Богом и людьми. В возникшем остром религиозном споре главным противником Ария и сторонником ортодоксальной христианской идеи был александрийский священник Афанасий. Арианство уже получило распространение в империи, так как фактически было попыткой компромисса между христианской и античной идеологией сторонников Платона с их учением о промежуточном существе, осуществляющем связь между Богом и людьми. Это была одна из попыток осмыслить христианство с точки зрения образованного античного язычника. Константин задумался. Поддержав христианскую церковь, он был противником любых раздоров в её среде, потому что полемика на его взгляд, ослабляла церковную организацию. Слабо разбираясь в церковном учении из-за нехватки времени, он решил отстаивать традиционную точку зрения о полном равенстве Христа и Бога-Отца.

Немного подумав, Константин написал ответ епископу, где осудил арианство и предложил собрать всех епископов на собор с его участием, о месте и времени проведении которого, можно будет договориться после окончания войны с безбожником Лицинием. Отправив письмо, Константин стал молиться у себя в палатке. Во время молитвы к нему зашёл один из его офицеров и сообщил, что по рассказам греческих торговцев Крисп со своим флотом будет под стенами Византия через три-четыре дня. Константин перекрестился и со словами: «Слава Богу!» встал и снова подошёл к своему столу.

Тиберий Гай Луциус пребывал в мрачном настроении. Он сидел в своём кабинете в Медиолане, размышляя о своей жизни. Он добился, всего чего хотел. Его должность при дворе императора Константина теперь называлась — министр общественных финансов. Он имел под своим началом одиннадцать департаментов и этим мог вполне соперничать с госсекретарём Колояром. Он полностью контролировал систему установления и сбора налогов. Насколько была значима эта служба, можно судить по тому факту, что из двадцати девяти главных помощников, разбросанных по всем провинциям, восемнадцать являлись комитами. Поскольку большинство шахт и рудников империи перешли в руки государства, казначей начальствовал также и над ними. Естественно, монетный двор также находился под его контролем. Он отвечал за сбор торговых пошлин на границах империи, что позволяло ему следить за внешней торговлей государства в целом. «Да, вот именно налоги и торговля!», — негромко произнёс Тиберий, обращаясь к самому себе, и стал писать письмо. Несколько он прерывался, мучительно раздумывал, ходил по кабинету, затем садился и продолжал писать. Наконец написав письмо, Тиберий вызвал посыльного и приказал ему доставить письмо завтра утром госсекретарю Колояру, сам же, тот час уехал в Рим по служебным делам.

На следующее утро Колояр получил письмо от министра общественных финансов, переспросив у секретаря о месте его нахождения. Получив подтверждение о том, что министр убыл в Рим накануне, Колояр вместе с письмом отправился к квестору священного дворца Клавдию Валерию.

— Здравствуй Клавдий, — поприветствовал друга Колояр, войдя в его кабинет, — Ты не сильно занят?

— Здравствуй, проходи, — улыбнулся квестор.

— Почитай это письмо, думаю, что тебя оно должно заинтересовать.

— Хорошо, присаживайся, — улыбнулся Клавдий, — как там Марциала?

— Спасибо, всё хорошо, я пока посмотрю твою библиотеку.

Через некоторое время Клавдий, отложив в сторону прочитанное письмо, задумчиво произнёс:

— Предложение дельное, но почему он адресовал его тебе, а не мне?

— Вот и я о том же, причём сам ещё вчера уехал в Рим, — произнёс Колояр, присаживаясь к столу Клавдия.

— Странно, перепутать адресата он не мог, — размышлял Клавдий, — значит, сделал это осознанно, тогда зачем?

— Если он это сделал специально, то что-то этим хотел сказать, но что?

— Слушай, — оживился Клавдий, — Тиберий прекрасно знает, что твои агенты могут проследить за кем угодно, ведь не зря он уехал именно в Рим!

— Да, но Константин запретил какую-либо слежку за всеми членами императорской семьи и Консистория! — негромко произнёс Колояр.

— Я не знал об этом.

— Это устное указание Константина и оно не должно стать известно кому-то ещё!

— Я понял тебя Колояр, — улыбнулся Клавдий, — что ты намерен делать, ведь письмо адресовано тебе?

— Оставлю пока у себя, а при встрече попрошу у Тиберия разъяснений, — улыбнулся Колояр.

— Хорошо, закон, о котором пишет Тиберий, требует детальной проработки, а без Константина это невозможно!

— Сейчас он осаждает Византий и ожидает подхода флота Криспа.

— Да, сейчас ему не до этого, — улыбнулся Клавдий.

— Ладно, пойду я, — произнёс Колояр, направляясь к двери, — и всё-таки странно всё это!

Константин, ставя задачу, показывал Криспу на карте места расположения флота Лициния. К удивлению императора его сын отлично разбирался в сложившейся обстановке и тогда он спросил:

— Крисп, флот Лициния имеет почти в два раза больше кораблей, да и сами корабли гораздо мощнее твоих, и этот флот не позволит нам одержать победу над осаждённым Византием, что намерен делать?

— У Лициния триста пятьдесят тяжёлых трирем, у меня двести лёгких либурн, в сражении в открытом море я бы потерпел поражение, но в проливной зоне возле берега лёгкие маневренные либурны имеют свои преимущества, поэтому я считаю, что силы равны. Отец, дай мне три тысячи своих храбрых ветеранов, и я нейтрализую флот Лициния!

— Как же ты всё-таки намерен разгромить флот Лициния?

— Я не сказал разгромить, я имел в виду, затруднить поставки продовольствия в Византий, — улыбнулся Крисп.

— У тебя есть какой-то план?

— Ты знаешь отец, если бы я не стал цезарем, я бы обязательно стал мореходом, — ответил, улыбаясь Крисп.

— Почему?

— Море, это простор, это свобода, в которую влечёт тебя только ветер!

— Ладно, Крисп, всё это лирика, пошли, посмотрим на крепость, — усмехнулся император.

Они вышли из палатки и поднялись на вал. Их взору предстала вся картина осады Византия. Стены крепости были достаточно высоки и видимо, предусмотрительно усилены её защитниками. Вокруг всей крепости, для исключения вылазок её защитников воинами Константина был возведён высокий вал с башнями. Перед крепостными стенами было видно несколько так называемых черепах Гегетора — боевых таранов на колёсах, с помощью которых и разрушались эти стены. Воины, работавшие на этих таранах, были прикрыты черепицей из обитых железом листов и мешками с мокрыми водорослями. Они подвозили тридцатиметровый таран к стене и начинали с его помощью методически разрушать её, затем черепаха отъезжала и после лёгкого ремонта опять направлялась к крепостной стене. С помощью таких черепах осаждавшие разрушали крепостные стены быстрее, чем защитники успевали их восстанавливать, ведь они работали под постоянным огнём нападавших, который вёлся с самих черепах и с башен на валу. И хотя воины Константина действовали весьма умело и уже разрушили часть стен Византия, было понятно, что осада может продлиться ещё очень долго, если не обескровить её защитников, перерезав им снабжение продовольствием и свежими силами. Неожиданно Крисп восторженно сказал:

— Отец, смотри какие здесь красивые места.

Справа, даже под зимним солнцем синело Мраморное море, напротив зеленели берега Азии, слева из залива Золотой Рог в пролив Босфор сновали торговые суда.

— Да, действительно красиво, — улыбнулся Константин.

— Вот бы здесь, такой же город, как Анимамис построить!

— Я тоже об этом подумал, — ответил Константин, внимательно посмотрев на сына.

Через несколько дней, Крисп со своим флотом ввязался в сражение с флотом противника. Сражение продолжалось весь день, к вечеру оба флота, понёсшие значительные потери, удалились в свои гавани, один к берегам Европы, другой к берегам Азии. На другой день, поднявшийся около полудня сильный ветер, понёс корабли Криспа на неприятеля. Молодой цезарь сумел воспользоваться этим случайным преимуществом так, как будто ждал его, с большим искусством и неустрашимостью. Его лёгкие либурны, ловко маневрируя, таранили вражеские триремы, а отважные ветераны брали эти корабли на абордаж. В результате, к вечеру того же дня была одержана полная победа. Сто тридцать кораблей противника были уничтожены, пять тысяч воинов Лициния были убиты. Командующий флотом Лициния сбежал в Азию. Поздно вечером Крисп прибыл в палатку отца. Константин обнял сына и поздравил его с блестящей победой.

— Крисп, я верил в тебя, — улыбаясь, произнёс Константин, усаживая сына за стол, — ты всё же разгромил флот Лициния, как тебе это удалось?

— В этом мне помогли твои ветераны и ветер! — широко улыбнулся Крисп.

— С ветеранами мне понятно, а ветер здесь причём?

— Всё просто, от греческих капитанов я узнал, что в проливе Босфор часто дуют сильные ветра, поэтому когда твои ветераны рассаживались на корабли, я им сказал, что победу в этом сражении они принесут только на своих мечах, захватывая корабли противника в абордажном бою. Начав сражение, я увидел, насколько неповоротливы триремы в ветреную погоду и что, основная часть флота Лициния вечером укрылась в одной бухте. Я молил Бога о попутном ветре для нападения на врага, и он меня услышал. Когда задул ветер, я направил все свои корабли именно в эту бухту. Мои либурны пробивали борта трирем, а твои ветераны захватывали их!

— Ты рисковал, а если бы остальной флот пришёл на помощь атакованным тобой кораблям ты оказался бы в ловушке!

— При таком сильном ветре триремы не способны выйти из бухты! — улыбнулся Крисп.

— Давай отпразднуем твою победу ужином, ты ведь голоден? — улыбнулся отец.

— Согласен, если честно, зверски хочу есть!

За ужином два императора обсуждали обустройство единой империи. Крисп высказывал весьма оригинальные идеи и при этом горячо спорил, защищая их. Отец внимательно слушал его, высказывая свои критические замечания. Ужин закончился далеко за полночь.

На следующий день Константин отдал приказ усилить обстрел крепости. Через несколько дней стало известно, что и император Лициний покинул осаждённый Византий, переправившись в одну из ночей в Азию, а так как он, всегда любил делить с каким-нибудь соправителем свои надежды и опасности, он возвёл в звание цезаря одного из самых высших своих сановников — Мартиниана.

Несмотря на несколько поражений, ресурсы, которыми располагал Лициний, были ещё весьма велики. Пока Константин был занят осадой Византии, он собрал в Вифинии новую армию в шестьдесят тысяч человек. Императору Константину стало известно об этом и тогда, большая часть его победоносной армии была перевезена через Босфор на либурнах Криспа. Вскоре после высадки их на берег войска построились для решительного сражения на высотах близ Хризополя. Впереди войск Константина был его сын Крисп. Ветераны воодушевлённые всеми предыдущими победами двух своих императоров, подняв над головами лабарумы, ринулись в бой. Лициний увещевал своих воинов не смотреть на эти знаки Христа, и хотя, новая восточная армия Лициния сражалась с неожиданным мужеством, всё было тщетно. Его армия была плохо обучена, и руководили ею плохие военачальники. Войска Константина штурмом взяли высоты у Хризополя, и на поле сражения навсегда остались лежать двадцать пять тысяч воинов Лициния, сам же поверженный император укрылся в Никомедии. На следующий день после сражения Крисп с разрешения отца убыл в Тревир к своей молодой жене и новорождённому сыну.

Константин писал письмо матери в своей палатке, в лагере под Хризополем, когда ему сообщили о прибытии его сводной сестры Констанции. Император встал из-за стола и обнял сестру.

— Константин, я к тебе по делу, — произнесла Констанция, глядя в глаза своему брату.

— Я догадываюсь, о чём ты хочешь меня просить, — улыбнулся Константин.

— У нас сын, я прошу тебя сохранить ему жизнь!

— В отличие от твоего мужа мы оба верим во Христа, поэтому, несмотря на все страшные преступления, которые он совершил, я дарую ему жизнь!

— Я благодарю тебя за твоё великодушие! — с этими словами Констанция бросилась на шею брату.

Выдержав небольшую паузу, Константин спросил:

— А где сейчас твой муж?

— Он ожидает твоего решения у ворот лагеря.

— Тогда зови его сюда.

— Хорошо я быстро, — улыбнулась Констанция и вышла из палатки.

Константин вернулся к письму. В нём он писал матери, что она уже может ехать в Иерусалим, но только в сопровождении Колояра. Закончив писать письмо, Константин тот час отправил его в Медиолан. В это время в палатку вошёл Лициний в сопровождении своей жены. Он молча снял свою пурпурную мантию и положил её к ногам победителя, затем став на колено попросил о пощаде. Константин поднял его и произнёс:

— Я выражаю тебе своё соболезнование, но ты уже успел назначить себе цезаря!

— Мартиниан мёртв, мой господин! — произнёс Лициний, глядя в глаза Константину.

— Хорошо, тебе будет назначена достойная пенсия, но завтра ты вместе с женой и сыном отправишься в Фессалоники, где и будешь проживать постоянно, — величественно сказал Константин, и упреждая возможный вопрос, добавил, — в Никомедии, ты слишком много принёс горя христианам!

— Мы благодарим тебя Константин за твоё милосердие, — вступила в разговор Констанция.

— В таком случае приглашаю вас отобедать вместе со мной, — улыбнулся Константин.

Сразу после отъезда четы низвергнутого императора Константин уехал в Никомедию. Перед его отъездом жители Хризополя устроили торжества по поводу восшествия на престол Восточной Римской империи нового благочестивого императора. Константин весьма спокойно отнёсся к проявлениям этой любви народа. По приезду в Никомедию Константин развил бурную деятельность по восстановлению в правах христиан. Были открыты двери тюрем на всем востоке империи и освобождены все, кто страдал за веру во Христа. Константин возвращал из изгнания всех ссыльных христиан, освобождал проданных в рабство, отдавал им конфискованную собственность и восстанавливал в должности офицеров-христиан. Было объявлено, что собственность мучеников должна перейти по наследству их ближайшим родственникам или при их отсутствии — церкви, за дело которой они погибли. Все имущество, конфискованное Лицинием, незамедлительно возвратили его владельцам. О том, что досталось частным лицам, следовало немедленно сообщить правительству, однако временных владельцев не обязывали отчитываться о полученных с него доходах, таким образом, Константин проявил добрую волю по отношению, как к язычникам, так и к христианам. Христиане не только дождались отмены гонений, но и получили возможность участвовать в управлении империей. Многих представителей новой веры Константин поставил на чиновничьи должности, которые не слишком совмещались с их религией. Тогда он отменил официальные жертвоприношения, чтобы магистраты-христиане не оказывались в неловкой ситуации. Иногда вечерами Константин прогуливался по террасам императорского дворца, вспоминая свою молодость, ведь именно отсюда он, двадцать лет назад, сбежал к отцу в Британию, чтобы стать цезарем и далеко не все его воспоминания были горестными. Именно здесь в Никомедии появился на свет его сын Крисп и тогда, что-то очень тёплое начинало трепетать в его душе. Иногда император останавливался и подолгу смотрел на море, звёзды и Луну. Он размышлял о том, что за двадцать лет ему удалось вновь объединить империю, которую тридцать семь лет назад, видимо из лучших побуждений, раздробил его учитель Диоклетиан. Единая Римская империя — была целью всех его устремлений, но для чего. Видимо, он от рождения был пропитан духом величия Рима. Великой империя может стать, только под управлением одного императора, но сейчас этого уже было недостаточно. Константин прекрасно понимал, что его успех стал возможен только потому, что он, римский император, поддержал христианство, в котором сейчас назревает очередной раскол.

Через месяц в Никомедию приехала его мать Елена в сопровождении небольшого количества паломников под личной охраной Колояра. Мать поздравила сына с успешным завершение войны и воссоединением империи под знаменем Христа и сообщила, что она убывает в Палестину уже на следующее утро. Константин поспешил сообщить матери, что своим указом присваивает ей титул августы Римской империи, тем самым, он даёт ей весьма широкие полномочия для поиска фактов подтверждающих существования Христа. На рассвете Константин проводил её вместе с сопровождением в Палестину. Перед их отправкой у него состоялся короткий разговор с magister officiorum Колояром, в котором они обговорили способы охраны августы Елены и её паломников. Колояр сообщил императору о странном письме министра общественных финансов, но тогда император не обратил на это должного внимания. Однако он заметил весьма тёплые отношения между Колояром и одной из паломниц по имени Марциала. На вопрос Константина, Колояр смущённо ответил, что они вместе. Так же Константин попросил Колояра приглядывать за Лицинием в Фессалониках.

