Мы серые ангелы

Василий Кузьменко

Дизайн обложки А. Москвичёва

© Василий Кузьменко, 2018

ISBN 978-5-4485-0778-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Счастье

Стоял тёплый осенний денёк. Светило солнце, голубое без облаков небо не предвещало дождя, что для Питера осенью большая редкость. Я прогуливался по аллеям ЦПКО, с восхищением ступая по ковру из жёлтых и красных листьев, обдумывая свой очередной рассказ. Мысли роились в голове, из них я выводил сюжетную линию. Мне надо было присесть и записать одну интересную мысль, иначе я мог её потерять. Такое уже случалось не раз, и я, оглянувшись, присел на ближайшую скамейку, кажется, на ней сидела женщина. Достав планшет, я быстро оформил свои размышления и, оставшись довольным собой, стал оглядывать соседние деревья. На них кое-где ещё оставались одинокие листочки, и они тихонько дрожали, видимо, от ужаса перед надвигающейся зимой. Мой взгляд остановился на женщине, сидевшей на другом конце скамейки. Судя по её огромному животу, она была беременна. Симпатичная, на вид около сорока лет. Она просто излучала тихое счастье, вглядываясь внутрь себя. Только женщины могут так смотреть, ожидая долгожданного ребёнка. Видимо, я слишком пристально смотрел на неё, потому что она вдруг перевела взгляд на меня. Её васильковые глаза смотрели на меня чуть виновато, как бы извиняясь за своё огромное счастье в виде живота. Она улыбнулась мне в ответ, и мы продолжали молча наблюдать за буйством золотой осени. Она заговорила тихим приятным голосом: «Мы с мужем вместе уже двенадцать лет. И я, и он хорошо зарабатывали, поэтому решили, что рожать будем потом, когда обустроим свою жизнь. Мы оба были помешаны на карьере. Три года назад решились, но у нас ничего не получалось, плод не держался. Мне пришлось уйти с работы. К каким врачам мы только ни ходили, все отложенные деньги на них истратили, и всё без толку», — она замолчала.

Иногда люди рассказывают о своём наболевшем совершенно посторонним людям, видимо, им просто надо выговориться. Незнакомый человек никогда их не осудит, просто послушает, а это всё, что надо. «Мы были в отчаянии, — продолжила она, — знакомые посоветовали съездить к тибетским монахам. Мы собрали все остатки отложенных денег и поехали. Монахи что-то там пошептали, помолились, дали какой-то травки, и вот, мне уже скоро рожать», — и она опять вся засветилась от счастья. Она замолчала, но она так приятно это делала, что я не решился нарушить эту тишину, в которой раздавался только шорох падающих листьев.

«Вот и Петя мой идёт, сейчас опять ругаться будет», — и она с такой любовью посмотрела на седоватого мужчину, который просто летел к ней на своих длинных ногах. «Марина, ты опять ушла гулять одна, а если что-нибудь случиться», — обеспокоенно и с нежностью говорил он, присев на скамейку. Женщина, улыбаясь, отвечала ему: «Случится, милый, обязательно случится, только через две недели». Они ещё немного поворковали, потом Петя помог ей подняться, и они пошли. Мужчина очень осторожно и заботливо поддерживал свою жену. Она оглянулась и, улыбнувшись, кивнула мне на прощание.

Я остался сидеть на скамейке, наслаждаясь погодой, природой, жизнью и размышляя о человеческом счастье, оно ведь у всех разное, но всегда такое желанное.

Китовый блюз

Тихий океан, середина августа, полный штиль. Горизонт чист, и в зеркальной поверхности океана отражается только голубое небо. Видимость полная дневная, порядка пятнадцати миль. За кормой ровная нитка кильватерного следа, рулевой умница. Мы следуем в район боевой службы. Мы — это ГИСУ «Рыбачий» и мой экипаж. Я на мостике, несу свою командирскую вахту. Мы немного опережаем график, поэтому идём экономичным ходом со скоростью не более десяти узлов. Команда готовится к обеду.

От сигнальщика поступает доклад:

— Товарищ командир, прямо по курсу, дистанция тридцать кабельтов, наблюдаю фонтан, наверно, кит.

— Право руля, обе машины вперёд малый, — я сбрасываю скорость и смотрю в бинокль и тоже вижу фонтан, да, это кит. Подходим ближе. Все свободные от вахты высыпали на левый борт. Никто из нас ещё никогда не видел кита в океане. Периодически возникающий фонтан практически неподвижен. Подходим ещё ближе.

— Обе машины вперёд самый малый, — командую я, когда до кита остаётся не более пяти кабельтов. С высоты мостика, в бинокль, в прозрачной воде уже видны контуры его тела. Это исполин длиной больше пятнадцати метров, по всей видимости, просто отдыхающий на поверхности.

Внезапно с левого борта, метрах в ста, появляется ещё один фонтан, и мы видим второго кита, который весьма быстро приближается к кораблю.

— Право на борт, обе машины стоп, — командую я с определённым беспокойством. Конечно, наш корабль гораздо больше, чем кит, но при столкновении неприятности были бы обоюдные.

По инерции корабль совершает циркуляцию, и вскоре второй кит оказывается с правого борта. Он тоже «застопорил» ход. Теперь у нас в прямой видимости два кита, один с левого борта в дистанции около пяти кабельтов, другой с правого борта в дистанции не более одного кабельтового. Мы легли в дрейф, и команда живо обсуждает всё увиденное. Увидеть двух китов в непосредственной близости в открытом океане, для них это была просто удача, которая запоминается очень надолго, а возможно, и на всю жизнь.

Корабль остановился. Второй кит куда-то пропал, но минут через десять мы увидели с левого борта уже два фонтана вместе. С некоторым облегчением командую:

— Обе машины, вперёд малый.

Корабль набирает ход, ложимся на прежний курс, киты остаются слева двадцать градусов. Я хотел пройти мимо китов на дистанции три кабельтова, чтобы ещё раз насладиться видом исполинов. Корабль медленно приближается к китам.

Внезапно от сигнальщика поступает доклад, голос его слегка взволнован:

— Товарищ командир, товарищ командир, там ещё китёнок! Китёнок там маленький!

Вскидываю свой бинокль, вижу в толще воды рядом с одним китом маленькое вытянутое тело китёнка.

В это же время один из китов начинает быстро двигаться в нашу сторону. Мощно разрезая своим телом толщу воды, он подныривает под корабль.

— Стоп машины! — с тревогой командую я вахтенному офицеру.

Кит, поднырнув под кораблём, фонтаном выныривает с другого борта. Мы ложимся в дрейф. Я оцениваю обстановку.

По всей видимости, мы имеем дело с семьёй китов. Китёнок держится возле мамы-кита, а отец-кит охраняет их покой, не подпуская нас близко. Он будет готов протаранить нас своим многотонным телом.

Тем временем мы, идя по инерции, оставили маму-кита с китёнком слева на траверзе, папа кит остался по корме и следовал за кораблём в дистанции не более одного кабельтова.

Принимаю решение, даю несколько команд рулевому и вахтенному офицеру. На самом малом ходу перевожу маму-кита с китёнком на корму и даю малый вперёд, затем средний вперёд. Мы уходим от китов, оставляя их в покое. Ещё некоторое время папа-кит следует за кораблём, затем возвращается к своей семье. Когда киты остаются на горизонте, ложимся на прежний курс. Весь остаток дня вся команда обсуждает встречу с семьёй китов.

Тихий океан, лето, 1994 год

История волчицы Уоны

Была поздняя осень, конец октября. Снег ещё не выпал, и я решил побродить с ружьём по тропинкам в поисках боровой дичи, благо в вологодских лесах её немало. Рябчики, тетерева, а иногда и глухари рано утром вылетают на тропинки поклевать камушков, наличие которых в желудке улучшает их пищеварение.

Восход только начал алеть, а я уже был в лесу. Ночные жители леса отправились отдыхать, дневные ещё не проснулись, поэтому стояла гулкая тишина. Мне нравится слушать эту тишину. Двигаться приходится исключительно по тропинке и очень осторожно. Опавшие листья создают шорох при любом движении в глубине леса. Звук сломанной ветки разносится очень далеко. Солнце поднималось всё выше, становилось светлее. Стали просыпаться разные птички, и вскоре лес наполнился звуками их щебетания. Я ушёл уже достаточно далеко, когда услышал звуки хлопающих крыльев. Судя по всему, это тетерев подлетал к тропинке. Я хотел было снять ружьё с плеча, и тут увидел её. Крупная взрослая волчица стояла на тропинке метрах в двенадцати и смотрела на меня. Я замер и тоже смотрел на неё. В это время года волки не опасны, но на всякий случай я попытался всё же взять ружьё в руки, она, оставаясь неподвижной, оскалилась и тихо зарычала. Я сразу немного вспотел, до меня ей было два-три прыжка, не факт, что я успел бы перехватить ружьё и прицельно выстрелить. Через несколько мгновений она опустила морду, во взгляде её, как мне показалось, появилась безраздельная тоска, и одним прыжком исчезла в лесу. Через несколько секунд раздался волчий вой — У-у-о-о-н-а!

Вечером в посёлке я рассказал про эту встречу с Уоной. В ответ я услышал…

Родилась она ранней весной, когда появляются первые проталины. Уона была самым крупным волчонком в помёте, поэтому легко расталкивала трёх своих братьев, устремляясь к сосцу матери. Получая молока больше других, она становилась всё сильнее и вскоре уже не выпускала сосец из своей пасти, болтаясь на нём, когда волчица вставала, чтобы лечь по-другому.

У Уоны быстрее других волчат прорезались зубы, и она смогла полноценно питаться мясом, которое приносили родители. Это ещё более ускорило её рост. Через год она стала настолько крупной, сильной и ловкой волчицей, что её братья, безусловно, приняли её превосходство. У Уоны был отличный нюх, и она хорошо охотилась на мышей и зайцев. Когда стая охотилась на кабана или загоняла лося, сила, свирепость и ловкость Уоны были незаменимыми. Вскоре Уона стала полноправным членом стаи, в которой её родители были вожаками.

Через год зимой стая нарвалась на охоту с флажками. Уона, а вслед за ней и её братья перепрыгнули флажки, и ушли от погони, всех других волков убили. Так Уона стала вожаком новой маленькой стаи. Она стала уводить свою стаю подальше от людей. Вскоре к ним прибилось ещё три молодых волка, затем ещё несколько. Однажды в своём движении по лесам стая Уоны зашла на территорию другой большой стаи. Предстояла схватка с чужаками. Они встретили их на большой поляне. Вожаком у них был крупный матёрый волк размером не меньше, чем сама Уона. Он, оскалив пасть, сразу бросился на неё всей своей массой. Уона ловко увернулась, волк явно не ожидал этого и поскользнулся на снегу. Волчица оскалила свою пасть возле его горла. Волк сдался и замер на спине, отдаваясь на милость победительнице. Волки его стаи признали эту сильную волчицу своим вожаком. Уона подняла свою морду и завыла — «У-у-о-о-о-н-а-а!» Стаи объединились, образовав новую стаю, в которой было два десятка матёрых волков. Авторитет Уоны в стае был непререкаемым. Все другие волки приближались к ней только ползком, и к добыче она подходила всегда первая.

Во владении стаи был огромный лес. В нём было достаточно еды, людей поблизости не было, и Уона успокоилась. Бывший вожак стаи оказывал ей знаки внимания, предлагая ей побегать и поиграть, но Уона, огрызнувшись, не подпустила его к себе. Ранней весной от стаи отделилось несколько пар, и вскоре в стае появились около десятка волчат. Уона с интересом смотрела на них, но её материнский инстинкт ещё молчал. Летом стая хоть и обитала на своей территории, но волки разбредались и собирались только когда слышали знакомый вой своего вожака. Поздней осенью несколько волков стаи Уоны загоняли лося и в азарте заскочили на территорию, сопредельную с другой стаей. Все они были убиты другими волками, так погиб бывший вожак стаи.

Зима выдалась морозная, вьюжная, еды не хватало. Несколько волчат погибло. Однажды в очень сильный мороз, когда стая была в поиске добычи, один из волков воем сообщил, что обнаружил следы. Уона по запаху определила, что это следы человека, и отказалась от преследования, стая последовала за ней. Вскоре, кружа по своей территории, Уона обнаружила следы крупного лося, был наст, и далеко он уйти не мог, это была удача, стая бросилась в погоню. Пробежав километров десять, они его настигли. Лось шёл медленно, тяжело проваливаясь в снежный наст. Стая быстро настигла его, Уона, вскочив на спину лосю, резанула клыками по шее. Остальные волки хватали его за ноги, но все боялись его рогов. От потери крови лось вскоре повалился на бок. Волки прикончили его, и стая отошла, Уона осталась у туши лося одна. Она жадно рвала куски тёплого мяса. Насытившись, Уона отошла в сторону, волки бросились к еде. В это время на поляне появилось несколько волков, это были чужаки. Один из них поднял морду и завыл, зовя своих на помощь. Предстояла схватка за еду. Вскоре на поляне появилось ещё несколько чужих волков. Они были очень истощены, но глаза их безумно горели от запаха и вида мяса. Волки Уоны уже основательно подкрепились и были сильнее, поэтому схватка длилась недолго. Несколько чужаков остались лежать на красном от их крови снегу, остальные убрались восвояси. Прихватив с собой мясо, стая Уоны побежала в своё логово кормить голодных волчат.

Во время схватки Уона сильно поранила переднюю лапу, прошло уже две недели, а лапа никак не заживала. Уона лежала на опушке и зализывала свою рану. Она почувствовала присутствие другого волка. Он стоял недалеко и просто смотрел на неё. Это был крупный серый самец и чужак. Уона встревожилась и встала. Серый, дружелюбно вихляя всем телом, подошёл к ней, и, опустив свою голову, положил её на шею Уоны. Уона не ожидала такой наглости, но почему-то ей было это приятно. Она легла, вытянув перед собой лапы, Серый стал зализывать ей рану…

Была ранняя весна. Теперь Уона и Серый проводили много времени вместе. Они охотились на мышей, распутывали заячьи следы, а иногда просто играли, слегка кусались, гонясь друг за другом. Уона почувствовала, что с ней что-то происходит. Серый всё настойчивее стал преследовать её, покусывая за шею. Однажды, когда Серый в очередной раз играючи догнал её, Уона осталась стоять. Серый взгромоздил на неё свои лапы… Уона стояла и щурилась от удовольствия, ощущая в себе толчки Серого. Потом они ещё много раз бегали, игрались и останавливались.

Вскоре Уона почувствовала тяжесть в своём животе и, огрызнувшись на ухаживания Серого, легла. Серый, лизнув её в нос, улёгся рядом. Им надо было искать укромное местечко в их лесу для появления потомства.

Уона принесла трёх крупных волчат. Облизав их, она легла на бок, волчата сразу присосались к ней. Ей было немного больно, но она щурилась от удовольствия. Молока было много, и волчата быстро росли. Серый постоянно был на охоте и приносил зайцев, мышей, иногда рябчиков. У волчат начали резаться зубы. Они начали возиться возле тёплого тела матери, игрались, кусали друг друга. Уона с блаженством матери наблюдала за ними, иногда в зубах переносила к себе поближе наиболее любопытных. Молока им уже не хватало, и Уона стала ненадолго оставлять своих волчат одних, помогая Серому с охотой.

Однажды в очень ветреный день Серого долго не было, Уона сильно проголодалась. Волчата спали, прильнув друг к другу, и Уона решила немного поохотиться недалеко от логова. Вернувшись, Уона обнаружила, что волчат на месте нет, в логове стоял сильный запах человека. Уона, тревожно заскулив, порыскала вокруг, потом подняла морду, и по лесу раздалось тоскливо-отчаянное — «У-у-о-о-н-а-а!» На её вой прибежал Серый, они вместе начали искать своих волчат, тщательно обнюхивая все окрестности. Они нашли следы человека, которые обрывались у дороги…

Несколько недель Уона и Серый рыскали по дорогам и деревням в поисках своих волчат. Они всё же нашли двор, где был мешок с запахом их детей, самих волчат там не было. Уона была в ярости. Вместе с Серым они зарезали всех овец в этом дворе, изваляв их вместе с кишками в навозе, даже не притронувшись к ним. Убегая со двора, Уона увидела человека, который в страхе остановился, прижимая к себе маленькое животное. Значит, оно было ему дорого так же, как и ей волчата. Все последующие ночи Уона и Серый охотились на маленьких домашних животных, пока не уничтожили всех кошек и маленьких собак в посёлке. Охотники садились в засады, но всё было тщетно. Уона обладала исключительным нюхом, и все засады успешно избегала. Так прошло лето.

Боль утраты у волчицы-матери стала затихать. Инстинкт гнал Уону обратно в стаю, и однажды утром, вслед за Серым, она побежала прочь от посёлка. На одной из тропинок Уона внезапно увидела охотника.

Уона смотрела на него. Было всего лишь два прыжка до его горла, но Уоне это было безразлично. Она с тоской посмотрела на него и исчезла в лесу. Тоска в её глазах могла означать только одно — двуногие, как же вы живёте на этой земле, мы убиваем только когда хотим есть, зачем же вы убиваете нас и отнимаете наших детей, если у вас есть столько еды!

Уона возвращалась к своей стае с одним лишь намерением — увести её ещё дальше от людей.

Щука-любовь

Я рыбак во втором поколении. Моя основная добыча — это щука. Она сильная, большая, и ловить её одно удовольствие. Пока тащишь на спиннинге щучку килограмма на три-четыре, столько эмоций, ну и потом перед другими рыбаками похвастаться тоже можно. Бывали у меня щуки и по пять, шесть кило. В общем, я на рыбалке, как говорит моя жена Дуся, слегка подвинутый, поэтому каждую весну я с нетерпением жду открытия сезона. Рыбалка мне даже снится иногда…

Ну вот, наконец, открытие сезона. Я приезжаю на базу рыбака, беру спиннинг, подсачник, это такой рыбацкий сачок для подхвата крупной рыбы, бросаю всё в лодку и выхожу на рыбалку. Иду вдоль камышей, тащу за собой блесну, дорожка это называется. Иду, иду, притомился, останавливаюсь, начинаю блесну бросать. Первый бросок, сразу взялась, спиннинг выгнулся в дугу, чувствую, щука огромная, у меня такой ещё никогда не было. Тащу, а она сопротивляется и хорошо сопротивляется. Подтащил к лодке, а она зараза под лодку, я с трудом её оттуда вытащил. Другой рукой взял подсачник, поднимаю её на поверхность, ну и огромная, в подсачник-то хоть влезет, щука опять под лодку собралась, я изловчился и на её пути подставил подсачник, она родимая сама в него бросилась. Всё, поднимаю подсачник вместе с пойманной щукой в лодку. Огромная, слов нет. В подсачнике пополам сложилась, да как начнёт трепыхаться, но уже всё, она моя. Вот тут и пришёл рыбацкий мандраж. Сердце рыбака забилось от такой удачи, руки затряслись. Закурил, сижу, смотрю на неё, руки трясутся, сердце ещё больше колотится, огромная, не знаю сколько, но больше двадцати кило. Такую ни я, ни все мои знакомые рыбаки никогда не вытаскивали. Вот это настоящее рыбацкое счастье.

Тут мой мобильник зазвонил. Вот сейчас и похвастаюсь. Слышу в трубке незнакомый строгий мужской голос:

— Николай Петрович?

— Да, — отвечаю я.

— С вами говорит дежурный генерал ФСБ Егоров, вы только что поймали щуку весом более двадцати килограммов, немедленно отпустите!

— Это почему? — удивляюсь я.

— Станешь президентом, будешь ловить каких хочешь щук.

— А откуда вы знаете, сколько она весит?

— Нам с космоса всё видно, — отвечает генерал.

— Вы меня разыгрываете, вам что, и вес из космоса виден? — не сдаюсь я.

— Да у нас сейчас такие технологии, — и он мне рассказал, чем я болел в детстве и что вчера кушал, а потом генерал так ехидненько и говорит:

— А твоя жена Дуська сейчас…

— Всё, ладно, отпускаю, дальше я сам разберусь, — с нарастающей злостью я отключаю телефон, выпускаю щуку и гребу к берегу. — «Ну всё, попалась», — думаю я.

Дуська, жена моя, на нижнем белье подвинутая. Купит что-нибудь ажурненькое, наденет и ходит передо мной, попой вертит, то согнётся, то как кошка выгнется, ну а я соответственно реагирую. Попа у неё, я вам скажу прямо, классная, модельная, я на эту попу сразу и запал. Да нет, и всё остальное у неё тоже высший класс, но попа — это что-то. Вот меня иногда сомнения и берут, а вдруг пока я на рыбалку езжу, она ещё кому-нибудь бельё показывает. Выскочил я с лодки, сразу Дуське позвонил, не отвечает, а такого практически не бывает, уж Дуська по телефону поболтать любит.

Прыгаю в машину, мчусь домой, благо недалеко. Приезжаю, дома никого. Так, звоню опять по телефону, слышу её телефон на кухне, думаю, специально телефон не взяла, ну вот где она, шалава.

Тут ключи в дверях забряцали, Дуська заходит, меня увидела, вздрогнула:

— О, господи, а ты тут откуда взялся? — спрашивает она с такими честными-честными глазами.

— Где ты была? — набычиваюсь я.

И тут у меня звонит телефон, смотрю, это опять генерал, беру трубку и слышу:

— Николай Петрович, очень хорошо, что щуку отпустили, но вы меня не дослушали, я вам хотел сказать, что жена ваша в это время подружкам своим новым бельём хвасталась.

У меня на душе сразу отлегло. Пока я с генералом общался, Дуська в новом белье выкатывается. Я, естественно, опять правильно среагировал…

Я сплю, меня кто-то трясёт: «Эй, рыбачок, открытие сезона проспал», — слышу я Дусин голос.

Вскакиваю, ё-моё, значит, мне всё это приснилось, а открытие сезона только сегодня, жаль, щука хорошая была. Начинаю быстро одеваться. Дуська, томно потягиваясь, спрашивает:

— Может, задержишься, всё равно ведь опоздал.

— Нет, — твёрдо говорю я, — ребята ждут.

— Ну как хочешь, — говорит Дуська ещё более томным голосом.

Сейчас главное не смотреть на неё, не смотрю, не смотрю, нет, всё-таки посмотрел. Дуся лежит на кровати, отвернувшись от меня, с голой попой. «Всё, опять попался», — думаю я, снимая брюки.

На рыбалку я смог выбраться только через час. Пока то сё, потом я Дусе про свой сон рассказал, она хохотала, потом ещё раз то сё, и я поехал на открытие сезона. Уже в машине подумал, ребята, как всегда, ржать будут: «Чего, Колян, опоздал, опять Дуська попу показала?» Это я по молодости, как-то не подумавши, им ляпнул, почему всё время опаздываю. Мы ведь с Дусей уже пятнадцать лет вместе, и всё это время из-за её попы я на рыбалку опаздываю. Вот такая у меня в жизни щука-любовь получается!

Про мальчика, который не хотел учиться

Жил-был такой мальчик, а может, и не мальчик вовсе, а девочка, ну пусть будет мальчик. Звали его, как же его звали, ну пусть будет Дима. Хороший мальчик, умный, но он не хотел учиться, просто не хотел и всё тут. Мама, сестра, бабушка, дедушка и знакомый капитан дальнего плавания, все объясняли ему, что учиться надо. А он всё равно не хотел. Дима злился, когда его заставляли делать уроки. Делать-то он их делал, но при этом всё время мечтал. Он хотел быть, как Индиана Джонс. Так же, как он, пускаться в опасные приключения, мужественно преодолевать всякие опасности. Дима всё свободное от школы, сна и ненавистных ему домашних заданий время смотрел фильмы про Индиану Джонса, и, хотя он видел их уже не один раз, лучшего для себя развлечения он не знал и не хотел.

И вот однажды, когда ему задали очень много уроков, а их он всегда делал только перед приходом мамы с работы, Дима включил телевизор, чтобы посмотреть очередной фильм про Индиану Джонса. На экране вместо Индианы Джонса появился весёлый дяденька и сказал:

— Привет, Дима, опять не хочешь делать уроки?

Дима оглянулся, никого в комнате больше не было, и тогда он робко ответил:

— Да, — потом осмелел и добавил: — Достали они меня все с этими уроками, даже капитан говорит, чтобы стать простым путешественником, нужно много учиться. Я не видел ни одного фильма, где бы Индиана Джонс делал уроки.

Дяденька рассмеялся и сказал:

— Дима, я как никто другой тебя понимаю, а хочешь, я устрою тебя в школу, в которой не надо делать уроки? — вдруг спросил он.

— А разве такая есть? — удивился Дима.

— Не сомневайся, есть, и она не для всех. Ты очень долго вместо уроков смотришь телевизор, мы это знаем, — улыбнулся дяденька, — тебя заставляют учиться, ты не хочешь и ты страдаешь, поэтому мы решили тебе помочь.

— А как же мама, капитан, сестра, бабушка с дедушкой, — засомневался Дима.

— Они ничего не узнают, — ответил дяденька. — Ну, что, согласен?

Дима немного подумал и согласился, и в тот же момент оказался в какой-то странной школе. Дети, взяв за руку разных героев различных фильмов и мультиков, куда-то шли, весело разговаривая с ними. Дима растерялся, но вдруг услышал знакомый голос: «Привет, Дима, как дела, ладно, потом, давай свою руку, пошли в зал». Это был сам Индиана Джонс.

Дима не верил своим глазам и ушам, он дал руку, и они пошли. Дима всё время смотрел на своего любимого героя. Индиана Джонс улыбнулся и сказал:

— Сейчас ты всё сам поймёшь!

Они вошли в большой празднично украшенный зал. Там было много детей — школьников разного возраста. С ними рядом сидели их герои, все весело галдели. Здесь были герои всех известных Диме фильмов и мультиков, и это было здорово, но больше всего он гордился тем, что его сейчас держал за руку сам Индиана Джонс.

Неожиданно на сцене появился этот дяденька из телевизора. Он улыбнулся и, взяв микрофон, начал говорить:

— Здравствуйте, дорогие дети.

Все громко загалдели. Дяденька поднял руку и, когда шум стих, продолжил:

— Сегодня все вы впервые пришли в нашу чудесную школу, в которой никогда не надо делать уроков.

Опять поднялся шум, все дети кричали от радости, дяденька опять поднял руку и, когда шум успокоился, с улыбкой на лице продолжил:

— Все вы будете учиться в таких же классах, как и в обычной школе. До окончания нашей школы вы будете рядом с вашими героями, учиться не надо, уроков делать не надо, просто веселитесь вместе с ними и участвуйте во всех их приключениях.

Опять поднялся шум, радости детей не было предела. Дяденька поднял руку и когда все успокоились, сказал:

— А сейчас, дети, я хотел бы представить вам нашу гордость, нашу выпускницу, которая проучилась в нашей школе десять лет, встречайте — Лулу!

На сцену вышла молоденькая девушка с очень светлыми волосами, сильно накрашенная, в короткой юбке, на высоченных каблуках, она взяла микрофон и прокричала:

— Привет, оболтусы и лентяи.

Дети в ответ опять зашумели. Через некоторое время Лулу продолжила:

— Вы попали в самую офигенную школу в мире, знаете, как это обалденно, все десять лет не делать уроки, я бы проучилась в ней всю свою жизнь, мне очень жаль расставаться с ней, — и, кажется, она собралась заплакать. Но дяденька опять поднял руку и взял микрофон и заговорил:

— Внимание, дети, Лулу наша гордость, все десять лет она не делала уроки и только смотрела телевизор и играла в компьютерные игры, поэтому самый богатый герой всех мультиков предложил ей стать директором его банка, а вот и он сам.

На сцену, переваливаясь, вышел дядюшка Скрудж из известного всем мультика. Он что-то прокрякал, и Лулу запрыгала на сцене и захлопала в ладоши, затем прокричала в микрофон:

— Офигеть, я сразу после школы стала директором целого банка, вот, дети, берите с меня пример, — и вместе со Скруджем она ушла.

— Теперь, дети, — продолжил дяденька, — познакомьтесь со своими героями поближе и приступайте к обучению.

Дима посмотрел на Индиану Джонса. Он, уже как-то без улыбки, сказал:

— Я всё знаю про тебя, ты не хочешь учиться, как я могу взять с собой в самые опасные приключения мальчика, который не способен мне помочь, потому что ничего не знает и ничего не умеет, — и немного помолчав, добавил: — Но я могу взять тебя с собой только в качестве своей записной книжки.

— Я согласен, согласен, — запрыгал от радости Дима, в тот же момент он превратился в записную книжку и очутился во внутреннем кармане Индианы Джонса. Дима участвовал во всех его приключениях и был рад, что для этого не надо было делать уроков.

Однажды за успехи в обучении в этой удивительной школе его отпустили домой на каникулы, и Дима очутился в своём дворе. Оказывается, что в этом обычном, а не мультяшном, мире прошло уже много лет. Всё изменилось, и Диме на вид было около двадцати пяти лет. Навстречу ему шёл его одноклассник. Он был в форме лётчика. Они поздоровались и разговорились. Оказалось, что все одноклассники Димы к этому времени уже кем-то стали. Кто врачом, кто моряком, кто художником, были учителя, физики, спортсмены и т. д. Прощаясь, одноклассник вдруг спросил: «Извини, Дима, а ты сам, чем занимаешься, кем стал, ты тогда так внезапно исчез».

Диму от этого вопроса бросило в жар, ну не мог же он сказать, что всё это время он был обычным мультиком.

От этого жара Дима проснулся в своей комнате, у себя дома, телевизор мелькал и шипел. Дима с опаской посмотрел в зеркало. Он был прежним мальчиком, значит, всё это ему только приснилось, но на всякий случай телевизор выключил. Потом, немного подумав, стал доставать из портфеля учебники.

Вечером, когда мама пришла с работы, у Димы впервые за долгое время были сделаны все уроки, и над его письменным столом висел тетрадный листок, на котором его же рукой было написано: «Если хочешь кем-то стать и чего-нибудь добиться, надо просто не лениться!»

Женщина-радуга

Стояла невыносимая июльская питерская жара. Я, обдумывая свой очередной рассказ, прогуливался по тенистым аллеям ЦПКО. Пройдя мимо лавочек, на которых гнездились разомлевшие от жары старушки и мамаши с колясками, я свернул на одну из многочисленных тропинок. Внезапно загрохотало, и сразу хлынул ливень. Спрятавшись под большое развесистое дерево, я почти не вымок. Раздался стук женских каблучков, и под соседнее дерево юркнула молодая женщина в светлом коротком платье, держа сумочку над головой. Сумочка ей, конечно, не помогла, и она вымокла, как говорится, насквозь под этим тёплым летним ливнем. Нас разделяла тропинка, и я невольно стал рассматривать промокшую женщину. На вид ей было не более сорока. Светлые короткие волосы вымокли и слиплись, красивое миловидное лицо и потрясающая фигура. Я смог это оценить благодаря также насквозь вымокшему платью. Она посмотрела на меня своими небесно-голубыми глазами и слегка виновато улыбнулась. Ей не повезло, дерево, под которым она укрылась, быстро промокло, и теперь женщина продолжала мокнуть под крупными каплями воды, стекавшей с листьев.

Мокрое, прилипшее к телу платье подчёркивало всю красоту женского тела. Я откровенно любовался им. Постепенно намокший материал её платья стал почти прозрачным. Мне стали видны все её тайны. Прикосновение мокрого и тёплого материала к груди, видимо, слегка возбудило женщину, потому что её коричневые соски набухли. Стали видны все контуры её красивого тела. Тёмной точкой обозначился пупок, и стал виден заветный треугольник ниже плоского упругого животика. Женщина этого сразу не заметила и продолжала держать сумку над головой. Я по-прежнему любовался этой красотой. Заподозрив что-то неладное, она повернулась ко мне спиной. Мне открылся не менее чудесный вид. Ровная прямая спина, стройные ноги и упругие ягодицы говорили о том, что в детстве она занималась либо бальными танцами, либо фигурным катанием, ведь только там так «ставят» спину. Ливень продолжался, и вскоре моя прекрасная незнакомка осталась практически без платья. Пикантность этой ситуации заключалась в том, что женщина была без белья, то есть кроме платья на ней ничего не было. Женщина пока этого не замечала.

Ещё раз оглянувшись на меня, она посмотрела на свою грудь и всё поняла. Зардевшись от смущения, она куда-то в сторону сказала: «Проклятые современные материалы!» Я сохранял молчание, но, уже насладившись её красотой, я стал показательно смотреть в сторону. Видимо, её это успокоило. Ливень внезапно закончился. Мы вышли на тропинку. Обтягивая на себе промокшее платье, женщина сокрушалась: «Как же я теперь пойду?» Меня она, видимо, уже не стеснялась, я ведь уже всё видел. Ей повезло, я приехал к парку на машине, поэтому в моих руках была куртка, в которой хранились документы и ключи. Я предложил ей свою куртку, она глянула на меня своими озёрами и мягким тихим голосом коротко бросила: «Мерси!» Накинув мою куртку на плечи, она скрыла все свои тайны. Мы потихоньку пошли в сторону центральной аллеи парка.

