Элизабет Бикон

Возраст чувственности

Глава 1

— Мистер Уинтерли очень красив, не так ли? — томно вздохнув, произнесла Мэри Карлинг.

— Такому франту самое место в Лондоне, сейчас туда как раз съезжается весь высший свет к началу сезона, — ответила Ровена.

— Не пытайся сменить тему, Ровена Уэстхоуп. Тебе двадцать четыре, а это возраст чувственности. Хочешь сказать, тебя не способен заинтересовать молодой, красивый и богатый джентльмен? Не представляю, как Калли Лафрен удалось затащить его утром в церковь, — с усмешкой проговорила Мэри, — впрочем, я благодарна ей за это, может, сегодня мистер Уинтерли удостоит нас своим вниманием?

Ровена украдкой взглянула на высокого, статного и, да, очень красивого брюнета и тут же опустила глаза. Мистер Уинтерли смотрел на нее! Одного этого взгляда оказалось достаточно, чтобы ее охватило волнение.

— Не обольщайся, Мэри, внимания мистера Уинтерли достойны лишь девицы на выданье с солидным приданым, — язвительно проговорила Ровена. — Состояние ему сейчас пригодится, ведь он купил поместье Брекли, а от дома остались едва ли не руины, — добавила она нарочито спокойным тоном. — Да, этот мужчина, безусловно, привлекательный, но слишком тщеславный и надменный, чтобы вызвать у меня интерес. Кроме того, в нем нет ничего достойного восхищения, кроме того, чем наделила его природа.

«А природа не поскупилась», — отметила Ровена про себя.

— Ты либо святая, либо лгунья, дорогая моя подруга, — усмехнулась Мэри и поспешила отвернуться, заметив обращенный на них взгляд мистера Уинтерли. — Желаешь продемонстрировать, что он не достоин твоего внимания?

— Ты жена и мать, Мэри Карлинг, тебе лучше знать.

— Я вышла замуж за Карлинга, едва окончив школу, — произнесла та и бросила на мужа взгляд, в котором была любовь, окрепшая за шесть лет, и зарождающееся легкое раздражение. — Но скажу, что твой мистер Уинтерли достоин твоего и второго взгляда, а также третьего и четвертого.

— Он не мой, хочу заметить. Уинтерли знает, что красив и станет ценной добычей для охотниц за мужьями. Даже слишком ценной, на мой взгляд.

Ровена вложила в каждое слово всю холодность, на которую была способна, и отвернулась, перехватив взгляд зеленых глаз необыкновенного оттенка, желая выразить презрение к молодому джентльмену. Она стояла в тени векового тиса и была уверена, что остается незамеченной, пока не появилась Мэри, засыпавшая подругу неуместными вопросами. Теперь из-за нее Уинтерли смотрит на Ровену так, будто она может бросить ему в спину жабу, стоит только отвернуться. Будь ей десять лет, как непоседе Эстер, она, несомненно, так и поступила бы, но подобное поведение немыслимо для здравомыслящей молодой женщины, к тому же вдовы.

— Лично у меня молодые люди, знающие себе цену, теперь вызывают симпатию. К тому же готова поспорить на свою лучшую шляпку, этот Уинтерли еще и прекрасный любовник. — Мэри позволяла себе временами коснуться интимных тем, хотя Ровена не желала обсуждать личную жизнь даже с близкой подругой. — Когда я смогу наконец подарить Карлингу второго сына, надеюсь, я буду еще достаточно молода и привлекательна, чтобы выяснить это, пока столь ценный экземпляр не увела у меня из-под носа какая-нибудь предприимчивая красотка.

— О, Мэри, что за ужасные вещи ты говоришь! Мы ведь всего несколько минут назад исповедовались перед Богом в наших грехах. Надеюсь, все, что ты сказала, не серьезно?

— Тихо, — прошептала Мэри и опасливо огляделась, чтобы убедиться в отсутствии невольных свидетелей их с Ровеной разговора, неподобающего старшей дочери викария. — И поэтому ты прячешься здесь и подглядываешь? Это то, чему ты научилась от своей свекрови? Если так, то хорошо, что она решила уехать и жить со своей сестрой, а тебя бросить на произвол судьбы, иначе и ты вскоре превратилась бы в зануду, завела несколько визгливых собачонок, а это серое платье было бы самым ярким в твоем гардеробе и считалось бы праздничным!

— Это особый и очень редкий оттенок серого, называется «голубиное крыло». Между прочим, хочу заметить, что матушка Уэстхоуп была милостива ко мне, впустив в свой дом, когда я приехала из Португалии, имея при себе не многим более того, что было надето на мне. Я оставалась с ней дольше, чем мы обе предполагали, из-за того что она была безутешна от горя, и нашла в себе силы уйти, лишь когда мы смогли оправиться от потери Нейта.

Ровена защищала себя и мать покойного мужа, но с каждой минутой все отчетливее понимала, что Мэри во многом права.

— Какая, к черту, доброта, Ро? Эта старая грымза использовала тебя! — Как только речь заходила о ненавистной ей «матушке Уэстхоуп», подруга тут же забывала о манерах и превращалась в несносную девчонку. — Ты стала для нее бесплатной прислугой! Уверена, что не прошло и дня, чтобы она не упрекнула тебя в том, что ты жива, а ее драгоценный сынок нет. Очнись, дорогая моя, тебя унижали и попрекали слишком долго, пора возвращаться к нормальной жизни. И этот мужчина способен тебе помочь.

Мэри махнула рукой в сторону привлекательного брюнета, беседовавшего с невзрачным молодым человеком, изо всех сил старавшимся не остаться незамеченным на фоне блестящего собеседника.

— Кто этот джентльмен в коричневом пальто, Мэри? — Ровена ухватилась за возможность сменить тему. — Ты стала просто кладезем информации после того, как уговорила Карлинга переехать в роскошный дом его дяди, а не продавать его, когда тот, получив наследство, подумывал остаться в Бристоле.

— Так лучше для детей. Постой, ты назвала меня сплетницей? — Тон Мэри стал резким. Несколько секунд она хмурилась, будто обдумывала, стоит ли сердиться на слова Ровены, но затем пожала плечами и лукаво улыбнулась, словно согласилась с обвинением.

Ровена улыбнулась, она любила давнюю подругу, несмотря на ее несдержанность в высказываниях, а порой излишнюю назойливость.

— Что ж, ты права. Чем еще заняться в этой деревне, как не обсуждать соседей и смотреть, как растет трава на лужайке? Человек в этом скучном пальто — достопочтенный мистер Бовуд, его отец лорд Грисби — знатный сановник, влияние которого правительство предпочитает не афишировать. Если бы они не скрывали его деятельность, он был бы вынужден признать, что работает, а джентльмену, как известно, это не пристало.

Супруг Мэри был адвокатом, и она болезненно относилась к вопросу социальных различий, а потому Ровена поспешила переключить внимание подруги на детей — малышку дочку и подросшего сына. Она даже пыталась с интересом выслушать рассказ о последних достижениях отпрысков, но все это с целью вытеснить из головы мысли о мистере Уинтерли. Несмотря на сетования об однообразии семейной жизни и мечты иметь любовника, Ровена была уверена, что Мэри довольна своей ролью миссис Карлинг и любовь к семье и детям удержит ее от рискованной связи с красавцем мистером Уинтерли. Несомненно, она думала прежде всего о благополучии своей подруги, а вовсе не о том, что при виде высокого, широкоплечего мужчины с прекрасными манерами сама невольно лишилась дара речи.

— Так вот где ты спряталась, Ровена Финч? — раздался позади них высокий женский голос, прервавший увлеченный рассказ Мэри о первом прорезавшемся зубе дочери и порванных штанишках сына.

Подруги обернулись, и Ровена, смутившись под острым взглядом карих глаз Каллиопы, леди Лафрен, густо покраснела, поскольку ее появление привлекло к ним внимание того, кого Ровена старательно избегала.

Она пришла к мысли, что мистер Уинтерли походит на византийского принца в безупречном костюме, сшитом по последней моде, случайно оказавшегося в английской деревне. В нем чувствовались сила, отвага, благородство, и, судя по всему, он не был ограниченным денди, который заботится лишь о том, какое впечатление производит на окружающих. Но больше всего Ровену раздражало его самообладание. Этот Уинтерли, сознавая все свои несомненные достоинства, не был заносчивым гордецом и умел очаровать всех и каждого в Райн-Хилл.

Ровена и сама не могла определить, как она отнеслась к его вторжению в их круг, хотя это событие могло изменить ее скучную, в некоторой степени бесцельную жизнь. Ровена решила, что не будет иметь дело с красивыми джентльменами, впрочем, этот вряд ли воспримет ее серьезно, даже если ей очень захочется этого. Она — ничем не привлекательная деревенская вдова, он же — брат виконта, красивый и обаятельный, как сам дьявол.

— Я уже давно не Ровена Финч, дорогая леди Лафрен, и тебе это отлично известно.

Она с нежностью посмотрела на женщину, которую помнила столько, сколько саму себя. Калли была внучкой окружного священника, который взял незаконнорожденную дочь лорда Лафрена на воспитание. Когда семья Финч прибыла в приход Кинге-Райн, на место службы отца, ставшего викарием — помощником преподобного Соммера, — Ровена едва научилась ходить, а ее брат Джошуа еще был в пеленках. Калли стала ей не просто подругой, а старшей сестрой, о которой можно было только мечтать.

— Я помню, — кивнула леди Лафрен. — Хотя замужество не принесло тебе счастья, — добавила она значительно тише, чтобы услышали лишь они трое.

Мэри закивала, соглашаясь.

— Калли права, — подтвердила она. — Тебе стоит к ней прислушаться. — Она повернулась и увидела призывно подающего сигналы мужа — их экипаж был готов, настало время возвращаться домой. — Надеюсь, тебе удастся заставить ее выбраться из раковины, миледи. Меня Ровена никогда не воспринимала всерьез, а к твоим советам прислушивалась. И это, замечу, оттого, что ты старше и мудрее, а не оттого, что благодаря титулу ты не только владеешь всеми землями нашей округи, но и имеешь право распоряжаться судьбами людей, в ней живущих, — не удержалась от колкости Мэри. — К тому же, как у жены Гидеона, у тебя значительно меньше дел, чем у меня. Последнее время мы почти не виделись, приятно, что ты снова дома.

— Очень рада. Постараюсь выкроить время в череде забот и для старых друзей. А теперь ступай, Мэри, настал мой черед наставлять Ро на путь истинный. Кстати, учти, брошенный тобой муж может однажды пожелать преподать тебе урок и уедет без тебя, если продолжишь вести себя столь же беспечно! — ласково улыбнулась Каллиопа, помнившая Мэри задиристой девчонкой и не раз выручавшая ее из бед.

— Что ж, раз все только и думают, как избавиться от меня, я удаляюсь. — Изобразив притворную обиду, Мэри расцеловала подруг. — Но не надейся, что я забуду о тебе, Ровена Уэстхоуп, и об одном известном нам джентльмене, и тебе советую о нем не забывать, — шепнула она напоследок.

— Еще немного, и мое терпение лопнуло бы, а за ним исчезла бы и симпатия к ней. — Калли проводила взглядом подругу, способную любого вывести из себя, но которую, несмотря ни на что, обе нежно любили. — Мэри говорит эти возмутительные вещи, чтобы скрыть, как она довольна ролью матери семейства и хозяйки дома. Она для нее так нетипична.

— Скоро ты примеришь эту роль на себя. — Ровена озабоченно оглядела бледное лицо Калли и по-прежнему небольшой живот. Первые месяцы беременности стали для подруги настоящим испытанием, оставалось молиться, чтобы ребенок родился здоровым, а Калли и Гидеон смогли стать счастливыми родителями, о чем всегда мечтали.

— Не пытайся сменить тему, Ро, — строго произнесла Калли. Похоже, она устала от обеспокоенных взглядов мужа и родных и была твердо намерена направить заботу на кого-то другого. — Ты дома уже месяц, а я почти тебя не видела, не говоря уже о возможности встретиться и поговорить. Каждый раз, когда мы тебя приглашаем, ты находишь неотложные дела, и Мэри говорит, что ты уклоняешься от всех приглашений соседей. Так не пойдет, моя дорогая.

— Ах, Калли, к чему все это? Я вдова, мне полагается жить в тишине и покое, вдали от соблазнов света. Почему всех так беспокоит мой образ жизни?

— Потому что тебе двадцать четыре, а не семьдесят четыре! Ты выглядишь грустной и потерянной. Жизнь со свекровью изменила тебя не в лучшую сторону. Эта женщина не вполне здорова, она привыкла лить слезы еще до того, как погиб в сражении ее сын. Мне страшно подумать, какой она стала сейчас. Одна мысль о том, что ты переняла ее отношение к жизни, приводит меня в ужас. Это никому не принесет пользы, дорогая, поверь, я знаю, о чем говорю.

Последняя фраза была произнесена с горечью, Калли не раз пожалела, что многие годы слушала эгоистичную и своенравную тетушку, вместо того, чтобы внять уговорам Гидеона, чей тон и выражения казались ей тогда слишком резкими, как и сейчас Ровене, которую она пыталась заставить «прийти в себя».

— Гидеон всегда был влюблен в тебя, Калли. Он смотрел на тебя с обожанием с той поры, как вы стали достаточно взрослыми, чтобы понимать, что такое любовь и страсть.

— Возможно, мы понимали, что означают эти понятия, но были слишком юны, чтобы знать, как с ними жить. Однако сейчас ты не сможешь сбить меня с толку напоминанием о совершенных мной в прошлом ошибках, потому что мы говорим о тебе, а не обо мне. Настало время заняться собой и строить будущее, Ровена, и в нем не должно быть тоскливых вечеров, заполненных написанием писем за эгоистичную и злобную старуху. Она способна сделать все, что ей нужно, самостоятельно. И не говори мне, что тебя устроит положение, например, гувернантки, я знаю, это не так.

— Почему нет? — Ровена была озадачена. — Ты сама посвятила воспитанию детей девять лет жизни и была вполне счастлива.

— Ты так в этом уверена? — спросила Калли таким тоном, будто хотела дать понять, что сожалеет о каждом дне, проведенном вдали от будущего мужа, и только сейчас, в ожидании ребенка, ей удалось обрести счастье и душевный покой. — Я не могу позволить тебе последовать моему примеру и провести впустую столь значительный отрезок жизни, Ровена. Ты представить себе не можешь, как мне больно осознавать, что близкий мне человек, почти сестра, решила похоронить себя заживо из-за единственной ошибки юности.

Ровена открыла рот, чтобы защититься от столь резких обвинений, но натолкнулась на суровый взгляд подруги и вздохнула:

— Я не такая сильная, как ты, Калли…

— Это не так, дорогая.

— Именно так. Тебе удалось стойко вынести потерю Грейс, а потом разлуку с Гидеоном, когда ты решила, что больше не можешь жить с ним. Ты не сломалась, а ведь мне было больно смотреть на вас тогда, хотя вы оба старались скрывать свою печаль. Я не раз пожалела, что дала тебе обещание никому не говорить, куда ты уехала. Будь я хоть чуточку хитрее, непременно рассказала бы обо всем маме, а та разнесла бы весть по всей округе. Девять лет — слишком большой срок для затворничества и невыносимых страданий рядом с бессовестной теткой.

— А теперь ты сама стремишься к тому же? Нет, Ровена, ты не должна отказываться от стремлений стать счастливой лишь потому, что брак с бравым лейтенантом принес тебе много страданий. И я не намерена бездействовать и смотреть, как ты губишь себя.

И вновь Ровена открыла рот, чтобы возразить, сказать, что они с Нейтом были счастливы до последнего его вздоха, но солгать, глядя в лицо подруги, не смогла.

— Я не могу поступить по-другому. Да, наши отношения были не безупречными, и, дабы не совершить повторной ошибки, мне лучше забыть о замужестве. Но я согласна с тобой в том, что мне пора перестать чувствовать себя виноватой, что я не лежу в сырой земле рядом с мужем, и построить свою жизнь так, как мне действительно хочется. Я ожидаю предложений на место гувернантки или учителя, наконец мне удастся найти достойное применение тем знаниям, которые передали мне отец и твой дедушка.

— Как приятно, что твои стремления позволят мне исполнить свой план. Мы с Гидеоном хотим предложить тебе место, пока ты окончательно не лишилась сил, трудясь в качестве бесплатной прислуги. Ты согласна, Ро? Будешь работать у нас? Пожалуйста, ты очень мне нужна! — взмолилась Калли. — Кроме того, насколько мне известно, юные дочери богатых родителей не стремятся получить образование. Мне встречались несколько прилежных девиц, скрасивших мои годы вдали от Гидеона, но мне не хочется, чтобы ты тратила драгоценное время на обучение юных леди, ведь обществу удобнее, чтобы их головы оставались пустыми, а натуры ветреными.

— Но вам определенно не нужна сейчас гувернантка, даже если родится девочка. В компаньонке для тебя тоже нет необходимости, каждую свободную минуту ты проводишь с Гидеоном. — Ровена улыбнулась подруге.

Возможность принять предложение Калли, сделанное лишь потому, что когда-то они вместе бегали по зеленым лугам, казалась абсурдной, как и просьба серьезно отнестись к мистеру Уинтерли.

Ровена задумчиво взглянула на взволновавшего ее мужчину. Лицо его казалось равнодушным, но глаза оставались холодными, взгляд напряженным, что подсказало ей, насколько он обеспокоен благополучием четы друзей. Ровена с некоторым удивлением отметила, что испытывает зависть. В браке с Нейтом ей отчаянно не хватало заботы, понимания, душевного тепла. Поначалу ей казалось, что со временем в их отношениях появится сердечность или даже то, что называют любовью… Но у судьбы на них были другие планы. Нейт ушел слишком рано, Ровене так и не удалось сполна насладиться замужеством. Впрочем, ее брак и со временем вряд ли стал бы лучше. Неужто ей и вовсе не суждено познать истинное счастье?

Ровена горько вздохнула и снова устремила взгляд на «византийского принца». Как бы там ни было, есть в этом Уинтерли нечто странное. Он уже довольно долго гостит у семейства Лафрен в Райн-Хаус и, вероятно, чувствует себя обязанным лорду и его жене.

— К сожалению, у меня не так много времени для общения с Гидеоном, хотя, проведя так много лет в разлуке, мы стараемся ценить каждую секунду, прожитую вместе. Надо сказать, это все сложнее, а ведь скоро еще появится малыш, с благословения Господа, — произнесла Каллиопа, возведя очи к небесам.

— Что я могу сделать для тебя, Калли? Матушка Уэстхоуп говорит, что я плохая хозяйка, так что в доме от меня мало пользы, — сказала Ровена, потупившись.

— Миссис Крибедж будет в высшей степени оскорблена, если я только намекну, что хочу нанять ей помощницу, она и ее подручные отлично справляются. Но мне нужен человек, который поможет мне с перепиской, а она, как ты знаешь, весьма обширна, а также возьмет на себя мои личные дела. — Предупредив возражения, Калли взяла Ровену за руку. — Уверена, с этими обязанностями ты отлично справишься. Ты всегда писала аккуратнее меня, и почерк у тебя лучше, — заверила она. — Полагаю, мне нужен секретарь, конечно, в основном они мужчины, но только представь, как отреагирует Гидеон, если я буду обращаться к его помощнику.

— На месте твоего мужа я была бы не в восторге, если бы ты регулярно общалась с другим представителем мужского пола, — ответила Ровена с понимающей улыбкой. — Но ты уверена, что тебе нужен человек, который будет помогать с корреспонденцией и прочими делами? Мне бы не хотелось думать, что эта мысль возникла, когда ты увидела меня, вернувшуюся домой без пенни в кармане.

Ровена не могла не сказать об этом, хотя работать вместе с дорогой подругой и жить в ее доме казалось лучшим, чего только можно пожелать. Так же сильно она желала еще лишь одного — никогда не встречаться с мужчиной, присутствие которого так ее смущало.

— Конечно, уверена. Я уже знаю, что буду занята с этим крохой, твоя помощь будет бесценна. — Калли улыбнулась и погладила живот, будто расставляя приоритеты будущего.

— Ты дашь мне несколько дней, чтобы обсудить все с мамой, папой и Джоанной? Если мне удастся отвлечь милую сестру и заставить подумать о чем-то, помимо ее ненаглядного мистера Гринвуда.

— Джоанна станет прекрасной женой священника. Покладистая, набожная, добросердечная — она подходит на эту роль лучше любой из нас. А вот Эстер — полная ей противоположность, настоящий сорванец! — Каллиопа перевела взгляд на младшую из сестер Финч, игравшую с другими детьми на лужайке у церкви. Энергия в ней била через край, она изо всех сил старалась быть лучшей среди товарищей, первой во всех затеях и играх. — Впрочем, она не похожа ни на одну из вас. Эстер такая живая, такая яркая! Уже сейчас видно, что она вырастет красавицей, от поклонников отбою не будет. У нее пылкое сердце. — Калли покачала головой, любуясь белокурыми локонами Эстер, выбившимися из-под шляпки. — Главное, чтобы ее не угораздило влюбиться в мужчину черствого или слишком серьезного, ей такой не подойдет. Он попытается обуздать, укротить ее вольный нрав, но куда там — с таким сорванцом ни один мужчина не сладит! Счастлива она будет лишь с близким по духу.

— У Эстер еще есть время. Она вырастет и приобретет манеры настоящей леди. С людьми случаются и более кардинальные перемены. Вспомни, в этом возрасте мы были такими же непоседами, как и она. Хотя, пожалуй, Эстер стоит сейчас объяснить, что нельзя выбирать более слабого противника, — заметила Ровена и погрозила сестре пальцем.

Перехватив многозначительный взгляд матери, Ровена расцеловалась с Калли, заверив, что обсудит с родными ее предложение, и направилась к детям.

— Представь, что тебе предложили работу в доме людей, которых ты совсем не знаешь, — сказала на прощание Калли. — Тогда тебе будет легче принять правильное решение.

Ровена кивнула и поспешила на поляну, откуда доносились визг и крики побежденных соперников ее неуемной сестры. Необходимо вмешаться, прежде чем дело дойдет до слез. Видимо, придется прервать милую беседу родителей с Гидеоном, лордом Лафреном.

Глава 2

У преподобного Финча и его супруги прекрасные дети, но любопытно, как они все размещаются в доме священника? Слава Всевышнему, мисс Джоанна вскоре его покинет, ведь сегодня было объявлено о свадьбе. Пока следующая дочь не подросла, им надо поспешить выдать замуж бедняжку миссис Уэстхоуп, как думаешь? — Гарри Бовуд произнес это так небрежно, что Джеймс догадался: от друга не укрылся его интерес к хорошенькой молодой вдове.

Этот человек весьма прозорлив и всегда таким был. Джеймс решил, что следует соблюдать осторожность и реже смотреть на вдову.

— Да, у этой пары долгий и весьма плодотворный брак, — легко ответил он.

В голосе его слышалось равнодушие к замечанию друга, как и ко всему, что происходило вокруг, особенно к одной особе, всем своим видом желавшей дать понять, как много ей известно о жизни за пределами этого комфортного провинциального мирка. Ее манера была ему понятна, именно этим старшая дочь священника его заинтриговала. Ведь за весь месяц, что он провел в этой деревне под названием Райн-Хилл, она не сделала ничего, что может привлечь внимание мужчины или заинтересовать его.

С неохотой отвернувшись от играющих детей, Джеймс перевел взгляд на приятеля и добавил не без сарказма:

— Завидуешь? — и приподнял бровь, будто делая акцент, поставив себе цель смутить сына главы шпионской сети.

— Даже если бы я и подумывал о создании семьи, то вспомнил бы двух твоих отпрысков, живущих с новыми родителями по ту сторону Ла-Манша, и сей факт сразу бы меня охладил, — нервно парировал Бовуд.

Джеймс подавил вздох. Лучше оставить мысли о золотоволосых малышах с ясными голубыми глазами, познающих мир без его участия, и вернуться к делам насущным.

— Я безмерно благодарен тебе за все, что ты сделал, Гарри. Сейчас, когда Фуше узнал, что я не простой торговец, им могла бы грозить опасность. Только благодаря тебе я смог найти порядочных людей и дать детям спокойную жизнь.

— И все же ты так и не сказал мне, где находится ребенок Хебе. Два других, которых ты вытащил из ада перед самой гибелью их родителей, тоже могли остаться в семье. — Бовуд фыркнул и отвернулся.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше, учитывая, что глава полиции Бонапарта пойдет на все, чтобы уничтожить шпионское кольцо, что ему почти удалось, поскольку он немало вытянул из Хебе ле Курте, прежде чем тюремщики, перестаравшись с пытками, ее убили. Если бы ему удалось добраться до дочери Хебе, нам всем пришел бы конец.

— Не все люди столь милосердны, как ты, Джеймс, — заметил Бовуд.

Сочтя время неподходящим для воспоминаний о том, как ледяная рука сжимает шею, Джеймс запретил себе думать об этом и о том, насколько безжалостным может в определенных обстоятельствах быть его приятель. Мысли о неудавшейся операции в Париже заняли все его внимание, приглушили радостные возгласы детей и веселый щебет малиновки, устроившейся на ветке дерева. Непонятно, почему его не покидает желание вернуться туда и выяснить, что произошло? Перед глазами всплывали картины изуродованного тела любовницы, выброшенного на темную аллею в парке в самом центре города, следы усердия пытавших ее тюремщиков наводили ужас даже сейчас, стереть воспоминание не смогло даже мирное и солнечное воскресное утро. Ребенку Хебе не было еще и трех лет, скорее всего, малышка не вспомнит свою безрассудную красавицу мать.

— Это не милосердие, в чувство вины, — резко ответил Джеймс.

— Ты взвалил на себя заботу о ребенке той, с которой пару раз развлекся, и говоришь, что тобой движет чувство вины?

Бовуд позволил себе высказаться резче, чем следовало, и Джеймс взглядом предупредил его, что стоит быть сдержаннее.

— Положим, я заслужил эти муки, учитывая, что я сделал и не сделал за последние несколько лет.

— Общество ошибается на твой счет, Джеймс Уинтерли. В душе ты монах, а не праздный повеса.

— Ты и сейчас так считаешь? — усмехнулся он, подумав, как бы отреагировал монах на появившиеся у него неотступные мысли о старшей дочери преподобного Финча.

Первым желанием было снять с нее ужасный капор и провести рукой по роскошным золотистым волосам, увидеть, как смягчаются черты ее лица, что неминуемо должно было произойти при его появлении. Это подсказывал ему богатый опыт.

— Джеймс, лошади уже застоялись! — крикнул брат, переминавшийся с ноги на ногу в ожидании.

Усилием воли Джеймс выбросил из головы все, связанное с прошлым, а с ним и образ дочери священника в ее полумонашеском наряде.

— Я ничего не имею против того, чтобы пройтись пешком, Люк, — отмахнулся он несколько раздраженно. Всякий раз, глядя на брата, Джеймс вспоминал об их натянутых отношениях, и это особенно печалило в столь погожий воскресный день.

— Разумеется, ты можешь прогуляться, но что будет, если эти новенькие сапоги вдруг покроются пылью или на них, упаси бог, появится царапина?

— Отдам камердинеру, — пожал плечами Джеймс. — Конечно, сам я их больше не надену. — Он вздохнул с таким видом, будто состояние гардероба тревожило его значительно больше, чем мнение брата.

— Ох и щеголь, — пробормотал лорд Фарензе. Джеймс улыбнулся. Это именно та реакция, которой он ожидал, так почему слова должны его задевать?

— Не обращай внимания, Люк, — вступила в разговор леди Хлоя Уинтерли, виконтесса Фарензе, посмотрев на мужа так, как и должна смотреть женщина, чей брак длился всего шесть месяцев. — Джеймс тебя дразнит.

Уинтерли не был уверен, нравятся ли ему такие качества своего характера, как остроумие и доброта. Сейчас, когда рядом находился всегда державшийся настороженно Бовуд, он был недоволен поведением брата, позволившего себе вынести на обозрение присутствующих сложности в их отношениях. В конце концов, именно из-за Люка Джеймс оказался втянутым в столь рискованное дело, и Бовуд был одним из немногих, кто знал о жизни братьев Уинтерли.

И как могло быть иначе, если летом, когда им было по семнадцать, а Люк только женился на коварной интриганке Памеле, Джеймс сам примчался в дом школьного друга и выдал Гарри все секреты. Как хорошо, что Люк все же нашел счастье во втором браке, хотя ему и потребовалось почти десять лет для осознания простой истины: жить без женщины, которую не смог разлюбить, он не сможет. Джеймс с содроганием вспоминал, что с братьями Уинтерли сделала Памела. Казалось, ее призрак и сейчас где-то рядом с удовольствием наблюдает, к чему привел раскол в их отношениях, тщательно ею организованный.

— Я рад, что способствовал тому, чтобы Финч со всем семейством жили в мире и покое, — вмешался в разговор лорд Лафрен, заставив Джеймса задуматься о том, что и он смог найти тихое убежище во время бури именно этим летом, и сэр Гидеон Лафрен женился во второй раз и вполне счастлив.

Они возвращались в Райн-Хаус в роскошной новой карете Гидеона. Лес вдоль дороги уже выглядел совсем по-осеннему, был украшен богатыми и яркими дарами боярышника и глянцевыми ягодами ежевики, сверкающими на октябрьском солнце. Джеймс не мог не признать, что появление Бовуда внесло приятное разнообразие в монотонную сельскую жизнь, в которую он решил окунуться после покупки пришедшего в упадок поместья Брекли близ Райн-Хилл, состоявшего из полуразрушенного дома, дюжины убогих хозяйственных построек и нескольких акров незасеянных полей.

Особняк Брекли, выстроенный из местного серого камня с медового цвета прожилками, был таким старым, что никто из местных жителей не помнил, когда его заложили. После того как Гарри узнал о причине, по которой Джеймс забрался в этот тихий уголок Англии, называть покупку поместья причудой, связанной с романтическим очарованием этих мест, уже не хотелось. И все же приятель в чем-то прав. При первом посещении поместья в душе появилось желание вернуть забытую на полвека развалину к жизни, наконец, построить что-то, а не разрушить, даже если он не заслужил счастья провести здесь годы с милой женушкой и выводком детей, что обычно и делает дом настоящим домом.

Гарри же был частью мира, в котором Джеймсу больше не было места. Он был выдавшим себя шпионом, а в их деле это самый бесполезный товар, от которого спешат избавиться. Отрадно, что даже после этого Гарри не отказался от дружбы с ним, но отчего-то в сердце не было благодарности и теплоты при взгляде на этого умного, хитрого и ловкого мужчину, как было в семнадцать…

На мгновение Джеймс словно вернулся в прошлое. В голове прозвучали жестокие слова Люка о том, что каждый, протянувший Бовуду руку с предложением дружбы, скоро узнает, каковы его представления о преданности. Сейчас Джеймс уже сомневался, что радужные надежды, возлагаемые на новую жизнь, которая позволит сохранить секреты юности, как он полагал тогда, оправдались. Проведя лето во Франции, получив возможность стать свидетелем всех трагических событий и эйфории революции, он доложил обо всем лорду Грисби. А затем проделал путь до самого Оксфорда, сохранив стойкое чувство, что узнал больше, чем следовало, а вместе с этим и уверенность в том, что стремление брата избежать встречи с ним не ранит так сильно, как могло бы.

Последующие три года Джеймс путешествовал по отдаленным уголкам Европы, не переставая убеждать себя, что замок Даркмер, при всей его захватывающей красоте, недоступен ему, как и дружба брата. Он проводил лето в Италии и Австрии, даже пережил незабываемое приключение в России, что наилучшим образом подготовило к будущему, полному обмана и разочарований, и все чаще думал, как бы все сложилось, не прибеги он в тот день к Гарри? Что с ним произошло бы, найди он в себе силы остаться дома и справиться с тем, что предал Люка, пережить муки уязвленной гордости, понять поступок брата, выгнавшего его из дома, что, впрочем, было меньшим проступком по сравнению с его собственным?

Догадки и умозрительные построения теперь были бесполезны, однако благодарность Джеймса старому другу была все же меньше, чем, видимо, полагалось. Что это? Еще один из темных уголков души, в которые он боялся заглядывать, чтобы вновь не почувствовать себя трусом? Время не стерло из памяти последний ужасный разговор с братом, лишь сделало собственное предательство еще страшнее.

«Ты спал с моей женой?»

Он слышал этот оставленный без ответа вопрос столь же ясно, словно Люк задал его не семнадцать лет назад, а секундой ранее. Несколько слов заставили Джеймса осознать, что в тот день его жизнь закончилась. Все, что он смог тогда предложить в ответ, — трусливое молчание, так и не нарушенное до самого отъезда. Люк отвернулся от него и каждый раз при встрече с единокровным братом вел себя так, будто один вид его доставлял неимоверные страдания. «У меня больше нет брата», — сказал он позже. Положение не изменилось до сих пор, несмотря на неимоверные старания новой жены Люка перебросить мост над пропастью между братьями, созданной ее предшественницей.

— Черт возьми, Хлоя, почему я не могу присутствовать при оглашении завещания? — с возмущением вопрошал Люк несколько дней спустя, когда они застали брата в библиотеке Райн-Хаус.

Джеймсу было позволено оставаться в поместье Лафренов сколь угодно долго — работать над чертежами по восстановлению Брекли и приданию дому былой красоты. Джеймс привнес в архитектурный план усадьбы некоторые современные черты, а также намеревался применить в обустройстве дома собственные оригинальные идеи. Работать над проектом дома его мечты было необычайно увлекательно, однако в глубине души Джеймс сомневался, что его планы будут реализованы.

— Потому что это моя обязанность — следить за исполнением воли тетушки Вирджинии и поговорить с каждым ее наследником перед наступлением означенного ею времени года. Хотела бы я посмотреть на тебя, если бы брат присутствовал при моей встрече с тобой.

— Но тогда ты не была моей женой, — возразил Люк.

— И никогда бы не стала, если бы подозревала, что ты мне не доверяешь.

— Тебе я доверяю, но вот ему… — отчеканил Люк и нахмурился, отчего Джеймс застыл с полуулыбкой на лице, хотя у него не было ни желания, ни повода улыбаться, ведь Хлоя стояла перед ним с пухлым конвертом в руке.

Осознав наконец, о чем идет речь, Джеймс пожал плечами и посмотрел на Люка:

— Ты волен остаться, если пожелаешь, брат.

Люк и Хлоя посмотрели на него с недоверием.

Видимо, его беззаботность и равнодушие показались им наигранными.

— Ни для кого из нас не станет неожиданностью то, что скажет мне леди Хлоя. Я последний в списке, оставленном Вирджинией в завещании, последний в числе болванов, которым предстоит в этом году плясать под ее дудку. Надеюсь, нам не предстоит еще одна свадьба? В последние месяцы их и так было немало.

— Что ж в том плохого? — Леди Хлоя невинно захлопала ресницами и повернулась к мужу, ожидая поддержки и подтверждения, что он тоже не видит в этом ничего страшного.

— Женитьба не входит в мои планы, кроме того, можете ли вы представить меня в роли отца семейства, которая вас так радует?

— Хм, в начале года я тоже, возможно, счел подобное невозможным для себя, но всякое случается, если очень захотеть. — Люк посмотрел на супругу с обожанием, наводящим Джеймса на мысль, что сейчас ему следовало бы покраснеть, если бы он знал, как это делается.

— Что ж, супружеская жизнь — ваш удел, а я предпочту остаться холостяком. Надеюсь, даже Вирджинии не пришло в голову заставить меня жениться. Я намерен поселиться в той части Райн-Хилл, где вы будете видеть меня так редко, как только пожелаете, дорогой брат, что дает каждому из нас возможность жить так, как заблагорассудится, я же готов передать право продолжения рода Уинтерли вам.

Судя по тому, как нахмурился Люк и залилась краской Хлоя, он понял, что они усердно трудились на ниве продолжения рода. Прежде чем выйти из комнаты, Люк попросил жену закончить разговор с его неблагонадежным братом по возможности скорее, а потом дать распоряжение горничной подготовить все необходимое для их завтрашнего отъезда в Даркмер.

— Почему ты всегда провоцируешь его, Джеймс? — спросила Хлоя с такой грустью в голосе, что Джеймс прикусил язык и воздержался от колкого ответа.

— На мой взгляд, это проще, чем пытаться разбудить наши умершие друг к другу чувства, дорогая Хлоя. Прошу тебя, не начинай обреченную на провал кампанию по восстановлению братской любви, в этом даже Вирджинии не удалось преуспеть.

— Я уверена, что любовь не умирает так быстро, как ты полагаешь. Люк мастер скрывать свои чувства, да и ты ему не уступаешь.

— Возможно, но признай: некоторые вещи лучше хорошо спрятать.

— Время покажет, — ответила Хлоя и посмотрела на него в упор, словно бросая вызов его нежеланию сохранять надежду, что братская любовь может возродиться между ним и ее мужем. — На этот год Вирджиния предсказала три события, надеюсь, что и четвертое сбудется.

Хлоя протянула письмо. Джеймсу ничего не оставалось, как взять конверт, содержимое которого он до дрожи боялся увидеть.

— Или не произойдет, — добавил он. — Не стоит надеяться на многое, Хлоя.

— Твоя мудрая тетушка Вирджиния научила меня не терять веру, Джеймс, — тихо произнесла Хлоя и отвернулась, позволяя ему прочитать послание от той, к кому он испытывал самую сильную любовь, на какую был способен.

Дела придется отложить. Джеймс свернул большой лист с планом дома и захлопнул книгу с записями. Внутреннее волнение заставило его отказаться от идеи вскочить на коня и умчаться подальше в лес, в самый уединенный уголок, а потому он просто вышел в парк, вид на который открывался из огромных окон библиотеки лорда Лафрена. Пройдя по широкой дорожке, Джеймс остановился и приложил ладонь к карману, в котором дожидалось своего часа письмо тетушки, постоял несколько минут, надеясь, что красота природы и свежий осенний ветер вернут ему душевное спокойствие. Так и случилось, он почти пришел в себя.

Звуки мира природы, занятого последними приготовлениями к зиме, добавили уверенности, что ему не стоило приезжать в Райн-Хилл, не надо было позволять себе слабость привязаться к щедрым на краски пейзажам этих мест и птичьим трелям, а особенно к старой усадьбе на холме в десяти милях от Райн-Хаус. Нельзя забыть, что произошло в его жизни, но здесь никто не должен видеть, как велико его горе и тоска по женщине, не ослабевающая даже спустя девять месяцев после ее кончины.

Джеймс был почти уверен, что тетушка Вирджиния устала от жизни и готова была покинуть этот мир еще до того, как ее забрала последняя скоротечная болезнь. Однако это событие увеличило количество трещин в броне, созданной им много лет назад для защиты сердца от мира, теперь же он еще отчетливее ощущал, что их становится больше.

Много месяцев прошло с тех пор, как он приехал в эти места, едва живой после смерти Хебе, ищущий неизвестно чего. Теперь же он влюблен в дряхлое имение и даже испытывает симпатию к последнему капризу Вирджинии. Джеймс живо представил, как бы она нахмурилась, услышав эти слова. Выходки покойной леди Фарензе, как ни странно, возымели положительное действие: Люк, Том и Гидеон нашли свое место в жизни, обзавелись семьями и стали достойными людьми. Однако на этот раз тетушка ошиблась: какое бы испытание она ни придумала для Джеймса, ее замысел не принесет достойного плода. Три хороших человека и один изгой.