Клавдий Валерий работал с документами, когда к нему вошёл Тиберий Гай Луциус. Поздоровавшись, Тиберий сел возле стола и ничего не говоря барабанил пальцами по столу. Клавдий внимательно посмотрел на коллегу, тот был мрачен.

— Колояр сообщил тебе о моём письме, — наконец спросил Тиберий.

— Ты имеешь в виду, своё предложение по закону об однополых связях?

— Да, я отправил его по ошибке ему, это письмо предназначалось тебе.

— Мы так и поняли, — произнёс Клавдий, глядя в глаза своему собеседнику.

Тиберий, отведя свой взгляд спросил:

— Ну и что с моим предложением?

— Колояр сообщил о твоём письме императору, но он видимо, считает, что сейчас есть более важные дела, — улыбнулся Клавдий.

Тиберий, не ответив на улыбку начал опять стучать пальцами по столу, затем опять спросил:

— Ты не знаешь, Колояр установил за мной слежку?

— Мне об этом ничего не известно, — ответил уже без улыбки Клавдий. Он хотел ещё о чём-то спросить Тиберия, но секретарь принёс целый ворох писем и со словами: «Почта, Ваше сиятельство!», положил его на стол Клавдия и вышел.

— Ладно, пойду, у меня тоже дел много, — сказал Тиберий и быстро вышел из кабинета.

Клавдий успел только кивнуть вслед уходящему министру общественных финансов. Затем он стал разбирать почту. Ему почти сразу попалось письмо от его сына Аврелия, который теперь работал в посольстве королевства Свевия. Всё письмо сына было сплошным восторгом. Аврелий восхищался королевой свевов Скорой, её мужем Марком Флавием, которые приняли его очень тепло. Марк не стал настаивать, чтобы он называл его своим отцом, а королева, как оказалось сама пекла очень вкусные пироги, дивное лакомство неизвестное римлянам. Сами они всей семьёй жили в простом доме, хотя рядом был построен великолепный дворец, в котором в основном жили и учились дети со всего королевства. Далее Аврелий писал, что ещё больше восхитился, когда познакомился с жизнью всего королевства во время поездки в Тревир к цезарю Криспу. Внешне Свевия ничем не отличалась от любой другой римской провинции, те же дороги, те же возделанные поля, те же небольшие посёлки с каменными домами и небольшими церквушками. Но больше всего Аврелий удивлялся добродушию жителей. Он нигде не видел нищих или пьяных людей. Все были при деле и все улыбались, разговаривая с незнакомцем. Только в одежде свевы немного отличались от римлян, видимо они больше следовали своим национальным традициям. Цезарь Крисп тоже был в восторге от Свевии и мечтал многое взять в качестве примера для государственного и особенно провинциального устройства Римской империи, когда сам станет августом.

Клавдий, дочитав письмо, усмехнулся — мальчишки! Однако, он остался доволен, что всё так легко прошло. Марк Флавий сдержал своё слово, и не стал претендовать на роль отца, для его сына Аврелия. Вообще Марк удивительный человек, от него для всех окружающих всегда исходил какой-то тёплый свет. Он всегда жил для других, и тем ни менее, очень много добился в своей жизни!

Константин прогуливался по террасе императорского дворца в Никомедии, отдыхая под весенним солнцем от многочасового чтения различных документов и писем. Их в большом количестве присылал Клавдий Валерий и так же епископ Сильвестр. Константин получил письмо от своей сводной сестры Констанции, в котором она писала, что он слишком быстро принял решения о казни её мужа Лициния, не дав возможности обвиняемому попытаться объяснить свои действия. На что император ей ответил ей письмом, что она вместе с сыном будет, как и прежде находиться на государственном содержании.

Конечно, Константин не поверил в раскаяние Лициния и оказался прав. Через некоторое время агенты Колояра вскрыли переписку Лициния с вождями готов, в которой помилованный император пытался организовать новый заговор против Константина. Все заговорщики были казнены. Сам Лициний был предан забвению, его имя было стёрто во всех документах, а все памятники разрушены.

Константин смотрел на бухту, в которой сновали мелкие судёнышки. На первый взгляд, их движение было хаотичным, но на самом деле, каждое из них двигалось с какой-то целью. Так и в жизни, всё движется, всё вращается по каким-то законам, во всём есть смысл. С недавних пор советником по церковным делам при Константине стал епископ Кордовский Осия, недавно вышедший из испанской темницы, с которым он беседовал на различные теологические и философские темы. Сейчас его не было, он уехал в Александрию по церковным делам. Этот спор внутри церкви не затихал, а только разгорался с новой силой, потому что в его орбиту включалось всё большее количество священнослужителей. Арий, александрийский пресвитер, не был ни автором, ни основным носителем взглядов, им высказанных. Он всего лишь выражал широко распространённое мнение; вероятно, он просто придал ему более удачную форму. Он не представлял бы собой никакой опасности, если бы сами епископы не разделяли его точку зрения. Он проповедовал, что Христос, второе лицо в Священной Троице, был создан Отцом из ничего, и, хотя этот творческий акт имел место ещё до начала нашего времени, некогда Бог Сын не существовал. Он не только был создан, но и, как все созданное, был подвержен изменениям. За эти убеждения епископ Александрийский и синод африканских епископов лишил Ария сана и отлучил от церкви. Отлучение Ария стало сигналом к началу волнений. Арий направился в Палестину, и оказался среди единомышленников. Большинство епископов, поддержавших Ария не верило своим ушам. Они были оскорблены тем вопиющим фактом, что христианского священника можно отлучить от церкви за вполне разумные, логичные и бесспорные взгляды. Они составили петицию, которую направили в Александрию. Когда епископу Александрийскому указали на его недостойное поведение, он разослал своим коллегам письмо, в котором заявил, что не может понять, как уважающий себя христианский священник может даже слушать столь кощунственные вещи, как это отвратительное учение, явно нашёптанное дьяволом. Именно тогда Константин и направил епископа Кордовского в Александрию. Осия убыл в Александрию с целью примирить обе стороны и спасти христианское братство.

Константин вернулся в свой кабинет и решил перечитать свои записи — короткие извлечения из трудов Платона. Он начал просматривать свои конспекты. Бог, скомпоновав все части всех вещей с тщанием и точностью, насколько позволила природа необходимости, спонтанная и ускользающая, повсюду придал им согласованные пропорции и гармонию. Космос, по Платону, овеществление Бога в материи, превращение физического мира в живой организм. Платон определяет Космос как «живое существо, имеющее ум, душу и тело. Ум это Разум Архитектора, Ноуменальный мир — его создание, его мысли, Космос создан мыслью, оттого и мыслью познаётся. Душа мира — это, с одной стороны, божественный Огонь, Духоматерия, движущее начало Космоса. Она производит два вида движения: внешнее и внутреннее, первое из которых соответствует тождественному, а второе — иному. Внешним, тождественным движением движется сфера неподвижных звёзд, внутренним, иным движением движутся планеты, Луна, Солнце. Из Огня построен Ноуменальный мир, и поскольку он содержит мысли Бога, то Душа, с другой стороны, Космическое Сознание, которое выражается в Слове-Логосе. Константин стал прохаживаться по кабинету размышляя о прочитанном.

Почему Творец создал мир? Какова цель существования Космоса? По мнению Платона, Он произвёл мир для добра и из любви к благу. Скажем, по какой же прихоти Творец вызвал к жизни этот универсум? Он был благостен, а в благом нет зависти никогда и ни в чём. Свободный от порока, восхотел он, чтобы все вещи стали бы похожими на него, насколько это возможно. Если кто-либо из людей благоразумных воспримет это как главный мотив рождения универсума, то воспримет главное. Ведь Бог, желая видеть все вещи благими, и, насколько это возможно, ни единой с изъяном, принял на себя все из видимого, что, лишённое покоя, металось неправильно и беспорядочно, и привёл все это из разобщения к порядку, рассудив, как лучше подобает ему быть. С тех пор не делалось ничего иного, как если только, чтобы вещь была ещё более прекрасной. Рассудив так, он нашёл, что среди вещей видимых, учитывая их интерес, ни одна из них, лишённая понимающего начала, не может быть прекрасней другой, а имей она хоть толику интеллекта, не может же быть совсем без души. И, основываясь на этом рассуждении, вложил он понимание в душу, а душу — в тело, произведя так универсум, чтобы творение его рук было бы прекраснейшим по натуре его и благим настолько, насколько это возможно. Таков второй мотив, надобно сказать, чтоб этот мир был в действительности одушевлённым животным и понимающим, ибо порождён, согласно божественному провидению. Итак, причина возникновения Космоса — Воля Творца, который «пожелал, чтобы все вещи стали, как можно более подобны ему самому».

Внезапно у Константина сложилась простая логическая цепочка. Бог-Творец создал этот мир для добра, из любви к благу, а с помощью чего он это сделал, с помощью Святого Духа. Святой Дух неотделим от Бога — Отца. Христос — Сын Божий сотворён с помощью Святого Духа, значит и Христос так же неотделим от Бога-Отца! Они все — единосущны! Константин улыбнулся этой своей догадке и даже записал её, чтобы не забыть сам ход его размышлений.

Через несколько дней приехал епископ Осия и сообщил Константину весьма тревожную новость. Очевидно, гонения на церковь привели к появлению у епископов некоторой нервозности. Люди, которые с переменным успехом противостояли палачам Максимиана и Галерия, вряд ли струсили бы перед порицаниями противников, чьи теологические воззрения они отвергали. Епископы собрались в Антиохии, чтобы выбрать преемника епископу Филогению. Заодно они обсудили и сформулировали взгляды, разделявшиеся сторонниками епископа Александрийского. Трое из них, отказавшиеся подписать этот документ, были незамедлительно отлучены от церкви с правом апеллировать к грядущему синоду в Анкире. Константин понял, что ему потребуется весь его авторитет, если он хочет сохранить единство церкви и согласие в рядах её патриархов. Посоветовавшись с епископом Кордовским, император предложил патриархам провести грядущий собор в императорском дворце Никеи, недалеко от его резиденции в Никомедии.

Константин у себя в кабинете беседовал с Осией. Император рассказывал о том, как он пришёл к понятию о единосущности Святой Троицы. Читая сложные для восприятия философские труды Платона, он задался целью сформулировать полученные знания, таким образом, чтобы понятие единосущность можно было объяснить любому верующему практически на пальцах. Константин ходил по кабинету и размышлял вслух:

— Бог — Творец, он сотворил небо и землю, всё, что можно увидеть, и чего нельзя. Иисус — его сын, единородный и единосущный, то есть являющийся по своей сути тем же, кем и Бог — Отец!

— Но Иисус жил на земле среди людей! — возразил Осия, принимая на себя роль оппонента, — его родила земная женщина Мария!

Константин улыбнулся, приняв эту форму диалога:

— Разве обычный земной человек способен так любить всех людей, так как любил нас Христос, ведь у каждого где-то в глубинах души живут разные обиды, которые гложут нас! Нет, Иисус любил нас не обычной человеческой любовью, его любовь была всепрощающей, жертвенной, божественной по своей сути…

Осия с восхищение смотрел на Константина, действительно, этот человек был велик, велик во всём, в войне, в государственном управлении и даже в таких сложных вопросах теологии. Он смог так просто размотать этот клубок споров и противоречий и улыбнувшись, Осия произнёс:

— Тогда надо обязательно добавить, что Иисус был всегда, то есть существовал до своего земного воплощения, и будет жить всегда!

— Да, он сошёл с небес ради людей, воплотившись от Святого Духа и Девы Марии, и стал одним из людей!

В это время в кабинет вошёл слуга, который принёс срочное письмо из Медиолана от жены императора. Константин немного виновато улыбнулся и епископ уважительно удалился. В письме Фауста раздражённо писала, что родила ему дочь и трёх сыновей, спасла от заговора организованного собственным отцом. Он, её муж, уже стал императором всей Римской империи, а она до сих пор является лишь благороднейшей дамой, а не императрицей, видимо все римские императоры забывают свои обещания, взойдя на престол!

Константин улыбнулся, наверно Фауста узнала о присвоении титула августы его матери. В общем-то, его жена была права, и он тут; t распорядился написать указ о присвоении Флавии Максиме Фаусте титула августы римской империи. Подписав указ, Константин немедленно отправил его в Медиолан. Затем, выйдя на солнечную террасу, продолжил свои размышления и через некоторое время к нему присоединился епископ Кордовский. Так продолжалось нескольких недель и в результате этих бесед были сформулированы остальные положения нового Символа веры, в частности о земном пути Спасителя в них говорилось: Спаситель сошёл с небес ради людей, воплотившись от Святого Духа и Девы Марии. Стал одним из людей. Распят за нас при Пилате, страдал и погребён. Воскрес на третий день после казни. Взошёл на небеса, теперь сидит одесную (по правую руку) Бога-Отца.

20 мая 325 года от Рождества Христова во дворце города Никеи начал свою работу собор патриархов христианской церкви. Он обещал стать удивительным, поскольку и начался необычно. Все происходило совершенно по-новому. Епископы не шли пешком, не тратили денег и не обдумывали наиболее подходящий маршрут; императорский двор оплатил все расходы, обеспечил им бесплатные билеты на общественный почтовый транспорт и даже направил за духовными лицами и их слугами специальные повозки. У священнослужителей, было в дороге время, чтобы подумать — и не обязательно об Арии. В Никее собрались более трёхсот епископов, вполне вероятно, что многих из них поразило уже одно то, что служители закона не собирались вести их в тюрьму, было удивительно, но они находились в гостях у императора.

Собор начал свою работу с предварительного обсуждения повестки дня, затем начались прения по основному вопросу. Император не присутствовал на этих встречах, поэтому епископы чувствовали себя довольно свободно. Заседания были открыты не только для мирян, но и для философов-нехристиан, которых пригласили внести свой вклад в обсуждение всех вопросов. Третьего июня в Никомедии он отметил годовщину битвы при Адрианополе, после чего направился в Никею. На следующий день предстояла встреча с епископами. Был приготовлен большой зал, по обеим сторонам которого стояли скамьи для участников. За столом на помосте восседали председательствующие, там же была оборудована кафедра для выступающих епископов. Немного в стороне стоял стул и стол с Евангелием на нем. Император Константин, высокий, стройный, величественный, в пурпурной мантии и в тиаре, отделанной жемчугом, вошёл в зал и подошёл к помосту. Стражи не было. Его сопровождали только гражданские лица и христиане-миряне. Этим самым император почтил собравшихся епископов. Очевидно, и сами патриархи были глубоко потрясены величием этого мгновения, ибо Константин даже слегка смутился. Он покраснел, остановился и так и стоял, пока кто-то не предложил ему сесть. После этого он занял своё место.

Константина ответил на приветственную речь одного из епископов, и был в своей речи весьма кратким. Император сказал, что ничего так никогда не желал, как оказаться среди них, и он благодарен Спасителю за то, что его желание осуществилось. Константин упомянул о важности взаимного согласия и добавил, что ему, их верному слуге, невыносима сама мысль о расколе в рядах церкви. По его мнению, это гораздо страшнее войны. Император обратился к патриархам с призывом забыть свои личные обиды, и тут же секретарь достал кипу писем от епископов и Константин бросил их в огонь непрочитанными. Епископы оценили этот жест императора.

После этого собор всерьёз принялся за работу под председательством епископа Антиохийского, император же только наблюдал за происходящим, лишь иногда позволяя себе вмешаться. Константин с интересом смотрел на этих мужественных людей. Среди присутствовавших был епископ-миссионер, проповедовавший среди готов, Спиридион, епископ с Кипра, — весьма достойный человек и первоклассный овцевод, а также Евстафий из Антиохии — недавно освобождённый из заточения на востоке империи. Большинство из собравшихся в своё время сидели в тюрьмах, либо работали на рудниках, либо скрывались. Епископ Новой Кесарии Павел, после пыток не мог двигать руками. Палачи Максимиана ослепили на один глаз двух египетских епископов, одного из них — Пафнутия — подвешивали на дыбе, после чего он навсегда остался калекой. У них была их религия, они верили в пришествие Христа и торжество добра, не стоит удивляться, что большинство из них до последних событий ожидало скорого конца света. Иначе их надежды не могли осуществиться, однако, все они, Пафнутий, Павел и прочие, присутствовали на соборе — живые, гордые собственной значимостью и чувствующие себя под его защитой.