Выглянуло солнце, подул лёгкий ветерок. Мы вышли к набережной Невки. Повернувшись к реке, женщина, не снимая, придерживая двумя пальцами возле воротника, приподняла локотки своих рук и распахнула в стороны полы моей куртки, словно парус, подставляя себя навстречу ветру, давая ему возможность подсушить свой наряд. Уже повидав все её прелести, я, как поётся в одной песне, стал завидовать этому ветерку. Постояв минут десять, женщина вернула мне куртку. Платье высохло и вновь стало светлым. Женщина благодарно улыбнулась мне и размахивая сумочкой пошла к мостику. Я смотрел на неё и опять любовался. Она взошла на мостик, ещё раз улыбнулась и, стрельнув своими озёрами, пошла по своим делам. Внезапно над мостиком, по которому она шла, возникла радуга. Это было так волшебно, красивая и загадочная женщина в радуге. Она не назвала своего имени, а я не стал настаивать, поэтому она так и осталась для меня женщина-радуга.

Солдаты

Лопатин доел кашу из котелка, облизал и спрятал за голенище ложку. Укоризненно вздохнул и спрятал грязный котелок в свой солдатский мешок — потом помою, решил он. Вытянул ноги вдоль окопа, поёрзал задницей и, устроившись поудобней, закрыл глаза. Вот уже три недели он проходит службу в отдельной штрафной роте. Всё из-за этого сержанта Василькова. Лопатин уже прошёл четыре страшных боя, в которых выбило половину роты. Командование особо штрафников не жаловало, бросали под пулемёты почём зря. Ему всякий раз просто везло, остался без царапины, редкое явление для штрафников. Лопатин улыбнулся, он-то знал, в чём дело. Это его жена, красавица Дуняша, за него беспокоилась. Лицо Лопатина расплылось ещё больше от воспоминаний.

— Лопатин, чего ты такой довольный, как будто в женскую баню забрёл? — услышал он сверху.

Лопатин открыл глаза, над ним стоял взводный, хороший мужик, только нудный.

— Да я… — начал было он, но лейтенант отмахнулся.

— Слушай, не видел Медведева? — спросил взводный оглядываясь.

— Так у него это, как всегда, перед боем.

— Что, опять обосрался? — взводный от злости сдвинул свою фуражку на затылок и начал дико озираться. — Ну, всё, достал, найду, яйца откручу на хрен, — заорал лейтенант.

Лопатин ухмыльнулся и, облокотившись на стенку окопа, задумчиво изрёк под заинтересованные взгляды других бойцов:

— Не открутите, товарищ лейтенант.

— Это почему? — удивился взводный.

— А у него их нет, — Лопатин выдержал небольшую паузу и продолжил: — На штатном месте, — закончил он под дружный хохот.

— Это как? — вытаращил глаза взводный.

— А они у него от страха закатились к глотке и более не выкатываются, — быстро проговорил уже под гомерический хохот солдат Лопатин.

Взводный отмахнулся и заорав: «Медведев, где ты, сука, найду, убью, хоть с яйцами, хоть без них», пошёл дальше по окопу.

Лопатин, устроившись поудобней, закрыл глаза…

Свою Дуняшу он впервые увидел, когда она купалась без исподнего у них в речке. Он сам был любитель с утра окунуться в речной прохладе. А тут глядь, девка без всего плавает, он по-быстрому на берег-то вылез там, где она одежду свою оставила, посмотреть, как она выходить будет, за кустами спрятался и ждёт. А она нырнула да с другой стороны тихонько подходит в чём мать родила и спрашивает: «Ну что, всё увидел? И как, хороша?» От неожиданности Лопатин поскользнулся да нагишом в прибрежную крапиву и упал. Сильно тогда обжёгся, особенно хозяйство своё.

Она к ним в деревню по распределению училкой приехала. Многие ребята за ней ухлёстывали, но она никого к себе не подпускала, а после этого случая стала на него посматривать с усмешкой.

Лопатин от её взгляда всегда краснел, вспоминая тот случай. И вот как-то осенью на очередных посиделках зашёл разговор, кто с кем, значит, гуляет или гулял, все на училку, почему она ни с кем. А она кивнула на Лопатина и говорит: «Вон мой жених, он всё равно уже всё видел, так ведь, Ваня?» Лопатин как сидел на брёвнышке возле костра, так и упал назад. Долго ещё прохода ему ребята расспросами не давали, но уж очень Лопатину не хотелось про своё обожжённое крапивой хозяйство всем рассказывать.

Приятные воспоминания Лопатина прервал голос взводного: «Слушай, Лопатин, завтра в атаку возьми Медведева, а то ведь ротный обещал пристрелить, жалко парня, хоть и обосранец. Ты у нас калач тёртый, глядишь, он с тобой и до фрицев добежит».

— Мне в этой жизни только засранцев не хватало, — недовольно хмыкнул Лопатин.

— Только это ещё не всё, — ухмыльнулся взводный, — пополнение прибыло — к тебе в отделение Василькова определили, командованию по хрену, какую вы там бабу не поделили. Ну, я пошёл, дела у меня, — сразу заторопился взводный.

Лопатин сразу вспомнил ту драку с Васильковым. Как он бахвалился перед группой солдат, что их санитарку, шалаву, имел, мол, и так, и эдак. А она не такая была, хоть и на войне, но очень чистая девушка. Ничего лишнего себе не позволяла, да и жених у неё был, лётчик, где-то рядом воевал, встречались они иногда. Вот тогда Лопатин и дал в морду Василькову со словами: «Если тебе, кобелю, баба не дала, это ещё не значит, что она шалава». В общем, сцепились они. А тут, как назло, комендантский взвод. Обоих из сержантов в рядовые и на месяц в штрафную роту.

Лопатин, очнувшись от этих воспоминаний, уставился на Медведева. Перед ним сидел белобрысый худощавый паренёк, форма висела на нём, как на пугале, ему, наверно, только восемнадцать и стукнуло.

— Ты-то тут за что? — спросил устало Лопатин.

— Да новые сапоги на хлеб сменял, а старшина шум поднял, — виновато опустив глаза, говорил Медведев, — вы, дяденька, не думайте, это меня от сала коптёрского пробрало, старое, наверное, было.

— Ладно, разберёмся, — со вздохом сказал Лопатин, — найди место и отдыхай, завтра в бой, там и самому иногда обосраться можно.

Лопатин закрыл глаза, и опять его закачали приятные воспоминания.

Поженились они с Дуняшей в том же году. Зажили, как говорится, душа в душу. В хозяйстве они оба были не ленивы, так что всё у них ладно было. Но сейчас Лопатину виделось, как они с ней в баню ходили. Баню-то он сам срубил. Бывало, глянет на него своими зелёными глазюками и так с усмешкой: «Ну, что, пойдём твоё, обожжённое парить» и засмеётся, да так звонко, от всей души. Вот так до войны напарили они двух дочек и сына.

Опять этот взводный, зараза, прервал его сон.

— Лопатин, я договорился, Василькова к пулемёту приставили, смотри твой сектор, та высотка слева, там дзот, не знаю как, но до него надо добраться, хоть на метле, ладно, я дальше, Медведев, ты ещё не обосрался? — бросил он уже на ходу.

— Ага, умники, метлу забыли дать, — проворчал Лопатин, — ну иди сюда, — кивнул он Медведеву, вжавшемуся от страха в окоп.

— Слушай, — начал Лопатин, — все перед боем бздят, даже самые смелые. Но есть свои хитрости у тех, кто под пулями ходят. Те пули, что свистят, не твои, не бойся, свою ты всё равно не услышишь. Прятаться надо только в самых свежих воронках, два раза за один обстрел в одно и то же место ни мина, ни снаряд не попадают. Вот, собственно, и все солдатские премудрости, — ухмыльнулся Лопатин, — держись меня, прорвёмся!

Через час они ушли в бой. В этом бою Лопатина тяжело ранило. Боец Медведев, сам, будучи легко ранен, перевязал его, а потом на себе вытащил Лопатина с поля боя. За полученные в бою ранения они оба были амнистированы и после госпиталя направлены в свои части для прохождения дальнейшей службы.

Фортуна повернулся задом

Срочную я служил в 331-м полку ВДВ в г. Кострома. Службу я проходил в 1-й противотанковой батарее 1-го батальона. В батарее было три взвода, во взводе три расчёта по четыре человека — командир расчёта — сержант, рядовые — наводчик, заряжающий и подносчик снарядов. Наводчики поражали цели практически с первого выстрела. Батарея была всегда отличная. В очередной призыв, перед Новым годом, к нам в батарею пришёл боец с очень странной фамилией — Фортуна. Да, именно так, рядовой Фортуна. Его назначили подносчиком снарядов в соседний расчёт, и ничего особенного в нём не было.

В конце января батарея выехала на учебные стрельбы на наш полигон, в лагерь Песочное, недалеко от Костромы. Для наводчиков, а они в этом деле главные, это было привычным и знакомым. Цели — фанерные танки двигались с помощью троса и лебёдки по полигону, а наводчики их поражали, поэтому никаких проблем не предвиделось, но начиная с первых выстрелов наводчики стали отчаянно мазать. Цели стали поражаться только с четвёртого или пятого выстрела. Для противотанковой батареи ВДВ это чистая двойка. Командир батареи был в бешенстве. Он ходил по огневой позиции и орал: «Гвардейцы, вы что, охренели, у нас и на второй выстрел права почти нет, а вы даже с третьего не можете попасть». Все суетились, переживали, но в этот день батарея отстрелялась на двойку.

Вечером комбат вызвал к себе в палатку командиров расчётов и два часа промывал им мозги. Такого позора батарея ещё никогда не испытывала. Пытались проанализировать все действия расчётов, но всё было, как всегда. Стрельбы были учебные, поэтому решили, что это чистая случайность и на следующий день нам повезёт больше.

Утром следующего дня, после завтрака, батарея выдвинулась на огневую позицию. Расчёты стали очень тщательно готовиться к стрельбам. Но всё повторилось. Наводчики продолжали отчаянно мазать, комбат просто пылал от ярости. Командирам расчётов было обещано лишить их сержантских лычек, наводчикам по пять суток губы каждому, но всё тщетно, и во второй день батарея отстрелялась на двойку.

Надо отметить, что случай действительно был неординарный, отличная батарея — и второй день стреляет исключительно на двойку. Утром следующего дня были уже зачётные стрельбы, и на огневую позицию батареи прибыл командир нашего батальона:

— Ну что, комбат, говорят, от тебя фортуна отвернулась, — поздоровался он с нашим командиром батареи.

Тот неожиданно замер с рукой командира батальона в своей руке и с каким-то отрешённым взглядом произнёс:

— Не может быть.

— Да как не может быть, у тебя наводчики мажут в белый свет, как в копеечку, и весь полк уже говорит: первая отличная сдулась!

— Товарищ майор, — засуетился вдруг наш командир батареи, — разрешите я перед началом стрельбы дам пару ценных указаний.

— Давай, валяй, комбат, как говорят, перед смертью не надышишься, — усмехнулся командир батальона.

Командир батареи выскочил из палатки и крикнул дневальному, чтобы позвали старшину батареи. Через минуту старшина уже летел к командиру. Тот быстрым шагом подошёл к старшине батареи и что-то очень коротко ему сказал. Старшина бегом бросился к нам на огневую позицию, где расчёты уже готовились к стрельбе.

— Рядовой Фортуна, ко мне, — задыхаясь, скомандовал он.

— Я, товарищ прапорщик, — подлетел к нему Фортуна.

— Сынок, сбегай-ка ко мне в палатку, возьми санитарную сумку, будешь сегодня санинструктором, понял?

— Так точно, товарищ прапорщик, — бойко ответил рядовой Фортуна.

— Давай, гвардеец, быстрей, мы без санинструктора стрелять не начнём.

Через десять минут рядовой Фортуна с санитарной сумкой через плечо стоял недалеко от огневой позиции нашей батареи.

— Слушай сюда, Фортуна, стоишь здесь и смотришь только туда, туда и никуда больше, — инструктировал прапорщик, показывая на полигон, — и попробуй только повернуться к батарее задом.

Дело в том, что подносчик снарядов, выполняя свои обязанности, готовит снаряд к выстрелу метрах в десяти от орудия, развернувшись к нему спиной, а затем уже подносит снаряд к орудию.

Фортуна всю стрельбу стоял почти, не шевелясь, и смотрел только на полигон. Батарея отстрелялась на отлично.

Наш командир батареи был отличный артиллерист. А отличный артиллерист при стрельбе учитывает всё — силу и направление ветра, температуру, атмосферное давление и даже наличие на батарее бойца по фамилии Фортуна!

Кому нужна война

Повесть

Моей маме и бабушке посвящается

Лето, 1942 год, белорусская деревня.

Петро сидел на берегу речки. У него жутко болела с похмелья голова. Он держал её руками и тихонько стонал. «Чёртов шнапс у этих фрицев, от него вечно болит башка, да вчера явно перебрал после очередной акции», — вспоминал он. Пётр Кольцов служил в полиции. Он сам попросился туда, когда пришли немцы. Раньше при Советах его и за человека не считали, всё лентяй, да лентяй, зато теперь он уважаемый человек, все в деревне его боятся, и немцы уважают, особенно эти в чёрной одежде эсэсовцы, всегда берут с собой на акции. Там всегда наливают шнапса, потом дают пулемёт, и он стреляет по тем, кого они решили поставить к стенке.

Бывает человек по двадцать сразу, как вчера, например. Петру не было никакого дела до этих людей. Раз немцы решили, значит, так и надо делать, они теперь власть. Как же всё-таки болит голова.

Вдруг он услышал шаги, кто-то шёл по тропинке. Петро повернул голову и ждал. На тропинке появилась молоденькая девушка с корзинкой в руке, наверное, она шла за ягодами. «И не боятся в лес ходить, там же партизаны, хотя их-то они не тронут, не то что меня сразу к стенке», — со злостью подумал Петро. Девушка подошла ближе, и он её узнал, это была Виктя, в их доме сейчас полковник живёт, строитель, седой, важная шишка, к нему даже эсэсовцы не суются. «Красивая девка, статная, вот бы её в кусты затащить», — мелькнула мысль у Петра. С похмелья он плохо соображал, поэтому встал, движимый своим животным желанием.

— Здравствуй, дядя Петро, — улыбаясь, сказала, подходя, Виктя.

— А куда это ты идёшь, к партизанам, небось? — хмуро спросил её полицай, уставившись на неё своим недобрым взглядом.

— Да какие партизаны, за ягодами я, брусники побрать маленько, мама пироги печь собралась для господина полковника, — соврала Виктя, видя недобрый похмельный мужской взгляд. Он и раньше на неё уже так смотрел, но боялся немецкого полковника, который жил у них. Был такой случай. Молоденький немецкий солдатик, денщик полковника, разговаривал с ней, вернее, лопотал что-то на своём и смотрел такими влюблёнными глазами, Виктя захотела уйти, а он схватил её за руку и лопочет, лопочет. Виктя стала вырываться, а тот продолжал её держать. Это увидел полковник, как рявкнул на своём, солдатик жутко перепугался и сразу отпустил её, она убежала. После этого полковник построил всех своих денщиков, что-то долго им говорил, а потом взял и отхлестал того солдатика перчаткой по щекам. Это видели несколько полицаев. После этого полицаи перестали обращать на неё внимание. Вот и сейчас она напомнила этому пьяному скоту про полковника.

Тот хоть и с похмелья, но, видимо, вспомнил, поэтому только проводил её недобрым взглядом и бросил ей вслед:

— Я до тебя ещё доберусь, шалава!

— У вас, дяденька, всё равно ничего не получится, вы всё время пьяный, — засмеялась Виктя и побежала по тропинке.

— Ах ты, курва! — крикнул ей вслед Петро и побрёл в деревню, ему надо было срочно похмелиться.

Тем временем Виктя уже просто быстрым шагом дошла до приметной раздвоенной берёзы и остановилась. Через несколько минут к ней вышли два партизана, один совсем молоденький, другой лет сорока. Они поздоровались, и Виктя с партизаном, который постарше, отошли вглубь леса, а молоденький остался в кустах рядом с берёзой. Пройдя немного, Виктя остановилась:

— Ну, давай, дядя Прокоп, а то забуду всё, — сказала Виктя и сняла платок, — упарилась, пока бежала.

— А чего бежала, — усмехнулся Прокоп, здоровенный мужик, бывший агроном, — к Василю торопилась?

— Дядя Прокоп, ну хватит, давайте записывайте, а то забуду.

— Ладно, дочка, погоди, сейчас блокнот достану, — доставая из-за пазухи небольшой блокнотик и карандаш, Прокоп приготовился записывать.

Виктя, закрыв глаза, стала перечислять количество эшелонов и каких проследовало через железнодорожный мост, который был виден с чердака их дома, за последние три ночи. Она по заданию партизан вела наблюдение за этим стратегически важным мостом. Днём немцы не решались пускать составы через этот мост, поэтому информация получалась исчерпывающая.

— Всё, — открыла глаза девушка, — больше эшелонов стало, дядя Прокоп.

— Да я вижу, Виктория, немец что-то готовит, — Прокоп засунул блокнот обратно и, с хитрецой посматривая на неё, сказал: — Ну что, идите, помилуйтесь, я тут пока покурю, минут пятнадцать у вас есть.

— Дядя Прокоп, — вспыхнула румянцем Виктя, — я же просила меня так не называть, какая я вам Виктория, я просто Виктя, — но тут же заторопилась к заветной берёзе.

Василь, крепкий светловолосый парень, уже заждался свою возлюбленную Вику, ах, да, Виктю, так она всегда просила её называть. Они учились в одной школе. Она ему нравилась, и весной перед самой войной они начали встречаться. Её мама, тётка Соня, очень строго воспитывала дочку, поэтому Виктя никаких вольностей не позволяла. Но ему нравилась эта недотрога, которая мечтала только об одном, она очень хотела учиться. Она и его уговорила после школы ехать в Минск учиться. Виктя хотела стать врачом, ну а он решил учиться на строителя. Они перед войной и поцеловались-то всего два раза. Это потом уже, когда война началась и он уходил в партизаны, она прибежала к нему, и они долго целовались, минут двадцать, наверное. А сейчас… а вот и она идёт, как всегда, гордая, неприступная, стройная, с чёрными вьющимися волосами, карими глазами, с такой милой очаровательной улыбкой. Сердце Василя зашлось в сладкой истоме. Он просто вышел ей навстречу, Виктя не любила, когда он её пугал.

Виктя всё равно вздрогнула и недовольно сказала:

— Василь, ты всё время меня пугаешь, как ты так тихо ходишь, я никогда тебя не слышу.

— Я же разведчик и должен быть бесшумным и невидимым, — сказал Василь, широко улыбаясь, и потянулся к девушке, — сокровище ты моё пугливое.

Но Виктя сделала сердитый вид и разрешила поцеловать себя только в щёчку. Василь не настаивал. Он хорошо знал, что она всегда манерничает в начале их встреч, зато прощаясь целуются много и от души.

Они остановились, скрывшись в кустах недалеко от тропинки от случайных глаз.

Василь, с грустью посмотрев на свою возлюбленную, сказал:

— Виктя, говорят, что скоро наш отряд вольётся в партизанскую бригаду, и тогда мы отсюда уйдём.

— А как же мост, за ним наблюдать надо, и сведения кому я буду передавать? — заволновалась девушка и прильнула к нему.

— Пришлют других разведчиков, — тихо сказал Василь, прижимая её к своей груди и вдыхая запах волос своей смуглянки.

— Мне не надо других, мне нужен ты, — шептала она ему в ответ.

Она положила ему голову на грудь и услышала, как бьётся его большое сильное мужское сердце.

Виктя знала, что оно билось только для неё, и от этого у самой сердечко сладко ныло. «Вот кончится война, сразу рожу ему дочку, затем засомневалась, или сына, чтобы был похож на него, такой же сильный и красивый, только сейчас ему ничего не скажу, а то ещё зазнается», — решила Виктя и ещё сильнее прижалась к любимому.

Вокруг шумели сосны, щебетали лесные пташки, и как будто и не было войны.

Раздался условный свист, похожий на свист рябчика. Им надо было прощаться.

Уже подходя к Прокопу, Виктя сказала Васильке:

— Василька, когда я сюда шла, Кольцов пьяный ко мне приставал и видел, что я пошла в лес.

— Что же ты сразу не сказала, — ответил ей Василька, зло сузив глаза.

— Да я убежала и всё, а он сейчас всё равно похмеляться к бабке Гельке пойдёт, потом в баню попрётся, — тараторила Виктя, с любовью глядя на своего Васильку.

— Кхе-кхе, — вежливо раздалось рядом, это подходил Прокоп.

Виктя быстро чмокнула Василя и отпрянула, встав с ним рядом.

— Ну что, поворковали, голубки? — спросил, улыбаясь, Прокоп.

— Я пойду, — вспыхнула Виктя и, глянув на Василя своими карими очами, пошла по тропинке в деревню.

Василь смотрел ей вслед, сердце щемило. Чёртова война, сейчас учились бы они вместе в Минске, встречались, любились, пожениться решили после учёбы, но всё равно были бы вместе.

— Хороша девка, повезло тебе, Василь, — изрёк Прокоп, остановившись рядом, — ладно, после войны поженитесь, детей нарожаете.

— Слушай, дядя Прокоп, её Кольцов видел, как она в лес шла, а от этой гниды фашистской всё что хочешь можно ожидать.

— Погодь, погодь, говоришь, Петро Кольцов, давно этот говнюк напрашивается.

— Да он пьяный, как всегда после акции, сейчас похмелится, потом в баню пойдёт, потом в речке будет остужаться, чуешь, про что я, дядя Прокоп.

— Да понял я, не маленький, ладно, пошли в отряд, там покумекаем, что почём, — говорил Прокоп, уже на ходу вместе с Василём поворачивая к едва заметной тропке.

Петро Кольцов брёл по деревне. Он шёл к бабке Гельке, у неё всегда был самогон. Ему было очень плохо с похмелья, голова просто раскалывалась. Наконец появился неприметный неказистый домик, Петро зашёл внутрь. Маленькая сухонькая старушка, посмотрев на него, всё поняла и со словами: «Опять нажрался, ирод» вынесла ему бутылку самогона.

— Ты у меня повякай ишо, я же не бесплатно, на вон тебе денег, — и достал несколько рейхсмарок.

Старушка сразу прибрала их и довольно сказала:

— Можешь, Петро, у меня тут на веранде посидеть, я тебе и огурчиков принесу, — засуетилась бабка.

— А солёные есть? — спросил Петро, наливая себе целый стакан самогона.

— А як же, счас с погреба достану, — кивнула старушка и на минуту исчезла, — на вот тебе, милок, тут и сальца маленько, — и услужливо поставила перед ним тарелку с закуской.

— Ладно, иди уже, я тут как-нибудь сам разберусь, — промычал Петро, с вожделением глядя на налитый стакан.

Старушка ушла в дом. Петро жадно, большими глотками выпил самогон, закусил и облокотился на стену, ощущая, как самогон разливается по телу. Голова переставала болеть, появилась знакомая лёгкость, жизнь снова налаживалась. Он закурил.

Дымя сигаретой, Петро размышлял, как изменилась его жизнь с началом войны и приходом немцев. Работал он в МТС слесарем. Пытался учиться на инженера, да не получилось, а он так хотел стать начальником, чтобы ходить всегда чистеньким и только командовать. А тут приходилось целыми днями возиться с грязными, в машинном масле деталями. Он так не любил эту работу, но ему нравилось встречаться с женщинами, а это требовало денег, и Петро скрепя сердце работал. Его часто критиковали на всяких собраниях. Пару раз даже пришлось уволиться, но на новом месте его опять доставали эти совестливые комсомольцы и партработники. Ему было уже тридцать, а он так никем и не стал. Особой дружбы он ни с кем не водил, так и жил в родительском доме один. Понравилась ему перед самой войной одна девушка, ладненькая такая, хохотушка. Танцевала всё с ним, но как только появился в деревне курсант-танкист, она сразу к нему переметнулась, а на него даже смотреть перестала. И до чего же был зол Петро на всю свою довоенную жизнь.

Другое дело сейчас. Петро даже крякнул от удовольствия и налил себе ещё полстакана. Выпив и закусив, с папиросой в зубах он вспоминал. По причине плоскостопия к военной службе он был не годен. Когда началась война, его не призвали, сам он на призывной пункт не пошёл. Когда пришли немцы, Петро с месяц присматривался к новой власти, а потом сам записался в полицию. Его сразу зауважали, когда он в новой полицейской форме шёл по деревне, ну боялись, во всяком случае, точно. Даже эта девчонка, которая с курсантом спуталась, глаз на него поднять не смела и дрожала, как осиновый лист. Он подошёл к ней и сквозь зубы спросил: «Ну, что, шалава, где твой курсантик, а я тут, вот он я, с кем теперь гулять будешь, только ты мне на хрен не нужна» — и гордо ушёл. У него была теперь женщина Надька, продавщица с магазина в соседней деревне. Он к ней пару раз в неделю наведывался, ох, горяча она в постели была.

Хмель опять забродил в голове у Петра. Он налил себе ещё полстакана самогонки, опрокинул и продолжал размышлять. Нет, хорошо, что началась война. Теперь работать не надо. На акции ездить, да ради бога. Немцы народ понятливый, просто так никого не расстреливают. Петро даже помогал им, указывал на тех, кого они забывали к стенке ставить. Они очень им довольны были. На акциях всё время его по плечу: «Гут, гут, Петро!», потом наливали шнапса и давали пострелять. Петру нравилось стрелять и смотреть, как корчились эти людишки.

На душе у Петра стало хорошо от выпитого самогона и от теперешней его жизни.

— Гелька, где ты там! — крикнул он, бабка вынырнула из сумрака своей избы.

— Ещё чё ли принесть? — спросила она. — Я тебе завсегда, ты же знаешь, — закивала она.

— Не, хватит, пойду в баню, немцы шибко пьяных тоже не любят, завтра на службу, ну давай, — попрощался он и вышел.

Идя по деревне к своему дому возле реки, Петро увидел вдалеке Виктю. «Уже прибежала, сучка, и чего она в лесу делала, вроде для брусники ещё не время. Надо будет в комендатуру её вызвать на допрос, припугнуть, а там и подол задрать можно будет», — усмехнулся Петро своим сальным мыслям и свернул к своему дому. Баню-то он ещё с утра затопил, поэтому, взяв чистое бельё, пошёл париться. Уже вечерело, солнце висело над лесом, кругом трещали цикады. Хорошо напарившись, Петро решил окунуться в речке, она была внизу бани. Он торопился, с некоторых пор он перестал ночевать дома, стал почему-то бояться, поэтому уходил в комендатуру.

Спустившись к речке, Петро замер и прислушался, где-то внизу бабы полоскали бельё, в остальном вокруг было тихо и спокойно. Он зашёл в воду, окунулся, приятная прохлада после парной обволакивала его.

Саженками Петро проплыл метров пятнадцать, течением его снесло к камышам. Он развернулся и поплыл обратно. Оставалось несколько метров, когда Петро вдруг почувствовал, как кто-то схватил его за ноги и потащил вниз. Он захлебнулся, несколько раз дрыгнул ногами, но держали его крепко, вода заполнила лёгкие. Последнее, что мелькнуло в его голове: «Чёрт, на акцию уже не попаду!»

Василь сидел в кустах на берегу уже одетый, но его ужасно трясло. Он столько просидел в воде, дожидаясь этого упыря Кольцова, что замёрз до посинения, но всё-таки дождался. Все знали про эту привычку Кольцова после похмелья париться в бане и окунаться в речке. Гарантии, конечно, не было, но Василь надеялся и не зря. Решение о ликвидации Кольцова было принято сегодня в отряде, вот Василь и предложил свой план. Так было надёжнее, меньше подозрений. Полицай утонул спьяну и всё тут.

Тётка Соня сидела на кухне и тихонько плакала. Да, в общем-то, какая она ещё тётка, молодая женщина тридцати шести лет, но в деревнях замужних женщин с детьми уже называли тётками. Соня плакала, потому что было страшно. Идёт война, муж ушёл на фронт, и она о нём ничего не знает. Деревню заняли немцы, в её доме живёт немецкий полковник. Она боялась за детей. Старшая дочь Виктя связана с партизанами, то и дело бегает в лес, а если выследят? Младший Иван, которому всего двенадцать, тоже целыми днями где-то пропадает. Война разрушила всю её жизнь. Слёзы текли по щекам женщины, она молча их вытирала, а слёзы всё текли и текли. Погоревав так, Соня начала себя успокаивать. У других ведь ещё хуже. Слава Богу, она перекрестилась, дети с ней, все живы, здоровы, да и с немцами им повезло, строители, а не те, что в чёрном. Те-то, она слышала, в соседних деревнях шибко зверствуют, а особенно наши выродки полицаи. Никогда бы не подумала, что Кольцов такой сволочью станет, сколько уже наших пострелял, а до войны такой тихоня был. Да и с полковником ей тоже повезло, вежливый такой, культурный. За Виктю вступился, солдатика вон как отчихвостил, и эти выродки всё видели. Боялась она за дочку, семнадцатый год шёл, девка видная, мало ли чего. Постепенно Соня стала успокаиваться.

Она услышала, как к дому подъехала машина, это привезли полковника. Соня быстро вытерла остатки слёз кончиком платка и пошла на кухню, ужин для полковника был уже готов. Такой уговор у них был с первого дня, он давал ей продукты, она готовила для него завтрак и ужин. Обедал полковник на службе. Продуктов было много, так что хватало всем. Соня готовила обычную крестьянскую еду, но полковнику, видимо, нравилась такая пища, он вообще был непривередлив ни в чём. Послышались шаги, Соня достала из печки чугунок с борщом и вместе с тарелкой поставила на стол. Полковник всегда ужинал в одиночестве.

— Хороший вечер Соня, — поздоровался полковник, он неплохо говорил на русском.

— Здравствуйте, — кивнула она в ответ и хотела уже уйти, но он остановил её.

— Соня, я написал своей жене Марте о том, как вы заботитесь обо мне, она благодарит вас за это.

— Передавайте ей привет от меня, — с натянутой улыбкой ответила Соня и вышла в сени.

Полковник Вильгельм фон Путткамер ужинал в одиночестве и думал, он всегда много думал, это его никогда не тяготило. Он думал о загадочном русском народе. Его древний род был весьма близок к роду Бисмарков, и Вильгельм глубоко почитал Железного канцлера Бисмарка, этого самого великого для Германии государственного деятеля. Он даже русский язык выучил, как его великий родственник. Вильгельм думал о том, что начинать войну с Россией было изначально ошибкой. Он хорошо помнил слова Бисмарка о том, что даже если русских победить и расчленить на части их территорию, они всё равно потом сольются в единое целое, как капельки ртути, и изгонят со своих земель любого захватчика. Только такой недоумок, как Гитлер, мог решиться воевать с Россией. Вильгельм много учился. Он был далёк от политики и вместо военной карьеры предпочёл заниматься наукой, преподавал механику на инженерном факультете Лейпцигского университета. Как человек весьма образованный приход нацистов к власти он с трудом переваривал, но во благо семьи ничем этого не высказывал. Откуда они все повылезали со своими идеями национал-социализма. Разве нельзя было найти другой путь возрождения Германии, ведь её народ очень трудолюбив и дисциплинирован. Почему миллионы немцев так тупо поверили в идеи фашизма и пошли за этим бесноватым фюрером, и теперь его любимой Германией правил дьявол и его безграмотные приспешники. Хотя ведь многие и из элиты поддержали его. Некоторых из них он знал лично: Штарк, Краух, Багге, Эмге — учёные с мировым именем, и он не понимал этого, неужели только для того, чтобы быть поближе к государственной кормушке. Но если они приняли его идеи и сами пошли служить дьяволу, то, значит, стали его адвокатами. Его размышления прервал звук быстрых, почти детских шагов, это, видимо, прибежала домой дочь хозяйки Вита. Ему нравилась эта молодая красивая девушка. Она напоминала полковнику его младшую дочь Герду. Правда, его дочь была светловолосая, он даже шутил, как настоящая арийка, но такая же диковатая, независимая. С этими мыслями Вильгельм закончил ужин и пошёл в свою комнату.

В сени вбежала Виктя, увидев мать, остановилась.

— Откуда летишь, красотка, — встретила укором её Соня, — вечер уже на дворе, где тебя черти носят?

— У Машки была, — бросила Виктя и, взяв кусок хлеба, собралась уже выйти.

— А этот охламон где? — спросила Соня про сына. — Чего не ешь совсем, что, фигуру для своего Васильки бережёшь?

— Ну, хватит вам, мама, просто не хочу, а Ванька уже на чердаке, — ответила, вспыхнув, Виктя и выбежала, они с братом всю ночь по очереди за мостом следили, считали составы. Записывать было нельзя, так они камушки разного цвета в кучки складывали, потом Виктя пересчитывала, каких сколько, запоминала и раз в три дня сообщала партизанам.