И где он был? Ах да, прошедшее лето… Когда Фредерик Петерс, адвокат, превратился в сэра Гидеона Лафрена, наследника титула пэра и владельца великолепного старого поместья. Кроме того, он был внуком Вергилия Уинтерли — еще одного человека в коротком списке тех, кого Джеймс не мог не любить. Прекрасная и решительная Каллиопа, жена Гидеона, способствовала появлению еще одной трещины в броне, созданной им в семнадцать лет и сдерживающей его от привязанности к кому-либо. Теперь же Джеймсу казалось, что он слишком долго заставлял себя притворяться, хотелось сбросить бремя данного себе тяжкого обета. Однако делать этого не следует. Он должен покинуть Райн-Хилл прежде, чем причинит боль все этим людям, проникшим в его сердце. Исчезнуть из их жизни, чтобы никто не пострадал от его бездумного чувства, как несчастная Хебе.

Джеймс решил, что прочтет письмо Вирджинии и немедленно уедет. Теперь он принадлежит сам себе, владеет поместьем, несмотря на то что похвастаться приобретением удастся нескоро. В Брекли он, Джеймс Уинтерли, повеса и искатель приключений, будет вдали от семьи, а значит, дорогие ему люди не пострадают.

Джеймс миновал парк в глубокой задумчивости и не заметил, как оказался на краю леса, у дендрария, известного во всем Райн-Хилл замечательной коллекцией растений. Он не раз бывал в этой части парка, и всякий раз этот дивный сад, истинный эдем, вызывал у него восхищение. Несмотря на то что родиной многих растений была не Англия, а Китай или обе Америки, влияние осени не миновало их, окрасив листву в золотистый, янтарный и багряный — цвета, которым Джеймс всегда отдавал предпочтение. Он мечтал создать хотя бы скромное подобие этого великолепия в Брекли, но потом изменил мнение, решив, что красивый сад вокруг дома будет смотреться лучше.

Со вздохом Джеймс опустился на скамью, установленную дальновидным хозяином подле Королевского дуба для тех, кого утомила долгая прогулка. Настало время достать письмо Вирджинии. Опасаясь удара, Джеймс решил дать себе еще пять минут и полюбоваться видом. Теплый солнечный день и очарование английской осени заворожили его, погрузили в безмятежное созерцание.

Очнувшись через некоторое время от звуков песни сойки, устроившейся в ветвях дуба над его головой, Джеймс почувствовал себя гораздо спокойнее, почти умиротворенно. Этому зеленому уголку не важно, был ли он надменным мистером Уинтерли или несчастным, одолеваемым навязчивыми идеями мужчиной в цвете лет, потерявшим смысл жизни. Мать-природа лишь желала, чтобы он не нарушал гармонию этого прекрасного места.

Глава 3

Наконец Джеймс нашел в себе силы, достал из кармана письмо и повертел в руках, будто пытался мысленно вернуться в тот момент, когда тетушка его дописала, подхватила тонкими пальцами, которые он до сих пор хорошо помнил, аккуратно сложила и убрала в конверт. Он пытался представить, какие чувства испытывала Вирджиния, завершая возложенную самой на себя обязанность оставить послания всем четверым «мальчикам», завещав вскрыть письма после ее смерти, каждое в начале нового сезона в течение одного года. Казалось, все они никогда не перестанут тосковать о ней, сколько бы месяцев и сезонов ни миновало.

Повинуясь воле тетушки, Люк смог сделать то, о чем всегда мечтал, и узнал сокровенные тайны Хлои. За ней крестнику Вирджинии Тому Банбургу, маркизу Монтейну, пришлось посмотреть в лицо своим детским страхам, затем Гидеон пережил замечательное лето, полное любви и откровений. Настала очередь Джеймса. Ему предстоит завершить год, за который так изменилась жизнь близких ему людей. Всем им пришлось исполнить то, чего требовала Вирджиния, вдохновленная данным им словом стать свободным от обиды на себя из-за брата.

В этом была горькая ирония. Джеймс грустно улыбнулся, думая о том, что тетушка попалась на приманку, поверив в его ложь. Она словно знала, что он может купить приглянувшееся ему полуразрушенное имение, не пробив брешь в состоянии, нажитом сомнительным путем.

Джеймс задавался вопросом, почему так случилось и почему он не решился поведать о богатстве. Даже брату, который жил вполсилы со дня свадьбы с первой женой Памелой. Это были почти десять загубленных лет, ущерб, нанесенный ими, невозможно возместить. К всеобщей радости, Вирджинии удалось изменить мнение упрямца о любви и браке с помощью своей загадочной экономки Хлои. Теперь Том Банбург и Гидеон Лафрен счастливы в браке, как и Люк со своей новой женой.

Джеймс вспомнил, с каким лицом Хлоя передавала ему письмо, будто знала, что он готов расплакаться, как ребенок. Судьба не дала повода Вирджинии надеяться, что он найдет себе подходящую партию, ему было бы неприятно ее разочаровать. Джеймс взвесил в руке конверт, наверняка в нем хранятся несколько страниц, исписанных аккуратным, убористым почерком, но помедлил, не решаясь сломать знакомую печать с двумя переплетенными буквами «В», всякий раз вызывавшими улыбку.

«Черт возьми, мальчик, чего ты медлишь? Ломай же эту штуковину!»

Голос Вирджинии так отчетливо прозвучал в голове, словно она нетерпеливо ходила тут же по лужайке, ожидая возможности высказаться. Джеймс опасливо огляделся, как в те моменты, когда тетушка заставала его врасплох за какой-нибудь шалостью. Присутствие тети ощущалось так отчетливо, что он даже еще раз поискал ее глазами, вдруг она где-то прячется.

«Не глупи, сверхъестественные способности не нужны, чтобы понять грязные мыслишки подростка, а ты сейчас не многим отличаешься от себя тогдашнего», — с усмешкой укорил себя Джеймс.

Это было уже слишком для тихого уголка и царящей безмятежности. Джеймс решительно поддел сургуч перочинным ножом, который тетушка непременно конфисковала бы у него в детстве. После сводящих с ума воспоминаний о потере любящей его женщины девять месяцев назад ни одна встреча с прошлым уже не должна вывести его из равновесия.

«Дорогой Джеймс!

Еще раз хочу напомнить, как сильно я тебя люблю.

Не стоит удивляться и спрашивать: «Меня?» Да, я люблю тебя и всегда любила. С первой минуты, как увидела орущего малыша, я поняла, что ты особенный, что разобьешь чугунную уверенность твоей матери в том, что станешь одним из ее рода, и вырастешь настоящим Уинтерли. Теперь я люблю тебя не только за это, люблю тебя самого и прошу это принять. Ты добрый, любящий и к тому же, нельзя не признать, любвеобильный мужчина.

Хочешь спросить, зачем я все затеяла? Мы оба хорошо знаем, что тебе нет нужды беспокоиться о состоянии, ты получишь его в тот день, когда Гидеон выполнит свое задание, к большой радости Хлои. Надеюсь, она и Люк очень счастливы, а Гидеон достиг того, к чему вело его сердце. Я поставила для них цели, к которым они и сами в душе стремились, за исключением, пожалуй, моего милого Тома. Пришлось силой заставить его сделать то, что он никогда не считал лучшим для себя.

Тебе, как и ему, знакомо чувство боли, когда тобой манипулируют и ранят те, кто должен заботиться и оберегать. Прошу, присматривай за Томом, чтобы он не наделал глупостей, и удостоверься, что он отправился в замок Дейспринг и поборол свои страхи».

Джеймс оторвался от письма, поднял голову и невольно улыбнулся мысли, что Том может пуститься во все тяжкие сейчас, когда рядом с ним любимая женщина. Новой маркизе Монтейн это точно не понравилось бы, ведь она дала клятву любить мужа до конца дней. На душе Джеймса внезапно стало легко от того, что все трое выбрали себе спутниц жизни; он понял, что Вирджиния по-настоящему волновалась за них и поступила мудро и верно. Гидеон стал ему близким другом, а его новая жена Калли — почти сестрой. Кто бы мог подумать, что он будет испытывать родственное чувство к такой красавице, незаконнорожденной дочери сына лорда Лафрена и новой хозяйке Райн-Хаус?

В его жизни появились новые люди, которые, как оказалось, сами себя плохо знали. Калли по-прежнему считала себя строгой классной дамой, даже сейчас, когда рядом был обожавший ее супруг. Джеймс нахмурился при мысли, что вынужден был поселиться в доме новых родственников, чтобы защитить их от жестоких зверей, знавших о слабых местах Калли и способных воспользоваться ее уязвимостью. Он с первого взгляда проникся чувством к старому поместью Брекли, но, пожалуй, пора что-то менять.

Почти физически ощущая нетерпение Вирджинии, будто тетушка действительно была рядом и подгоняла его, Джеймс вернулся к прочтению письма:

«Что же касается Гидеона, ты бы смог полюбить его и его жену, если бы себе позволил».

Джеймс не выдержал и рассмеялся. Ведь он был так близок к тому, чтобы стать для них не только другом, но и родным человеком. Поистине, никто не сможет обвинить Вирджинию в отсутствии чувства юмора и прозорливости.

«Ты стал достойным человеком, Джеймс, и я надеюсь, в скором времени ты станешь опорой семьи Уинтерли. В тебе есть сила и стремление стать лучше, хотя ты и отказываешься это признавать. Я искренне желаю, чтобы ты глубже познал самого себя, чтобы не остался одиноким, наблюдающим с горечью, как жизнь проходит мимо. Мне жаль, что твоя мать все же заразила тебя своими ядовитыми амбициями, к счастью, ты слишком благороден, чтобы завидовать единокровному брату — наследнику титула и положения. Надеюсь, что Господь благословит ее и твоего отца и пошлет им еще детей, которые заставят забыть о подобных глупостях.

Я рада, что тебе и Люку удалось полюбить остальных моих мальчиков. Люк женился на Памеле, поддавшись прихоти и идеям, вбитым ему в голову отцом, считавшим, что сын должен жениться, чтобы стать достойным наследства, которое он готовился ему передать, когда понял, что конец его близок. Памела с самого начала делала все, чтобы разрушить их брак, потому что знала: Люк ее не любит. Сама она была неспособна испытывать к кому-либо нечто подобное, хотя сердце ее жаждало любви, как скупец золота. Я уверена, она принесла несчастье вам обоим, но не берусь вновь бередить старые раны, до сих пор причиняющие боль. Любовь к вам обоим останавливала меня при жизни, а после смерти я лишь скажу, что исполнение задания займет у тебя больше времени, чем у остальных, потому я и поставила тебя в очереди последним.

Тебе, мой милый, предстоит научиться любить и доверять предмету любви. Будь она любовницей, женой или другом, ты должен будешь открыть ей сердце, чего ты никогда не позволял себе с женщиной с семнадцати лет, с той поры, как Люк женился на этой ведьме, наложившей заклятие на вас обоих. Твое юношеское намерение оградить себя от самых прекрасных чувств и эмоций, переживаемых человеком, очень меня печалит. Мне любовь принесла только радость, и я никогда не пожелала бы, чтобы этого опыта не было в моей жизни, несмотря на то что после кончины любимого горе и страх охватили меня с такой силой, что казалось, я способна лишиться разума. Любовь надо беречь и ценить, а не бежать от нее, как ты, похоже, считаешь.

Итак, дорогой Джеймс, твоим заданием будет научиться любить со всей страстью, силой и юмором, несомненно, тебе присущим. И не качай головой; я знаю, это так, хотя ты и скрываешь это от всего мира. Ты особенный, мальчик мой, и очень дорог мне. Люк всегда хотел любить брата, и мне жаль, что главной целью жизни твоей матери было убить в нем это чувство. Впрочем, тебе решать, насколько ледяными будут ваши отношения. Если ты полагаешь, что поступаешь правильно, оградившись от семьи, я принимаю твой выбор, хотя и беспокоюсь за вас».

Джеймс оторвал взгляд от письма и стал бесцельно разглядывать окружавший его лес. Да, у него есть веская причина держаться подальше от тех, кого любит. Все эти годы грудь сдавливала боль, словно ее стянули тугой повязкой, разорвать которую можно лишь с уходом из жизни. Джеймс покачал головой, сожалея, что оказался трусом и не стал бороться. Неужели ему предстоит вновь испытать то отчаяние, гнев и чувство собственной бесполезности, и все лишь для того, чтобы идти вперед? Нет, на этот раз Вирджиния ошиблась. Похоже, ему предстоит стать единственным, кто не выполнит ее последнюю волю.

— Триплет — прекрасный результат, дорогая тетушка, — прошептал Джеймс, глядя в бледно-голубое октябрьское небо.

«Но фулл-хаус лучше!» — пронеслось в ответ в его голове.

Джеймс вновь оглянулся, ожидая увидеть Вирджинию, а потом вновь ругал себя за глупость. Сейчас, проникаясь духом послания, он осознал, что тетушка не похожа на ту, которая всего год назад приводила в порядок свои дела и бумаги, хотя и тогда его поражала ее стойкость. Он боготворил эту женщину, был привязан к ней до самого последнего ее дня. Ему есть над чем поразмыслить. Вирджиния хочет, чтобы он отдал свое сердце, но не слишком ли поздно что-то менять?

«Глупости, мой мальчик!»

Голос в его голове возродил пустую надежду вновь увидеть тетушку и поговорить с ней. Что бы тогда он ей сказал?

Джеймс вновь взялся за письмо:

«Я говорю совсем о другой любви. Мы с Вергилием старались научить вас с братом и Томом любить и на этой основе строить свою жизнь. Любовь между мужчиной и женщиной, искренняя, безграничная, очень отличается от глубокого чувства к членам семьи. Такая любовь — подарок судьбы, озаряющий светом все вокруг, и не имеет значения, как долго влюбленные будут вместе. Я хочу, чтобы ты испытал такую любовь, Джеймс, чтобы душа моя была спокойна за тебя и я воссоединилась с моим дорогим и безгрешным Вергилием на небесах».

— Да ты меня шантажируешь, дорогая тетушка, — пробормотал Джеймс и нахмурился, увидев кружащего в небе ястреба точно над старым Королевским дубом — украшением имения Лафренов. — Я занимался любовью с самыми красивыми женщинами и ни в одну из них не был влюблен. Если бы какая-то из них была способна вызвать чувство, я бы сразу понял, что тут не обошлось без божественного провидения.

«Ты просто не там искал», — прозвучал в голове отчетливый ответ упрямой Вирджинии.

Сердце сжалось, стоило ему представить себя влюбленным, и он поспешил унять внезапные фантазии. Тетушка полагает, что ему посчастливится встретить идеальную женщину? Эта мысль заставила Джеймса презрительно усмехнуться. Если такая и была бы в этом мире, он скорее постарался бы заставить пасть ее, чем сам стал святым. Подобное поведение было ему больше по душе. Он никогда не позволит чувству поглотить его, тем более впустить кого-то в свою душу и разрешить распоряжаться его чувствами. Скептически покачав головой, Джеймс перевел взгляд на лист бумаги, решив скорее дочитать послание и проститься навеки с единственной женщиной, которую он по-настоящему любил.

«Что бы ни происходило в жизни, иди по ней смело и никогда не закрывай сердце для любви к близким. Постарайся побороть свою гордость и позволь себе нежность и искренность чувств к человеку, который будет рядом. Мне повезло влюбиться в вашего дядю с первого взгляда, и это не единственное чудо, которое посылает Бог нам, грешникам. Поверь, если бы я могла иметь сына, хотела бы видеть его таким, как ты, Джеймс. Избавься, наконец, от презрения и ненависти к себе, с которыми так давно борешься по причине мне неизвестной.

Надо заканчивать, а мне очень непросто себя заставить. Перо мое нуждается в заточке, да и я, откровенно говоря, устала от такой восхитительной, непредсказуемой и все же прекрасной, но столь утомительной жизни. Не надо скорбеть обо мне, мой любимый. Я вполне готова к новому приключению, которое ждет меня по ту сторону завесы. Если Господь позволит мне, грешнице, войти в рай, я буду счастлива вновь увидеть моего драгоценного Вергилия, который давно ждет меня.

Прощай, мой любимый, живи счастливо и по совести. Я молюсь, чтобы однажды тебя полюбила хорошая женщина, несмотря на всю твою убежденность, что ты этого не достоин.

Вирджиния».

Джеймс заморгал и, подняв голову, стал опять разглядывать ястреба, кружившего в воздухе, пропитанном пряными ароматами осени, будто призывавшего сбросить с плеч тяжесть прошлых обид и ошибок и присоединиться к нему.

Вскоре рядом с ним появилась вторая птица, они беззаботно парили в небе, будто самым прекрасным для них был этот совместный полет. Для этих тварей божьих, чье существование наполнено лишь заботами о добыче пропитания и выведении потомства, возможно, так и было. Однако он, Джеймс Уинтерли, предпочитает ходить по земле и испытывать множество чувств и эмоций. Необходимо скорее вернуться в дом и сообщить супруге брата, что он не в силах исполнить волю тетушки. Его смущало еще и то, что он не мог понять, как относиться к ее заданию. Как человеку, неспособному любить, последовать примеру трех остальных «мальчиков»? Джеймс покачал головой, окончательно убедившись, что ему суждено стать единственным, кто не оправдал надежды тетушки.

Может, он должен отказаться от наследства и вернуть Гидеону то небольшое состояние, которое тот передал ему как адвокат Вирджинии? Впрочем, у него уже были планы на эти деньги, нет, он примет то, что было милостиво предоставлено ему. Их очень оскорбил бы его поступок, позволь он себе бросить деньги им в лицо.

— Вы отшельник, мистер?

Джеймс вздрогнул от неожиданности и повернулся на голосок, напоминающий звон колокольчика. Сначала ему даже показалось, что с ним говорит ангел, а не ребенок. Не совсем опрятного вида девочка смотрела на него, просунув голову между ветками раскидистого дерева.

— А ты пиявка? — спросил он вместо ответа, наблюдая, как девочка, на вид ей было не больше двенадцати, извиваясь, пытается забраться выше. Может, стоит подойти ближе, чтобы успеть поймать ее, когда она неминуемо свалится с дерева?

— Конечно нет, разве я выгляжу так же отвратительно, как это скользкое существо?

— Только в подвешенном состоянии, бросая вызов всем законам гравитации.

— Вы очень странный. Я наблюдала за вами, пока мне не стало скучно, а потом решила забраться на вершину этого дерева.

— Значит, в том, что ты там, виноват я? Ты так собираешься объяснять своим несчастным родителям свой поступок?

— Нет, — уверенно ответил сообразительный ангелок, поразмышляв несколько секунд. — Они сразу поймут, что я лгу. — Девочка вскарабкалась еще выше.

Джеймс присмотрелся и только сейчас понял, насколько далеко она от земли.

— Ценное замечание, — спокойно ответил он и сделал несколько шагов к Королевскому дубу, будто просто решил укрыться под его кроной. На самом же деле им двигало беспокойство, было страшно представить, что может случиться с ребенком при малейшем неосторожном движении.

— Да, это серьезная проблема, — озабоченно вздохнула девочка.

В другой ситуации ее тон очень бы его рассмешил, но сейчас он смотрел вверх, затаив дыхание.

— Я знаю, как тебе надо поступить, — произнес Джеймс, стараясь не выдать волнение голосом. — Иногда бывает лучше промолчать, ведь ты сама и так знаешь то, что знаешь.

— Что? — переспросила маленькая искательница приключений. Похоже, она тоже посмотрела вниз и серьезно испугалась, поняв, как высоко забралась, но не желала дать понять, что от страха его не слушала.

— Ты уже выяснила, что сможешь забраться на это дерево. Может, достаточно? — Джеймс старался вести себя так, будто и не думал уговаривать ее спуститься скорее вниз, пока она случайно не сорвалась.

— Скучно знать то, что больше никому не известно.

— Да, пожалуй. — Джеймс пожал плечами. — Но ведь о твоих успехах знаю я.

— Не знаете, — возразила девочка. — Я ведь еще не добралась до самой вершины.

— Но до нее очень далеко. Ты и так забралась выше, чем кто-либо другой, кого я видел, разве этого не достаточно, по крайней мере на сегодня? С моей точки зрения, по-настоящему смелый и умный человек — тот, кто знает, когда надо остановиться.

Последнее высказывание заставило девочку задуматься, и Джеймс возблагодарил Бога, увидев, что ветки больше не раскачиваются — вторжение чужака на вершину дерева приостановлено.

— Вы правда считаете, что добраться сюда уже большое достижение?

— Разумеется, тебе позавидовала бы сама Жанна д’Арк.

— Ее же сожгли, — неуверенно произнесла девочка.

— Да, все верно. Я хотел сказать, что даже величайшая из женщин не добилась бы большего. Подобное не под силу ни одной моей знакомой.

— Ни одной? — По тону девочки было ясно, что она невысокого мнения о его подругах.

— Возможно, одна и смогла бы забраться так же высоко, но… она умерла год назад, да и была уже не в том возрасте, чтобы лазить по деревьям. Но в твоем возрасте она точно бы сидела на ветке рядом, — заверил он девочку.

— И вы полагаете, она бы сочла, что дальше подниматься не стоит? — задумчиво спросила та.

— Я в этом уверен. Она была самой отважной женщиной из всех, что я знал, но даже она сочла бы достигнутое вполне достаточным, чтобы доказать свою смелость и бесстрашие. А теперь я прошу тебя спуститься вниз, у меня уже затекла шея. Я говорю очень серьезно.

— Раз так, вы можете просто уйти, — произнесла девочка, надув губки.

Джеймс вздохнул, склоняясь к тому, что, похоже, ему придется поставить под угрозу две жизни и подняться на дерево, чтобы снять упрямицу. Если же девочка будет настаивать и решит забраться выше, он сможет не поймать ее при возможном падении, даже выбрав верное местоположение. Оценив еще раз ситуацию, Джеймс пришел к выводу, что некоторые ветки дерева слишком тонкие и не выдержат его веса. Остается лишь громко кричать и звать лесничего, надеясь, что он окажется мужчиной стройным и легким, а также достаточно ловким, чтобы справиться.

— А ведь меня ждет на ужин жаркое из ягненка и яблочный пирог, — произнес он, будто разговаривая с самим собой. Возможно, при упоминании еды девочка вспомнит, что не ела по крайней мере последний час; выложенный им козырь способен изменить планы отчаянной авантюристки.

— Было бы неплохо поужинать в вашем доме.

— Полагаю, если мы договоримся, я бы пригласил тебя в один из вечеров. Насколько мне известно, в доме всегда есть сливовый пирог, которым угощают внезапных гостей в любое время. Хотя не думаю, что он бы тебе понравился.

— Почему же?

— По-моему, только мальчики любят сливовый пирог.

— Я не хуже любого мальчика, и аппетит у меня лучше.

— Разве девочки не предпочитают взбитые сливки и бисквитные пирожные?

— Только не я.

Джеймс с восторгом наблюдал, как девочка медленно начинает спускаться, кажется сама не замечая, что делает. Он надеялся, что спуск дастся ей легко, она не сорвется, и старался вести себя спокойно, чтобы не отвлечь и не испугать своим волнением ребенка.

— А что ты не любишь? Я скажу об этом кухарке, — неожиданно для себя спросил Джеймс, будто не понимая, что ребенка лучше не отвлекать.

— Огурцы и рисовый пудинг.

— О, я тебя понимаю, худшего сочетания и не придумаешь.

— Балда, совсем необязательно есть их вместе.

Девочка скривилась и посмотрела на него с презрением, затем опустила глаза вниз и принялась нащупывать опору. Джеймс с замиранием сердца следил за каждым ее движением и с облегчением вздохнул, когда нога уверенно опустилась на сук.

— А как? — с интересом спросил он, глядя, как девочка нерешительно ступает на ветку, пробуя ее на прочность. К счастью, и на этот раз у нее все получилось, теперь она была еще ближе к земле, к огромной радости Джеймса.

— Самое отвратительное — рисовый пудинг. Он похож на лягушку, когда его жуешь, кажется, будто на тебя прыгнула отвратительная и холодная жаба.

— Отлично понимаю, что ты имеешь в виду, но, знаешь, его вполне можно съесть, если добавить ложку джема. Наверное, мне бы не удалось относительно спокойно пережить школьные годы, если бы брат не посоветовал добавлять к пудингу джем, иногда он еще придумывал болезнь, совершенно неизвестную и очень опасную.

— Жаль, что мои братья ничего не придумывают и нас заставляют есть холодный пудинг. — Девочка вздохнула и неожиданно проворно спрыгнула на две ветки вниз.

Джеймс прикинул, что до земли все же остается еще футов тридцать.

За спиной послышалась легкая поступь. Джеймс обернулся: поляну стремительным шагом пересекала стройная молодая женщина в сером платье с шалью на плечах. Сделав вид, что не замечает Джеймса, миссис Уэстхоуп устремилась к дереву. Обнаружив, что ее младшая сестра забралась так высоко, женщина побледнела. Она открыла рот, чтобы окликнуть девочку, но слова словно застряли у нее в горле.

— Эстер… — прошептала она еле слышно и застыла в оцепенении.

Джеймс понял, что спасение девочки в его руках: ошеломленная миссис Уэстхоуп сейчас была не в силах помочь ни сестре, ни ему. Однако сейчас не время было думать о себе или любоваться переливающимися на солнце золотыми волосами очаровательной женщины. Вздохнув, Джеймс строго посмотрел на неожиданную гостью и покачал головой. Он сделал все, чтобы держаться подальше от семьи Финч после того, как, повстречав у церкви старшую из сестер, некоторое время не мог думать ни о чем другом, как о прелестной молодой вдове. Кто мог подумать, что судьба столкнет его снова с этой семьей, да еще и в такой неловкой ситуации?

— Если тебе станет легче, скажу, что, став старше, брат больше не спасал меня, когда нам подавали рисовый пудинг! — воскликнул Джеймс слишком весело, учитывая его внутреннее состояние.

В следующую секунду он затаил дыхание, услышав треск под ногой девочки, когда та сползла на следующую ветку. И вновь ей удалось преодолеть препятствие без затруднений, и уже двое наблюдателей выдохнули. Было очевидно, что ребенок сам напуган собственной смелостью, чему, вероятно, способствовали лица стоящих внизу людей. Джеймс успокаивал себя тем, что девочка была, к счастью, уже довольно низко, и он смог бы при необходимости поймать ее.

— Почему?

Смех девочки вывел Джеймса из задумчивости и отвлек от размышлений о том, как давно он не встречал женщину, столь же безрассудную и храбрую, как Вирджиния. Несмотря на копну золотистых волос и большие голубые глаза, она напомнила ему Амели, дочь Хебе. Именно своим упорством и стойкостью, не позволяющей показать, что испугалась, она походила на ту малышку, которую он увез из Парижа по просьбе матери Хебе. В дни разгула революционного террора несчастная женщина потеряла мужа и сына, дочь ее пала жертвой предательства, но она сохранила достаточно мужества, чтобы расстаться с единственной внучкой. Теперь ответственность за ребенка и то, что у нее будет лучшая жизнь, чем у матери, лежала на Джеймсе, и это временами приводило его в ужас.

— Мы не всегда ладили, — признался он, хотя это было не совсем правдой. Они с Люком не любили ругаться и спорить, но, начав, не могли сдержаться.

— Мы с Джеком постоянно ссоримся, — с пониманием отозвалась девочка.

— Он твой единственный брат? — спросил Джеймс и покосился на предполагаемую сестру.

— О нет, у нас есть Нэн, но он еще совсем маленький, только учится ходить, потом я, потом Джек, он на два года старше. Софи пятнадцать; Джош учится в Оксфорде. Джоанна совсем взрослая, она выходит замуж в ноябре. А самая старшая Ровена, ей уже очень много лет; она жила со свекровью, а теперь вернулась домой. Только бы она с нами осталась, хоть она и старая, с ней весел ее, чем с Софи. Хорошо иметь хоть одну старшую сестру, которая не ругается.

Жаль, что сейчас Джеймс не мог увидеть, как отреагировала на эти слова старшая дочь мистера Финча.

— Твои родители, наверное, все время заняты, у вас такая огромная семья, — сказал Джеймс, стараясь выглядеть спокойно.

— Да, мама и папа все время что-то делают. У папы еще есть ученики и много работы, мама говорит, удивительно, что мы вообще его видим.

— Значит, ты дочь преподобного Финча?

— Почему все так это говорят, будто не верят, что такое возможно? — надулась девочка.

— Лично мне трудно представить, — усмехнулся Джеймс и вновь затаил дыхание, видя, как маленькая ножка тянется вниз, нащупывая опору.

За спиной послышался шум. Он обернулся и увидел спешащего на поляну мальчика. Задрав голову, оба вскрикнули. Просить их не шуметь было поздно.

— Святые угодники, Ровена, на этот раз она точно расшибется! — закричал мальчик.

Младшая сестра его подняла голову, ахнула, покачнулась на слишком тонкой ветке, та треснула под ее весом и надломилась. Надо отдать должное ловкости девочки, она попыталась ухватиться за другую, ближайшую. У Джеймса сердце подпрыгнуло от страха. Он был единственным, кто стоял достаточно близко, чтобы успеть поймать падающего ребенка. Следовало быстрее принимать решение. Он несколько раз поднял и опустил голову, пытаясь рассчитать место, где лучше встать, и начал шептать молитву, уповая на милость Господа.

Несмотря на то что девочка была маленькой и легкой, ветки под ней ломались одна за другой. Джеймсу стало жутко, стоило представить, сколько они оставят синяков и царапин, которые тоже причинят немало боли, если удастся избежать худшего.

— Остановись, — крикнул он рванувшему вперед мальчугану, — ты ей ничем не поможешь!

Джеймс надеялся, что старшая сестра проявит рассудительность и удержит брата. За спиной стало тихо, должно быть, она так и сделала. Джеймс занял, как предполагал, выгодную позицию, поднял голову и увидел летящего на него ребенка. Юбки ее раздувались, девочка махала руками, будто они могли превратиться в крылья и помочь ей.

Не отрывая взгляда от ребенка. Джеймс потоптался, сделав несколько шагов то в одну сторону, то в другую, стараясь занять наиболее удачное положение. Девочка обрушилась на него неожиданно сильно, но ему удалось удержать ее, вырвать из лап смерти, уже маячившей на поляне тенью. Перед глазами неожиданно возникла картина лежащего на земле бесстрашного ангелоподобного ребенка, Джеймс зажмурился на мгновение, чтобы прогнать видение, и отступил на шаг назад, чтобы устоять на ногах, но не смог. Озабоченный тем, как спасти девочку от гибели, он даже не подумал, как храбро она вела себя.

События нескольких секунд вновь пронеслись в его голове. Боль в ребрах и грохот сердца в груди подсказали, что он лежит, придавленный телом девочки к земле, покрытой жухлой листвой, и судорожно прижимает к себе ребенка. На мгновение Джеймсу показалось, что им обоим удалось отделаться ушибами и царапинами, затем он ощутил, как нога его скользнула по чему-то твердому, выпирающему над землей, — корню дерева, тянущемуся к девочке, словно он отказывался признавать ее спасение. Подхватив ребенка, Джеймс не смог удержать равновесие, впрочем, он думал тогда не о себе, потому и упал, довольно неловко, прямо туда, где земля была пронизана корнями, о которые он и ударился затылком. В голове раздался гулкий звон, и свет, взорвавшийся напоследок ослепительной вспышкой, померк в глазах.

Глава 4

— Милостивый Боже, Эс, что ты натворила? — закричал Джек.

Ровена отпустила его, и он рванул к темноволосому незнакомцу, все еще прижимавшему к себе ее младшую сестренку. Увидев, как тот упал на землю, ударившись затылком о корень дуба, девушка оцепенела. Звук удара был сильным, как выстрел. Или в лесу действительно кто-то стрелял?

Не имея возможности как следует поразмышлять над произошедшим, Ровена бросилась к мистеру Уинтерли, а это, без сомнения, был он.

— Спокойно, Джейкоб Финч, — распорядилась она, зная, что, услышав свое полное имя, брат успокоится, а она получит несколько секунд, чтобы прийти в себя и преодолеть сжавший легкие спазм.

Ровена опустилась на колени, обхватила сестру и потянула к себе.

— Можете отпустить ее, — прошептала она мужчине, не вполне понимая, в сознании ли он.

Младшая сестра хрипло застонала, и это опять повергло Ровену в ужас, заставив забыть обо всех остальных проблемах.

— Отпустите же ребенка! — воскликнула она так громко, как сама от себя не ожидала.

Мужчина застонал и разжал объятия, выпуская сжавшуюся от страха девочку. Она даже показалась Ровене меньше ростом и более хрупкой, чем была на самом деле. Освободившись от давящей ноши, он вздохнул полной грудью и опять застонал.

— Все хорошо, Эс, дыши глубже, — воскликнула Ровена.

— Что ты натворила, Эстер? — не унимался стоящий рядом Джек. От страха он не мог подобрать другие слова. — Как ты могла?

— Тихо, Джек, — остановила его Ровена. Она сама не понимала, как ей удается сохранять хотя бы видимое спокойствие. — Ты говоришь так, будто готов задушить сестру, а не помочь. Она жива, так что успокойся и скорее беги за подмогой. Надо отнести Эстер домой и позаботиться о мистере Уинтерли. Мы обязаны ему жизнью сестры, — добавила Ровена и многозначительно посмотрела на Джека, заметив, как он косится на мужчину с таким видом, будто тот — последний человек на свете, о котором следует беспокоиться.

— Наверное, я напугал ее своим криком, вот она и сорвалась, — произнес мальчик, понуро опустив голову.

— А прежде заставил опять залезть на дерево, к которому ей строго-настрого запрещено даже подходить. Ты не виноват. Давай поспеши, беги в Райн-Хаус, дорогой, а о том, кто и в чем виноват, мы поговорим позже. Скажи конюхам или слугам, чтобы подготовили носилки, а лучше удобную повозку. Ему нужен врач, а дом лорда Лафрена ближе всего.

— Даже если мама и папа дома, не думаю, что они смогут его перенести, нужны сильные мужчины.

— Нет, беги к сэру Гидеону и объясни, что произошло. Он знает, как поступить.

— Не вздумай сказать хоть слово леди Лафрен, парень, — тихим шепотом проговорил мистер Уинтерли.

— Ты слышал? Делай, как велит джентльмен, — сказала брату Ровена. — Ступай же скорее!

Помявшись немного, Джек бросился бежать со всех ног, и Ровена вздохнула с облегчением. Забота едва живого мужчины о Калли тронула ее сердце, но она поспешила сосредоточиться на том, что было главным сейчас. Если она действительно слышала выстрел неосмотрительного охотника, забредшего в этот уголок леса, то у нее есть повод для беспокойства за двух искателей приключений, чего вполне достаточно для одной слабой женщины.

Эстер понемногу приходила в себя и жадно глотала ртом воздух, краски стали возвращаться на ее бледное лицо. Ровена принялась растирать ей грудь и чуть наклонила вперед, чтобы сестре стало легче дышать. При этом она не сводила глаз с мужчины, хмурясь от беспомощности и невозможности облегчить его очевидную боль. Теперь, когда все было позади, в голову закралась мысль, что бы могло произойти, если бы на поляну не забрел этот скучающий джентльмен. Даже если он не ранен неосторожным выстрелом, звук при ударе головой о корень дерева был оглушающе сильным, а значит, травма его серьезна. Впрочем, откуда здесь столько крови, если выстрела все-таки не было? Ровена с трудом перевела дыхание.

Стараясь не выдать своего внимания, она бегло осмотрела мужчину, надеясь выявить очевидные повреждения. В некоторых местах его темно-синий костюм был испачкан, к тонкому сукну прилипли листья и кусочки коры, щегольские сапоги из тонкой кожи были покрыты пылью. Темные волнистые пряди мистера Уинтерли, подсвеченные лучами солнца, совсем как тогда, у церкви в прошлое воскресенье, блестели, словно покрытое лаком эбеновое дерево. Но сейчас волосы растрепались и с одной стороны слиплись от крови, которая сочилась из раны на затылке.

У Ровены тревожно сжалось сердце: мистер Уинтерли ранен, и довольно серьезно! Наклонившись, девушка попыталась определить, что стало причиной кровотечения, и пришла к выводу, что дело не в огнестрельном ранении. К несчастью, о пулевых ранениях Ровена знала немало…

У мистера Уинтерли, вероятнее всего, был сильный ушиб и рассечена кожа на затылке. Мужчина не стонал, но, кажется, находился в сознании, что, по ее мнению, было невозможно при смертельно опасной травме. Впрочем, может, он не хотел пугать еще больше несчастную девочку. Все к лучшему, сейчас Ровене не хотелось бы слушать его и, краснея от смущения, признать, что спасение сестры заставило незнакомца забыть о себе. Несмотря на внешний лоск, он оказался порядочным человеком, хотя, видя его каждое воскресенье с того дня, как он поселился в Райн-Хаус, она убеждала себя в обратном.

Лежать на корнях дерева было неудобно, но Ровена побоялась перетащить Уинтерли в другое место, опасаясь причинить больше вреда, чем пользы. Один из военных хирургов однажды сказал ей, что усилия, предпринятые с целью помочь раненому, порой опаснее вражеских пуль. Она подумала о том, что стоит снять платок и положить мужчине под голову, но отказалась и от этой идеи.

Жизни мистера Уинтерли ничто не угрожало, но он, вероятно, получил сотрясение мозга, а, потому лучше дождаться доктора. Обследовав Эстер, Ровена пришла к выводу, что та могла сломать одно или два ребра, падая на Уинтерли со скоростью пушечного ядра. Размышления увлекли ее в прошлое, где на поле боя взрывались снаряды, свистели пули и гибли воины, а жены ждали их возвращения в немом оцепенении, рискуя в любую минуту стать вдовами.

Ровена повела плечами и вздохнула. Не стоит думать о трагическом конце, который ждет ее и всех женщин, потерявших мужей и любимых на войне. Она постаралась прогнать навязчивые мысли об ужасных событиях прошлого и сосредоточиться на не менее тревожных моментах настоящего.

— Она в порядке? — с трудом произнося слова, спросил мужчина.

Ровена перевела взгляд на Эстер — та беззвучно плакала. Что-то подсказывало ей, что слезы эти вызваны не только ушибами, но и раскаянием в совершенном проступке, а может, и страхом наказания. От сочувствия к сестренке и доброму джентльмену, пришедшему ей на выручку, Ровена сама готова была разрыдаться. Все, что ей оставалось, — не выпускать девочку из объятий и утирать слезы платком, который был уже хоть выжимай.

Поцеловав Эстер в щеку, Ровена наконец ответила:

— Не сомневаюсь, с ней все будет хорошо, если она прислушается к словам взрослых и перестанет изо дня в день забираться на деревья. Правда, милая? — Она прижала к себе девочку, и та слабо улыбнулась.

— Перестанет, — пролепетала она и вздохнула.

Младшая сестра была своенравным сорванцом, но Ровена любила ее так сильно, что почти физически ощущала сейчас ее боль.

— Приятно слышать, — произнес Уинтерли и побледнел еще больше, а потом и вовсе потерял сознание.

— Ро, он умер? — неожиданно громко спросила Эстер.

— Нет, милая, этот джентльмен сильно ударился головой и теперь, вероятно, потерял сознание.

— Выглядит так, будто умер, — добавила сестра уже шепотом.