Когда Константин присутствовал на заседаниях, он внимательно слушал выступающих, но ещё более внимательно вглядывался в лица ораторов. А лица у всех выступающих были удивительно вдохновенными. Выступающие епископы весьма жарко отстаивали свои точки зрения, но при этом, по мнению Константина, цеплялись за каждое слово в своих формулировках. Порой это мешало им видеть общую картину проблемы. Для Константина проблема была одна — не допустить раскола церкви!

И вот, наконец, перед собравшимися предстал сам Арий, Константину он не понравился. Вернее не понравилась его самоуверенность и высокомерие. Он всем своим видом показывал, что ни когда, ни при каких обстоятельствах не пойдёт на компромисс и решение синода осталось в силе, Арий остался отлучённым от церкви. Однако, когда на кафедру взошёл Евсевий из Кесарии, тоже одна из жертв антиохийского синода, тот сразу же попытался оправдаться перед всеми присутствующими. Лишённый сана епископ представил собору исповедание веры, использовавшееся в Кесарии. Константин, вмешавшись, заметил, что это исповедание абсолютно ортодоксально. Таким образом, Евсевий был тут же восстановлен в духовном звании.

Следующим этапом следовало выработать Символ веры единый для всех. Поскольку ни одна из сторон не собиралась принимать предложения другой стороны, последней надеждой собора оставался Константин. Осия предоставил собору вариант Символа веры, который он обсуждал с императором в Никомедии, где утверждалось о единосущности Святой Троицы. Этот текст, по-видимому, удовлетворял большинство епископов, и Осия предложил принять его. Теперь, когда это предложение исходило от нейтральной стороны, большинством голосов собор приняло его формулировку. Далее Константин поставил перед собой задачу заручиться поддержкой и одобрением максимально возможного числа собравшихся епископов, стремясь этим сохранить единство церкви. Евсевий из Кесарии был представителем определённого типа епископов. Он отличался философским умом и понимал заботу императора о церковном согласии, поэтому, хоть и скрепя сердцем, согласился поставить свою подпись под документом. Константин оценил способность этого человека идти на компромисс, ради общего дела и впоследствии приблизил его к себе. И вот, 19 июля епископ Гермоген прочёл новый Символ веры, и большинство подписалось под ним. Не подписавшие его епископы Ливийские, Феона Мармарикский и Секунд Птолемаидский, были удалены с собора и вместе с Арием отправлены в ссылку. Собор осудил арианство и утвердил постулат о единосущии Сына Отцу и Его предвечном рождении. Был составлен Символ веры из семи пунктов. Были зафиксированы преимущества епископов четырёх крупнейших митрополий: Римской, Александрийской, Антиохийской и Иерусалимской (которые позже стали называться — папствами). Собором был перенесён выходной день с субботы на воскресение и установлено исчисление времени ежегодного празднования Пасхи.

Успех Константина в Никее означал не просто победу в богословском споре. Этой победой, церковь обязана, прежде всего, епископам, ведь император не слишком углублялся теологическим аспектом вопроса. Для него было важно сохранить единство в рядах церкви. И он блестяще добился этой цели. Вероятно, разногласия никогда не были преодолены, если бы епископы оказались на соборе предоставленными самим себе, требовалась какая-то внешняя сила, не слишком поглощённая теоретической стороной вопроса, которая могла бы мягко и ненавязчиво ускорить принятие решения. Константин часто задавал себе вопрос: «А что, собственно, давало единство церкви?», и в этом смысле он видел дальше, чем епископы. Единство церкви означало духовную целостность общества. Идя по пути создания новой единой Римской империи, Константин понимал, какой вред может происходить из-за разлада в среде учителей нравственности. Наша материальная культура, наша повседневная жизнь никогда не будут удовлетворять нас, и всегда будут нести в себе определённую угрозу, пока за ними не стоит одно стремление, один идеал. Цели, венца наших трудов, можно достичь, лишь объединив усилия всех, именно по этой причине никогда нельзя забывать о единстве.

После завершения работы собора Константин пригласил епископов в Никомедию, отпраздновать двадцатилетие своего правления. За шикарно накрытыми императорскими столами сидело множество епископов. Константин выступил с приветственным словом:

— Друзья, — громко произнёс император, подняв серебряный кубок с вином, — я не буду утомлять вас долгими речами, но вот, что я хотел бы вам сказать, двадцать лет назад, после кончины моего отца августа Констанция Хлора я взошёл на престол в провинциях Британия и Галлия. Отец завещал мне, не только престол, но и бережное отношение к христианам. Все эти двадцать лет я старался выполнять наказ отца и всячески помогать христианам в их правильной вере. И сегодня рад, что рядом со мной собрались те, кто правильно прославляет эту веру! За вас, православные!

Слова императора были встречены бурными возгласами. Лица патриархов просветлели, на глазах у некоторых появились слёзы. С ответным словом выступил председательствующий на соборе епископ Антиохийский.

— Православные, теперь, после низложения людей нечестивых, лучи солнца не озаряют уже тиранического владычества, все части Римской империи соединились воедино, все народы Востока слились с другой половиной государства, и целое украсилось единовластием, и все начало жить под владычеством монархии. А славный во всяком роде благочестия василевс — победитель, ибо за победы, дарованные ему над всеми врагами и противниками, получил он это титулование, принял Восток и, как было в древности, соединил в себе власть над всей Римской империей. Он первый проповедует всем монархию Бога, и сам царствует над римлянами и держит в узде все живое, направляя его на единственно правильный путь! За здоровье православного императора Флавия Валерия Аврелия Константина!

Раздались одобрительные возгласы и поднялись кубки. Константин пошёл между столами, чтобы приветствовать каждого патриарха. Очевидно, все епископы запомнили навсегда эти удивительные события. Все надеялись обменяться тостами с Константином. Если бы мученики знали что-нибудь о происходящем в мире, оставившем у большинства из них только неприятные воспоминания, они, конечно, решили бы, что погибли не зря. В Никее можно было смущаться противоречиями, но в Никомедии царила истинная гармония. Все посетители банкета получили чудесные подарки, различавшиеся в зависимости от сана и достоинства гостя. Это был великий день!

Состояние эйфории от достигнутых успехов не поглотило Константина. Его сущность не терпела праздности, поэтому буквально на следующий день после того, как разъехались гости, он сел разбирать бумаги. Константин решил, наконец, вплотную заняться реформированием судебной системы Римской империи, о чём собственно они договаривались с квестором Клавдием Валерием. Константин стал просматривать законопроекты, присланные к нему на утверждение и читать квесторские комментарии к ним.

Римская правовая система была искусственно усложнена и не столько в целях детализации самого права, сколько в целях наживы юристов, паразитирующих на незнании правового процесса другими гражданами. Имелась дурная практика оплаты каждого шага со стороны истца в суде, позволяющую обращаться в суд только состоятельным людям. Например, истец должен был платить за правильно составленный иск, что умели делать только юристы, а так же всякий раз за своевременную информацию о времени заседания суда. Константин подписал закон, согласно которому римский судебный процесс отныне становился бесплатным, поскольку судьи получали зарплату от государства, но допускалось пользоваться услугами частных адвокатов. Таким образом, Константин сделал суд доступным несостоятельным людям.

Так же, в судебном процессе имелось много излишних формальностей, превращающих его в несмешной театр. Нарушение любой из этих формальностей, даже самой малой, влекло за собой остановку всего судебного дела, чем заинтересованные стороны вполне могли пользоваться. При этом речь шла не только о различных бумажных формальностях, но и об определённой пантомиме, которую должны были разыгрывать обе стороны судебного процесса. Например: отпущение сына или раба предполагало дать им лёгкий шлепок по щеке; разведённая жена отдавала мужу связку ключей от дома, получивший завещание должен был плясать от радости и много других действий больше похожих на клоунаду. Константин подписал закон, отменяющий все эти ненужные глупости, которые были призваны удостоверить суд в реальной, а не подставной, заинтересованности участников судебного процесса, а в итоге делали его ещё более лицемерным.

Константин отложил в сторону бумаги и вышел на террасу подышать свежим воздухом. Стоя тёплый летний день. Из парка слышался птичий гомон, под ярким солнцем синело море, мир был прекрасен. Он улыбнулся, увидев двух женщин, возможно служанок, шедших по тропинке возле дворца. Константин восхищался красотой женщин, но не более того. Возможно всё дело в воспитании, во всяком случае, у него никогда не возникало желания иметь какие-либо связи на стороне.

Вернувшись в кабинет, Константин стал просматривать серию законов об укреплении института семьи, как фундаментальной опоры государственности. Сейчас это становилось особенно актуально с точки зрения христианства. Дело в том, что понимание ценности семьи в языческом Риме, принципиально отличалось от христианского и уже не вписывалось в развивающуюся систему римского права. В языческих традициях семья — это в первую очередь функциональное звено в выживании и обогащении знатного рода или определённой народности. Исходя из такого понимания семьи, все её члены должны быть, прежде всего физически здоровы, выносливы и способны к накоплению материальных ценностей и воспроизводству рода. Поэтому, физически слабые члены семьи были позором рода и часто сживались со свету, поскольку никакого смысла в их существовании, с этой точки зрения, не было. Мужчины же в семье, особенно глава семьи, поскольку речь идёт о патриархальной римской культуре, могли заводить детей на стороне и удовлетворять свою похоть с помощью проституток. Константин опять отложил в сторону и задумался.

Объяснить ценность моногамной семьи, где каждый человек остаётся личностью, а не средством для воспроизведения какого-то рода или народности, в этой языческой логике практически невозможно. Язычник может интуитивно понимать, что полигамия, проституция или убийство слабых детей — это нехорошо, но он не может объяснить, почему это нехорошо. Все лучшее, что было в античной культуре, являлось проявлением христианской интуиции ценности человеческой личности и её связи с Богом-Личностью, но ни одна религиозно-философская система античности не могла объяснить эту интуицию. Поэтому античный человек жил в двойной морали языческих стихий и римского права и не имел концептуальных оснований выйти из этой двойственности. Поэтому до сих пор в Римской империи, как в древней Спарте, нередко встречался обычай убивать или бросать в одиночестве новорождённых детей, которых по тем или иным причинам родители не считали нужным содержать и растить. Константин подписал представленный законопроект и добавил специальный строгий указ о запрете убийства новорождённых детей, а также, что очень важно, об определённой помощи родителям, у которых появился слаборазвитый ребёнок. И тут Константин вспомнил о племени свевов, которое старанием Марка Флавия уже стало королевством, ведь у них ничего подобного не было. Значит, не все язычники одинаковы? Или всё же это племя какое-то особенное? Он не смог ответить самому себе на эти вопросы. Поразмышляв ещё немного на эту тему, Константин отправился спать.

На следующий день император вновь принялся просматривать присланные законопроекты и читать комментарии Клавдия Валерия. Ещё одной проблемой языческого общества была так называемая «сакральная проституция», практиковавшаяся в разных культах. В некоторых из них участвовать в ритуальном соитии со жрецом или его богом должны были не просто специально отобранные девушки, а все, кто принадлежал к этому культу на данный момент. Константин подписал указ о запрещении государственным служащим и членам их семей участвовать в подобных действах. Далее Константин приступил к рассмотрению законопроектов о запрете конкубината, то есть законного сожительства с несколькими женщинами. Этот запрет задевал, прежде всего, сенаторов и богатых патрициев, которые с удовольствием практиковали многожёнство. Соответственно рядом с ним был закон, в котором перечислялись конкретные основания для расторжения брака, где на первом месте стояло прелюбодеяние…

Всё лето император провёл в Никомедии, в основном занимаясь законотворческой деятельностью. В начале осени Константин получил письмо от матери. Она писала, о том, как трудно идут поиски, но благодаря его письму Патриарху Иерусалимскому Макарию, в её распоряжении теперь были письменные евангельские источники, с точным описанием не только событий в жизни Христа, но и мест, в которых они происходили. Например, гора Голгофа, на которой распяли Христа, была известна любому жителю Иерусалима. Но город неоднократно разрушался и перестраивался. Во времена страстей Христовых Голгофа находилась снаружи городских стен Иерусалима, а сейчас оказалась внутри них. Она уже повелела уничтожить все языческие капища и идольские статуи, наполнявшие Иерусалим, чтобы они не мешали поискам. Одновременно с этим велись расспросы, как христиан, так и иудеев о месте нахождения Гроба Господня. Наконец Колояр нашёл старого еврея по имени Иуда, который сообщил, что это место находится там, где стоит храм Венеры. В настоящее время по её приказу это капище сейчас разрушают и после этого начнутся раскопки.

Прочитав письмо, Константин сразу написал ответ, в котором сообщил, что ранее собирался навестить её в Палестине, совершая поездку по восточным провинциям, но решил не мешать ей своим присутствием. Он не сомневается, что Гроб Господень будет ею найден и пусть все лавры этого достанутся только ей — августе Римской империи. Сам же он скоро направится в Медиолан, а за тем в Рим, с тем, чтобы отметить там двадцатилетие своего восшествия на престол.

Глава XII

В конце октября Константин со своей свитой покинул Никомедию и направился в восточные провинции. Он знакомился с администрацией, по возможности решал проблемы связанные с правлением Лициния, выделял средства на восстановление христианских церквей, инспектировал пограничные легионы. Народ радостно приветствовал своего императора, который заступился за христиан, привнёс в их жизнь закон и порядок, за исключением, пожалуй, только служителей языческих храмов, с которыми у Константина теперь была взаимная прохлада. До конца года он посетил Сирию, Киликию, Каппадокию, Малую Азию, Галатию, Памфилию и направился в Византий, где его должен был ждать Луций Секст, который остался за Колояра. Константин решил на своём пути в Рим, рассмотреть все жалобы и письма, поступившие на его имя из всех провинций расположенных на его пути. Через два дня он прибыл в Византий, Луций Секст уже был там. Обсудив с ним свой маршрут, Константин решил осмотреть места недавних сражений. Император глядя на город с самой высокой его точки, обратил внимание, что жители города успели практически полностью восстановить все разрушения, вызванные его осадой. Далее взгляд Константина обратился на его окрестности, что вызвало у него новые размышления. Византии стоял в центре, там, где великий сухопутный путь из Европы в Азию пересекался с великим морским путём между Эвксинским Понтом и Mare Nostrum. Он контролировал оба этих важнейших пути и не давал возможности завоевателям проникнуть из одной части империи в другую. Византий располагался в удобной близости от границ, проходивших по Дунаю и Евфрату. Его не составляло большого труда укрепить. Наконец, гавань Византия была превосходна. Константин усмехнулся, жаль, что название Анимамис уже существует, но здесь ему нужен не лебедь, а орёл, римский орёл! С этими мыслями Константин отправился дальше.

Проехав Фракию, Нижнюю Мезию, Дакию, Верхнюю Мезию Константин повернул на юг в Македонию. Его путь лежал в Фессалоники к своей сводной сестре Констанции. Он нашёл её в трауре по погибшему мужу. Нет, сестра его ни в чём не обвиняла, но Константин всё же счёл необходимым показать ей письмо, написанное Лицинием одному из вождей готов. Прочитав письмо Констанция тихо произнесла:

— Да, это письмо написал мой муж, его стиль.

— Я ведь надеялся, что он успокоится, но всё произошло, так как произошло!

— Что будет с моим сыном, ведь мой муж произвёл его в цезари?

Константин посмотрел на сестру, он понимал, что она имеет в виду. В практике борьбы за власть в Римской империи победитель почти всегда уничтожал детей побеждённого соперника, как возможных претендентов на власть. Он остановился возле сестры и, глядя ей в глаза, ответил:

— Имя твоего мужа предано забвению, все его законы и указы аннулированы, твой сын больше не цезарь, ты будешь получать хорошую пенсию, вы не будете в чём-либо нуждаться, и ты сможешь дать мальчику хорошее образование!