«Господи, война кругом, а эта дурочка влюблённая бегает, хотя Василька парень хороший, работящий, с таким не пропадёшь. Если бы не война, поженились, внуков нарожали бы нам — и сразу вспомнила мужа. Долго она его к себе не подпускала, хотя и любила уже, но он неугомонный был, весёлый, танцевал только с ней на деревенских танцульках. Сдалось девичье сердце, вышла она за него замуж, трудно жили, по-всякому, работы крестьянской никакой не чурались, двух детишек в любви родили и вырастили. Третьего собирались, да война помешала. Сразу ушёл на фронт, одно письмо только было. Где он сейчас, живой ли? Наши отступили, а немцы пришли, хорошо хоть без обстрелов быстро всё как-то получилось, деревня осталась цела, мост только наши, уходя, взорвали», — с этими мыслями Соня вернулась в дом и тихо стала убирать посуду.

Вельгельм сел писать письмо своей жене Марте. Они познакомились ещё, когда были студентами. Ему понравилась немного угловатая, несуразная девчонка своей подкупающей искренностью. Они сразу начали понимать друг друга с полуслова. Вскоре они поженились. Он продолжил свою научную карьеру, она посвятила себя семье. Марта родила ему первую дочь и настолько расцвела, что он даже стал её немного ревновать ко всем другим мужчинам. Марта успокоила все его волнения, родив ему ещё двух дочерей. Всё их семейное счастье строилось и существовало на фоне кошмара, который происходил в Германии. Начались различные гонения за инакомыслие. Вельгельм никогда открыто не выступал против нацизма, но и здравиц фюреру не выкрикивал. На него было написано несколько доносов в гестапо. Они с женой очень хорошо понимали друг друга, даже если молчали, такое единение было очень дорого для него. Вельгельм безумно любил свою семью, поэтому, когда над ними нависла угроза из-за его позиции в отношении нацизма, он решил добровольно уйти на фронт, что бы снять все подозрения с себя и семьи. Теперь он служил старшим инспектором инженерного надзора вермахта в звании полковника, соответствующее его титулу и положению.

Курт, рядовой сапёрного полка вермахта сидел на бревне во дворе дома, в котором теперь жил господин полковник. Он был его денщиком вот уже второй год и был этим очень доволен. До войны Курт учился в Лейпцигском университете на третьем курсе философского факультета. Теперь он с тоской вспоминал те весёлые беззаботные времена. Началась война и он оказался здесь. Курт не разделял идеи нацистов и поэтому был очень рад, что по зрению его не отправили на фронт. Полковник хоть и был очень строгим, но всё же сам до войны преподавал у них в университете на инженерном факультете, собственно он Курта и взял к себе.

Сейчас Курт просто радовался жизни. Хороший тёплый летний вечер, на руках у него играется котёнок и вот-вот должна появиться эта несносная девчонка, Вита, дочь хозяйки дома. Он уже получил за неё нагоняй от полковника. Курту очень нравилась эта красивая, стройная молодая девушка со строгим взглядом. Однажды он даже попытался объясниться ей в любви в стихах, как делал это не раз в своей студенческой жизни. Он говорил Вите о своей любви стихами великого Гейне, но на немецком языке. Девушка захотела уйти и тогда, он взял её за руку, продолжая читать стихи о своей любви. Его остановил окрик полковника, и он был очень зол. Полковник построил всех денщиков и долго объяснял, что сейчас идёт война, и хотя мы находимся на территории противника, но мы власть и поэтому должны вести себя достойно, как потомки великой нации. Потом подошёл к нему и со словами: «А с вас господин будущий философ особый спрос» — и отхлестал его перчаткой по щекам. Было не больно, но очень стыдно. Курт пытался, объяснит полковнику, что он рассказывал девушке стихи о любви, но полковник не стал его слушать.

Теперь Курт боялся подходить к Вите, но каждый раз, когда видел её, его рот расплывался в слегка дурковатой улыбке, из чего можно было сделать вывод, что видимо он был влюблён в эту девушку. Курт увидел, как Вита полезла на чердак дома, она там обычно спала. Его рот опять начал разъезжаться в той самой улыбке. Вита посмотрела на него, показала язык и юркнула в дверку. Курт оставался сидеть, проходящий мимо солдат заржал, и Курт быстро стёр влюблённого идиота со своего лица. Ему было и хорошо и плохо одновременно, перед его глазами теперь постоянно была Вита. Если бы не война он обязательно женился на ней. Курт ещё долго мечтал под уже звёздным вечерним небом, но его блаженство прервал полковник, вышедший на вечернюю прогулку, поджарый, высокий, седой, даже внешне вызывающий лишь уважение. Курт быстро убрался с его глаз подальше.

Вильгельм, написав в письме Марте о том, как он любит их и скучает, передал привет от Сони, запечатал конверт и вышел подышать свежим воздухом перед сном. Стоял чудный летний звёздный вечер. Они с Мартой любили прогуливаться такими вечерами в парке, иногда останавливались и подолгу целовались, как в молодости. Его столь приятные воспоминания прервала война, послышался гул двигателей самолётов. Русские периодически бомбили узловую железнодорожную станцию километрах в двадцати западнее моста, на который он сейчас смотрел. Вскоре послышались взрывы. Они поразительно точно угадывали, когда там скапливалось большое количество эшелонов с техникой и топливом. Мост и всё движение на нём были очень хорошо видны с этого места. Пожалуй, чердак этого дома хороший наблюдательный пункт. Дальше полковник вермахта Вильгельм фон Путткамер размышлять на эту тему не стал, потому что он давно для себя решил, что эта война никому не нужна и он никогда не станет адвокатом дьявола!

Эпилог

В 1943 году во время проведения карательной операции деревню сожгли. Соня и её дети ушли к партизанам. После освобождения Минска перебрались туда. Иван, сын Сони, прибавив себе год, тайно от матери, вслед за Василём, ушёл служить вместе с наступающими советскими войсками.

Соня и Виктя похоронки на своих возлюбленных получили в один день — 1 мая 1945 года. Иван вернулся с войны живым. Соня через десять лет вышла замуж, была счастлива, но детей больше не было. Виктя тоже вышла замуж, родила мальчика и девочку. Мальчика назвала Василием. У Ивана тоже всё сложилось в жизни.

Вильгельм остался жив, но под бомбёжкой погибли его жена и две старшие дочери. Он вернулся к своей научной работе. Впоследствии свою младшую дочь он выдал замуж за Курта, с которым вместе преподавал в их университете. Они все вместе неоднократно приезжали в загадочную Россию.

Моей мамы и бабушки давно нет в живых, но я навсегда запомнил, как ласково они иногда меня называли — Василька!

Победа

Светланка сидела у него на коленях и всем своим маленьким тельцем прижималась к нему, потому что это был её папа. Ей было всего четыре года, и она ещё никогда в жизни его не видела. Вокруг за столом сидели люди, смеялись и очень часто повторяли слово ПОБЕДА. Светланка поняла, что это слово означает, это когда все папы возвращаются домой. Она изо всех сил прижималась к папе, потому что чувствовала что-то родное, своё. Мама очень часто говорила ей это слово — папа. Слово «папа» было тоже очень хорошее, оно почти как мама, только немного строже. От мамы пахло молоком, домом, а от папы табаком и каким-то другим резким запахом, у него были очень сильные руки и колючие усы. Когда папа целовал Светланку, ей было очень щекотно. Светланка стала играться с какими-то блестящими железками, которые висели на груди у папы, их было много. За столом веселились люди. Потом заиграла гармошка, и все вышли во двор танцевать. Папа схватил Светланку и стал подбрасывать её вверх со словами: «Дочка, ПОБЕДА, я вернулся, я живой, ПОБЕДА!»

Он кричал и подкидывал её так высоко, что Светланка испугалась и немножко писнула в трусики от страха, совсем чуть-чуть, но всё равно смутилась. Поэтому, когда папа отпустил её, она подбежала к маме и уткнулась ей в колени. Потом подёргала за подол юбки, мама нагнулась, и Светланка рассказала ей свою тайну. Мама улыбнулась и, взяв Светланку за руку, пошла в дом.

Потом люди сидели ещё за столом, веселились, всё время звучало слово ПОБЕДА! Светланка опять пробиралась через ноги к своему папе. Он брал её к себе на колени, и она игралась с блестящими железками или просто прижималась к нему. Опять выходили на улицу, танцевали, папа опять бросал Светланку вверх, но теперь она уже ничего не боялась, она веселилась вместе со всеми, ведь была ПОБЕДА, а это значит, что папа вернулся навсегда. Люди опять сели за стол, уже начинало темнеть, и Светланка пошла спать.

Светланка проснулась от грохота. Сев на своей кроватке, она увидела, что мама сидит на полу в окружении кастрюль и держится за щёку. Рядом стоял папа, очень злой, со сжатыми кулаками.

— Ну ты и сука, Глашка, — сказал папа.

— Да сука, сука, я же не спорю, но ведь, Стёпушка, я тебе сама всё рассказала, и это один раз было, — говорила мама и плакала.

Светланка ничего не понимала, поэтому просто сидела в своей кроватке.

— От тебя целый год весточки не было, а бригадир, как бык-обходник, всех баб в смущение вводил, можно подумать, у тебя там за четыре года ничего не было, — продолжала говорить мама.

— Ладно, — сразу осёкся Степан, — хоть не в доме?

— Да нет, Стёпушка, там, на ферме, прилип, зараза, поймал, когда мне шибко плохо было, — сразу затараторила мама.

— У тебя есть там ещё? — спросил Степан, устало садясь за стол.

— Да есть, есть, Стёпушка, — сразу вскочила и засуетилась мама.

Она быстро достала бутылку, принесла тарелку с капустой и налила целый стакан мутной жидкости. Папа выпил этот стакан, потом закусил капустой и увидел Светланку. Со словами: «А кто это тут у нас не спит, а?» подошёл и сел к ней на кроватку. Он теперь был в светлой рубахе без этих блестящих штучек. Светланка приподнялась, обняла папу за шею и прошептала ему в ухо: «Папа, я тебя очень люблю, но пусть мама больше никогда не плачет, хорошо?» — поцеловала в колючие усы и легла обратно на подушку. «Хорошо, хорошо, дочка, обещаю, ну всё, спи», — и опять щекотно её поцеловал.

Задёрнув занавеску, Степан вернулся к столу. Глаша сидела и тихо плакала. Степан налил себе ещё стакан самогона, крякнув, опрокинул его, закусил квашеной капустой.

— Завтра пойду этому свиноте ноги повыдёргиваю, — зло сказал он.

— Ой, не трогай ты его, — опять затараторила мама, — его уже муж Малёнкиной отметелил, он раньше тебя вернулся, там столько шуму было, из района приезжали, Малёнкина забрали, три недели просидел.

Степан уже захмелел и с улыбкой слушал жену. В голове стояло одно слово ПОБЕДА, он вернулся живой, здоровый к жене и дочке, а остальное всё мелочи, всё перемелется.

— А давай сына ещё сделаем, — обнял он жену.

— Да сделаем, сделаем, Стёпушка, только не сегодня, — заулыбалась Глаша, — с тебя сегодня какой уже работник, — и засмеялась.

— Да я ещё смогу, — заупрямился Степан, но сам встать из-за стола уже не смог.

— Давай, пошли спать, — Глаша подхватила мужа и потащила к кровати.

— Да я все четыре года на передовой, и два лёгких ранения всего, — бормотал Степан.

Глаша дотащила мужа до постели, и тот сразу уснул. Она счастливая прилегла рядом. Слёзы сами текли, она их даже не вытирала, только шептала: «Вернулся, вернулся, слава Богу, спасибо тебе, Господи, это я грешница, но я отмолю, не сомневайся, я ему ещё ребят нарожаю, сколько захочет…» Незаметно для себя Глаша уснула на груди у мужа, крепко, очень крепко обняв его.

Светланка лежала в своей кроватке и думала: «Какие странные эти взрослые, то смеются, то плачут, и всё в один день». Потом вспомнила, как сама бежала к речке, смеялась, споткнулась, упала, разбила коленку, было очень больно, и она заплакала. Получается, это не люди странные, это жизнь такая странная. С этими мыслями Светланка и уснула.

Земляне, братцы, спасибо!

100-летию «Атаки мертвецов» посвящается

Польша, крепость Осовец, 23 июля (5 августа) 1915 года.

— Господин подпоручик, там пополнение прибыло, пять человек, смотреть будете? — старший унтер-офицер Богатырёв вытянулся перед молоденьким подпоручиком Котлинским, командиром 13-й роты Землянского полка.

— Ну, давай, Богатырёв, показывай своих богатырей, — улыбнулся подпоручик своей невольной шутке.

— Да какие они мои, молодые, необстрелянные ишо, немец начнёт бертами бомбить, сразу обделаются, — зачастил Богатырёв, здоровенный верзила, списанный за что-то из гренадёров.

— Ладно, Богатырёв, мы тут после берты все обделанные ходим, — с усмешкой сказал подпоручик и, увидев удивлённый взгляд унтера, добавил: — Я в переносном смысле.

— А-а, а то я сразу и не понял, что оглохшие да землёй засыпанные, по нескольку раз в день, это уж точно, слава Богу, что какой день не стреляет немчура проклятая, — суетился Богатырёв, открывая перед командиром дверь.

Возле разбитого крыльца казармы стояло пять молоденьких солдат, в новой, ещё не застиранной форме, сразу после учебного полка.

— Смирно, — гаркнул унтер-офицер, солдаты вытянулись.

— Здравствуйте, солдаты, — поздоровался офицер, взяв под козырёк.

— Здравия желаем, ваше благородие, — дружно прозвучало в ответ.

Котлинский опустил руку и совсем по-простому сказал:

— Солдаты, вы прибыли продолжать службу в Зареченский форт славной Осовецкой крепости. Мы тут уже полгода держим оборону, и немцы ничего с нами сделать не могут. Вас причислили к 13-й роте 226-го Землянского полка, командиром которой я и являюсь. Зовут меня подпоручик Котлинский Владимир Карпович. Сейчас вас старший унтер-офицер Богатырёв распределит по подразделениям.

Рядовой Иван Кохановский стоял в строю вновь прибывших солдат, на вид он был очень молоденький, хотя зимой стукнуло уже двадцать годков. Подпоручик, смотря на его слишком молодой вид, засомневавшись, даже подошёл к нему и спросил:

— Солдат, сколько же вам лет, уж больно молодо выглядите?

— Рядовой Кохановский, двадцать, — вытянувшись, ответил солдат.

— А звать-то как?

— Иваном!

— А я думал, поляк, — улыбнулся офицер.

— Не, мы с Минской губернии, — в ответ начал улыбаться Иван.

— Земляки мы с тобой, Иван, как по батюшке-то кличут?

— Иван Иваныч я, — бойко отвечал солдат.

— Хорошо Иван Иванович, Богатырёв тебя распределит, трудно здесь, но мы тут все Земляне, соображаешь? — сказал подпоручик и отошёл к штабу.

Богатырёв, который всё это время топтался рядом, промолвил задумчиво:

— Хороший у тебя земляк, Иван, правильный, за таким солдаты к чёрту в задницу пойдут, а не только в штыковую, ну пойдём, я тебя в один неплохой блиндажик определю, — похлопал он по плечу Ивана.

Стоял тёплый июльский вечер. Было тихо, и, если бы не разрушенные казармы и земля вся в огромных воронках, под пение птиц было ощущение, что войны в этих местах и вовсе нет. Богатырёв подвёл Ивана к полуразрушенному блиндажу:

— Вот, Иван, залезай-ка сюда, там справа свободное место есть, извини, тут немец всё своими бертами разворотил, — заглянув в блиндаж, крикнул: — Сидоренко, принимай пополнение, — и слегка подтолкнул Ивана, — не дрейфь, мужики там хорошие, устроишься, на ужин ужо с ними пойдёшь, давай, — и пошёл по своим делам.

Иван, согнувшись, пролез через заваленный проход в блиндаж, внутри было попросторнее. Где-то тускло горела керосиновая лампа, едва освещая внутреннюю часть блиндажа. Размещалось там не менее 15—16 человек, кто спал на сколоченных нарах, кто сидел внизу и подшивался, где-то в углу пиликала гармошка. Из сумрака вдруг появился рябой дядька с нашивками ефрейтора и спросил:

— Это ты, что ли, пополнение, как фамилия, седай, давай я тебя запишу, — достав из-за пазухи строевую книгу с карандашом на верёвочке, начал его мусолить, — ну чего, говори, как фамилия, имя, отчество, откуда родом, ну и так далее, что, первый раз?

Записав всё, что положено, ефрейтор показал Ивану его место справа от входа в самом низу нар. Иван разложил всё своё небольшое хозяйство, попутно ответив на вопросы любопытных солдат, что родом он из деревни Заямочное Минской губернии, не женат и девку ещё не пробовал, чем вызвал усмешки солдат, и по блиндажу покатилась волна воспоминаний о жёнах, зазнобах и прочих женщинах.

После ужина и построения Иван прилёг на своё место и сразу уснул. Снилось ему, как в детстве с ребятами купали коней, соседская девчонка-задавака, которая ему очень нравилась, но она только смеялась над ним. Снилась мама… утром она поила их молоком из старых глиняных кружек… три брата, Иван-старший и сестрёнка… Его деревня, утром в тумане, луга, лес вдалеке…

Иван проснулся от сдавленного крика:

— Ребята, немец газ пустил, газ, газ, просыпайтесь, газ идёт!

Иван нащупал на боку повязку, которую ему выдали в учебном полку, быстро надел её и потуже завязал, затем свалился прямо под нары и затих. Теперь надо было лежать, не шелохнувшись, несколько часов, пока газы не унесёт ветром. Всему этому их учил фельдфебель Краснов, уже побывавший под газовой атакой немцев. Вокруг слышалась беготня, стоны, хрипы, кто-то сильно ругался, грохот падающих тел. Через несколько минут всё стихло, только кто-то ещё хрипел в углу блиндажа. Ивану было очень трудно дышать, но он терпел, фельдфебель Краснов специально заставлял их по два часа сидеть в этих повязках, он говорил, что по-другому не выжить.

Стояла сплошная, зловещая тишина, Ивану было очень страшно. Он не представлял себе, что ему дальше делать. Прошло не менее двух часов, потому что Иван начал задыхаться, ему стало очень жарко в повязке. Иван не выдержал и немного ослабил повязку, и тут же зашёлся кашлем от едкого газа, попавшего в лёгкие. Раскашлявшись, он ещё больше ослабил повязку, и газа стало попадать ещё больше. Иван уже не мог просто лежать, и он стал выползать наружу.

Наверху ему стало неожиданно легче. Видимо, воздух уже очистился, через некоторое время Иван, сильно кашляя, сорвал повязку, яркий свет ослепил его. Иван решил ещё немного полежать, пока утихнет кашель и глаза привыкнут к свету. Где-то вдали слышались разрывы снарядов. Вдруг он услышал чьи-то шаги и сдавленный голос, кажется, это был Богатырёв: «Есть, кто живой, поднимайтесь ребята, подпоручик к штабу кличет!» Шаги становились всё ближе и голос всё громче, да, это был Богатырёв. Иван очень обрадовался и страх куда-то стал уходить. Он открыл глаза, его уже так не слепило. Иван довольно уверенно встал на ноги и сразу закашлялся опять, вытирая рот рукой, она была в крови. Он стоял, его слегка пошатывало, и смотрел на приближающегося Богатырёва.

Тот шёл прямо на него, слегка согнувшись, с винтовкой и говорил свою фразу, подходя к местам, в которых могли находиться солдаты. Богатырёв увидел Ивана и угрюмо сказал: «Живой значит, молодец, давай, бери винтовку и шагай к штабу, там Котлинский, он всё скажет, а я тут ещё маленько живых пошукаю, господи, чё творится!».

Иван начал осматриваться, зрелище было ужасным, везде лежали мёртвые солдаты, кто в чём, некоторые ещё хрипели, умирая. Трава и та была вся пожухлая с коричневым оттенком. Ивану стало жутко, он ещё ни разу в жизни не видел столько мёртвых людей вместе. Иван, взяв винтовку, насколько это было возможно быстро пошёл к штабу, кашляя и сплёвывая кровь. Он шёл среди мертвецов и развалин, солнце уже поднялось, начинался первый день его фронтовой службы.

Подходя к штабу, Иван увидел бредущих к нему солдат, все они тоже сильно кашляли с кровью. Возле штаба он увидел несколько десятков солдат, почти все сидели, кто-то лежал, все были отравлены газами. Чуть в стороне стоял командир роты и какой-то седой полковник. Подпоручик тоже кашлял. Вскоре подошёл Богатырёв и сообщил офицерам:

— Всё, кажись, больше живых нету!

— Богатырёв, построй всех и посчитай, — отдал приказ подпоручик Котлинский.

— Становись в две шеренги, кто, где стоит, едрёна вошь, — скомандовал старший унтер-офицер и добавил чуть тише: — Давайте, давайте, ребята.

Солдаты молча, с мучениями стали строиться. Богатырёв прошёл строй, все шатались, но стояли с винтовками в руках.

— Смирно, господин подпоручик, тринадцатая рота построена, всего пятьдесят восемь душ, — доложил хмуро Богатырёв. Котлинский, взяв под козырёк, принял доклад.

— Вольно, — скомандовал он и закашлялся, затем продолжил: — солдаты, немцы, боясь прямого столкновения, подло, когда все спали, пустили газ на Осовецкую крепость. По всей видимости, весь гарнизон погиб. Сейчас они попытаются захватить крепость, — он опять закашлялся, но через минуту продолжил: — Получен приказ всем, что имеется, а это только мы, атаковать их и удержать форт. Земляне, не посрамим флаг русский, не дадим подлым отравителям глумиться над телами наших погибших товарищей! Солдаты, это они нас боятся, а не мы их! — немного отдышавшись, скомандовал: — Богатырёв, строй всех в колонну по три, в направлении вдоль железной дороги, — и отошёл к полковнику.

Богатырёв начал строить солдат. Иван заметил, что слова подпоручика задели солдат, движения их стали более чёткими, и, продолжая кашлять, они всё же быстро разобрались в строю. Через пять минут подпоручик, переговорив с полковником, занял место во главе отряда, обернувшись, он довольно бодро скомандовал: «Земляне, за мной!» Солдаты почти в ногу пошли вслед за своим командиром. В это время к ним присоединился ещё один сапёрный офицер. Котлинский отправил его в конец колонны.

Пройдя метров двести, всё-таки некоторые стали отставать и падать. Им помогал подняться сапёрный офицер, приговаривая: «Давайте, братцы, давайте, держитесь, надо идти». Солдаты вставали и шли дальше. Так, сильно замедлившись, в ожидании отстающих прошли вдоль железной дороги ещё метров восемьсот, и пошли по гатям в болоте. Тем временем немцы начали обстрел крепости из пушек. Наши батареи молчали. Пройдя ещё несколько сот метров, вышли из болота. Командир роты остановился и поднял руку, солдаты устало сели на землю. Иван слышал, как многие из них ругали немцев на чём свет стоит. Солдаты вспоминали своих товарищей, земляков, которые погибли в течение нескольких минут в жутких муках. Многие продолжали кашлять, у всех гимнастёрки были в крови. Эта злость как-то постепенно становилась общей.

Командир роты, который всё это время смотрел в бинокль, махнул рукой Богатырёву. Тот, пригибаясь, подбежал к нему и, получив указания, вернулся.

— Ну, всё, ребята, немцы идут на нас, — затем уже громко скомандовал: — Поднимайсь, всем примкнуть штыки, покажем им кузькину мать!

Солдаты начали подниматься и примыкать штыки к своим трёхлинейкам. Иван немного сначала сробел, но, глядя на остальных солдат, которые деловито примыкали штыки, облизывая кровавые губы, и уже устремили свои суровые взгляды в направлении атаки, успокоился и быстро вспомнил, чему его учили в учебном полку.

Богатырёв построил солдат в три шеренги, разомкнув всех, на три метра друг от друга. Теперь все напряжённо ждали команды Котлинского, который стоял впереди метрах в тридцати возле кустов. Через несколько мгновений он опустил бинокль и махнул рукой. Тут же Богатырёв скомандовал: «Ну, братцы, с Богом, пошли, в атаку!» Все двинулись вперёд с винтовками наперевес, ощетинившись штыками. Многие потихоньку крестились. Иван тоже перекрестился и ещё на всякий случай достал и поцеловал бабушкин нательный крестик. Рядом идущий солдат как-то и по-доброму и зловеще сказал ему: «Не боись, немец штыковых не любит, он, гад, всё исподтишка, ну мы ему покажем». Иван даже слегка улыбнулся от этих слов.

Немцев они увидели сразу, как прошли кусты. Их было много, сотни три или четыре. Они шли навстречу, не спеша, обходя проволочные заграждения наших позиций, с винтовками за плечами. Иван видел, как они все остановились, явно в замешательстве, когда увидели русских, идущих на них в штыковую атаку. Солдаты продолжали молча идти, остервенело глядя на немцев. Видимо, придя в себя, немцы, сорвав с плеч винтовки, открыли шквальный огонь по ним. Иван впервые услышал свист пуль вокруг себя и слегка пригнулся. Солдат, который до этого разговаривал с ним, коротко бросил: «Мажут, бздят уже, мать их так перетак».

Пули свистели рядом, солдаты продолжали молча идти, до немцев оставалось шагов сто пятьдесят, когда одна из пуль попала в командира. Он упал набок, сморщившись от боли и махнул рукой. К нему подбежал сапёрный офицер, мотнул головой и, выхватив шашку, громко крикнул: «За мной, Земляне, в атаку!» Солдаты, сжав зубы, ускорили шаг. Расстояние до немцев становилась всё меньше.

Немцы, видя перед собой горстку русских солдат, которые уже давно должны были умереть от газов, а вместо этого они молча, с кровью на губах, под шквальным огнём шли на них в штыковую атаку, дрогнули и начали пятиться.

Вид бегущего противника вызвал прилив сил у всех солдат и у Ивана. В это время позади немцев начали взрываться снаряды, видимо, на наших батареях кто-то ещё остался жив. Немцы сначала просто побежали, потом у них началась паника. Некоторые стали запутываться в проволочных заграждениях. Глядя, как немцы удирают, солдаты просто озверели. Дойдя до проволочных заграждений, Иван услышал, как кто-то выдавил из себя: «Коли их, ребята». Вдруг Иван увидел, как один из немцев, запутавшись в проволоке, навёл на него винтовку, он среагировал мгновенно, как учили, короткий выпад, и немец получил его штык прямо себе в шею. Потом он заколол ещё несколько немцев, пытавшихся освободиться от проволоки. Немцы убежали. Внезапно всё стихло. Солдаты остановились.

Сапёрный подпоручик скомандовал: «Ребята, надо забрать все наши пулемёты, и возвращаемся». То, вдруг появившееся хладнокровие, с которым он заколол своего первого немца, успокоило Ивана. Он молча взвалил себе на плечо пулемёт и вместе со всеми побрёл обратно. Проходя мимо одной из воронок, Иван увидел рядом с ней Богатырёва. Тот лежал на спине, раскинув свои могучие с огромными кулаками руки. Пуля попала ему в глаз, разворотив череп. Иван остановился, но сил уже не было, и он побрёл дальше. Солдаты возвращались группами устало и молча, кто-то продолжал кашлять.

Их встречал тот седой полковник и каждой группе говорил, взяв под козырёк: «Земляне, братцы, спасибо!» Солдаты молча кивали. Иван добрёл до штаба, сбросил с плеча пулемёт и устало сел. Перед глазами стоял Богатырёв. Невозможно было поверить, что такого здоровяка могло что-то убить. Было очень жарко, хотелось пить. Иван начал оглядываться, и тут ему на глаза попался мёртвый дятел, видимо, он тоже погиб от газа. Дятел был таким маленьким, с распластанными крылышками. У Ивана что-то оборвалось внутри, столько отравленных солдат, бой, заколотые немцы, убитый Богатырёв, и теперь эта маленькая птаха. Он опустился перед ним на колени: «Господи, а тебя-то за что! Будь проклята эта война!» — шептал он и горько, тихо зарыдал, сотрясаясь всем телом, держа в руках погибшую птицу…

В помещении штаба седой полковник докладывал генералу о выполнении поставленной задачи, об атаке и остановке наступления немцев. Генерал, молча выслушав доклад, посмотрел на часы, затем сказал:

— Полчаса назад немцы прекратили артобстрел крепости. Формально это означает отказ от штурма. Это, несмотря на то, что в результате газовой атаки гарнизон крепости практически полностью уничтожен. Горсткой чудом выживших солдат нам удалось остановить наступление немцев, — немного помолчав, продолжил: — Но исходя из общего положения дел, на данном направлении, дальнейшего смысла защищать крепость командование не видит, поэтому прошу вас дать команду подготовить всё к взрыву. На подходе команда сапёров, — затем спросил: — Как Котлинский?

— Очень плох, не выживет, — ответил полковник.

— В любом случае подготовьте представление к Георгию четвёртой степени, — сказал генерал и подошёл к окну.

Он некоторое время молча смотрел в него, затем, подозвав полковника, сказал:

— Смотрите, армия, в которой солдат после смертельного боя рыдает над убитой птичкой, непобедима!

Генерал и полковник смотрели на Ивана и молчали.

Сплетенье душ

Обдумывая сюжет очередного своего рассказа, я прогуливался по парку. Стояла удивительно не по-осеннему тёплая питерская погода. Солнце медленно сползало с зенита. По асфальтированным дорожкам бегали вечные попрошайки белки. Я уже скормил им все припасённые орехи, поэтому просто любовался этими красивыми зверьками. В голову навязчиво лезла какая-то умная мысль, и я решил присесть на лавочку, чтобы дать ей возможность родиться. На ближайшей лавочке сидела молодая красивая женщина. Как истинный джентльмен я спросил разрешения присесть. Она сосредоточилась на своём планшете, поэтому просто разрешающе кивнула мне головой. Я всегда восхищался и восхищаюсь женской красотой, поэтому, присев, я стал незаметно рассматривать свою соседку. Красивые вьющиеся каштановые волосы ниспадали на светлый расстегнутый плащик, высокий лоб, аккуратный, слегка вздёрнутый носик, тонкие бровки, красивой формы губки, среднего размера грудь вздыбила её розовое короткое платье, из которого были видны весьма соблазнительные ножки, которые она поджала под скамейку. На коленях у неё лежал плед, а сама она увлечённо что-то писала в своём планшете. Она сосредоточенно водила по нему своим пальчиком и при этом забавно шевелила губами. Внезапно она отложила планшет в сторону, повернулась ко мне и сказала:

— Вы извините, мужу письмо писала, — и обворожительно улыбнулась, пронзив меня своими небесно-голубыми глазами, — Маша, — сказала она, продолжая излучать счастливые искорки из своих озёр, — он отошёл по делам на двадцать минут.

Ответно улыбнувшись, я представился, при этом заметил:

— Ничего, сейчас все поголовно сидят в интернете, просто поговорить с человеком некогда, сидим каждый в своей келье, весь мир в компе.

— Думаю, что вы не совсем правы, для некоторых компьютер вся его жизнь, — продолжая мило улыбаться, ответила Маша.

— У меня есть масса знакомых, которые уже не знают, что делать с детьми, да и сами часами сидят в различных приложениях.

— А для меня одно из таких приложений стало самым счастливым в моей жизни, — задумчиво сказала Маша после некоторой паузы, глядя своими небесными глазами куда-то в сторону.

Я тоже молча смотрел на прыгающую недалеко белку. Она ловко закапывала только что полученный от старушки орех.

— Я с детства инвалид по ДЦП, — начала говорит Маша и, посмотрев на меня, ткнула в плед и, тоже глядя на белку, продолжила свой рассказ: — Спасибо родителям, мама ушла с работы и занялась мной, а папа устроился на три работы и обеспечивал нас. Мама окончила курсы массажа и не выпускала меня из рук до двадцати лет, постоянно сама делала мне различные массажи и по всяким процедурам таскала. Я тоже старалась, дистанционно окончила школу с золотой медалью, затем институт с красным дипломом, нашла себе работу на дому, я дизайнер веб-страниц. Маша замолчала и продолжала улыбаться.

— Вы молодец, и родители ваши тоже, — восхищённо сказал я.

— Три года назад папа умер, — уже грустно продолжила Маша, — было очень тяжело, нет, не материально, я ведь сама неплохие деньги зарабатываю, морально. Мама всё время плакала и приговаривала: «А если я тоже, доченька, с кем же ты останешься». Мама у меня детдомовская, а папа офицером был, но ещё с молодости со всеми своими родственниками не общался. Мы здесь недалеко от Питера в маленьком военном городке жили, папе там квартиру после увольнения в запас дали.

Маша опять замолчала. На глазах у неё скопилась влага, она шмыгнула носиком и, смахнув слезу, произнесла:

— Простите, нахлынуло, у меня всегда так, когда папу вспоминаю.

— Ничего, Маша, слёзы о родителях — святые слёзы, — успокоил я её.