— Нет, не волнуйся. Через пару дней он будет совершенно здоров. Ох, надеюсь, Джек уже добрался до Райн-Хаус. Ты ведь знаешь, он может бежать быстрее ветра, если захочет. Доктор Харбери скоро будет здесь и сделает все необходимое, а также велит несколько дней не вставать с постели. Тебя, скорее всего, мама заставит поступить так же, чтобы точно избежать нежелательных последствий. И не смотри на меня так, — добавила Ровена, перехватив возмущенный взгляд сестры.

Похоже, Эстер окончательно пришла в себя.

— Ты же знаешь, как я не люблю сидеть дома, когда на улице так хорошо и светит солнце.

— Что ж, будем надеяться на дождь, — пожала плечами Ровена и посмотрела на ясное небо.

Мысли о дожде напомнили о скорой зиме. По спине пробежала дрожь, стоило Ровене подумать о темных вечерах и бесконечных ночах, которые ей предстоит провести в одиночестве.

— Дождь еще хуже.

— Да, склизкая грязь под ногами и перепачканные чулки.

— Ох, не вспоминай! — воскликнула Эстер, скривилась с отвращением и прижалась к старшей сестре, отвлекая внимание на себя от неизвестного мистера.

Ах, если бы не он, Ровена могла бы сейчас отнести Эстер домой и послать за доктором. Ей не пришлось бы ждать, пока кто-то займется Уинтерли, а они смогут вернуться в дом викария в Кинге-Райн. Там Ровена с удовольствием передала бы заботу о ребенке отцу и матери и постаралась привести в порядок свои мысли. Она не имеет права быть настолько эгоистичной, чтобы думать об этом рядом с лежащим без сознания человеком. Если бы он не оказался у дерева, Эстер, возможно, была бы мертва и лежала сейчас на земле вместо него. Просто чудо, что все закончилось именно так. Уинтерли пострадал из-за собственного благородства, а она готова послать его к черту. Так поступают лишь неблагодарные женщины, она должна покаяться и исправиться. К счастью, ее отец не имел склонности осыпать проклятиями прихожан и членов семьи за грехи и не требовал постоянного покаяния.

Уинтерли напомнил ей мужа, лежавшего так же неподвижно после битвы при Вимейру. Несмотря на загар, он был бледен, словно кожа отталкивала все неестественное и скрывавшее суть.

Мужчина по-прежнему лежал неподвижно, лишь мышцы лица напряглись, когда он сжал зубы. Похоже, ему очень больно, но он не хочет пугать стонами ее маленькую сестру. Ей придется сидеть здесь, обняв напуганную Эстер, пока не подоспеет врач. Ровена подспудно знала, что не сможет еще раз посмотреть ему в глаза, в которых видела мольбу о помощи, хотя признаться себе в этом не посмела бы.

После событий сегодняшнего дня у мистера Уинтерли сложится о ней невысокое мнение. Она стояла, будто окаменевшая, а он делал все, чтобы спасти ребенка, о существовании которого ничего не знал до этого дня. Ровена поежилась от чувства собственной бесполезности и покосилась на Эстер. Хочется верить, девочке не передалось ее беспокойство. Вид раненого мужчины прямо перед глазами напоминал о войне и пережитом ужасе. Освободив руку, Ровена осторожно положила ладонь на лоб Уинтерли, словно хотела таким образом извиниться за бездействие. Тепло его кожи подействовало на нее неожиданно успокаивающе. Осмелев, она решилась внимательно осмотреть голову и убедилась, что кровь, к счастью, не течет из ушей. По непонятной причине Ровена сочла это благоприятным знаком. Жаль, что она не может понять его состояние лучше, ведь ей неизвестно, какие реакции должны быть у человека после подобной травмы.

Прошли годы, теперь Нейт остался в ее памяти молодым офицером, почти юношей, а не зрелым мужчиной. При этом он был храбрым воином, а не холеным джентльменом. Но странным образом беспокойство за Уинтерли и интерес к нему вытесняли мысли о муже. Ровена перевела дыхание. Сейчас она не должна поддаваться чувствам, а сохранять здравомыслие и способность действовать, которые могут понадобиться ей в любой момент, ведь под этими шелковистыми прядями может скрываться смертельная рана. Ровена вспомнила треск, который раздался при падении, казалось, от такого удара голова может расколоться пополам. Жаль, что на Уинтерли не было касторовой шляпы, без которой лорд Лафрен не выходил на улицу, — головной убор мог бы смягчить удар.

Кончиками пальцев Ровена стала перебирать пряди волос и сразу почувствовала, как Уинтерли напрягся. Вероятно, он боялся, что прикосновения причинят боль. Она отдернула руку. Столь внезапное желание прикоснуться к мужчине весьма странно и неуместно, учитывая обстоятельства. К ее удивлению, губы раненого растянулись в слабой улыбке. Даже в таком плачевном положении он хотел казаться не жалким, а прежним модником с Бонд-стрит. Если так, то его состояние не должно внушать опасений. Уинтерли шевельнул пальцами, будто стремился поднять руку и коснуться руки Ровены. Она накрыла его ладонь своей, он слабо сжал ее пальцы, и это показалось вполне естественным, ведь того хотели оба.

Сознание стрелой пронзило напоминание о данном себе слове никогда больше не выходить замуж и не искать внимания мужчин. Ровена поклялась себе в этом, стоя у тела мужа, в день, когда он умер. Однако она не могла найти в себе силы убрать ладонь. Ровена ощущала нечто большее, чем просто тепло человеческого тела, — нечто необъяснимое тонкой струйкой перетекало в ее тело и заставляло сердце трепетать. Она впервые отчетливо осознала, что прикоснулась к мистеру Уинтерли — загадочному и неприступному аристократу с безупречными манерами и внешностью византийского принца. Между ними была пропасть, но сейчас, держа его за руку, она забывала об этом. Ровена сидела, словно зачарованная, прислушиваясь к разливавшемуся внутри теплу, удивленная тем, что может после испытанного шока ощущать нечто подобное.

Размышления Ровены прервал резкий, словно предупреждающий об опасности крик птицы. Эстер зашевелилась, пытаясь освободиться из ее объятий. Ровена очнулась и сразу вспомнила, где они и что произошло. Сейчас она не могла отпустить сестру, как и оставить лежащего на земле мужчину. Было бы неправильно бросить его, как раненого воина на поле боя.

— Осторожнее, милая, ты можешь сделать больно себе и мистеру Уинтерли, если будешь вертеться. Не хочу, чтобы ты причинила себе еще больше вреда, пока тебя не осмотрит доктор Харбери и скажет, что твоя последняя попытка убиться насмерть не закончилась серьезной травмой.

— Я не хотела сделать ему ничего плохого, Ро, — прошептала Эстер, сдерживая слезы, которые снова показались на ее глазах.

— О, милая моя, я знаю, и он тоже это поймет, когда придет в себя.

Воспользовавшись возможностью переключить внимание на сестру, она высвободила руку из пальцев Уинтерли и погладила белокурые локоны Эстер. Та подняла на нее заплаканные глаза.

— Все очень тебя любят, милая, ты ведь это знаешь, правда?

Сестра захлопала голубыми глазами и посмотрела на нее с сомнением:

— Не думаю, что сейчас многие бы с тобой согласились.

— Этот джентльмен спас тебе жизнь, потому что ты ему понравилась.

— Это хорошо, правда?

Ровена заметила, как губы мистера Уинтерли слегка шевельнулись, словно наивное высказывание девочки его развеселило. Даже в таком положении он, кажется, считал сестру достаточно милой для всех потраченных на ее спасение усилий.

— Да, очень хорошо, дорогая, — кивнула Ровена и позволила себе еще раз посмотреть на Уинтерли, задержав взгляд на красивых волосах и отменного качества костюме. Она пришла к выводу, что людям с такой привлекательной внешностью надо запретить носить столь искусно сшитые вещи. Правда, сейчас он не выглядел блестящим денди, отчего Ровене по непонятной причине стало грустно.

— Кто-то идет, — прошептала Эстер.

— Возблагодарим небеса за это, да, моя милая? — улыбнулась Ровена и, сделав усилие, повернулась. От долгого сидения в одной позе спина затекла, а она даже этого не заметила. Пожалуй, нет причин так нервничать. Лежащий рядом мужчина не позволит смерти забрать его так легко, как Нейта, ушедшего из жизни всего через несколько минут после того, как она нашла его, окровавленного, на поле боя.

— Я обязательно возблагодарю, — произнесла Эстер так уверенно, что сестра не могла ей не поверить.

— Мы сделаем это вместе, — заверила она девочку.

Мужчина зашевелил губами, будто собирался что-то сказать.

— Почему они идут через кусты, Ровена? Ведь Джек должен был объяснить, где нас искать. Почему они не спешат?

Ровена посмотрела на часы-медальоны, подаренные матерью Нейта на свадьбу, будто та уже тогда знала, что им предстоит отсчитывать часы их совместной жизни. Удивительно, но еще не прошло и получаса. Сердце забилось сильнее и затрепетало. Помощь подоспела слишком рано, даже учитывая, что Джек действительно бегает очень быстро. По расчетам Ровены, их должны были найти не раньше чем через час.

— Возможно, это кто-то из твоих друзей, сбежавших от скучного урока. Он не хочет, чтобы его нашли, и прячется здесь, в дальнем углу парка, — беззаботно, как ей казалось, произнесла Ровена и вгляделась в плотный ряд вечнозеленых кустарников, посаженных лордом Лафреном на границе парка и леса, чтобы дикие растения не проникли в его дивный сад.

Внезапно замолкли птицы, даже воздух будто сгустился; в наступившей тишине стало отчетливо слышно, как царапает когтями ствол дерева белка, поднимаясь все выше, чтобы укрыться от опасности. Природа замерла, даже ветка не шелохнулась под зверьком, будто мир насторожился, готовый наблюдать за тем, что будет.

— Я боюсь, Ро, — прошептала Эстер.

— Этот джентльмен сейчас не в том состоянии, чтобы причинить кому-то вред, кроме того, он спас тебя от большой беды, об этом мне даже страшно думать, — словно не понимая, о чем говорит сестра, ответила Ровена.

Опасливо покосившись на плотный ряд кустарников, Ровена попыталась представить, успеет ли подхватить на руки сестру и убежать. Нет, она не сможет оставить здесь Уинтерли, даже если придется спасать себя и Эстер. Она обязана ему жизнью сестры и не должна бросать, даже если им грозит опасность. Как они с Эстер смогут вернуться одни? Что скажут людям? Что оставили несчастного на растерзание злодеям? Ровена никогда не была неблагодарной, кроме того, за эти несколько минут она ощутила странную привязанность к мужчине.

Ровена пребывала в смятении. Возможно, ей все же стоит отпустить Эстер, убедить ее вернуться домой? Нет, по дороге с ней опять может что-то случиться. Да и сестра, скорее всего, откажется уходить.

Эстер напряглась, будто действительно ожидала услышать выстрел. Ровене стало не по себе от мысли, что Уинтерли могут убить. Он же брат лорда Фарензе, а это значит, что любой, кто осмелится покуситься на его жизнь, должен понимать, что его ждет неминуемая расплата. Не слишком ли высокая цена за удовольствие ограбить потерявшего бдительность аристократа?

На дереве шевельнулся лист, и Ровена поежилась, представив, что где-то неподалеку притаился стрелок. Она почувствовала себя фазаном на мушке у охотника и крепче обняла сестру. Безопасность двух людей зависела теперь от нее. Лицо Уинтерли было по-прежнему бледным и непроницаемым. Сложно было предположить, в сознании ли он, а если в сознании — знает ли он, что кто-то следит за ними.

— Эстер, ты видишь там полянку, покрытую мхом и дубовыми листьями?

— Конечно, у меня же все в порядке со зрением.

— Тогда иди и принеси несколько кусков мха, мы соорудим подушку для мистера Уинтерли.

Ровена надеялась, что любой, кто это услышал, не счел ее безрассудной, ведь на самом деле она очень разумная женщина.

— Но ты же сказала, что его нельзя трогать… — растерянно захлопала глазами девочка, но замолчала, увидев строгий взгляд сестры.

Ровена надеялась, что таким образом сможет увести сестру с возможной линии огня.

— Да, да, — закивала Эстер. — Джек наверняка скоро вернется с сэром Гидеоном, а ведь лежать на твердом корне не очень удобно… — Сообразительная девочка ее поняла.

Ровена сделала вид, что хлопочет над раненым, и принялась приговаривать, как старая нянюшка над приболевшим ребенком. Затем она начала нервно складывать шаль, которой хотела обернуть подушку из мха.

— Жаль, что пятна крови не отстираются, — ворчливо пробормотала Ровена, — ведь у меня нет дюжины шалей!

— Вот. — Эстер положила на землю охапку мха и листьев. — Мы устроим его не хуже Спящей красавицы.

Ровена выбрала самые сухие кусочки и завернула их в шаль, соорудив подушку. Осмотрев еще раз голову Уинтерли, она встала на колени с другой стороны, закрывая раненого от возможного выстрела.

— Я постараюсь аккуратно поднять голову, а ты подложи подушку, — сказала она Эстер.

— Конечно, сестрица!

Кажется, Ровене удалось не причинить Уинтерли боль, поскольку выражение лица его не изменилось.

— В правом кармане, — неожиданно для обеих сестер пробормотал он.

Ровена склонилась так близко, что ощутила его дыхание. Внезапная дрожь заставила ее напрячься, чтобы не позволить выдать волнение, возникшее от близости к столь привлекательному представителю мужского рода.

— Отошлите скорее отсюда сестру, — добавил Уинтерли так тихо, что Ровене пришлось склониться еще ближе.

Она, словно ангел-хранитель, была ближе всех к человеку, смотревшему на нее с мольбой.

Уинтерли резко выдохнул, должно быть, от резкой боли, когда Ровена приподняла его голову чуть выше. При этом она смотрела на него во все глаза, словно зачарованная. От него исходил свежий аромат леса, лимона и пряностей. От Нейта никогда не пахло так приятно, что и неудивительно — молодой офицер не мог позволить себе дорогой французский одеколон.

Опомнившись, Ровена одернула себя: как она смеет сравнивать человека, сражавшегося за свою страну, с этим бездельником? И сразу отругала себя за греховное осуждение, видя, как мистер Уинтерли морщится от боли.

Глава 5

Джеймс мечтал, чтобы стих наконец звон в голове и тьма перед глазами рассеялась. От неприятных мыслей его немного отвлекло нарастающее удивление тем, что дочь священника знает столько слов, которые недопустимо произносить в церкви. Он слышал высказанные ее сестрой-сорванцом догадки, что он умер, и решил, что лучше поговорить с женщиной позже, без свидетелей.

В него стреляли. Джеймс был уверен, что этот человек где-то неподалеку. Если бы не спрыгнувшая на него девочка, помешавшая точному попаданию, он был бы мертв. Его спасло, что он не стоял на месте, стараясь оказаться там, где будет удобнее поймать ребенка, и не дал возможности хорошо прицелиться, как и сделать второй выстрел.

Как, черт возьми, его смогли выследить? Он считал вполне безопасным не менять имя и оставаться самим собой. В обществе не воспринимали всерьез праздного повесу. Для него большим облегчением стала возможность опять надеть маску беззаботного человека, идущего по жизни ни о чем не тревожась. Понимание того, как близок он был к тому, чтобы предстать перед Богом, позволило получить еще больше удовольствия от репутации мужчины эпатажного и праздного. Она была приобретена в совсем молодом возрасте, когда он был неуверенным в себе юношей, находящимся в разладе с собой и окружающим миром. Сейчас, пятнадцать лет спустя, фактически потеряв брата, он с жалостью относился к себе прежнему. И в этом был смысл, ведь именно тот юноша поставил планку жизненных достижений для себя так низко.

Впрочем, не время смаковать и переоценивать ошибки прошлого, когда убийца подобрался так близко. Джеймс лежал, стараясь не шевелиться, и вдыхал восхитительный аромат тела и волос Ровены, размышляя, как выйти из этой ситуации так, чтобы ни одна из сестер Финч не пострадала. Сохранить самообладание было непросто, когда тонкие пальцы потянулись к торчащему из кармана листку бумаги. Он едва сдержался, чтобы не закричать на нее, запрещая прикасаться к письму Вирджинии. На мгновение Уинтерли показалось, что эта миловидная женщина в сером подослана его врагами.

Приоткрыв глаза и посмотрев на молодую вдову, Джеймс успокоился. Лицо миссис Уэстхоуп внушало доверие. С чего он вообще взял, что она может быть шпионкой? Вероятно, он действительно крепко приложился головой. Джеймс больше не сомневался в миссис Уэстхоуп, однако в нем разрасталось негодование на самого себя. Поселившись в этой глуши, он потерял бдительность. Райн-Хилл будто околдовал его, заставил думать, что недоброжелатели, потеряв его из виду, забыли о старых долгах. Ему, конечно, не стоило оставаться здесь так долго. Неразумно было допустить, что с его прошлым образом жизни можно так просто расстаться, забыть обо всем и жить в этом мирном уголке Англии в тишине и покое.

— Он у меня, — произнесла одними губами миссис Уэстхоуп, вытаскивая миниатюрный пистолет из его кармана с ловкостью, которой позавидовали бы лучшие карманники в мире.

— Забирайте сестру и бегите, — распорядился Уинтерли так же тихо.

— Ни за что! — При каждом звуке его обдавало жаром ее дыхания.

— В меня целился не деревенский парень, позарившийся на сапоги.

— Кто же тогда?

— Это вас не касается, — ответил Джеймс после короткой паузы, когда Ровена склонилась к нему так близко, что почти коснулась грудью.

Каждое незначительное движение тела отдавалось болью в голове, и все же единственным желанием сейчас было коснуться ее щеки и разглядеть в прекрасных голубых глазах хотя бы проблеск симпатии. Ах, если бы она склонилась ближе, а он мог коснуться ее манящих губ. Неужели удар об этот чертов корень выбил из него все мозги? До сего времени Джеймс считал себя достаточно разумным человеком, чтобы в подобной ситуации думать о плотских желаниях, но на этот раз он был не в силах противиться влечению. И все же сестрам следует уйти. Необходимо убедить Ровену оставить его, прежде чем ее настигнет пуля или она поймет по его состоянию, что произошло.

— Уходите немедленно, — проговорил Джеймс так громко, как только мог.

— И стать мишенью для того, кто прячется за деревьями? Кажется, вы сильно ударились.

— Ро, он пришел в себя?

Джеймс отчетливо услышал в вопросе девочки страх. Ровена быстро заморгала, обеспокоенная состоянием сестры не меньше, чем возможной повторной попыткой стрелка.

— Как она? — пробормотал Джеймс и замолчал, обессилев.

— Вам лучше не говорить, сэр, и не двигаться, — остановила его взглядом Ровена.

— Она в порядке? — Джеймс схватил ртом воздух, борясь с заволакивающим разум туманом. Чуть повернув голову, он постарался оглядеть поляну и оценить обстановку.

— В порядке. Вы спасли мою сестру.

Прядь волос коснулась его щеки, опять разбудив фантазию.

— Она… — прошептал Джеймс и сдался, поняв, что произнести фразу целиком ему не под силу.

Хочется верить, что его преследователь слышал звук удара, который вполне мог быть смертельным, и видел, как он упал, что убедит его оставить вторую попытку напасть.

— Полагаю, джентльмен хочет спросить, не пострадала ли ты после своего очередного приключения, Эс, — обратилась к сестре миссис Уэстхоуп. — Встань так, чтобы он мог тебя видеть, дорогая, покажи, что ты цела, что весьма странно, учитывая, что ты натворила.

Джеймс был рад, что для непоседы все закончилось благополучно. Возможно, произошедшее остановит ее в следующий раз, когда она захочет проверить на прочность ветки дерева. Он посмотрел на чумазое испуганное личико и с трудом удержался от ухмылки.

— Хорошо, — произнес он.

— Надеюсь, вы пострадали только от удара, — произнесла Ровена и поджала губы.

Джеймс решил, что она слишком остро реагирует на проблему, если только ее не тревожит что-то иное.

— Никогда себя не прощу! — в сердцах воскликнула Эстер и принялась утирать слезы носовым платком сестры.

Джеймс перевел взгляд на старшую сестру и вновь залюбовался упавшей на сторону золотистой волной волос. Блестящие и густые, они были настоящим украшением и будили в нем смелые фантазии. Отметив, что удар головой совсем не изменил его, Джеймс попытался мысленно обратиться к преследовавшему его врагу. Чутье подсказывало, что он разозлен и нетерпелив, однако сейчас нельзя встать и попытаться спрятаться в укрытии, не согласовав действия с остальными вынужденными участниками.

Джеймс попытался поднять голову.

— Нет, сэр, вам лучше не двигаться, пока не придет врач. Я не прощу себе, если вам станет хуже из-за того, что я не смогла удержать вас на месте, — произнесла прекрасная Ровена и посмотрела на него с мольбой и твердостью, заставившей подчиниться.

— Тогда забирайте сестру и пойдемте, — повторил Джеймс.

Однако что-то в выражении ее лица подсказывало, что эта женщина чертовски упряма и не согласится следовать за ним, пока не убедится, что он способен на это. Джеймс осторожно пошевелил руками и ногами: тело словно задеревенело, однако почти все рефлексы в порядке, лишь голова болела нещадно.

— Немедленно, — спешно добавил Джеймс, словно боялся, что может в любую минуту потерять сознание, и неловко поднялся.

Земля пошатнулась, как палуба корабля во время шторма. В глазах потемнело. Джеймс уперся руками в колени, дожидаясь, когда прекратится круговерть в голове. Через минуту ему стало лучше.

У Джеймса Уинтерли был большой опыт агентурной работы, ему не раз приходилось уходить от погони в темных переулках, отбиваться от подосланных головорезов, выбираться из самых безнадежных ситуаций. И сейчас он не был намерен сдаваться. Джеймс приложил всю силу воли, чтобы сделать несколько шагов, побуждая сопротивляющуюся Ровену и ее сестру следовать за ним. В этом случае, по крайней мере, у него была бы надежда, что стрелок попадет не в одну из дочерей Финча, а в него. Джеймс мысленно вознес молитву Богу с просьбой сохранить детей человека, посвятившего свою жизнь служению Ему, и не посылать им смерть только потому, что ее заслужил он, злосчастный Джеймс Уинтерли.

Борясь с болью в груди, тяжело дыша и стараясь не шевелить головой, он переступал ногами, каждую секунду ожидая выстрела. К счастью, полученные ранения так и остались единственными на его теле, когда они добрались до противоположного края поляны и опустились под кроной могучего дуба. Джеймс внимательно оглядел спутниц, чтобы убедиться, что те не пострадали. Хотелось верить, что убийца оставил идею довести дело до конца и ушел. И все же расслабляться не стоит, хотя больше всего ему хотелось откинуть голову и забыть на какое-то время об изнуряющей боли.

— Вы в порядке? — спросил он, дыша так, будто пробежал милю, а не прошел пятьдесят ярдов.

— Да. У вас есть враги, которые столь сильно вас ненавидят? — спросила Ровена, удивляясь собственному желанию это знать и нетерпению, которое никогда не входило в число ее недостатков.

— Выходит, так, — неохотно признался Джеймс.

Эстер осторожно погладила его по плечу, словно желая утешить.

Он не выдержал и рассмеялся. Девочка поразила его сообразительностью, ей словно удалось прочитать его мысли. Красивые темные брови Ровены изогнулись.

— Мои враги ненавидят меня почти так же сильно, как друзья, — усмехнулся Джеймс. Внезапный порыв нежности со стороны девочки едва не заставил его прослезиться, что было бы уж совсем неуместно.

— Вы смотрите в ту сторону, а я буду охранять вас со спины, — решительно заявила Ровена и сжала его маленький пистолет.

— Она научилась стрелять еще до того, как уехала с Нейтом в Португалию, — объяснила Эстер и пожала плечами, уверенная, что навыки сестры защитят их от смерти.

— С Нейтом? — медленно переспросил Джеймс.

— Ее мужем. Он был солдатом, — сказала она так, будто это должно быть всем известно.

Джеймс подумал о том, как война изменила целое поколение или даже два, сделав смерть, способную в секунду разрушить мечты молодой женщины, обыденностью. Он осторожно посмотрел на Ровену, заметив, как взгляд ее стал отстраненным, будто погруженным в себя. Это тронуло его гораздо больше, чем могли бы слезы. Удивительно, что эта женщина с прекрасными голубыми глазами сохраняет стойкость и желание жить, несмотря на страшную личную трагедию. Способен ли он на такой поступок?

— Сочувствую вашей потере, — произнес Джеймс.

— Мне тоже жаль, что так произошло, — ответила Ровена глухим, каким-то чужим голосом.

Им было нечего больше сказать друг другу, поэтому они сидели молча в напряженной тишине. Эстер не сводила с него глаз и походила на заботливую мать-наседку. Получается, сестры Финч спасли ему жизнь, как он чуть ранее уберег одну из них от переломов и шишек. Как это ни странно, но, если бы не возмутительный поступок непослушной Эстер, он, Джеймс Уинтерли, был бы сейчас мертв. И не слышал веселые трели малиновки, притаившейся в зарослях орешника. Джеймс вновь возблагодарил Бога за возможность и дальше любоваться красотой мира. Если бы он так и остался сидеть один на скамейке, стрелок никогда бы не промазал. Ему повезло, что убийца медлил, не ожидая, что ситуация может измениться не в его пользу. Даже для самого Джеймса стало неожиданностью, что он переместился ближе к дереву и завел разговор с Эстер, а потом и вовсе думал лишь о том, как ей помочь.

Его убийство могло бы стать идеальным преступлением; в панике и тревоге за сестру ни Ровена, ни Джек не стали бы пытаться выследить стрелявшего. Убийца ушел бы, прежде чем подоспела подмога. Да, он не хотел бы оказаться на месте своего преследователя, впрочем, и на своем ему было не вполне комфортно. Джеймс принялся перебирать имена всех своих врагов и вспоминать, когда у него появилось это чувство. Может, когда, благодаря Памеле, он узнал, что такое настоящий позор и сжигающий душу стыд? Или когда Люк задал ему вопрос, на который невозможно было ответить, и он стоял, боясь поднять на брата глаза? Это был для Джеймса удар невероятной силы, он не раз пожалел о том, что сделал, хотя, разумеется, было поздно что-либо исправить.

— Уверена, нам скоро придут на помощь, — произнесла Ровена удивительно спокойным голосом. — Мне кажется, я даже слышу стук копыт.

— Это точно не я, у меня от лежания нога затекла, — решился пошутить Джеймс.

— Жаль, что это не единственное, о чем нам следует беспокоиться, — вздохнула Ровена и добавила шепотом: — Кто он? — Так, чтобы не слышала Эстер.

— Не знаю, — признался Джеймс, стараясь не качать головой: каждое движение отдавалось резкой болью.

— У вас столько врагов, что вы не представляете, кто может ненавидеть вас настолько сильно?

— Нет. — Если бы она представляла, насколько он опасен, старалась бы в будущем держаться подальше. Впрочем, есть ли у него будущее в Райн-Хилл?

— Тогда мне вас жаль, — заключила Ровена ледяным тоном.

— В данный момент мне самому себя невыносимо жаль, — нервно усмехнулся Джеймс.

— Кто же вы на самом деле? — задала она давно мучивший ее вопрос, хотя подобное любопытство было неуместно.

— Сама смерть, — торжественно произнес он в ответ, и слова прозвучали неожиданно громко и устрашающе во внезапно наступившей тишине.

— Джеймс! Что с тобой, черт возьми, случилось? — донесся до них голос Люка, скакавшего к ним на лошади во весь опор.

— Люк, — представил его Джеймс, — мой брат. Он будет рад, что вы обе не пострадали.

Глава 6

Благодаря появившемуся джентльмену с аристократическим профилем Ровена узнала имя мистера Уинтерли. Он спрыгнул с лошади и оглядел их так, будто они были невинными жертвами его несносного брата.

— Что с ним на этот раз случилось? — спросил лорд Фарензе таким тоном, что Ровена поспешила встать.

Ровена была уверена, что презирает Уинтерли за его красоту, происхождение, богатство и модную одежду, но ровно до той поры, как увидела лежащим под деревом — тогда он стал казаться ей вполне земным человеком. Недовольный тон и возмущенный взгляд прибывшего лорда пробудили желание защитить раненого, к тому же она с удивлением осознала, что пострадавший Уинтерли вызывал в ней больше симпатии, чем здоровый.

— Ваш брат спас жизнь моей сестре. Ему также удалось увернуться от выстрела, он упал и ударился головой так сильно, что я боялась, не потерял ли он память, — на одном дыхании выпалила Ровена.

Короткий диалог заставил Джеймса быстро выплыть из забытья и открыть глаза. От Ровены не укрылось, как сразу напряглось его лицо, правда, лишь на несколько мгновений. Затем он сжался, словно посреди осени повеяло морозным холодом, и внутренне напрягся, будто сердце его сжала боль. Реакция показалась Ровене странной. Что бы высокомерный лорд ни думал о своем брате, даже Уинтерли имеет право на сочувствие.

— Слишком много, даже для моего неугомонного брата, — произнес виконт с полуулыбкой, и взгляд его потеплел. Похоже, под маской презрения он желал скрыть доброе отношение к Уинтерли.

— Оставим это, — вмешалась Ровена, — сейчас ему нужен врач.

— Предоставьте заботу о нем мне, мисс… — Он прервался, ожидая услышать от нее имя, а затем отпустить.

Он не знал Ровену и не предполагал, как возмущает ее подобное поведение. Она едва сдержалась, чтобы не сказать, что церемонии сейчас ни к чему, ведь близкий ему человек страдает, может быть, даже находится при смерти. Взгляд его светлости задержался на брате, видимо, таким образом он желал дать понять, что не ждет от нее объяснений и подробностей. И все же Ровене хотелось верить, что под нарочитой холодностью в его сердце кроется любовь к несчастному Уинтерли.

— Миссис Уэстхоуп. — Ровена вскинула голову. Эстер извивалась под ее рукой, и она прижала сестру к себе. Нет, дети Финчей никогда не будут так далеки друг от друга, как эти два надменных аристократа. — Это моя сестра, Эстер Финч.

— Миссис Уэстхоуп, мисс Эстер, — повторил мужчина и улыбнулся девочке, чем немного изменил ее мнение о себе к лучшему.

— Сэр, — произнесла Эстер и присела в реверансе с таким достоинством, что Ровена не могла не отметить манеры сестры.

Как у нее получилось из непослушного сорванца в одну секунду превратиться в сдержанную молодую леди? Эстер уже не маленькая девочка, но и не девушка; возможно, она цепляется за детство, боясь сложностей взросления?

— Простите, мисс. — Виконт слегка поклонился, что еще раз подтолкнуло Ровену к мысли, что перед ней все же человек. — Люк Уинтерли, виконт Фарензе к вашим услугам, — наконец представился он.

— Я знаю… Он ваш брат? — спросила Эстер, кивком указав на Джеймса.

— Да, Джеймс мой брат.

— Значит, этот джентльмен достопочтенный мистер Уинтерли?

— Нет, отец не успел унаследовать титул, поэтому брат просто мистер Уинтерли, чем, по его словам, очень гордится. Полагаю, однажды я смогу ему поверить.

— Папа говорит, никто из нас не выбирает, в каком доме родиться, — ответила Эстер.

— Очень мудро, однако думаю, нам лучше переправить брата в Райн-Хаус и там подождать доктора, который наверняка скажет, что удар был такой силы, что способен свалить быка.

— Откуда вы знаете? — невольно вырвалось у Ровены.

— Хороший вопрос, мэм.

Издали донесся стук копыт и скрип колес: к ним спешила помощь. Джек выпрыгнул из повозки прежде, чем лошади остановились, мальчику не терпелось убедиться, что с сестрой все в порядке. Увидев ее, улыбающуюся, рядом с лордом Фарензе, он немного успокоился.

— Быстрее! — выкрикнула Эстер. — И осторожнее, не сделайте ему больно.

— Не понимаю, почему ты раздаешь всем приказы, — набросился на нее Джек. — Лучше скажи спасибо Богу, что из-за тебя этот добрый господин не погиб!

Ровена знала, что невоздержанность в словах и эмоциях связана с тем, что Джек переволновался за сестру. Жаль, что непоседа Эстер этого не понимала.

— Я же этого не хотела, я никогда не желаю никому зла, — принялась возражать та и замолчала, похоже, только сейчас осознав, как близка была к смерти, что жизнью она обязана незнакомому человеку, принявшему ее удар на себя.

— Больше ни слова, — перебила детей Ровена и обняла вновь разрыдавшуюся сестру. Она сама едва начала отходить от ужаса из-за последних событий, голова у нее болела, пожалуй, лишь немногим меньше, чем у мистера Уинтерли, но, слава богу, теперь все позади.

— Но… — пробормотал Джек, растерянно покосившись на лорда Фарензе.

— Я сказала: ни слова больше, Джек Финч, — стальным тоном повторила Ровена.

— Лучше послушайся старшую сестру, парень, — произнес их новый знакомый и похлопал мальчика по плечу.

Ровена так расчувствовалась, что едва не прослезилась следом за хлюпающей носом сестрой. Приятно и непривычно, что кто-то поддержал ее. Похоже, она может проникнуться глубокой симпатией к виконту. Она пребывала в задумчивости до тех пор, пока не услышала его приказ всем забираться в одну из телег, прибывших из имения.

— Нам надо домой. Мы должны оказаться там раньше, чем до родителей дойдут слухи о том, что случилось в лесу. Они будут страшно волноваться.

— Нет, мы не отпустим вас одних, — неожиданно твердо произнес Джеймс Уинтерли, который, по мнению Ровены, находился без сознания. — Это опасно.

— Не утруждай себя разговорами, лучше отдохни, — поспешил успокоить его брат.

Джеймс слабо улыбнулся:

— Мы и так были словно во сне, верно, миссис Уэстхоуп?

— О да, — ответила Ровена, с трудом заставив язык повиноваться.

Чем могли Финчи прогневать Бога настолько, чтобы лишиться ребенка от руки затаившегося в кустах убийцы? Мысль о том, что возвращаться домой им придется одним, пугала Ровену меньше перспективы еще какое-то время находиться в обществе человека, спасшего Эстер. Ему действительно лучше прислушаться к советам брата.

— Если вы настаиваете, необходимо отправить домой записку и сообщить, что с нами все в порядке и мы скоро приедем.

— Хорошо. Теперь можем отправляться? — устало спросил виконт.

Ровена помогла Эстер и Джеку забраться в повозку, села сама и приготовилась к неприятной поездке. Разумеется, на открытой дороге, ведущей к дому, они были отличной мишенью, радует лишь то, что она ровная, а не ухабистая, как деревенская.

— Давайте посадим девочку сюда, мисс Ровена, — услышала она мальчишеский голос, подняла голову и увидела, как юный возница похлопывает по месту между ним и помощником чуть постарше. Тронутая такой заботой, она не смогла отказать и отпустила сестру.

— Ну вот, мисс Эс. А то что бы вы там делали? — с усмешкой произнес мальчик, что приободрило Эстер гораздо лучше сочувствия.

Ровена с грустью посмотрела на Джека и взялась руками за борта телеги, чтобы удержаться при неминуемой тряске. Она вспомнила дни, проведенные с войском сэра Артура Уэлсли. Ее лошадь захромала, и пришлось идти пешком в самом конце вереницы обозов, вместе с другими женами, несущими мешки с вещами, и бежавшими за ними детьми. Для наивной молодой девушки из семьи викария пережитое позволило получить бесценный опыт. К счастью, ей вызвалась помочь одна из женщин, возившая на телеге товар на продажу солдатам.

— А как же дети? — слабым голосом спросила тогда Ровена. От боли в ногах она едва могла говорить.

— Считаешь, что слишком хороша для моей повозки, миледи? — хохотнула маркитантка.

— Нет, что вы, я совсем не это имела в виду! — возразила Ровена.

— Тогда забирайся и не спорь. Эти спиногрызы каждый день пробегают больше, притом босыми. Только посмотри на них. — Женщина окинула детей неожиданно нежным взглядом.

Ровена надеялась, что им удастся выжить во время этого внезапного отступления корпуса после битвы при Ла-Коруньи. Ей стало стыдно за свою реакцию на сегодняшнее происшествие после того, что она видела в Испании и Португалии, стыдно перед женщинами и детьми, жизнь которых оставалась невыносимо тяжелой по сей день.

Поежившись, Ровена попыталась представить, как сложилась бы ее судьба, если бы Нейт выжил. Их брак оказался совсем не таким сказочно-прекрасным, как она представляла до свадьбы. В последнее время Нейт мог и ударить жену, если рубашка его была выстирана, но не отглажена. Ей пришлось научиться уворачиваться от тумаков. Муж постоянно обвинял Ровену за потухающее пламя в очаге, подгоревшую еду, плохую погоду и даже неудачи в сражении. Во время ежемесячных женских неприятностей он отправлял ее спать на пол, называя нечистой. Вскоре они прекратились вовсе, видимо, из-за постоянного стресса, скандалов с мужем и недоедания. Нейт получал большую часть еды и все лучшее, что у них было. Ровена не решалась возражать и даже считала, что так и должно быть, ведь на войне ему приходилось тяжелее, он должен был сражаться, а она в день венчания поклялась делить тяготы и лишения с мужем и не роптать на судьбу.

После тренировочного лагеря в Шорнклиффе, куда их направили сразу после свадьбы, Нейт почувствовал себя взрослым мужчиной и рвался на фронт, мечтая о славе, однако после нескольких сражений иллюзии развеялась. Когда-то и Ровена считала войну забавным приключением, ждала, когда попадет на континент, изрядно устав от скучной и однообразной жизни сначала в Кенте, потом в Ирландии. Могла ли она обвинять Нейта за неподготовленность к реальной жизни, когда сама была в ужасе от того, с чем столкнулась? После того как Нейт погиб, Ровена искренне оплакивала его, называла несчастным молодым человеком, чья жизнь несправедливо оказалась слишком коротка, и все же…

Вспомнив тяжелые времена, Ровена судорожно вздохнула, смахнула набежавшую слезу. И все же даже своим родителям она не могла признаться в том, что внезапное окончание брака принесло ей невероятное облегчение…

Повозки выехали из леса на освещенную осенним солнцем дорогу.

— Экипаж доктора Харбери у конюшни! — закричала остроглазая Эстер.

— Это хорошая новость, — улыбнулся сидящий рядом с ней возница и кивнул на идущую перед ними повозку с Джеймсом и его братом. — Голову мистера Уинтерли надо поберечь. Он обещал взять к себе на конюшню моего младшего брата, как только отстроит дом. Надеюсь, после падения он не забудет о своем обещании.

— Упала я, а не он, — гордо заявила Эстер.

Ровена вздохнула и покачала головой. И почему сестра уверена, что сделала сегодня то, чем стоит гордиться?

— Вот оно как? Похоже, ангелы подхватили тебя, как Моисея.

— Нет, — замотала головой Эстер. Похоже, у нее уже сложилась собственная версия события. — Он меня поймал, — призналась она и махнула рукой в сторону уже въезжавшей во двор телеги.

— У вас, мисс Эстер, больше причин, чем у всех нас, желать, чтобы мистер Уинтерли поправился, — вмешался в разговор мальчик постарше.

— Да, — тихо призналась девочка.

— Вы совершенно правы, юноша, — произнесла Ровена и спрыгнула на землю, когда повозка остановилась. Помогая сестре спуститься, она окинула ее суровым взглядом, надеясь, что это заставит прекратить обсуждение увлекательной истории под названием «Приключения неугомонной Эстер Финч».

Лорд Фарензе и двое конюхов подняли мистера Уинтерли с роскошных шелковых подушек, которые кто-то заботливо уложил на дно повозки, и понесли в дом.