— Я благодарю тебя Константин, — улыбнулась Констанция, — но у меня есть ещё один вопрос.

— Спрашивай! — улыбнулся император.

— Такой конец моего мужа был предрешён тобой с самого начала?

В этот раз Константин ответил почти сразу:

— Я уже отвечал на подобный вопрос своей матери, нет ничего подобного я не планировал во время вашей свадьбы и даже после первой войны. Мы с Лицинием могли бы мирно сосуществовать в границах западной и восточной части Римской империи, если бы он не нарушил условия Медиоланского эдикта и не возобновил гонения на христиан!

— Да, это была его ошибка, — всхлипнула Констанция.

— Это была не ошибка, это было его убеждение!

Константин подошёл и обнял сестру:

— Чем ты будешь заниматься?

— Буду молиться Богу, — продолжала всхлипывать Констанция на плече у брата…

Утешив сестру, Константин продолжил свой путь, двигаясь на северо-запад в Далмацию. В Салонах, столице этой провинции император задержался почти на месяц, разбираясь с письмами и жалобами жителей. Если на ранее поданые жалобы у него было решение квестора Клавдия Валерия, то на жалобы, которые подавались сейчас, ему приходилось принимать решения самостоятельно. Император почти всегда становился на сторону простых граждан, защищая их от произвола чиновников, в результате многие из них потеряли свои должности, а их дела были переданы в суд. Масштаб коррупции среди провинциальных чиновников поразил Константина и тогда император вспомнил о проекте закона предложенного Луцием Секстом. Вызвав его к себе для консультации, он с удивлением узнал, что заместитель Колояра продолжил разработку своего законопроекта. В частности он предлагал установить для провинциальных чиновников государственный патент, который выдавался бы на один год и мог быть продлён, или отобран. Так же он предлагал установить ограничения в количестве высших чиновников, например — светлейших не более ста официалов во всей империи. Найдя все эти предложения весьма полезными, Константин сразу написал письмо Клавдию Валерию приказав ему внимательно рассмотреть все предложения Луция Секста и подготовить закон о полной конфискации имущества у чиновников признанных по суду виновными в мздоимстве. Своим указом Константин отстранил от должности прокуратора провинции, который допустил такой разгул мздоимства, временно передав все его полномочия военному магистрату.

По пути в Нижнюю Паннонию Константин получил письмо от матери. В нём она торжественно сообщала об обретении Животворящего Креста. Далее она сообщала, что после разрушения храма Венеры помолились и начали копать землю. Голгофа была раскопана почти до основания, когда была обнаружена пещера, в которой нашли три креста. В определении Истинного Креста ей оказал помощь иерусалимский епископ Макарий. Он разрешил недоумение верою, то есть просил у Бога знамение и получил его. Это знамение состояло в следующем. Все три креста епископ поднёс к очень больной женщине, которая находилась уже при смерти, веруя, что коснувшись креста драгоценного, эта больная выздоровеет. Надежда не обманула его. Когда к ней подносили два обычных креста, женщина оставалась больной, но когда был поднесён третий крест, умирающая тот же час укрепилась и возвратилась к совершенному здравию. Тогда она, Елена, в честь обретения Животворящего Креста приказала освободить все места, связанные с земной жизнью Господа и Его Пречистой Матери, от всяких следов язычества, повелела воздвигнуть в этих памятных местах христианские церкви. Далее Елена сообщала, что отдала Животворящий Крест на хранение Патриарху Макарию, часть же Креста и три гвоздя взяла с собой для вручения императору. Она раздала в Иерусалиме щедрую милостыню и устроила трапезы для бедных, во время которых сама прислуживала. Теперь же она просит его повеления соорудить храм над пещерой Гроба Господня и после начала строительства этого храма намерена вернуться Медиолан. Константин тот час написал и отправил своё повеление о начале строительства храма, а так же письмом поблагодарил Елену и попросил вернуться в Медиолан не ожидая начала строительства храма.

Прибыв в Нижнюю Паннонию Константин первым делом направился в расположение Первого Иллирийского легиона в Мурсе. Приняв доклад от легата легиона Сервия Публия Квинта, император произнёс:

— Вы двадцать лет добросовестно и успешно командовали легионом и вправе уйти в почётную отставку, но обстоятельства складываются так, что ваш опыт и талант руководителя необходим Римской империи, я назначаю вас прокуратором Далмации!

— Мой император, я полон сил и желания служить Римскому народу и далее! — ответил седой легат.

— Хорошо, — улыбнулся Константин, — в курс дела вас введёт Луций Секст, — и немного подумав, спросил, — а как дела у Марка Флавия?

— Судя по всему у него всё в порядке его королевство процветает.

— Надо будет заглянуть к нему в Анимамис, — задумчиво произнёс император.

— Марк молодец, у него многому можно поучиться в вопросах управления провинцией, — так же задумчиво сказал седой ветеран.

— Свевия не римская провинция, это совершенно другое государство!

— Да, но внешне, уже ничем не отличается от Паннонии или Галлии.

— Ладно, давайте займёмся делами, — подытожил разговор император, — уже завтра вам следует убыть к новому месту службы!

— Кому мне сдать легион?

— Сдайте дела своему заместителю, а дальше посмотрим, — ответил император, кивком головы отпуская нового прокуратора Далмации.

Через несколько дней Константин получил письмо из Медиолана, после которого он забыл о своём желании побывать в королевстве Марка Флавия. Квестор священного дворца Клавдий Валерий прислал ему жалобы, поданные на цезаря Флавия Юлия Криспа. Константин внимательно изучил эти жалобы, отметив для себя, что Клавдий Валерий, видимо вначале придерживал их, но когда жалоб стало много, всё же переслал ему. Константин отложил в сторону бумаги и задумался. Вся Римская империя была в его власти. Для удобства управления она была поделена на четыре части, каждая из которых называлась префектурой. Префектура Востока включала все области империи от южной границы Египта до реки Фазиса и от фракийских гор до границ Персии. Паннония, Дакия, Македония и Греция составляли иллирийскую префектуру. Италия, альпийские земли до Дуная, Сицилия, другие острова западной части Средиземного моря и африканские области от ливийской Кирены до Геркулесовых столбов (Гибралтара) образовали италийскую префектуру. Западные страны от Пиктской стены или Адрианова вала в Британии до южного берега Испании, включая Галлию, составляли галльскую префектуру. Префектуры делились на диоцезы, их было в империи четырнадцать, диоцезы делились на провинции, число провинций было сто восемьнадцать. Диоцезами правили помощники префектов, викарии, провинциями — прокураторы и проконсулы. Рим имел особого префекта, называвшегося городским. Крисп являлся префектом галльской префектуры. Префект, под началом которого находилось целое войско крупных и мелких администраторов, был наместником императора, заведовал всеми частями гражданского управления и судопроизводства, финансовым управлением, полицией, промышленностью, почтою, путями сообщения, чеканкой монеты и вообще наблюдал за исполнением законов. Возможно в действиях Криспа есть какое-то рациональное зерно, но в любом случае, он должен был сначала посоветоваться со мной. Мальчишка, подумал Константин и решил пока ничего не предпринимать. Он продолжил свой путь по римским провинциям. Однако в Аквинкуме Константин получил письмо от духовного наставника Криспа епископа Лактанция, который сообщал, что с некоторого времени его сын, цезарь Крисп стал на позицию того, чтобы христианская церковь была отделена от государства точно так же, как и язычество. Константин немедленно отправил письмо Криспу в Арелат, приказав ему сдать дела префекта своему заместителю и ждать его приезда в Медиолане.

Письмо Лактанция повергло Константина в тяжёлые размышления. Он всегда стремился к тому, чтобы его друзья или соратники разделяли его политические и религиозные воззрения, но это был Крисп, его надежда и опора! Возможно, победы вскружили голову молодому цезарю? Ведь все жалобы, судя по датам, направлены после его возвращения с войны против Лициния. Конечно, всё это наложило отпечаток на внутреннее состояние императора, хотя внешне это никак не проявлялось, просто Константин стал ещё суровее. Он продолжил свой объезд провинций и так же кропотливо вникал в жалобы граждан, стараясь по возможности решить их проблемы на месте. Продвигаясь на запад, Константин проследовал через Верхнюю Паннонию, Норик и оказался в предгории Альп римской провинции Реция. Там он получил письмо от своей жены Фаусты. Обычное письмо, в котором она сообщала, что вместе с министром общественных финансов Тиберием Гай Луциусом и членами императорской семьи отправляется в Рим готовиться к торжествам, по случаю двадцатилетия его восшествия на престол, но в самом конце она странно упомянула Криспа, видимо он уже прибыл в Медиолан. Константин ещё раз перечитал её фразу: «Константин, уйми своего сына, он уже мнит себя августом!». Константин знал о непростых отношениях Криспа и его мачехи, но в контексте последних событий эта фраза Фаусты заставила его думать о том, что что-то пошло не так, как бы ему хотелось, как он планировал. Поэтому сразу, как только закончился его визит в Рецию, император немедленно направился через Альпы в Медиолан.

Летнее солнце, прекрасные альпийские виды, открывающиеся на перевалах, немного успокоили Константина, а чистый горный воздух наполнил императора новыми силами. Во время следования в Медиолан он не мучал себя различными домыслами по поводу поступков Криспа, решив во всём разобраться на месте. В Медиолан Константин прибыл ближе к вечеру. На ступеньках дворца его ожидали члены Консистория, среди которых был и Крисп. Спрыгнув с коня, император довольно прохладно поздоровался со всеми и проследовал в свой кабинет, позвав с собой, только Клавдия Валерия. Жестом он остановил сына, который тоже хотел войти к нему. Сняв с себя амуницию, Константин кивнул Клавдию на стул возле своего стола. Пристально посмотрев на квестора, император сел на своё место.

— Ну, давай рассказывай, что тут у вас происходит, — произнёс Константин, наконец, нарушив столь тягостное молчание.

Клавдий Валерий уже неплохо знал императора. Константин не любил длинных прелюдий и требовал всегда говорить по существу, но в данной ситуации Клавдию было не совсем понятно, о чём конкретно спрашивал император. Поэтому он переспросил:

— Вы спрашиваете в отношении жалоб на Криспа?

— И Криспа тоже, почему сразу не переслали все жалобы на него?

— Но, он всё-таки ваш сын!

— Нет и не может быть в империи человека, которому позволяется безнаказанно нарушать законы!

— Всё началось очень быстро, я хотел разобраться насколько будут системными его действия, чтобы понять их причину, — ответил Клавдий глядя в глаза императору.

— Ну, что разобрался?

— Нет, тут практически каждый день всё меняется!

— Что именно?

— Это всё конечно слухи, но ведь слухи не рождаются без причины.

— О чём эти слухи?

— Что вы, подобно Диоклетиану, в день двадцатилетия своего восшествия на престол передадите всю власть Криспу!

— Полная чушь, я никогда о подобном даже не думал, не то, что бы кому-нибудь говорил!

— Но даже во дворце люди говорят и проводят параллели, — произнёс Клавдий.

— Какие ещё параллели? — слегка раздражённо спросил Константин.

— Почти десять лет назад Крисп стал цезарем, а сейчас…

— Он тоже так думает?

— Не знаю, Крисп молчит, видимо хочет разговаривать только с вами.

Константин встал из-за стола и, прохаживаясь по кабинету, о чём-то думал. Так продолжалось достаточно долго. Затем, остановился напротив Клавдия и, улыбнувшись, спросил:

— Ты поужинаешь со мной?

— Да, конечно, — оторопело ответил Клавдий.

— Отлично, тогда распорядись и предупреди всех, приём я продолжу после ужина!

Клавдий кивнул и отправился выполнять указания императора. Через полчаса слуги накрыли стол на двоих в кабинете Константина. За ужином он рассказывал своему квестору о Никейском соборе. Клавдий смотрел на императора и думал о нём.

Доверчивость Константина всегда граничит с наивностью, настолько он принимал на веру все, что ему говорили. Вероятно, его успех и авторитет во многом зиждились на его способности работать с самыми разными людьми и мириться с их особенностями. Говорят, что по характеру Константин, во многом напоминал своего отца, обладая достаточной терпимостью и умея найти общий язык с самыми разными людьми, тем не менее, он был способен на большую резкость, нежели Констанций. Так уж получается, что, чем больше человек склонен доверять другим, тем острее он переживает предательство. Кто даёт мало, тот и мало ожидает взамен, но тот, кто даёт больше, чем ждут от него, иногда требует взамен больше, чем ему готовы дать. Самое благоразумное — ничего не ожидать от другого, ни преданности, ни правды, ни благодарности, ни благотворительности, ведь все это, как и удача и счастье, приятные неожиданности, на которые мы никогда не должны рассчитывать. Ужин закончился. Клавдий улыбнулся и тихо сказал:

— Он ещё совсем мальчишка!

Константин внимательно посмотрел на Клавдия, затем улыбнувшись, произнёс:

— Хорошо Клавдий, зови его.

В общем, Константин хотел просто послушать мальчишеские оправдания своего сына, пожурить его по отечески и наставить на путь истинный, но всё пошло совсем по-другому. В кабинет вошёл серьёзный молодой мужчина и без всякого мальчишеского задора стал последовательно объяснять свои действия в полной уверенности в своей правоте. Константин внимательно смотрел на сына, слушая его объяснения. Перед ним сидел человек с уже сформировавшимся мировоззрением. Его речь была абсолютно логичной, и эта логика вытекала из его твёрдых внутренних убеждений. Тем временем Крисп закончил излагать свою точку зрения и теперь смотрел на отца.

— Значит, ты полагаешь, что количество чиновников должно определяться в соотношении один чиновник на тысячу жителей?

— Да, один гражданский чиновник на одну тысячу жителей этого вполне достаточно, военных мы в расчёт не берём, у них своя организация, — уверенно ответил Крисп.

— А где ты взял эту цифру?

— У Марка Флавия, на сто двадцать тысяч населения всего сто четыре чиновника! Это только те чиновники, которые получают денежное содержание от государства, остальные работают на общественных началах.

— Свевия совсем молодое государство, Крисп, и у него пока нет таких проблем, как у нас, — усмехнулся Константин.

— Думаю, что Марк Флавий взяв только самое лучшее у Римской империи, избежит этих проблем и в дальнейшем.

— Свевия стало государством, только потому что находится под защитой Рима! — воскликнул Константин.

— А может великому Риму стоит немного поучиться у Свевии, — улыбнулся Крисп.

— Да Свевия, размером всего лишь небольшую римскую провинцию! — негодовал Константин.

— Вся Римская империя состоит из провинций, — опять улыбнулся Крисп.

Константин воспринял эту улыбку сына почти, как издёвку, но быстро успокоившись, спросил:

— Хорошо, я согласен, Марку Флавию благодаря стечению обстоятельств удалось создать небольшое успешное провинциальное государство, которое в определённом смысле может служить для нас примером в плане организации управления своими провинциями, но где взять столько Марков Флавиев?

— Этого я не знаю, — задумчиво произнёс Крисп, — в нынешней организации управления провинциями чиновники привыкли гнуть спину, льстить и лгать, утратили энергию, стали трусами и мздоимцами, их основными чертами стало раболепство перед высшими, наглость относительно низших, и даже твой государственный патент на должность лишь усилит круговую поруку в их среде!

Константину услышал то, чего менее всего ожидал услышать от своего сына, значит он не был его соратником! Или ещё не стал им? Опустив свой взгляд, и играя желваками, некоторое время император молчал, затем спросил:

— Почему ты запретил возврат собственности христианской церкви?

— Потому что я считаю, что религия должна быть, отделена от государства, любая религия, и языческая, и христианская. Возврат собственности это частное дело и должно решаться судом, а не государством, — уверенно ответил Крисп.

— Но это закон, мой закон!

— Значит, это плохой закон!

— Даже цезарь обязан исполнять законы! — произнёс Константин. Затем пристально посмотрев на сына, добавил:

— Завтра утром, я сообщу тебе название провинции, которой ты будешь управлять!

— Но я цезарь, и префект галлийской префектуры! — воскликнул удивлённый Крисп.

— Цезарем ты остаёшься, а префектом вместо тебя будет другой цезарь! — твёрдо, глядя в глаза сыну произнёс император.

— Мой брат Константин?