Она быстро взяла себя в руки и, благодарно улыбнувшись, продолжила:

— Вы знаете, из этой депрессии меня вывела поэзия, — она опять небесно улыбнулась, — я и раньше писала стихи, а тут меня как прорвало, иной раз по десять стихов за день писала. Однажды я нашла приличный сайт и стала размещать свои стихи там, но не под своим именем, я придумала себе ник среднего рода. Стихи были криком моей души, и я не хотела, чтобы меня жалели. Через некоторое время у меня на сайте появились друзья. Одним из них стал Вадим из Москвы. Стихи о любви я писала от имени мужчины, я их придумывала для себя, мне хотелось, чтобы для меня кто-то писал подобные стихи и признавался в любви. Однажды Вадим мне написал: «Вы девушка?» Я была в шоке, как он мог догадаться, поэтому сразу призналась, а он тут же попросил меня пообщаться через скайп.

Я согласилась, поехала нафуфырилась и мы стали общаться. Нам было очень хорошо, мы болтали часами. Он стал писать мне любовные стихи, мне было очень хорошо с ним, но меня угнетало то, что это всё когда-нибудь закончится. Мама, понаблюдав за мной, заплакала и сказала: «Дочка, ты влюбилась, я понимаю тебя, но скажи ему про свою болезнь, пожалей его». Тогда я тоже заревела. В тот вечер я с Вадимом на связь не вышла. Он с самого утра начал звонить, беспокоиться, что со мной случилось. Тогда я ему и сказала, что инвалид, что всю жизнь в коляске буду. Он внимательно меня выслушал, а потом спрашивает: «А ты не врёшь?», я показала ему коляску. Тогда он сказал:

— Это ничего не меняет, я хочу тебя увидеть!

— Нет, никогда, — ответила я, — зачем тебе такая?

— Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

— Найди себе здоровую, — злилась я, а сердце у самой сладко замирало.

— Мне нужна ты и только ты, и никто больше!

— Нет, никогда!

— Я всё равно найду тебя!

— Не найдёшь, — сказала я ему и выключила компьютер.

Я не включала его два дня и писала свои стихи на бумажке, чтобы не забыть.

Вечером второго дня мама ушла в магазин, раздался стук в дверь, я подъехала на коляске:

— Кто там? — спрашиваю.

— Это я, Вадим!

— Нет, — испугалась я, это был его голос.

— Да!

— Как ты меня нашёл?

— Откроешь дверь, расскажу!

— Не открою!

— Хорошо, тогда я сажусь возле двери и буду здесь сидеть, пока не откроешь, — послышался шорох, и он действительно сел.

— Ладно, я открою, но ты зайдёшь только через десять минут, мне нужно привести себя в порядок.

— Хорошо, — послышалось из-за двери.

Я быстренько съездила к себе в комнату, переоделась, привела себя в порядок и открыла дверь.

Вадим вошёл с большим букетом роз и с пакетом, чмокнул меня в щёчку и сразу по-хозяйски пошёл на кухню. Достал бутылку шампанского, фрукты, конфеты и стал накрывать на стол.

Я ему:

— А что ты тут раскомандовался?

— Мы же должны отпраздновать начало нашей совместной жизни!

— Подожди, я ещё ни на что не соглашалась!

— Вот мы все эти вопросы сейчас и обсудим, — усмехнулся он.

Маша опять замолчала и стала вспоминать эти очень дорогие в её жизни моменты.

— Мы выпили по полбокала шампанского, и он рассказал, что нашёл меня через своих знакомых по моему компьютерному адресу. Вскоре пришла мама, — продолжила свой рассказ Маша.

— Мама, это Вадим, — сказала я ей.

— Я так и поняла, — улыбнулась она, Вадим ей сразу понравился, они познакомились, и мама присела с нами за стол, правда, через пятнадцать минут она вспомнила, что ей нужно сходить к знакомой. Мы остались одни. Меня уже прилично потряхивало от его обаяния, ничего подобного в своей жизни я ещё не испытывала. Вадим сказал, что перед отъездом написал мне стих и отправил его по почте, тогда мы поехали ко мне в комнату. Там он стал помогать мне пересесть за стол. Меня уже вовсю трясло, но, когда он дотронулся до меня, я почувствовала, что его трясёт не меньше.

Маша опять замолчала, счастливо улыбаясь, и была прекрасна всей красотой влюблённой и любимой женщины.

— Что было дальше, я слабо помню, — продолжила она, — помню, что было необыкновенно хорошо. Позвонила мама, спросила, как там у нас дела, и осталась ночевать у подруги. Когда мы немного отдышались, я спросила Вадима:

— Ты, наконец, покажешь мне свой стих?

— Да, любимая, — он открыл компьютер.

— Вот этот стих, — Маша достала свой планшет и открыла мне, я прочитал:

Ты мой небесный лучик,

Надежда света и тепла,

Ты мой волшебный ключик,

Искра душевного костра,

Пусть разгорится наше пламя,

В сплетенье душ родится нежность,

И мы поднимем наше знамя,

Ты усмирила дух мятежный,

Я лишь тобой дышу, летаю,

Взойдёт счастливая заря,

Надеюсь, верю, точно знаю,

Нас обручит у алтаря!

— Замечательный стих, — улыбнулся я своей собеседнице.

— Мне он тоже очень нравится, — и Маша нежно прижала планшет к своей груди и опять задумалась, затем продолжила свой рассказ.

— Он уехал на следующее утро, сказал, что ему надо продать свой бизнес в Москве, что он вернётся через три дня, потому что мы две половинки. Вадим ещё что-то говорил, но я уже ничего не понимала, я впервые в жизни была так счастлива. Через несколько часов после его отъезда у меня началась сначала паника, а затем и истерика, я успокаивалась только тогда, когда он присылал мне СМС или мы общались по скайпу. Через два дня он пропал, его телефон был выключен, на связь он не выходил. Мне было так плохо, что мама вызвала скорую помощь. Доктора что-то укололи, и я успокоилась, только ревела. Мама сидела рядом, гладила меня по голове, как в детстве, и приговаривала: «Всё будет хорошо, он приедет, он обязательно вернётся». На следующий день мама ушла на работу, я осталась сидеть у компьютера с телефоном в руке. Вадим по-прежнему был недоступен. Действие лекарства закончилось. Мне опять стало очень плохо. Я вспомнила, что у нас в холодильнике уже много лет стоит полбутылки коньяка, и я стала себя успокаивать. Поскольку я вообще не пью, то после второй рюмки у меня закружилась голова, а после третьей мне вообще всё стало до лампочки.

Вдруг раздался стук, я подъехала к двери и спросила:

— Кто там?

— Это я, Вадим, — послышался его голос из-за двери.

Я не знаю, что на меня нашло, но я заорала:

— Пошёл вон, ты мне не нужен, где ты был два дня?

— Маша, открой, я тебе всё расскажу!

— Не открою, никогда больше не открою, проваливай!

— Маша, я люблю тебя и мне очень плохо!

— Ему плохо, а мне знаешь, как было плохо, — зарыдала я.

— Маша, я никогда от тебя больше не уйду, — говорил за дверью Вадим.

— Уходи, я не хочу тебя больше видеть!

— Я никуда не уйду, буду сидеть здесь, пока не откроешь дверь!

— Ну и сиди, — ответила я и уехала к себе в комнату.

Странным образом, но хмель и слёзы у меня прошли, и сразу захотелось спать. Я уже пересела на кровать, когда дверь открылась: это пришла мама и ввела Вадима. Он был сильно избит, на лице были кровоподтёки, и одежда в некоторых местах порвана.

— Ты что, Машка, с ума сошла, чего ты его под дверью держишь, где у нас аптечка?

— Что случилось? — сон у меня как рукой сняло.

— Видишь, избили сильно его, — затараторила мама и провела Вадима в комнату. На столе стояла рюмка и коньяк.

Вадим усмехнулся:

— Ты ещё и пьёшь, — и ввёл он меня в краску.

Мама обработала все его раны и перевязала. После этого Вадим рассказал, что с ним случилось. Его напарник по бизнесу не захотел покупать часть Вадима, он решил просто забрать её. Вадима схватили и отвезли в лес, где долго пытали. Вадиму удалось сбежать, и он приехал на своей машине из Подмосковья прямо к моему дому, а я, дура, его не пускала. Маша опять замолчала…

— Сейчас уже всё наладилось, мы поженились, у Вадима была какая-то, как он говорит, чёрная касса. Мы купили на Васильевском острове квартиру, у него опять свой бизнес.

— А мама как же? — спросил я

— У мамы тоже всё хорошо получилось, — Маша улыбнулась, — её недавно нашёл одноклассник, у них ещё в школе была любовь, теперь оба вдовцы, и они решили быть вместе.

— Ну и слава богу, — порадовался я за Машу.

— А вот и Вадим идёт, — улыбаясь, кивнула она в сторону начала аллеи. К нам шёл молодой коренастый, среднего роста мужчина в тёмном костюме. Короткие, слегка седоватые волосы, умные карие глаза, правильные черты лица, волевой подбородок делали его если не красавцем, то весьма привлекательным для слабой половины человечества.

— Маша, тебя и на минутку нельзя оставить одну, вокруг сразу кавалеры начинают появляться, — широко улыбаясь, подошёл он к нам с букетом шикарных белых роз.

— Да, я у тебя такая, — закатив кверху свои небесные глазки, манерничала его жена.

— Смотри у меня, я ревнивый, Вадим, — представился он, подавая мне руку.

— Сергей Петрович, — встав, я ощутил крепкое мужское рукопожатие.

— Привет, милая, — он отдал жене цветы и поцеловал её.

— Привет, Отелло, мы же расстались полчаса назад, — сверкнула счастливыми глазками Маша.

— Ну и что, могу я своей любимой подарить цветы, — улыбаясь, отвечал Вадим.

В это время у него зазвонил телефон:

— Извините, я на минутку, это по работе, — и он отошёл шагов на двадцать.

— Сейчас материться будет, поэтому и убежал подальше, — улыбнулась Маша.

— Хороший у вас муж, — заметил я.

— Вы знаете, я всё думаю, за что мне такое счастье, — Маша, улыбаясь, смотрела на размахивающего руками Вадима.

— Там наверху виднее, — философски заметил я.

— Мы неделю назад в Петергофе случайно встретили его бывшую, — почти шёпотом начала говорить Маша, — оказалось, она известная фотомодель, даже не буду называть её фамилию, Вадим вёз меня на коляске, она встала на пути у нас. «Ну, привет, Вадим, — говорит она, — значит, вот на кого ты меня променял».

— Это ты своих фотографов каждую неделю меняешь, а я её люблю, разницу чувствуешь, — ответил ей Вадим, и мы поехали дальше, а она едва успела отпрыгнуть в сторону.

В это время Вадим закончил разговор и направился в нашу сторону.

— Ну что, всем накрутил? — улыбаясь, спросила его жена.

— Всем, всем, — засмеялся он в ответ, — давай, Маша, собираться, — он выкатил кресло, которое стояло за скамейкой, и стал помогать жене пересесть в него.

Маша встала, сразу стал виден уже приличный животик, и пересела в кресло. Болезнь вывернула ей стопы почти на девяносто градусов вовнутрь. Во всём остальном эта была очень красивая и счастливая женщина. Вадим заботливо укрыл ноги жены пледом, и они, кивнув мне на прощание, поехали по аллее.

Господи, прости!

Она сидела возле его постели и просто смотрела на него. Он был очень плох. Сильно похудевшее лицо, ввалившиеся в тёмные круги глаза, тяжёлое прерывистое дыхание. Он был без сознания, через полчаса ему предстояла очередная операция, шансов оставалось крайне мало. Она не знала о его болезни и примчалась сразу, как только ей стало это известно. Её пустили. Она смотрела на него и вспоминала их жизнь. У них всё было хорошо. Любовь, свадьба, дети…

Однажды он взял детей и поехал на машине к своим родителям. Шёл дождь, на обгоне он не справился с управлением, машину занесло, они перевернулись и врезались в дерево. Это была страшная авария. Дети погибли сразу, его всего переломало, но он выжил. Она выходила его, но не смогла простить ему гибель детей и перед самой его выпиской из больницы собрала вещи и тихо ушла. Несколько раз он пытался вернуть её, но она смотрела на него так, что он, поникнув, уходил. Это было десять лет назад…

Теперь он заболел этой страшной, коварной и жестокой болезнью. Он очнулся, узнал её, потянулся к ней. Она взяла его руку в свою, и они просто смотрели друг на друга. В его глазах была невыносимая тоска. В её глазах стояли слёзы. Они оба понимали, что это их последние минуты и больше они никогда не увидятся. Заглянула медсестра. Она начала гладить его руку, приговаривая: «Всё будет хорошо, слышишь, всё будет хорошо». Он что-то шептал. Она прильнула к нему. «Прости меня, прости за детей», — еле различила она его шёпот. Слёзы текли по его щекам. Она сама вся в слезах приникла к нему и поцеловала в губы. Зашли врачи, она вышла из палаты, его увезли, она осталась ждать.

Она думала о том, что не смогла его тогда простить за обгон по мокрой скользкой дороге. Он рисковал, рисковал неоправданно, в этом не было никакой необходимости. Она ушла от него, каждый из них жил своей жизнью. Одно время он сильно пил, а она ходила в церковь и молилась там за своих детей, а за него никогда. Потом она пыталась наладить свою жизнь, но не смогла. Не смогла забыть своих деток, поэтому новых не получалось. У него тоже ничего не получилось. И вот теперь… Надо было его простить, может быть, и детки ещё были бы… Она очень тихо, шёпотом начала повторять: «Господи, прости, господи, прости, помоги ему. Я простила его, может быть, всё ещё наладится, ведь я люблю его и всё время любила только его».

Через два часа вышел хирург. По его тяжёлому взгляду она всё поняла. Слёз уже не было. Она выплакала их, пока ждала. Она молча встала и тихо ушла, никого не слушая. Она всё уже решила. По пути домой она зашла в церковь, поставила свечу за упокой души. Дома, возле зеркала она сбросила всю одежду и посмотрела на себя в последний раз. Из зеркала на неё смотрела сорокалетняя женщина с приятными формами и неподвижным, очень серьёзным лицом. Длинные волосы красивыми локонами спадали ей на плечи. Она решительно взяла ножницы и обрезала волосы, оставив не более пяти сантиметров. Она презрительно посмотрела на своё стройное тело. «Мне больше ничего этого не надо», — подумала она. Потом оделась, повязала на голову платок и вышла из дома.

Теперь она сестра Мария.

Повойте на Луну

Серена сидела на балконе и курила. Онп была злой. У неё опять не получилось с очередным парнем. Он оказался полный идиот, которому нужен был только секс, футбол и пиво. Серене было уже слегка за тридцать, ну совсем слегка, и её женская сущность хотела создать полноценную семью и родить ребёнка. И всё как-то не получалось. Хотя Серена, на самом деле её звали Серенада, так придумали её родители романтики, но все звали её сокращённо — Серена, была недурна собой, стройна, не глупа…, а нет глупа, потому что не позволяла парням лишнего, ну хотябы не первых трёх свиданиях, и поэтому, как считали её подруги, до сих пор не могла найти свою вторую половинку.

Она жила в этом доме недавно. Купила квартиру в новостройке на окраине Питера, благо её собственный доход от работы в логистической компании позволял это. И как говорили её закадычные подружки Светка и Люська, теперь была упакована полностью. Только они обе уже давно были замужем и родили по двое детей, а у неё всё не получалось. Всякий раз когда они собирались на посиделки обе её пилили: «Дура ты Серена, ну что тебе трудно дать хотя бы на втором свидании, ведь столько потенциальных мужей уже пропустила!», но у неё были свои принципы, и она не собиралась от них отступать, любовь для Серены всегда была на первом месте, а секс уже шёл как приложение.

Серена докурила сигарету и собиралась уходить с балкона, когда в соседнем доме, который стоял совсем рядом под прямым углом, появился этот симпатичный подтянутый седой мужчина с очень грустным взглядом. Он, как обычно, кивнул ей и тоже закурил. Серена осталась на балконе. Она стала пристально смотреть на мужчину. Заметив это, он явно смутился и ушёл в комнату. Серена знала, что он допоздна, а иногда и рано утром сидит в компьютере. Вначале она подумала, что он смотрит порно и мастурбирует себе потихоньку, но столько времени этим заниматься невозможно. И это была не работа, так как на работу он ездил на своей машине ежедневно. Она встречала его иногда, когда выезжала на своей машине со двора. Они так же молча раскланивались. Размышления Серены прервал звонок мобильного, это звонила Люська напомнить, что послезавтра у них традиционные посиделки и собираются у Серены. Коротко обсудив детали, Серена ушла в комнату.

На следующее утро у Серены не завелась машина, рядом никого не было, и она решила добираться до работы общественным транспортом. В соседнем дворе она увидела этого седого мужчину, он садился в свою машину. Увидев её, он улыбнулся и приятным баритоном спросил: «Вас подбросить, мне в центр». Серена вспомнила, что ехать надо будет с двумя пересадками, и согласилась. Машину он водил хорошо, уверенно. Пока ехали, они познакомились, он представился Фёдором Ивановичем, работал в какой-то корпорации. Он удивился её странному имени, Серена объяснила. Общаться с ним было очень легко, и вообще рядом с ним находиться даже в ограниченном пространстве машины Серене было приятно. На прощание Фёдор Иванович спросил, не подбросить ли её после работы обратно. Серена сказала, во сколько она заканчивает обычно работу, это было на два часа позже, чем заканчивал он, поэтому она вежливо отказалась.

Дневные заботы захватили её, и она забыла о своём попутчике, но выйдя с работы, Серена обнаружила уже знакомую ей машину рядом с офисом. Она подошла, Фёдор Иванович галантно усадил её и, закрыв дверь, сел за руль, при этом явно соврал, что подъехал совсем недавно. «Так, старый ловелас решил приударить за молодой симпатичной женщиной, — подумала Серена, поджала губы и манерно вздёрнула свой носик, — значит, и телефончик попросит, хотя не такой он уж и старый, лет на десять-двенадцать старше», — размышляла Серена, пока они ехали. Но всё оказалось гораздо прозаичней, они подъехали к дому, он попрощался и молча пошёл к своему подъезду, а она к своему. Дома Серена вспомнила, что утром у неё не завелась машина, поэтому позвонила знакомому автомеханику. Тот приехал, посмотрел и сказал, что аккумулятору конец и надо покупать новый, а с собой у него ничего нет. Провозившись возле машины до темноты, Серена, наконец, вернулась домой. Перехватив немного еды, она подошла к балконной двери. В небе висела огромная полная луна, было очень красиво. Серена заметила, что Фёдор Иванович на балконе и как-то странно сложив губы в трубочку как будто воет на луну. Серена вышла на балкон, Фёдор Иванович не видел её и, опёршись обеими руками на перила, беззвучно изображал губами вой на луну, периодически поднимая голову к ней. Это было так естественно, что Серена интуитивно начала повторять эти движения. Фёдор Иванович заметил это и, явно смутившись, ушёл в комнату.

Серена вернулась к себе и за чашкой чая размышляла: «Только что она вместе с мужчиной выла на луну, но так делают либо волки, либо очень одинокие люди». Эта мысль не давала ей покоя. Она встала и подошла к окну. У него опять работал компьютер. «Надо будет завтра спросить, чем он там занимается, — подумала она и тут же поймала себя на мысли, — стоп, девочка, значит, завтра ты уже решила ехать на работу вместе с ним, нормальный расклад. Я что, опять начинаю влюбляться?» С этими мыслями Серена легла спать. Она долго ворочалась, вспоминая Фёдора Ивановича, и не нашла ничего в нём на первый взгляд отрицательного, кроме, пожалуй, возраста.

Утром она опять подошла к машине Фёдора Ивановича, он явно был доволен и одновременно смущён таким развитием событий. Серена объяснила ему всё насчёт аккумулятора. Он только кивал. Тогда она прямо и с некоторой долей сарказма спросила, чем он занимается по ночам с компьютером. Сарказм Фёдор Иванович понял и спокойно ответил, что он писатель и всё свободное время пишет стихи, рассказы, романы. Явно смущаясь, он объяснил, что вчера он имитировал вой волчицы, про которую писал рассказ. Серена, чтобы несколько сгладить возникшую неловкость, сообщила ему, что сегодня вечером к ней придут её подруги на посиделки. Женщины они серьёзные, но иногда любят пошалить, и пусть он не удивляется. Фёдор Иванович кивнул, а Серена вспомнила про Люську, которая, когда выпьет, любит своими сиськами четвёртого размера перед мужиками потрясти.

Девчонки выпили уже по третьему бокалу, расслабились, и потекли обычные бабские разговоры.

Люська, как всегда, о мужиках и сексе:

— Ой, девки, у меня этой женской энергии через край плещет, — сказала она, томно потягиваясь.

— Ты всё об одном и том же, — отвечала ей Светка, потягивая из бокала.

— Чего это об одном, я иногда уже и о двух сразу думаю, — отвечала ей Люська.

— Ты чего, совсем, что ли, сдурела, — уже серьёзно спросила её Светка.

— А чего, в этой жизни всё надо попробовать, — явно подначивала её Люська, — да ладно, успокойся, это так, фантазии, — и потом добавила: — Ну ладно, девки, я вам про свои фантазии призналась, давайте и вы про свои признавайтесь.

Возникла пауза, в течение которой мы выпили ещё по бокалу вина, и первая признаваться стала Светка.

— Мы ещё в институте с одной девочкой целовались, ну и руками везде, ну, в общем, врезалось в память, ну сами понимаете.

— Понятно, только ты свои фантазии на нас не примеривай, — опять подначивала её Люська.

— Да я нет, вы что, это просто фантазии, — густо покраснев, мямлила Светка.

Её так и в школе называли — Мямля. Мы вообще-то со школы дружим. Люську прозвали Шайбой, она такая крепенькая всегда была, а меня Нытиком, даже не знаю почему.

— Ну, а ты чего, Нытик, нафантазировала? — повернулась Люська уже ко мне.

— Я, девчонки, ничего такого особенного и не хочу, вот мой последний на мне, как на тренажёре, пыхтит, пыхтит, мусолит, мусолит, порнухи насмотрелся и думает, чем дольше, тем лучше, я уже устану, покричу немного, чтоб отстал, а хочется, чтобы мужчина всё сам угадывал, чтобы бабочки летали.

— Ну, не знаю, у меня там не то что бабочки, там рой шмелей взлетает. Мой Сергунька тогда к детям спать убегает, а один на один со мной в квартире вообще оставаться боится, — заржала Люська, наливая пятый бокал и расстёгивая блузку.

Это означала, что сейчас она пойдёт на балкон трясти своим четвёртым размером. Мы все вышли туда немного проветриться, я облегчённо вздохнула, Фёдора Ивановича не было. Не то чтобы мне было стыдно за Люську, ну уж больно она была в эти моменты жизнерадостной, могла любого поддеть. Люська закурила и начала достаточно громко восторгаться природой, жизнью и нашей дружбой. В этот момент на балконе появился Фёдор Иванович, как обычно улыбнулся и кивнул мне головой. Люська, видимо, приняла это на свой счёт, поэтому расправив весь свой боевой четвёртый номер начала строить ему глазки. Он, явно смутившись, быстро ушёл. В комнате включился компьютер.

— Ну всё, дрочить пошёл, — изрекла Люська.

— Дура ты, Люська, он писатель, — сказала я, явно краснея.

Люська это заметила.

— Так, так, так, кажется, мы опять влюбились, — насела она на меня.

— Мы просто знакомы, — отнекивалась я, отведя взгляд.

— Ну-ну, сказки мне не рассказывай, сейчас мы пробьём, что это за писатель такой, — сказала Люська, беря телефон.

— Не надо, Люся, — попросила я, сев за стол, и опустила голову.

Люська посмотрела на меня и сказала уже своим командным голосом:

— Э, я вижу, девочка совсем уже поплыла, тем более надо.

Спорить с ней было бесполезно, она работала в прокуратуре, и невозможного для неё практически не было.

— Петров, ты чего там мастурбируешь, а чего так долго трубку не берёшь? — гремела Люська по телефону. — Ладно, ладно, я пошутила, пробей мне человечка по адресу, ага, а зовут-то его как? — это она уже ко мне.

— Фёдор Иванович, — отвечала я, ещё ниже опустив голову, чем больше Люська старалась, тем больше я понимала, насколько мне нравится Фёдор Иванович.

Положив телефон на стол, Люська налила вина и весело сказала:

— Давайте, девки, ещё по одной, и по домам, а то благоверные там уже мечутся.

Мы выпили. Ещё поговорили о всяких мелочах. Светка рассказала про свою таможню, где работала. У Люськи зазвонил телефон, она внимательно всё выслушала и сказала:

— Ты смотри, действительно писатель, Фёдор Иванович Громов, даже книги у него уже есть, правда, не читала и не слышала, только вот разница в возрасте, — задумчиво сказала она, — хотя ерунда всё это, если у мужика работает, так у него до самого конца работает в наших умелых руках, это я про конец, — заржала Люська собственной шутке.

Я же опять почему-то покраснела.

— Да что ты сегодня всё краснеешь и краснеешь, неужели точно влюбилась? — уже озабоченно спросила Люська.

— Отстаньте вы от меня, — вдруг вспылила я.

— У, Светка, пора нам домой, а то сейчас наш Нытик расплачется.

Они быстро оделись, я их проводила, и они уехали на такси.

Девчонки ушли, и Серене стало очень тоскливо и одиноко. Она вышла на балкон. Полная луна висела прямо над домом. Как-то само собой она начала беззвучно выть на луну. Краем глаза она увидела, что на балкон выходит Фёдор Иванович. Он сразу всё понял и тоже стал беззвучно выть.

Серена почему-то его не стеснялась…

Она лежала на кровати и думала, что это было. Он побывал у неё везде, где было нужно, и сделал всё так, или почти, как хотела она. Теперь она лежала на спине, и бабочки роились внизу её живота, и это с первого раза. Фёдор посапывал на её левом плече. Его рука лежала на её правой груди. Как же ей было хорошо. Серена слегка погладила его ещё более седые в свете луны волосы на затылке, и тут же его пальцы нашли её сосок и очень мягко начали слегка его покручивать. Бабочки ещё роились, поэтому Серена вспыхнула вся сразу, и всё повторилось. Он опять уснул на её левом плече.

«Нет, милый, сегодня я уже больше не буду трогать твой затылок, ты мне ещё такой долго будешь нужен», — подумала Серена и осторожно, на всякий случай, убрала его руку со своей стартовой кнопки. Серена лежала на правом боку, смотрела на полную Луну и счастливо улыбалась. Ураган из бабочек постепенно успокаивался. За спиной похрапывал её любимый мужчина. Серена вспоминала, что прошла всего неделя, и она изменила всем своим принципам. Она совершенно забыла про свою машину и ездила на работу и обратно с Фёдором. Им было очень хорошо вместе, Серена это чувствовала. Фёдор был от природы застенчив и совершенно не оправдывал своей фамилии, да ещё женщины постарались в плане неудач в личной жизни, но всё же он пригласил её поужинать в кафе, и после этого они оказались у неё дома.

Через четыре месяца Серена и Фёдор стояли вместе на балконе и беззвучно выли на полную луну. Они смеялись, обнимались, целовались и опять выли на луну, но больше не курили, Серена была уже беременна.

Спасибо

Игорь Петрович проснулся и смотрел в белый потолок больничной палаты. На душе было как-то тихо и светло. На соседней койке похрапывал сосед. В коридоре слышались чьи-то шаги. Он сел на кровати. Тело удивительно легко подчинилось ему, и ничего не болело. Игорь Петрович всё понял, от этого он только слегка улыбнулся, и в тот же миг за окном выглянуло осеннее солнышко. Стало ещё светлее. Он встал и, подойдя к вешалке, снял свой больничный халат. Накинув его, он осторожно вышел из палаты в коридор. Там было пусто. На посту одиноко, отчаянно скучая, писала свои бумажки дежурная медсестра Света. Увидев его, она улыбнулась и спросила:

— Что, легче стало, Игорь Петрович?

— Да, спасибо, — улыбнулся в ответ он, — пойду, пройдусь немного.

— Осторожненько, не замёрзнете? — заботливо спросила Света.

— Нет, спасибо, — кивнул Игорь Петрович и пошёл к выходу.

Открыв дверь, Игорь Петрович ощутил пряный запах осени. Светило ещё тёплое солнце. Деревья в больничном парке стояли в своих багряно-жёлтых нарядах. В воздухе летали тонкие паутинки. Было очень хорошо и спокойно.

Игорь Петрович, шурша опавшими листьями, пошёл по одной из дорожек в сторону хозблока. Пройдя шагов двадцать, он достал свой мобильный телефон, это чудесное изобретение рубежа двух веков. Игорь Петрович нажал кнопку — дочка. После гудков он услышал её голос:

— Привет, как ты, почему долго не звонил, я же беспокоюсь, ты не можешь занять денег до получки… — она ещё о чём-то просила и о чём-то спрашивала. Игорь Петрович слушал её и улыбался.

— Спасибо тебе, — прервал он её монолог.

— За что? — спросила она удивлённо.

— Просто, спасибо, — сказал Игорь Петрович и отключился.

Затем он нажал кнопку — сын. В телефоне раздался голос внучки:

— Дедушка, привет, как ты, — затараторила внучка, — что-то ты давно не звонил, представляешь, мама и папа опять разводятся, как они мне оба надоели, каждый месяц одно и то же…

— Спасибо вам, — тихо сказал Игорь Петрович в трубку.

— За что, дед? — ответила трубка.

— Просто спасибо, — сказал он и отключился.

Игорь Петрович положил телефон в карман халата и подошёл к скамейке, рядом с которой был постамент от какой-то статуи. Он заглянул в широкую трещину в этом постаменте и достал оттуда небольшой свёрток. Сев на лавку, Игорь Петрович развернул свёрток. В нём была маленькая на двести грамм фляжка, пачка его любимых сигарет и зажигалка.

Игорь Петрович открутил крышку у фляжки и налил туда конька. Посмотрев в голубое небо и на журавлиный клин, он усмехнулся и опрокинул коньяк в себя. Крякнув, Игорь Петрович вкусно затянулся сигаретой. Кровь побежала быстрее, на душе стало ещё светлее. Он опять достал телефон. Нажав кнопку под литерой N, Игорь Петрович услышал вначале гудки, а потом её голос:

— Привет, это ты, опять будешь молчать…

Он молчал, а она стала ему рассказывать про свою жизнь, про своих детей. «Странно, — подумал Игорь Петрович, — за столько лет у неё абсолютно не изменился голос, интересно, как она сейчас выглядит». Впрочем, он совершенно не хотел видеть её седой и в морщинах…

— Спасибо тебе, — очень тихо произнёс Игорь Петрович.

— Что с тобой, Игорь, ты где, я сейчас к тебе приеду, — послышался её взволнованный голос.

— Всё хорошо, просто спасибо, — сказал он и отключил трубку.

Игорь Петрович положил телефон в карман и налил себе ещё одну рюмку. От выпитого коньяка приятно зашумело в голове. Закурив ещё сигарету, он стал вспоминать.

Она была очень красивая. Он полюбил её всей душой. Пять лет он добивался её любви. Взаимная гордость и глупость не позволила им быть вместе. Тогда он ушёл с её жизненного пути. Ещё через пять лет судьба вновь свела их в другом городе. Тогда они, забыв от любви всю свою гордость, провели вместе трое суток и опять расстались, потому что у каждого из них уже были свои семьи.

Сердце странно дёрнулось и стало замедлять свой ритм. Игорь Петрович улыбался. Он теперь точно знал, для чего жил на этой земле.

«Интересно, как она сейчас выглядит, наверное, всё такая же красивая…» Это была его последняя мысль…

Его нашла медсестра Светлана. Очень светлая улыбка застыла на его помолодевшем лице.

Как я был подружкой

Я прогуливался по центру Питера. Как-то в центре моего прекрасного города хорошо думается, и сюжеты выстраиваются в чёткие линии, в общем, располагает. Стал накрапывать дождь. Я был недалеко от бара, в который иногда захожу подсмотреть типажи будущих моих героев. Я решил выпить там чашечку кофе и, если получится, переждать дождь. Было около девяти вечера, и народ уже отдыхал по полной, но свободные места ещё были. Поздоровавшись с барменом, который давно меня знал, я заказал кофе и сел за свободный столик. Бармена звали Слава. Он был немного младше меня и сочинял песни для себя и своих друзей. Я как-то показал ему свои стихи, он отобрал несколько и написал музыку к ним. Получилось несколько новых песен в его репертуаре, и, как он говорил, они понравились его друзьям.

Кофе принесли быстро, и я маленькими глоточками начал получать удовольствие. Моё внимание привлекла молодая женщина за соседним столиком. Она сидела, положив свой подбородок на сложенные на столе руки, и смотрела на шесть рюмок, видимо с текилой, стоявших перед ней, три из них были уже пусты. В её взгляде было столько тоски и какой-то безысходности. Внешне она ничем особенным не выделялась, но есть для женщин такое определение — манкость. Это когда женщина имеет вроде бы всё в среднем неплохо, но сумма всех её средних достоинств весьма привлекает внимание мужчин. Так вот её манкость зашкаливала. В подтверждение своих наблюдений я увидел несколько алчных мужских взглядов в её сторону.