— Лежи спокойно, не шевелись, — прикрикнул на него виконт, когда Джеймс попытался поднять голову и посмотреть, что происходит вокруг.

— Прошу, позаботься о них, Люк. — Уинтерли кивнул в сторону стоящих поодаль Ровены, Джека и Эстер. — Ради меня.

Какой бы она ни считала непреодолимой пропасть, разделявшую детей священника и брата знатного лорда, Ровена от всей души желала ему выздоровления.

— Зачем тебе это? — сухо спросил Люк.

Услышав обрывки их разговора, Ровена пристально посмотрела на мужчин, будто пытаясь понять, каково их мнение о ней.

«Надеюсь, они не подозревают меня в связи с охотившимися на него людьми?» — подумала она.

— Фуше, — тихо усмехнулся Уинтерли в ответ на откровенный вопрос и огляделся так, словно за каждым углом или деревом прятался человек из полиции Бонапарта.

— Какое она может иметь ко всему этому отношение? — спросил виконт с удивлением, схожим по силе с ее собственным.

У Ровены даже мелькнула мысль, не тронулся ли Уинтерли умом от удара.

Джеймс посмотрел на брата с тревогой, огляделся и попытался приподняться, будто намеревался немедленно встать и бежать, чтобы увести за собой опасность.

Ровена поразилась мужеству Уинтерли, не каждый смог бы вести себя подобным образом после серьезного сотрясения мозга, которое он наверняка получил. Вглядываясь в его застывшее лицо, она пыталась определить, действительно ли он считает инцидент не случайным, а грозящую опасность очень серьезной? Что же мог сделать английский джентльмен, чтобы стать объектом преследования французских властей? Разве может богатый бездельник заботиться о чем-то, кроме гардероба и мнения, которое он производит в свете? Если это не так, должно быть, мистер Уинтерли совсем не такой, каким кажется.

— Черт возьми, где же врач? Велите ему поторапливаться, пока мой брат окончательно не потерял разум, — громогласно объявил лорд Фарензе, чтобы его слышали даже те, кто находится на значительном расстоянии.

«Нет, он вполне в своем уме», — подумала Ровена, но суровый взгляд серо-зеленых глаз виконта заставил замолчать даже внутренний голос.

— Харбери! Хвала небесам! — воскликнул он через секунду, и лицо его стало таким озабоченным, что даже Ровена на мгновение поверила в искренность его переживаний.

— Милорд, леди Фарензе подготовила для мистера Уинтерли комнаты старого лорда, потом мне необходимо было убедиться, что леди Лафрен легла, поскольку в ее положении даже сильные переживания могут иметь неприятные последствия.

— Хорошо, — произнес виконт с тем напряжением, которое испытывают мужчины при упоминании женских проблем, и уставился на детей викария, столпившихся у ворот. В его взгляде застыл вопрос, словно виконт запамятовал, кто они такие.

— Вы можете подождать в кухне, — сказала Ровена Джеку и Эстер и вскинула голову, чтобы подчеркнуть твердость намерений, а также не дать детям возможности оспорить решение. Кроме того, она надеялась, что после волнительных приключений у них проснулся аппетит, а у добродушной кухарки всегда есть чем успокоить ребенка.

К счастью, вздохнув, Джек и Эстер повиновались. Ровена же хотела быть неподалеку от мистера Уинтерли и узнать, каково его состояние, из первых уст. Лорд Фарензе поглядывал на нее так, будто боролся с желанием поскорее отослать, затем его отвлек доктор, и вскоре процессия двинулась к дому. Ровена шла так быстро, как только могла, чтобы не отстать.

— Переложите его на кровать, потом мы уберем все ненужное, — распорядилась леди Фарензе, старавшаяся изо всех сил сохранять выдержку.

Ровена видела ее в церкви и отметила, что она почти так же красива, как Калли.

Решив остаться в стороне от хлопот домочадцев вокруг Уинтерли, Ровена размышляла, стоит ли ей отвлечь детей, пока их мать и отец заняты раненым, или отыскать брата с сестрой и увести их домой, пока им не надоела роль послушных ангелов.

Услышав за спиной легкие шаги, Ровена обернулась.

— Калли рекомендовала вас как весьма умелую молодую женщину, миссис Уэстхоуп, — сказала леди Фарензе, пожимая ей руку. — Не могли бы вы остаться и помочь? Мой муж, как я вижу, уже сам готов упасть в обморок рядом с братом. — Она говорила так, будто не видела ничего странного в том, что укладывать молодого джентльмена в постель будут две женщины. — Люк, тебе лучше подождать с лордом Лафреном в библиотеке. Мы посылали за сэром Гидеоном, но оказалось, он отправился в Райн-Хилл, затем посетит Холтон Баджер, где останется на некоторое время.

— Если планы его не изменились, и он уже добрался до места, потребуется не менее двух часов, чтобы найти его и вернуть, — произнесла Ровена тоном знатока окрестностей. Притом единственного из собравшихся.

— Итак, нам предстоит справиться с лордом Лафреном, который не так молод, как предпочитает думать, и с тобой, Люк Уинтерли. Ты хлопочешь, как беспокойная наседка, потому тебе лучше уйти, дорогой, — заявила леди Фарензе мужу. Тот в ответ лишь нерешительно пожал плечами, всем своим видом давая понять, что чрезвычайно переживает за младшего, хотя и не маленького, брата. — Прошу тебя, позаботься о том, чтобы его светлость не впал в похожее состояние при виде его дорогого гостя, иначе в доме не останется никого, кто смог бы проследить за Калли, пока ей не станет лучше. — Миледи, бесспорно, отлично умела сыграть на чувствах супруга.

Ровена по-женски ей позавидовала. Она никогда не понимала, о чем думает Нейт, а в первые месяцы брака даже не пыталась понять.

Мужчина вновь пожал плечами. Лорд Фарензе предпочел не вступать в пререкания с женой, но все же с тревогой посмотрел на брата.

— Все в порядке, Джеймс, можешь открыть глаза, — произнесла леди Фарензе, пристально вглядываясь в его лицо.

— Люк всегда был упрямым, как осел, — усмехнулся тот.

— Он любит тебя, — сказала леди Фарензе и отвела взгляд.

— Одному Богу известно, по какой причине, — пробормотал Уинтерли, несколько раз моргнул, вспомнил, что они не одни, и опустил веки, будто отгораживаясь от Ровены.

Она стояла посреди огромной спальни, устроенной для старого лорда Лафрена, когда тому стало тяжело подниматься наверх, и убеждала, что не должна чувствовать себя оскорбленной.

— Я хочу осмотреть вас, мистер Уинтерли, — объявил доктор. — Полагаю, леди Фарензе и миссис Уэстхоуп будет удобнее подождать в соседней комнате, — добавил он с властностью, на которую имел право в силу профессии.

— Вы позовете нас, если пациент решит сбежать, не так ли? — спросила миледи, многозначительно посмотрев на врача.

— Я и Крибедж способны справиться с одним мужчиной, — заверил ее Харбери.

Леди Фарензе покосилась на него с сомнением, но все же вышла вместе с Ровеной в гостиную и закрыла дверь.

— Джеймс может ругаться без стеснения, а вы расскажите мне, что на этот раз с ним приключилось, — сказала она, повернувшись к Ровене.

— Скорее, с моей сестрой.

— Ваша семья и вы лично всегда были мне симпатичны. Ах, могу себе представить, ведь моя племянница почти такого же возраста, но все же рискну просить вас уточнить, что это было за «приключение»?

— Мы постоянно напоминаем Эстер, что ей запрещено подниматься на некоторые деревья в лесу лорда Лафрена, — осторожно начала Ровена.

— Ну, я бы сочла это вызовом, — с озорной улыбкой отозвалась леди Фарензе.

— Конечно, но, если мы не будем ее постоянно сдерживать, она лишит себя жизни меньше чем за неделю. В ее возрасте, к сожалению, все запрещенное невероятно притягательно.

Женщины обменялись понимающими взглядами.

— Итак, это было одно из тех деревьев?

— Едва ли не самое высокое во всем лесу, что казалось ей особенно важным. Возможно, миледи, вы бывали в той части леса и видели его. У дерева ровный ствол и довольно тонкие ветки, с них легко соскользнуть, не найдя опоры, и они не способны выдержать вес даже ребенка.

— Кажется, я догадываюсь, как ваша сестра и Джеймс познакомились. Он лишь кажется беззаботным и ветреным, но никогда не позволит себе уйти, оставив ребенка в беде, — произнесла леди Фарензе с ласковой, чуть грустной улыбкой. — Полагаю, он был недалеко от злополучного дерева.

— Мы гуляли вместе, но Эстер убежала так быстро, что мы не сразу сообразили, где ее искать. Я безмерно благодарна мистеру Уинтерли, что он оказался рядом. — Ровена покосилась на дверь спальни, надеясь, что он быстро поправится, но решила проявить сдержанность и не произносить слова вслух. — Падение с такой высоты могло бы стоить сестре жизни.

— Если бы Джеймс не скрывал это с такой тщательностью, мир давно бы узнал, какое доброе сердце бьется под этим роскошным жилетом.

— Мистер Уинтерли совсем не такой, каким кажется, верно? — задала вопрос Ровена и сразу пожалела, перехватив пристальный взгляд темных глаз леди Фарензе. Та даже немного приподняла бровь.

— Я подозреваю, что у Джеймса есть секреты, которые не знает даже Люк, но что заставило вас заглянуть глубже в его душу?

— Несколько сказанных слов, — со вздохом призналась Ровена.

Ей не хотелось лгать этой проницательной и дружелюбно настроенной женщине, но, пожалуй, придется. Ведь возможно, что, кроме нее, никому не известно, что его разыскивает полиция Бонапарта.

— Похоже, голова Джеймса пострадала больше, чем я полагала, раз он так легко открылся незнакомому человеку.

— Не думаю, что он поступил бы так в другом состоянии. Разумеется, вы знаете его лучше меня. Признаюсь, я довольно долго обдумывала слова, произнесенные мистером Уинтерли, кажется, в полубессознательном состоянии.

— Полагаю, от вас ничего не скрыть, миссис Уэстхоуп. В вашем присутствии стоит быть внимательнее.

— О, не говорите так, прошу вас. Нас с мистером Уинтерли свел печальный случай, сомневаюсь, что мы еще с ним увидимся, у нас нет ничего общего.

— Жаль, что заставила своими речами чувствовать вас себя неуютно, впредь буду осторожнее в вашем обществе. Мне не стоило вести себя так с леди, которую я хотела бы видеть своей подругой. Леди Лафрен очень вас ценит, будет обидно, если наши отношения испортятся из-за пустяка, так и не начавшись.

— Благодарю вас, миледи. Вы очень добры. — Ровена смутилась и опустила глаза.

Леди Фарензе оглядела ее и рассмеялась:

— Вовсе нет. Будь здесь Люк, он давно бы стал закатывать глаза и пытаться заставить меня сменить тему. К счастью, он меряет шагами пол в библиотеке. Титул виконтессы я получила недавно, боюсь, никогда не смогу по-настоящему ему соответствовать.

— Вы единственная смогли принять решение и знали, что делать, когда мы пришли в дом. Остальные были так растеряны.

— О, это совсем несложно. Я служила экономкой при прежней леди Фарензе целое десятилетие и растила девочку, старалась сделать для нее все, что от меня зависело. Я уже говорила вам о своей племяннице, верно? Впрочем, это не важно, главное, что с Верити у меня была возможность получить богатый опыт, вытаскивая ее из разных переделок.

Ровена открыла рот от удивления, но вовремя спохватилась.

— Я полагала, вы владели титулом от рождения, — невольно вырвалось у нее.

— Так и есть. Когда моя сестра-близнец умерла при родах, дав жизнь Верити, наши пути с моими благородными родственниками разошлись. Они хотели бросить малышку в снег, а я им не позволила. Я предупреждала Люка, что общество меня никогда не примет, но он настоял и женился на мне.

— Разумеется, он благородный джентльмен с большим сердцем, — произнесла Ровена и опять смутилась от того, как неуверенно прозвучало ее утверждение. — Я так рада, что Калли дружит с вами. Она необыкновенная, и ей тоже трудно привыкнуть к титулу миледи. Она так любит Гидеона, что у меня сердце разрывалось каждый день, что они провели врозь. Только благодаря вашей заботе и вниманию вашего супруга и шурина она смогла забыть о положении Гидеона и привыкнуть к этому замечательному дому. — Она обвела рукой комнату.

— И скоро появится малыш, — с улыбкой заметила леди Фарензе.

Какое счастье, что миледи не подняла щекотливую тему о том, что Калли забеременела слишком скоро после воссоединения с мужем.

— Главное, чтобы ребенок родился здоровым, — поспешила заметить Ровена. — Калли сейчас непросто, сразу столько перемен в жизни.

— Верно, лучше, если успеваешь привыкнуть к одному новшеству, прежде чем последуют еще перемены. Мне, например, было непросто привыкнуть, что я леди, а не миссис, впрочем, имя не имеет значения. Вы умеете объективно оценивать ситуацию, миссис Уэстхоуп.

— Муж говорил, что мне не хватает воображения, но добавлял, что нет смысла пытаться его развить, поскольку мир разваливается на глазах.

— Значит, он вас не заслуживал.

— Возможно.

Ровена вспомнила о нескончаемых упреках свекрови. Должно быть, Нейт жаловался на молодую жену в каждом письме домой. Пора начать новую жизнь и оставить дни минувшие в прошлом.

— Мы были довольно разными людьми.

— Вы были очень молоды, когда выходили замуж.

— Мне было восемнадцать, Нейту двадцать.

— Недавние школьники, — усмехнулась леди Фарензе.

— Калли и Гидеон были еще моложе, когда поженились, но они очень любили друг друга.

— Легко ошибиться, когда еще мало жизненного опыта, верно?

— Мужчины способны сбить девушку с толку, — со вздохом призналась Ровена.

— Должна заметить, что самый загадочный из них, по моему мнению, лежит сейчас в комнате за той дверью. Думаю, нам стоит рискнуть и потревожить его, узнать, что думает о состоянии пациента доктор. Неужели он считает, что мы лишимся чувств, если увидим его не совсем одетым?

— Порой мне кажется, мужчины более чувствительны и щепетильны, чем мы, женщины. Вы согласны?

— О да, они тратят больше сил, чем мы, на защиту личного пространства.

— Верно. — Ровене было приятно, что сидящая перед ней дама тоже так думает. — Полагаю, причина в том, что женщине приходится справляться с большим количеством дел и она часто сталкивается с горечью действительности.

— Вероятно, вы пережили чуть ли не больше, чем были готовы, но не стану давить на вас и заставлять вспоминать. У нас еще будет возможность поговорить, когда тревоги о сестре останутся позади и вы успокоитесь.

— Благодарю вас, — улыбнулась Ровена.

— Из-за долгой работы экономкой я порой бываю слишком властной для женщины, — призналась леди Фарензе.

— Вовсе нет, — вежливо возразила Ровена и подумала, что иногда очень приятно, когда тебе говорят, что и как сделать для твоей же пользы.

— Ах, не лгите мне! Калли была совершенно права, вы действительно мне понравились. Она сказала: так обязательно будет, если я смогу заставить вас забыть о своем месте в жизни и просто быть собой.

— Вы тоже мне очень понравились, но сомневаюсь, что Калли сказала вам, что я скромна и застенчива, поскольку ей отлично известно, что это не так.

— Я принимаю в расчет ваше волнение сегодня и страх за сестру. Полагаю, вы человек очень сильный. Когда-то я вела себя так же, хотя относилась ко всему совсем иначе.

— Какими странными порой бывают воспоминания.

— Безумно, — улыбнулась леди Фарензе, затем решительно встала и прошла к двери спальни.

— Миледи, я вынужден вас остановить. Мистер Уинтерли, возможно, еще не оделся!

— Чепуха, мистер Харбери, я замужняя женщина и переживу, раз он такой копуша. Кроме того, мой муж — брат Джеймса, сомневаюсь, что их тела чем-то существенно отличаются. Прекратите суетиться и говорите, какие травмы получил мой шурин. Ваша помощь понадобится и моему супругу, если мы немедленно его не успокоим.

— У мистера Уинтерли серьезная травма головы. Ему придется остаться в постели до конца дня сегодня, а также завтра. Я запрещаю ему шевелиться. До конца недели ему прописан постельный режим. Резкие движения могут привести к нежелательным последствиям в будущем.

— Харбери считает, что я могу стать дурачком, если не буду осторожен, Хлоя, — сообщил невестке мистер Уинтерли и посмотрел с такой тоской, что у Ровены сжалось сердце. В душе возникло странное чувство, что от его выздоровления зависит, как сложится ее жизнь. Это же просто смешно, верно?

Джеймс опять закрыл глаза, голова безвольно упала на подушки.

— Мы вряд ли поймем, что ты изменился, — язвительно заметила леди Фарензе.

— Спасибо, Хлоя, — прошептал Джеймс и попытался улыбнуться.

Ровена была убеждена, что он искренне любит свою невестку, впрочем, ей могло и показаться. Сейчас ей точно стоит думать совсем не об этом. Кроме того, даже слепому видно, каким сильным чувством связаны лорд и леди Фарензе, им остается только позавидовать. Размышления о столь сильной и глубокой любви вызвали боль. Жаль, что не всем выпадает счастье испытать подобное чувство.

Джеймс Уинтерли, похоже, еще более самодостаточный и уверенный в себе человек, чем она. Ровена позволила себе задержать на нем взгляд. Яркая внешность и притягательность этого мужчины вызывали в душе трепет. Нейт был хорошим человеком, когда-то ей льстило его внимание, он не всегда был бесчувственным и грубым солдафоном… Но о прошлом пора забыть.

Уинтерли открыл глаза и посмотрел на Ровену, будто ощутил на себе ее взгляд. Возможно, в иных исходных условиях она могла бы им увлечься. А что видел перед собой он: женщину двадцати четырех лет с растрепавшимися волосами и распахнутыми от ужаса глазами. Вероятно, поэтому Джеймс нахмурился, словно прочитал ее мысли и не желал принимать благодарность.

Ровена придала взгляду остроты. А что еще ей оставалось? Она не могла разгадать, что выражает лицо Уинтерли, но все же покачала головой, давая понять, что не станет упоминать об ужасном происшествии в лесу, том моменте, когда он стал мишенью для выражения злобы и ненависти. Хотя, наверное, стоило поставить в известность его брата, ведь он сможет предотвратить возможную следующую попытку. Она взглянула на Уинтерли исподлобья, и ей опять показалось, что он понимает ее мысли. Она стойко выдержала взгляд, потому что после гибели Нейта дала себе слово никогда не подчиняться ни одному мужчине. Не стоит рассказывать лорду Фарензе о покушении на его брата, хотя бы потому, что пуля его не задела благодаря внезапному падению с дерева ее сестры.

— К каждому из нас судьба относится по-разному, Джеймс, — произнесла леди Фарензе. — Лучше перестать думать, что ты неуязвим, как один из бессмертных богов.

— Почему? — надменно спросил Уинтерли с ехидной усмешкой.

— Теперь у тебя есть семья, нравится тебе это или нет.

— Не нравится, — процедил он сквозь зубы.

— Очень плохо, Джеймс, потому что мы никуда тебя не отпустим.

— Не будь так уверена. Поговори со своим мужем, тогда узнаешь, готов ли он изменить свое отношение ко мне.

— Ты идиот, Джеймс, — бросила в ответ леди Фарензе и нежно улыбнулась.

Вероятно, она понимала, что у шурина был тяжелый день, поэтому согласилась простить ему плохие манеры, причиной которых наверняка была сильная головная боль.

— Если мы сейчас же не оставим больного в покое, леди Фарензе, он навсегда может остаться таким невыносимым, как сейчас, — вмешался в разговор доктор.

— А если мы оставим его одного, он сразу же встанет и уйдет. Кто-то, способный выносить его вздорный характер, должен остаться.

— И это буду я.

В дверях появился лорд Фарензе и насупился еще сильнее, чем его брат, видя, что идея совсем не нравится супруге.

— Джеймсу показан постельный режим и покой, а не споры и нервные разговоры, Люк Уинтерли.

— Меня еще никто не называл пустомелей, — вскинул брови лорд Уинтерли.

Ровена решила, что сейчас станет свидетелем семейной перепалки, и готова была попрощаться и удалиться, но вместо этого не двинулась с места, а лишь рассмеялась.

— Не обращайте внимания, — неожиданно сказал Джеймс Ровене, открыв глаза. — По-другому они не могут, — добавил он и с нескрываемой нежностью посмотрел на брата и его жену.

— Охотно вам верю, — улыбнулась в ответ Ровена.

Зависть вновь кольнула ее сердце. Они так близки друг другу, словно слиты в единое целое, интересно, каково это? Поймав взгляд Уинтерли, она заметила, что он озадачен и заинтригован ее выражением, отчего поспешила отвернуться.

— Вы что-то видели? — спросил Джеймс так тихо, чтобы услышала только Ровена.

К счастью, семейная пара была занята друг другом.

— Нет. Я даже начинаю склоняться к мысли, что мне почудилось, — прошептала она в ответ.

Ветки кустов едва заметно шевельнулись, но чутье подсказывало ей, что за ними кто-то есть. Потом Уинтерли упал, прижимая к груди Эстер. Сердце тогда зашлось от ужаса. Ровена не понимала, ранен ли мужчина, или его сбила с ног свалившаяся в его руки сестра. Вспоминая происшествие с содроганием, она подумала, что, возможно, падение и удар о корень дерева спасли ему жизнь. Получается, не Уинтерли, а Эстер настоящая героиня дня. Однако ясно, что Джеймсу угрожает смертельная опасность; если он сам не желает это признавать, то Люк Уинтерли точно отнесется со всей серьезностью.

— Обещайте, что отныне будете всегда начеку.

— Но ведь стреляли не в меня, — возмутилась Ровена и покосилась на мужчину с подозрением.

— Обещайте, — повторил, почти не разжимая губ, Уинтерли, видя, что брат и невестка закончили спор и вновь переключились на него.

— Да, я буду внимательнее следить за Джеком и Эстер, — кивнула Ровена.

Джеймс вздохнул и закрыл глаза, должно быть борясь с очередным приступом головной боли. Глупо надеяться, что она сможет остаться рядом с ним, как в лесу. Ровене сейчас лучше скорее вернуться домой с братом и сестрой и рассказать о случившемся родителям, прежде чем они узнают обо всем от деревенских сплетниц.

— Если с мистером Уинтерли все в порядке, я бы хотела отвести Джека и Эстер домой, если доктор позволит.

— Думаю, им лучше полежать до вечера в постели, это лучшее лекарство от перенесенного обоими шока. Скажите маленькой непоседе, что джентльмен поправится, — доктор Харбери повернулся к Джеймсу, — если, конечно, не будет делать резких движений. Полагаю, вы не хотите до конца жизни испытывать затруднения при ходьбе и разговоре, мистер Уинтерли? Ведь вам и надо всего-то соблюдать режим.

Непослушный пациент махнул в ответ рукой. Хорошо, что рядом есть брат, который непременно за ним проследит.

— Если вы осмотрите мисс Эстер Финч, доктор Харбери, то избавите себя от возможной необходимости ехать на вызов, — произнесла леди Фарензе.

Миледи позаботилась, чтобы счет за услуги оказался на столе ее мужа, а не преподобного Финча. Ей было хорошо известно, что значит жить на одно жалованье, а внезапный визит врача может стать для семьи причиной долгов.

Глава 7

— Так каков он на самом деле, Ро? Если отбросить внешний лоск? — спросила Джоанна Финч старшую сестру, когда все разошлись по комнатам.

У них была общая спальня до той поры, когда Ровена вышла замуж, так что она привыкла к вечерним разговорам, когда сестры обменивались секретами перед тем, как лечь спать. В свои двадцать лет Джоанна была ангельски чиста, стройна и привлекала немало восхищенных взглядов лиц противоположного пола. Ее скорая — всего через несколько недель — свадьба заставляла Ровену чувствовать себя тетушкой средних лет, а не сестрой, которая старше всего на четыре года.

— Ты о ком? — спросила Ровена, отворачиваясь, чтобы не встретиться взглядом с Джоанной, и проводя гребнем по волосам.

— О твоем мистере Уинтерли, разумеется. Ты наконец расскажешь мне, что на самом деле произошло в лесу?

— Он не мой мистер Уинтерли, — отмахнулась Ровена, усердно работая гребнем.

— Не будь занудой, Ровена, — произнесла сестра тоном их матери.

— Кажется, он вообще ничей, этот мистер Уинтерли.

— Ах, вот почему тебя так к нему влечет, — с пониманием протянула Джоанна. — Вы родственные души.

— Я действительно не понимаю, о чем ты, — отмахнулась Ровена и склонила голову, чтобы спрятать лицо за волосами.

Конечно, ей необходимо тщательно расчесать спутанные после трудного дня пряди, но основной целью было скрыть эмоции от сестры. Да, она ощущала необъяснимый интерес к мистеру Уинтерли, но это лишь еще раз подтверждает, что, пока это чувство ее не покинет, стоит тщательно его прятать.

— Скрытный джентльмен, любитель уединения — то, что тебе нужно.

— Ерунда. Ты всегда называешь меня скрытной, когда не удается вытянуть то, что тебе хочется узнать.

— Не понимаю, о чем ты, дорогая сестра. Но знаю, что Натаниэль Уэстхоуп оказался не тем человеком, каким мы его представляли, и мы не позволим ему испортить тебе жизнь уже из могилы. И прошу, не пытайся защитить его, очевидно, ваш брак не был заключен на небесах и смерть не сделает Нейта святым. Папа сейчас сказал бы: «Не судите, да не судимы будете», но я не изменю свое мнение о нем. Из-за него ты столько вытерпела!

— Я сожалею, что он умер. Мы четыре года пытались создать семью, но у нас не получилось, мы не подходили друг другу, — с горечью призналась Ровена. Нет смысла делать вид, что ее брак был счастливым, ведь и Джоанна, и родители знают, что это неправда. — После возвращения домой я была еще и плохой сестрой…

— Что за глупости, ты самая лучшая на свете, но ты такая замкнутая, что моменты откровения вызывают недоумение. Ты одновременно здесь и где-то очень далеко.

— Возможно, ты права, Джоанна, но годы, проведенные вдали друг от друга, изменили нас обеих. Ты стала красивой молодой женщиной, невестой мистера Гринвуда; я уже пережила пору расцвета и теперь вдова. Кроме того, некоторыми вещами, происходящими между мужем и женой, нельзя делиться даже с сестрой.

Ровена не могла открыть невесте все подробности ее брака.

— Сохраненные в тайне, они становятся более важными для тебя? — не унималась Джоанна. — Ро, ты должна кому-то все рассказать. Если ты не хочешь волновать меня или маму, поделись с Калли. Она добра и сострадательна, ее собственная жизнь была нелегкой до недавнего времени. Твое желание защитить ее от опасностей большого мира напрасно, она уже достаточно об этом знает.

— Ты права, но Калли беременна, — сказала Ровена и невольно задумалась, смогла ли поделиться с давней подругой такими подробностями.

— И потому занесена тобой в список людей, которых стоит держать на расстоянии вытянутой руки для их собственного блага, верно? Не думаю, что ее это устроит, как и меня, если только она не стала совершенно другим человеком, а я пока не заметила ни одного признака.

Ровена считала, что Калли все же изменилась. Она серьезнее относилась к тому, над чем десять лет назад посмеялась бы. Подруги очень сблизились за те годы, что обменивались письмами, до тех пор пока тетя Калли не положила этому конец. Старая ведьма вскрывала печать горячим ножом и читала все послания, прежде чем их отдать. Калли отлично известно, что значит жить вдали от того, кого любишь. Даже сейчас, когда ребенок вот-вот родится, она не могла избавиться от беспокойства. И ей, и Гидеону надо побороть страхи хотя бы ради ребенка.

— Не думаю, что она на меня обижена, иначе не просила бы работать на нее, — произнесла Ровена, чтобы отвлечь внимание сестры от ее любимого занятия — пытаться сделать счастливыми всех, кто ей дорог.

— Сомневаюсь, что ей понадобится няня. Никто из них глаз не спустит с ребенка.

— Ты права, но это связано с ребенком если только косвенно.

— Прошу тебя, Po, перестань говорить загадками.

— Надеюсь, скоро ты будешь так увлечена новой ролью супруги мистера Гринвуда, что обо всем другом забудешь.

— Извини, сестрица, но есть вещи, о которых меня никто не заставит забыть, даже Энтони. Хорошо, если ты немедленно расскажешь мне о предложении Калли и Гидеона, о котором говоришь с такой таинственностью. Обещаю не пытаться вытянуть из тебя остальные секреты.

— Ты настырная, будто овод, Джоанна Финч, — нахмурилась Ровена.

— Признавайся, что они тебе предложили?

— Место секретаря Калли. У нее появилось немало новых дел, а она хочет больше времени проводить с семьей. Обещай молчать, и тогда я открою тебе еще один секрет.

— Обещаю. Но только до тех пор, пока Энтони не попытается у меня все выведать.

Ровена вздохнула. Преподобный Гринвуд был человеком порядочным и добрым, поэтому, если и станет пытаться заставить жену открыть тайну, лишь по очень важной и уважительной причине.

— Калли написала роман. Он должен выйти в следующем году, и она надеется, что настоящее имя автора не станет известно всем, отсюда необходимость хранить тайну.

— Какая умница! А что, если все откроется? Как мы знаем, общество осуждает женщин-писателей, а критики — не воспринимают всерьез.

— Гидеон гордится Калли и одобряет ее увлечение, ему не важно, что думают по этому поводу остальные. Издатель ждет от нее следующей книги, а я могу помочь. У Калли пока есть рукопись только в черновом варианте. Гидеон считает, что я смогла бы переписать начисто, к тому же у меня почерк лучше, я могла бы записывать и последующие романы. Калли также понадобится моя помощь с дедушкой, старым лордом Лафреном, и как будущей хозяйке Райн-Хаус и поместья.

— Великолепно! — Джоанна всплеснула руками. — Не думаю, что тебе понравилась бы роль компаньонки после того, как ты исполняла ее два года рядом с миссис Уэстхоуп, причем безо всякой платы. Мы обе желаем нашим братьям и сестрам только добра, и я тоже хочу, чтобы ты была счастлива, Ровена. В доме Калли и Гидеона тебя будут ценить и относиться как к члену семьи, а нам не придется беспокоиться, что ты одна, вдали от тех, кто тебя любит.

— Ты ведь помнишь, что я старшая и вполне способна позаботиться о себе? А ты, Джоанна Финч, должна быть рядом с мистером Гринвудом и подталкивать его вперед, чтобы он добился места епископа до того, как справит сорокалетие. — Ровена намеренно сменила тему, боясь, что проницательная сестра увидит в ее глазах то, что совсем не нужно.

— У Энтони блестящие способности и большое сердце. Если судьбе будет угодно видеть его на этой должности, то его ум и добродетель заиграют еще ярче, а они украшают мужчину больше, чем красивая одежда. — Джоанна говорила так, будто жизнь была простой и понятной, впрочем, возможно, так и было для любящей молодой пары.

Ровена улыбнулась, скрыв лицо золотистыми прядями, и начала заплетать их в косы.

— А еще рядом с ним будет красивая жена, которая непременно станет во всем поддерживать, верно?

Джоанна зарделась от удовольствия.

— Разумеется, об этом даже не стоит говорить.

— И что прикажешь со всем этим делать? — спросил Джеймс слугу, поставившего на следующее утро перед ним поднос с завтраком.

— Съесть, сэр, — невозмутимо ответил тот.

Джеймс едва не рассмеялся, но тут его желудок издал требовательный звук, давая понять, что тарелки овсяной каши и чашки некрепкого чая будет явно мало. Джеймс покачал головой и вздохнул.

— Я сообщу лорду Фарензе, — добавил слуга с видом человека, мечтавшего скорее сбросить груз с широких плеч, и удалился прежде, чем Джеймс успел произнести слово.

— Джордж сказал, ты отказываешься есть эту великолепную кашу. — Вошедший вскоре в комнату Люк посмотрел на брата вопросительно.

— И ты знаешь, что я посоветую с ней сделать, верно? — был ответ.

— Скормить свиньям? Я видел, как горничная Калли спустилась с таким же подносом. Бедная девочка ни к чему не притронулась.

— Конечно, бедная, ведь ей пришлось увидеть такое.

— Уверен, что Гидеон не позволит ей захандрить, я же не собираюсь спорить с миссис Крибедж еще и из-за тебя.

— Я способен встать и сделать это сам.

— Раз уж ты все равно решил встать, буду признателен. Хлоя отдала приказ Джорджу убрать из спальни всю твою одежду и не возвращать до ее распоряжения.

— Как ты можешь жить под пятой у этой женщины? — с улыбкой возмутился Джеймс. — Лично я не собираюсь ей потакать.

— Я полностью с ней согласен. И не думай, что тебе удастся убедить меня в обратном, а потом вскочить на лошадь и умчаться куда глаза глядят, презрев мудрость моей жены.

— С чего вдруг мое общество стало тебе так приятно?

— Знаешь, ты как песок в жемчужной раковине, — с улыбкой ответил брат.

— Тогда, скорее, гусеница в капусте.

— Капуста? Черт возьми, о чем ты?

— Не пытайся сбить меня с толку. Я тоже рос в Даркмере и отлично помню вареную капусту, которую подавали с вареной рыбой или без нее по пятницам. Надеюсь, ты помнишь тот вкус и не заставишь своих детей есть нечто подобное.

— Еве не приходилось так мучиться, надеюсь, и впредь никто не будет, — ответил Люк с широкой улыбкой.

— Когда срок?

— Мы ждем в апреле, но Хлоя хранит все в тайне, пока Калли не станет лучше себя чувствовать.

— Да, уж лучше страдать самому, чем видеть, как страдают близкие.

— Ради жены я готов сразиться и с более серьезным противником, чем миссис Крибедж; надеюсь, придет день, и ты сможешь понять мои чувства.

— Мне отлично живется холостяком, — усмехнулся Джеймс.

— Знаешь, так ужасно, что мы с Хлоей потеряли столько времени, — с горечью признался Люк. — Боюсь, это я себе никогда не прощу.

Джеймс отвел взгляд, чувствуя себя виноватым. Он не хотел вставать между братом и его любимой, грешный нрав юноши сделал все за него. Брату потребовалось десять лет, чтобы научиться вновь доверять женщине после того, как Памела сломала ему жизнь, и он, Джеймс, сыграл в этом не последнюю роль.

— Вот поэтому я и не хочу жениться.

— Тебе просто надо выбрать правильную женщину, Джеймс. Создание семьи пойдет тебе на пользу, ты сам это знаешь, просто не хочешь признать.

Джеймс вспомнил строки письма Вирджинии и удивился, почему же два близких человека так ошибаются на его счет.

— Нет, это не для меня. Ты же знаешь, сколько несчастий я могу принести другим, даже того не желая, — с горечью проговорил Джеймс. — Позаботься, чтобы мне подали приличный завтрак, Люк. Хотя после такого мне подойдет, пожалуй, любой.

— Ты ведь никуда не сбежишь?

— Я должен, брат. Находиться рядом со мной опасно.

— Нам предстоит вспомнить о Фуше, верно?

— Кому?

— Ты знаешь кому. Чего ты хотел все эти годы, Джеймс?

— Мне кажется, ответ очевиден.

— Я был обязан уделять тебе больше внимания, вместо того чтобы слушать сплетни, и второй раз я не повторю свою ошибку. Ты, наконец, должен рассказать мне, чем ты занимался, пока я воспитывал Еву, жалел себя и тосковал по Хлое. Иначе я запру дверь и буду пытать тебя, пока не признаешься.

— Я занимался многим, тем и этим, больше тем, — уклончиво ответил Джеймс.

— А ведь Вирджиния пыталась меня предупредить, — медленно произнес Люк и требовательно посмотрел на брата. — А я не воспринимал ее слова всерьез. Какой болван.

— Разве это важно, Люк? Мы живем так более десятка лет, и я не вижу повода что-то менять.

— Хлоя и Ева заставили меня понять, кто я на самом деле, потом я встретился с тобой, дорогой брат. Я сразу понял, что жизнь у тебя не складывается. Тогда я задумался, могут ли твои враги быть еще менее сообразительными, чем я?

— Нет, Люк, потому ты и должен меня отпустить. Удар головой заставил меня встряхнуться, теперь я точно знаю, что пора уезжать из Райн-Хилл в город, где я причиню людям меньше вреда.

— Но зачем? Еде еще, как не в поместье Лафрена с множеством слуг и в окружении семьи ты будешь в безопасности?

— Жена Еидеона ждет ребенка, о котором они мечтали девять лет. Как ты признался, Хлоя тоже носит мою племянницу или племянника. И ты думаешь, я буду подвергать всех их опасности ради сохранения собственной бесполезной шкуры? Помоги мне уехать, Люк. Моя совесть не выдержит новых потерь.

— Ты уверен, что не преувеличиваешь?

— Ерунда, ты ведь знаешь, как легко я отношусь к жизни.

— Значит, ты решил поиграть с Фуше?

— Нет, тут дело в мести.

Бонапарт вел своих людей к цели железной рукой в бархатной перчатке, но Фуше был его кулаком, исполнителем воли. Смерть Хебе вызвала у Джеймса желание отомстить.

— Очень безрассудно.

— Да, я поступил как дурак.

— Я много думал о тебе нелицеприятного, Джеймс, но дураком никогда не считал.

— Подумай еще раз.

— В тот день я задал неверный вопрос, так ведь? — спросил Люк, и сам себе удивился. Даже сейчас, много лет спустя он отчетливо звучал в его голове.

«Ты спал с моей женой?..»

— Не важно, твоя или моя дочь Ева. Я люблю ее. Какой бы ни была Памела, я благодарен ей за то, что она подарила мне ребенка, как и за то, что ушла достаточно рано, чтобы Ева не выросла похожей на мать.

— Ты намного лучше меня, Люк. Я проклинаю эту женщину всякий раз, как вспоминаю.

— Выходит, Хлоя права. Памела сделала что-то ужасное с милым мальчиком, каким ты был в те годы.

Джеймс поджал губы. Он много лет не касался этой темы, даже старался не думать. Теперь Люк заставил его вспомнить то, что постепенно забывалось.

— Расскажи мне, и покончим с этим навсегда.

— Я живу, как бабочка, Люк. Разве она помнит, сколько причинила вреда, будучи гусеницей?

— Сколько бы ты ни пытался казаться легкомысленным человеком без совести, я знаю, что ты не таков, потому никуда не уйду, пока не услышу правду.

Джеймс покачал головой:

— У тебя есть дочь и жена, скоро появится еще малыш, которого надо оберегать. Подумай о них и дай мне уйти.

— Обойдемся без мелодрам, Джеймс. Ты всегда относился к своим проблемам слишком серьезно.

— Нет, просто ситуация действительно серьезная.

— Значит, чем быстрее ты мне все расскажешь, тем раньше мы найдем решение.

— Полагаешь, это просто? — Джеймс был так удивлен, что даже нервно хохотнул от неожиданности.

— Мы братья, обидеть одного — обидеть обоих. Потом мы можем поставить в известность Гидеона и узнать его мнение. А пока расскажи мне, что на самом деле произошло, пока я жил в браке с этой ведьмой и ничего вокруг не видел и не слышал. Я находился во власти Памелы, что еще раз доказывает, как молод и глуп я был. Откройся мне, брат, чтобы мы могли все преодолеть и идти дальше по жизни.