— Да!

— Ты хочешь, того, кто обеспечил тебе победу под Византием отправить в ссылку, а вместо меня назначить префектом малолетку?

— Он такой же цезарь, как и ты!

— Хорошо, мне можно идти, я не хочу больше с тобой разговаривать! — с вызовом произнёс Крисп.

Константин кивнул головой, и сын вышел из его кабинета. Ночью Константин почти не спал. Всё происходящее вызвало у него ощущение, что весь мир закачался, его мир, мир который он создавал с таким напряжением всех своих сил! Причём произошло это внезапно, во всяком случае, для него! Немного дав волю своим чувствам, Константин всё же вернулся к объективному восприятию действительности. Возможно, он чего-то не знает или не понимает, поэтому для принятия окончательного решения ему была необходима дополнительная информация. Немного успокоившись, Константин уснул. Ему приснился отец. Август Констанций Хлор явился на фоне водопада и что-то говорил сыну, но Константин никак не мог понять слова отца. Через мгновение отец исчез. Константин открыл глаза. Было раннее утро. Светило солнце. Слышалось разноголосье птиц. Умывшись, Константин вызвал к себе Луция Секста и Клавдия Валерия. Из доклада Луция Секста следовало, что в последнее время у римской элиты резко ухудшилось отношение ко всем действиям императора. В обществе упорно муссируются слухи, о том что Константин, подобно Диоклетиану откажется от власти в пользу своего сына. Клавдий Валерий предположил, что причина всё же кроется в законотворческой деятельности императора, ведь многим патрициям не по душе законы о возврате собственности христианской церкви, а так же законы в области семейного права, но создавалось впечатление, что за этими слухами кто-то стоит. Император внимательно выслушал своих помощников, затем дал указание Клавдию Валерию подготовить указ о назначении префектом галльской префектуры своего сына Константина. Клавдий посмотрел на императора и понял, что это решение обсуждению не подлежит. Кивком головы император отпустил своего квестора. Когда квестор вышел Константин тяжело посмотрел на Луция Секста и произнёс:

— Цезаря Криспа я пока отправляю в Истрию, там у меня есть небольшое имение, вам надлежит обеспечить ему надёжную охрану во время следования и в месте его нахождения!

Луций Секст, получая приказы, никогда особо не размышлял над их подоплёкой, а просто добросовестно исполнял свой долг, поэтому кивнул и спросил:

— Он ждёт за дверью, позвать его?

— Да, зови, — вздохнув, ответил Константин.

В глубине души Константин почувствовал некоторое беспокойство от надвигающихся событий, которые не входили в его планы. Именно поэтому он решил отправить Криспа на другой берег Адриатического моря с тем, чтобы после того, как всё успокоится, поговорить с ним по душам. В кабинет вошёл Крисп, всем своим видом показывая, что он по-прежнему уверен в своей правоте. И если у Константина ещё была самая малая надежда, что сын сейчас раскается, то теперь и она улетучилась.

— Ты сейчас же убываешь в Истрию и будешь там ждать моего окончательного решения, — внимательно глядя в глаза сыну тихо, но твёрдо произнёс Константин.

— Это арест? — спросил Крисп, явно не ожидая такого поворота событий.

— Это время для размышлений, — сухо произнёс император.

— Я понял, — ответил сын, играя желваками.

— Что там произошло между тобой и Фаустой?

— Я больше не хочу отвечать на твои вопросы, — ответил Крисп, кивнул и демонстративно направился к двери.

Константин пристально посмотрел ему вслед и, вздохнув, принялся просматривать почту. Через два дня Константин вместе с членами Консистория отправился в Рим.

Предварительно, по совету Клавдия Валерия, он направил в Сенат письмо, в котором предлагал представить ему список людей, пострадавших во время правления Максенция и Лициния, и пообещал сделать всё возможное, чтобы возместить причинённый этим гражданам ущерб. Продвигаясь по Италии с эскортом, Константин встретил весьма радушное к себе отношение со стороны жителей городов и сельских поселений. Люди выходили к дороге и радостными возгласами и аплодисментами приветствовали своего императора. Константин видел их искреннюю радость и отвечал им улыбками и поднятой правой рукой. Италия была прекрасна. Возделанные поля, хорошие дороги, в каждом городе действующие церкви. Эта идиллия немного успокоила Константина. Перед въездом в Рим император решил сделать более продолжительный отдых в небольшом городке Перуджа расположенном на гряде холмов Умбрии. Стоя на балконе, Константин лицезрел долину Тибра в лучах заходящего солнца и размышлял о превратностях судьбы. За двадцать прошедших лет с тех пор, как он сбежал из Никомедии к своему отцу, он сокрушил всех своих врагов и стал единоличным правителем всей Римской империи, но в его душе не было всепоглощающего торжества, которое, казалось бы, должно было непременно появиться в столь значимый момент его жизни. Видимо, где-то там, внутри себя он понимал, что пройдено всего лишь половина пути, ему предстояла строить новую империю, а воевать и разрушать всегда легче, чем строить. С этими мыслями Константин отправился спать. Ему опять приснился отец, только теперь он был на фоне звёздного неба. Констанций Хлор ничего не говорил, только смотрел на него… Сны, наши сны, никто толком не знает, откуда они берутся и зачем к нам приходят. Они бывают разными, цветными, чёрно-белыми, приятными или кошмарными, но они, несомненно, случаются в нашей жизни не зря.

Константин проснулся в хорошем расположении духа. Он был необычайно бодр, полон жизненных сил и как двадцать лет назад был готов воевать с целым миром. В середине июля Константин вместе с членами Консистория въехали в Рим, но это был уже те тот Рим, который радостно приветствовал своего освободителя. Почти пятнадцать лет свободы от безумств Максенция вернули римлянам уверенность в себе. Императора не встречала толпа ликующих горожан, они довольно безразлично наблюдали за проездом императора со своим эскортом, и только добрые христиане приветствовали его редкими и негромкими аплодисментами. Константин обдумывал сложившуюся картину. Видимо римляне не очень любили своего императора. Возможно на него, они перенесли свою нелюбовь к Диоклетиану, тогда ему не следовало ожидать другого отношения к себе, раз он предпочёл видеть столицами Медиолан и Никомедию. К тому же он отверг старых римских божеств и древние обряды — все те вековые традиции, которые пережили падение Тарквиния, триумф Августа, нашествие галлов, отступление Ганнибала и восшествие на престол Марка Аврелия. Рим, погруженный в сон об античности, не любил людей, которые жили исключительно настоящим. В центре Рима в это время проходило знаменитое шествие «от Кастора на Форуме до Марса за стенами», Константин отказался лично принимать участие в этом мероприятии, поскольку в состав ритуала входило жертвоприношение. Его решение оскорбило шествующих римлян и воинов в их рядах. Они демонстративно стали насмехаться над императором и его охраной, одетых в шёлковые туники и сидящих на азиатских лошадях. На что воины Константина рассмеялись, напомнив этим воинам-любителям, что те имеют дело с настоящими профессионалами, которые могут это сейчас же доказать. «Любители» были в ярости — несмотря на то, что они первыми нанесли оскорбление прибывшим. Константин приказал не отвечать на насмешки и проследовал во дворец Августа на Палатине. На ступеньках дворца его встречала Фауста и члены его многочисленной семьи. Спрыгнув с лошади, Константин быстро со всеми поздоровался и проследовал в свой кабинет. Было понятно, что император был зол, поэтому никто, включая и его жену, не решился последовать за ним. Через некоторое время Константин вызвал к себе министра общественных финансов Тиберия Гай Луциуса. Император отменил все запланированные торжественные мероприятия, а заготовленные для угощения продукты приказал отдать в церкви и беднякам. Всё празднование ограничилось торжественным ужином для членов семьи и членов Консистория, так же он разрешил Тиберию после исполнения его распоряжений убыть в Медиолан. Возможно, если бы Константин в этот момент был более внимателен, то заметил бы, что с его министром общественных финансов, явно что-то происходит, но император был занят своими мыслями.

Вечером за столом собралась вся большая семья императора — его сводные братья и сёстры, за исключением Констанции, Фауста с детьми, кроме сына Константина, который уже убыл в Арелат принимать дела префекта галльской префектуры и члены Консистория со своими жёнами. Так же на ужине присутствовал епископ Сильвестр и приехавший на переговоры восстановленный в своих правах Евсевий Кесарийский. Константин был подчёркнуто весел, много шутил, рассказывал смешные истории и его старания увенчались успехом. Через небольшой промежуток времени за столом воцарилась тёплая семейная обстановка. За ужином, глядя на близких ему людей Константин пытался понять — были ли среди них его скрытые враги, те, кто мог организовать против него заговор. В том, что он сейчас имеет дело именно с этим явление римской действительности, Константин уже не сомневался! Однако он не видел в глазах своих гостей какой-либо неприязни. Когда один из тостующих пожелал ему долгих лет жизни и успешного правления, Константин, как бы вскользь заметил, что намерен и дальше оставаться единственным императором. Однако ни у кого из присутствующих это не вызвало негативной реакции, правда за столом отсутствовали некоторые члены семьи и правительства, но их Константин уже в расчёт не брал. Через некоторое время, сославшись на усталость и попросив гостей продолжить ужин без него, император откланялся и прошёл к себе в кабинет. Там он решил почитать Платона, которому в последнее время отдавал предпочтение среди других мыслителей. Философские размышления над прочитанным, приводили его душу в спокойствие. Сегодня произошло то же самое, и Константин вскоре уснул.

Следующее утро у императора началось как обычно с простой физической зарядки и лёгкого завтрака. Затем он начал работать с документами, которых ему, как всегда, добросовестно и в большом количестве предоставил квестор Клавдий Валерий. Через некоторое время Константин, чтобы размять затёкшее тело вышел на балкон. Было раннее солнечное утро. Птичий гомон вокруг действовал умиротворяюще. Император оглядывал с высоты холма Палатин, стоящие рядом дворцы Тиберия и Флавия, Капитолий, величественный Рим, им можно было любоваться бесконечно, но вот жить в нём, жить в нём императору почему-то не хотелось, во всяком случае, его душа сюда не стремилась. Вспомнив о Сенате, Константин вернулся к своему столу и вызвал к себе квестора.

— Доброе утро мой император, — поздоровался вошедший Клавдий.

— Да, день сегодня будет хороший, — улыбнулся Константин, — не разбудил, проходи.

— Я уже давно на ногах, — ответил квестор, садясь к столу.

— Клавдий, Сенат предоставил списки, о которых я просил?

— Нет, никаких бумаг из Сената не поступало.

— Странно, такое ощущение, что Сенат пытается меня игнорировать, — размышлял вслух Константин.

— У них ещё есть время, — усмехнулся Клавдий.

— Да, ты прав, у них есть ещё время, — опять задумчиво произнёс император, — только для чего?

— Я не думаю, что Сенат что-либо замышляет против вас! — уверенно произнёс Клавдий.

— И мне не хотелось бы так думать, — улыбнулся Константин, — ладно, давай посмотрим законы, которые ты мне прислал.

Прошло буквально несколько минут, и в кабинет стремительно вошла Фауста:

— Доброе утро, Константин мне надо с тобой поговорить!

— Дорогая, а до обеда потерпеть нельзя? — улыбнулся император.

— Нет, это дело не терпит отлагательства!

— Хорошо, — кивнул Константин, — Клавдий я тебя позову.

Когда квестор вышел, императрица села к столу и, опустив глаза, теребя пальцы, молчала.

— Ну, я тебя слушаю, что случилось? — спросил Константин.

— Мне приснился очень плохой сон, — всхлипнула Фауста.

— Ну, ну! — Константин встал и, подойдя к жене, обнял её за плечи.

— Мне приснился мой отец! — продолжала всхлипывать Фауста на груди у мужа.

— С чего это вдруг? — тихо спросил Константин.

— Мне приснилась та ужасная ночь, когда он убил евнуха вместо тебя в моей спальне.

— Ну, ну, дорогая, это было так давно, — со вздохом произнёс император.

— Я боюсь, столько крови, я боюсь Константин, — продолжала всхлипывать Фауста.

— Ничего не бойся, дорогая, всё уже в прошлом!

— Я хотела тебе ещё вчера рассказать, но не решилась, это всё так гадко, — всхлипнула Фауста.

— Что ты хотела рассказать?

— Что ты намерен делать с Криспом?

— Ничего, посидит в Истрии и поедет в Византий, там тоже много работы, — усмехнулся Константин, — а почему ты спрашиваешь о нём?

— Крисп, что-то замышляет против тебя, — тихо сказала Фауста.

— С чего ты взяла, ну ка рассказывай! — Константин тряхнул жену и стал внимательно смотреть на неё

— Хорошо, сейчас я тебе всё расскажу, дай мне воды, — попросила жена, садясь на диван.

Константин налил воды, подал его жене и сел рядом, ожидая её рассказа. Через несколько мгновений, успокоившись Фауста начала свой рассказ:

— Помнишь моё письмо, которое я отправила тебе в Рецию?

— Да, ты написала там, чтобы я унял своего сына, который уже мнит себя августом, так кажется.

— Да, именно так!

— Ну и что это значит?

— Когда он приехал в Медиолан к нему стали часто наведываться сенаторы из Рима.

— Из Рима говоришь, — Константин внимательно посмотрел на жену, — ну и что произошло дальше?

— В один из таких дней, когда к нему приезжали сенаторы, он попросил меня зайти к нему. Я пришла, у него в кабинете я увидела двух сенаторов, но они сразу ушли, — Фауста замолчала и стала всхлипывать.

— Что было дальше, говори! — жёстко произнёс Константин.

— Он сказал мне, что очень скоро станет августом! Что ты сам отдашь ему свой пурпур, потому что ты уже слишком стар, чтобы быть императором! — тихо произнесла Фауста, глядя в глаза мужу.

Константин резко встал. Его руки сжались в кулаки, на лице заиграли желваки. Он прохаживался по кабинету, затем остановившись напротив Фаусты спросил:

— Это всё?

— Нет, он предложил мне стать его императрицей!

— Зачем, у него есть жена!

— Я тоже напомнила ему об этом, но Крисп сказал, что с моей помощью он получит поддержку патрициев и сенаторов! — сделав небольшую паузу Фауста глядя в глаза мужу громко произнесла, — Константин, твой сын попытался овладеть мной прямо там, в кабинете, но я вырвалась и убежала!

Фауста увидела, как на лице Константина выступили пятна. Он плотно сжал губы, взгляд его стал колючим и пронизывающим. Так продолжалось несколько мгновений, затем император отошёл к своему столу, сев за него он взял дощечку со стилусом и спросил:

— Как звали тех сенаторов?

Фауста назвала сенаторов и в свою очередь спросила:

— Что теперь будет, Константин?

— Ты можешь идти, мне надо во всём разобраться!

Мозг Константина всегда работал очень быстро. У него не было оснований не доверять своей жене, ведь именно она раскрыла заговор своего отца Галерия и помогла вывести его на чистую воду. Тем не менее, император вызвал к себе Луция Секста и приказал доставить к нему двух указанных на дощечке сенаторов. Чтобы отвлечься от чёрных мыслей император вновь начал разбирать почту. Константин пообедал в одиночестве в своём кабинете. За окном безразлично ко всему происходящему бушевало лето. Светило солнце, пели птицы, где-то внизу разговаривали люди, всё было, как обычно. Ближе к вечеру в кабинет Константину доставили одного из сенаторов, второй уехал из Рима отдыхать на воды. Сенатор был сильно напуган, поэтому вряд ли мог лгать. Он подтвердил слова Фауста. Сенаторы действительно приезжали к цезарю Криспу с просьбой уровнять в правах христиан и служителей языческих культов, так как в Риме упорно ходили слухи о том, что именно он вскоре будет августом. Сенатор не знал, откуда идут слухи, но те, кто их обсуждал, всегда приводили пример. Через десять лет после своего восшествия на престол Константин назначил цезарем своего сына, значит ещё через десять лет, он, как Диоклетиан сложит с себя полномочия, отдав всю власть молодому цезарю. Эти слухи подкреплялись ещё тем аргументом, что Крисп был родным сыном императора, а не приёмным, как у Диоклетиана. Ведь официального отказа от обустройства империи по принципу тетрархии не было. На вопрос о Фаусте сенатор подтвердил, что жена императора пришла в кабинет Криспа, сенаторы вышли и стояли недалеко от двери. Через некоторое время из кабинета выбежала Фауста, громко крикнув: «Ты никогда не станешь августом!» и на ней была разорвана одежда. Она со слезами пробежала мимо них, больше сенатор ничего не знал. Ему принесли извинения и отпустили. Константин приказал Луцию Сексту прибыть к нему завтра утром.