Между тем женщина вышла из прострации и протянула руку к очередной из рюмок. Отпив маленький глоточек, она сморщилась и, тяжко вздохнув, поставила рюмку на место. Её взгляд начал блуждать по залу и остановился на мне. Столики были рядом, и она сказала слегка заплетающимся языком:

— У тебя умные и добрые глаза, давай выпьем, а!

Я не сторонник таких знакомств, но что-то в ней такое было, что мне захотелось прикрыть её от этих алчных взглядов.

— Давай, — сказал я, пересаживаясь за её столик со своим кофе, — а за что будем пить?

— За вас, за козлов, — как-то уж очень обречённо сказала она.

Мы молча пригубили, она рюмку, я кофе. Она, громко икнув, отодвинула рюмку:

— Всё, я больше не хочу, — и опять положила подбородок на свои руки. По её отсутствующему взгляду я понял, что сейчас она очень далеко, поэтому решил её не беспокоить и, потягивая свой кофе, продолжал нести свою теперь уже охранную вахту.

— Нет, ты мне скажи, ну что ему ещё надо? — несколько громче допустимого спросила она меня.

— Наверное, любви, — не зная, о чём идёт речь, на всякий случай ответил я.

— Да я ему столько любви даю, сколько он хочет, — оживилась женщина, явно желавшая подискутировать на эту тему.

— Тогда тепла, — не сдавался я.

— Я ему что, радиатор? — снова икнула она. — Пусть греется, сколько хочет, ой что-то у меня всё закружилось в голове, — с глуповатой улыбкой промямлила она.

— Может, пойдём на воздух, — предложил я.

— А пойдём, — как-то обречённо тряхнув своими красивыми льняными кудряшками, ответила женщина, — только мне надо пописать.

Она довольно уверенно встала и даже почти не пошатываясь пошла в сторону туалета. Я, прихватив её плащик, последовал за ней. Бармен Слава, когда я проходил мимо, спросил:

— Такси вызвать?

— Да ей погулять надо, — и мы кивком головы попрощались.

Моя дама вышла из туалетной комнаты, я помог ей надеть плащик, и мы вышли на свежий воздух. Она взяла меня под руку, и мы медленно пошли по Лиговскому в сторону Московского вокзала.

Некоторое время мы шли молча. Свежий воздух начал приводить её в чувство. Во всяком случае, шла она твёрдой походкой, и свой следующий вопрос задала уже трезвым голосом:

— А вообще, что вот вам мужикам от баб надо?

— В смысле? — переспросил я.

— Ну вот живём вместе, и секс есть, и денег достаточно, чего вас всё время налево тянет?

— Вопрос сложный, объёмный, на него сразу не ответишь, — помолчав, промолвил я, — тут надо конкретную ситуацию рассматривать.

— Ты знаешь, мы уже три года вместе, — начала она свой рассказ, — первый год вообще как медовый месяц прошёл, — она так тепло улыбнулась, что у меня не было никаких сомнений, что именно так и было, — второй год тоже было неплохо, а третий год всё хуже и хуже, — и лицо её стало грустным.

— Что конкретно хуже, объясни.

— Да дома его не удержать, то рыбалка, то охота, то яхт-клуб, встречаемся на бегу.

— А ты чем по жизни занимаешься?

— Я работаю, много работаю и зарабатываю раза в три больше, чем этот охламон.

— Он что, за твой счёт живёт?

— Да нет, у него на рыбалки-охоты своих денег хватает.

— А почему ты решила, что он налево ходит?

— Мы когда ругаемся и я ему говорю, что теперь месяц не получишь, он ржёт и говорит: «Ты не хочешь, а мне и не надо», представляешь.

Я улыбнулся, вспомнив интермедию, в которой звучала эта фраза. Помолчав немного, я как можно учтивее ей ответил:

— Понимаешь, нельзя мужчину наказывать сексом, потому что секс это всего лишь продолжение или дополнение ваших отношений днём. Есть такая русская поговорка: «Ночная кукушка всегда дневную перекукует».

Она задумалась, и мы шли молча. Уже почти стемнело, становилось прохладно. Женщина начала теснее прижиматься ко мне. Я бы не сказал, что не среагировал на неё как мужчина, ещё как среагировал, но она была явно влюблена и не в меня, а это для меня табу. Чтобы согреть её, мы зашли в кафе на Московском вокзале, выпили молча кофе и вышли на улицу.

— Слушай, может мне родить, чтобы он дома сидел?

— Ты его хочешь в декрет отправить?

— А ведь ты прав, я уйду в декрет, денег в семье станет меньше, этому охламону придётся найти вторую работу, потом появится ребёнок, и ему уже не до рыбалки будет, — с повеселевшим лицом закончила она свои размышления.

— Думаю, это выход, — глубокомысленно изрёк я, не понимая, в чём конкретно был прав.

Она ещё о чём-то долго думала, потом, тряхнув своими красивыми локонами, посмотрев на меня серыми и уже весёлыми глазами, заявила:

— Ты лучше всех моих подружек, — и чмокнула меня в щёку.

— Это почему? — удивился я.

— Да они мне все говорят, брось своего охламона, ты, со своим положением и внешностью, миллионера можешь себе найти, а мне только он и нужен, спасибо тебе, — она торопливо достала что-то из сумочки и протянула мне, — позвони как-нибудь, — и нырнула в метро.

В руках у меня оказалась её визитка. Я не хочу называть даже её имени, потому что она работала топ-менеджером одной из крупнейших компаний города.

Иногда люди в повседневной суете не могут найти выход из создавшейся ситуации, который настолько очевиден, что его просто не замечают, и тогда нужен какой-то лёгкий внешний толчок, чтобы всё встало на свои места!

Жена поэта

Мне надо было в Москву по своим литературным делам. Билетов на «Сапсан» уже не было, поэтому мне предстояло провести ночь под стук колёс и дай бог с приятным соседом. В купе я обнаружил симпатичную, средних лет женщину. Мы поздоровались и стали ждать отправления состава. По перрону ещё сновали опаздывающие пассажиры и носильщики багажа. Вскоре раздался короткий свисток, и вагон слегка качнулся, прощаясь с уплывающим перроном. Состав начал набирать скорость, и я достал свой планшет, чтобы записать мысль, только что посетившую меня.

— Вы случайно не поэт? — обратилась ко мне моя попутчица.

— Нет, — почему-то солгал я, хотя отчасти являлся таковым.

— А что вы там пишите? — уже как-то даже бесцеремонно допытывалась она.

— Я бухгалтер, — продолжал врать я, в ответ на её бесцеремонность, — подсчитываю свои дневные расходы.

— Вот и хорошо, — успокоилась она.

— А вы не любите поэтов или поэзию? — спросил я её, с налётом лёгкой язвительности.

— Стихи я люблю, но мой муж поэт, — сказала она с таким вздохом, что я отложил свой планшет и приготовился выслушать этот диагноз, женщине явно надо было выговориться. Некоторое время она молчала, видимо, собиралась с мыслями. Между тем поезд уже набрал скорость, замелькали пригороды Питера, и стук колёс располагал к неспешной беседе.

— Мы недавно вместе живём, это он меня женой называет, а я и не возражаю. Я не знала, что он поэт. Он писал стихи в молодости, так, для себя, как он говорит, а тут его, после встречи со мной, как прорвало. Ты, говорит, моя Муза, и пишет, и пишет, ночами, утром, днём, вечером, в машине.

— В машине это как? — переспросил я.

— А просто, сидит за рулём, чего-то там ему в голову пришло, отдаёт мне руль, сам садится с планшетом на заднее сидение и пишет, хорошо, что у меня права есть, а то бы мы никогда никуда не приехали.

Я заулыбался, её это ещё больше подстегнуло.

— Знаете, как с ним бывает трудно, я ему чего-то говорю, он в ответ только кивает, я спрашиваю: «Петя, вот скажи мне, о чём я тебе сейчас говорила?» Он улыбается и говорит: «О чём говорила, не знаю, но ты у меня самая красивая» — это значит, опять свои стихи в уме сочинял.

— Ну и что в этом плохого? — попытался я резюмировать её тираду.

— А я, между прочим, в это время советовалась с ним, какой подарок купить моей маме на день рождения.

— Да, непозволительная лёгкость в отношении будущей тёщи, — продолжал я иронизировать.

— Да это ещё что, я недавно ему говорю, говорю, вижу, опять витает в облаках, я его спрашиваю: «Что я, Петя, сейчас сказала?», а он в ответ: «Ты знаешь, Танюша, что у тебя самая красивая попа в мире!» Ну при чём тут моя попа?

— Ну, ему виднее, — опять заулыбался я, — поэтам свойственно восхищаться женщиной в целом и отдельными частями её тела особенно.

— Да это я уже поняла, — как-то обречённо сказала она и замолчала.

Я стал рассматривать свою собеседницу. Не каждый день встречаешь жён поэтов, обычно они скрывают своих Муз от посторонних взглядов. У неё было красивое лицо, состоящее из абсолютно правильных черт, живые карие глаза, стройная грациозная фигура, и при этом в ней не было никакого зазнайства Музы.

— Вот хотя бы десятая часть того, о чём он пишет, присутствовала бы в нашей жизни, — продолжила Муза свой рассказ, — ведь как дитя малое, поесть забывает, а пишет про звёзды, галактики, про полёты во сне, а ночью храпит как пожарник!

Я тихонько засмеялся.

— Не смешно, — обидчиво поджала она свои красивые губки.

— Поэты такие же люди, как и все, — попытался я немного сгладить свою невольную вину.

— Да нет, не такие, — произнесла она, задумчиво улыбаясь.

В это время зажужжал её мобильник, она глянула в него и, очень по-доброму улыбаясь, обратилась ко мне.

— Вот опять стишок прислал, подлизывается, — улыбнулась она и потом с гордостью прочитала:

Татьяна, милая Татьяна,

Ты вся, конечно, без изъяна,

Твоя проблема — это я

Но Боже, как же я люблю тебя!

— Петя очень не любит, когда меня нет дома, но мне надо было навестить маму, — как-то уже грустно сказала она, — мы перед моим отъездом немного повздорили, он всегда первым звонит или присылает стихи, когда мы ссоримся.

Что-то в ней изменилось, во всяком случае она потеряла всякий интерес к дальнейшей беседе. Она уткнулась в свой мобильник, я вышел в тамбур покурить.

Когда я вернулся, она посмотрела на меня каким-то загадочным взглядом и протянула свой мобильник, я прочитал:

Потомок мавра с русскою душой,

Времён нелёгких стал невольник,

Державину был умница большой,

Шагнув в смертельный треугольник,

Как много ты успел, России в славу,

Мы помним восхищённые тобой,

В прославленной твоим стихом державе

Твой лик и слог, с нетленною душой!

— У Пети кумир Пушкин, он говорит, что учится у него, — с какой-то тихой теплотой сказала она, — сейчас меня нет, значит, сидит, курит и пишет, курит и пишет, даже поесть, наверно, забыл, приеду, он у меня получит, — уже нежно закончила она.

— Да, неплохой стих.

— Я не всё понимаю, что он пишет, но в общем и целом мне нравятся его стихи, особенно про любовь, — она убрала телефон, — уже поздно, давайте спать, — и юркнула в уже расстеленную постель.

Я тоже лёг и, закинув руки за голову, стал размышлять. Действительно, поэты люди особенные, не от мира сего. У них, как правило, есть свои музы, которые их вдохновляют. Они посвящают им свои стихи, в которых восторгаются их красотой, объясняются им в любви. Музам это нравится, но они очень редко становятся жёнами поэтов. Почему? Да потому что восторженные стихи это одно, а жить с реальным человеком это совершенно другое. Поэт в жизни обычный человек, со своими привычками, недостатками и достоинствами. Не каждая женщина способна всё это принять. Петю принимают таким, какой он есть в этой жизни, а значит, любят его не за его стихи. Хотя, видимо, не всё так просто.

С этими мыслями я уснул. Утром началась обычная суета, чтобы умыться и почистить зубы. Мы уже подъезжали к Москве, когда моей соседке пришла очередная СМС.

— Вот, полюбуйтесь, — протянула она мне свой телефон, там было написано:

Не ходите девки за поэтов,

Ничего там нет хорошего,

Будет муж тогда с приветом,

И сама всегда взъерошена,

Он же прыгает ночами,

Рифму ловит, так сказать,

В рюмке топит все печали,

Любит молча пострадать,

Ну а если вдруг он весел,

В рифму пишутся стихи,

Мир вам сразу станет тесен

Для прелюдий и любви,

Для других вы только дама,

Ведь в быту поэт кутёнок,

Вы ему жена и мама,

Нужен вам такой ребёнок?

Петя написал то, о чём я думал сегодня ночью, кроме всего прочего этот поэт был ещё и весьма ироничен к себе.

— По-моему, неплохо, — улыбнулся я этим озорным стишкам.

— Что значит «неплохо», я же люблю его, ну он у меня сегодня получит, — говорила она, слегка зардевшись, — как маленький, ей-богу.

— Извините, конечно, а сколько же лет вашему мужу? — спросил я из явного любопытства, ожидая услышать о юном возрасте этого озорника.

— А, — махнула она рукой, — он почти на двадцать лет старше меня.

Её ответ несколько меня обескуражил. Тем временем поезд уже остановился на Ленинградском вокзале. Моя попутчица, быстро попрощавшись со мной, убежала на перрон. Я задержался среди выходящих пассажиров. В окно я видел, как она, вся улыбаясь, поспешила к седому приятному мужчине с букетом роз. Она чмокнула его, взяла букет, и они пошли. Он воровато, как подросток, слегка погладил её по попе. Она его одёрнула и, видимо, сказала: «Петя, кругом же люди, ты что, до дома уже потерпеть не можешь», — а он ей, наверное, в ответ: «Нет, милая, не могу». Во всяком случае, они о чём-то говорили, не замечая ничего вокруг. Можно было не сомневаться, что Петя сегодня получит всё. Я уже был на перроне, Муза оглянулась и счастливо улыбнулась мне на прощание. Где-то, в самой глубине своей души, я по-хорошему завидовал этому Пете и не только сегодня, а вообще по жизни.

Женская история

Инесса Петровна подняла бокал с вином и, отпив маленький глоточек, поставила его обратно. Она растягивала удовольствие в своём любимом кафе на Невском. Небольшое, но уютное кафе, в котором всегда было не так много посетителей, во всяком случае, в те дневные часы, когда она сюда захаживала. В нём ей было хорошо, и под звуки классической музыки она отдыхала от всяких забот, как говорится, душой. Инесса Петровна считала себя, вместе со всем её окружением, состоявшейся женщиной. Она была замужем за состоятельным человеком. У них была своя квартира на Васильевском, загородный дом, две иномарки и самое главное двое замечательных детей. Младшему Серёжке — очаровательному карапузу — было всего четыре, и особых хлопот он ещё никому не доставлял. А вот старшей Наде исполнилось шестнадцать, и понятно, что она была теперь головной болью и родителей, и преподавателей в школе. Характер независимый, гордый, чуть что — в драку, хотя училась хорошо и с родителями была учтива и вроде бы послушна, но всегда поступала по-своему. Вот об этом размышляла Инесса Петровна, отдыхая в любимом кафе.

Вдруг началась лёгкая суета, и в полутёмный зал зашла сразу целая компания: двое мужчин и три молодые женщины, официанты стали усаживать их за один столик. Одного из них она сразу узнала. Боже мой, прошло столько лет, а он почти не изменился, это был Артём Барковский, её первая любовь. Теперь он был знаменитым на всю Россию певцом и продюсером. Инесса сразу отвела свой взгляд, её сердце немного дрогнуло. Сразу нахлынули воспоминания молодости. Она стала смотреть в окно и вспоминать, как она девчонкой бегала на его концерты, как они случайно познакомились, и у них закрутилась бешеная и безбашенная любовь. Настолько безбашенная, что она, едва закончив десять классов, сбежала с ним на гастроли и целый год ездила по России…

— Привет, я тебя сразу узнал, ты почти не изменилась, — прервал её размышления до боли знакомый голос. Артём стоял перед ней, немного постаревший, немного пополневший, но такой же неотразимо красивый, — я присяду, — сказал он, уже присаживаясь за её столик.

— Привет, — ответила Инесса, внутренне подобравшись, она совершенно не ожидала этой встречи, слишком много всего было связано с этим человеком.

— Я вижу, ты хорошо упакована, — со своей обычной ухмылочкой спросил Артём.

— Да, у меня всё хорошо, а ты всё такой же, — кивнула Инесса на сопровождающих его девиц с признаками накаченных губ и не только их.

Артём оглянулся:

— Нет, сейчас времена изменились, теперь это будущие певицы, а я их продюсер.

— Ну да, ну да, — как можно язвительней заметила Инесса.

— Да брось ты, помнишь, как мы с тобой зажигали по всей России, вот были времена.

— Хорошо, что хоть помнишь, что это была я, а не какая-нибудь другая дурочка.

— Ты что, Инесс, я ведь ничего не забыл, — сказал Артём, смотря своими сводящими с ума женщин небесно-голубыми глазами, и взял её за руку.

Неожиданно от этих слов и его прикосновения у Инессы Петровны ниже живота случился влажный дискомфорт. Давно с ней такого не было. Нет, с мужем у них всё хорошо, регулярный, как у всех, секс, но вот это было для неё полной неожиданностью.

Она, убрав руку, мило улыбнулась и ответила ему:

— Знаешь, я ведь тоже всё помню, — стала тихо и твёрдо говорить Инесса, глядя ему прямо в глаза, — как девчонкой влюбилась в тебя, такого лихого рокера, как убежала с тобой, как скакала у тебя на подтанцовке, как ублажала твою похоть во всех туалетах и гримёрных, как чуть не спилась и всё потому, что любила тебя больше жизни. Слава Богу, хоть ума хватило на наркоту твою не присесть, а теперь у меня действительно всё хорошо, и мне плевать, что ты сейчас супербогатый чувачок, а ты иди, иди, твои губки тебя заждались, — и она кивнула в сторону его столика, где раскрашенные девицы с холодным презрением смотрели на неё.

Артём явно не ожидал такого поворота разговора, поэтому, холодно попрощавшись, отошёл к своему столику.

Инесса, рассчитавшись, вышла из кафе. Она немного погуляла, успокоилась и вернулась домой. Муж был в командировке, и возня с детьми, домашние хлопоты окончательно успокоили её. Перед тем как лечь спать, она заглянула в комнату дочери. Надюша уже спала. На стенах её комнаты были наклеены афиши молодых смазливых мальчиков, которые считали себя великими певцами. «Господи, такая же дурочка, как я, как её уберечь от всего этого! А может, и не надо беречь, ведь у каждой женщины должна быть своя история! У меня же хватило ума и у неё хватит!» — с этими мыслями Инесса Петровна легла в свою такую мягкую удобную кровать. Мысли продолжали роиться. Инесса вспомнила о казусе в кафе. Слёзы сами навернулись на глаза. Она сделала над собой усилие и успокоилась. Женская память хранит всё, и самые счастливые мгновения, и самые горькие. Каким из них отдаётся предпочтение в данный конкретный момент, загадка даже для самой женщины. «И почему нас всегда тянет к откровенным кобелям?» — уже засыпая, подумала она.

Женская душа вселенная, и если вам кто-то скажет, что познал её, он лжёт или это просто глупец!

Спаси и сохрани

Он очнулся от клацанья собственных зубов. Он окончательно замёрз после многочасового нахождения в воде. Кое-как разжав застывшие пальцы и отцепив их от бревна, за которое он всё это время держался, он нащупал у себя на шее мамин крестик и сведёнными от холода губами прошептал куда-то вверх: «Господи, спаси и сохрани!»

Всё случилось очень быстро. Сменившись с вахты, он шёл к себе в каюту. Задумавшись, он не заметил замёрзшую лужицу на палубе, поскользнулся и балансируя руками всё же упал в море с высоты третьей палубы. Вынырнув, он начал кричать, звать на помощь, но была ночь, никто его не услышал и не увидел. Корпус корабля промелькнул мимо, удаляющиеся кормовые огни очень скоро скрылись за горизонтом. Он остался один на один со всем Мировым океаном.

Светало, горизонт был чист. Но он верил, что его будут искать, только вот сколько он ещё сможет продержаться, силы оставляли его. Он покрепче обхватил плавающее рядом бревно, и засунул кисть в один из карманов. Теперь если даже он потеряет сознание, рука не соскользнёт. В глазах стало темнеть, и сознание оставило его.

Это было в детстве. Они с мальчишками играли в хоккей на речке. Лёд был крепкий, но возле берега были промоины, вот в такую промоину он и провалился. Там было мелко, но он вымок и заболел. Болезнь протекала тяжело. Ему было то жарко, то нестерпимо холодно. Мама приходила к нему, брала его руки, укрывала его одеялом, и он согревался…

Он продолжал болтаться один в отрытом море, ещё несколько раз он терял сознание, но всякий раз в его безсознание приходила мама, укрывала его, и ему становилось теплее…

Кто-то схватил его за руки и сильно потащил к себе, он открыл глаза, «Мама», — беззвучно шептали его онемевшие губы.

Его отсутствие в каюте заметили через три часа, друг хотел о чём-то поговорить, но его не оказалось на месте. Безуспешно поискав ещё минут десять по всему судну, он побежал на мостик и доложил капитану. Несколько раз объявив об отсутствии рулевого по громкой связи, капитан приказал ложиться на обратный курс по команде «Человек за бортом!». В этом случае уточняется время, когда человека видели последний раз. На карте рассчитывается точка начала поиска. Судно следует в эту точку и начинает поиск, двигаясь по расходящейся спирали вокруг этой точки.

Ему повезло. Во-первых, его быстро хватились, во-вторых, течение в этом районе практически отсутствовало, было светло, и его нашли сразу по прибытии судна в точку. Он находился в воде более семи часов и мог погибнуть от переохлаждения, но каким-то чудом остался жив, упав за борт в Охотском море.

В лазарет, где он лежал, заглянул его друг, которому он и был обязан своим спасением. Он уже рассказал ему о своём видении и своём решении поставить небольшую часовенку в родной деревне, где и была похоронена его мама. Друг с очень серьёзным лицом достал небольшой пакет и отдал ему в руки со словами: «Возьми, все собирали, на святое дело» — и молча ушёл.

Вернувшись с рейса, он всё так и сделал, ведь он не был на могиле матери пятнадцать лет. Теперь в какой-то деревеньке есть своя часовенка, в которой можно поставить свечку и подумать о вечном, а сколько их по России. Возвращаются к матерям и приходят к Богу люди по-разному…

Давай поругаемся

Она сидела на скамеечке и тихонько хныкала, просто так, накатило. Слёзы крупными каплями стекали по её щекам, иногда она вытирала их носовым платком. Она чувствовала себя одинокой и сейчас просто очень-очень жалела себя. Какая-то тётка с котомками остановилась возле неё, вздохнула и, немного потоптавшись, уселась рядом.

— Смотрю, дочка, ты с кольцом, что, муж достал? — спросила она, немного посидев рядом.

— Да нет, всё хорошо, — всхлипнула она, вытирая платком нос и остатки слёз, ей совсем не хотелось жалеть себя при ней.

— А меня вот мой достал, алкаш проклятый, — протяжно вздохнула тётка, — всё пьёт и пьёт зараза.

Она, улыбаясь, вполуха слушала рассказ тётки и думала о своей семейной жизни. Нет, у них ничего такого не было. Даже не подтвердились те «страшные» рассказы о вечно разбросанных мужских носках или пивных вечеринках с друзьями, наоборот, когда она приходила домой, дома было чисто, посуда вымыта, и всё было на своих местах. Муж всегда выходил её встречать из своего кабинета. Он был писателем и в основном работал дома. Он был старше её, но она этого никогда не замечала, хотя, и это, видимо, и было причиной её слёз, он всегда угадывал её желания. Если она хотела ему сказать, что сегодня вечером задержится с работы, то накануне он как бы невзначай размышлял вслух о том, что надо поддерживать отношения с подругами, или предлагал ей самой прошвырнуться по магазинам.

Тем временем тётка продолжала свой рассказ о своей, видимо, нелёгкой жизни. Краем уха она услышала её фразу: «Вот приду, наору на него, и сразу на душе становится легче, когда всё ему выскажу…», и дальше тирада из бранных слов.

Она и выбрала его, потому что он был не похож на других, спокойный, умные глаза, правда, взгляд у него иногда какой-то отсутствующий, но это издержки его работы. Всегда подтянут, опрятен. У него были крепкие и нежные мужские руки, сильные требовательные губы, он был очень внимателен к ней и даже в постели практически всегда угадывал её желания. В общем, она всегда таяла в его объятиях. Но если ночью она чувствовала себя женщиной на сто процентов, то в остальное время просто девчонкой, правда, женаты они были всего полгода. «Вот почему я ревела, — подумала она, — мне надо с ним поругаться, чтобы он увидел во мне настоящую жену, а значит, и женщину, мы ведь ни разу с ним не ругались».

С этими мыслями она попрощалась с тёткой, которая продолжала костерить свою жизнь и мужа. Она шла домой и вспоминала причину для скандала. Так, во-первых, он иногда храпит, затем не умеет и поэтому никогда не гладит себе рубашки, хотя гладить рубашки мужу это вроде моя забота. Ладно, главное начать, может, и ему во мне что-нибудь не нравится. Так, подогревая себя, она пришла к высотке, в которой они жили.

Она открыла дверь в квартиру в самой полной решимости закатить скандал по любому уже поводу. Муж подошёл к ней, как всегда, с его обворожительной улыбкой и спросил: «Как ты, всё хорошо?» Она уже совсем решилась начать скандал и даже начала набирать в лёгкие воздух, как он сказал: «Давай после, мне завтра рукопись сдавать в издательство» и, ещё раз коротко взглянув на неё, удалился в свой кабинет. Она поняла, что сегодня не получится не только поругаться, а он, скорее всего, останется работать до утра в своём кабинете. Немного погрустив в одиночестве за ужином, она отправилась в спальню смотреть обычные женские сериалы и вскоре уснула.

Проснувшись утром, она услышала, как муж собирается уходить. Накинув халатик, она вышла в прихожую. Он чмокнул её в щёчку и уже на выходе с улыбкой бросил: «Слушай, ты бы сходила в спортзал, а то попа у тебя вроде поправилась» — и исчез за дверью. Она была ошарашена его словами, и тут же вчерашнее, вроде бы уже успокоившееся желание поскандалить вновь начало наполнять её.

Немедленно, оставшись без всего, она стала крутить попой перед зеркалом в прихожей. Она достаточно долго и с пристрастием рассматривала себя, изгибаясь, насколько это было возможно. Устав, она просто посмотрела на себя. Из зеркала на неё смотрела стройная молодая и, конечно, очень красивая женщина. Упругая, средних размеров грудь, достаточно тонкая талия, ноги красивой формы и, между прочим, аккуратненькая упругая попка. Оставшись довольна собой и набросив халатик, она отправилась в душ. За завтраком она решила, что её муж должен ответить за свои слова и сегодня вечером ему придётся очень постараться, чтобы добиться её.

Уже на работе она ещё несколько раз внимательно осматривала свою фигуру в зеркале, чем вызвала вопрос у любопытной сослуживицы по поводу возможной беременности. Отнекиваясь от неё, она больше к зеркалу уже не подходила.

Возвращаясь домой, она со злорадством вынашивала планы о том, как она будет его сегодня мучить весь вечер. Ещё она злилась потому, что он опять угадал её желание — поругаться! Открыв дверь, она ощутила вкусный запах. Муж вышел ей навстречу, нарядный, возбуждённый, с сияющими глазами, видимо, рукопись приняли, обняв и прильнув к ней, шепнул на ушко: «Я обожаю тебя, давай мой руки, я приготовил твоё любимое!» В предвкушении вкусного ужина, а он умел очень вкусно готовить, она вымыла руки и вошла в зал. Полумрак комнаты освещали две свечи в красивых старинных подсвечниках, его приобретение. На столе её любимое мясо по-капитански, фрукты и хорошее итальянское красное вино…

Она лежала, раскинув руки, немного подрагивая от постепенно проходящей страсти, прислушиваясь, как все её бабочки внизу живота постепенно рассаживаются по свои местам, сегодня они летали как-то по-особому, и, улыбаясь, думала, как всё же хорошо, когда иногда хочется поругаться…

Он уже спал, она повернулась, чмокнула его куда-то в шею и, забросив на него всё, что смогла, спокойно уснула с мыслями, что же всё-таки не так с её попой…

Милая, добрая, хорошая

Мне надо было съездить по делам в Вологду. Билетов в плацкартные вагоны уже не было, поэтому пришлось ехать в купейном. Зайдя в своё купе, я увидел свою попутчицу в виде аккуратненькой старушки с очень грустными и добрыми глазами. Положив свои вещи, я уселся на своё место и, как и все пассажиры, уставился в окно.

Старушка занималась тем же, но иногда с интересом посматривала на мои руки. Дело в том, что ещё по молодости я сделал наколки на своих руках, и иногда меня принимали за того, кем на самом деле я никогда не был. Смутившись, я убрал руки со стола. Тем временем поезд тронулся и, предвкушая хороший сон под стук колёс, я разобрал постель и пил чай, жуя прихваченные с собой бутерброды.

Старушка тоже пила чай. Неожиданно она заговорила:

— Я погляжу, вы тоже хлебнули горя в жизни, — промолвила она, чуть кивнув на мою руку со стаканом чая. — Да не смущайтесь вы так, — добавила, когда я вновь спрятал руку под стол.

— Ошибки молодости, — хотел было объяснить я, но она, смотря чуть в сторону, начала, как я уже понял, свой монолог. Я приготовился выслушать очередной рассказ о нелёгкой жизни на русской зоне.

— Сидеть и так тяжело, а ещё когда сидишь не за дело, а за кого-то, тяжелее вдвойне. Вот моя дочка Варюша попала в такую историю. Девка она хорошая, не гулящая, к учёбе опять же её тянуло. Школу хорошо закончила, на бухгалтера выучилась, да и к подружке в фирму устроилась. Деньги стала зарабатывать, мне помогала, а как сейчас на одну пенсию прожить. Да очень она уж преданная, по жизни. Вот это её и сгубило. Не знаю, чего там у них получилось, но налоговая инспекция к ним нагрянула. Дочку мою и директора, подружку её значит, под суд. А подружка на суде всё так обставила, что Варюша стала виноватой, хотя сама всё и крутила. Дурёха моя, весь суд промолчала. Вот два года и схлопотала. Подружка сухой вышла, как оказалось, ушлая была. Парень у моей Вари был, пожениться они хотели, так он сразу после суда и исчез.

Два года срок немалый, особенно если сидишь без вины. Бедовая она оттуда вышла, на работу нигде не берут, выпивать стала, драться и опять за драку на улице чуть не угодила. Всё подружку обидчицу свою искала, а та в другой город жить уехала. Участковый наш, хороший человек, поговорил с ней по душам, да и на работу устроил в такси. Она хорошо машину водить умеет. Ещё мой муж покойный водить её учил да приговаривал: «Учись, Варька, в жизни всё пригодиться может». Вот, значит, и пригодилось. Стала она работать, и вроде как всё налаживаться стало. С мужчиной познакомилась. Правда, он старше её лет на пятнадцать, но я уж в их дела не лезла. С ней тяжело после тюрьмы стало, а он терпел. Начнут спорить о чём-нибудь, разругаются, она ему: «Да зэчка я, сука, стерва, чего тебе от меня надо?», а он ей: «Нет, Варюша, ты милая, добрая, хорошая!» Он давно её замуж звал, а Варюша всё сомневалась, что её такую бедовую полюбить могут, помнила, видно, как от неё первый жених сбежал.

Тут она замолчала. Я увидел в уголках её глаз слёзы. Под стук колёс мы молчали. Мимо проносились деревни, станции, на них люди со своими делами и заботами. Минут через пять, всё же проглотив свои внезапно нахлынувшие слёзы, старушка продолжила свой рассказ, и, как я уже понял, в главной своей части.

— Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Поехала как-то Варюша в соседний город клиента отвозить, да на обратном пути увидела свою обидчицу, та в свою машину садилась. Вскипело, видимо, у Варьки всё, да так, что разума лишило, развернула она своё такси, разогналась и прямо в эту машину понеслась. В последний момент увидела, что в машине ребёнок, отвернула, да и в столб врезалась. Такси разбила, а саму пришлось по запчастям собирать. Мужик её побелел весь, когда узнал. Полгода по больницам её выхаживал, а потом ещё год дома, как за дитём малым, лежачая она была, врачи сказали, что ходить не будет, а он выходил. Любит он её сильно.

Подружка, обидчица её, всё поняла, лечение и ремонт машины оплатила, в больницу приходила прощение просить, значит. Только Варюша послала её подальше. А сейчас уже всё хорошо, расписались они со своим, дочка у них будет.