— Мне очень стыдно за себя, Люк. Ты же знаешь, какими бывают парни в том возрасте.

— Знаю. Но ты никогда не был глупцом, даже в период, когда из мальчика превращался в мужчину. Во всем виноват я один, я не видел, что за демон рядом со мной, прозрел лишь тогда, когда Памела решила, что быть моей женой ей недостаточно, вот тогда иллюзии исчезли.

— И тем не менее она была твоей женой.

— А я — влюбленным идиотом. Ева, моя дочь, помогла мне стать взрослым, но тебе предстоит пройти этот путь одному.

— Надеюсь, ты не собираешься меня жалеть? — спросил Джеймс и нахмурился.

— Ты бы все равно не позволил. Расскажешь мне о ваших отношениях с Памелой?

— Я ничего не помню, Люк! — воскликнул в сердцах Джеймс. — Просто однажды утром я проснулся рядом с ней… — Он замолчал, лицо его скривилось, словно воспоминания причиняли ему боль. По-другому и быть не могло, ведь речь шла о первой жене его брата и о событии, которое разлучило их на долгие годы. — Вечером я так напился, что замертво упал в постель и проспал до утра. Даже не помню, как поднялся наверх и разделся. Однако, что бы я ни пил, когда бы ни лег, я проснулся полный сил, как это бывает в семнадцать лет. Остальное ты можешь додумать сам…

Джеймс замолчал и отвернулся. Не забытый с годами стыд навалился с той же тяжестью, как и в день, который он мечтал забыть навсегда. Ему даже показалось, что в комнате стало так же темно, как тогда в спальне.

— Ты хочешь сказать, она воспользовалась твоим желанием удовлетворить потребность, с которой в семнадцать лет ежедневно борются все парни?

— Да, черт возьми! Я проснулся от того, что она была на мне, и не смог остановиться. Поверь, тогда я бы отдал глаз или руку за возможность оказаться с другой женщиной. Я кричал, чтобы она немедленно уходила, но мой член меня не слушался. Она тогда рассмеялась в ответ, а я оказался слишком слаб, чтобы прогнать ее… — Джеймс судорожно вздохнул. — Теперь тебе все известно. Я понимаю, мы не можем вновь стать друзьями, поэтому, прошу, закончим разговор.

— Когда это случилось?

— За неделю до того, как она ушла от тебя к сестре, где и жила до рождения Евы. Я же, как только пришел в себя, впопыхах оделся и умчался в дом матери, потом оседлал коня и отправился в Кент.

— Получается, Ева не может быть твоей дочерью.

Джеймсу стало невыносимо стыдно за то, что он шестнадцать лет заставлял брата сомневаться в своем отцовстве лишь потому, что не нашел смелости поговорить.

— Я всегда был уверен в этом. И все же многие годы мою душу грызли сомнения, ведь Ева появилась на свет через семь месяцев после того ужасного дня.

— Твоя дочь только твоя, Люк, — проговорил Джеймс и обессиленно откинулся на подушки. Лоб его покрылся испариной. Объяснение с братом далось ему с трудом. — Теперь я могу получить свою одежду?

— Ни за что. Я не позволю тебе сунуть голову в петлю лишь потому, что Памела так изощренно отомстила мне более полутора десятков лет назад. Мы должны разобраться с человеком, который выслеживает тебя, и только потом будем каждый жить своей жизнью. — Люк положил ладонь на руку брата. Лицо его просветлело. — Займешься разведением лошадей, или чем ты там еще собирался?

— Мы ничего не будем предпринимать.

— Кто, если не братья, должны помогать друг другу?

— Как ты можешь говорить такое после всего, что я сделал?

— Послушай, Джеймс, я думаю, Памела постаралась, чтобы ты вечером напился до бессознательного состояния, она давно задумала нас поссорить. Возможно, подсыпала тебе одно из своих дьявольских средств; она как-то добавила и мне что-то, когда я заявил, что больше не хочу ее и не собираюсь потакать ее больной фантазии. Она любила ощущать власть над мужчинами, воспользовалась моим почти бессознательным состоянием, чтобы соблазнить и удовлетворить свои порочные желания. Ты повел себя так, как любой другой юноша в твоем возрасте и в подобном состоянии. Многие вообще не попытались бы вырваться из ее лап, даже потребовали повторения, видимо, подобного она ждала и от тебя. Мне она сказала, что вы давно стали любовниками, что ты перестал приходить лишь после того, как она стала толстой и некрасивой из-за беременности. Вот почему я так отреагировал, когда ты признался, что спал с ней.

— Но ведь отчасти это правда…

— Тебе было семнадцать, Джеймс. Я же прекрасно понимал, что Памела сделает все, чтобы показать мне, какая она неотразимая и желанная и как я ошибаюсь, отвергая ее. Я уже сказал, что задал тебе тогда неверный вопрос, теперь я корю себя за то, что вообще стал о чем-то спрашивать. Эта ведьма просто воспользовалась тем, что ты был пьян, а возможно, и одурманен ее зельем, — сказал Люк с отвращением. — Теперь все в прошлом, забудем об этом, брат.

— И все? — с недоверием спросил Джеймс. — Я могу считать себя прощенным?

— Может, тебе станет легче, если я скажу, что мы оба уже достаточно выстрадали, пора покончить со всем этим и забыть.

— Я был обязан побороть желание и заставить ее уйти, — не сдавался Джеймс.

— Ни одному семнадцатилетнему это не под силу, — с грустной улыбкой проговорил Люк, вероятно вспомнив себя в этом возрасте. — Забудем обо всем, Джеймс, настало время себя простить. Ты не должен чувствовать себя изгоем, испытывать чувство вины. Все в прошлом, — повторил он, сжимая руку брата. — Понимаю, это будет стоить тебе огромных усилий, потому что по натуре ты упрям и склонен к фарсу и театральности. Весь в свою мать.

Джеймс не смог удержаться от смеха, когда услышал любимую фразу мамы, повторявшей ее всякий раз, когда Люк делал что-то не так, а это случалось очень часто. Тяжкое бремя упало с его плеч, а слова брата показались действительно смешными. Как приятно было смеяться вместе впервые за много лет отчуждения и боли.

Глава 8

Ровена с опаской взглянула на огромное окно спальни старого лорда. Щеки горели, пальцы подрагивали. Она не представляла, как ей успокоиться.

Лучше бы она ничего не слышала.

Выйдя из спальни, Ровена открыла тяжелую дубовую дверь и выскользнула в сад, надеясь побыть в одиночестве. Опустевший осенний парк был лучшим местом, чтобы обдумать предложение Калли и Гидеона. Жизнь, которую они вели, была им привычна, но для нее все будет ново. Сможет ли она быстро привыкнуть к этому дому?

Ровена сложила руки перед собой, как трагическая актриса перед главным монологом, размышляя, как поступить. Нельзя поддаваться мыслям о том, что она только сейчас слышала, хотя они и вытесняли все прочие тревоги. В комнате стало тихо. Должно быть, братья молчали, погрузившись каждый в свои думы, или виконт вышел, оставив Уинтерли, чтобы тот мог осмыслить разговор в одиночестве. Ровена сидела, боясь пошевелиться, и размышляла, как поступить. Должна ли она обнаружить свое присутствие и принести извинения за то, что невольно услышала? Но как могла так поступить эта чертовка с бедным мальчиком? Негодуя, Ровена покачала головой и тут же замерла, боясь, что даже такое движение может ее выдать. Как же ей теперь смотреть в глаза мистеру Уинтерли, зная, что ему пришлось пережить в семнадцать лет, и не краснеть до корней волос? Она подумала о своих братьях и ужаснулась тому, что какая-то порочная женщина может и с ними так поступить. Она была достаточно взрослой, к тому же вдовой, потому отлично знала о тайных мыслях и желаниях юношей. И все же получать что-либо силой или хитростью казалось ей унизительным и недостойным любого человека, как женщины, так и мужчины.

Ровена вздрогнула, когда воображение напомнило ей ощущения, испытанные в те моменты, когда Нейт впервые проигнорировал ее отказ исполнить супружескую обязанность. Она чувствовала себя беспомощной, беззащитной, когда муж взял ее, несмотря на протесты. Тогда он наслаждался близостью, кажется, больше обычного. Принуждение позволило ему почувствовать себя сильным и могущественным. Сейчас, оглядываясь назад, она испытывала к мужу лишь жалость и… отвращение, но к покойной Памеле Уинтерли она не могла проникнуться сочувствием.

Эта женщина была виновата в том, что посмела разрушить мечты и надежды юноши, рассорила братьев, сломала их жизни. И если Люк Уинтерли нашел в себе силы простить ее и жить дальше, то Джеймс Уинтерли до сих пор не оправился от невольного предательства.

Сердце Ровены охватило сочувствие к бедному юноше, который, движимый чувством вины, бросился в пучину рискованных приключений.

Так и не познав за годы брака ни истинной любви, ни жаркой взаимной страсти, Ровена нашла бы в себе силы понять эту женщину, если бы та бросилась в объятия брата мужа, движимая плотским желанием. Однако ее вела другая страсть — месть. Но за что она мстила? Видимо, за то, что лорд Фарензе не хотел больше быть ее мужем. Как наследник титула, Люк был завидной партией; когда Памела выходила за него, вряд ли он мог позволить себе отвергнуть женщину, даже разлюбив ее. Ведь они с братом так похожи…

Перед мысленным взором Ровены встал образ Джеймса Уинтерли — пристальный взгляд его серо-зеленых глаз, загадочная полуулыбка «византийского принца», изысканный аромат одеколона… Зажмурившись, Ровена прогнала пленительное видение, поспешив напомнить себе, что ей нет дела до Уинтерли. Она не ищет себе мужа, к тому же она не единственная женщина в окружении Джеймса, едва ли он выберет ее, решив обзавестись семьей.

Что же касается Памелы, несмотря на охлаждение мужа, она не имела права использовать его брата в своих целях и бросить, обрекая на годы стыда и самобичевания. Сердце сжалось от боли. Первой мыслью было броситься к Уинтерли, обнять его, погладить по голове, как маленького мальчика, и объяснить, что он ни в чем не виноват, он очень хороший, лучше, чем считает.

Ровена потерла лоб, досадуя на себя. Господи, что за глупости лезут ей в голову? Уинтерли не был таким, каким, возможно, себя считал, но ему ни к чему ее жалость! Сейчас надо думать о себе и скорее уходить, пока никто не узнал, что она была здесь. В комнате было тихо, мог ли Уинтерли заснуть? Доктора Харбери это порадовало бы. Она едва не задохнулась, вспомнив, какие страшные последствия предрекал врач, если пациент не проведет несколько дней в постели. У этого джентльмена просто железная голова, несомненно, он захочет уйти, как только добрая душа принесет ему одежду.

— Вот и твой завтрак, — раздался за толстыми гардинами голос лорда Фарензе.

— Уже лучше. Поставь сюда, Хаддл, и ступай, если только не решил ослушаться моего брата-лорда и принести мне мои бриджи.

— Э-э-э…

— Я так и думал, что ты не захочешь так поступить. Иди, пока я не разбил эту чашку о твою голову.

— Да, сэр, — произнес Хаддл с усмешкой, которую уловила даже Ровена.

— Картонный тигр, — хохотнул лорд Фарензе.

— Ты ведь никому не расскажешь? — подмигнул ему Джеймс, обозревая поднос с тем, что удалось заполучить от кухарки. — И не воруй у меня тосты! — воскликнул он.

Ровена вздохнула с облегчением, слушая, как братья в шутку пикируются и обсуждают завтрак, если так можно назвать трапезу в это время дня.

— Намного лучше, — произнес Джеймс, уничтожив все до последнего кусочка не без помощи Люка.

— Что будем делать со второй твоей маленькой проблемой? — спросил брат, словно о Памеле больше не было смысла говорить, что, впрочем, возможно, было верным решением.

— Да уж, маленькой.

— Конечно, это не так, но мы ведь знаем твою склонность все драматизировать и преувеличивать?

— Ее не решить театральными жестами и пафосными речами.

Джеймс опять задумался о том, какие неприятности он может принести родным, если немедленно не уедет и позволит помочь.

— Тогда рассказывай. А потом все объяснишь и Гидеону. Тебе пора понять: проблемы одного касаются нас всех.

Джеймс не хотел становиться причиной головной боли родных, но Люк был прав: одному ему не справиться. Он много лет старался, чтобы семья не узнала о другой стороне его жизни. Всякий раз, приезжая на континент, он надевал маску, под которой его невозможно было узнать, при всех передвижениях тщательно запутывал следы. Лишь три человека знали его в обоих обличьях, теперь их станет четверо, включая Люка. Двое других были преданы их делу, хотя любого человека можно купить, если назначить правильную цену. Возможно, он просто устал от идей, вбитых ему в голову Бовудом и его отцом. Сейчас Джеймсу больше всего хотелось забыть обо всем и отдыхать, к чему призывали его врач и Хлоя. Он мечтал провести некоторое время в покое, прежде чем окажется в руках своих врагов.

— Обещай, что ты расскажешь об услышанном только Гидеону и возьмешь с него слово хранить тайну. — Похоже, в нем навсегда укоренилась привычка соблюдать секретность.

— Тебе неизвестно, что такое настоящий брак, Джеймс. Я не могу обещать тебе, что Хлоя и Калли ничего не узнают.

— Я не желал и вас вводить в курс дела.

— Поздно. Я твой брат. Гидеон и Том тоже родственники, благодаря мудрости Вирджинии, так что тебе больше не удастся держать нас на расстоянии.

— Что ж, очень хорошо, только не забудь, что я не желал посвящать тебя в тайну. Полагаю, нет нужды напоминать, сколько раз ты выручал меня в Оксфорде. — Джеймс все еще надеялся избежать неприятного разговора.

— Я оплачивал твои долги и предлагал оплатить последний, но ты поклялся, что лучше будешь просить милостыню, но не примешь от меня ни пенни.

— Зная о наших прохладных отношениях, один человек из Оксфорда пригласил меня провести лето у него. Тогда мне еще не было известно, что его отец возглавляет организацию, которая как кость в горле у правительства.

— И он завербовал тебя в восемнадцать? Как плохо, что я тогда об этом не знал, надо было немедленно все прекратить.

— Я ведь был вторым сыном, что мне оставалось делать? Стать священником или уйти в армию? Меня привлекала мысль стать шпионом; риск, приключения — тогда мне все это нравилось. Этой весной я внезапно понял, что мне все надоело. Впрочем, меня не интересует и наследство, которое можно получить, лишь выполнив условия Вирджинии.

— Почему, черт возьми, ты ничего нам не рассказал? Мы трое старались изо всех сил, чтобы исполнить волю Вирджинии, чтобы и ты получил деньги.

— Я не хотел никого расстраивать, и за вами так весело было наблюдать, — с лукавой улыбкой сказал Джеймс.

— Почему ты не рассказал мне, что у тебя завелись деньги?

— А ты бы мне поверил?

— До того как стал прислушиваться к Хлое, пожалуй, нет. Я был слишком занят своими проблемами и даже не задумывался, почему моя мачеха так волнуется перед каждым днем квартальных выплат.

— Она думала, что я стану забирать у нее и эти небольшие деньги. Конечно, я знал, что она сразу все спустит в игорном доме. Ты никогда не задумывался, почему отец запер ее в Даркмере и запрещал бывать в Лондоне или Бате, несмотря на все ее уговоры? Он также позволял Вирджинии посылать ей только деньги за Довер-Хаус в Кенте, которых ей хватало не более чем на неделю. Она шла играть всякий раз, когда в руки ей попадало хоть пенни, она превратила нашу жизнь в кошмар. Все закончилось лишь с ее смертью.

— Полагаю, именно ее долги я оплачивал тогда в Оксфорде? — спросил Люк и задумался, осмысливая услышанное, а потом скривился, будто от боли. — Ты поэтому выбрал для себя этот опасный путь? Чтобы оплачивать ее долги?

— Сначала да, но потом у меня стало хорошо получаться. Я стал замечать, что отряды, в которые я продавал товары, попадали в засады или уничтожались внезапным налетом. Когда занимаешься торговлей в армии, очень просто получить доступ к информации. Мне стало стыдно за каждый мешок кукурузы или кофе, за каждый ящик оливкового масла и вина, но в то же время доходы день за днем росли.

— Пока не узнали, что ты англичанин.

— Ты обвинял меня в театральности, а эти навыки мне тогда очень пригодились.

— У тебя дар, языки тебе всегда прекрасно давались, помню, как завидовал тебе, когда читал классиков. И все же кто-то узнал о тебе все, если они действительно охотились за тобой в лесу. Не могла ли тебя подвести маскировка?

— Возможно, они выбили один из моих псевдонимов, и Фуше сделал выводы.

— Но ты начал мстить прежде, чем он тебя предал?

— Она. Да, я влез в дом одного человека и выкрал письмо, при виде которого Бонапарт придет в бешенство.

— Это самый страшный и безрассудный поступок в твоей жизни. Разве ты не подумал, прежде чем отважиться на кражу?

— Ты не видел, что они сделали с Хебе ле Курте, — произнес Джеймс и отвернулся. Лицо его стало мрачным.

— Одна из твоих любовниц?

— Да, но потом все закончилось, и мы стали, прежде всего, хорошими друзьями. Когда люди Фуше закончили с Хебе, я перевез ее тело домой, чтобы похоронить, тогда даже мать ее не узнала. Сейчас эта несчастная женщина вынуждена оставаться в своей стране, и от меня зависит, удастся ли ей спастись и выжить.

Взгляд Люка стал таким напряженным, что Джеймс решил, что рассказал слишком многое. Впрочем, брат — единственный человек на свете, с которым он может об этом поговорить.

— Когда я понял, что опасность угрожает ребенку Хебе, я вышел из себя. Я хотел отомстить за смерть ее матери, но боялся, что могу сделать только хуже.

— Ты оставил ее с бабушкой?

— Я убеждал ее уехать, но она сказала, что слишком стара, чтобы покидать страну, в которой тогда царил хаос, и учить незнакомый язык. Но она позволила мне перевезти сюда внучку, хотя ей было больно с ней расставаться.

— Должно быть, ты любил ту женщину, раз ее кончина сделала тебя таким чувствительным.

— Мы поддерживали друг друга, когда земля уходила из-под ног у нас обоих. Я любил ее, но не так, как ты Хлою. Я ругал себя за то, что в руках тех, кто истязал Хебе, оказался не я, а ты знаешь, какой я эгоист по натуре.

— Не надо, Джеймс. Прошу, мы решили все наши проблемы, и не надо пытаться убедить себя и меня, что тебе все безразлично, я знаю, это не так.

— Полагаешь? Решив отомстить за Хебе, я подверг немало людей опасности, а они и так пострадали в той войне. Глупые стремления стерли все мои заслуги.

— Не кори себя, Джеймс. Ты сможешь уберечь дочь Хебе и спасти других детей. Ты ведь этим сейчас занимаешься? Защищаешь тех, кто не в силах защитить себя сам. Мы непременно выясним, кто покушался на тебя, и ты сможешь начать новую жизнь в Брекли. А я-то не мог понять, почему ты вдруг решил забраться в глухой угол. Что ж, это отличное место для бывшего шпиона и сирот, которых ты собрал за все это время.

— Откуда ты о них знаешь?

— Джеймс, я твой брат, мы выросли вместе. Несмотря на старания Памелы, я не испытываю к тебе ненависти и отлично знаю, что ты не способен пройти мимо человека, нуждающегося в помощи.

— Ладно, не будем об этом. Тот дом станет подходящим местом для нас, к тому же рядом нет любопытных соседей, в те места никто не заглядывает без нужды, поэтому никто не нарушит идиллию, если она, конечно, настанет.

— Может ли это послужить причиной покушения? — Люк посмотрел на брата с подозрением.

— Я чуть голову не сломал, размышляя, кому может быть интересно, где я и что собираюсь делать? Для кого могут представлять угрозу дети, оставшиеся без родителей?

— Возможно, для твоих врагов из тех, кто всегда был рядом.

— Здесь только Бовуд и его отец знают, кто я на самом деле, но они дали слово — сказали, что мне не о чем волноваться. Полученная от меня информация очень ценна, но вряд ли они говорили кому-то, что получают ее от меня. Только представь, что будет, если они признаются, что их агент Уинтерли? Да их засмеют!

— И все же кто-то знает.

— Верно, но что ему от меня нужно?

— Непонятно. Но он точно ничего не получил. Ты уверен, что с твоими сиротами все в порядке?

— О да, верь мне. Они с теми, кому я доверяю, и они понятия не имеют, кто я на самом деле.

— И сколько же детей ты взял под опеку?

— Моя работа делала женщин вдовами, а детей сиротами. Некоторые дети живут с родственниками, кто-то с приемными родителями. Но дочь Хебе и еще двое слишком малы, им нужна лишь хорошая няня и крыша над головой.

— Пока их не будет готов принять папа Уинтерли в Брекли?

— Или они будут готовы принять меня.

Сердце сжималось от страха, что он опять потерпит неудачу и не сможет обеспечить безопасное будущее трем малышам, которых война лишила семьи.

Глава 9

Ровена была поражена и одновременно смущена. Но прежде всего мечтала оказаться сейчас в другом месте и не знать правду о мистере Уинтерли. Как она могла принять за истинную суть джентльмена внешний блеск, нарочито выставляемый напоказ с целью скрыть то, что за ним? Возможно, Мэри и Калли правы, она не умеет видеть глубже, схватывает лишь то, что лежит на поверхности. Ее муж оказался совсем не таким человеком, каким она его представляла, но разве это повод подозревать, что таковы все мужчины?

Сам того не желая, Джеймс Уинтерли пробил брешь в защитной оболочке, которой она окружила себя задолго до смерти Нейта. Оставленное личное пространство под ней было слишком мало для взрослой женщины, но освобождение казалось ей рискованным поступком. Поэтому сейчас она мечтала забиться в уголок, прийти в себя и восстановить целостность защиты.

Ровена обвиняла себя в трусости. Она ощущала себя ничтожеством, при этом Уинтерли значительно вырос в ее глазах. Та страшная женщина нанесла ему тяжелую травму ради собственной прихоти, однако он нашел силы идти вперед и даже получать удовольствие от жизни. Она чувствовала себя такой же бесполезной и слабой, как в тот день, когда торговка предложила жене офицера, едва державшейся на ногах от усталости, место в своей телеге. Тогда она, видимо, напоминала чахнущий оранжерейный цветок, непонятным образом оказавшийся на ярком полуденном солнце. Джеймс Уинтерли проявил волю и сделал все, что мог; а что сделала дочь священника? «Убежала от проблем», — с горечью подумала Ровена.

Впрочем, сейчас не время для самобичевания, надо действовать и скорее уезжать из Райн-Хилл, иначе ее может заметить Уинтерли и, упаси Бог, понять, что она подслушивала. В отличие от него, у нее нет актерского таланта.

Она единственная, кроме самого Уинтерли, поняла, что на самом деле произошло, может, ей все же лучше не оставаться рядом со своей семьей, не подвергать их опасности? На мгновение в голове Ровены мелькнула мысль, что ей лучше бы вообще никогда не встречаться с Уинтерли в лесу Лафрена, но ведь тогда Эстер могло уже не быть с ними, а Джек до конца жизни винил бы себя, что не предотвратил трагедию.

Ровена оглядела плотные гардины. Пожалуй, ей удастся остаться незамеченной, никто не сумеет разглядеть мелькнувшую в саду тень. Она покачала головой, размышляя. Останавливало ее лишь любопытство, вдруг она сможет услышать какие-то еще интересные подробности о мистере Уинтерли?

Может ли она невольно выдать себя? Слышны ли в комнате движения за окном? Все звуки природы стихли в одну секунду, и наступившая тишина испугала Ровену. Она даже затаила дыхание, словно это могло помочь ей остаться незамеченной. Роившиеся в голове мысли подталкивали к новым выводам. Может, ей удастся убедить родных уехать и провести поздний отпуск на море? Ее тетя Дебора жила в Рамсгите, говорят, морской воздух полезен при нервных расстройствах.

Нет, пожалуй, у нее ничего не выйдет. Ведь сейчас все готовятся к свадьбе Джоанны и мистера Гринвуда и дел еще очень много. Ровена едва не застонала от бессилия. Пожалуй, ей все же надо уходить, возможно оставив брата с сестрой в поместье. Потом она придет в себя, заставит все забыть и сможет делать вид, что ничего не знает о мистере Уинтерли. К счастью, на ней были прогулочные ботинки, позволяющие ступать почти бесшумно. Ровена сделала несколько шагов и очутилась у скамьи. Сейчас ее способно выдать даже шевеление ткани платья. Хочется верить, что обсуждение важных проблем полностью захватило внимание мужчин в спальне, им нет никакого дела до Ровены Уэстхоуп, ее страхов и расшатанных нервов.

— Обещай, Джеймс, что не попытаешься уехать, — настаивал Люк. — По крайней мере, до следующего осмотра врача и разговора с Гидеоном. Надо бы послать и за Томом, нам пригодится любой хороший совет, чтобы обнаружить убийцу, ведь он может скрываться где угодно и напасть, когда мы не ожидаем.

— Прошу тебя, не впутывай в это Тома. У него и так немало дел в Дейспринге. Как и у Гидеона. Постарайся убедить его, что я сам в состоянии о себе позаботиться.

— Полагаю, это невозможно. Ни один из нас не бросит тебя на произвол судьбы.

— Я услышал свое имя из коридора. Посоветую вам в следующий раз секретничать, прежде закрыв окна и двери, — послышался приятный баритон Гидеона.

При звуках его голоса сердце Ровены забилось так сильно, что она испугалась, что удары будут слышны в спальне. Женщина прижала руки к груди, словно это могло их приглушить. Взглядом измерив расстояние от скамьи до калитки на заднем дворе, она задумалась, стоит ли рискнуть и попытаться дойти до нее и сможет ли она остаться незамеченной? Хватятся ли ее в доме в ближайшее время, или никто не заметит отсутствия? Переведя дыхание, Ровена решила, что оставаться здесь все же небезопасно, поэтому осторожно опустилась на колени, надеясь, что так сможет передвигаться бесшумно.

— Гидеон совершенно прав, — кивнул Джеймс. — Я погрузился в свои мысли, которые так тщательно скрывал много лет, что и сам, кажется, забыл о них. Но о предосторожности нельзя забывать. Надо всегда быть начеку.

— Эти места способствуют расслаблению, здесь легко забыть, что где-то идет война, — вздохнул Гидеон. — И ты слишком долго сражался один.

Джеймс укорил себя за то, что был слишком увлечен разговором и потерял бдительность. Сейчас же, прислушавшись, он легко уловил приглушенные звуки за окном. Медленно поднявшись с подушки, Джеймс сел в постели.

Люк вопросительно приподнял бровь.

«Продолжай вести разговор с Гидеоном и не позволь ему остановить меня», — взглядом велел брату Уинтерли и опустил ноги на пол. Тяжелые гардины давали обманчивое впечатление защиты от посторонних глаз и ушей. Увидев щель, пропускающую свет, Джеймс наклонился и выглянул наружу. Сначала он не видел ничего, кроме знакомого парка, созданного, как ему говорили, по четкой схеме ландшафтного дизайна, хотя он видел лишь беспорядочно разбросанные клумбы и ряды деревьев и кустарников. Первым желанием было резко раздвинуть гардины и выглянуть в окно. К счастью, жизнь научила его быть терпеливым. Стоящие за спиной Люк и Гидеон как ни в чем не бывало обменивались фразами, словно он продолжал лежать в постели.

Джеймс внимательно смотрел и вскоре был награжден за сдержанность и наблюдательность: на безмятежном зеленом фоне мелькнул край женского платья.

Джеймс нахмурил брови. Зачем Ровене Уэстхоуп крадучись пробираться под его окном? Джеймс на секунду зажмурился, надеясь, что ему все показалось. Несомненно, когда он откроет глаза, то ничего не увидит. Однако, открыв глаза, он снова увидел ее. Увиденное поразило его: дочь викария пробиралась вдоль стены дома Лафренов… на четвереньках!

Не в силах сдержать улыбку, Джеймс наблюдал за тем, как ловко и бесшумно, словно мышь, в сторону садовой калитки движется миссис Уэстхоуп. Он невольно поморщился, отметив цвет платья, который совсем не подходит молодой женщине, обладающей такими достоинствами. Черт, сейчас главное не ее внешность или взгляд восхитительных глаз, важно, какие тайны открылись той, кто так осторожно и спешно пытается покинуть сад лорда Лафрена.

Может, ему стоит выбраться через окно и попытаться выведать у миссис Уэстхоуп, что ей известно? Любопытно, как она себя поведет, как объяснит столь странный поступок?

Миссис Уэстхоуп приближалась к калитке. Теперь Джеймс заметил, что вместо испачканного и порванного вчера в лесу платья на ней совершенно невзрачное, но чистое и опрятное. Что же ему делать? И можно ли с уверенностью считать эту женщину предателем, решившим продать свою страну за несколько золотых монет Бонапарта?

Ровена постепенно удалялась, а Джеймс так и не принял решения, как поступить. Теперь он видел только ее ботинки, неудобные для подобного способа перемещения. Должно быть, она надела их, потому что приехала навестить Калли, ведь вчера она была в другой обуви, которая больше подходила как для прогулок, так и для слежки. Подол зацепился за невидимое ему препятствие, заставив женщину остановиться. Она попыталась освободиться, но это оказалось не так просто. Ткань платья приподнялась, позволяя увидеть часть стройной ноги. Джеймс не мог не отметить, как изящны и тонки ее щиколотки. Фантазии вызвали немедленную реакцию, которую, к счастью, скрыла просторная ночная рубаха, выданная Хаддлом. Как глупо с его стороны, краснея от удовольствия, видеть обнаженную ножку Ровены Уэстхоуп, вместо того чтобы испытывать злость и раздражение из-за ее поведения. Не был ли удар головой серьезнее, чем ему кажется?

С первой секунды, как он увидел миссис Уэстхоуп в ее отвратительном капоре, надетом, вероятно, именно для того, чтобы отпугнуть таких охотников на женщин, как он, Джеймс мечтал о близости с ней. Даже вчера, сбитый упавшим на него ребенком, он лежал под деревом и боролся не только с болью, но и с нестерпимым желанием прикоснуться к Ровене Уэстхоуп.

Теперь этой женщине известны все тайны, его жизнь отныне принадлежит ей, и он обязан, каким-то образом, вернуть свою собственную жизнь обратно. Пока он размышлял, Ровене удалось добраться до калитки и открыть ее. В том же положении, в котором проделала весь путь, она выбралась наружу. До Джеймса долетел лишь тихий скрип ботинок и приглушенный звук закрываемой калитки. В спальне, увлеченный разговором с братом, он, скорее всего, ничего бы не услышал. Тогда бы ей не пришлось прятаться, а ему стоять и размышлять, как поступить.

— Не мог бы ты помочь мне и закрыть окно, Лафрен, — произнес Джеймс. — У тебя ловчее получится.

— Да, — отозвался Гидеон. — Конечно.

— Ты не скажешь нам, кто там был? — спросил Люк, покосившись на шагавшего от двери к окну Гидеона.

— Подождем, когда он закончит, — произнес Джеймс и забрался в постель.

Ему необходимо собраться с мыслями и выбросить из головы прекрасную миссис Уэстхоуп в ее нелепом платье, тогда, возможно, ему удастся не упомянуть ее имя. Забыть о ней Джеймс был не в силах. Может, у него действительно начались проблемы с головой, о которых предупреждал доктор?

— Возможно, твоя травма серьезнее, чем мы полагали, — произнес Гидеон, будто прочитав его мысли и оценив страхи.

Миссис Уэстхоуп была хорошей подругой Гидеона и леди Лафрен, дочерью священника, вдовой, а также могла похвастаться безупречной репутацией.

— Таким беспечным ты не был с младенчества.

— Это моя вина, — вздохнул Люк. — Я должен был позволить брату действовать так, как он считает нужным, даже если считал это нецелесообразным.

— Кто черту сродни, тот нигде не пропадет, — хохотнул Джеймс. Он сумел собраться довольно быстро и теперь готов был продолжать разговор, не вспоминая то и дело прекрасные очи миссис Уэстхоуп.

Глава 10

Даже два дня спустя Ровена не могла думать ни о чем другом, кроме того, что узнала об Уинтерли, и пыталась разобраться в своих чувствах, которые никак не могла объяснить. Ровена приняла предложение Калли, но ведь отказаться было бы глупо. Она нужна подруге. К тому же Гидеон умолял ее приступить так скоро, как только возможно. Сегодня своенравный мистер Уинтерли наконец добился освобождения из заточения. Ровена боялась встречи с ним, но и одновременно ждала ее: история этого джентльмена ее заинтриговала.

Ровена занялась набросками Калли к новому роману, но то и дело отвлекалась и поднимала голову, будто надеясь увидеть перед собой Уинтерли. При встрече ей лучше делать вид, что ничего не произошло. Ведь в противном случае придется признать, в каком нелепом положении она оказалась и как глупо себя повела. Ровена обдумывала и взвешивала аргументы в свою защиту, вспомнила о времени лишь тогда, когда стемнело и поздно было отклонять приглашение остаться в доме на ужин.

Ровене повезло: мистер Уинтерли попросил в последний раз принести еду к нему в комнату, словно не хотел расставаться с местом, к которому привык. Или не желал встречаться с ней? Что за ерунда. Джеймсу ведь неизвестно, что она знает все его тайны, с какой стати избегать ее общества?

После ужина, когда настала пора возвращаться домой, Калли посчитала, что Ровене может грозить опасность, и предложила остаться в поместье. Супругу не смог успокоить даже Гидеон, готовый предоставить коляску и слуг в сопровождение. Вообразив, как она встретится с мистером Уинтерли за завтраком, Ровена поспешила отказаться от предложения Калли, однако та была непреклонна.

— Дорогая, я понимаю, что ты часто ходила в деревню пешком, причем одна, но сегодня я прошу тебя остаться. — Подруга так переживала, что была почти на грани истерики. — И в последующие ночи тоже. До той поры, пока мы не будем уверены, что угроза миновала. Вам же известно, на днях Энн Гуд видела на дороге какого-то незнакомца, одному Богу известно, что он там делал, а я не хочу подвергать тебя риску.

— Но если ты все же настаиваешь, — вмешался Гидеон, — я лично провожу тебя до дома.

При этом у него было такое выражение лица, словно он считал, что в сложившейся ситуации настаивать неразумно.

— Сомневаюсь, что тот неизвестный еще в деревне. Энн так громко кричала, что ей на помощь сбежались, кажется, все местные мужчины.

— Однако он успел сказать, что знает, кто она и где живет ее семья, — не унималась Калли. — Неудивительно, что бедная девушка тотчас же уехала к замужней сестре в Бристоль.

— Полагаю, это просто какой-то бродяга, — пожал плечами Гидеон. — Констебль его ищет, любимая, и сказал, что непременно выйдет на след. Для тревог нет повода.

— К тому же с таким сопровождением я буду под охраной, достойной королевских драгоценностей, Калли, — улыбнулась Ровена.

Внезапно ей больше всего на свете захотелось оказаться сейчас дома.

— Можете считать меня сумасшедшей, но у меня такое ощущение, что за нами постоянно кто-то наблюдает, — произнесла Калли и поежилась.

— У тебя разыгралось воображение, любимая, — успокоил ее супруг. — Надеюсь, ты пощадишь мою жену, Ровена, и останешься, даже если я пообещаю отправить с тобой всех слуг из поместья.

— Мне надо отправить записку маме и папе, иначе они решат, что меня похитили.

— Боже упаси!

С возрастом Гидеон научился лучше скрывать свои чувства, но тем, кто знал его хорошо, было несложно уловить выдававшие их признаки. Ни о чем другом он не беспокоился так, как о жене и ребенке. Будь они одни, Ровена ни за что бы не поддалась на уговоры, но на ее решение повлияло присутствие леди и лорда Фарензе. Она согласилась принять от миледи ночную сорочку, поскольку предложенная Калли оказалась слишком короткой. Лишь бы только мама не забыла прислать ей утром смену одежды. Как хорошо, что мистер Уинтерли не вышел из своей комнаты и не смущал ее насмешливым взглядом.

Ровена шла за экономкой по длинным коридорам и думала, что ей не помешал бы клубок Ариадны, чтобы добраться завтра утром до столовой. Жаль, что ей не выделили комнату ближе, впрочем, в этом есть и положительные моменты: по крайней мере, здесь ее никто не найдет и не потревожит. Ровена представила, как потеряется в доме и будет блуждать, как призрак из романов, но напомнила себе, что миссис Крэдок и Гидеон ее отыщут, ведь они знают, что она здесь. Экономка отправит кого-то, чтобы провести ее по лабиринтам завтра утром, возможно, в доме даже есть карта для гостей, желающих все же получить чашку утреннего шоколада.

Наконец они добрались до цели. Ровена отвлеклась от своих мыслей и потратила последние силы, чтобы держаться с достоинством и поблагодарить за внимательное отношение. В спальне она нашла все необходимые мелочи, а также шкаф со старыми книгами и задалась вопросом, не в этой ли комнате хозяева обычно селят гувернанток?

— Из окна открывается чудесный вид на парк, — объявила миссис Крэдок, и Ровена смутилась еще больше. Зачем леди Лафрен предоставлять дочери викария именно эту комнату из всех, что есть в доме?

— Здесь очень мило, — улыбнулась Ровена, и это была истинная правда. Раньше она спала в одной комнате с сестрой или на узкой кровати в спальне, больше похожей на просторный шкаф, выделенной свекровью, считавшей, что на большее не может рассчитывать нерадивая невестка, не сумевшая уберечь ее единственного мальчика. — Благодарю вас за заботу. И растопленный камин очень кстати, ночь обещает быть холодной.

— Да, скоро уже Рождество, — нахмурилась экономка. — Надо будет сказать на кухне, чтобы купили больше фруктов для утреннего пудинга.

— Прошу вас, не стоит беспокоиться из-за меня, — поспешила остановить ее Ровена. — Я проведу здесь всего одну ночь тихо, словно мышка.

Миссис Крэдок вышла, бросив на женщину подозрительный взгляд.

— Вот уж точно, мышка, — донеслось до Ровены ворчание удаляющейся экономки. — Еще мышей нам не хватало. Надо будет, пожалуй, сказать кухарке, чтобы приготовила еще засахаренные апельсины.

Ровена улыбнулась ей вслед. Рождество — любимый и самый веселый праздник в году. К счастью, личная жизнь Калли и Гидеона, а также лорда Лафрена наладилась. Ее проблемы казались мелкими по сравнению с тем, что довелось вынести им. Ровена стояла и смотрела на огонь, будто желая, чтобы в нем сгорели все ее тревоги.

Сейчас вряд ли удастся заснуть, лучше посидеть у камина, чем ворочаться в постели, перебирая в голове подробности жизни мистера Уинтерли. Казалось, прошло не больше пары минут до того, как дверь в ее комнату скрипнула. Порыв ветра взметнул над тлеющими углями язычки пламени. Ровена клюнула носом и проснулась. Повернувшись, она увидела перед собой лицо, которое не могла забыть с того момента, как вернулась домой после происшествия в лесу.