Для Константина браки между братьями и сёстрами, приёмными детьми и приёмными родителями столь обычные для египетских и других восточных династий, не были чем-то невероятным. Вряд ли он находился в неведении относительно того, как сохранялась благородная кровь в племенах Северной Европы. Сотни раз, сидя у костра где-нибудь на Рейне или на Дунае, он слышал о многих и более невероятных случаях.

Крисп тоже — был опытным воином, проведшим много времени на рейнской границе и был хорошо знаком с жизнью и образом мыслей жителей северо-запада Европы. Не было ничего невероятного в том, что Криспу пришёл в голову такой план. Не было ничего невероятного в том, что Фауста не согласилась на него. Однажды она уже спасла жизнь мужа, предупредив его о заговоре собственного отца, она вполне могла сделать это ещё раз, предупредив его о заговоре собственного сына. Тогда получалось, что Крисп сам распустил все эти слухи и искал себе поддержку среди сенаторов и даже у его жены таким коварным способом. Но каким образом он собирался меня сместить? Хотя теперь это уже не важно! Его собственный сын хотел загубить, то к чему он так долго и трудно шёл. На душе у императора скребли даже не кошки, а африканские львы, но те не менее он смог поспать несколько часов. Ему снились какие-то кошмары, но Константин ничего не запомнил. Он проснулся совершенно разбитый, но как обычно сделал зарядку, позавтракал куском холодного жареного мяса и стаканом чистой родниковой воды. Когда к нему зашёл Луций Секст, Константин отдал свой приказ:

— Цезарь Крисп организовал заговор с целью захвата власти, я приговариваю его к смертной казни!

— Может не стоит торопиться?

— Здесь приказы отдаю я, сделайте это как можно быстрее и без крови!

— Я всё понял мой император, мои люди отправятся в Полу немедленно, — произнёс Луций Секст, — разрешите идти.

— Да, — кивнул Константин, — и пусть позовут ко мне Клавдия Валерия, у нас много работы!

Луций Секст вышел из кабинета, немного постоял, помотал головой и решительно пошёл по коридору.

Чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей Константин с раннего утра до позднего вечера вместе с Клавдием Валерием работал с документами, адаптируя правовую систему Римской империи к новым условиям её существования (всего императором Константином было принято более трёхсот законов дошедших до нашего времени).

Через несколько дней в кабинет Константина вошёл Колояр. Это было несколько неожиданно, но Клавдий Валерий немного виновато доложил, что это он попросил Колояра немного поторопиться. Колояр сообщил, что мать императора приболела, и поэтому осталась в Медиолане. Так же Колояр доложил императору, что министр общественных финансов Тиберий Гай Луциус покончил с собой на своей вилле в Медиолане, но оставил личное письмо Константину и пакет с документами. Константин отпустил своих министров и стал читать письмо, оно было очень коротким:

«Мой император! Я Тиберий Гай Луциус решил добровольно покинуть этот мир, ибо грешен я перед Богом и перед Вами. Я не смог победить в себе греховное, а сенатор Нумерий Тулиус умело воспользовался этим. Он страшный человек! Я собрал о нём все сведения, и Вы сможете в этом сами убедиться. Находясь под его влиянием, я оказал протекцию и ввёл его в круг Вашей жены императрицы Фаусты. Сенатор Нумерий Тулиус виновен во всех бедах, которые сейчас происходят с Вами и Вашей семьёй! Это он распустил слух о Вашем отречении от власти и смог убедить в этом цезаря Криспа. Ещё раз прошу у Вас прощения за своё малодушие!».

Константин внимательно изучал документы представленные покойным министром общественных финансов. Чем больше он их читал, тем ощутимей становилась та пропасть, которая разверзлась перед ним. К своему ужасу Константин стал осознавать, какую ошибку он совершил. Приговор Криспу являлся совершенно несправедливым и абсолютно ненужным убийством невинного человека!

Константин немедленно вызвал к себе Луция Секста и приказал, как можно быстрее отправить сообщение в Полу об отмене своего приговора. Луций Секст бросился исполнять приказ императора. Понимая, что его приговор уже приведён в исполнение, но всё надеясь на чудо, Константин стоял возле окна и размышлял о том, как такое могло произойти с ним. Он излишне доверчив? Да он запретил следить за всеми членами своей семьи и Консистория и если бы не было этого запрета, то Колояр организовав слежку за Тиберием, узнал бы о заговоре! Но как можно жить и что-то делать, не доверяя своим самым близким людям? Как жить? Как жить дальше? Задав себе эти вопросы, Константин понял что ему надо делать сейчас, в этот момент! Император вызвал к себе Колояра и Клавдия Валерия.

Вошедшие к императору члены Консистория увидели человека, который переживая личную трагедию, тем не менее не потерял способность трезво оценивать обстановку и предпринимать вполне логичные действия. О приговоре Криспу Колояр и Клавдий узнали только сейчас, всё делалось в совершенной тайне даже от самых приближённых к императору людей. Император дал им ознакомиться с документами Тиберия, не выходя из его кабинета. В это время вошёл Луций Секст. Агенты, отправленные им в Полу, встретили тех, кто привёл приговор в исполнение. Константин кивнул и приказал Луцию присоединиться к изучению документов. После того, как бумаги были ими прочитаны, император отдал все необходимые приказания и отпустил Колояра и Луция. С Клавдием Валерием он обсудил все финансовые вопросы этого дела. Нумерий пользуясь моментом проворачивал незаконные сделки по всей империи, в результате чего смог сказочно обогатиться. Каким образом он собирался использовать все эти богатства, оставалось неясным. С этим надо было разбираться! Так же, в Сенат были направлены документы для восстановления в должности префекта Рима Гай Цейоний Руфия Волузиана, обвинённого по ложному доносу. Это стало понятно из документов предоставленных Тиберием.

Вечером, оставшись один, Константин стал размышлять о причинах всего произошедшего. Фауста была достойно своего отца. Не зря о Геркулий тогда бросил фразу: «Когда-нибудь она предаст и тебя!». Старый Максимиан Геркулий был эгоистом до мозга костей. Было даже что-то неуловимо обаятельное в наивности и откровенности его самодовольства. Он ни минуты не сомневался, что величайшее достижение вселенной он сам и есть, Максимиан Геркулий, и что для общества нет большей чести, чем иметь его своим правителем, а он уж силой своей мудрости направит это самое общество на правильный путь. Он не мог спокойно существовать в мире, не способном оценить его добродетели. Он считал, что оправданы любые действия, направленные на то, чтобы обеспечить миру все выгоды, связанные с его, Максимиана, самодержавным правлением. Фауста унаследовала все эти его качества. Крисп, благодаря своим успехам на Рейне и при блокаде Византия находился на вершине своей славы. Данные обстоятельства ни у кого не вызывали сомнений, кто будет преемником Константина. Это и стало основным мотивом действий императрицы. Преступница добилась своего — ведь теперь ничто и никто не мог помешать детям Фаусты, занять императорский престол. Если действия Фаусты были понятны Константину, то цели другого фигуранта — Нумерия не лежали на поверхности, но способы его действий вызывали возмущённое отторжение, хотя, судя по всему, они были весьма эффективны. Находя в людях их пороки или насаждая эти пороки, давя на болевые точки Нумерий умело ими манипулировал для достижения своих корыстных целей, но каких? Ведь судя по всему, он сказочно богат! Значит власть! Но каким образом он хотел получить эту власть?

Децим налил вина и спустился в бассейн к Нумерию. Нумерий сидел в воде и улыбался. Он был доволен в эту минуту, потому что рядом с ним был его любовник. Он был доволен сегодня, потому что узнал о казни Криспа. Он был доволен вообще, потому что всё получилось, как он хотел. Децим улыбаясь, подал ему бокал с его любимым красным вином. Они выпили за успех и поцеловались.

— Как же тебе всё-таки удалось совратить императрицу? — спросил Нумерий.

— Не мне, ты же знаешь, что я люблю только тебя, — ответил Децим, обидчиво поджав губы.

— Ладно, ладно, рассказывай, — улыбнулся Нумерий.

— Она очень любила ходить в театр, там она познакомилась с нашей компанией, а мы там говорим на всякие темы. Я заметил, что тема разврата ей не чужда, вот я и подсунул ей этого беглого раба грека Курсора, — Децим громко засмеялся, — а уж он смог своим языком проложить дорожку в её лоно, теперь они облизывают друг друга.

— Да, ты молодец, с твоей помощью Фауста оказалась в моих руках, — произнёс Нумерий, целуя Децима в губы.

— А что теперь с ней будет? — спросил Децим.

— Ничего, просто император Константин узнает от меня о роли Фаусты в судьбе его сына, — усмехнулся Нумерий, — не от Колояра, а от меня!

— И таким образом ты попадёшь в ближайшее окружение императора!

— Ты не только красив, но и умён, — усмехнулся Нумерий.

— Позволь мне немного пошалить, — улыбнулся Децим и погрузился.

Нумерий зажмурился от удовольствия, но внезапно у него над ухом тихо прозвучало: «Сенатор, вам почта!»…

Луций Секст доложил Константину о выполнении задания. Константин, внимательно посмотрев на него, произнёс:

— Я вас не совсем об этом просил.

— Мой император, уж очень удобный случай представился, — немного виновато ответил Луций.

— Ладно, — что сделано, то сделано, — кивнул император, давая понять, что визит Луция на этом закончен.

Константин работал вместе с Клавдием Валерие в своём кабинете. Император решил отменить ранее предлагаемый закон о запрете гладиаторских боёв. Теперь он вместе с квестором обсуждал возможность привлечения к ответственности лиц занимающихся содомией в общественных местах. Было принято решение содомитов по суду отправлять в школы гладиаторов на три года. Практически сразу после квестора в кабинет вошёл Колояр, видимо он ожидал окончания беседы возле двери кабинета.

— Император, мы проследили, она у себя в терме, — не очень громко доложил Колояр.

— Она с ним?

— Да!

— Хорошо, в этот раз я хочу во всём убедиться лично, пошли.

Фауста возлежала на лежаке в терме своего дворца. Она слегка подрагивала всем телом. Этот Курсор, был кудесником. Молодой, мускулистый грек каждый раз погружал её в блаженство, которого она никогда ранее не испытывала. Императрица повернула голову, Курсор обнажённый отдыхал на соседнем лежаке. Фауста знала, что этот неутомимый мужчина через некоторое время опять начнёт терзать её тело. Предчувствуя это, она улыбнулась и сладко потянулась всем телом. Внезапно открылась дверь и Фауста увидела Константина, который смотрел на неё, в его руках был меч.

— Как ты здесь оказался? — воскликнула Фауста, пытаясь судорожно чем-нибудь прикрыться.

— У меня такой же вопрос к тебе, августа Римской империи, как ты оказалась здесь вместе беглым рабом? — громко спросил Константин.

Курсор, видимо очнувшись от дрёмы, вскочил и попытался бежать к другому выходу. Император коротким и сильным взмахом метнул свой меч, который намертво пригвоздил грека к стене. Найдя, наконец, простынь Фауста прикрыла своё обнажённое тело и со страхом смотрела на мужа. Его тяжёлый взгляд внушал ей животный ужас.

— Крисп пытался тебя изнасиловать? — громко спросил Константин.

— Нет, я всё придумала, — тихо ответила Фауста, теперь уже просто трясясь от страха.

— А как же сенаторы?

— Они видели только мою одежду, которую я сама разорвала.

— Кто тебя надоумил так поступить со мной?

— Децим!

Константин пристально посмотрел на свою жену и вышел. Закрыв дверь в терму, император отдал приказ Колояру.

— Закрыть все двери, везде поставь своих людей, котлы топить, дров не жалеть, думаю к утру будет всё кончено!

— Я всё понял мой император, — кивнул Колояр.

Все виновные в смерти его сына Криспа были наказаны, оставался только один главный виновник, это он сам! Период активных действий был завершён, и Константин физически ощутил, что находится на краю бездны. Внезапно им завладела полная апатия. Ему ничего больше не хотелось, в душе образовалась пустота, чёрная непроглядная пустота, которая собиралась его поглотить. Император сидел за столом, опустив голову на руки. Зачем мне всё это, такой ценой? Зачем такой, ценой? Он мучил себя этими вопросами, но ответа не находил. В дверь его кабинета постучали. Константин почти мгновенно взял себя в руки. Слуга сообщил, что к нему прибыл Евсевий Кесарийский. Константин встал и пошёл навстречу епископу. Ему был приятен этот благообразный невысокого роста старец с очень умными и добрыми глазами.

— Вчера у епископа Сильвестра я услышал о том, что якобы во дворце императора что-то происходит, но он сам не решился к вам прийти, может быть я чем-то вам помогу?

Эти слова епископа тронули Константина, тронули настолько, что разрушили выстроенную им же самим толстую непроходимую стену между его душой и внешним миром.

— Вы очень вовремя святой отец, — произнёс император.

Усадив его в удобное кресло и налив в кубок вина, Константин рассказал старцу всё, что с ним произошло в эти дни. Внимательно выслушав его рассказ, Евсевий после некоторого раздумья произнёс:

— Грех твой страшен, сын мой, но мы все грешим перед Господом нашим, молись сын мой, молись, придёт время, ты примешь христианство, и Бог отпустит тебе и этот грех! — с этими словами Евсевий перекрестил Константина и перекрестился сам.

— Спасибо вам святой отец, — произнёс Константин и, склонив голову, поцеловал руку епископу.

— Молись, только начало у этой истории не здесь в Риме и не сейчас! Молись, сын мой, молись! Пойду я с Богом, тебе одному надо побыть, молись!

Евсевий ушёл. Теперь Константин знал у кого он должен просить прощения. Он подошёл к иконе в своём кабинете, встал на колени и до самой ночи шептал молитвы, прося прощения у своей первой жены, матери Криспа, Минервины.

Ночью Константин увидел сон. Минервина, молодая, очень красивая Она стояла в белой короткой тунике среди больших и красивых цветов и улыбалась ему. Константин взмолился: «Прости меня! Я очень устал! Я люблю тебя! Я хочу к тебе! Где ты?». Лицо Минервины вдруг стало суровым. «Ты прогнал меня, чтобы жениться на другой женщине!». Во сне у Константина потекли слёзы из глаз: «Прости меня, прости!». «Я ушла, чтобы не мешать твоему счастью, Я приняла христианство и жила в общине недалеко от дворца, чтобы, хотя бы иногда, тайком видеть Криспа. Фауста выследила меня и подослала убийц, она сначала забрала у меня тебя, затем мою жизнь! Ах да, она забрала себе браслет с изумрудами, твой первый подарок мне!». «Прости, прости меня!» — рыдал во сне Константин. «Но меня ей оказалось мало и она забрала жизнь нашего сына Криспа!». «Я хочу к тебе!» — шептал во сне Константин. Минервина улыбнувшись, раздвинула пространство, и Константин увидел сидящего на краю облака Криспа, который смотрел куда-то вниз. «Он простил тебя и сейчас смотрит с небес на тебя. Ты должен пройти свой путь и доказать, что наши жертвы были не напрасными. Мы любим тебя Константин!». Константин очнулся от стука в дверь. Ещё несколько мгновений он приходил в себя, затем встал и разрешил войти. Это был Колояр.

— Она мертва! — негромко произнёс Колояр, глядя на Константина, он ещё ни разу не видел глаза императора покрасневшими от слёз.

— Похороните её в безымянной могиле, её имя будет предано забвению, — произнёс Константин.

— Хорошо, — кивнул Колояр.

— Да и ещё обыщите её покои, меня интересует браслет с изумрудами!

— Я всё сделаю мой император, — сказал Колояр и вышел.

Константин вышел на балкон. Рассвет только ещё алел, запели первые птахи. Император смотрел, как светлели дворцы, деревья, светлело и у него на душе.