Старушка замолчала. Глаза её были по-прежнему задумчивыми, но в них было столько тепла и света. Поезд стал замедляться перед очередной станцией. Старушка засуетилась, собирая свои немногочисленные пожитки. Поезд остановился. Старушка посмотрела в окно и вся засветилась от счастья.

— А вон они, мои касатики, встречают, — кивнула она в окно.

Я увидел там крепкого, не по годам седого мужчину и симпатичную молодую женщину с признаками беременности. Она хромая, с палочкой пошла к нашему вагону. Он очень бережно поддерживал её. Старушка, тем временем попрощавшись, вышла из купе. Через минуту я увидел их всех на перроне. Они оживлённо разговаривали и улыбались друг другу так, что на станции стало светлее.

Греческий салат

ОН любил, когда она приходила, поэтому позвонил сразу после рейса. В трубке он услышал её радостный голос, явно она ждала его звонка. У него от этого улучшилось и без того хорошее настроение. Покупая в соседнем с его домом магазине всё необходимое для её любимого греческого салата, он вспоминал их встречи.

Она всегда заходила к нему с какой-то загадочной улыбкой, в которой было всё: и невинность, и грешность, и грусть. Всё начиналось с поцелуя в прихожей. Это был очень трепетный поцелуй, который ещё больше усиливал его желание. Потом они ужинали. На столе всегда был её любимый греческий салат и немного вина. Они болтали о всяких мелочах, он веселил её разными смешными историями из жизни лётчиков, а она очень искренне смеялась. Потом… потом они начинали целоваться, ему очень нравился её запах, лёгкий едва уловимый запах жасмина. Этот запах, её жаждущие губы туманили ему разум, она была рядом такая тёплая, родная, и весь мир переставал существовать…

В спальне он тонул в её ласках и своей страсти.

Иногда, оторвавшись от него, она убегала в душ, затем ослепительная в своей наготе подходила к столу, наливала себе ещё немного вина и, отпивая мелкими глотками, смотрела на него так, что он понимал, сейчас будет ещё жарче…

Он всегда хотел быть нежным с ней, но уровень страсти в их близости всегда задавала она, и он отвечал ей, потом, утомлённые взаимной нежностью, они засыпали.

Он любил смотреть, как она уходит. После душа она нагая выходила к зеркалу в прихожей и начинала одеваться. В зеркало ей было видно, что он за ней наблюдает. Это было не одевание, а какое-то действо. Она медленно и с таким достоинством желанной женщины надевала трусики, понимая, что он видит её одновременно в двух плоскостях, озорно крутила перед зеркалом своей попкой. Затем, так же протяжно, надевала свой лиф, причём несколько раз обязательно её упругая грудь не желала прятаться в приготовленные убежища. Гордо демонстрируя все достоинства своей фигуры и красоту ног, она надевала сначала туфли, затем через голову юбку. Всякий раз это начинало возбуждать его, несмотря на бурную ночь…

Она никогда не подходила к нему, чтобы поцеловать на прощание, просто воздушный поцелуй и «Пока, милый, позвони, когда прилетишь». И всё же он успевал заметить её погрустневший взгляд, когда она поворачивалась к двери. Но он никогда не вставал, чтобы проводить её.

Постепенно она начала заполнять всю ту пустоту, которая образовалась после разрыва с его бывшей. Он очень любил свою бывшую, и поэтому муки, которые продолжались почти год, были невыносимыми. Он похудел почти на десять килограммов и, если бы не работа и друзья, наверное, спился бы. Поэтому в этих новых отношениях он слегка притормаживал, не давая волю своим чувствам. Хотя чувствовал, ему было очень хорошо, когда они вдвоём, и вообще он начинает привыкать к ней.

Ему доставляло особое удовольствие смотреть, с каким аппетитом она ест его греческий салат. Он улыбнулся и начал готовить салат.

Это продолжается уже несколько месяцев, она обязательно придёт!

ОНА шла к его дому и вспоминала. Познакомились они в ресторане. С коллегами по работе они отмечали удачное завершение проекта. Он тоже был там со своей компанией, несколько раз их взгляды пересеклись. Он ей понравился сразу. Подтянутый, с лёгкой сединой, не болтун с грустными красивыми глазами. Он был с друзьями, но очень мало пил и почти не разговаривал.

С его умением хорошо танцевать она познакомилась чуть позже, когда он пригласил её на медленный танец. Она не очень хотела танцевать, но он так галантно с лёгким поклоном её пригласил, что она не смогла отказать. У неё недавно закончилась череда непродолжительных, неудачных романов, и она чувствовала себя опустошённой. Он очень бережно и в то же время уверенно её вёл. Она сразу успокоилась и доверилась ему. Они познакомились. Что-то в нём её привлекало. Когда он после танца проводил её к столику, с неё как бы упали эти оковы, которые она же сама на себя наложила после всех неудач в личной жизни.

Нет, она не была ветреной девушкой, просто все её одноклассницы уже рожали по второму ребёнку, а она… она всё ещё была в поисках своей второй половинки, как шутили подруги, искала своего принца. Вернувшись на место, она налила себе вина почти целый бокал, потом ещё. Несколько раз он приглашал её на танец, причём больше он ни с кем не танцевал. Они танцевали, болтали, смеялись и иногда не замечали, что музыка уже закончилась. Было ещё несколько танцев, в одном из них они даже поцеловались. Обычно она себе такого не позволяла, но с ним было так хорошо, легко и просто, как будто они были знакомы целую вечность…

В общем, она оказалась у него дома, они провели чудесную, бурную ночь. Утром, когда он ещё спал, она выскользнула из его объятий и после душа стала одеваться в прихожей. Она ощущала в себе лёгкость и какой-то приступ озорства и веселья и позволила себе немного покривляться возле зеркала. На мгновение ей показалось, что он не спит и смотрит на неё, но глаза у него были закрыты, и она, тихонько захлопнув дверь, ушла. Её номер телефона у него уже был.

Позвонил он через несколько дней, и они стали встречаться. Иногда она оставалась у него. Поняв, что ему нравиться смотреть на её кривляния перед зеркалом, она нашла в интернете информацию о приватных танцах и позаимствовала оттуда несколько движений, и теперь по утрам, когда они были вместе, она исполняла ему свой импровизированный танец. По изменению рельефа его одеяла ей было видно, что танец ей удавался.

Она всё время думала о нём, скучала, пока он летал то в Европу, то в Азию. Вспоминала их встречи. Ей было очень хорошо с ним. Иногда, глотнув немного вина, она набрасывалась на него, как фурия, не оставляя без внимания ни одного сантиметра его тела, и тогда он успокаивал её своей нежностью. Он ласкал её, она держала его голову и лёгкими движениями кончиков пальцев подсказывала ему нужное ей направление. Через некоторое время по её телу пробегала дрожь, пальчики сжимались в лёгкой судороге, и он понимал, что достиг цели. Но об этом на работе она старалась не вспоминать. Уже несколько раз ей приходилось бежать в дамскую комнату, чтобы сменить трусики. Всё чаще она думала о том, что, видимо, он и есть тот самый, единственный. Иногда ей снилась их свадьба, но она никогда не говорила ему об этом. Каждый раз ей очень хотелось остаться у него после своего выступления перед зеркалом. С этими мыслями она подошла к его дому. Он открыл ей дверь со своей обаятельной улыбкой, такой свой, родной. Они целовались, даже не закрыв дверь.

Потом был ужин, традиционный греческий салат, вино… Она смотрела на него. Да, это был её мужчина, её принц, которого она искала всё это время…

ОНИ всегда засыпали обнявшись. Утром он, прикрыв глаза, смотрел, как она одевается. Он знал, что она знает, и с удовольствием наблюдал за её шалостями возле зеркала. Он поймал себя на мысли, что ему надоело себя сдерживать. Ему просто катастрофически её не хватало. Ему не хотелось, чтобы она уходила. Он встал, накинул на себя простынь и пошёл к зеркалу. Она увидела его в зеркале и сердце её остановилось. Он подошёл, обнял её за плечи, они смотрели друг на друга через зеркало, в их глазах была только любовь. «Оставайся, навсегда!» — сказал он, зарывшись лицом в её волосы. Её сердце снова забилось от счастья. «Надо подумать», — с кокетливой улыбкой ответила она.

«Я люблю тебя, ты мне нужна», — сказал он и порывисто повернул её к себе. В это время простынь соскочила с его плеч и повисла на одной из частей его тела. Она прыснула смехом и со словами: «О, сударь, я вижу, что вы очень сильно хотите, чтобы я осталась» прильнула к нему.

Через полгода они стали мужем и женой. Она родила ему дочку и сына. Они растили детей в любви. Конечно, в их совместной жизни было всякое. И когда одолевали невзгоды, семейные неурядицы, мелочные, никому не нужные споры и обиды, их всегда выручал греческий салат. Они находили время, снимали номер в мотеле или гостинице, он приезжал туда, звонил ей, готовил её любимый салат, и она мчалась к нему. Там, после греческого салата… они решали все свои проблемы, и, когда возвращались, в их глазах была только любовь!

Ему давно за шестьдесят, но она по-прежнему очень любит, как он готовит свой греческий салат!

Мы серые ангелы

Я журналист, Прохор Налётов, работаю в городской газете. По заданиям редакции пишу статьи на социальные темы, но истинная моя страсть писать рассказы о человеческих судьбах. Как же порой они переплетаются, зпутываются, сколько при этом возникает различных страстей, приключений, порой очень загадочных и необъяснимых. Вот именно о таких судьбах и будет мой рассказ.

Я иду к своему старинному другу Косте. Когда-то очень давно мы вместе учились в медицинском институте. Я, доучившись до третьего курса, понял что это не моё, копаться в человеческих внутренностях, ушёл и стал копаться в человеческих судьбах, то есть стал журналистом. Костя благополучно закончил медицинский и уже работал главным врачом в одной психиатрической клинике. Встречались мы редко, но как говорится, метко. Всякий раз, когдая приходил к нему на работу, а встречались мы всегда именно там, он с вожделением доставал бутылку с медицинским спиртом, я присоеденял к ней принесённую мной пиццу, и мы предавались воспоминаниям бурной студенческой жизни и рассуждениям на общечеловеческие темы. Это уже стало некой традицией, вот так встречаться раз в полгода. Его жена Татьяна, в общем была не сильно против этих встреч, хотя мне кажется, ревновала своего Костеньку к нашим посиделкам, потому что мы вспоминали наши студенческие набеги на общежития и массу коротких романов с иногородними студентками, которых было великое множество и у него, и у меня. Хотя именно в одном из таких набегов на общежитие института культуры Костя с Татьяной и познакомились. Надо сказать, Татьяна, кроме того, что была очень красивой и стройной девушкой, была ещё и волевой, чувствовалась бывшая спортсменка, гимнастка, поэтому Костеньку она очень быстро загнала под каблук. Через месяц после знакомства Костя был представлен её родителям, а ещё через три, я уже закрутил страстный и как всегда короткий роман со свидетельницей на их свадьбе. Думаю, что именно из-за этой Ларисы, которой, как оказывается, я разбил сердце, Татьяна меня немного и недолюбливала. Хотя прошло уже десять лет и у Татьяны с Костей подрастали два замечательных сына, ну а я, так до сих пор не нашёл свою вторую половинку.

Костя, как всегда, был рад нашей встрече, засуетился, давая различные распоряжения, чтобы нас не беспокоили, и накрывал нашу скромную мужскую полянку. Я же, оглядывая его просторный кабинет, приготовился слушать рассказ обо всех тяготах семейной жизни. Наконец всё было готово, я присел к столу, и мы выпили по первой. Моё внимание привлекли бумаги на столе, сдвинутые в сторону. Наверху лежала история болезни с прикреплённой старинной фотографией мужчины и женщины. Заметив мой интерес, Костя сказал:

— Иногда беру из архива и для самообразования сравниваю диагнозы, там типичная шизофрения, старый чекист утверждал, что встретил знакомых людей, которые за шестьдесят лет совершенно не изменились, весьма странная история, но лечение прошло успешно, и он успокоился.

Я стал всматриваться в фотографию. На меня из далёкого прошлого смотрели красивые, молодые женщина и мужчина. Костя всё понял, вздохнул и разрешил взять мне эту историю болезни на некоторое время. Мы продолжили наши посиделки. В основном это был монолог Кости, в котором он вначале жаловался на свою семейную жизнь и завидовал моей холостяцкой жизни, но по мере опустошения банки он всё более и более влюблялся в свою жену. Постепенно мы подошли к той точке, когда Костя всю свою любовь должен был изложить ей по телефону и немедленно.

Костя заплетающимся языком объяснялся в любви своей жене, я просматривал историю болезни.

Материал был весьма интересен. По словам Мельникова Егора Петровича, то есть больного, в 1922 году, будучи сотрудником ВЧК, он курировал вопросы внешней разведки на территории Германии. Его подопечными и были эти люди с фотографии — Синицкий Станислав Георгиевич и Полетаева Марина Фёдоровна. На деньги ВЧК Синицкий создал и выпускал журнал о новейших достижениях в области науки и техники. Это было прикрытие, на самом деле они вместе с женой занимались промышленным шпионажем в пользу Советской России.

Посиделки закончились, попрощавшись, мы с другом расстались теперь, как нам казалось, на неопределённое время. Материал был для меня плодотворен, и я приступил к рассказу о суровых буднях ВЧК в те далёкие годы и их влиянии на нашу современную жизнь буквально на следующий день.

Когда я закончил писать свой рассказ, у меня в руках опять оказалась эта фотография. Я вновь и вновь пристально всматривался в лица этих людей. Решение уже было где-то в моём журналистском подсознании, мне надо было просто решиться проверить этот невероятный факт. Я посмотрел в окно, там было утро и тёплая солнечная весна. Вздохнув и с мыслями, что всё равно не успокоюсь, взяв фотографию и адрес, я пошёл к своей машине, ехать было не очень далеко, в соседний областной центр.

К обеду я был уже на месте. Припарковав машину, я подошёл к указанному в адресе дому. Это была старая облупленная хрущёвка. Люди, которые меня интересовали, должны были жить на третьем этаже вот этого подъезда. Странно, но перед входом в подъезд я почему-то стал волноваться. В конце концов, поборов непонятно откуда взявшееся волнение, я позвонил. За дверью послышались лёгкие шаги, дочка, подумалось мне, дверь открылась…

Я сразу понял причину своего волнения. Дверь мне открыла она, Мария Фёдоровна Полетаева, такая же красивая, как на фотографии. Она, улыбаясь, смотрела на меня, я на неё, подозреваю, что нижняя челюсть у меня начала отвисать, потому что она улыбнулась и коротко, но настойчиво бросила: «Да заходите уже, Прохор Алексеевич, мы вас ждём» и пошла по коридору в комнату. Я закрыл дверь, остолбенев от увиденного, мой мозг решительно ничего не понимал и, кажется, совсем отключился. Я стал простым созерцателем, неспособным что-либо анализировать. Откуда она знает, как меня зовут, и почему меня здесь ждут. Из состояния ступора меня вытащил женский голос из глубины комнаты: «Проходите сюда, Прохор Алексеевич». Я довольно нерешительно стал продвигаться на голос, отметив, что квартира небольшая двухкомнатная. Пройдя мимо закрытых дверей на кухню и во вторую комнату, я оказался в освещённой только светом от балконного окна довольно просторной комнате, и мне стало не по себе: на диване сидели и смотрели на меня Мария Фёдоровна Полетаева и Синицкий Станислав Георгиевич — штабс-капитан Императорской армии, и они оба улыбались. Мне почему-то захотелось сесть. Рядом стояло кресло, и я просто молча опустил в него свою пятую точку. Да, это были они, но им уже должно было быть далеко за сто, ведь напротив меня сидели люди с фотографии 1922 года. Они внимательно смотрели на меня, пауза затягивалась, и, немного придя в себя, я спросил:

— А почему меня здесь ждали?

Они заулыбались ещё шире, затем Станислав Георгиевич встал и, подойдя к окну, сказал:

— Знаете, что во вселенной люди — самые красивые из разумных существ, но, к сожалению, не самые умные, — и, обернувшись и всё так же приятно улыбаясь, заметил: — В данном случае лично к вам, уважаемый Прохор Алексеевич, это не относится.

Я по-прежнему был в ступоре, а он молча смотрел на меня.

— А откуда вам это известно, — наконец я выдавил из себя, продолжая лихорадочно размышлять, что старый чекист не ошибся.

— Мы, Прохор Алексеевич, знаем о вас даже больше, чем вы сами о себе, — усмехнулся Станислав Георгиевич.

— Это как? — спросил я, начиная потихоньку приходить в себя.

— Нам, например, известно, что ваш прадед в начале прошлого века служил в городской управе Калуги и дослужился до чина титулярного советника.

— Откуда вам это известно, я знаю лишь то, что он жил в Калуге, — удивился я.

— Представляете, любезный Прохор Алексеевич, а мы с Машей знали его лично, — усмехнулся Станислав Георгиевич.

Мария Фёдоровна улыбнулась и кивнула в знак согласия. Теперь заговорила она:

— Прохор Алексеевич, у нас совсем немного времени, и мы хотели бы кое-что вам пояснить, сейчас вам многое станет понятным, вы согласны?

— У меня разве есть выбор?

— Нет, выбора у вас как раз и нет, ведь мы ждали именно вас, — улыбаясь, сказала Мария Фёдоровна, — слушайте и не волнуйтесь.

С этими словами они встали с дивана и, взявшись за руки, остановились в центре комнаты. Заговорил Синицкий:

— Занимаясь разведывательной деятельностью, мы, как нам тогда казалось, совершенно случайно вышли на человека, который занимался реализацией идеи Эйнштейна об искривлении пространства и времени. Мы встретились с ним, его звали Вальтер Либерт…

Я, улыбаясь, смотрел на них, Синицкий продолжал говорить, но его голос стал внезапно перемещаться внутрь меня и становился всё более звонким, они оба внимательно смотрели на меня. Внезапно появилось зеленовато-голубое свечение, постепенно они стали скрываться. Мария махнула мне рукой: «Прощайте, Прохор, вы всё очень скоро поймёте, она вам напомнит!» — были её последние слова, свечение скрыло их. Внезапно свечение пропало…

Я стоял перед входной дверью и давил на звонок, в голове был полный туман. Звонок не работал. В руках у меня была старая фотокарточка с мужчиной и женщиной.

Я точно помнил, зачем я приехал в этот город и пришёл к этой двери. Звонок не работал, и я постучал в дверь. За дверью была тишина, я постучал ещё раз уже громче. Мне очень надо было попасть в эту квартиру, правда, я не совсем помнил зачем. Я постучал ещё раз. Внезапно открылась дверь соседней квартиры, из которой вышла благообразная старушка. Внимательно посмотрев на меня, она спросила:

— Тебе кого надо, милок?

— Здесь кто-нибудь живёт? — выдавил я из себя, вернее из тумана в моей голове.

— Дак уехали они, ещё почитай месяц назад, путешествовать, — затем посмотрев на фотографию, слегка улыбнулась и сказала: — А про тебя они говорили, сейчас приду, — и исчезла.

Я стоял перед дверью и смутно вспоминал, я же только что с ними разговаривал, как мог пройти целый месяц, я опять ничего не понимал. Старушка опять бесшумно возникла передо мной, в руках её были ключи. Она открыла дверь в квартиру и повела меня в ту самую комнату. Там никого не было, на стене висела точно такая же фотография. На столе лежала записка. В ней было написано всего два слова: «Мы вернёмся!». В голове по-прежнему был туман. Поблагодарив старушку, я спустился к своей машине. Просидев в машине минут сорок, пытаясь привести свой разум в порядок и не найдя ответа, я решил, что мне всё привиделось, просто моя бурная фантазия разыгралась не на шутку. Постепенно я упокоился и поехал домой, в Питер. Дома я сел и дописал свой рассказ с учётом всего произошедшего со мной.

Через неделю после публикации рассказа мне неожиданно позвонила Татьяна. Я не удивился, она всегда читала мои новые рассказы и была самым беспощадным критиком, поэтому приготовился выслушать очередные нотации. Татьяна попросила меня срочно приехать к ней. Я сразу забеспокоился за Костю, но она коротко бросила: «Костя тут ни при чём, дело касается тебя лично». Я прыгнул в машину и через полчаса был у неё. Татьяна открыла дверь, чмокнула меня в щёку и позвала на кухню. На кухне сидела та самая Лариса, выглядела она феерично. Каштановый волос, красивое лицо, блестящие глаза, точёная фигурка, рождение дочери пошло ей явно на пользу. Лёгкий румянец на щеках показывал её смущение. Моё мужское естество посадило меня рядом с этой, когда-то мне не чужой и такой обворожительной женщиной. Татьяна, ухмыльнувшись, сразу перешла к делу:

— Проша, — она любила меня так называть, — в твоём рассказе есть упоминание о твоём прадедушке, так ведь?

— Есть такое дело, — отвечал я, не отводя взгляда от Ларисы.

— Сам придумал, или они всё рассказали? — серьёзно спросила она.

— Я же написал, Синицкий сказал, — я продолжал любоваться Ларисой. Она, явно смущаясь, повернувшись ко мне, выдавила из себя:

— Прохор Алексеевич, если вы помните, я работаю в архиве.

— Да-да, — отвечал я, лихорадочно вспоминая, где была моя голова, когда я расставался с такой красивой женщиной.

— Ну вот, я сделала запрос по поводу вашего прадедушки, — произнесла она, бросив короткий взгляд на меня, — пришёл ответ, письмо из Подольска, в котором сообщается о том, что Налётову Прохору Васильевичу дан чин титулярного советника, но адресату сообщение не доставлено по причине потери самого письма…

После этих слов в моей голове начало что-то происходить, я начал вспоминать всё, что мне говорил Синицкий. Видимо, я очень сильно погрузился в себя. К действительности меня вернул голос Татьяны:

— Прохор, алло, ты с нами?

— Да, — коротко бросил я, обе женщины вопросительно смотрели на меня.

— Вы всё слышали, Прохор Алексеевич? — тихо спросила Лариса.

Внезапно во мне проснулся океан энергии, я теперь точно знал, что мне надо делать, но в первую очередь я спросил Ларису, глядя ей прямо в глаза:

— Лариса, ты пойдёшь за меня?

— Да, — одними губами без звука и вся пунцовая ответила она, опустив голову.

— Тогда собирайся, поехали ко мне, а завтра в загс, — неистовствовал я.

— Узнаю Налётова, ты всегда оправдывал свою фамилию, вечно налетишь на женщину, и ей просто некуда деться, — язвительно заметила Татьяна, но по лицу было видно, что она не против такого развития событий.

Пока мы одевались, Лариса несколько раз внимательно посмотрела на меня, потом, тихонечко вздохнув, сама себе прошептала:

— К тебе, так к тебе, — и повернувшись к Татьяне, — спасибо, Танюша, за чай.

— Да ладно, — чмокнула её Татьяна, затем, повернувшись ко мне, изрекла: — Ну смотри, налётчик, ты знаешь, что я с тобой сделаю!

Не обращая на это внимания, я коротко попрощался и вышел вместе с Ларисой. Мы молча сели в мою машину и так же молча, целуясь, доехали до моего дома…

Утором, когда Лариса ещё спала, я открыл на кухне свой комп и начал писать. У меня в голове было очень много всего и всякого…

Слова Синицкого звучали у меня в голове: «Прохор, мир изменился, слишком много войн и слишком много зла накопилось в нём. Баланс добра и зла оказался нарушен. Создатель, уже не надеясь на свою паству, чёрных и белых ангелов, которые большую часть времени заняты собственными интригами, принял решение призвать серых ангелов. Одним из них будешь ты. Серый ангел — это обычный смертный человек, и он не пользуется никакими привилегиями, но во время сна он отправляется туда, куда решит Творец, и спасает на поле брани человека, от которого впоследствии должны родиться добрые люди.

Таким образом Отец наш хочет выровнять баланс добра и зла в нашем мире. У тебя будут, как и у всех ангелов, крылья, но ты никогда не должен приближаться к белым или чёрным ангелам, тем более разговаривать с ними. Это грозит тебе неминуемой смертью во сне. Одним из первых серых ангелов и был твой прадедушка… Мы с Машей бессмертные, но это отдельный разговор, мы ещё вернёмся к нему. Мы отбираем среди обычных людей достойных кандидатов. Серые ангелы хоть и обычные смертные люди, но обладают бессмертием, когда выполняют задание Создателя в своём сне. Весь мир поделен между ними, но вас ещё мало, так что работа предстоит большая. Слишком много накопилось зла в этом мире, и Творцу нужна ваша помощь. Серые ангелы в обычной жизни совершенно обычные люди. Мы с Машей будем оставлять тебе подсказки, если будут затруднения, но в основном ты должен будешь справляться самостоятельно. Если согласен, то прямо сейчас ты должен на этом листке бумаги написать: «Я, Налётов Прохор Алексеевич, согласен стать серым ангелом».

Прохор подумал, что это всё просто бред, но всё же написал, как было сказано. В тот же миг буквы, написанные им, стали гореть голубоватым и совсем не горячим пламенем, бумага почернела и исчезла. Прохор стоял на кухне как вкопанный. Послышались шаги Ларисы, он быстро смахнул пепел и выбросил в ведро. Вошла Лариса, слегка растрёпанная после сна, и, сладко потягиваясь, прильнула к нему.

— Как спал, милый, что так рано встал? — спросила она, положив свою голову ему на грудь.

— Да так, журналистские дела, — уклонился он от прямого ответа.

— Что-то горелым пахнет? — спросила она.

— Наверное, с улицы нанесло, — отвлёк Прохор внимание Ларисы.

— Хочешь кофе? — спросила Лариса, всё ещё не отпуская его.

— Да, — машинально ответил Прохор, лихорадочно размышляя над всем произошедшим.

Лариса варила у плиты кофе, Прохор смотрел в окно и думал — получалась сплошная мистика, но это было неплохо, хорошая тема для рассказов, подумал Прохор об утреннем происшествии.

Затем они с Ларисой за чашкой кофе обсудили их дальнейшую совместную жизнь. Ночь поставила всё на свои места. Они как будто бы и не расставались. Прохор умчался в редакцию, а Лариса ушла в свой архив. Дочь Ларисы Алиса в это время ещё жила у бабушки в деревне в Тверской области.

Дневные заботы в редакции отвлекли Прохора от утренних событий. Вечером, прихватив бутылку хорошего шампанского и букет любимых Ларисой цветов, он появился дома. Лариса уже хлопотала на кухне. Они провели чудесный вечер. Прохор с удивлением отметил для себя, как же ему не хватало этой женщины, таких вечеров, этого неуловимого и приятного запаха её тела, этих тёплых и нежных рук. Позже, в спальне, Прохор, когда она утомлённая и счастливая пристроилась у него на плече, понял, насколько дорога ему именно эта женщина. Он начал проваливаться в сон…

Прохор парил над землёй. Это ощущение полной свободы. Под ним метрах в ста проплывали зелёные поля и луга. Несколько взмахов крыльями, и он ускорял своё движение. Он сложил крылья и спикировал вниз, земля понеслась навстречу. Расправив свои большие, метра по два, крылья Прохор снова взмыл в небо. Солнце садилось, и теперь он точно знал, куда летит. Впереди открылось Бородинское поле. Сражение уже закончилось, и всё поле было усеяно телами солдат. Прохор ещё никогда не видел столько обезображенных войной людских тел, и этот ужасный запах распоротых человеческих животов и свежей человечьей крови. В фильмах это всегда остаётся за кадром, но, когда видишь воочию, это просто непередаваемо и до тошноты ужасно.

По полю бродили солдаты, искали раненых. Прохор долго выбирал место, но потом уселся на мёртвого солдата даже непонятно какой армии. Он очень хорошо знал, кого ему предписано спасти. Он сидел рядом и ждал, когда уйдёт похоронная команда. В ожидании Прохор стал осматриваться. На поле кроме похоронных команд и санитаров он увидел несколько чёрных и белых ангелов. Они тоже делали свою работу. Судя по всему, из серых ангелов сегодня Прохор был один.

Наконец похоронная команда ушла, и Прохор увидел того, кому он должен был помочь. Солдат лежал на боку весь залитый кровью. Рядом с ним на земле лежали его кишки. Он умирал. Прохор перевернул его на спину, достал из-за пояса фляжку и налил несколько капель ему в рот. Солдат открыл глаза и еле слышно прошептал: «Ну, всё, кажись, ежели ангел при мне, значит, отмучился Фролка, Боже, как же мне больно!». Прохор молча неуловимым движением заправил кишки солдата в брюховину и обильно полил их из фляги. Солдат всё ещё молился.

Прохор знал, что он невидим для живых, но солдат Фролка уже почти умер и поэтому видел его, он нагнулся над ним и тихо сказал: «Фрол, ты будешь жить, тебе повезло, вернёшься с войны к жене и нарожай с ней побольше детишек». Фрол закивал головой и забормотал: «Спаси и сохрани, ежели ангел со мной, так и сделаю, она у меня баба молодая, справная, скока получится, столько и зробим…» — продолжал бормотать Фрол, только теперь он уже не видел Прохора, значит, ожил.

Прохор, взмахнув крыльями, взмыл вверх, улетая с этого страшного поля. Он ощущал лёгкость всего своего существа от полёта и от выполненного какого-то своего, внутреннего долга.

Прохор открыл глаза. В теле была необычайная лёгкость. Он повернул голову. Рядом, на боку, отвернувшись от него, лежала Лариса, без одеяла, в совершенно прозрачном пеньюаре. Красивое тело, упругие ягодицы, он потянулся к ней. Неожиданно Лариса повернулась и обрушила на него целый ураган ласки и всё приговаривала: «Сколько же я этого ждала, просто так проснуться с тобой, милый». Прохор вначале опешил, но потом крепче прижал к себе Ларису. В Прохоре проснулось просто космическое желание обладать этой женщиной, так что из своих объятий он освободил её минут через двадцать…

Они лежали и тихо, устало спорили, кому из них идти варить кофе. В конце концов, Прохор, как истинный джентльмен, сдался. Он встал и не одеваясь прошёл в ванную.

Лариса с любовью смотрела на его подтянутое мускулистое тело, да, годы его не брали. Она, в приятной усталости, откинулась и легла на спину, мечтательно смотря в потолок. Бабочки внизу её живота мягко усаживались на свои места, прислушиваясь к этому удивительному ощущению, она прикрыла глаза…

Прохор шёл на работу и вспоминал свой сон. Какой-то бред, причём полный, как во сне можно помогать человеку. Что-то в последнее время в его жизни появилось много необъяснимого. Пожалуй, кроме одного, и это Лариса. Повторная встреча с этой женщиной перевернула всю его жизнь. С этими мыслями Прохор дошёл до редакции. Там, конечно, его ждала куча неотложных дел, он почему-то понадобился всем сразу, включая главного.

Только к обеду Прохор немного разгрёб всю текучку и залез в свой компьютер. В поисковой системе про серых ангелов он ничего не нашёл. Прохор задумался обо всём, что происходило с ним в последнее время. По словам Синицкого, Создателю понадобились серые ангелы из числа живых людей для того, чтобы изменить баланс добрых и злых сил. Но как может простой смертный человек, пусть даже во сне, заниматься божьим промыслом?

Человек ведь слаб и грешен в своих желаниях, помыслах, а следственно, и в своих поступках! Разве не написано где-то в священном писании, что всё предрешено?

Прохор летел над морем в полной темноте. Где-то рядом шёл бой, но ему надо было торопиться. Броненосец «Наварин» в Цусимском проливе только что получил ещё одну пробоину и мог уйти под воду в любой момент. Нет, конечно, как ангел он мог всё видеть даже в полной темноте, но было непривычно и немного жутковато, даже ему. Наконец он увидел барахтающегося моряка. Прохор схватил его за шиворот и поволок к ближайшему крупному обломку. Матрос завращал головой, пытаясь понять, откуда появилась нежданная помощь, и, выскользнув из рук Прохора, тут же ушёл под воду. Прохор, сильно взмахивая крыльями, начал кружить над этим местом. Моряк всё не всплывал. Тогда, сложив крылья, Прохор устремился вглубь морской пучины. Среди множества пузырьков воздуха он увидел матроса, его звали Иваном, и он медленно погружался на дно. Прохор схватил его за шиворот и потащил наверх. Мимо них медленно погружались на дно другие моряки. Именно тогда в первый раз у Прохора в сознании шевельнулась мысль, а может ли он помогать другим людям, если видит, что они гибнут.

Наверху Прохор, сильно взмахивая крыльями, подтащил Ивана к деревянному обломку, моряк судорожно ухватился за него. Подождав ещё немного и убедившись, что Иван держится теперь крепко, Прохор, тяжело взмахивая крыльями, полетел прочь…

В этот раз Прохор просыпался очень тяжело. Открыв глаза, он обнаружил, что Ларисы рядом нет, судя по запаху кофе, она была на кухне. Во рту присутствовал неприятный солоноватый вкус, и Прохор поспешил в ванную почистить зубы. По сравнению с прошлым полётом, теперь он так стал называть свои сны, чувствовалась некоторая усталость. За завтраком Лариса спросила: «Ты сегодня спал очень беспокойно, снилось что-то?» Прохор, уклонившись от прямого ответа, поблагодарил за завтрак и стал собираться на работу. В прихожей Лариса прильнула к нему и тихо сказала: «Я хочу, чтобы ты знал, я люблю тебя больше жизни» и, положив ему на плечо свою голову, мягко теребила ему волосы на затылке. Прилив такой нежности растрогал Прохора. Он взял её лицо в свои ладони и тихо выдохнул: «И я тебя очень-очень люблю», и, быстро поцеловав Ларису, выскользнул за дверь.