— Ах, миссис Уэстхоуп, вы проснулись? Я рад. Теперь мы можем поговорить. Надеюсь, это будет так же приятно, как смотреть на вас, не получая в ответ возмущенный взгляд. Вы дрожали во сне, огонь почти потух, и я счел своим долгом вас согреть. — Бархатный голос мистера Уинтерли стих. В полумраке комнаты появилось очертание его фигуры, подсвеченное разгоравшимся пламенем. Уголок губ пополз вверх, должно быть, он увидел ее глаза. — Где же ваше дружелюбие? Леди так себя не ведут.

— Что вы здесь делаете? — выпалила Ровена не задумываясь — так велико было ее возмущение. Сон мгновенно улетучился.

— Боюсь, если я не подкину дров в камин, к утру вы замерзнете. Но не беспокойтесь, мы что-нибудь придумаем, — ответил Уинтерли тоном человека, приглашенного на вечеринку и предвкушавшего отличный ужин и партию в карты.

— Несомненно. А теперь уходите, иначе я позвоню в колокольчик, и вас выставят силой.

— Это непросто сделать. Не верите? Можете попробовать.

Уинтерли широко улыбнулся и сделал шаг к ней. Оставленная Ровеной на каминной полке оплывшая свеча осветила его мужественный профиль, но, к сожалению, не смогла осветить мысли.

— Мне всегда сложно было устоять перед искушением. Можете спросить горничную, которая прибежит на звонок, если мне не верите.

Ровена поднялась и отошла вглубь комнаты, к столику, желая, прежде всего, уберечься от воздействия этого человека. Потянувшись к колокольчику, звук которого никого не порадовал бы в этот час, она повернулась и в упор посмотрела на Уинтерли.

— Интересно, чья репутация пострадает больше, миссис Уэстхоуп? — спросил Джеймс, будто обсуждал двух незнакомых людей, оказавшихся случайно в одной комнате.

— Вашей уже ничто не повредит, — язвительно бросила Ровена.

— Что ж, тогда не будем медлить и подготовимся к скандалу. Меня, вероятно, потом выставят за дверь, брат и Гидеон мне не помогут, но меня такой исход вполне устраивает.

— Не понимаю почему. — Она решила, что должна удивиться, ведь он не знает, что она слышала их с братом разговор и в курсе, что он мечтает уехать.

— И вы спрашиваете? Разве вы не владеете полной информацией благодаря привычке подслушивать под окнами?

— Что за чудовищные обвинения?

— Именно чудовищные. Так что ж, займемся более приятными вещами, раз говорить нам не о чем?

Ровене казалось, что все происходящее ей снится.

— Нет, — оторопев, произнесла она. — Что за абсурдные идеи приходят вам в голову?

Уинтерли невозмутимо смотрел прямо ей в глаза. Может, ей лучше признаться, тогда он скорее уйдет?

— Я дала себе слово, что в моей жизни больше не будет мужчин! — выкрикнула она, словно он готов был наброситься на нее немедля.

Женское чутье очень некстати стало нашептывать, что Уинтерли вполне мог оказаться прекрасным любовником.

— Ну, если соблазнить вас не удастся, давайте вернемся к нашим делам.

— У нас нет с вами никаких дел, нам нечего обсуждать, — вскинула голову Ровена.

— Как интересно, — хрипло произнес Уинтерли. — Молодая вдова, отвергающая плотские удовольствия и не желающая делать признание, которое заставило бы меня покинуть ее спальню. Какая головоломка! Но у меня есть целая ночь для ее решения.

— Вы не можете здесь находиться. Вам действительно лучше уйти.

— Понимаете, какая штука, мне ведь запрещено уходить. Необходимо соблюдать постельный режим, знаете ли. Леди Лафрен и моя невестка согласились отдать мне одежду только завтра. Кстати, до утра меня никто не будет искать, к тому же ваша спальня — последнее место, куда они наведались бы. Итак, как вы понимаете, у нас впереди вся ночь, у вас достаточно времени рассказать, что же вы услышали, хотя и решительно отрицаете сей факт.

— Прекратите. — Ей самой было непонятно, говорит ли она с Уинтерли или внутренними демонами. — Мы знакомы лишь три дня, это слишком маленький срок, чтобы установить приятельские отношения. Мы чужие друг другу.

— Хм, да вам известно обо мне больше, чем кому-либо, за исключением, пожалуй, Люка.

Уинтерли склонился к самому ее лицу, оставляя лживые слова, готовые слететь с языка, невысказанными. Казалось, он способен заглянуть ей в душу, что она не могла позволить, как вдова и дочь священника.

— Но моему брату, как близкому родственнику, позволено знать мои тайны. А вам нет.

— Не понимаю, о чем вы, — пролепетала Ровена.

— Ложь — большой грех. — Глаза Уинтерли сверкали так, что заглушили яркое пламя свечи.

Ах, великая сила законов природы. Ей пришлось сжать руки, чтобы сдержаться и не прикоснуться к нему. Присутствие Уинтерли невозможно было игнорировать, его мужская привлекательность была столь очевидна. Ровена даже не подозревала, что в тайниках ее души прячутся такие греховные желания. Ей хотелось исследовать каждый дюйм его обнаженного тела, другая же, более разумная ее часть велела скорее бежать от этого красивого и опасного человека.

— Если бы я и имела представление, о чем вы говорите, мистер Уинтерли, хотя это не так, я бы ответила, что умею хранить тайны.

— Мужчины знают множество способов вытянуть их, вы просто не осведомлены о них. Радуйтесь, что вам повезло, я не один из таких мужчин.

— Вы мне угрожаете? — прошептала Ровена, и страх заставил тело дрожать до самых кончиков пальцев.

— А это так заметно?

— Да, — кивнула она и сделала несколько шагов к огню, подальше от Уинтерли.

— Хорошо, потому что вам стоит бояться, Ровена. Из любопытства вы влезли в мою жизнь, и теперь ваша будет зависеть от умения молчать.

— В вас определенно присутствует склонность к театральности и стремление все драматизировать. Ваш брат прав.

На лице Джеймса мелькнула улыбка, ведь она косвенно признала, что подозрения его верны. Нет смысла притворяться, что она ничего не слышала. Ровена пожала плечами, словно желая показать, что все это не важно, она никогда не повторит сказанное при свидетелях. Жаль, что Уинтерли совсем ее не знает и вправе не поверить.

— Значит, вы признаете, что были там? — медленно произнес он.

— Что мне еще остается? Но как вы узнали?

— Видел, как вы убегали; должен заметить, это было весьма приятное и необычное зрелище.

Ровена покраснела до корней волос, вспомнив, как ползла из парка на четвереньках.

— Почему же вы сразу меня не уличили, а явились ночью в мою комнату?

— Ну, скажем, происходящее так меня увлекло, что я лишился дара речи, — насмешливо ответил Джеймс, и в глазах его появился знакомый уже блеск.

— Не понимаю, в чем причина? — Ровена запнулась и покраснела, вспомнив, как перелезала через покрытые мхом камни. — Ах, вы о… — Она тихо вскрикнула, поняв, что он имеет в виду.

— У вас прекрасная фигура, миссис Уэстхоуп. О да. — Глаза его заволокло туманом, теперь Ровена отчетливо ощущала вспыхнувшую в нем страсть. — Сколько лет, вы говорите, были замужем? — спросил он после недолгой паузы.

— Четыре года, но я вам об этом не говорила. Муж погиб при Вимейру.

— Разве он не говорил вам, какими выдающимися женскими достоинствами вы обладаете?

— Нет, не припоминаю.

— Вы бы запомнили, если бы хоть раз услышали.

— Да, но… Ах, я не желаю с вами это обсуждать. Обещаю, я никогда и никому не повторю слова, произнесенные в тот день в вашей спальне. А теперь уходите. — Ровена вздохнула, понимая, что так просто от него не отделается.

— Если вы пораскинете мозгами, которые у вас отлично работают, по утверждению Гидеона, то поймете: выполнить вашу просьбу невозможно.

— Это грубо, мистер Уинтерли. Хоть я поступила плохо, не удалившись сразу, и позволила себе услышать ваш разговор, верьте мне, я человек слова.

— При других обстоятельствах мне было бы этого достаточно. Благодаря вашим шпионским качествам вы проникли в самые страшные мои тайны. Уверяю вас, есть люди, которые убьют любого и за часть этой информации.

— Но мы с вами чужие. Кому придет в голову думать, что я знаю о вас больше остальных? Зачем вашим врагам охотиться на простую деревенскую вдову и выведывать, что она знает?

— Вы действительно такого о себе мнения?

Ровена кивнула, ей казалось все настолько очевидным, что слова здесь не нужны.

— Я буду откровенен с вами, Ровена. Скажите, почему вы так несправедливы к себе? Судя по всему, глупости вашего мужа остается только удивляться. Вы обладаете исключительной красотой, моя дорогая миссис Уэстхоуп. Простите за откровенность, я, должно быть, вас шокировал своим поведением, но, поверьте, ваши достоинства очевидны любому нормальному мужчине, несмотря на стремление скрыть их под этим мрачным платьем и нелепым капором.

— Вы опять меня оскорбляете, мистер Уинтерли. — Ровена хотела выглядеть строгой и возмущенной, но вместо этого смущенно лепетала тихим шепотом.

— Вовсе нет, я говорю правду. И она вам известна, судя по отчаянным попыткам спрятаться за ужасной одеждой. — Джеймс одарил ее лукавой улыбкой. — Но такого знатока, как я, вам не обмануть.

Ровена ахнула и отшатнулась. Он ведь не может так думать, это невозможно. Кроме того, Уинтерли должен пытаться узнать, что ей известно, пытаться пробраться в ее мысли, а не отпускать комплименты. Значит, он задумал что-то ей непонятное. Ровена никогда не считала себя привлекательной и не была такой даже в ранней юности, поэтому покорно заняла место в тени младшей сестры Джоанны, бесспорной красавицы.

— В тот день, когда вы покупали это, с позволения сказать, платье, в магазине не нашлось ничего более подходящего? — Джеймс поднял руку, словно хотел коснуться ее, но передумал. — Зачем вы прячетесь от мира, миссис Уэстхоуп? Как-то в церкви на вас было темно-коричневое платье, потом серое, которое, как я полагаю, безнадежно испорчено после путешествия по парку на четвереньках. Надеюсь, вы приобретете вместо него наряд не столь мрачного цвета.

— Если бы могла себе позволить, непременно, — парировала Ровена.

— Вы напрасно стараетесь, ваши попытки тщетны. Даже такие наряды не способны скрыть достоинства, которыми вас наделила природа.

— Вы преувеличиваете.

— Ничуть. Поверьте, на суде Париса вы бы непременно получили от него яблоко вместо Венеры.

— Женщина — не предмет искусства, мужчина не может ее купить, хотя закон утверждает, что жена должна принадлежать мужу, будто рабыня, — с горячностью заявила Ровена.

— Сколько страсти, — произнес Джеймс и хитро прищурился. — Ваш муж пытался сделать из вас рабыню? Признайтесь, Ровена.

— Занимайтесь лучше своими делами и не называйте меня Ровеной, Джеймс Уинтерли.

— Как вы узнали мое имя, дорогая Ровена? Неужели прячась за деревом каждое воскресенье у церкви?

— Услышала от кого-то, — неуверенно ответила она и отвернулась.

— Меня поражает ваша осведомленность, ведь мы действительно едва знакомы.

Ровена не пошевелилась, она не могла посмотреть в эти удивительные зеленые глаза и сохранить здравомыслие, которое ей сейчас просто необходимо.

— Поверьте, мистер Уинтерли, произошла случайность. Если бы я могла выбирать, то предпочла бы в тот день ничего не слышать.

— Называйте меня Джеймс.

— Я не могу! — воскликнула она.

— Тише, Ровена. Как выяснилось, вокруг этого дома часто крутятся любители подслушивать. Кстати, вы только что произносили мое имя.

— Скажите, вы никогда не забудете о моем проступке? Ах, что же я спрашиваю, разумеется, не забудете. Поверьте мне, я очень сожалею и никому не скажу о том, что узнала.

— Раскаяние не позволит вырвать из вашей головы то, что в ней есть, — язвительно заметил Джеймс. — Я меньше всего на свете желал, чтобы вы знали о моем позоре в юности и прочих поступках, но сделанного не воротишь, — со вздохом добавил он.

— Вы не совершили ничего постыдного, Джеймс, — почти ласково произнесла Ровена и попыталась коснуться его руки, которая оказалась совсем близко.

Однако Уинтерли ей не позволил. Резко повернувшись спиной, он прошел в глубь комнаты, в которую никто из обитателей дома не мог попасть случайно. Предварительно обсудив решение с ним, Гидеон велел экономке отвести Ровену сюда. Ей, конечно, об этом знать не стоит. Джеймс представил, как в глазах ее появляются слезы от осознания, что старый друг ее предал, бросил на растерзание. Гидеон прав, поступок миссис Уэстхоуп непростительный и выходит за рамки приличий. Ее не оправдывает и то, что она оказалась под окном случайно. Поняв, что в комнате ведется очень личный разговор, она обязана была удалиться, чтобы не стать, пусть и невольным, его свидетелем, а не уползать, как воришка, выслушав все до конца.

Ровена сама не понимала, почему так поступила. Может, потому, что хотела узнать о нем все? Мысль заставила ее содрогнуться, ведь такое поведение нарушало данное себе после смерти Нейта слово не интересоваться мужчинами.

— Вы так считаете? — глухо спросил Джеймс. Вопреки всему в его голосе прозвучала затаенная надежда. Как непривычно говорить с кем-то о страшной личной тайне, терзавшей его многие годы. — Она была женой моего брата. Этот позор останется со мной до конца жизни…

— Вы лишаете своего брата права простить. Неужели вы настолько высокомерны и эгоистичны?

— Пожалуй, да. Люк отпустил мне грехи, но я не могу простить себя.

— Это дает возможность той женщине управлять вами даже из могилы. Она знала, что действие ее яда продлится долгие годы. Вероятно, она испытывала удовольствие, причиняя боль.

— Возможно, вы правы, — кивнул Джеймс. По его лицу стало ясно, что он также цепляется за свои страдания, несмотря на прощение брата.

— А вы ей потакаете, — с упреком проговорила Ровена.

— Я все сделал сам, ничего уже не изменить, — отрезал Джеймс.

— Все сделала она по одной ей известной причине. Мне кажется, не вполне понимая, ради чего, но она не колеблясь выбрала жертву, потому что точно знала, какую боль причинит вам и брату.

— Мы братья лишь по отцу, миссис Уэстхоуп.

— Полагаете, это имеет значение? Мне кажется, вам лучше оставаться в постели, видимо, травма была серьезной.

— В моей или вашей? — без тени веселья на лице усмехнулся Джеймс.

— Учитывая, что я перед вами в долгу, я забуду ваши слова.

Джеймс смерил Ровену взглядом, будто размышлял, как с ней поступить.

— Вы не хотите хотя бы передо мной извиниться? — наконец произнес он.

— Я имела в виду, я обязана вам жизнью Эстер.

— Ах, вы об этом, — нахмурился Джеймс. — Я бы сделал это для любого ребенка. Впрочем, и для вас тоже.

— Ну, я могла бы вас убить, если бы налетела с такой высоты. Вам повезло, что я уже вышла из возраста, когда лазают по деревьям.

— Жаль, что не из того, когда подслушивают под окнами, — нервно ухмыльнулся Уинтерли.

— Поверьте, я поступила так первый раз в жизни. И клянусь вам, последний.

— Не раздавайте так легко клятв, Ровена, ведь, как известно, можно оказаться в ситуации, которая вынудит их нарушить. — Джеймс хорошо это знал по личному опыту.

— Вы поступаете глупо, — произнесла она таким тоном, будто знала его всю жизнь.

Впрочем, у Джеймса было такое чувство, что это действительно так.

— Потому что не люблю нарушать обещания?

— Прежде всего потому, что боитесь их давать.

— При моей деятельности их очень трудно выполнять.

— Но вы ведь уже вышли из игры, не так ли? Вас раскрыли, и вернуться невозможно. По крайней мере, мне кажется, что вы не станете этого делать. Что-то подсказывает мне, вам надоело притворяться и лгать, мистер Щеголь, — не без внутреннего содрогания произнесла Ровена.

— Человек, вращающийся в светском обществе, всю жизнь притворяется и лжет, — пожал плечами Джеймс. — Мне придется продолжать игру, только бесплатно, в кругу знакомых.

— Безрадостное существование, — отозвалась Ровена, поражаясь своей дерзости.

— Слишком прямолинейно, даже для вас. — Джеймс взглянул на женщину с интересом. Очевидно, она знала, о чем говорит. — Что вы под этим подразумеваете?

— Скажем, бесполезное расходование таланта и знаний.

Джеймс кивнул, соглашаясь.

— Допустим, я сделаю что-то полезное, но это тоже обратят против меня, если узнают о прошлом. Шпионаж — грязное дело, мое благородное имя втопчут в грязь, как только от наших врагов просочится информация о том, что я не богатый бездельник, каким считают меня в свете.

— Тогда покончите с тем Уинтерли, станьте самим собой, — заявила Ровена.

— Как? — Джеймс развел руками, словно демонстрируя себя, все те черты и манеры, которые выдавали в нем ветреного повесу.

— Забыв о том, что произошло много лет назад, когда жена вашего брата толкнула вас на путь, по которому вы не сделали бы и шага без ее усилий.

— Мадам, вы меня совсем не знаете, — подмигнул ей Джеймс.

Ровена вздрогнула и потупила взгляд. Возможно, она зря пыталась узнать этого мужчину лучше, это может быть для нее опасно. Уинтерли прав, она совсем его не знает, а значит, ей следует держаться от него подальше.

— Со всей ответственностью вам заявляю, что от меня никто не узнает ваши тайны, — заверила Ровена. — Теперь мы можем опять вести себя так, будто незнакомы? Нам следует поступать так впредь при каждой встрече в Райн-Хилл.

Ровена отошла к окну и принялась вглядываться в темноту. Лучше прямо сейчас начать отдаляться от него, чтобы заглушить желание прикоснуться к его руке, прижаться к груди. Однако лицо Джеймса отразилось в темном стекле, рядом дрожало пламя свечи. Он выглядел погруженным в себя, словно обдумывал сказанное. Выражение его глаз внезапно встревожило Ровену. Ей показалось, что он сейчас подойдет ближе и обнимет ее. От одной мысли об этом сердце зашлось от страха.

Оно забилось еще сильнее, когда на ее плечи легли теплые ладони.

— Вы правильно решили не подпускать к себе такого человека, как я, — с грустью произнес Уинтерли, склонившись к ее уху.

Ровена повернулась и несколько минут, словно завороженная, разглядывала его красивое лицо. Она не сразу заметила, что взгляд его устремлен куда-то вдаль. Проследив за ним, она увидела мелькнувшую за окном тень. И тихо вскрикнула. Со стороны они, должно быть, выглядели нежными влюбленными. Медленно, будто не желая разрывать короткую связь, Джеймс убрал руки, позволяя ей освободиться.

— Кто там? — шепотом произнесла Ровена, словно их могли не только видеть, но и слышать.

— Откуда мне знать. Во дворе постоянно кто-то ходит в любое время дня и ночи.

Джеймс резко задернул гардины, давая повод наблюдавшему за ними увериться, что им действительно есть что скрывать.

— Но сейчас глубокая ночь, — растерянно сказала Ровена.

Она была шокирована. Теперь кто-то из семьи или прислуги решит, что они любовники.

— Именно так. Придется вам выйти за меня замуж.

— Что… Что мне придется сделать? — спросила она таким тоном, будто от одной мысли об этом могла упасть в обморок.

— Выйти за меня, — будничным тоном проговорил Уинтерли. — А что такого?

— Ни за что! — воскликнула Ровена, словно ничего более абсурдного и предположить было нельзя.

— Ведь нас видели вместе ночью, сомневаюсь, что это останется тайной. Вы дочь священника, а я дьявол во плоти — отличный повод посплетничать.

— Не смейте шутить, это не смешно, — гневным шепотом произнесла Ровена.

— Не смешно, — кивнул Джеймс. Он и вправду был серьезен.

— Папа и мама меня поймут, — тихо, словно себе самой, сказала Ровена.

— А ваши сестры и тот достойный юноша, который так защищал малышку? Не помешают ли ему последствия скандала занять хорошее место в своем первом приходе? А как остальные ваши сестры будут приняты обществом, когда настанет время выйти в свет?

— Ерунда. Софи — пятнадцать, а Эстер еще много лет предстоит ждать ее первого бала. К тому времени все сплетни забудутся.

— Не будьте столь наивны. Я, по крайней мере, могу помочь вам сохранить доброе имя, если мы будем жить под одной крышей.

Идея показалась Джеймсу вполне разумной. Почему он не подумал об этом раньше, когда понял, что Ровену лучше держать рядом?

— Ваше предложение абсурдно, — сердито проговорила Ровена. Ей казалось, что все происходящее лишь сон, она проснется, и все будет по-прежнему. — Мы не можем пожениться только для того, чтобы избежать скандала.

— Не забывайте, меня видели ночью в вашей комнате. — Уинтерли принялся загибать пальцы, подсчитывая причины, по которым это стоит сделать. — Вы были со мной в лесу, и у человека, который за мной охотился, есть все основания полагать, что вы видели больше, чем следовало. Вполне возможно, именно он теперь ищет повсюду светловолосую женщину. В полумонашеском одеянии, — не без иронии добавил Джеймс.

— Но я его не видела и никогда не узнаю, даже если он пройдет мимо, — пропустив мимо ушей его насмешку, возразила Ровена.

— Могли бы увидеть, если бы прошлым вечером он был в парке.

— Он бы не стал себя обнаруживать.

— Может, вы хотите сказать, что выстрел мне померещился?

Ровена мысленно вспомнила тот момент и поежилась. Ведь сейчас либо Эстер, либо Джеймс могли быть мертвы.

— Нет, но маловероятно, что покушавшийся на вас будет охотиться за мной. Тем более в темноте и у этого дома. Если бы он хотел меня убить, нашел бы более подходящее место.

— Существует много способов убийства, в том числе беззвучных. Надеюсь, вы никогда о них не узнаете.

— Я уже многое видела и знаю достаточно о смерти, — вспылила Ровена и замолчала, вспомнив прошлое. Внезапно ее поразила мысль, от которой отвлекли личные переживания: Уинтерли только что сделал ей предложение выйти за него замуж и настаивал, будто его совсем не волновало, желает она этого или нет. — К тому же это тоже недостаточно веский повод, чтобы жениться на мне.

— Могу придумать кое-что получше, — парировал Уинтерли с улыбкой. — И возникает третья причина. Я ценитель красивых женщин, а судьба нас ежедневно сводит вместе. У меня не может не возникнуть желание сблизиться с вами, несмотря на то что вы гордо носите вдовий наряд. Как только поползут слухи о том, что мы делим ложе, мои враги решат, что вам известно все, что знаю я. Вам остается согласиться выйти за меня — только так я смогу защитить вас от убийцы.

— Нет, ни за что! Я больше никогда не выйду замуж. Если бы я изменила мнение, то не выбрала бы мужчину, на жизнь которого покушаются и который готов соблазнить каждую привлекательную женщину.

— Будь я женат на вас, никогда бы не позволил себе подобного поведения, — без тени улыбки заявил Джеймс. — Я был бы занят охотой на врагов, покусившихся на жизнь женщины, которая тронула мое сердце.

— Я не собираюсь становиться добычей для хищников.

— Скажите об этом ему. — Джеймс кивнул на окно, занавешенное плотными гардинами.

— Я не стану вашей женой. Денди и дамские угодники никогда меня не привлекали, с моей точки зрения, их очарование слишком преувеличено.

— Значит, мне нужно больше практиковаться.

Только сейчас Ровена заметила, что Джеймс стоит непозволительно близко.

— Только не со мной, — отпрянула она, однако ноги будто приросли к полу и отказывались подчиняться команде сделать несколько шагов в сторону.

— Я всегда считал, что брак — это не для меня, но с вами готов попробовать, — не сводя с нее глаз, проговорил Уинтерли.

— Нет! — Ровена вскинула голову и посмотрела прямо в его зеленые глаза, ощущая себя трусливым зайцем, столкнувшимся на тропе с хитрым лисом.

— Полагаю, вы скоро поймете, что нам стоит попробовать, — произнес Джеймс тихим бархатным голосом с теми интонациями, которые воздействовали на любую женщину именно так, как он того желал.

Прежде чем Ровена поняла, что он намерен сделать, Уинтерли склонился и поцеловал ее в губы. Самым неожиданным для нее было то, что она не только позволила, но и со всей страстью ответила ему. Легкое возбуждение прокатилось по телу, добравшись даже до кончиков пальцев ног, а затем превратилось в пламя, жаркое и сжигающее изнутри. Даже в то время, когда полагала, что влюблена в Нейта, Ровена не испытывала ничего подобного. Желание принадлежать мужчине охватило ее с такой силой, что лишало возможности думать о чем-то другом.

Джеймс положил ладонь ей на спину, прижал к себе и удовлетворенно хмыкнул, будто знал, что она сейчас испытывает.

«Но ведь это всего лишь поцелуй, ничего большего между нами не будет», — пронеслось в голове Ровены. И следом тут же возник вопрос: «Или нет?..»

Это был лучший поцелуй в ее жизни, и сейчас перспективы узнать, что же может последовать дальше, привлекали ее больше всего на свете.

«Надо остановиться, ты ступила на опасный путь», — шептал внутренний голос женщине, которая всегда была холодна во время близости и собиралась отказаться от интимных отношений навсегда.

Теперь Ровене казалось, что ее мнение может измениться. Она застонала, когда Джеймс кончиком языка провел по ее губам. Он действовал умело, был нежен и страстен, заставлял почувствовать себя самой желанной на свете. Ровена прекратила противиться влечению, в порыве страсти прижалась к Джеймсу и тут же ощутила подтверждение того, что желание их взаимно. Это напомнило о боли, которую она испытывала почти всякий раз, когда они с Нейтом были близки. Она отпрянула и посмотрела на Уинтерли так, будто увидела перед собой нечто пугающее.

На лице его появилось выражение крайнего удивления. Он не понимал, как добровольно можно покинуть страну наслаждений, в которую он открыл ей дорогу. Джеймс Уинтерли, блестящий кавалер, щеголь, завсегдатай балов и салонов, был потрясен тем, что провинциальная вдова оттолкнула его, что она не желает близости с ним так же страстно, как он. Ровена махнула рукой, словно прогоняя наваждение, поправила волосы и решительно отступила назад. Даже мальчишку, которым он был очень давно, оскорбило бы подобное поведение женщины, готовой всего минуту назад отдаться ему.

— Я и не думал, что желание попробовать заведет нас так далеко, — наконец произнес он, стараясь за шутливым тоном скрыть досаду.

Однако ему довольно быстро удалось прийти в себя, несмотря на разочарование и неудовлетворенное желание, и он стал прежним Уинтерли, лишь чуть более хмурым, что, впрочем, заметить было довольно сложно.

— Вы все еще хотите жениться на мне? — усмехнулась Ровена.

— А почему я должен передумать?

— Потому что я не могу… Я не хочу… — Она замолчала, не найдя слов, чтобы закончить мысль.

— Вы считаете себя холодной? О таких глупостях не стоит даже думать. Женщины не целуют так мужчин, которых, по их утверждению, совсем не знают.

— Такое со мной впервые, — смущенно пролепетала Ровена.

— Что ж, отличное начало, я вам скажу. Не важно, что сделал вам мистер Уэстхоуп, мы забудем об этом вместе. — Джеймс говорил так серьезно, будто давал обет. — Есть еще много мест на теле женщины, к которым приятно прикасаться губами и языком. Я покажу вам их все и обещаю: какими бы ни были ночи с вашим мужем, наши будут несравненно лучше.

— Но все же вы не можете на мне жениться, — упрямо повторила Ровена. Сердце ее при этом забилось сильнее, когда воображение нарисовало чудесные обещанные перспективы.

— Не вижу причин этого не сделать, — сказал Джеймс своим привычным уверенным тоном и высокомерно вскинул голову.

Теперь ему было легче уйти и сохранить лицо, несмотря на то что приходилось признать, что выбранная тактика не принесла победы. На этот раз Ровена Уэстхоуп хоть и не сомкнет глаз всю ночь, но проведет ее одна.

Глава 11

Даже следующим утром в голове Ровены все еще звучали слова Джеймса, произнесенные им на прощание:

— Все же вам придется выйти за меня.

— Ни за вас, ни за кого другого, никогда, — ответила она ему.

— Ваши слова еще раз подтверждают, что вы не представляете, как красивы.

— Это не имеет значения, — отрезала Ровена, закрыла дверь, поспешила лечь в постель и крепко зажмурилась.

Сейчас, лежа на отделанной кружевом подушке, она предалась размышлениям, время от времени глубоко вздыхая. Джеймс был честным, искренним и сильным человеком, его нельзя даже сравнивать с Нейтом. Ровену печалило, что Нейт так рано умер, но все же хорошо, что ей не надо больше быть его женой. Глупо опять связать свою жизнь с мужчиной, оказаться в его власти, особенно если это Джеймс Уинтерли. Ровена думала, что надо непременно найти молоток, чтобы выбить мысль о браке из его головы, когда в дверях появилась горничная с чашкой горячего шоколада и кувшином теплой воды и сообщила, что завтрак будет подан через полчаса.

— Меня зовут Салли, мадам. Сэр Гидеон просил меня помочь вам одеться и проводить в желтую столовую, иначе вы можете заблудиться. Не представляю, зачем милорд приказал подготовить для вас эту комнату. Ей уже давно не пользовались. Вся семья живет в другом крыле, сюда никто не заходит. Мне самой пришлось несколько раз останавливаться, не могла сразу вспомнить дорогу. Если вы случайно заблудитесь, лучше сразу выйти в парк и пройти в личный дворик старого милорда, а оттуда войти в дом.

— Пожалуй, этим путем я и буду пользоваться, — растерянно кивнула Ровена и встала, чтобы скорее одеться.

Получается, ей специально выделили эту комнату, потому что Джеймс Уинтерли может прийти сюда, никем не замеченный, и быстро попасть через дворик в спальню старого милорда. В любом случае у Гидеона есть ответы на все вопросы, роящиеся в ее голове. А наглецу, сделавшему ей вчера вечером предложение, стоит подготовиться к новым волнениям, которые она ему обеспечит.

Приятно, что Салли не смотрит на нее во все глаза; значит, человек, который видел их с Джеймсом, предпочитает пока хранить молчание.

— Отъезд мистера Уинтерли утром вас не побеспокоил, мадам? — спросила горничная. — Он получил письмо на рассвете, сразу собрался и уехал на несколько дней. Он должен был пройти мимо вашей спальни, поэтому я решила, что шум мог вас разбудить.

— Я ничего не слышала, — покачала головой Ровена. Теперь ясно, почему ей кажется, что поместье будто опустело.

— Он взял большого жеребца, а его даже конюхи обходят стороной. Похоже, мистер Уинтерли в полном порядке, как он любит говаривать. Но если упадет с этого коня, то вышибет себе все мозги, это точно, как говорит мой отец, а он кузнец и кое-что понимает в лошадях, у него башка треснет.

— Очень на это надеюсь, — пробормотала Ровена, в очередной раз напомнив себе, что стоит опасаться этого мужчину, как огня. — Шоколад был очень вкусным, благодарю.

— На здоровье, мадам. Да, еще хозяйка-виконтесса сказала, что вы можете зайти к ней и выбрать любое из дневных платьев, пока мистер Хосфилд не привезет ваши вещи из дома. Такая добрая душа!

— Да, очень мило с ее стороны, — смутилась Ровена и постаралась улыбнуться.

Она прошла за ширму и умылась, затем горничная помогла ей одеться. Салли довольно быстро нашла дорогу в обитаемую часть дома и передала ее горничной леди Фарензе. Поджав губы, та следила за тем, как компаньонка хозяйки перебирает платья, и одобрительно кивнула, когда Ровена остановила выбор на самом скромном. Служанка быстро причесала ее и помогла надеть платье.

— Благодарю вас, Калдроуз, — счастливо улыбнулась Ровена. — Уже и не помню, когда мной столько занимались.

— У вас чудесные волосы, миссис Уэстхоуп, — ответила та и потупилась, будто поняла, что это сомнительный комплимент для вдовы.

— Только очень непослушные, постоянно норовят растрепаться. А вам удалось уложить их в такую аккуратную и элегантную прическу, просто чудо. Непременно запомню, как вы это делали.

— Буду рада помочь вам, мадам, если сами не справитесь.

— Бог мой! — раздался голос заглянувшей в комнату леди Хлои. — Дорогая, вы помолодели и теперь совсем не похожи на гувернантку. Леди Лафрен будет довольна.

Ровена была всего на несколько лет моложе леди Хлои; видимо, до сего момента об этом никто не догадывался. Она представила, как бы отреагировал на ее преображение Уинтерли, и мечтательно улыбнулась, но потом одернула себя. Что за глупости, позже папа или Хосфилд привезет ей из дома вещи, и она сможет надеть свое платье. Пора прекратить думать о всякой ерунде.

Прошло два дня, но слухи о ночном визите мужчины в комнату гостьи так и не поползли по имению. От напряженного ожидания у Ровены даже разболелась голова. Впрочем, были тому и другие причины. В последние часы до того, как день сменился вечером, над озером повис густой туман, окутавший дымкой деревья в лесу. Ровена любовалась живописной картиной и размышляла о том, что готова принять предложение Калли и согласиться на неожиданно высокую зарплату.

Днем подруге стало плохо, она ощущала слабость и тошноту, необъяснимая чувствительность часто заканчивалась слезами. Теперь она сидела в гостиной и старалась взять себя в руки. Ровене было невыносимо больно видеть, как она борется с тревогами за ребенка и Гидеона.

Каково это — осознавать, что в тебе зарождается новая жизнь? Ее свекровь, миссис Уэстхоуп, не раз намекала, что невестка, должно быть, бесплодна, хотя Ровена полагала, что детей у них не было из-за Нейта, который слишком редко исполнял супружеские обязанности, что, впрочем, ничуть ее не огорчало. В этом была и еще одна причина отказать Джеймсу Уинтерли. Даже если леди Фарензе в ближайшее десятилетие родит нескольких мальчиков, сохранение благородного рода требует, чтобы сыновей было как можно больше, а значит, Джеймсу Уинтерли тоже надо иметь нескольких детей мужского пола. В этом Ровена едва ли будет ему полезна.

— Как думаешь, Ро, с Джеймсом все будет в порядке? — Калли прервала ее размышления о том, какой жены достоин этот благородный джентльмен.

— Кошки всегда приземляются на четыре лапы, — ответила та.

— Ты его недолюбливаешь, верно?

— Мистер Уинтерли не очень мне приятен, и все же, признаю, ему не следовало рисковать здоровьем, брать столь своенравного коня и уезжать так надолго. Как будут чувствовать себя Джек и Эстер, если его вдруг найдут лежащим в канаве, и все лишь потому, что он ослушался рекомендаций врача?

— Упаси Бог! — Калли схватилась за голову.

— Не слушай меня, дорогая, я говорю вздор, — досадуя на себя, проговорила Ровена. — Он непременно вернется живым и здоровым. И голодным, как волк, ведь у мистера Уинтерли отменный аппетит.

— Это верно. Теперь он любимчик нашей кухарки. Ведь я стала привередлива и порой не могу переносить даже запах тех блюд, которые когда-то обожала.

— Когда мама носила Нэна, у нее была тяга к древесному углю, — с улыбкой проговорила Ровена. — Тогда папа придумал готовить подгоревшие тосты, и все наладилось.

— Надеюсь, я скоро перестану солить пудинг. Гидеон уже, кажется, подозревает, что у меня помутился рассудок.

Лицо Калли стало таким несчастным, что Ровене захотелось обнять ее и сказать, что Гидеон безмерно любит жену, желает ей только добра и смирится, даже если она попросит подать ей опилки в парадную столовую. Если подруга будет в ближайшие шесть-семь месяцев вести себя как капризная больная, вряд ли она будет счастлива и спокойна к моменту родов.

— Гидеон достанет для тебя луну с неба, если пожелаешь, — произнесла Ровена, — но ты должна перестать испытывать его любовь на прочность, Калли. Поверь, она искренняя и сильная, но, если ты оттолкнешь его, ни тебе, ни ребенку это не принесет пользы.

— Я не могу вновь потерять и мужа… и ребенка, Ро. Я не вынесу. — Она смотрела так испуганно, будто это обязательно должно было произойти. Ровена с трудом сдержалась, чтобы не обнять Калли, прижать к груди и дать ей выплакаться.

— Прекрати вести себя как прима драматического театра, Каллиопа. Гидеон рядом, вместе вы преодолеете все трудности, к тому же молния не ударяет дважды в одно и то же место. Мне жаль, что ты потеряла Грейс, что твоя свекровь и тетя встали между вами с Гидеоном в то время, когда вы были очень нужны друг другу. Я тебе сочувствую. Но все это в прошлом. Рядом с тобой любящий муж, дедушка позаботился о твоем благополучии, оставив состояние, Господь благословил вас, послав ребенка. Не стоит портить лучшее время в жизни постоянными опасениями, что все изменится к худшему.

— Тебе меня не понять. Ты не теряла ребенка, — произнесла Калли и тут же махнула рукой, извиняясь.

— Я нет, но родители пережили эту трагедию вскоре после нашего переезда в Райн-Хилл. А теперь у них столько детей, что мы едва помещаемся в доме священника. Почему бы тебе не поговорить с мамой? Она самая разумная женщина из всех, что я знаю. Разумеется, положение жены викария требует соответствующего поведения, приходится скрывать многие свои качества, но поверь, она очень сильная.

— Пожалуй, я так и сделаю. И еще обещаю, что буду отныне стараться видеть во всем только хорошее. Кажется, я вела себя очень эгоистично, верно?

— Нет, дорогая, но, если будешь продолжать в том же духе, мы все разбежимся от тебя по углам, — пошутила Ровена.

— Да, мне надо взять себя в руки. Через несколько недель свадьба Джоанны, а там и Рождество. — Калли улыбнулась и посмотрела на подругу уже веселее. — Ты во всем права, Ро, пора начинать жить по-новому. Грейс сейчас рядом с Богом, и в этом нет ни моей вины, ни Гидеона. С завтрашнего дня я опять начну писать, это занятие всегда помогало мне собраться с мыслями и стать самой собой. Пора прекратить заниматься самобичеванием, верно?

— Полностью согласна, — кивнула Ровена и добавила: — Будет что почитать. — Словно не знала, что в доме собрана богатая библиотека.

Калли оценила шутку и наконец весело рассмеялась.

Было уже темно, когда Ровена все же призналась себе, что вечерняя прогулка по парку в одиночестве вызвана вовсе не желанием подышать свежим воздухом. Она не переставала думать о Джеймсе Уинтерли. Вдруг ему станет плохо, и он упадет с лошади, чем усугубит травму, полученную из-за непослушного ребенка Финчей? Тогда он не сможет потребовать, чтобы она вышла за него замуж и стала одним из спасенных им иждивенцев. Она испытывала к нему противоречивые чувства; тогда в лесу была готова закрыть собой от пули, а сейчас с удовольствием наградила бы оплеухой за все волнения, перенесенные за эти дни.

Скорее всего, вернувшись к себе, Джеймс не сомкнул ночью глаз, потому так поспешно уехал. Кто знает, какие неприятности могли у него возникнуть? Ровене стало казаться, что Уинтерли уже никогда не вернется. Господи, но почему она так этим озабочена?

— Зачем ты так спешно уехал? — невольно выкрикнула Ровена в темноту. — Хотел оказаться подальше от меня на случай, если я передумаю и скажу «да»?