Константин председательствовал на заседании Сената в курии Юлия. Он только что представил префекта Рима Гай Цейоний Руфина Волузиана, который был оболган и отправлен Сенатом в ссылку, но стараниями Константина оправдан и возвращён к исполнению обязанностей. Теперь император слушал выступления сенаторов. Вот они элита римского общества, патриции, которые суммарно владеют большей частью империи, развращённые своим богатством и пороками. Римский сенат был когда-то создан из совета старейшин патрицианских родов. Именно здесь концентрировались политические силы и государственный опыт Рима. В своё время Сенат предварительно рассматривал законопроекты, предлагавшиеся для голосования в комициях, ему принадлежало высшее руководство военными делами, внешней политикой, финансами и государственным имуществом, надзор за религиозными культами, право объявлять чрезвычайное положение. Сенат утверждал законы и результаты выборов, контролировал деятельность магистратов. Таким образом, Сенат фактически осуществлял руководство государством. Но чем богаче становился Рим, чем просторнее становились его владения, тем больше среди сенаторов становилось олигархов. Сенаторы олигархи стали гораздо больше заботиться о своём богатстве, чем о государстве…

Размышления Константина прервал префект Рима, который попросил слова. Константин согласно кивнул Волузиану. Став в центре зала префект громко произнёс:

— Patres conscripti, только что я получил сообщение, — префект поднял вверх свиток, затем стал его читать, — вчера поздно вечером на своей вилле был обнаружен труп сенатора Нумерия Тулиуса!

В зале раздались крики: «От чего он умер?», «Его убили!», «Кто его убил?». Немного подождав, префект продолжил: «Нумерия убил его же любовник, который оставил предсмертную записку и там же покончил с собой!». Префект поднял вверх развёрнутый лист бумаги. После этих слов в зале воцарилась тишина. Выждав минутную паузу, император взял слово и обратился к сенаторам:

— Patres conscripti (отцы, внесённые в список сената) я, император Римской империи официально вам заявляю, в настоящее время и в обозримом будущем единственно возможным способом управления империей является монархия, власть в которой будет передаваться только по принципу престолонаследования! Демократия, власть большинства, о которой тут многие говорили в условиях существования олигархии это пустые слова. Обладая огромными состояниями, олигархи способны для достижения своих корыстных целей купить это большинство, запугать, обмануть, оболгать, путём создания различных партий, под громкими демократическими лозунгами манипулируя сознанием простых людей! Что же касается религии, то уверяю вас, уже ваши потомки примут христианство, но навсегда останутся язычниками, потому что будут продолжать, втайне молится ещё одному богу — золотому тельцу! И последнее, я не удивлюсь, что когда-нибудь вы попытаетесь принять закон, согласно которому свадьбы между сенаторами станут обычным делом!

Никто из сенаторов не смог, что-либо возразить императору, так в полной тишине Константин величественно покинул здание Сената, с тем, чтобы никогда уже в него не возвращаться, как впрочем, и в сам Рим. Во дворце Колояр отдал Константину браслет с изумрудами, который был найден в покоях Фаусты. Император спрятал браслет, на его лице мелькнуло подобие улыбки.

На следующий день Константин вместе с членами Консистория покинул Рим. Мало кто испытывал бы к древнему городу тёплые чувства после таких событий. Город отомстил поборнику перемен. Его планы на будущее оказались уничтоженными. Теперь он лишился преемника. Всё, всё вновь оказалось в руках судьбы. Константин направился в Медиолан. Прибыв в свою нынешнюю столицу, он первым делом навестил свою мать Елену. Константин рассказал ей обо всём, что с ним произошло в последнее время, и ещё он рассказал ей свой сон. Императрица подошла, обняла сына и со слезами на глазах произнесла:

— Бедный мой мальчик, тебе столько пришлось пережить, ты стал совсем седой, — всхлипывала мать на груди у сына, — что же теперь будет?

— Мама, мы отправимся на восток, империи нужна новая столица!

— Я спрашиваю, что будет с тобой сын мой?

— Я буду жить так, как сказала Минервина, они смотрят на меня мама, — тихо произнёс Константин.

— С Богом Константин, с Богом, — произнесла Елена и перекрестила сына.

На следующий день император созвал Консисторий, где объявил о своём решении основать новую столицу — Новый Рим и попросил всех высказать свои предложения. Константин размышлял над предложениями своих единомышленников. Александрия находилась слишком далеко на юге. Антиохия располагалась не в самом удобном месте. Никомедия не нравилась Константину. Кто-то предложил ему место возле Трои, и в этой идее присутствовало рациональное зерно. Старая легенда гласила, что римляне вернутся в город, из которого они когда-то бежали. Однако у Константина имелись серьёзные возражения, чтобы укрепить Трою, потребовалось бы очень много усилий и материальных затрат, к тому же гавань там была не очень удобной. И тогда Константин вспомнил о городе-крепости Византий. Император улыбнулся и объявил своё решение.

Вечером того же дня к Константину пришёл Колояр и попросил отставку, сославшись на выслуженный срок более двадцати лет. Император внимательно посмотрел на него и спросил:

— Ты уходишь из-за Криспа?

— Я ухожу, чтобы начать новую жизнь, у меня скоро родится сын, — улыбнулся начальник военной и гражданской службы (magister officiorum).

— В какой провинции ты хочешь получить положенную тебе землю?

— Мы решили поселиться в Свевии.

— Ты тоже, как Марк Флавий, отказываешься от власти, богатства, положения ради любви? — спросил Константин.

— Я уже сделал свой выбор мой император, — ответил Колояр, глядя Константину в глаза.

— Хорошо, кого ты предлагаешь вместо себя?

— Кажется, Луций Секст зарекомендовал себя с самой лучшей стороны! — произнёс Колояр, отведя свой взгляд.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Константин после некоторого раздумья, — я прикажу подготовить приказ о выплате тебе достойного вознаграждения.

— Благодарю вас, мой император! — Колояр с лёгким поклоном удалился.

Константин вышел на балкон. Внизу по дорожке шли Колояр и Марциала. Он очень бережно поддерживал свою жену под руку. Император понимал, что сейчас его покидает человек, который никогда бы не выполнил приказ о казни Криспа.

Через несколько дней Константин вместе с эскортом отправился на восток в Византий. По замыслу императора этот город должен был стать новым административным и политическим центром империи. Такой центр обычно возникал там, где находилась постоянная резиденция императора, а в Римской империи той поры его точное местоположение не имело принципиального значения. Главным фактором стало удобство расположения в Византии базы маневренных войск. Несмотря на все ужасы, которые ему пришлось пережить этим летом в Риме, Константин был наполнен жизненными силами, новыми надеждами и планами. Чтобы сократить время в пути Константин принял решение двигаться по сельским дорогам, избегая больших городов. В один из дней он увидел под деревом у дороги старца с мальчиком-поводырём. Они сидели на земле возле костра, что-то перекусывали и не обращали никакого внимания на проезжающих мимо военных. Константину вспомнились стихи Марка Флавия «Я встретил странника в пути…». Император спрыгнул с лошади и направился к странникам, дав команду эскорту проехать немного дальше, чтобы их не пугать.

— Куда путь держите люди добрые? — спросил Константин, усаживаясь рядом на землю.

— Мы идём в Иерусалим, — ответил старец, посмотрев на императора невидящим взглядом, и протянул ему кусок хлеба.

— А зачем вам туда, это же очень далеко? — спросил Константин, беря хлеб.

— Хочу перед смертью к Кресту Господнему приложиться, его император Константин для всех христиан обрёл!

— Не я, а моя матушка, — негромко произнёс император.

Старец опять обратил свой невидящий взгляд на него, затем немного помолчав, сказал:

— Любит тебя Бог, испытывает, но любит!

— Да уж, испытывает, так испытывает, — задумчиво произнёс Константин, откусывая краюху.

— Ничего, Бог всё видит, у тебя свой путь, — произнёс, улыбаясь, старец.

— Знать бы только куда он ведёт?

— Не волнуйся, теперь тебя Бог по жизни ведёт, — улыбнулся старец.

— Старик, а что самое главное в жизни человека?

— Любовь, любовь самое главное, без любви человеку не прожить и не выжить, — уверенно ответил старик.

— Только любовь, и больше ничего?

Старец задумался, стал ворошить палкой в костре и тихо, глядя на огонь произнёс:

— Я слеп от рождения, а вот огонь иногда вижу, — помолчав немного, добавил, — простых людей ведь мало интересуют все эти ваши дворцовые дела, они живут на земле и хотят чтобы не было войн. Они хотят любить, рожать детей, строить дома, возделывать поля и просто жить, и если вы не можете в этом им помочь, то хотя бы не мешайте. Немного подумав, старик добавил: — Я сейчас не о тебе говорю, а о твоих чиновниках в провинциях.

Константин откинулся и, положив руки за голову, смотрел в небо. Где-то там его ждали Минервина и Крисп. Да, действительно люди хотят просто жить! Послышались шаги, это подошёл начальник его охраны с рюкзаком в руках, император довольно часто, вот так, останавливался и беседовал с людьми. Константин встал и с улыбкой произнёс:

— Спасибо тебе старик, позволь мне отблагодарить тебя, ну, хотя бы за хлеб, здесь еда и немного денег, — Константин взял рюкзак и положил его возле старца.

— С Богом Константин, с Богом!

— Стать императором дело судьбы, но кого сила рока поставила властителем, тот должен стараться быть достойным власти! — произнёс Константин, кивнул и пошёл с охранником к лошадям.

Он продолжил свой путь на восток. У развилке дорог в Нижней Паннонии Константин остановился, одна из дорог вела в Мурсу, а через неё в Свевию. «Марк Флавий, это моя душа, а душа никогда, никогда не простит мне Криспа! В жизни Марк Флавий оказался гораздо чище и счастливее меня!» — подумав об этом, Константин посмотрел в небо и продолжил свой путь в Византий.

Закладка стены, которая должна была очертить границу новой столицы, состоялась 4 ноября 326 года. Константин решительно отворачивался от Рима. С собой он нёс наследие цивилизации в том виде, в каком оно было видоизменено и усовершенствовано Римом, но не дух самого Рима. Византий стоял на длинной косе, с трёх сторон окружённой водой. Построив новый земляной вал, император значительно расширил границы города. Всю свою энергию император теперь направил на строительство Нового Рима, однако такое название не прижилось и вскоре город стали называть именем императора. Он и его архитекторы создали грандиозный план, сообщивший городу неповторимый характер. Храм Святой Софии, императорский дворец, ипподром, Золотые ворота… в этих названиях звучал ритм новой эпохи. Константинополь стал первым чисто христианским городом. В его границах не было построено ни одного языческого храма, хотя по прежнему государство не препятствовало отправлению любых религиозных обрядов частным образом. Прежние храмы Византия превратились в общедоступные памятники культуры. Константин категорически не разделял христианские представления, будто языческие боги — это черти.

По его приказу по всей империи в Константинополь собирали статуи и памятники, принадлежавшие прежней религии, и прежде всего такие, которые представляли художественную или историческую ценность, которые напоминали о великом прошлом Рима и Эллады, ни один город не должен был превзойти столицу. Архитекторы Константина без колебаний превратили статую Аполлона в памятник самому Константину, сняв голову Аполлона и поместив на её место изображение Константина с семилучёвым нимбом вокруг головы.

Константин всемерно способствовал приросту населения за счёт мигрантов из Азии и Европы. Для привлечения притока мигрантов он распорядился обеспечивать вновь прибывших бесплатным вином, хлебом, маслом и топливом. Переселенцы пользовались рядом льгот. В Константинополь были приглашены искусные архитекторы, каменщики, резчики, скульпторы, живописцы, плотники, все, кто своим искусством мог способствовать приумножению его великолепия. Все ремесленники этой категории были освобождены от выполнения всех государственных повинностей. В Константинополе процветали искусство и науки. Это был город учёных и мыслителей. Библиотеки того времени поражали богатством своих фондов, насчитывавших сотни древних рукописей.

Константин хотел, чтобы его друзья и сторонники тоже переехали в новую столицу. Император предоставлял им участки земли для строительства домов, а для некоторых из своих друзей по его приказу возводили точные копии их римских домов. Однако из Рима уехали отнюдь не все его друзья. В этом смысле Медиолан пострадал больше всех, поскольку оттуда уехали практически все его чиновники и придворные. Ходили слухи, что во время постройки города было истрачено более шестидесяти тонн золота.

Через небольшой промежуток времени многие переселенцы обнаружили, что жизнь в Константинополе имеет свои преимущества даже относительно Рима и Медиолана. Новая столица вскоре начала процветать. Здесь было множество возможностей для коммерции, которыми не замедлили воспользоваться новые обитатели. Рим величественно умирал, Константинополь же рос и превращался в торговый и административный центр Римской империи! Через четыре года после закладки, город был освящён, в тот же год умерла мать императора августа Елена, которая в последнее время сильно болела.

Константин продолжал совершенствовать правовую систему Римской империи. Кардинальный вклад в развитие европейской морали внесли законы Константина, ограничивающие насилие человека над человеком и продиктованные исключительно христианскими мотивами. Это запрет гладиаторских боев, которые сначала были сохранены им как наказание для гомосексуалистов, а потом полностью отменены. Так же был утверждён запрет на уродование лиц осуждённых, поскольку, по словам Константина, «они носят подобие Божие». Было запрещено убийство господином своего раба, что нередко случалось в повседневной жизни. Был введён запрет на продажу рабов в отдельности от членов их семей. Законы Константина заложили основы новой правовой морали, которой христианский Рим отличался от языческого. Константину удалось остановить волну коррупции. Судебные решения чиновникам-мздоимцам о конфискации их имущества во всей империи неизменно вручались с одинаковой фразой: «Сенатор, вам почта!». Объяснить происхождение этой непонятной фразы императору никто не смог.

Константин опять разбил готов на Дунае и расселил племена сарматов на пустующих землях Паннонии. Однажды Клавдий Валерий принёс ему письмо от своего сына Аврелия, который продолжал служить послом при дворе королевы Скоры, тот писал, что в древних захоронения свевов он обнаружил рисунки схожие с рисунками на захоронениях этрусков возле Тосканы. Видимо, у свевов и этрусков были общие предки, и они пришли с востока. Значит, всё самое мерзкое и отвратное в истории человечества всегда будет оседать на западе, всё самое светлое и жизнеутверждающее всегда будет приходить с востока, даже если это племена готов или сарматов.

Константин никогда не упоминал при детях Фаусты о преступлении их матери. Её имя было предано забвению. Он воспитывал своих сыновей так, как и планировал ранее. Но ни один из них не отличался блестящими способностями. Они все неплохо знали своё дело, но никто из них не умел повести за собой людей. После празднования тридцатилетия своего правления Константин принял индийское посольство, гости привезли ему чудесные дары — драгоценные камни и жемчуг, а также неизвестных доселе на Западе животных. Вполне вероятно, что это посольство означало возобновление торговых отношений между двумя государствами. В течение многих лет эти отношения были практически сведены к нулю. Индийцы отметили, что дворец и двор императора Константина по роскоши не уступят любому восточному владыке. Константин закончил строительство церкви Апостолов, где предстояло лежать ему самому. Весной начались разговоры о войне с Персией, однако незадолго до Пасхи к Константину прибыло персидское посольство, что существенно ослабило напряжённость, но ещё не сняло сам вопрос о войне.

Марк Флавий и Скора сидели, обнявшись на берегу реки и смотрели на воду. Это было то самое место, где она выловила его бесчувственное тело из воды. Последние годы они довольно часто наведываются сюда, остаются на несколько дней, ночуют в той самой пещере, где Марк пришёл в себя и впервые увидел свою будущую жену. Обстоятельства этого знакомства были их тайной. Ведь Скора, чтобы привести его в чувство, занялась с ним любовью и он, таким образом, пришёл в сознание, а она со страху объявила ему, что они уже муж и жена…

Они приезжали сюда, чтобы вспомнить свою молодость. Охрана оставалась неподалёку в соседнем посёлке, чтобы не мешать своей королеве и её мужу. Марк щурился от бликов на воде, Скора, положив голову ему на плечо, чему-то улыбалась.

— Скора, — тихо произнёс Марк.

— Да, милый, — прошептала жена.