Идя на работу, Прохор постоянно возвращался к своим снам. Ладно, допустим, серые ангелы — это всё есть. Они по решению Создателя спасают нужных ему людей для восстановления баланса добра и зла. Но почему сегодня я не мог спасти ещё кого-нибудь, ведь рядом тонули другие моряки. С этими мыслями он подошёл к редакции, и обычная текучка отвлекла Прохора от этих размышлений.

Прохор летел над пустынным заснеженным городом. Это был блокадный Ленинград. Как обычно, он точно знал, куда и к кому ему надо было лететь. Он спланировал возле нужного ему дома. Прямо возле подъезда лежал замёрзший труп женщины. Сложив крылья, Прохор зашёл в промёрзший подъезд. Стояла гробовая тишина. Он поднялся на третий этаж, дверь была не заперта. Прохор зашёл в нужную ему комнату. На кровати лежало тело без признаков жизни. Прохор склонился над ним, это была женщина. Он достал свою фляжку и капнул несколько капель ей в рот, предварительно разжав его пальцами. Через мгновение женщина открыла глаза, она стала оживать. Ещё ничего не понимая, она схватила Прохора за грудки и зашипела, говорить она ещё не могла: «Там, в соседней комнате, умирает дочка, Танечка, мы карточки потеряли, ей всего девять лет, спасите её, мне самой ничего не надо, прошу вас!» — она повторила это несколько раз, пристально глядя Прохору в глаза. Затем она стала говорить это же, отпустив его и глядя в другую сторону.

Это значит, женщина стала оживать и перестала видеть ангела.

Прохор стоял в нерешительности, потом спустился вниз к трупу возле подъезда, вытащил из кармана хлебные карточки, там же был крохотный кусочек замёрзшего хлеба. Он вернулся в комнату и положил карточки на стол. Женщина уже сидела на кровати, ей явно стало лучше. Прохор зашёл в соседнюю комнату и сразу увидел огромные детские глаза. Они видели его. Девочка лежала на кровати укрытая ворохом всякого барахла и умирала. Только умирающие могли видеть ангелов. Прохор подошёл к ней. Она смотрела без всякого страха и спросила:

— Ты пришёл за мной или за мамой?

— Нет, вы будете жить.

— Мы потеряли карточки, значит, мы обязательно умрём, — сделала вывод девочка.

— Таня, мама скоро придёт к тебе, — хотел успокоить её Прохор.

— Мёртвая? — не сдаваясь, спросила она.

Тогда Прохор положил в рот Тане тот малюсенький кусочек хлеба. Девочка облизнула губы и, почувствовав вкус хлеба, радостно сообщила:

— Теперь я точно сплю, потому что хлеб мне всегда только снится, дяденька, можно я немного посплю, это самый вкусный сон в моей жизни!

И она, зажмурив от удовольствия глазки, стала засыпать. Прохор улетел.

Прохор проснулся озябшим. Желая согреться, он теснее прижался к Ларисе. Она не спала и тоже прижалась к нему. Вскоре от бурных взаимных ласк Прохор забыл о своём ознобе. Успокоившись, они лежали, обнявшись, и, кажется, каждый думал о своём.

— Роди мне дочку, — вдруг тихо сказал Прохор.

— Надеюсь, не завтра, — засмеялась Лариса, ласково целуя его в плечо.

— Да я серьёзно, — коснулся он губами её волос, — Алиса всё время живёт у бабушки, учится там, квартира у нас большая, всем места хватит, — рассуждал Прохор.

— Ты сказал «у нас», но я ведь тебе даже не жена, — напомнила Лариса об его обещанном походе в ЗАГС.

— Хорошо, завтра я выходной, берём документы и идём жениться, а сейчас продолжим одно очень приятное дело, — привлёк он к себе любимую женщину.

За завтраком они решили, что в ЗАГС пойдут после обеда. Прохор пошёл на работу, надо было кое-что доделать. По пути он размышлял о Ларисе. Кроме того, что он теперь не представляет себе без неё свою жизнь, она красива, умна, ей хватает мудрости никогда не спорить с ним, когда он загорается. Ночью она тихий огонь, который всегда может разгореться в пожар. Ему было очень хорошо с ней, сделал для себя вывод Прохор, заходя в редакцию. Видимо, все его мысли отражались на лице, потому что все, кто попадался ему навстречу, загадочно улыбались, здороваясь с ним. Только один коллега, шутя, сделал ему замечание:

— Прохор, не сверкай своей довольной харей, а то аж зависть берёт, влюбился, что ли?

— Не, женюсь, — в тон ему ответил Прохор и пошёл дальше.

Коллега остался стоять, потом, покрутив пальцем у виска, пошёл по своим делам.

За своим рабочим столом Прохор продолжал размышлять о Ларисе. «Как же я ей скажу о своей миссии?» Странно, но он первый раз так назвал свои непонятные сны. Он ведь уже верил во всё происходящее с ним. Прохор почему-то стал переживать за Ларису. А если с ним что-нибудь случится. Он хорошо помнил, как наглотался солёной воды, когда спасал моряка. Значит, опасность всё же есть, и Прохор начал сомневаться насчёт ЗАГСа.

На его рабочем столе лежал чистый лист бумаги. Вдруг Прохор увидел, как на этом листе начали проявляться буквы, сначала бледно-голубого цвета, затем они начали быстро темнеть, и вскоре ярко-синим цветом было написано — ЛАРИСА. Через несколько мгновений буквы пропали, а лист остался девственно чистым. Прохор ещё некоторое время сидел не шелохнувшись. Ничего больше в его ближайшем окружении не происходило. Зазвонил мобильник, но Прохор всё ещё не мог выйти из ступора, затем он всё же взял трубку. Звонила Лариса и спрашивала, не передумал ли он идти жениться. Прохор коротко и твёрдо ответил: «Идём, милая, всё уже решено!»

Стоял жаркий летний полдень. Прохор парил над полем боя возле Константинополя. Очередная атака аваров оказалась неудачной, повсюду лежали тела убитых воинов. Не помогли и пришедшие на помощь на своих лодках с берегов Днепра славяне. На них были доспехи, и они были очень храбрые воины. Тем не менее в 626 году Константинополю не было суждено пасть. Наконец Прохор разглядел цель своей миссии. На берегу реки стояла группа воинов и готовилась к обряду сожжения павшего в сражении, вот он-то и был ему нужен.

Прохор подлетел и уселся рядом с павшим воином. Вокруг его тела стояли другие воины и тихо пели унылую песню. Болеслав, так его звали, был весь изранен, и жизнь в нём едва теплилась. Прохор достал свою флягу и как обычно капнул несколько капель Болеславу в рот, затем полил его раны. Через несколько мгновений воин открыл свои небесно-голубые глаза. Окружающие его воины замолчали и оторопело смотрели на оживающего мертвеца. Болеслав довольно резво встал, чем вызвал трепет у всех, кто был рядом. Его русые волосы развевались на ветру, он поднял руки вверх, и раздался победный рёв всех славян в округе.

Прохор взмыл вверх, его миссия заканчивалась, но было очень жарко, и он решил немного отдохнуть на стенах осаждённой крепости. Он уселся на стену рядом с одной из башен. Внутри башни кто-то разговаривал, и Прохор услышал следующий диалог:

— А что там за шум у славян?

— Прославляют какого-то Болеслава, говорят, он восстал из мёртвых!

— Чушь какая-то, одно слово варвары.

— Да, но эти варвары уже который месяц осаждают наш великий город.

— В этом вы правы, они отважные воины.

— А что они ещё там кричат?

— Они кричат, что они русские и они непобедимы!

— Русские, русские, надо запомнить.

После этих слов Прохор, взмахнув крыльями, взмыл в небо.

Сегодня Прохор проснулся в хорошем настроении. Рядом посапывала Лариса, разметав свои каштановые волосы по подушке. Он осторожно повернулся к ней и стал просто смотреть на неё.

Красивый аккуратненький носик, бровки вразлёт, чуть подрагивающие во сне реснички, лёгкий румянец на её щёчках, эта не очень большая грудь, вольно виднеющаяся из-под прикрывающего её одеяла, а ниже красивой формы подогнутая ножка привели Прохора в умиление. Боже, как же он любил эту женщину. Она так сладко спала, что Прохор очень осторожно встал и отправился на кухню варить кофе.

Там он опять задумался о своей миссии. Эти полёты во сне. Они всегда были внезапны для него. Неужели таким способом можно изменить мир. Почему он никогда ещё не встречал других серых ангелов. Неужели нас так мало. Он поймал себя на этой мысли, что о себе он именно так уже и думает. Внезапно в дверном проёме возникла Лариса, глаза её заманчиво сверкали. Короткий и прозрачный пеньюар вообще ничего не прикрывал. Она томным голосом кокетливо спросила:

— И что мы тут делаем, пока женщина одна пропадает?

— Вот кофе решил сварить, пока ты спала, — отвечал невпопад Прохор.

— А что, разве кроме кофе у тебя больше нечем взбодрить с утра женщину? — её красивые глазки сузились, и она начала красться обратно в спальню, сверкая всей своей неприкрытой красотой.

Прохор быстро выключил плитку и бросился за своей соблазнительницей.

Они «взбодрились» так, что практически опоздали на работу, поэтому без всякого кофе, быстро чмокнувшись, разбежались по своим делам.

На работе Лариса опять задумалась о Прохоре. Вчера они подали заявление в ЗАГС, и она была счастлива. С ним было хорошо и просто. Она чувствовала себя рядом с ним просто женщиной. С ним не надо было строить из себя крутую штучку или наоборот изображать из себя этакую беспомощную слабую женщину. Он всегда поражал её своими комплиментами, на которые она никогда сама не напрашивалась. Это говорило только об одном: он любил её, принимал её такой, какая она есть, и действительно восхищался ею. Он был очень увлечённый, целеустремлённый человек, и она ему просто не досаждала, но где-то внутри себя даже завидовала его одержимости в работе. Теперь она просто не понимала, как жила без него столько времени. Конечно, в её жизни были мужчины, но по сравнению с Прохором это было… да просто ничего и не было!

Прохор сидел на плите разрушенного дома и не знал, что ему делать. Тот, кого он должен был спасти, находился под плитой. Сам поднять плиту он был не в силах. Кругом гремели взрывы, шёл бой на одной из улиц Сталинграда. Конечно, взрывы и пролетающие осколки никакого вреда Прохору не причиняли. Он был ангелом, посланником Бога, но на всякий случай Прохор взмахнул крыльями и перелетел в более безопасное место. От поднятой взрывами пыли было плохо видно, но всё же он увидел, как к нему подлетают ещё два серых ангела. Раньше Прохор никогда не встречался с другими ангелами. Они молча уселись рядом. Им не надо было разговаривать, они понимали друг друга без слов.

Ангелы взмахнули крыльями и подлетели к плите, ухватившись за рваные края, начали вместе её поднимать. Отбросив плиту в сторону, ангелы обнаружили под ней трёх раненых бойцов. Каждый начал помогать своему. Вдруг совсем рядом вырос огромный столб взрыва. Мгновенно ангелы распростёрли над подопечными свои крылья. Все осколки упали на землю, не причинив вреда раненым бойцам. Напоив и смазав раненых, ангелы собрались улетать, и тут Прохор увидел молоденькую девушку-санитарку. Она смотрела в другую сторону и не видела раненых, которые лежали в глубокой воронке. Прохор подлетел к ней и слегка коснулся её головы. Девушка повернула голову и увидела, где нужна её помощь. Она что-то крикнула, и из какой-то щели появилось ещё двое санитаров с носилками. Все вместе они бросились к воронке. Прохор вместе с другими ангелами полетел дальше.

Прохор проснулся в каком-то разбитом состоянии. Всё тело болело, особенно спина. Кто-то водил пёрышком по его щеке. Конечно, это баловалась Лариса. Прохор, не открывая глаз, сделал над собой усилие и неожиданно клацнул своими зубами в районе пёрышка. Лариса, испугавшись, ойкнула и отпрянула от него: «Дурак, ты меня напугал», — сказала она и обидчиво поджав губки отвернулась. Они молчали. Прохор вспоминал свой очередной сон. Ларисе хотелось играться, и она всё ещё не выпускала из рук пёрышко, теперь не зная, как им воспользоваться. Неожиданно Прохор сказал:

— Слушай, а не пора ли мне познакомиться с будущей тёщей и Алисой?

— Я сама об этом уже давно думаю, просто не знала, как тебе сказать, — Лариса повернулась и прижалась к нему, положив голову на плечо.

— Давай в ближайшие выходные махнём в Тверь, ты как?

— Я совершенно не против, — томно отвечала Лариса, и её рука начала блуждать под одеялом.

— Не против чего? — улыбаясь, спросил Прохор.

— Сейчас узнаешь, — так же томно прошептала Лариса, залезая с головой под одеяло.

— Ты развратная женщина, — тихо сказал Прохор, закрывая от удовольствия глаза.

— Ещё какая, ты просто меня плохо знаешь, — послышалось под одеялом.

Прохор пришёл на работу. На столе был целый ворох бумаг, разгребая их, он наткнулся на лист. На нём тёмно-синим цветом было написано: «Мы ждём тебя сегодня». Через мгновение лист стал чистым, надпись исчезла. Прохор отпросился в редакции, чтобы немедленно поехать по уже знакомому адресу, у него тоже было много вопросов к Синицкому.

Прохор прыгнул в машину и уже через несколько часов был у знакомого дома. Дверь ему открыл Синицкий и, как бы извиняясь, сказал:

— Маши сегодня нет, проходите, Прохор Алексеевич, — и жестом пригласил его в комнату.

— Добрый день, Станислав Георгиевич, — поздоровался Прохор, проходя в комнату.

— Присаживайтесь, — так же жестом предложил Синицкий, — полагаю, настало время более подробно рассказать вам о вашей миссии.

— Да, у меня тоже есть несколько вопросов к вам, — произнёс Прохор, усаживаясь в предложенное кресло.

— Прохор Алексеевич, вы уже достаточно опытный серый ангел, но я хочу вам сообщить следующее, — Синицкий сделал небольшую паузу, а затем продолжил: — Ваша миссия, как вы понимаете, связана с определённым риском для жизни, далеко не все люди способны её выполнить, поэтому существует достаточно предвзятый отбор в кандидаты. Этим как раз мы с Машей и занимаемся. Прежде всего, это состояние души человека, он должен внутренне быть готовым к полёту или уже летать во сне. И ещё он должен быть убеждённым альтруистом. Вот собственно и все критерии, мы лишь предлагаем кандидатов, выбор делает он сам, — Синицкий слегка поднял голову к верху. Прохор тоже посмотрел вверх.

— Можно несколько вопросов? — спросил нетерпеливо Прохор.

— Да, пожалуйста.

— В последний раз я встретился с двумя серыми ангелами, и мы вместе спасали людей, но почему нас так мало, ведь раньше я никого из ангелов не встречал.

Синицкий слушал его внимательно, и по его лицу блуждала улыбка.

— Прохор, не всё сразу, скоро ты встретишь много серых ангелов и вы все вместе будете выполнять в том числе и общие миссии, — Синицкий опять сделал паузу, слегка вздохнул и продолжил: — Дело в том, что белые и чёрные ангелы иногда поступают вопреки воле Создателя, и тогда серые ангелы спасают людей уже от их бесчинства, но я сразу хочу тебя предупредить, что если с белым ангелом могут справиться пять-шесть серых ангелов, то, чтобы заставить отказаться от своей цели чёрного ангела, вас уже понадобится несколько сотен. Да, и не забывайте, что в отличие от вас они бессмертные, и ваша сила лишь в том, что вы выполняете волю Создателя, а они её по той или иной причине нарушают в данный конкретный момент, — Синицкий замолчал, сложив руки вместе. Молчал и Прохор, переваривая всё услышанное. Так прошло несколько томительных мгновений.

— Значит, не всё так просто и легко, — промолвил задумчиво Прохор.

— Ну, и не всё так мрачно, — улыбнулся Синицкий поднимаясь.

Прохор воспринял это как сигнал к окончанию разговора и тоже встал. Синицкий, провожая его, дружески похлопал Прохора по плечу. Вечером Прохор был уже дома. На душе стало тревожно, и, видимо, он забыл стереть с лица свою тревогу, потому что Лариса тоже забеспокоилась. Прохор отшутился, они поужинали, мило беседуя о всяких мелочах, и отправились в спальню.

Прохор, легко взмахивая крыльями, летел над родным городом. Ему вообще нравилось это непередаваемое ощущение полёта. Внизу проплывали до боли знакомые улицы. Вот и Нева, он летел в Петропавловскую крепость. Прохор знал свою миссию. Она была практически невыполнима, однако, видимо, Создатель ещё раз решил испытать судьбу. Прохор уселся на выступ кронверка Петропавловской крепости и начал оглядываться. Он увидел недалеко от себя ещё двух серых ангелов. Чуть дальше сидели пять белых ангелов. Ещё дальше на выступе Петропавловского собора сидел большой чёрный ангел.

Два палача уже надевали петли на пятерых осуждённых. Поверх петель надевали белые колпаки с чёрною кожей, на которой мелом были написаны их имена. Сами осуждённые были в белых халатах с тяжёлыми железными цепями на ногах и стояли на скамейках. На эшафоте было всё готово к казни. Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов на лошади в окружении адъютантов взмахнул шашкой, в тот же миг помост эшафота, на котором стояли скамейки, упал. Прохор вместе с ещё двумя серыми ангелами взмахнули крыльями, подлетели к виселице и крыльями обрезали три верёвки. В то же мгновение трое осуждённых сорвались. Это были Рылеев, Пестель и Каховский. У Рылеева упал колпак и была видна кровь, вероятно, он, падая, ушибся. К двум оставшимся на виселице казнённым подлетели белые ангелы и, забрав их души, улетели. Чёрный ангел продолжал внимательно наблюдать за всем происходящим.

Генерал-губернатор послал адъютанта за другими верёвками. Приговорённые сидели на земле и молились. Прохор и два других серых ангела сидели на выступе, рядом сидели три белых ангела. Когда принесли новые верёвки и опять соорудили эшафот, серые ангелы поняли, что их миссия закончена. Взмахнув крыльями, они взмыли в темноту ночи и исчезли.

Прохор проснулся не в лучшем расположении духа, но на груди у него, разметав свои красивые каштановые волосы, посапывала Лариса. Он осторожно стал перебирать их, наслаждаясь мягкой шелковистостью. Она вдруг тихо сказала:

— Я люблю тебя так сильно, что, кажется, умру, если тебя вдруг не станет.

— Я тоже очень люблю тебя, милая, — задумчиво промолвил Прохор.

Их долгий и страстный поцелуй перерос в такую неистовую нежность, что они, утомлённые, задремали. Первая подхватилась Лариса: «Господи, мы же сегодня должны ехать к маме в Тверь». Она так забавно, почти нагишом металась по квартире, что Прохор просто любовался этой картиной. Заметив это, Лариса набросила халатик и уже более величественно изрекла:

— А господин падишах собирается сегодня вставать?

— Да, моя Шахерезада, после Вашей волшебной сказки я готов хоть в космос, — отвечал, улыбаясь во весь рот, Прохор.

— Шахерезаде надо к обеду в Тверь успеть, — на бегу заметила Лариса.

— Бу сделано, — заметил он, натягивая брюки.

Прохор хорошо и уверенно водил машину, поэтому уже к полудню они въезжали во двор старенького деревянного рубленого дома в пригороде Твери. Во дворе их встречала женщина в возрасте с седыми волосами и очень внимательным взглядом — мама Ларисы. «Раиса Фёдоровна», — представилась она. Рядом была очаровательная малышка по имени Алиса. Её огромные голубые глаза смотрели на Прохора с любопытством и каким-то вопросом. Она словно бы оценивала, подойдёт ли он её маме. После беглого знакомства Раиса Фёдоровна позвала всех на веранду пить чай. За чаепитием с вишнёвым вареньем они познакомились поближе. Хотя о Прохоре и Алиса, и Раиса Фёдоровна знали уже многое. Алиса увела Ларису что-то показать в саду. Прохор остался с будущей тёщей на веранде. Она внимательно посмотрела на него и задала вопрос, который привёл Прохора если не в шок, то в состояние ступора точно:

— Давно летаете, Прохор?

Прохор смотрел на неё и не знал, что ответить этой седой женщине, которая так легко угадала его тайну, ведь он даже Ларисе никогда о своих полётах не рассказывал.

— Да, не так уж и давно, — наконец он выдавил из себя, — а откуда вы знаете?

— Прохор, я сама летала тридцать лет, сейчас, видимо, уже в возрасте, не призывает.

Они замолчали, каждый думал о своём. Пауза затягивалась. Примчалась Алиса и принесла какой-то цветок бабушке, затем так же быстро убежала.

— Вот егоза, целыми днями носится, хорошо ей здесь на свежем воздухе.

— Даже боюсь спрашивать, где вы за столько лет побывали, — спросил уважительно Прохор у старшего по возрасту серого ангела.

— Много где, — отвечала задумчиво она, — ты знаешь, что и Алиса во сне летает.

— Не понял, — испугался Прохор.

— Да нет, это она пока просто так, сама по себе, но всё равно полетает, запомнит, где грибы-ягоды растут, а потом со мной дурачится, что больше меня насобирала.

— Значит, и её могут призвать, — спросил удручённо Прохор.

— Мала ещё, а вот Лариса до шестнадцати лет во сне летала, так что думай, — сказала Раиса Фёдоровна и пошла, ставить чайник, на веранду направлялись Лариса с дочкой.

Визит в Тверь удался. Прохор подружился с Алисой, нашёл общий язык с будущей тёщей, так считала Лариса, которая теперь дремала рядом, пока он практически по прямой мчался в Питер. Прохор всё время крутил в голове всё сказанное Раисой Фёдоровной и несколько раз внимательно посмотрел на свою Ларису. Ему почему-то не очень хотелось, чтобы она подвергала себя какой-либо опасности.

Вечером перед сном Лариса как-то загадочно посмотрела на него и сказала:

— Прохор, мне надо с тобой серьёзно поговорить, — и села на кровать.

— О чём, милая, — потягиваясь, спросил Прохор.

— Я беременна, — сказала Лариса, внимательно глядя Прохору в глаза.

— Ну и отлично, — притянул он её к себе и поцеловал.

— А я думала, ты расстроишься, — пробубнила Лариса, теребя пуговицу на пижаме Прохора.

— Да что ты, у нас есть Алиса, пусть будет ещё и карапуз.

— А кого ты хочешь, мальчика или девочку?

— Конечно, девочку, такую же красивую, как и ты, — ответил Прохор, ласково целуя свою любимую.

Лариса вся потянулась к нему, ей так захотелось нежности от любимого. Вскоре они задохнулись от собственной страсти и уснули обнявшись.

Прохор взмахнул крыльями и поднялся чуть выше. Недалеко от него летела Лариса. Это было так восхитительно летать вместе с любимой. Они баловались, гонялись наперегонки, догоняли друг друга. Потом вместе взмыли вверх и парили над своим городом. Внизу проплывали знакомые улицы с огоньками машин. Они резко снизились и пролетели под Дворцовым мостом, потом опять взмыли вверх. Им было очень хорошо, когда они просто летели рядом. Развернувшись над угрюмой Петропавловской крепостью, Прохор и Лариса направились к Исаакиевскому собору. Они уселись немного отдохнуть на его колоннаде, свесив вниз ноги. Им было совершенно не страшно, ведь у них были крылья. Прохор задумчиво сказал:

— Не ожидал, что ты опять начнёшь летать.

— Глупый, когда женщина счастлива, она всегда летает или хочет летать, особенно вместе с любимым.

— Но ведь ты беременна, — упрямо заметил Прохор.

— Тем более, — счастливо засмеялась Лариса и первая сорвалась с колоннады. Прохор бросился за ней, они промчались над землёй, едва не задевая головы редких прохожих, затем рядышком полетели домой.

Они проснулись обнявшись и совершенно счастливые. Неторопливая утренняя нежность, потом душ вместе привели их тела в тихий восторг от бытия. За завтраком они болтали о всякой ерунде. Долго целуясь, они не могли никак расстаться. Сделав над собой усилие, Прохор всё же поехал на работу. Его опять завалили делами. Несколько раз Лариса звонила просто так, чтобы услышать его голос. Он с нежностью отвечал ей. Во второй половине Лариса уже не звонила, и Прохор ушёл весь в работу. Вечером, выбрав самый красивый букет цветов, Прохор приехал домой. Лариса была явно чем-то встревожена. Прохор привлёк её к себе и попытался узнать причину её беспокойства. Лариса сначала отнекивалась, а затем всё рассказала.

Оказалась, что она позвонила в Тверь маме и рассказала ей об их совместном полёте во сне. Раиса Фёдоровна в ответ рассказала, что Прохор, как и она сама в молодости, призван быть серым ангелом. Лариса знала всё о своей маме, а вот о своём любимом мужчине нет. Прохор не понимал причину её расстройства и попытался обнять любимую, но она обидчиво отошла к окну. Смотря в него она, наконец, тихо сказала:

— Я люблю тебя и хочу летать вместе с тобой.

— Но ты же беременна!

— Призывают и беременных до четырёх месяцев.

— Ну, я не знаю, а как это можно сделать? — уже не так отрицательно промолвил Прохор.

— Значит ты согласен, — бросилась к нему сразу повеселевшая Лариса, — мне мама рассказала, всё можно сделать через твою знакомую Полетаеву!

— Марию Фёдоровну? — удивлённо спросил Прохор.

— Да, именно она занимается женщинами, — защебетала явно довольная Лариса.

— А как с ней связаться? — неуверенно спросил он.

— Я всё устрою, не переживай, — Лариса взяла его лицо в свои мягкие ладошки и глядя прямо в глаза сказала: — Я люблю тебя и хочу всегда, слышишь, всегда быть рядом с тобой!

Прохор от такого напора сдался и, поцеловав Ларису, вышел на балкон подышать свежим воздухом и подумать. Всё же тревожные мысли одолевали его. Нет, это хорошо всегда летать вместе с любимой, но она беременна, и это беспокоило его.

Вот уже несколько ночей Прохор никуда не летал, это стало его даже немного беспокоить, хотя, с другой стороны, значит, и Лариса тоже не летала.

Прохор и Лариса летели рядом. День клонился к закату, и они знали, куда сегодня их направили. Это было Куликово поле. Вот впереди показалась небольшая речка, по берегам лежали убитые воины. Их было множество и было много крови, которая стекала прямо в речку и делала её багровой, повсюду слышались стоны раненых. Прохор и Лариса сделали круг над полем, дальше их пути разделялись. Лариса должна была лететь в сторону небольшого леса рядом с полем, чтобы помочь великому князю, который был серьёзно ранен, а Прохор одному из суздальских бояр.

Лариса нашла князя возле срубленной берёзы, он был очень плох и при виде ангела начал молиться об отпущении грехов. Лариса, как и положено серому ангелу, капнула из своей фляги несколько капель князю в рот, затем смазала его раны. Князь неожиданно открыл глаза и спросил:

— Ты кто?

— Это неважно, важно, что ты, княже, победил и прославил себя и землю русскую!

Князь мотнул головой и опять потерял сознание, но его жизнь была теперь вне опасности.

Лариса взмахнула крыльями и взлетела. Пролетая над полем, она удивлялась количеству изрубленных воинов с той и другой стороны. Она также увидела много белых ангелов, которые только на мгновение опускались к убитым воинам, забирали их души и тут же улетали. Были на поле также и несколько чёрных ангелов, что они там делали, было непонятно. Лариса кружила над полем в ожидании Прохора, и вскоре он подлетел. Выполнив свою миссию, они вдвоём полетели подальше от этого страшного места.

Они проснулись обнявшись и немного уставшие. Лариса ласково водила своим пальчиком по лицу Прохора. Прохор дождался, когда её пальчик приблизился к его рту и неожиданно клацнул зубами, но Лариса не одёрнула его, а лишь как-то грустно сказала:

— Дурачок, я с тобой теперь ничего не боюсь.

— Что, даже щекотки не боишься? — спросил Прохор, хорошо зная, что она очень боится щекотки.

— Представь себе, теперь и её не боюсь, — ещё с большей грустью сказала она, надевая халатик, — я пошла варить кофе.

Прохор немного ещё полежал и решил, что такая смена настроения, наверно, характерна для всех беременных женщин, с кухни вкусно запахло свежезаваренным кофе, и он стал пробираться на этот запах.

Они пили кофе и молчали. Иногда можно так нежно и с такой любовью молчать, когда слов уже не надо и, возможно, они были бы уже лишними… Прохор заметил, что Ларису всё же что-то беспокоит, но она молчала, молчал и он. Допив кофе, Лариса, глядя в окно, тихо сказала:

— Проша, у меня сейчас, наверно, недель шесть беременности, ещё два-три месяца, и я не смогу с тобой летать, я боюсь за тебя.

— Милая, я же летал и без тебя, — Прохор попытался привлечь её к себе.

— Я с ума сойду, зная, что тело твоё здесь, а сам ты будешь неизвестно где!

— Я же буду выполнять миссию, а не у другой женщины, — попытался отшутиться Прохор.

— Знаешь, дорогой, в данной ситуации, если бы ты был у другой, я хотя бы знала, что с тобой всё в порядке или где тебя искать, — разозлилась Лариса.

— Милая, — с усмешкой заметил Прохор, — а мы ведь первый раз с тобой ругаемся.

— И ничего я не ругаюсь, я просто боюсь потерять тебя, — обидчиво поджала губки Лариса.

— Милая, Создатель нас выбрал, и мы ведь оба подписались под этим, так что придётся терпеть, и я думаю, что мы не одни такие, — резонно по-мужски заметил Прохор.

Лариса уткнулась в его плечо и тихо заплакала:

— Да я всё понимаю, но всё равно, я просто боюсь, — сквозь слёзы шептала она любимому мужчине.

Он нежно гладил её по спине, не зная, как её успокоить. Они простояли, обнявшись, некоторое время. Постепенно Лариса успокоилась, и они пошли собираться на работу.

Теперь между ними было нечто большее, чем просто любовь мужчины и женщины.

Прохор и Лариса вместе летели в Петропавловскую крепость, но в этот раз у них не было миссии обрезать верёвки у декабристов, они должны были просто присутствовать при казни до самого конца. Это было странно, но такова была воля Создателя. Они подлетели и уселись на выступе. Сегодня серых ангелов было гораздо больше, они сидели везде где только было можно. По самым скромным подсчётам их было около сотни. Все смотрели на казнь. Всё произошло, как и раньше, только теперь три других серых ангела обрезали у троих проговорённых верёвки. Декабристы упали, генерал скомандовал принести другие верёвки. Пока солдаты бегали, приговорённые молились. Два белых ангела забрали души оставшихся на виселице казнённых.

Вот, наконец, принесли верёвки, сделали петли, поправили эшафот. Генерал опять скомандовал, казнь свершилась. Три белых ангела забрали души казнённых. За всем этим внимательно наблюдал чёрный ангел с Петропавловского собора. Серые ангелы начали разлетаться. Прохор и Лариса полетели к себе домой.

На следующий день на работе Прохор задумался о том, почему Создатель послал их вторично на эту казнь. Чтобы развеять свои сомнения, он позвонил Раисе Фёдоровне. Она сказала, что сама присутствовала там несколько раз. Прохора это ещё больше озадачило. Значит ли это, что Создатель с помощью серых ангелов хочет исправить какую-то ошибку в нашей истории. Ответить на это мог только он сам, либо Синицкий. Но обратной связи ни с тем, ни с другим у Прохора не было. Через некоторое время он позвонил Ларисе, возможно, у неё была какая-то связь с Полетаевой, и та могла прояснить ситуацию. Лариса попросила подождать до вечера. Прохор маялся от этой проблемы до конца рабочего дня, но в самом конце его неожиданно по полной нагрузили срочной работой. Домой он смог попасть уже ближе к ночи, но Лариса ждала его.

За ужином она сообщила Прохору, что от Полетаевой был получен однозначный ответ: «Придёт время, вы всё узнаете!». Несколько удручённые таким ответом на непонятную для них ситуацию они отправились спать.