Ровена рассеянно бродила по дорожкам зеленого лабиринта из плотно высаженных туй, даже натолкнулась на каменный вазон с цветами, не заметив его в сгущающейся темноте. Она покраснела, будто надеялась увидеть мужчину, а вместо этого смотрела на холодный камень. Тихо ругая себя за невнимательность, она поспешила свернуть на аллею более широкую, к тому же ведущую к дому.

— Надо быть осторожнее, Ровена, — раздался по ту сторону вечнозеленой живой изгороди хриплый мужской голос, от которого по телу побежали мурашки.

Потеряв от неожиданности равновесие, она взмахнула руками, но, к счастью, устояла.

— Вам тоже не стоит забывать о здравомыслии, мистер Уинтерли. С травмой головы не стоит скакать по окрестностям три дня подряд, это заставляет задуматься о вашем психическом состоянии, — проговорила Ровена, вглядываясь в плотно переплетенные ветви живой изгороди. — Вы пожелали срочно отправиться на какой-то прием? Или на пирушку с друзьями, которые вас уже заждались?

— С каких пор вас интересует, чем я занимаюсь? — спросил Джеймс удивительно спокойно, словно действительно был ее женихом, обязанным выслушивать обоснованные претензии.

— Не обольщайтесь, мистер Уинтерли. Просто я не хочу чувствовать себя повинной в том, что вы себе вредите. Доктор велел вам оставаться в постели по крайней мере неделю.

— Вы беспокоитесь обо всех, кто получил легкое сотрясение, или только обо мне?

— Вы пока единственный, кто пострадал, спасая мою сестру. — Ровена развернулась, собираясь уходить, но шевеление кустов заставило ее остановиться: Джеймс пробирался через прогал в изгороди.

Внезапно Ровена уловила до боли знакомые звуки: где-то совсем рядом захныкал разбуженный ребенок. Женщина насторожилась.

— Где мы, дядюшка Понедельник?

Теперь она отчетливо слышала плаксивый голосок.

Бесшумно, как призрак, Джеймс приблизился к ней. На руках у него был ребенок.

— Не волнуйся, малышка, все хорошо, спи.

Ровена пригляделась и поняла, что маленькая девочка очень похожа на Уинтерли, это было видно даже в сгустившихся сумерках.

— Простите, я ее не заметила, — пробормотала Ровена.

Эти двое смотрелись так гармонично, что Ровену охватила досада оттого, что она не может быть частью их мира.

— Бог мой, неужели слышу это от миссис Уэстхоуп?

— Да, если не будете так скрытны, окружающие узнают о том, что у вас есть сердце.

— Вы ведь об этом никому не расскажете? — усмехнулся Уинтерли.

Они шли рядом в сторону дома, в котором Гидеон и его дядя выделили Джеймсу комнату на любой срок, какой он пожелает.

Подойдя к небольшой боковой двери, Ровена без колебаний распахнула ее перед Уинтерли, ведь руки его были заняты. Кто же эта девочка? Возможно, дочь Хебе, о которой он беспокоился больше, чем об остальных. Малышка казалась больше похожей на маленькую принцессу, чем на дочь погибшей шпионки. Девочка крепко обхватила ручонками шею Уинтерли — было видно, что она обожает «дядюшку Понедельника».

— Спасибо, — кивнул Ровене Джеймс и вошел внутрь.

— Так просто вам от меня не избавиться, — произнесла ему в спину Ровена и услышала в ответ приглушенный смех.

— Слава богу, вы вернулись, мистер Джеймс, — бросился к ним встревоженный Хаддл.

Это предложение было самым длинным из всего, что когда-либо произносил слуга в ее присутствии. Неужели он действительно так привязан к Уинтерли? Похоже, да, судя по взволнованному выражению лица.

Увидев на руках Джеймса ребенка, Хаддл отступил назад, открывая путь в спальню. Даже необходимость соблюдать приличия не удержала Ровену. Она с интересом разглядывала малышку и с трудом сдержалась, чтобы не прикоснуться к темным волнистым волосам.

— Это ваша дочь? — прошептала она и сама опешила, услышав вопрос.

— Тише, — остановил ее Джеймс и с тревогой посмотрел на уснувшую девочку. — Приемная. А теперь забудьте, что вы ее видели, и уходите. Хаддл, надо принести седельные сумки, там вещи ребенка.

Тот еще раз оглядел девочку, медленно кивнул и удалился.

— Вам еще угрожает опасность? — не удержалась Ровена.

— Мне удалось спастись, теперь Гидеон обо всем знает и не впустит незнакомца во владения его дяди. Меня вовремя предупредили, что детям может угрожать опасность.

— Как ты поздно! — воскликнул Гидеон, появляясь из боковой двери, очень кстати устроенной старым лордом. — Хорошо, что ты успел к ужину.

— Отлично, ведь я еще и не обедал. Бовуд уже приехал с двумя остальными? — спросил Джеймс.

Ровена заметила в его голосе усталость, а в глазах немой вопрос: «Почему все это легло на мои плечи?»

— Да, да, иди сюда скорее, не то все услышат. Не дай бог Калли узнает, — прошептал Гидеон и оглядел комнату. Увидев Ровену, он отпрянул. — Как ты здесь оказалась?

— Миссис Уэстхоуп, кажется, больше привлекают тайные дела, нежели те, которых ожидают от дочери преподобного Финча, — заявил Джеймс.

— Справедливости ради надо заметить, что в этом семействе она не одна такая, — заявил человек, которого Ровена считала другом.

— Благодарю за лестный отзыв, — с досадой произнесла она, уязвленная заявлением Гидеона.

— Он прав, вам лучше не вмешиваться в это дело.

— Раз вы меня наняли и пожелали, чтобы я жила здесь большую часть недели, не стоит теперь обвинять меня за нахождение в поместье. Сейчас разумнее заняться ребенком и скорее положить ее в кровать, девочка очень устала.

— Она всегда такая обидчивая? — спросил Джеймс Гидеона, будто Ровены и не было рядом.

— Почти, — ответила за него Ровена.

— К счастью, няня, услугами которой раньше пользовалась Калли, возвращается в Райн-Хилл и хочет найти работу. У нас она получит в три раза больше, чем рассчитывала. Бовуд так намучился с двумя малышами, что ускакал прочь не оборачиваясь, после того как привез их, даже отказался переночевать. — Гидеон потер лоб и направился к двери.

— Оставайтесь здесь, — сказал Джеймс Ровене и прошел за другом в соседнюю маленькую спальню за стеной, устроенную старым лордом для прислуги.

Глава 12

— Будто я собачонка, — пробормотала Ровена и вышла в гостиную, где пылал камин и был подан горячий пунш. Гидеон подготовил все, чтобы друг мог расслабиться после долгой дороги. Ровена внезапно ощутила острое желание быть единственной, ожидающей Джеймса Уинтерли дома; возможно, они могли бы сесть рядом, склонились друг к другу, и он поведал бы о своих приключениях. Он мог просить ее выйти замуж, жить вместе до самой старости, но никогда бы не открылся ей полностью.

Ровена опустилась в кресло у камина. Почему ее так удивил поступок мистера Бовуда, согласившегося привезти несчастных сирот в Райн-Хилл? Задумавшись, она поняла, что всегда считала его человеком бездушным, совсем не похожим на Уинтерли. Возможно, он был другом Джеймса, но он определенно не тот, кто совершает добрые поступки бескорыстно, мотивы его не так просто угадать. По какой-то причине Бовуд желал, чтобы Уинтерли считал его другом, доверял ему, ведь даже такой проницательный человек, как Джеймс, может ошибаться в людях. Бовуд и его отец были рядом, когда Уинтерли был в сложном положении, и убедили его, что готовы оказать помощь, хотя действовали лишь в своих интересах.

Потому Уинтерли и запутался в паутине игры, он был слишком молод и неопытен, многого не замечал. У него доброе и благородное сердце, он видел немало страданий, но не ожесточился, напротив, старался помочь людям. С первой встречи с ним Ровена убеждала себя не думать об этом человеке, но так до сих пор и не образумилась.

— Вы еще здесь? — спросил Уинтерли. Он вышел в гостиную, приглаживая ладонью растрепанные волосы.

— Как мне было велено, — напомнила Ровена и встала.

— Никогда не считал вас человеком послушным.

— Как и я вас.

— И мне это известно, — усмехнулся Джеймс, и в глазах его вспыхнули искорки.

Ровена порадовалась этому; раз он еще способен насмехаться, значит, с ним и его головой все в порядке, удар, полученный из-за непоседы Эстер, не был непоправимо серьезным.

— Теперь мне надо идти переодеваться к ужину, а вам я желаю спокойной ночи.

— Нет, дорогая Ровена.

— Я имею право поступать по собственному усмотрению.

— Разумеется, но все же вам предстоит лицезреть меня за ужином.

— Но ведь вы устали.

— Мир должен узнать, что я его не покинул.

— Вы проскакали много миль, нельзя подвергать организм еще большим нагрузкам только ради того, чтобы не пошли слухи.

— Обо мне и так немало сплетничают, верно? И что же говорят?

— Простите за такое выражение, но говорят, что вы упрямы как осел. О нас, к счастью, ничего, — поспешила добавить Ровена. — Но половина деревни мечтает пожать вам руку за отважное спасение мисс Эстер, вторая же половина уверена, что из-за нее не стоит ломать себе шею, надо наконец проучить девчонку. Я предпочитаю никого из них не слушать.

— И меня? — спросил Уинтерли с такой искренней улыбкой, что Ровена невольно улыбнулась в ответ.

В этих глазах можно утонуть. Решив не рисковать, она заставила себя отвести взгляд.

— Не стоит опять кому-то что-то доказывать, ваши сироты в безопасности. Позвольте спросить, почему вы привезли их сюда, Джеймс? Ваши враги как-то им навредили?

— Бовуд кое-что мне рассказал, — коротко ответил он.

Неужели он безгранично доверяет этому человеку? Ведь именно он втянул Уинтерли в опасную историю. Стоит быть более осмотрительным. Впрочем, Джеймсу виднее, он знает Бовуда давно, в отличие от нее.

— Здесь мы все будем в безопасности, а потом сможем с вашей помощью устроиться еще лучше в Брекли.

— О чем вы? Мы с вами ничего не будем делать вместе.

— А как же наше замужество? Необходимо все подготовить для комфортного проживания детей и нас самих. Вы так много знаете обо мне, Ровена, что стали частью моей жизни. Разве в такой ситуации можно отказаться от предложения? Вы ведь представляете, что может произойти? Мои враги захотят похитить вас и будут пытать, пока не вытянут все мои тайны. Мне придется сдаться тем, кто меня ищет.

— С чего врагам думать, что я интересна вам больше, чем любая другая женщина?

— Вы не видите возможных последствий своих действий, Ровена. Ступаете на скользкий путь, не представляя, что за люди за мной охотятся. Вам придется выйти за меня замуж, тогда у вас появится шанс спастись.

— Вы так все обрисовали, что я не могу отказаться.

— Я знал, что вы поймете, насколько разумно мое предложение.

— Я пошутила, мистер Уинтерли. Замуж за вас я ни за что не выйду.

— Надеюсь, вы хорошо подумали. Ведь больше можно и не получить предложение руки и сердца от достойного джентльмена.

— Я уже дала вам ответ. А ваши объяснения, по которым я была обязана это сделать, оскорбительны для женщины.

— Вы так любили Уэстхоупа, что не можете представить на его месте другого мужчину? — спросил Джеймс, нахмурившись, словно эта мысль причиняла ему боль. Ведь подобное вполне возможно, не так ли? У него было слишком много женщин, чтобы, встретившись с этой, он позволил поставить себя на второе место и с кем-то сравнивать.

— Нет. Задолго до его смерти мы уже жили скорее как соседи, нежели муж с женой.

— Значит, он и впрямь был глупцом, — произнес Джеймс, будто это была самая важная деталь в истории любви Натаниэля Уэстхоупа и его жены.

Ровена изобразила на лице равнодушие и пожала плечами. Она смотрела на Джеймса и понимала, что у нее нет ни одного козыря, а он не собирается отступать.

— Определенно, ваш муж был либо слепым, либо неумным.

— В бой солдат ведут офицеры, мистер Уинтерли, а не наоборот.

Ровена восхищалась мужем, потому что он не был трусом, не прятался за спины других, несмотря на испытываемый страх. Пусть их брак был обречен с самого начала, но, видит Бог, она не желала Нейту смерти.

Ровена подняла голову и натолкнулась на пристальный взгляд Джеймса. Несмотря на усталость, от него исходила невероятная по силе энергия. Ей необходимо научиться защищаться от него, иначе ей не устоять.

— Не будем вспоминать прошлое, лучше подумаем о нашем будущем, — произнес он неожиданно серьезно.

— Я не выйду за вас. Пожалуйста, примите мой отказ наконец и займитесь своей семьей.

— Ах, вот в чем дело. Вы не хотите брать на себя ответственность за троих детей, которые под моей опекой? Вам пришлось заботиться о младших братьях и сестрах, и вы, должно быть, устали от забот?

— Я люблю их всем сердцем. Они непослушные, часто пользуются тем, что мама и папа заняты приходом и не наказывают их за многие шалости, но они самые дорогие для меня люди в этом мире.

— Я ожидал, что вы именно так ответите.

— Тогда к чему эти оскорбительные вопросы? — Ровена теряла терпение.

— Хотел заставить вас сказать это вслух.

— Как вы смеете! — вспыхнула Ровена. — Впрочем, надо заметить, вы умны и изобретательны, — добавила она со снисходительной улыбкой.

— Будь это так, я не попал бы в столь неприятную историю.

Ровена напомнила себе, что не должна поддаваться его очарованию, и поспешила отвести взгляд. Относиться к нему плохо довольно трудно, ведь, сколько бы он ни сделал плохого людям за время работы шпионом, он спас троих детей. Возможно ли, чтобы девочка, которую Джеймс держал на руках, была его ребенком, притом не единственным? Подслушивая, она узнала, что мать девочки была его любовницей. Сжавшую сердце боль Ровена не смогла объяснить. Неужели она ревнует? Это означало бы, что испытываемые к Уинтерли чувства сильнее, чем она готова признать. Стараясь отвлечься, Ровена решилась задать вопрос, терзавший ее с того момента, как она узнала о трех сиротах, находящихся на попечении Джеймса.

— Почему вы это сделали? — спросила она, надеясь, что он верно ее понял.

— Потому что больше не сделал никто. — Глаза Уинтерли сверкнули стальным блеском. — Агенты, шпионы, осведомители — расходный материал, их не используют долго. Одни готовы пойти на все ради денег. Другие так хитры и коварны, что после встречи с ними я пересчитывал, все ли зубы у меня на месте. Третьи работали за идею — призрачную, как мираж, и недостижимую, как линия горизонта. Никогда не доверяйте людям, фанатично преданным делу, Ровена. Они сгорают сами и причиняют боль тем, кого должны беречь.

Итак, они подошли к разговору о женщине, которую он любил. Ровена помнила ее имя — Хебе — и сейчас пыталась восстановить в памяти все, что слышала о ней. Самое неприятное, что даже тогда, под окном, Ровену охватила ревность к бывшей любовнице Джеймса. Пытаясь восстановить душевное равновесие, она могла кое-что пропустить. Пожалуй, не стоит упоминать о Хебе, тем более когда Джеймс смотрит так пристально, будто читает мысли.

— И эти дети — тех, кто погиб за идею? — понизив голос, спросила Ровена.

— Да, они невинные жертвы. Их родители поставили дело выше благополучия семьи. Мне сложно понять, что можно так поступить ради сомнительной цели.

— Почему же? Вы ведь сделали то же самое. Или вами двигала жажда наживы?

— У меня не было семьи.

Он говорил так, словно оправдывался. Ведь большинство мужчин ставили бы себе в заслугу заботу о трех сиротах и не умалчивали бы об этом. Джеймс считал, что не сделал ничего выдающегося. Как же ей защититься от такого человека?

— Ваш брат и племянница, а также Гидеон и Калли с вами не согласятся.

— Они от меня не зависят.

— Как и мои близкие. Но я сражалась бы ради них с самим дьяволом, не только с Бонапартом.

— Я тоже. — Уинтерли бросил на нее раздраженный взгляд, будто признался в этом вынужденно.

— И вы занялись контрабандой для того, чтобы защитить брата и его дочь, так?

— Происходящее виделось мне веселым приключением, я был молод.

— Жаль, что меня там не было. Хоть кто-то должен был сказать вам, что нельзя вести себя как полный идиот. Вам лучше было остаться и помириться с братом.

Джеймс пожал плечами.

— Но это невозможно! Я не стал бы слушать маленькую девочку, какой вы были, когда мне исполнилось двадцать, — пояснил он с улыбкой.

— Мне было десять лет, но вам пришлось бы меня выслушать. Мама говорила, что в том возрасте я была такой же бесстрашной и непослушной, как Эстер.

— Какое неожиданное признание. Но в то время я не слушал даже свою тетушку, а она была самой уважаемой и храброй женщиной в моем окружении. Но почему же вы так изменились, почему стали покорной?

— Я повзрослела, мистер Уинтерли.

— Хм, — улыбнулся он, будто вовсе не был в этом уверен, и оглядел ее с ног до головы. — В некотором смысле, да, с этим не поспоришь, но в другом…

— Мы сейчас говорим о вас, — перебила его Ровена.

— Не по моей воле.

— Вам больше нравится делать вид, что у вас нет сердца, верно? И не говорите мне о глубокой любви к близким и сострадании к несчастным детям.

— Ваши слова ранят меня в самое сердце, миссис Уэстхоуп, — произнес он беззаботным тоном салонного завсегдатая.

— Не стоит вести себя со мной так, Джеймс. Если, конечно, хотите, чтобы я всерьез воспринимала ваше идиотское предложение.

— Значит, вы все же пока раздумываете?

— Причина не в вас, а в несчастных детях.

— Несчастных? Потому что они малы и оторваны от родного дома? Или потому, что их спас я?

— И то и другое, — не раздумывая выпалила Ровена.

— Так вы готовы представить меня своим мужем? — усмехнулся Джеймс.

— Только после дождичка в четверг.

— О, я уже чувствую себя под пятой у жены, а вы еще даже не согласились на брак.

— И не соглашусь… Если только не увижу, что детям рядом с вами грозит опасность. Ради них я готова принести жертву.

— Что ж, судя по тому, какого вы обо мне мнения, надо заняться организацией нашей свадьбы как можно быстрее.

— Я не сказала, что выйду за вас, — процедила Ровена. — А вы все же джентльмен и не посмеете меня заставить. Я ведь слишком много о вас знаю.

— Что ж, надеюсь, мои дети тронут ваше сердце, если мне не удалось. И еще скажу, что не смог отвернуться от последствий войны и ринуться в новую битву, как сделали целые нации. Я привез троих детей сюда, потому что только так мог сохранить им жизнь. Ровена, ты готова стать для них матерью и помочь мне их вырастить? Одному мне не справиться.

Джеймс стал таким серьезным, будто решалась его судьба. Возможно, так и было, но Ровена этого не осознавала. По спине пробежала дрожь.

— Вы можете нанять меня в качестве няни или гувернантки, — заявила она, гордо вскинув голову. Укол ревности к незнакомой француженке заставил ее продолжить: — На вашем пути встречается столько женщин, что женитьба будет мешать вашей личной жизни.

— Знайте, я никогда раньше не делал предложение женщине. В раннем возрасте у меня возникло стойкое отвращение к браку.

— Неудивительно, — кивнула Ровена.

Уинтерли молча окинул ее взглядом. Неужели он никогда не забудет о том, как много ей о нем известно?

— Я готова вернуть вам секреты, которые украла, подслушивая под окном. Признаюсь, мне никогда не казались приятными супружеские отношения, даже когда на заре нашего брака Нейт старался быть внимательным, а потом я и вовсе поклялась, что не буду принадлежать ни одному мужчине. Для детей семья — необходимое условие для нормальной жизни, ради них я готова рискнуть и сказать вам «да».

— Ваш муж был глупцом, — уверенно заявил Джеймс.

— Дело не в нем, мне недостает темперамента, — возразила Ровена и покраснела от неожиданно сделанного признания.

— Вы серьезно так думаете? — хмыкнул Уинтерли.

Неужели своим откровением она невольно бросила вызов этому красивому джентльмену? Может, ей стоит позволить поцеловать себя еще раз, чтобы он признал ее правоту?

— Да. Мне сложно представить, что ваше самолюбие позволит предложить мне фиктивный брак. А сейчас давайте закончим наш разговор, мне пора переодеваться к ужину.

— Вы так проголодались? — спросил Джеймс с коварной улыбкой бывалого повесы.

— Невероятно, — ответила Ровена и отчего-то вспомнила их поцелуй у окна в полумраке спальни. Щеки ее предательски запылали.

— И все же я нахожу вас очень привлекательной и страстной женщиной, несмотря на все ваши предупреждения. Вы мне не кажетесь ледяной красавицей, Ровена Финч. — Он склонился к ее лицу и прошептал: — Позволите поцеловать вас? Тогда я докажу, что ваш муж глубоко ошибался.

— Что ж, если вам нравится привлекать к себе ненужное внимание, прошу, не останавливайтесь. Мы опоздаем на ужин, а вы ведь изъявили желание быть с семьей сегодня вечером.

Теперь идея заставить его отказаться от брака, продемонстрировав холодность, казалась ей уже не такой хорошей. И почему он назвал ее Ровеной Финч? Той девушки больше нет. Она была импульсивной, жадной до жизни и очень отличалась от кроткой, скучной вдовы, какой стала сейчас. Кто знает, чего ожидать, если все эти качества перемешаются в одном человеке.

— Знаете, меня никто еще не просил о близости, но я постараюсь сделать все, что могу, — рассмеялся Джеймс, и глаза его вспыхнули от предвкушения.

Ровена смотрела словно завороженная и не могла отвести взгляд. Тело вспыхнуло, охваченное огнем, когда истинные желания схлестнулись с теми, которые она выдавала за свои, считая новым «я». Теплые губы Джеймса коснулись ее губ, обещая неведомые ей удовольствия. Ровена затаила дыхание, но не стала сдерживаться и бросилась в пучину страсти, которая смела все преграды и позволила им стать не мистером Уинтерли и миссис Уэстхоуп, а Джеймсом и Ровеной.

Он был так близко, что жар их тел, усилившись, превратился в полыхающий во всю мощь пожар страсти. Погрузившись в него, она уже ничего не слышала и не видела. Даже красивого лица с чудесным легким загаром. Едва слышимый внутренний голос призывал остановиться, намекал, что потом ей будет стыдно за себя. Открыв глаза, Ровена увидела, что Джеймс смотрит на нее с удивлением, словно пытается найти ответ на некий вопрос, часто возникавший в его голове. При этом он тяжело дышал, будто пробежал не одну милю. В тусклом свете было сложно понять, приливает ли жар к его лицу, покраснели его скулы так же, как ее, но он смотрел так, будто не верил, что все действительно происходит. Ровена чувствовала, что в нем созрела жажда большего, должно быть, как в том семнадцатилетнем мальчике много лет назад. Как ей поступить, если он решится сделать следующий шаг? Она так мало знала о близости, даже нынешнее состояние было для нее откровением. Неужели так бывает со всеми взрослыми людьми, переступившими невидимую границу в отношениях? Если так, то они с Нейтом никогда не были близки и, вероятно, не любили друг друга с самого начала.

— Кто-то идет, — прошептал Джеймс, однако не выпустил ее из объятий.

Ровена не представляла, как поступить. Поцелуй лишил ее способности думать, колени подгибались, и она готова была упасть, стоило представить, что слуги или домочадцы могут стать свидетелями соблазнения Уинтерли наивной, неопытной женщины. Ровена отшатнулась и попыталась вырваться из его крепких объятий.

— Я не такой, как твой муж, Ровена, — жарко прошептал Джеймс. — Тебе не надо меня бояться ни в спальне, ни за ее пределами.

— Я знаю, ты никогда не сделаешь мне больно. По крайней мере, осознанно, — добавила она, вслед за Джеймсом переходя на «ты».

— Смотря что считать случайностью. Я принес людям немало страданий, желая добра и не оставляя в покое.

— Ты хотел бы оставить меня в покое?

— Нет. Для нас обоих было бы лучше прийти к соглашению по нескольким причинам и стать мужем и женой, но я, видимо, не такой искусный притворщик. Мы поговорим об этом позже. Сюда идет Гидеон, у нас нет времени.

Ровена внимательно посмотрела в его зеленые глаза, впервые заметив в них серебристые искры. В дневное время ей казалось, что они такие же, как у Люка и Гидеона, но сейчас очарование момента и приглушенный свет сделали их особенными. Способны ли они заслонить все, что она привыкла видеть перед собой? Джоанну или даже маму, чьи голубые глаза особенного оттенка подсказывали, от кого она унаследовала свои. «Скорее всего, это невозможно», — подумала Ровена, решительно отстраняясь от человека, рядом с которым ей впервые пришла в голову эта странная мысль.

Глава 13

— Я не могу задерживать ужин, ведь мы устроили его специально в честь твоего выздоровления, — известил Гидеон и оглядел стоящих по обе стороны камина Джеймса и Ровену. — Что за жуткий запах, Джеймс! От тебя за версту разит конским потом и дорожной пылью. Не представляю, как ты позволил себе приблизиться к даме, особенно учитывая твою репутацию щеголя.

— Ты прав, моя репутация под угрозой.

Откровенно говоря, сейчас он и сам не мог с уверенностью сказать, что в нем осталось от прежнего Джеймса. Если он поселится в Брекли и будет растить чужих детей, ему будет не до света. И еще Джеймс очень хотел стать последним мужем Ровены Финч. Он то и дело представлял, как будет произносить слова «это сказала моя жена» или «это сделала моя жена»; они звучали так заманчиво, что ему не терпелось скорее начать произносить их вслух. Кто бы мог подумать, что с ним произойдут такие перемены? Всего несколько недель назад Джеймс Уинтерли рассмеялся бы в лицо любому, осмелившемуся предположить подобное. Сейчас же, глядя в эти голубые глаза, он забывал даже собственное имя.

Джеймс посмотрел на подрагивающее пламя свечи, будто тоже желавшее скорее убежать, затем перевел взгляд на Гидеона, стоявшего между ним и Ровеной, как строгая тетушка, вознамерившаяся блюсти нравы.

Ровена нашлась первой.

— Полагаю, стоит все же вернуть нам модника Уинтерли, — усмехнулась она.

— Не могу не согласиться, — ответил Джеймс с глубоким поклоном.

Гидеон не двинулся с места.

— Хм. — Ровена издала странный звук, в который только женщина могла вложить столько смысла, взяла свечу с каминной полки и вышла из комнаты, даже не обернувшись.

Ему не удастся с ожидаемой легкостью пробудить в ней желание открыться для нового. Ее личная жизнь была полна страданий, и она боится позволить еще одному мужчине подчинить ее своим желаниям. Ровена не наивная барышня, какой была, видимо, в восемнадцать. А жаль.

«Возможно ли это, Джеймс? — прозвучал в голове голос тетушки Вирджинии. — В восемнадцать она была восхитительна; встретив, ее было бы непросто забыть».

Джеймс кивнул своим мыслям. Очень может быть, но тогда у него были другие проблемы.

— К счастью для нас обоих, у меня нет времени расспрашивать, что между вами происходит, — осторожно заметил Гидеон.

— Я просил ее выйти за меня замуж, если тебе так любопытно, — признался Джеймс, наблюдая, как меняется выражение лица друга.

Когда Гидеон появился в комнате, Ровена смотрела на Джеймса с укором оскорбленной невинности — таков был ее ответ на поцелуй. Сейчас она, несомненно, размышляет, как вести себя с ним дальше. Джеймс усмехнулся про себя. Его жизнь перевернулась с ног на голову, как только он впервые увидел миссис Уэстхоуп. Она узнала о нем достаточно, слушая его исповедь перед Люком, чтобы испытывать презрение. Однако Джеймс был уверен, что их встреча много значила и для Ровены, в ее мире случилась буря, и теперь она пытается отыскать путь в кромешной мгле.

— Но она об этом ни словом не обмолвилась и не выглядела радостной, будто уже настало время объявить о помолвке. Скорее, она была смущена и сбита с толку. — К удивлению Джеймса, Гидеон рассмеялся и похлопал его по плечу. — Похоже, ты влюблен, дорогой друг. Добро пожаловать в мой мир разочарований и тайн. Не представляю, что бы со мной было, если бы не вернулась Калли, но такому цинику, как ты, придется немало потрудиться, чтобы завоевать женщину.

— Я вовсе не влюблен! — запротестовал Джеймс.

Одна мысль об этом пробудила желание оседлать Султана и умчаться без оглядки куда-нибудь очень далеко, где нет проблем и волнений. Однако у него были три веские причины этого не делать, и они перевешивали все остальное.

— Разумеется, все это для тебя немного неожиданно, — кивнул Гидеон.

Вместо того чтобы весело посмеяться, он отнесся к словам друга неожиданно серьезно, будто был большим специалистом по отношениям мужчины и женщины, а ведь сам девять лет назад потерял любимую жену.

— Слуга сказал, что ванна для тебя готова, — опомнившись, сообщил Гидеон. — Поверь, жизнь предстанет в другом свете, когда ты будешь чисто вымыт и красиво одет, как обычно.

— Она отказала мне, Гидеон… Да и как я могу любить ее? Мы познакомились несколько дней назад, — сказал Джеймс, будто не слышал слов друга.

— Поскольку с глазами у тебя все в порядке, чего не скажешь о других частях тела, ты, несомненно, заметил в церкви, как мила наша миссис Уэстхоуп. Ты ведь неспроста стал посещать все воскресные службы. Я обожаю свою жену, но не могу не признать, что Ровена — бриллиант чистейшей воды, Джеймс, несмотря на все ее усилия казаться другой. — Гидеон заговорщически подмигнул другу. — С твоим опытом это невозможно не заметить, так что не обманывай ни меня, ни себя, друг. — Гидеон говорил, как врач, описывающий возможные проявления болезни. — Поверь, не важно, знаешь ли ты ее с детства или десять минут. Однажды наступает момент, когда ты смотришь на женщину и понимаешь, что она та, единственная. Так было со мной, можешь спросить брата; уверен, в его жизни происходило то же самое. Не позволяй упрямству миссис Уэстхоуп оттолкнуть тебя, иначе можешь обречь себя на страдания длиною почти в десять лет. Счастье совсем рядом, так протяни руку и возьми его; надо учиться на своих ошибках.

— В отличие от меня ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, Лафрен. Ты понятия не имеешь о многом, что произошло с той поры, как я уехал из Даркмера. Разве такой человек, как я, заслуживает внимания Ровены Уэстхоуп? Я не должен был делать ей предложение. Я полагал, раз она знает обо мне все, брак станет лучшим способом защитить ее, но сейчас я склоняюсь к мысли, что, напротив, ей лучше быть от меня как можно дальше.

— Сомневаюсь, что стремление оградить Ровену от реальности пойдет ей на пользу, Джеймс. Кстати, не забывай, что и мне довелось общаться с представителями разных слоев общества. Ты ошибаешься, полагая, что любовь надо заслужить, любовь — это подарок. Его получили в этом году два самых дорогих мне человека. Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы поблагодарить судьбу и принять дар. Тогда, благодаря дорогой леди Вирджинии, нас будет четверо.

В комнате воцарилась тишина, позволившая Джеймсу обдумать слова друга. Может, Гидеон прав? И все же ему казалось невероятным, что подобное происходит с ним.

— Это она накаркала, чтобы мы все оказались окольцованными до конца года, — фыркнул Джеймс. — Между прочим, ванна остывает. Так ты заботишься о гостях, Лафрен?

— Я начинаю убеждаться, что был хорошим хозяином, дав тебе шанс сблизиться с женщиной, питавшей к тебе не лучшие чувства. Но если ты так желаешь, в следующий раз буду лучше исполнять обязанности строгой дуэньи, — добавил он.

— Не смей, — бросил Джеймс и под смех друга удалился в ванную.

Ровена была рада, что предоставленная ей служанка, обычно болтливая, была этим вечером непривычно молчалива. Она быстро и ловко одела Ровену, и та поспешила спуститься в гостиную, даже не сразу заметив, что на ней не одно из тех скучных и мрачных вечерних платьев, что привезли из дома. Было уже слишком поздно возвращаться в комнату и надевать привычный защитный кокон.

Она провела рукой по креповой ткани платья молочного цвета, довольно простого, но вместе с тем элегантного и подчеркивающего ее достоинства. Несомненно, в таком наряде она чувствовала себя увереннее. Расправив плечи, Ровена подумала о том, что сзади смотрится не менее соблазнительно, и тут же нахмурилась, отругав себя за то, что ей не безразлично, какой увидит ее со спины Джеймс.

— Тебе оно не нравится? — взволнованно спросила леди Фарензе. Она сидела на диване, рядом с которым застыл ее супруг, и наблюдала, с какой тревогой оглядывает свой наряд Ровена. — Оно одно из моих любимых, но сейчас мне в него не влезть, ведь я так раздобрела, вот и подумала, что тебе оно будет впору и очень подойдет для сегодняшнего вечера.

Слова были произнесены с детской радостью, которую женщины обычно утрачивают с годами. Ровена улыбнулась и почувствовала себя непозволительно неблагодарной за добрый и трогательный жест.

— Платье великолепно, — произнесла она и вздохнула. Наряд был слишком уж соблазнительным. И как только Люк Уинтерли мог допустить появление жены в обществе в подобных нарядах?

Переведя на него взгляд, она ощутила легкий приступ зависти, прочитав в его глазах восхищение красотой леди Хлои Фарензе и гордость за то, что ее могли по достоинству оценить и другие мужчины. Им обоим пришлось много вынести, прежде чем обрести счастье, и блеск в глазах жены доказывал, как глубоко она удовлетворена нынешним положением. Сам же Люк благодарил судьбу за то, что женщина таких достоинств и красоты благоволила именно ему. Хлоя действительно светилась от счастья — Господь благословил их союз, у них скоро будет ребенок. Калли тоже пришла в себя и ожила. Ровена в очередной раз задумалась, как прекрасно любить и быть любимой, а став родителями, эти люди будут еще счастливее. Ох, надо приложить усилия и не поддаться чувству зависти.

— А, Уинтерли, ты наконец почтил нас своим присутствием! — воскликнул Гидеон, обращаясь к вошедшему в гостиную Джеймсу. У того был вид человека, озабоченного в данный момент лишь собственным шейным платком. — Браммел оценил бы твой внешний вид. Надеюсь, ты не закапаешь супом свой роскошный платок. Я не готов ждать еще час, пока ты приведешь себя в порядок и выйдешь в столовую.

— Тебе отлично известно, что говорил Браммел: «Когда совершенство достигнуто, истинный денди будет вести себя так, будто не замечает этого». Даю слово, Лафрен, что не двинусь с места, даже если перепачкаюсь с ног до головы.

Ровена напряженно наблюдала за преобразившимся Уинтерли, вернувшимся к образу завсегдатая светских салонов. Из груди невольно вырвался вздох. Теперь ей было известно, что Джеймс — человек намного более глубокий, чем можно судить по этому яркому образу.

— Осторожно, братец, будешь стремиться казаться беспечным — подобные мысли возникнут не у меня одного, — предупредил Люк и дал знак ожидавшему дворецкому сообщить Калли, что ужин скоро подадут.

— Прошу, моя дорогая, — произнес лорд Лафрен будничным тоном. — Поскольку господа, похоже, жаждут общества друг друга, предложу тебе занять это место.

— Благодарю, — улыбнулась Ровена и села.

Джеймс был совершенно счастлив оказаться между невесткой и Калли. Он вел себя так, будто еда не представляет для него ни малейшего интереса, ни словом, ни жестом он не выдал усталости, озабоченности или опустошенности. Когда вечер подошел к концу, Ровене каким-то образом удалось ответить вежливым кивком на его пожелание спокойной ночи и даже пробормотать пару слов в ответ.

Оставшись наконец в одиночестве, после того как заболтавшая ее до помутнения рассудка Салли удалилась с дорогим платьем хозяйки, Ровена принялась ждать. Она была почти уверена, что вскоре появится Джеймс. За ужином никто не буровил ее взглядом, чего она боялась, увидев себя в новом платье. Во-первых, собравшиеся мужчины были джентльменами, во-вторых, увлечены своими дамами. Джеймс даже не взглянул на нее, а она была рада находиться подальше от него.

Похоже, он действительно отказался от мысли жениться на ней. Ему нужна спутница, способная держать лицо, как и он, а Ровена совсем не подходила на эту роль. Вспомнив, какого была о себе мнения до встречи с Уинтерли, она пришла к выводу, что не слишком повзрослела; вероятно, в глазах Джеймса она была немногим старше Эстер. Мама была права, говоря, что они с младшей сестрой очень похожи.

Неожиданный и восхитительный поцелуй подсказал ей, что моменты бывают важнее самых значительных событий в жизни. Рядом с ним она открыла в себе женщину, которую совсем не знала, и теперь мечтала испытать пережитое вновь, какие бы последствия ей ни грозили. Разве такие мысли нельзя счесть столь же безрассудными, как стремление Эстер забраться на самое высокое дерево?

Ровена провела рукой по фланелевой ткани старого домашнего платья. Ей было приятно скинуть чужой наряд и стать самой собой. Она боялась даже думать, какой видели ее собравшиеся, когда она была вынуждена пройти в гостиную и позволить осмотреть себя со всех сторон. К счастью, леди Хлоя убедила лорда Лафрена, что тому не по возрасту засиживаться допоздна после ужина, и вечер закончился раньше, чем могла надеяться Ровена. Будь она дома, они с Джоанной еще бы поболтали, впрочем, в предвкушении свадьбы сестра могла говорить только о будущем муже. Возможно, лучше, что она здесь, пусть она свободно предается мечтам о мистере Гринвуде, пока вынуждена проводить ночи без него.

Любопытно, приятно ли было бы лежать рядом с Джеймсом? По телу пробежала дрожь, никак не связанная с прохладой в спальне. Ровена ощущала каждую клеточку своего тела так отчетливо, словно в нее вонзили тысячи булавок. Казалось, она спала и проснулась от поцелуя. И теперь осталась одна на большой кровати в старом доме и мучается от жажды большего.

Старательно пытаясь переключиться мысленно на что-то другое, Ровена посмотрела на плотно задернутые гардины. Возможно, Джеймс не спал и поглядывал на окно, полагая увидеть ее. Тогда бы он непременно иронично вскинул бровь и поздравил себя с очередной победой. Что ж, пусть этот щеголь думает, что ему заблагорассудится, она не позволит себе страдать из-за него. Так почему же она не оттолкнула его, не вырвалась из объятий, а смотрела и не могла оторвать глаз от красивого самодовольного лица? Отругав себя за глупость, Ровена подняла глаза к потолку, запретив себе даже поворачиваться в сторону окна. Ей было горько. Джеймс целовал ее так, будто у него не было никого дороже на всем свете, а потом не замечал весь вечер.

Нейт покорил ее с первого взгляда. Она отправилась в Уэртинг с родителями мамы. Место оказалось тихим и спокойным по сравнению с шумным Брайтоном, и семнадцатилетняя Ровена заскучала, хотя это было первое в ее жизни путешествие. Появление сына миссис Уэстхоуп — слишком бледного, будто болезненного — стало для нее лучиком солнца в хмурый день. Уже тогда романтические отношения Калли и Гидеона казались ей волшебными, и она сочла энсина[1] Уэстхоупа загадочным и очаровательным молодым человеком, с которым может пережить нечто подобное. Она мечтала, несмотря на возражения мамы и папы, стать его женой и много ездить вместе по миру.