— А ведь с тех пор уже почти тридцать лет прошло!

— Да, а я и не заметила, — улыбнулась Скора, — ты всё такой же неутомимый!

— А ты всё такая же красивая!

— Марк, я тебя люблю!

— И я тебя люблю, — немного помолчав, Марк улыбнулся и добавил, — и всё в нашей жизни начинается с любви.

— Ты про что милый?

— Мы рождаемся от любви родителей, затем ищем свою любовь, находим её и живём ради своей любви…

— Ты сейчас о чём говоришь?

— О нас с тобой, милая!

— А я думала про императора Константина, — тихо произнесла Скора.

— У каждого свой крест, — грустно произнёс Марк.

— Бедный Крисп, — вздохнула Скора.

— Ты знаешь, почему я тогда отказался от предложения Константина, — задумчиво начал говорить Марк.

— Потому что ты любишь меня, — уверенно произнесла Скора.

— Не только тебя, — улыбнулся Марк.

— Что-о-о? У меня есть соперница? — начала играть ревность Скора.

— Нет, милая, соперниц у тебя нет и быть не может, — улыбнулся Марк, целуя жену, — просто своей любовью надо делиться.

— Это как?

— Ну, если ты счастлив, не надо делать счастливым весь мир, надо сделать так, чтобы были счастливы те, кто с тобой рядом, а они сделают так, чтобы были счастливы те, кто с ними рядом и так далее, и тогда твоя любовь станет огромной, как целая страна!

— И у тебя Марк, это получилось, — немного подумав, ответила Скора, прижавшись к плечу мужа.

В этот момент Марк увидел плывущий по реке предмет похожий на корыто с тряпками, до него было метров тридцать. Течение быстро несло его к ним.

— Смотри, корыто кто-то упустил, — тихо произнёс Марк.

— Где?

— Да вот оно, — Марк показал пальцем.

Скора внимательно смотрела на приближающийся предмет, затем тихо произнесла:

— Марк, это не корыто.

— А что же тогда?

— Это детская калыска! — воскликнула, жена, и они оба вскочили на ноги.

— Как она здесь оказалась?

— Не знаю! — произнесла Скора.

Тем временем калыска уже проплывала мимо них, до неё было метров пятнадцать. Среди тряпья поднялась детская ручка, и послышался плач. Метров через сто в реке начинались бурные перекаты.

— Господи, там ребёнок! — крикнул Марк на бегу.

— Марк, что делать?

— Не знаю! — крикнул в ответ Марк, бегущей вслед за ним по берегу жене.

Пробежав вслед за калыской метров тридцать, Марк решительно сбросил сапоги и бросился в холодную весеннюю воду. Скора бежала следом. Большими саженками Марк быстро достиг калыски и повернул вместе с ней обратно к берегу, теперь он плыл гораздо медленнее, и его стало сносить течением на камни. Марк выгребал изо всех сил. Скора то заходила по колено в воду, то бежала дальше по берегу. Бурлящие пороги приближались, понимая всю опасность Скора металась на берегу. Наконец Марк подплыл достаточно близко и Скора зайдя в воду почти по пояс смогла достать рукой калыску, которую сразу потащила к берегу. Марк, окончательно обессилив, сделал несколько судорожных движений и скрылся в воде. Сильным набегающим потоком его сильно ударило головой о камень. Скора вытащила калыску на берег, ребёнок не мог уже кричать, а только беспомощно открывал ротик, губки его были синие. Скора глянула на реку, течением тело Марка уже прибило к берегу метрах в двадцати от неё. Она взяла ребёнка, закутала его в тряпки и прижав к себе, бросилась к мужу. Не выпуская ребёнка из рук Скора подбежала к мужу и по колено в воде, схватив его за шиворот, вытащила на берег. Окончательно выбившись из сил и от беспомощности Скора села на камень возле мужа и громко закричала: «Ма-а-а-рк!».

Внезапно император Константин почувствовал себя плохо. У него появились головные боли, озноб и всё тело стало ломить. Придворные медики не смогли распознать болезнь, поэтому императору было предписано лечиться горячими ваннами. Сначала император лечился ваннами в Константинополе, затем уехал в Еленополь, бывший Дрепан, родной город его матери, стоявший на берегу Измитского залива Мраморного моря. Там, в городе, названном в честь его матери, он усердно молился в церкви Святых Мучеников. Однажды Константин вновь увидел во сне свою жену Минервину и сына Криспа. Улыбаясь, они напомнили ему, что ждут его, но попасть он к ним сможет, только если пройдёт обряд крещения. Утром Константин объявил о своём решении принять крещения.

Вот уже три недели Марк Флавий не приходил в себя. Там возле реки на крик Скоры прискакал Таруська с охранниками, который неподалёку патрулировал территорию, где отдыхала его королева. Они перевезли Марка, Скору и спасённого мальчика в Анимамис. Марк, сильно ударившись виском об камень был без сознания. Всё попытки Скоры вернуть его к жизни не приносили успеха, даже те, которые она предпринимала тридцать лет назад. Скора была в отчаянии. Она сидела рядом с постелью мужа, тихо плакала и приговаривала: «Река дала, река и забрала!». Иногда она подходила к кроватке, в которой лежал спасённый малыш и, взяв его на руки, возвращалась к мужу. Мальчику было месяцев шесть, все попытки Таруськи найти его родителей закончились без результата. Никто не знал, чей это был ребёнок и как он оказался в реке. Скора подносила ребёнка к лицу Марка и тихо говорила: «Марк, милый, смотри какой хороший малыш, он будет нашим сыночком, очнись, только очнись любимый!», но Марк молчал. Проведать Марка приезжало очень много людей. У Скоры было такое ощущение, что в её доме побывало уже половина всех свевов. Все дети были рядом с ней, за исключением Лучезара, который был со своим легионом в очередном походе где-то за Рейном. Колояр с Марциалой и детьми приехали поддержать Скору и жили по соседству. Шуня с Марией тоже приезжали. Мария молилась за Марка каждый день.

Константин исповедался в той самой церкви Святых Мучеников в Еленополе, после того как его сочли достойным принятия в лоно церкви, он поехал в Никомедию и попросил крестить его, обещая до самой смерти соблюдать строгие церковные правила. Константин стал первым римским императором, ставшим членом христианской церкви. Вернувшись домой в белой крестильной одежде, он лёг на кровать и больше уже ни разу не надел свою императорскую мантию. Должностные лица по очереди заходили в его комнату, чтобы попрощаться с императором. Он говорил им, что только что начал по-настоящему жить и впервые почувствовал счастье и поэтому его не страшит уход из жизни — напротив, он с нетерпением ждёт конца. Он составил завещание и передал на хранение своему священнику Евсевию Кесарийскому.

Рано утром на Троицу Шуня подъезжал к Анимамису. Воле самых ворот на высокой ели он увидел знакомого ворона. Он крикнул ему:

— Привет Крон, давненько я тебя не видел!

— А чего мне, к тебе отступнику прилетать? — недовольно ответил ворон, на всякий случай, спрятавшись за ветку.

— А сейчас зачем прилетел?

— Сам знаешь, — недовольно проворчал ворон.

— Марк?

— Да, и не вздумай мне мешать, всё уже решено!

— Когда?

— Ты ещё успеешь!

Шуня бросился в дом к Марку. Там ему рассказали, что когда Марк пришёл в себя, возле него была его дочь Злата, которая, увидев, что отец открыл глаза, быстро позвала всех родных. Первая прибежала Скора и, прильнув к мужу, радостно зашептала, заливаясь слезами: «Я знала, что ты очнёшься, я знала, Марк любимый, Марк муж мой!».

Теперь вокруг постели Марка собрались его дети, друзья. Марк улыбнулся, обвёл всех взглядом и что-то начал шептать. Скора приблизившись к его губам, смогла расслышать: «Я вас всех люблю…». Она громко запричитала: «Марк, Марк и мы тебя все любим, не уходи, Марк, не уходи!». Марк положил свою руку на руку жены и закрыл глаза. Ему вдруг стало очень легко, он куда-то летел, он был вороном. Он летел над Свевией. Внизу был дворец, мощные крепостные стены Анимамиса, река. Он летел дальше, под крыльями проплывали аккуратные посёлки, дороги, поля, на полях работали люди, весна, начались посевные работы. Было очень красиво и легко. Марк повернул к лесу. На одной из полян он увидел людей, это были не свевы. Внезапно он увидел нацеленный в него лук и летящую стрелу. Последовала резкая боль в сердце и тьма поглотила его…

В полдень 22 мая 337 года Евсевий Кесарийский констатировал смерть императора Константина, при этом на его лице застыло выражение, как будто император увидел очень близкого ему человека, которого давно не видел и с которым теперь встретился!

Эпилог

Нажав СОХРАНИТЬ, я закрыл ноутбук, всё, роман был написан. За эти два года я сроднился со своими героями. Они стали для меня живыми, настоящими. Они были разными, я многому научился у них. Отложив комп в сторону, я подошёл к окну. Было светло, стояла белая питерская ночь. Солнце кралось по горизонту голубого неба, внизу во дворе уже буйствовало лето. Вспомнив о своём обете, я с улыбкой подошёл к бару, открыв дверку, взял бутылку хорошего армянского коньяка. Он был припасён, как раз для этого случая и сиротливо ожидал завершения романа. Уже предвкушая изумительный вкус и неповторимый аромат, я потянулся за рюмкой, но в этот момент услышал негромкий мужской голос:

— Думаю, что не стоит пить горячительные напитки перед тем, как садиться колесницу.

Я оглянулся, на диване сидел…, я не поверил своим глазам. На всякий случай я встряхнул бутылку, нет она была полная и даже ещё не открыта, я вновь посмотрел на пришельца, он улыбался — это был, это был… Шуня…

— Как ты здесь оказался!? Как это вообще возможно!?

— Поздравляю с окончанием романа! — произнёс Шуня, по-прежнему улыбаясь.

— Спасибо, но этого не может быть, — я сел в кресло напротив, — это ведь я тебя придумал, ты один из героев моего романа!

— Я бы не был столь категоричен! — тихо произнёс Шуня.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего, кроме того, что я сейчас с тобой разговариваю, — опять улыбнулся Шуня.

— Всё равно я ничего не понимаю!

— Почему ты не написал в предисловии, всё что хотел?

— В каком смысле?

Шуня показал пальцем на стену, на которой появился текст:

«Нет, и никогда не было никаких западных демократий, потому что все эти, так называемые «демократии», всего лишь сублимированные выжимки из римского права, которому уже две тысячи лет…

Потомки варваров, разрушивших Западную Римскую империю, впитав в себя все самые худшие качества римлян и приняв христианство, остались язычниками, потому что они служат и всегда служили своему главному богу — золотому тельцу! Эти варвары всегда только грабили и убивали, убивали и грабили другие народы, и на этом построили, и будут строить своё благосостояние. Во имя Христа эти язычники организовали крестовые походы с единственной целью грабить и убивать, но столкнувшись с более развитой восточной цивилизацией, предали христиан Византии и потерпели сокрушительное поражение. С именем Бога они грабили и убивали население Индии, ничего, не дав ему взамен. С именем Христа они уничтожили несколько десятков миллионов американских индейцев, «окончательно» решив их вопрос для истории! Они вновь организовали работорговлю и ввели расовую дискриминацию, чего не было даже в Римской империи и уничтожили ещё миллионы человеческих жизней! Принципы этой «демократии» работают гораздо продуктивней, чем даже печи Освенцима или Дахау. Но начиная с 15 августа 1971 года, у них нет даже золотого тельца! Вместо него язычники внедряют по всему миру свои бумажные фантики, сея всюду смерть и разрушение, желая создать новую информационно-потребительскую матрицу. Западные демократии — это позор нашей цивилизации, за всё время своего существования явившие миру только одну «демократическую ценность» — однополые браки!».

— Думаю, что не все мои мысли интересны читателю.

— А что такое матрица?

— Долго объяснять, — улыбнулся я, вспомнив одноимённый фильм.

— Это что-то вроде империи?

— Да, что-то вроде империи, но самой губительной в истории человечества, принцип построения которой остался прежний «Хлеба и зрелищ!», — ответил я своему назойливому герою, — и всё-таки, как ты здесь оказался?

— Слушай, давай не гадать, кто кого придумал, лучше спускайся, заводи свою колесницу, я хочу тебе, кое-что показать, жду тебя внизу, — произнёс Шуня и стал исчезать. Через секунду в комнате никого не было… Я тряхнул головой. Показалось, решил я и вновь подошёл к бару. «Я жду тебя, спускайся» — прозвучал голос Шуни у меня в голове. Я оглянулся, в комнате никого не было. Я подошёл к окну. Внизу возле моей машины стоял Шуня в своей чёрной накидке с капюшоном. Нет, это мне уже не мерещилось. Быстро спустившись, я вышел во двор. Шуня уже сидел на своём чёрном великолепном коне, который от нетерпения бил копытом по асфальту. «Если я слышу этот звук, то я ещё не совсем сошёл с ума», — подумал я и спросил у Шуни:

— Куда поедем?

— Езжай за мной, — улыбнулся Шуня и направил своего вороного в сторону улицы.

Я запрыгнул в машину и поехал за ним в шагах тридцати. Машин было мало, а потом вообще не стало, и прохожие куда-то исчезли. Странно, но все светофоры давали нам зелёный. Так мы доехали до Невского проспекта, на улицах было подозрительно пусто, но я был уже готов почти ко всему. Недалеко от Казанского собора Шуня остановился. Поскольку ни машин, ни прохожих не было я припарковал машину на Невском проспекте и, включив аварийку, вышел. Шуня спешился, я подошёл к нему. Он смотрел в сторону Московского вокзала.

— Кого мы ждём? — задал я ему естественный вопрос.

— Его! — ответил Шуня, не поворачиваясь.

— Кого его?

— Сейчас всё сам увидишь!

В это время там появился всадник в доспехах римского воина. Он ехал шагом по осевой линии проспекта на белом скакуне, его пурпурный плащ развевался на ветру. В императорских золотых латах, на его гордо поднятой голове был надет золотой с чёрным оперением шлем. Всадник подъехал ближе. Это был император Константин. Я обратил внимание на тени людей, который стали возникать по пути движения императора. Их было много, в пёстрой одежде различных эпох, они стояли на тротуаре по обе стороны проспекта и приветственно махали Константину пальмовыми ветками. Я даже услышал их крики: «Да здравствует император! Слава Константину!». Проезжая мимо Константин посмотрел на меня, улыбнулся и, взнуздав коня, поехал рысью, а затем подняв вверх правую руку, со сжатым кулаком перешёл на галоп. По мере его удаления всадник и зрители стали пропадать. Через несколько мгновений Невский проспект опять опустел.

— Что это было? Как это возможно? — ошарашено спросил я у Шуни.

— Каждый год, в день летнего солнцестояния, император Константин проезжает по центральной улице вашего города, но не все могут это увидеть, — улыбнулся Шуня.

— А кто эти люди, которые его приветствовали?

— Это души православных христиан, которые любят и помнят императора Константина, основателя второго Рима! — улыбнулся Шуня и стал исчезать.

— Я увижу тебя ещё?

— Прощай! — прошептала мне уже тень Шуни.

В тот же момент я услышал шум ночного Санкт-Петербурга. Кругом меня сновали прохожие. Слышались весёлые разговоры, шум проезжающих машин. Я услышал голос, который видимо обращался ко мне:

— Гражданин, здесь нельзя останавливаться!

Я обернулся. На меня смотрел молоденький полицейский. Глянув на грандиозную колоннаду Казанского собора, столь похожую колоннаду величественного Собора Святого Петра в Риме, я улыбнулся и со словами: «Действительно, нам нельзя останавливаться!», сел в машину и поехал домой. Я приехал домой, поставил коньяк в бар и начал работу над новым романом.

В романе широко использованы материалы сайта Википедия. Выражаю особую признательность Джорджу Бейкеру, книга которого «Константин Великий. Первый христианский император» и подвигла меня к написанию этого романа.

Примечания

1

Плутарх. Жизнеописания. Александр. Глава 6.

2

Текст взят с сайта Википедии.

3

Взято из инета.

Content

Право Рима. Константин
Василий Кузьменко

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Эпилог

Примечания