Прохор и Лариса летели над морем. Миссия в этот раз была несколько необычной. Надо было спасти как можно больше пассажиров с тонущего «Титаника». Они подлетели к месту катастрофы. Корабль уже погрузился в пучину, кругом в ледяной воде барахтались люди. Прохор и Лариса бросились подтаскивать обессилевших людей к лодкам. Вместе с ними трудилось ещё несколько десятков серых ангелов. Лариса заметила, как маленькая девочка, взмахнув ручкой, начала тонуть. Она храбро бросилась в воду и спасла её. Потом ещё и ещё она вытаскивала из воды уже тонущих людей и подталкивала их к лодкам. Со стороны казалось, что люди сами, ценой каких-то неимоверных усилий выплывают из пучины и подплывают к спасительным для них лодкам. Прохор вместе с другими ангелами делал то же самое, спасал тонущих людей. Вскоре появились белые ангелы и начали собирать души погибших. Дело было сделано. Все живые находились в лодках. На помощь им уже подходил пароход. Серые ангелы, закончив свою работу, начали понемногу улетать. Чтобы согреться, Прохор с Ларисой несколькими сильными взмахами крыльев поднялись выше. Совсем недалеко от места трагедии над морем парил чёрный ангел.

Прохор проснулся первым. Лариса спала рядом, закутавшись в одеяло. Да, они сильно замёрзли, выполняя миссию. Прохор смотрел на любимую с гордостью. Она с таким бесстрашием бросалась спасать тонущих в ледяную воду, но всё же ей сейчас надо быть осторожнее… Лариса открыла глаза, потянулась, подняв руки к верху и быстро обняв его, захотела целоваться. Прохор ответил ей. Эта внезапная нежность постепенно переросла в утреннюю неторопливую близость. Они просто наслаждались друг другом.

За завтраком Лариса сообщила Прохору, что на сегодня у неё запланирован визит к гинекологу и, возможно, сегодня можно будет узнать пол будущего ребёнка. Она поинтересовалась, сможет ли Прохор пойти с ней. Он, безусловно, был согласен, если не будет запарок на работе. Решив созвониться по этому вопросу в течение дня, они пошли на работу.

Лариса и Прохор после визита к врачу решили просто прогуляться по Невскому. Врач не смог определить пол будущего ребёнка, срок был ещё не очень большой, но плод развивался нормально. Они гуляли, взявшись за руки, и рассматривали попадающихся навстречу и спешащих по своим делам людей. Накануне у них был небольшой разговор о том, сколько же всего в их городе серых ангелов. И теперь они внимательно смотрели в лица встречных людей, пытаясь угадать в них коллег по миссии. Но тщетно, серые ангелы в повседневной жизни самые обычные люди. И то, что на них самим Создателем возложена особая миссия, ничем их не выделяло. Свернув с Невского, Прохор и Лариса внезапно наткнулись на магазин, где продавалась одежда для маленьких, вплоть до грудничков. По виновато-умоляющему взгляду Ларисы он понял, что в этом магазине они задержатся надолго. Лариса принялась бродить среди висящих ползунков, костюмчиков, платьишек. Он с умилением смотрел на любимую, как у неё загорались глаза, когда она видела что-то очень красивое. Как мужчину его занимал только один вопрос, как можно выбирать одежду для будущего ребёнка, ещё не зная, какого он будет пола. Это было за гранью его понимания, но глядя, какое удовольствие от этого действа получает Лариса, он просто улыбался. Из магазина они вышли почти через час, естественно, ничего не купив. Лариса, заметив в магазине его саркастический взгляд, сказала:

— Ты ничего не понимаешь, теперь я хотя бы буду иметь представление, во что одевать малыша.

— Да, конечно, милая, — улыбаясь, заметил Прохор.

— Хватит лыбиться, отведи лучше беременную женщину в приличное место покушать.

Они зашли в небольшое уютное кафе. Сделав заказ, они продолжали рассматривать посетителей. Их внимание привлекла семья, где непослушный и капризный сыночек закатывал истерику по какому-то поводу, а родители всячески пытались ему угодить, чтобы успокоить. Вся эта сцена была неприятна. Из кафе они вышли молча, и каждый думал о своём, но мысль была общая: непростое это дело воспитывать ребёнка, но у них всё будет, конечно, по-другому.

Прохор и Лариса летели в Псков. В 1360 году там разразилась эпидемия чумы. Пролетая над городом, они видели на улицах лежащих людей. Они умирали или уже были мертвы. Умерших везли к церквям и хоронили по пять, восемь человек в одной могиле. Прохор и Лариса заметили, что к городу стали подлетать ещё серые ангелы, их становилось всё больше и больше. Наконец они увидели цель своей миссии. По городу в окружении множества людей шёл крёстным ходом архиепископ Алексей. Все молились и просили о прекращении мора. Серые ангелы начинали слетаться и лечить людей сразу после прохода владыки. Заболевших людей было очень много, и серые ангелы трудились до самой темноты. Всюду слышался ужасный кашель, люди харкали кровью. Как обычно ангелы вливали несколько капель из своей фляги в рот заболевшим, и кашель прекращался. Очень часто прилетали белые ангелы и забирали души умерших. Прохор обратил внимание, что всё это время над городом парил чёрный ангел. Через несколько дней после визита владыки Алексея мор в Пскове прекратился.

Прохор и Лариса проснулись одновременно. Сил не было, и они просто лежали в кровати. Лариса взяла руку Прохора. Она тихо сказала:

— Ты знаешь, я сегодня впервые почувствовала, как это тяжело быть ангелом.

— Милая, мы сами подписались под этим.

— Как же ты будешь летать без меня?

— Ну, я всё же мужчина, — отвечал Прохор, поглаживая руку Ларисы.

— Я боюсь за тебя, — совсем тихо сказала Лариса, прижимаясь к нему.

— Всё будет хорошо, — сказал Прохор, нежно обнимая её.

Прохору на работу позвонила Лариса и сообщила, что у них сегодня вечером будут гости. Раиса Фёдоровна и Алиса уже приехали в Питер, сейчас они гуляют по городу, а вечером обещали заехать. По голосу чувствовалось, что Лариса немного нервничает, Прохор же наоборот отнёсся к неожиданному визиту весьма спокойно.

Вечером Лариса накрыла стол с всякими вкусностями, и они стали ждать гостей. Гости появились, как и обещали, к семи часам вечера. Алиса с порога бросилась к маме, Раиса Фёдоровна уже по-свойски чмокнула Прохора в щёчку. Алиса стала ходить по квартире, осваивая территорию. Взрослые уже помыли руки и уселись за стол, когда появилась Алиса и заявила, что ей всё понравилось и она согласна здесь жить. На что Прохор заметил: «Ну, вот и отлично!» Лариса отвела Алису помыть руки, и все дружно сели за стол. За столом больше всех говорила Алиса. Она рассказала о посещении зоопарка, о том, что они с бабушкой гуляли в Летнем саду, и все другие подробности сегодняшнего дня. Надо сказать, что хоть Алисе было всего восемь лет, речь у неё была поставлена великолепно. Рассказывала она в чудесной логической последовательности, мысли были ясные и чёткие. Поужинав, Алиса попросила включить ей компьютер. Прохор вопросительно посмотрел на маму, та одобрительно кивнула головой:

— Включи милый, я тебе потом всё объясню.

— Хорошо, нет проблем, — и Прохор отвёл Алису к своему ноутбуку.

Алиса прекрасно владела компьютером. Поэтому Прохор вернулся к Ларисе и Раисе Фёдоровне.

— Прохор, — сказала Лариса, — Алиса, как это говорится, продвинутый ребёнок, и ей позволяется это не более двух часов в день. Она смотрит сказки, играет, увлекается также историей. В общем, ничего страшного.

— Лариса и Прохор, я хотела бы оставить у вас Алису на выходные. Мне надо съездить в Выборг проведать подругу, очень давно её уже не видела, вы не против? — попросила Раиса Фёдоровна.

— Конечно, нет, — почти хором ответили Прохор и Лариса.

— Ну, тогда я пойду, переночую у тебя, Лариса, мне так будет ближе к вокзалу, спасибо за угощения, — засобиралась Раиса Фёдоровна, одевшись, она окликнула Алису: — Алиса, я ушла, слушайся старших!

— Ладно, бабуля, обещаю, что все останутся живы, — прозвучало из комнаты.

Все улыбнулись от этих слов, и Раиса Фёдоровна ушла. Лариса вместе с Прохором убрали на кухне, помыли посуду. Было уже поздно, и Лариса постелила Алисе в комнате на диване. Алиса выключила компьютер, достала свою пижаму, умылась и перед тем, как идти спать, зашла на кухню, где сидели Прохор и Лариса. Она внимательно посмотрела на них и сказала:

— Ладно, я знаю, чем вы будете заниматься в спальне, но мне это не интересно, я пошла спать, спокойной ночи!

Развернулась и ушла. Прохор и Лариса сидели в изумлении от услышанного. Через некоторое время Лариса выдавила из себя:

— Всё, больше никакого компьютера!

— Это уже не поможет, — возразил Прохор, — современные дети взрослеют гораздо быстрее!

— Но не до такой же степени!

Лариса всё же заглянула к дочери пожелать ей спокойной ночи, но та уже спала. Лёжа рядом с Прохором, она всё ещё никак не могла успокоиться. Прохор несколько раз нежно поцеловал её в затылок, и Лариса, начав успокаиваться, повернулась к нему и уснула на его груди.

Прохор и Лариса летели просто так. Не было никакой миссии, они просто летали во сне в своё удовольствие. Но вдруг откуда-то сбоку перед ними оказалась Алиса. У неё были небольшие серые крылышки, и она летела рядом. Вот откуда мог взяться в их сне этот несносный ребёнок? Но Алиса так ловко летала, пикировала и взмывала вверх, что Лариса вскоре успокоилась. Все втроём они летали над их любимым городом. Вот Зимний дворец, они промчались, как обычно, под Дворцовым мостом, покружили немного над Петропавловской крепостью, потом наперегонки помчались к Исаакию. Это просто здорово летать всей семьёй. Посидев немного на колоннаде, они полетели над Невским проспектом. Внизу мелькали огоньки машин, ходили обычные люди, и им не было дела до трёх серых ангелов, которые сейчас пролетали над ними. Вдоволь налетавшись, они вернулись домой.

Первая проснулась Лариса, она разбудила Прохора и спросила:

— Мне это одной приснилось или Алиса действительно летала с нами? — и кажется, при этом она злилась.

— Милая, мне так спать хочется, ну приснилось и приснилось, — сказал Прохор сквозь сон и снова закрыл глаза.

Лариса больше уснуть не смогла. Она до самого утра не сомкнула глаз. Несколько раз она заходила в комнату, где спала Алиса, но там ничего не происходило. Дочка мирно спала, повернувшись к своему зайцу.

Прохор, просыпаясь, открыл глаза, настроение было отличным, он хорошо выспался и даже кислое лицо Ларисы не могло его испортить.

— Вот чего ты опять такой довольный, ты дрых, а я глаз не сомкнула, — тихо и недовольно заговорила Лариса.

— Доброе утро, любимая, — Прохор потянулся к ней и поцеловал куда-то в волосы, потому что от поцелуя в губы Лариса увернулась.

— Нет, ты мне скажи, как ребёнок мог оказаться вместе с нами в наших с тобой снах?

— Что в этом странного, Раиса Фёдоровна мне говорила, что Алиса летает во сне, как, между прочим, и её мама до шестнадцати лет, — сказал Прохор, вопросительно глядя теперь на Ларису.

— А откуда у неё серые крылышки? — строго спросила Лариса.

— А вот этого я не знаю, во всяком случае, пока, слушай, свяжись с Полетаевой, может быть, она что-нибудь объяснит.

Лариса задумчиво кивнула головой, и они стали тихонько, чтобы не разбудить Алису, пробираться на кухню.

Алиса вышла к завтраку, уже почистив зубы и умывшись. Поздоровалась и села завтракать. Доедая свою любимую твороженную запеканку, она поинтересовалась планами на сегодня. Лариса спросила:

— Алиса, а как ты спала сегодня?

— Как обычно хорошо, мама, — отвечала девочка с такими чистыми лазоревыми глазками, что в истинности её слов сомнений не было.

— Хорошо, тогда Прохор отвезёт нас сегодня в Петергоф, согласна?

— Да, а то я там уже ничего не помню, — отвечала Алиса.

Сразу после завтрака они поехали в Петергоф. Погода стояла чудесная, и они с огромным наслаждением гуляли по старинному парку, его аллеям, смотрели удивительные памятники. Алиса сфотографировалась и с Петром Первым, и с Екатериной Второй, то есть с актёрами, которые там постоянно подрабатывают. Им тоже понравилась девочка с голубыми глазками и светлыми хвостиками своей неугомонностью и правильно поставленной речью. Во время прогулки Лариса ненадолго отлучилась, и Прохор остался с Алисой. Она взяла его за руку, они шли по дорожке, вдруг Алиса сказала:

— Ты классно летаешь, когда я подрасту, я тоже буду летать, как ты, только ты маме ничего не говори, хорошо? — и она внимательно посмотрела Прохору в глаза.

— Хорошо, Алиса, не скажу, — пообещал Прохор, и они молча пошли дальше. Вскоре появилась Лариса и предложила ехать домой.

В машине Алиса с мамой сели на заднее сидение и вскоре задремали. Прохор вёл машину и размышлял, каким образом маленькая девочка могла стать серым ангелом. В том, что Алиса серый ангел, он уже не сомневался. Это обстоятельство начинало его беспокоить. Возможно, Алиса должна выполнить какую-то задачу, и ей отведена во всём, чем занимались серые ангелы, особая роль. Ведь во время своих полётов Прохор раньше никогда не видел маленьких серых ангелов. С этими не очень приятными мыслями он не заметил, как подвёз своих девчонок к дому.

После ужина Алиса попросилась посидеть за компьютером, при этом заметив, что, чем занимаются в постели взрослые дяди и тёти, она увидела там случайно, и ей это не интересно, а сейчас она просто хочет поиграть в свою любимую игру.

Лариса и Прохор сидели на кухне. Лариса была задумчива.

— Знаешь, я очень беспокоюсь за неё, — сказала она, глядя на Прохора.

— Твоя мама в своё время тоже беспокоилась за тебя.

— Нет, тут что-то другое, чем просто полёты во сне.

— Лариса, всё будет хорошо, не переживай ты так, да и тебе уже и вредно, — кивнул Прохор на её животик.

Лариса инстинктивно приложила ладошку к своему животу и удивлённо сказала:

— Не поняла, неужели толкнулся, не может быть, рано ещё.

— Давай я потрогаю, — протянул ладошки Прохор и положил их на живот Ларисы.

— Да рано, Проша, рано ещё, показалось, пошли спать, что-то я устала сегодня.

Они пошли в спальню, по пути Лариса сообщила Алисе, что её время на сегодня вышло и ей тоже пора спать. Алиса послушно выключила компьютер и пошла к себе в комнату.

Лариса и Прохор лежали в постели. Прохор хотел обнять свою любимую, но в это время в дверь их спальни вошла в пижаме Алиса.

— А можно я сегодня посплю с вами, только один разок, ну можно, мамочка, — попросила она и так забавно сморщила носик.

— Ладно, один раз можно, — согласилась Лариса, откидывая одеяло со своей стороны.

— Нет, я хочу спать между вами, ведь я так вас люблю, — попросила она и опять смешно сморщила носик и, не дожидаясь ответа, юркнула под одеяло между Прохором и Ларисой. Затем она поочерёдно поцеловала Ларису, Прохора и, повернувшись к нему лицом, тут же уснула. Уже во сне она положила свою ручку на грудь Прохору, на что он шёпотом сказал Ларисе:

— Я просто польщён вниманием этой дамы.

— Да ну вас, — бросила Лариса отворачиваясь.

Прохор засыпал, но чувствовал в себе какой-то мощный прилив энергии.

Прохор летел вместе с Алисой в Петропавловскую крепость. Эта была миссия, но опять они должны были только присутствовать при казни. Зачем это нужно видеть Алисе, было не понятно. Прохор делал взмахи крыльев покороче, чтобы Алиса успевала за ним. Но всё равно они летели не очень быстро. Наконец они пересекли Неву и подлетели к крепости. В этот раз он был с маленьким ангелом и поэтому сел подальше от места казни, чтобы Алиса не могла всего увидеть. Вокруг сидели другие серые ангелы, их было ещё больше, чем когда он прилетал с Ларисой. Они удивлённо рассматривали Алису. Во дворе всё происходило, как всегда. Эшафот рухнул, три серых ангела своими крыльями отрезали верёвки приговорённым декабристам. Генерал послал за другими верёвками. Но всего этого Алиса не видела. Она очень внимательно наблюдала за чёрным ангелом. Когда всё закончилось, Прохор и Алиса полетели обратно.

Прохор проснулся, все ещё спали. Он тихонечко пробрался на кухню и стал заваривать себе кофе. Он решил ничего не говорить Ларисе об их полёте с Алисой. Лариса зашла на кухню так же тихо, Алиса осталась спать в их постели. Утренний поцелуй был так сладок. Потом за чашечкой кофе Лариса стала рассуждать о недопустимости в дальнейшем пускать Алису к себе в постель. Прохор тихо поддакивая. Позвонила Раиса Фёдоровна с Финляндского вокзала о том, что она уже приехала и скоро будет у них. Встала Алиса и как ни в чём не бывало пошла умываться. Прохор даже начал сомневаться в действительности их ночного полёта. Однако перехватив её очень внимательный взгляд, понял, что всё было на самом деле. Приехала Раиса Фёдоровна и обстоятельно рассказала о своей поездке, после этого все начали собираться на Московский вокзал. Прохор на машине привёз их достаточно быстро. На перроне в ожидании поезда Алиса взяла за руку Прохора и сказала:

— Прохор, нагнись, я тебе только скажу!

Нагнувшись, Прохор услышал:

— Я теперь знаю, что делать!

— Ты про что? — не понял он.

— Я про чёрного ангела, это он во всём виноват, — тихо шепнула Алиса.

— Это про что вы там шепчетесь? — спросила подошедшая ближе Лариса.

— Я говорю, что ему с тобой повезло, — схитрила Алиса, — и что я его тоже люблю, как ты, — и чмокнула Прохора в щёчку.

— Ой, хитрюша, ладно, давайте садитесь с бабушкой в поезд, — засуетилась Лариса.

Раиса Фёдоровна, прощаясь с Прохором, внимательно посмотрела него и тихо спросила:

— Всё нормально?

Он ей кивнул в ответ:

— Всё будет хорошо.

Помахав в окно отъезжающим, Прохор и Лариса вернулись домой. Он боялся её вопроса о полёте прошедшей ночью, но Лариса ничего не спрашивала, и Прохор успокоился. Уставшие они рано легли спать.

Задохнувшись от взаимной нежности, они отдыхали. Прохор, поглаживая волосы Ларисы, неожиданно спросил:

— Слушай, я тебя никогда не спрашивал, а где отец Алисы?

— Ты же тогда так внезапно ушёл, а я так хотела ребёнка, — ответила она, глядя куда-то в сторону с обидой в голосе, — вот я назло тебе, а может, и себе закрутила роман с одним, — сделав паузу, сказала Лариса, — в общем, это неважно, он даже не знает, что у него есть дочь, — сказала Лариса теперь глядя Прохору прямо в глаза.

Прохор прижал Ларису к себе и, нежно целуя, шептал ей на ушко:

— Прости меня, милая, я тогда ещё не был готов становиться отцом, а ты так этого хотела, и я просто сбежал, — Лариса порывалась что-то сказать, но он закрывал ей рот поцелуями и всё шептал: — Да, я был трус и никогда себе этого не прощу, но я люблю тебя и теперь мы вместе навсегда, а Алису я обязательно удочерю.

Лариса перестала сопротивляться и просто отвечала на его поцелуи. Потом она счастливо положила голову на грудь и молчала. Прохор нежно погладил её по животику.

— Да, да и в весе я стала прибавлять.

— Это не важно, мне с тобой повезло, — вспомнил Прохор слова Алисы.

— И мне с тобой, милый, — шепнула ему Лариса.

Они уснули почти одновременно, счастливые в своей любви.

Теперь Прохор по ночам летал один. Ларису Создатель уже не призывал. Прошёл месяц, Прохор побывал в разном времени и в разных местах. Практически на всех войнах и везде, как серый ангел он спасал людей, от которых потом, по замыслу Создателя, рождались добрые люди. Вместе с Прохором трудились и другие серые ангелы, и их становилось всё больше и больше. Лариса вначале очень сильно переживала за него, но потом немного успокоилась. Постепенно все её мысли начинали крутиться вокруг её беременности. Она стала носить более просторные платья и много спала. Прохор днём продолжал работать в редакции и писать свои рассказы. Однажды он встретил в интернете упоминание о серых ангелах. Неизвестный автор утвердительно писал о том, что уже знал Прохор.

Прохор летел вместе с Алисой, и это была миссия. Прохор летел в Петропавловскую крепость. Алиса, немного не долетев, повернула в сторону. Когда он оглянулся, то увидел позади них очень много серых ангелов, которые начали поворачивать за Алисой. Прохор прилетел на место казни и уселся на одном из выступов. Он обнаружил, что в этот раз никаких ангелов, кроме него, не было. Всё происходило как обычно. Полицмейстер прочитал сентенцию Верховного суда, которая заканчивалась словами: «…повесить!» Приговорённые встали на колени и глядя в небо молились и крестились. Потом они встали, попрощались со священником, целуя крест и со словами: «Батюшка, помолитесь за наши грешные души!» взошли на эшафот. Палачи надели на них петли и колпаки. Прохор обратил внимание, что серые ангелы в тот же момент, как рой разъярённых диких пчёл, бросились на чёрного ангела, который восседал на выступе Петропавловского собора. Их было так много, что они полностью его закрыли.

Генерал-губернатор взмахнул шашкой. В тот же миг помост эшафота упал, но Прохор взлетел и своими крыльями обрезал верёвки всем пяти приговорённым. Они упали на землю. У всех присутствующих вырвался невольный возглас: «О боже, какое несчастье!» Прохор, усевшись на выступ, увидел, как чёрный ангел яростно отбивался крыльями от наседавших на него серых ангелов. Прошло несколько томительных мгновений тишины. Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов бросил шашку в ножны и громко сказал: «Господа, волею Господа нашего вам даруется жизнь! Казнь отменяется!» и под громкое «Ура!» всех присутствующих войск поскакал прочь.

Приговорённые декабристы бросились обниматься и поздравлять друг друга. Миссия Прохора закончилась, взмахнув крыльями, он начал набирать высоту, направляясь в сторону дома. Алисы нигде не было.

Ларису всю ночь мучили кошмары. Какое-то мелькание серых ангелов, Алисы, потом опять очень много серых ангелов, чёрный ангел и опять Алиса. Очень сильная тревога, переходящая в леденящий ужас. Она проснулась вся в поту и сразу бросилась в комнату Алисы. Дочка лежала в своей кроватке. В полумраке казалось, что она просто спит. Но Лариса своим материнским сердцем почувствовала, что что-то не так. Подбежав к её кровати, она увидела, что у Алисы, которая лежала на боку с закрытыми глазами, на спине два небольших крылышка. Она схватила дочку на руки. Алиса не дышала, её крылышки беспомощно свисали вниз.

Прохор проснулся внезапно и сразу услышал плач Ларисы в соседней комнате. Он бросился туда. Лариса сидела на кровати Алисы и, держа её на руках, уже просто рыдала. Прохор увидел крылышки, которые теперь просто свисали, и всё понял. Он в растерянности сел рядом и рассказал Ларисе об их с Алисой последней миссии. Она вначале немного притихла, а затем стала просто тихо-тихо плакать. Между тем Прохор почувствовал, что в их квартире что-то не так. Мебель была немного другая. В углу стоял какой-то прибор типа пылесоса и мигал огоньками. Прохор подошёл к окну и обомлел, город тоже изменился. Он стал светлее, чище. На улице не было, совсем не было машин, не было светофоров и не было даже проезжей части, только редкие прохожие, которые ходили посредине улицы. Иногда по воздуху проносились какие-то странные, из фантастических фильмов, сигарообразные летательные аппараты. Прохор зажёг свет и сразу услышал голос:

— Доброе утро, что будем сегодня завтракать? — это говорил тот пылесос. — Кашу, омлет, кофе, чай, молоко?

— А ты кто? — в свою очередь спросил Прохор.

— Я, между прочим, ваш управляющий компьютер и служу вам верой и правдой уже много лет, — обидчиво заявил «пылесос».

Лариса от всего увиденного даже притихла. Она просто молча смотрела на дочку, и слёзы ручьём текли из её глаз. Прохор начал кое о чём догадываться.

— Как тебя зовут, управляющий?

— Прохор Алексеевич, вы сами дали мне это имя, Алладин, — с обидой в голосе ответил «пылесос».

— Включи-ка мне телевизор, Алладин!

— Вы имеете в виду трёхмерный проектор? — переспросил Алладин.

— Да включай уже!

На противоположной стенке возникло изображение. Там бегали какие-то мультяшки.

— Включи мне фильм про Великую Отечественную войну!

— Таких фильмов в фильмотеке нет, может, вам включить «Гусарскую балладу»? — переспросил Алладин. — Там именно про отечественную войну.

— Хорошо, включи мне фильм про Первую мировую войну.

— Но таких фильмов у меня тоже нет, — расстроено заявил Алладин, — такой войны вообще никогда не было.

Прохор всё понял, Лариса тихо рыдала над дочкой. Он встал и отошёл к окну. Мир изменился. Не было двух великих войн, потому что декабристов не казнили.

«Прохор и Лариса, здравствуйте!» — вдруг прозвучал в комнате знакомый голос Синицкого. Прохор оглянулся, на стенке в проекторе были Синицкий и Полетаева. Прохор кивнул головой.

— Не удивляйтесь, нас сейчас нет в этой галактике, но мы можем с вами общаться, сейчас Маша скажет несколько слов Ларисе.

— Лариса, положите Алису на кровать, тогда вы сможете услышать её голос, — обратилась Полетаева к Ларисе.

Лариса вопросительно посмотрела на Прохора, тот утвердительно кивнул. Лариса встала и очень нежно положила Алису на кровать, поправив её серые крылышки, но осталась стоять возле неё.

— Алиса выполнила свою миссию, — продолжил Синицкий, — она первая поняла, что чёрного ангела надо было отвлечь, и через интернет призвала всех серых ангелов. С ней во главе в день казни декабристов серые ангелы бросились на чёрного ангела. У него не было полной силы по воле Творца, потому что это именно он решил всё изменить, но чёрный ангел стал отмахиваться своими большими крыльями. Алиса попала под удар его крыла, пока чёрный ангел отмахивался от Алисы и других серых ангелов, казнь декабристов не состоялась, и все декабристы были помилованы.

Декабристы представляли самый образованный и передовой слой русского общества, поэтому уже через год в России была созвана первая Государственная дума, которая первым же своим указом отменила крепостное право. После этого в России быть холопом можно только по собственному желанию. Россия начала бурно развиваться. Русско-японская война была последней, в которой она участвовала, и Россия победила в ней. Китай стал вечным союзником России. Применив самую эффективную систему образования у себя и в дружественном Китае, Россия настолько развила свои производительные силы, что уже в 1924 году запустила первый искусственный спутник. Сейчас Россия вместе с Китаем являются двумя самыми мощными и могущественными державами, и они уже давно совместно осваивают Луну и Марс.

— А как же США? — спросил Прохор.

— А такой страны вообще нет, — улыбнулся Синицкий, — есть обычная страна Северная Америка, независимость которой предоставила Великобритания, когда по предложению России и Китая в мире перестала существовать колониальная система. Всё это стало возможным благодаря Алисе.

— Лариса, — вдруг заговорила Полетаева, — не пугайтесь, сейчас Алиса заговорит с вами.

Алиса встала в кровати. Крылышки её стали белыми. Своими большими ясными, как никогда голубыми глазами она посмотрела на всех и сказала:

— Мамочка, прости меня, но я теперь стала белым ангелом и не смогу жить в вашем мире, но я буду часто приходить к тебе, назови девочку, которая у тебя в животике, Софией, пожалуйста, — попросила Алиса.

Ошарашенная Лариса молча кивнула, и слёзы опять полились из её глаз при виде такого прелестного ангелочка.

— Вы с Прохором можете меня обнять последний раз, — уже серьёзно добавила Алиса.

Лариса сначала бросилась к дочке, но коснувшись её, поутихла. Прохор понял, в чём дело, когда сам обнимал Алису. Она ещё ощущалась, но была уже холодная. Через несколько мгновений Алиса стала исчезать и, махнув на прощание рукой, растворилась вовсе. Синицкий и Полетаева, сказав: «Не расстраивайтесь, Лариса, ей с нами будет хорошо, до новых встреч!», тоже исчезли.

Лариса рыдала на груди у Прохора и приговаривала:

— Но почему она, такая маленькая и целый мир!

Прохор молча и виновато гладил свою любимую женщину по спине.

Эпилог

Я дописывал свой рассказ, рядом на кровати с книгой моих стихов лежала Лариса. Ей не очень нравились мои рассказы, а вот стихи она просто обожала. Я написал последнюю фразу: «Конечно, этот рассказ, скорее всего, просто сказка для взрослых. Нельзя изменить мир во сне. Добрые дела надо делать днём». Я остановился и задумался над тем, что такое доброе дело? Затем написал: «Доброе дело — это дело, которое человек делает не по принуждению, а по своей доброй воле и не требует за это какой-либо оплаты и не ждёт благодарности, иначе это будет просто услуга». Оставшись довольным такой формулировке, я написал: «Творец ждёт, чтобы каждый из нас каждый день делал добрые дела, а не совершал их во сне, тогда и мир вокруг нас изменится и станет лучше». Я только поставил точку в своём рассказе, как в спальню ворвалась Алиса и, юркнув под одеяло к Ларисе, ангельским голоском попросила:

— Мамочка, можно я, пока Проша пишет, послушаю Софию, ну, можно? — и, сморщив свой носик, откинула одеяло и приложила головку к животику Ларисы. — Ой, она там чего-то булькает, мама, — сказала она, подняв личико.

— Прохор, а откуда она знает её имя? — спросила меня Лариса таким тоном, что я понял, сегодня ночью мне ничего не светит. — Я же просила никому не говорить.

— Да я, — начал я оправдываться, но осёкся, — извини, так получилось, — продолжил я, лихорадочно соображая, откуда Алиса могла знать это имя, если мы с Ларисой только вчера ночью решили, как назвать ребёнка, и я Алисе ничего не говорил.

— Алиса, это Соня так разговаривает, пока она у меня в животике, — сказала Лариса, поглаживая дочку по русым кудряшкам, — ну ладно, всё, иди спать.

— Хорошо, мама, — Алиса поцеловала её, потом подскочила ко мне, чмокнула и умчалась к себе в комнату.

Лариса положила книжку на прикроватную тумбочку, выключила лампу и произнесла обычную женскую отговорку, когда женщина не хочет: «Слушай, у меня сегодня так болит голова, давай спать», и отвернулась. Рассказ был закончен, и я юркнул к Ларисе под одеяло. В слабой надежде я начал поглаживать её аппетитную попу, но услышав: «Я же сказала нет, отвали», сразу успокоился, лёг на спину и стал засыпать. Моей последней мыслью было: «Интересно, куда мы с Алисой сегодня полетим, теперь ведь она главный серый ангел!»

Миссия «Из мрака к свету!»

Они стояли перед ним. Их было двенадцать, молодых мужчин и красивых женщин. Он сам отобрал их для этой миссии. Они смотрели на него и ждали его слова. Тогда он сказал:

— На одной из планет этого мира появились разумные существа. У них зародились чувства, а значит, может появиться и душа. Я наделяю вас почти своей силой и отправляю туда. Жить вы будете все вместе на одной горе. Со временем вы обживётесь на этой планете и сможете подчинить себе силы всех Стихий и победить Титанов, рождённых ими. Вы будете бессмертными и станете богами для всех живущих разумных существ. Вы должны сделать так, чтобы их души не оставались во мраке, а стремились к свету. Ваша миссия так и называется: «Из мрака к свету», — он замолчал.

— Мы всё поняли, Создатель, — сказал старший из них.

— Тебя, Зевс, я наделяю самой большой силой, ты будешь главным, и запомните, бессмертными вы будете до тех пор, пока в вас будут верить! — сказал он им на прощание и отправил их на Землю.

«Они такие же люди, и там на Земле ими и останутся, — размышлял Создатель, — они сделают главное, вдохнут в души этих разумных существ желание света, потом, уже став людьми, они станут забывать своих богов, и тогда я пошлю на Землю Мессию. Ничего не предопределено, просто я делал так в различных уголках этого бесконечного мира уже много раз. Душа живёт, пока движется из мрака к свету, а Душа это то, для чего я создал этот мир!»

Content

Мы серые ангелы
Василий Кузьменко

Счастье

Китовый блюз

История волчицы Уоны

Щука-любовь

Про мальчика, который не хотел учиться

Женщина-радуга

Солдаты

Фортуна повернулся задом

Кому нужна война Повесть

Победа

Земляне, братцы, спасибо!

Сплетенье душ

Господи, прости!

Повойте на Луну

Спасибо

Как я был подружкой

Жена поэта

Женская история

Спаси и сохрани

Давай поругаемся

Милая, добрая, хорошая

Греческий салат

Мы серые ангелы

Миссия «Из мрака к свету!»