Ровена осторожно отодвинула край гардины, поправила подушки, уселась на кровать, вытянула шею и осторожно выглянула в окно, так чтобы лицо ее не было видно в свете камина и свечей. Перед ней были комнаты старого лорда, отделанные куда богаче, чем выделенная ей спальня. Джеймсу удалось открыть ее потаенную сторону, теперь он, вероятно, решил уделить время себе, оградиться от нее, всего мира и отдохнуть. Она ведь должна быть этому рада. Разве она не убеждала себя последние два года, что никогда больше не выйдет замуж? Так почему же сейчас решила открыться, по сути, совсем чужому человеку?

«Разве в прошлый раз ты не поступила так же? — спросила она себя. — Зачем же повторять ошибку?»

Другая, явно более наивная часть ее твердила, что Джеймс совсем не такой. Ровена остановила внутренний диалог и зажмурилась. Не имеет значения, какие чувства разбудил в ней Уинтерли, теперь он явно отступил и, скорее всего, уже не хочет на ней жениться.

И это неудивительно. Ровена знала, как плохо ей удалось скрывать свои чувства. Если бы она могла остаться невозмутимой и сдержанной, его интерес не угас бы, а лишь укрепился. Уинтерли любил трудности, всегда принимал вызов. А она растаяла рядом с ним, как мороженое под июльским солнцем. Ровена вздохнула и опять посмотрела на темные окна. Что ж, остается пожелать Джеймсу найти достойную его высокомерную и сдержанную аристократку и жениться на ней. Через некоторое время он поймет, доставляет ли ему удовольствие видеть рядом холодную королеву, не разделяющую его интересы.

Ровена покачала головой. Как Уинтерли мог принять решение загнать себя в рамки столь странного образа денди, который совершенно не соответствует его натуре? На несколько мгновений она позволила себе предаться мечтам о том, какой бы необыкновенной могла стать их жизнь, если бы они любили друг друга. Она сбросила бы кандалы, в которые заковала себя добровольно, и позволила чувствам победить. Джеймс стал бы заботливым и внимательным отцом, прекрасным любовником, ей завидовали бы все женщины. В ее фантазиях он был совершенно не таким, как с другими, ведь он любил бы только свою жену.

— Ты оказалась бы в волшебной стране, где порхают прекрасные бабочки, Ровена Финч, — сказала она себе и резко оборвала: — Но подобные мечты не для тебя.

Накрывшись одеялом, Ровена закрыла глаза, надеясь, что невыносимый Джеймс Уинтерли не станет преследовать ее и во сне.

Глава 14

— Мы должны как можно скорее наведаться к твоему отцу, — заявил Джеймс следующим утром, отыскав Ровену в библиотеке.

— Зачем? — удивилась она и опустила голову, делая вид, что внимательно просматривает записи Калли, однако на самом деле прислушивалась к биению сердца.

— Для моего блага, — отозвался Джеймс. Ровена оторвалась от страницы и подняла глаза. — Как приятно, что ты все-таки удостоила меня взглядом.

— Это важно?

— Не уходи от темы, Ровена Уэстхоуп. Подобное удается только твоей десятилетней сестре, а тебе нет.

— Почему, интересно?

— Ответов можно придумать много. Например, потому, что ты молодая леди, а не ангелоподобный ребенок.

— Между прочим, мне только двадцать четыре года.

— Так много? Почти старушка.

— Уходи, Джеймс, я очень занята, — заявила Ровена и направила на него тот взгляд, который должен был заставить его удалиться.

Однако Уинтерли устроился на краю стола с таким видом, будто и не собирался уходить, а предпочел бы еще получить бокал бренди для полного удовлетворения. Он явно стремился смутить ее больше, впрочем, в ее состоянии это вряд ли возможно.

— Подозреваю, ты считаешь меня слишком старым для себя, — наконец с легким раздражением произнес он.

— Разумеется, я так не считаю. К тому же наш возраст не имеет никакого значения, раз мы остаемся просто знакомыми.

— Хм, едва ли, учитывая, как проходили наши предыдущие встречи и намерение вступить в брак.

— Я не выйду за вас, мистер Уинтерли. Сколько раз мне необходимо повторить, чтобы вы наконец вспомнили о хороших манерах и оставили меня в покое?

— Манеры здесь ни при чем. — Джеймс стал довольно резок, видимо, ей удалось задеть его.

Ровена надеялась, что это заставит его уйти, в противном случае она может не устоять и сдаться, а ей бы не хотелось вновь оказаться в чьей-то власти; кроме того, она намеревалась сдержать данное себе слово.

— Ты не воспринимаешь всерьез грозящую тебе опасность. Человек, который видел нас у окна спальни, способен использовать слухи, чтобы опорочить имя твоей семьи и тебя. Уберечь их от позора возможно одним способом — выйти за меня замуж. Что еще я должен сделать, чтобы тебя убедить?

— А что мне сделать, чтобы вы наконец поняли, что я никогда не выйду замуж, тем более за вас?

Слова прозвучали жестоко, но Ровена осталась сидеть с невозмутимым видом, готовая выслушать все причины, по которым должна стать женой Уинтерли. Он ведь не скажет, что любит ее и хочет всегда быть вместе? Впрочем, и это не заставило бы ее ответить «да».

— То есть в моих объятиях ты не ощущаешь жар во всем теле, сердце не начинает биться сильнее, когда мы оказываемся в одной комнате? Даже не пытайся отрицать, Ровена. Я вижу, что с тобой происходит, несмотря на твои доспехи.

— Вы непредсказуемы, мистер Уинтерли, — только и смогла сказать Ровена в свою защиту.

— Я мужчина, — пожал плечами Джеймс.

— Вот именно. А я не желаю быть рядом с мужчиной. Никто не дал понять, что видел меня той ночью рядом с вами, возможно, никто и не заметил. Вопреки вашим заверениям, никто не покушался на мою жизнь и не пытался преследовать. Нет никакой необходимости устраивать этот фарс со свадьбой.

— У тебя весьма странный способ избавиться от поклонника.

— Вы меня не слушаете, мистер Уинтерли, — произнесла Ровена и встала. — Вы полагаете, если я дочь священника и вдова простого лейтенанта, то подчинюсь и сделаю все, что пожелаете? Разумеется, ведь благородный Уинтерли, в жилах которого течет голубая кровь, уверен, что все и всегда будет так, как он хочет. Не будет, Джеймс. Со мной и моей семьей это не пройдет. Я не позволю вашим друзьям-аристократам насмехаться надо мной и не желаю улыбаться при встрече дамам, которые не раз согревали вашу постель. Я не буду носить дорогую одежду, когда всем и так будет ясно, что я не на своем месте, ни одно платье не скроет этот факт. Люди будут шептаться, называть меня выскочкой, охотницей за лучшей жизнью, сумевшей подловить красавчика Уинтерли, видимо, потому, что он ненароком утратил бдительность рядом с такой заурядной особой. Я вижу причины вашего нежелания отступать лишь в чрезмерной уверенности и стремлении всегда добиваться своего.

— Ты закончила? — холодно спросил он.

— Да, полагаю, да, — заявила Ровена и резко повернулась к нему спиной, чтобы скрыть покрасневшие щеки и беспокойство в глазах.

— Для человека, который относится ко мне с равнодушием, твои речи слишком пылкие.

Ровена попыталась возразить, но слова застряли в горле, на глаза навернулись слезы.

— Я полагал, что мистер и миссис Финч должны были привить своей старшей дочери умение любить.

— Между прочим, Джоанна выходит замуж за простого священника, а она в большей степени женщина, чем я. Кстати, у вас нет шанса к ней посвататься.

— О, только не говорите, что мне придется ждать, когда подрастет Софи или, упаси бог, Эстер. От одной мысли о браке между столь отличными по возрасту людьми мне становится не по себе. Я слишком уважаю твою семью, чтобы думать о чем-то подобном. Это относится и к тебе.

Вот слова, которые она хотела услышать. Об этом она мечтала сегодня утром, проснувшись и поняв, что видела во сне Джеймса Уинтерли. Ему надо отказаться от своей идеи и уйти. Союз их возможен лишь при условии сильной любви, которой между ними нет. По крайней мере, Ровена надеялась, что испытываемые ею чувства к Джеймсу — не любовь.

— Уверен, здесь, в Райн-Хаус, ты будешь в безопасности. Гидеон об этом позаботится и сообщит мне, если вдруг люди начнут шептаться об Уинтерли и дочери Финчей. Тогда тебе придется принять решение либо выйти за меня, либо уехать. Такой вариант подходит для сильной женщины, какой ты себя считаешь?

— Хорошего дня, мистер Уинтерли, — произнесла Ровена, почти не разжимая губ.

— Очень хорошо, миссис Уэстхоуп. Благодарю, — произнес он тоном человека, не вполне уверенного, что подобное возможно, затем развернулся на каблуках и оставил наконец Ровену в полном одиночестве.

Закончился октябрь, лихо пробежали две недели ноября, приближая скорое окончание года. Джеймс Уинтерли покинул Райн-Хаус и перебрался в Брекли. Совсем скоро должно состояться венчание Джоанны и мистера Гринвуда в церкви Кинге-Райн. Прошел уже месяц со злополучного падения Эстер, когда Ровена впервые посмотрела в зеленые глаза «византийского принца». Месяц с того вечера, когда жаркие поцелуи Джеймса Уинтерли разрушили ее уверенность в правильности принятых решений. Воспоминания о той вспышке страсти лишали ее сна по ночам. В какой-то момент она даже подумывала отказаться от предложенной Калли и Гидеоном работы. К счастью, теперь их с Джеймсом разделяли десять миль лесов и полей, но, как оказалось, расстояния было недостаточно, чтобы выбросить из головы мысли об этом ужасном человеке.

Ровену примиряло с действительностью лишь счастливое лицо и радостный взгляд Калли, благодарной ей за работу. Переписав каждый листок старых рукописей, Ровена начала записывать под диктовку продолжение нового романа. Таким образом, она становилась первым читателем произведения, а от такой привилегии трудно отказаться. Ровена была увлечена тем, как развиваются события и раскрываются характеры героев, повествование Калли становилось все занимательнее. Кроме того, она с не меньшим интересом наблюдала, как Калли вживается в образ супруги наследника поместья и леди Лафрен. Ежедневно приходилось прилагать немало усилий, чтобы большое хозяйство работало как хорошо отлаженный механизм и жизнь продолжалась согласно десятилетия назад принятым правилам. Как дочь священника, Ровена привыкла видеть родителей постоянно занятыми, однако масштаб их деятельности был совсем иным. Нельзя ожидать от Калли, что она справилась бы одна со всеми делами, разрываясь между поддержанием порядка и творчеством, даже если бы не носила ребенка наследника поместья.

— Мне бы очень не хотелось оставлять творчество, — призналась Калли, погладив живот, чтобы успокоить толкавшегося малыша. — Хотя Гидеон теперь со мной, да и хозяйственные дела отнимают много времени. Если бы не ты, дорогая Ровена, я бы не справилась. Однако, если ты будешь продолжать терять вес и выглядеть такой усталой и бледной, боюсь, мне придется отказаться от написания нового романа.

— Сейчас ноябрь, Калли, конечно, я бледная, разве может быть иначе в это время года? — попыталась защититься Ровена.

— Разумеется, я не ожидаю, что ты будешь свежей и румяной в середине зимы, Ро, но ты стала почти прозрачной, и вокруг глаз темные круги, все это меня очень тревожит. Ты плохо спишь?

— Мама говорила, что бывает, она тоже просыпается посреди ночи и не может заснуть или вечером сон не приходит очень долго. Потом все проходит так же внезапно, как началось. Она говорит, что сама не понимает, в чем причина.

— Возможно, беспокойство или сожаление? Или чувство вины, которое никак не удается преодолеть. Не может причина быть в том красивом джентльмене, решившем уехать вместе с тремя детьми и няней, чтобы продемонстрировать всем нам, что мы ему нимало не нужны?

— Не думаю, — равнодушно произнесла Ровена. — Мама беспокоится о нем не больше, чем о любом другом человеке на земле, вынужденном жить вдали от семьи.

— Конечно. Но ведь мы говорим не о миссис Финч, верно? — с легким раздражением проговорила Калли.

— Именно о ней, по крайней мере я, — отрезала Ровена.

— Ничего подобного, ты просто стараешься заболтать меня и сбить с толку, — теряя терпение, воскликнула Калли. — Но знай, я не позволю тебе вести скучную жизнь одинокой вдовы, Ровена Финч. Нам обеим ясно, что твои попытки убедить себя не удались, а я слишком люблю тебя, чтобы не думать о будущем лучшей подруги, — сердито прищурившись, заявила леди Лафрен.

— Но я и есть вдова, Калли, — резонно возразила Ровена.

— Однако ты не выглядишь довольной своим положением.

— Такова моя жизнь. — Ровена была вынуждена защищаться, это было слишком личным, и еще ей не хотелось заводить с подругой разговор о Джеймсе Уинтерли.

— Я оставила при себе свое мнение, когда Джеймс так поспешно собрался уехать. Я также ничего не сказала, видя твое воодушевление по этому поводу. Гидеон просил меня не вмешиваться, — со вздохом пояснила Калли.

— Но не очень преуспела, должна заметить, — съязвила Ровена.

Леди Лафрен фыркнула:

— Чушь, я молчала как рыба почти месяц.

— Так ли, Калли?

— Может, не всегда, но я не проронила ни слова, хотя знала, как ты и моя дорогая родственница наводят о нем справки.

— Он очень плохо выглядит, — не удержавшись, задумчиво произнесла Ровена. — Впрочем, у мистера Уинтерли трое детей, с ними немало забот, неудивительно, что он изменился, — добавила она, придав лицу беззаботное выражение.

— Если бы ты не сказалась больной и не провела весь день в постели, когда он привозил детей пообщаться с племянницей и племянником Хлои и Люка, сама увидела, как он выглядит, — с укоризной произнесла Калли.

Ровена едва не выдала себя, ведь она стояла у окна гостиной, того, что рядом с главным подъездом, и отлично видела Уинтерли, но ей не показалось, что он значительно изменился. Да, он не выглядел самоуверенным щеголем, что неудивительно, когда ведешь за руки двух малышей, а третий рыдает, потому что его несет няня. Ровена ощутила легкий укол в сердце от того, что не она шла рядом с Джеймсом.

Из задумчивости ее вывел вопрос Калли, желавшей знать, что она испытывает к Уинтерли, помимо раздражения, конечно. От неожиданности Ровена вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, надеясь, что подруга не заметит ее реакцию. Но у Калли был острый глаз, и отступать она не собиралась.

— Умоляю тебя, Ро, прекрати притворяться, — взмолилась леди Лафрен. — Я желаю счастья и тебе, и Джеймсу, но, судя по тому, что с вами обоими происходит, порознь это невозможно.

— Что за вздор, Калли. У нас все совсем не так, как у вас с Гидеоном. Мистер Уинтерли блестящий, образованный, элегантный мужчина, многие женщины были бы рады удостоиться его внимания, но я не одна из них.

— Ты опять обманываешь и меня, и себя, — устало проговорила леди Лафрен.

— Зачем мне это? Мистер Уинтерли тоже, кажется, доволен жизнью, он полностью погрузился в воспитание детей.

— Я знаю, ты подглядывала, когда он приезжал. Надо было сообщить тебе о часе их отъезда, чтобы ты могла еще раз увидеть Джеймса. Почему ты боишься признаться?

— Не надо, Калли. — Ровене до сих пор было обидно, что Уинтерли заставил ее скучать по нему. — Мне и так за себя стыдно.

— Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы с удовольствием дала тебе послушать себя девять лет назад. Ты была права, когда говорила, что Гидеон любит меня всем сердцем, что будет ошибкой не позволить себе любить его. Помнишь, как ты убеждала меня? Я тогда приехала в Райн-Хилл, чтобы забрать вещи дедушки Соммера и освободить дом священника для вашей семьи. — На лице Калли отразилось мучительное сожаление о впустую потраченных годах. — Никогда не отворачивайся от любви, Ровена. Девять лет одиночества и тоски помогли мне многое понять. И Гидеону тоже. Не допускай, чтобы жизнь стала горькой. Твоя гордость не пострадает, если ты позволишь не скрывать свои чувства.

Ровена покачала головой:

— У нас совсем другая ситуация, Калли. Мы с мистером Уинтерли не влюблены друг в друга.

— Просто вы оба боитесь открыться чувствам. Я никогда не встречала людей более подходящих друг другу, чем Джеймс Уинтерли и Ровена Уэстхоуп, но вы оба убеждаете себя, что вам никто не нужен, — с досадой проговорила леди Лафрен.

— Глупости, Калли. Что у нас общего? — Ровена пожала плечами. — Я, к примеру, вовсе не такая скрытная, как он.

Подруга посмотрела на нее с недоверием:

— Разве?

— Разумеется, нет.

— Тогда докажи это. Сегодня. Когда Джеймс приедет обсудить какие-то дела с Люком и Гидеоном. Или ты боишься оказаться рядом с человеком, которого преследуют недоброжелатели?

— Разве все не окончено?

— Раз тебе все равно, какой смысл продолжать разговор? — Калли картинно закатила глаза.

— Прошу, скажи, что с ним? — с тревогой в голосе спросила Ровена.

— О да, что с ним? — ответила Калли и улыбнулась уголками губ. — Салли так мастерски починила твое жемчужно-серое платье, что никто и не догадается, что оно было порвано. Думаю, тебе надо надеть его и присоединиться к нам за ужином. И ты все сама узнаешь.

Ровена начинала сердиться.

— Ты так и не сказала, ему грозит опасность или нет?

— Это можно выяснить, лишь спросив напрямую у Джеймса, — уклончиво ответила Калли.

— Очень хорошо. — Ровена нахмурилась. — Но больше я ничего обещать не буду.

— Буду надеяться, что Джеймс Уинтерли не такой упрямый, как ты, — вздохнула Калли и поспешила перевести разговор на другую тему.

— Миссис Уэстхоуп, — приветствовал ее Джеймс поклоном, когда Ровена вошла в гостиную, где вся семья собралась перед ужином. Не очень доверяя своим ногам, она все же смогла заставить их согнуться в коленях в неглубоком реверансе.

— Мистер Уинтерли, — ответила Ровена и кивнула.

О боже, как же он красив! Все эти недели она вспоминала о чудесных серо-зеленых глазах, красиво очерченном лице и сильных плечах. Ей кажется или сейчас его взгляд стал тяжелее, а наряд не столь продуман и элегантен? Все же Джеймс держался по-прежнему уверенно и мог бы свести с ума любую оказавшуюся рядом женщину.

— Прошу вас, — поспешил вмешаться Гидеон, — давайте оставим формальности.

— Добрый вечер, миссис Уэстхоуп, — обратился Джеймс к Ровене, будто не замечая слов друга. — Как ваши дела, осмелюсь спросить?

— Хорошо, благодарю. А ваши, сэр?

— О боже, — пробормотал себе под нос Люк и закатил глаза. — Какие зануды!

— Прекратите немедленно, — прервала их Калли. — У нас гость, не стоит ему слышать, как вы опять ссоритесь.

Ровена сразу поняла, что они бурно что-то обсуждали до того, как она вошла. Надо было спуститься в гостиную раньше.

— Ах, Бовуд, — махнул рукой Гидеон и поднялся, чтобы встретить показавшегося в дверях гостя. — Надеюсь, Ровена, ты знакома с приятелем Джеймса мистером Гарри Бовуд ом.

— Миссис Уэстхоуп. — Мужчина поклонился с вежливой улыбкой.

— Мистер Бовуд. — Ровена постаралась быть любезной и приветливой. Краем глаза она заметила, что Джеймс не сводит с них тяжелого взгляда.

Лицо Бовуда казалось ей очень знакомым, но почему? Ровена не сразу вспомнила, что он был с Уинтерли в тот день у церкви, когда она пыталась убедить Мэри Карлинг, что тот не произвел на нее никакого впечатления, а у Бовуда и вовсе заурядная внешность. Но было и что-то еще, что спряталось в дальних уголках памяти и никак не хотело выбираться оттуда.

— Я познакомился с Гарри, когда мы были отвратительными подростками и учились в Итоне, — сказал Джеймс, встав рядом с приятелем.

Ровена вновь украдкой посмотрела на мистера Бовуда, вспоминая, где она могла видеть этого неприметного джентльмена с русыми волосами и орехового цвета глазами.

— Говори за себя, Уинтерли. Я был очаровательным ребенком, а вот ты противным, точно, — с кривой ухмылкой ответил Бовуд.

Его ироничное высказывание навело Ровену на мысль, что он мог бы ей понравиться. Мистер Бовуд был незаметен в толпе, а это бесценное качество для шпиона, потому, вероятно, он был удачливее Джеймса. Она поспешила напомнить себе, что именно из-за Бовуда и его отца Джеймсу пришлось вести жизнь, уничтожившую в его сердце все то, что не смогла погубить жена брата. Скорее всего, у нее не было бы подобных мыслей, не стань она свидетелем тайного разговора в спальне.

Опомнившись, Ровена поспешно перевела взгляд. Не следовало смотреть на этого джентльмена столь пристально.

Лицо Калли было безмятежным — подруга прислушивалось к жизни внутри себя. Мужчины были увлечены разговором. Лишь Хлоя о чем-то напряженно размышляла. При появлении Бовуда леди Фарензе будто насторожилась, ушла в себя. Не связано ли это с тем, что она испытывает неприязнь к человеку, использовавшему дружбу в своих интересах, вместо того чтобы дорожить ею?

— Ты ошибаешься, старина, — добродушно усмехнулся Джеймс в ответ на реплику Бовуда.

Было очевидно, что он не держит камень за душой с тех нелегких времен. Отчего же ее не покидает ощущение, что этот ужин организован неспроста и она очень многого не знает?

Место Ровены за круглым столом было между Калли и лордом Лафреном. Она, как и все остальные, вела себя так, будто ужин был самым обычным, семейным. Однако, похоже, все здесь понимали, что это не так. Сегодня здесь был Джеймс. Мистер Бовуд хотел казаться спокойным, но был насторожен, будто целью его было что-то выведать. Сама Ровена с трудом могла бы вспомнить, что ела. Если бы не разговор с Калли, она бы точно извинилась и ушла к себе. Лорд Лафрен сказал, что в его возрасте позволительно удалиться раньше положенного, и откланялся сразу после чая. Он бросил на Ровену хитрый взгляд и подмигнул, будто радуясь, как ловко выкрутился.

Всякий раз, глядя на дядю Гидеона, Ровена жалела, что не знает его лучше. Вскоре она сама пожелала всем спокойной ночи, взяла предложенную Крибеджем свечу и направилась к дверям. За весь вечер Джеймс ни разу не задержал на ней взгляд, и теперь она размышляла, хорошо это или плохо. Оказавшись в своей спальне, она, несмотря на напряженную атмосферу за ужином, почувствовала себя бодрой и совсем не уставшей.

Глава 15

Глядя на себя в зеркало, висевшее над каминной полкой, Ровена пришла к выводу, что, несмотря на серый наряд — довольно странный выбор для женщины двадцати четырех лет, — она выглядит свежо и даже привлекательно. Возможно, Джеймс прав, этот цвет скорее притягивает к ней взгляды, нежели отталкивает. Стоило Ровене вспомнить о нем, глаза засияли, на щеках появился живой румянец. Не имеет значения, что они прежде наговорили друг другу много неприятного, одного его присутствия в доме было довольно, чтобы она расцвела.

Меж тяжелых гардин гостиной пробивался свет. Интересно, Джеймс закрылся там, чтобы побеседовать со своим другом-шпионом, или обсуждает с Гидеоном и леди Фарензе возможные действия своих врагов? Может, проснулся кто-то из детей, не желавших отпускать от себя дядюшку Джеймса ни на минуту? Будет ли с ее стороны безумием спуститься по боковой лестнице, постучать в окно и надеяться, что он откроет и будет рад ее видеть?

Если она наберется смелости, серое платье позволит ей пробраться в осенних сумерках под окно Джеймса незамеченной, подумала Ровена, решаясь на дерзкую вылазку. Остается надеяться, что Гидеон отвел Бовуду комнату в другом крыле дома.

Зябко поеживаясь, Ровена плотнее запахнула шаль и спустилась с крыльца. Сад был полон теней и шорохов. Ровена благополучно добралась до дворика, лишь однажды споткнувшись о камень. Хорошо, что лимонное дерево в кадке убрали на зиму в оранжерею, оно бы стояло прямо у нее на пути. Продолжая размышлять, как отреагирует на ее появление Джеймс — нахмурится или рассмеется, — Ровена вскоре оказалась под теми злополучными окнами, где услышала историю жизни Джеймса Уинтерли. Правда, тогда было не так холодно, как сейчас.

Кожаные подошвы туфель от долгой носки стали мягкими и позволяли ступать почти бесшумно, однако, вероятно, в комнате все же что-то услышали. У окна появился мужской силуэт с подсвечником в руке. Ровена затаила дыхание, ожидая, что окно распахнется, но этого, разумеется, не произошло. Так поступили бы многие, но только не Джеймс Уинтерли. Вероятно, сейчас он тихо прошел по комнате, чтобы не разбудить спящих за стеной малышей, вышел из гостиной в коридор и остановился. Он ждал, как поступит Ровена. Весь дом, кажется, затаился, пытаясь угадать ее следующий шаг.

Если бы она обнаружила себя, возможно, Джеймс и вышел бы, но ведь шум может донестись до ушей того, кому не стоит знать о происходящем. Размышляя, Ровена осторожно сделала несколько шагов и укрылась в густой тени пирамидальной туи. Через секунду Ровена ощутила, как ее рот накрывает рука, но не вскрикнула, подчиняясь приказу хранить молчание. Сильные пальцы нашли и сжали ее ладонь. Удивительно, но и сейчас, не видя Джеймса, она чувствовала его внутреннее возбуждение.

Ровена попыталась освободить руку, но вспомнила слова Калли и решила подождать, что будет дальше. Переведя дыхание, Джеймс огляделся, сделал шаг, увлекая Ровену за собой. Без слов он смог дать ей понять, что они могут перемещаться совершенно спокойно, не боясь быть замеченными. Они вошли в дом, и Ровена повернулась, чтобы убедиться, что тяжелая дубовая дверь закрылась за их спинами. Старые петли приглушенно скрипнули — очевидно, дверью редко пользовались. Мог ли такой тихий звук их выдать?

Внезапно в голову пришла мысль, что Джеймс ни разу не появлялся в ее комнате из тех же соображений, из которых сделал ей предложение, — желая защитить. Он поступал так не единожды. С целью защитить лорда Фарензе и его дочь он покинул дом брата и выбрал для себя рискованное занятие. Он взял под опеку детей-сирот. Неудивительно, что его стремление защищать распространилось и на молодую вдову. Вероятно, он счел, что напавший на него в лесу человек вернется, чтобы ей отомстить? В любом случае это не повод для брака. Самолюбие Ровены было уязвлено, поэтому она и отвергла его предложение много недель тому назад. И все это время убеждала себя, что совершенно не думает о Джеймсе Уинтерли.

Ровена тяжело вздохнула, вспомнив, как он упал, когда Эстер свалилась ему в руки. Тогда она замерла, пораженная тем, что слышала звук пронесшейся пули, хотя тогда не была в этом уверена. Опасность не отступила. Сейчас ей казалось, что она готова заслонить его собой, чтобы защитить, ведь от одной мысли о смерти Джеймса кровь стыла в жилах.

Оказавшись в спальне, Ровена подумала, что, открой она сейчас рот, не смогла бы удержаться и сказала бы все, о чем они так и не нашли время поговорить раньше. Но нет, он привел ее сюда не для этого. Джеймс не был настроен на разговоры. Его губы жадно искали ее, будто он изголодался за время разлуки. Как же она могла быть такой нечуткой? Если бы она не заставила Джеймса уехать, все эти недели они провели бы вместе в этом доме. Как хорошо, что Джеймс так великодушен и не способен держать зло.

Ровена с нежностью перебирала пальцами его темные шелковистые пряди. В душе ее боролись противоречивые чувства, она сожалела, что оттолкнула его, и сомневалась, что должна позволить себе быть так близко. Поднявшись на цыпочки, она дала Джеймсу крепко обнять себя и коснуться губами. Огонь во всем теле вспыхнул ярче, пробуждая желание. Возможно, он даже ощутил ее неуверенность, понял, что мысли ее путаются, подталкивая то к одному решению, то к противоположному.

Ровена вздохнула, вспомнив, какими были ее отношения с Нейтом, как страх охватывал ее всякий раз, когда муж был рядом, ведь неизвестно, как он себя поведет. Оторвавшись от ее губ, Джеймс чуть отстранился, внимательно посмотрел ей в глаза и покачал головой. Слова были не нужны, в этом жесте было все, что он хотел сказать. Он будто извинялся за то, что послушался ее и уехал, за то, что не вернулся раньше, и даже за ту боль, которую ей причинил Нейт.

— Будь со мной, — прошептала Ровена. Казалось, она только сейчас поняла, что они уже стоят около кровати и спешно снимают друг с друга одежду. — Не медли.

Его камердинер никогда не простит ей такого обращения с дорогим жилетом и тончайшей сорочкой. Теперь они лежали, как ненужные тряпки, на полу, рядом с ее платьем. Мысленно посмеявшись, Ровена подумала, что теперь его будет трудно привести в порядок.

Должно быть, она произнесла эти слова вслух, потому что Джеймс приподнял бровь и усмехнулся.

— А мне это нравится, — произнес он, окидывая взглядом ее полуобнаженное тело. — Мы никому не скажем, какая ты на самом деле. Обещаю хранить тайну в ближайшие пятьдесят лет, если не сойду с ума.

— Нет смысла ничего скрывать, ведь ты здесь, рядом со мной не для того, чтобы сходить с ума, верно? — Ровена прижалась к Джеймсу и вдохнула чудесный свежий аромат одеколона.

— Но ты ведь хотела, чтобы я ушел и ничего от тебя не требовал. — Джеймс заглянул ей в глаза.

— Никогда больше так не делай, — прошептала Ровена и страстно прижалась к его губам. Сейчас важнее их поцелуя не было ничего на свете.

Обнявшись, они нырнули в пучину наслаждений, туда, где она смогла узнать еще больше о поцелуях. Ровена и не предполагала, что на ее теле есть столько мест, которых мужчина может коснуться кончиком языка и губами, и это вызовет бурю неизвестных ранее чувств. Теперь она не представляла, как сможет жить без таких прекрасных мгновений, которые, оказывается, случаются в жизни женщины. Как глупо было так долго сопротивляться и не позволить себе познать много нового и удивительного. То, что открылось ей в объятиях Джеймса, было совсем не похоже на супружеские обязанности с Нейтом. Между ними была такая же разница, как между пламенем свечи и светом солнца. Рядом с Джеймсом она забыла обо всем, позволила себе быть просто женщиной и любовницей.

— Ровена… — прошептал он, удовлетворив первую жаркую страсть, и откинулся на подушки рядом с ней. Они оба тяжело дышали, тела и лица их покрылись потом, дрожь напоминала о пережитых сладостных мгновениях.

— Я скучала по тебе, — призналась она. — С той секунды, как ты вскочил на своего дикого жеребца и умчался прочь, я чувствовала невыносимую боль, словно ты забрал с собой частичку меня.

— Милая моя деревенская вдова, ты ведь сама хотела, чтобы я оставил тебя в покое.

— И ты мне поверил?

— Почти, — рассеянно ответил Джеймс. — Мне надо было настоять тогда, и все между нами сразу прояснилось бы, но в комнату мог войти Гидеон или его дядя, кроме того, тебе полезно было немного поскучать по мне, верно?

— А ты уверен, что я скучала? — спросила Ровена и провела рукой по его широкой мускулистой груди, поросшей темными волосками.

— А разве нет? — Джеймс посмотрел на нее строго и чуть насмешливо, будто не она сейчас лежала рядом, раскрасневшаяся и счастливая.

— Скучала. Каждую минуту, Джеймс, — призналась Ровена и вздохнула так мечтательно, что все ее чувства стали бы понятны любому.

И все же остатки сомнений не покидали ее. Ведь мужчины могут лгать даже после тех минут наслаждения, которые они пережили. Подобное может произойти и с ней. Ровене стало страшно, что она позволила себе забыться и подпустила Джеймса так близко. Эта мысль омрачила ее радость от удовольствия, которое они подарили друг другу. Впрочем, раз это ночь безрассудных поступков, она не будет ни о чем сожалеть, ведь судьба предоставила ей возможность получить, хоть раз в жизни, настоящее удовольствие. Она будет ценить каждое мгновение, когда может прикоснуться к этому совершенному телу, прекрасному, как произведение искусства. Джеймс открыл ей совершенно новую себя, даже от воспоминаний о его ласках она едва не задохнулась. Внутри разливалось блаженное тепло и желание принять его снова. И сейчас кожей она ощущала прикосновение его рук и губ, и весь мир вокруг переставал существовать.

— Не спеши, доверься мне, — произнес над самым ее ухом Джеймс.

Может ли он сдержать ее жаждущую вырваться наружу страсть, ведь ей самой это не под силу.

Когда он наконец вошел в нее, заполняя всю изнутри, она лишь тихо вскрикнула.

Джеймс занимался с ней любовью так, как Нейт никогда не делал. Она потянулась к его губам и улыбнулась про себя, ощутив их вкус. Стук бьющегося сердца отдавался в ушах. Ровена очень некстати вспомнила, что когда-то оно колотилось столь же сильно от страха.

— Не думай о нем, — хрипло прошептал Джеймс. — Будь он жив, я бы сам его убил. Во-первых, потому, что он был у тебя первым, а во-вторых, потому, что из-за него ты такого невысокого мнения о мужчинах.

Ровена улыбнулась. Мысли о Нейте мгновенно вылетели из головы. Джеймс стал двигаться быстрее, подводя ее к моменту, ставшему для молодой вдовы неожиданным и самым роскошным подарком. Она и не подозревала, что подобное наслаждение вообще существует. Ровена обхватила его ногами и стала двигаться в том же бешеном ритме. Теперь они были единым целым, она ощущала все то же, что и он, напряжение каждого мускула, пульсацию крови и нарастающее желание скорее добраться до самого пика. Издав тихий возглас восторга, Ровена распахнула сомкнутые ресницы, чтобы видеть в этот важный момент его глаза с разбросанными искорками серебра на зеленом фоне. Сейчас они стали еще ярче и красивее. Ей хотелось навсегда запомнить драгоценные мгновения экстаза, первые в ее жизни и оттого поистине прекрасные. Моменты подобного единения были незнакомы ей ранее, и потому она мечтала запомнить каждую секунду их первой близости.

Словно вспомнив о том, что он джентльмен, Джеймс приподнялся на руках, освобождая ее от веса своего тела, но Ровена обхватила его руками и ногами и прижалась так крепко, словно оторваться от него было для нее самым трудным. Ровене хотелось провести как можно больше времени рядом с ним в этой широкой кровати, на роскошном белье, создававшем атмосферу благости и счастья. Тонкими пальцами Ровена перебирала темные волосы, покрывающие его грудь, и улыбалась, не в силах совладать с переполняющим ее ощущением счастья.

— Мы не можем остаться вместе на всю ночь, — прервал ее размышления Джеймс. — Дети иногда просыпаются.

— Ты забыл, что у меня пять младших братьев и сестер. — Сердце опять сжала тоска от того, что она не может быть частью его жизни.

— Тогда и ты не забывай, что им может грозить опасность, как и тебе, особенно, если этот тайный преследователь, которого я пытаюсь разоблачить, поймет, как много ты для меня значишь.

— И как много?

— Подозреваю, больше, чем тебе хотелось бы.

И опять Ровена увидела в нем маленького мальчика с болью и обидой на то, что его отталкивают. Она не должна пытаться пробраться к нему в душу, будет лучше убедить себя, что их близость стала возможна лишь из-за ее любопытства, желания познать истинную страсть. Ах, если бы это было так просто…

— Едва ли, Джеймс. Полагаешь, я способна нарушить обет не выходить замуж, данный после смерти мужа?

— От которого ты не видела ничего хорошего. Мы еще поговорим об этом, ты все мне расскажешь, а потом решим, идем ли мы по жизни вместе или порознь.

— Полагаете, это могло бы сравнять счет между нами, сэр? — рассмеялась Ровена и сразу поняла, что говорить этого не стоило. — Нет, не отворачивайся. Я позволила заговорить о своем прошлом, чтобы отвлечь внимание от того, как поступила когда-то одна женщина с одним милым юношей. Полагаю, мне не нужно продолжать защищаться, если я уже принадлежала тебе?

— Надеюсь, ты это поймешь.

Глядя прямо в глаза Джеймсу, Ровена начала рассказ о жизни с Нейтом. Только так она могла доказать, что доверят ему и готова открыться полностью.

— Полагаю, Нейт всегда воевал с самим собой, а служба лишь усугубила положение. Мы поженились, когда он был еще очень молод, мне было восемнадцать, мы оба ничего не знали о мире за стенами родительского дома. Жизнь детей приходского священника позволяет узнать о том, как не грешить и проявить лучшие человеческие качества, но дает мало навыков, необходимых для настоящей жизни. — Ровена замолчала и покачала головой. — То, о чем я думала, было лишь глупыми фантазиями. Я видела любовь Калли и Гидеона и была уверена, что и у нас все сложится так же, что Нейт станет моим героем.

— Почти все девушки мечтают об этом, — мягко произнес Джеймс, желая ее успокоить.

В груди вспыхнула нежность и благодарность к этому сильному мужчине, Ровена провела рукой по его щеке и улыбнулась.

— Если бы я тогда встретила тебя… Все было бы по-другому. Что ж, этого не случилось, — вздохнула она и отвела глаза. — Нейт казался мне принцем, ожившей мечтой юной девушки, поэтому я и вышла за него.

— Похоже, у него не было большого выбора невест?

— Не думаю. Теперь я понимаю, что была для него не мечтой, а надеждой на то, что он сможет стать тем, кем хочет. Сможет побороть свои наклонности… — смутившись, добавила Ровена.

Джеймс вскинул бровь.

— Теперь мне ясно, что ты имела в виду, говоря, что он воевал с самим собой. Полагаю, твой муж не очень жаловал женщин.

— Верно, — согласилась Ровена, радуясь, что он понял, и ей не придется вдаваться в подробности.

— Он женился на мне, чтобы любить меня и побороть нежелание прикасаться к женщине. Не знаю, удалось ли мне донести мысль?

Ровена была рада, что подобрала слова, выразилась так изящно, что теперь Нейт казался ей совсем несчастным и потерянным, а не тираном, каким становился в постели с женой, которую никогда не желал.

— Удалось, и хочу сказать, он совершил большой грех, испортив свою и твою жизнь из-за борьбы со своими наклонностями.

— Как и я совсем недавно.

— Как же ты смогла жить с ним? Давай, Ровена, расскажи, и потом мы навсегда забудем об этом. Ты знаешь все мои тайны, настала очередь открыть свои. — Джеймс улыбнулся и хитро подмигнул ей.

И снова сердце ее кольнуло от стремления к большему. Если он так легко шутит по поводу своих тайн, невольно разделенных с ней, могут ли у них сложиться серьезные отношения, не только любовные? Может, стоит надеяться, когда они перерастут в нечто большее?

— Что ж, хорошо, полагаю, ты прав. Трудности брака вызывали у меня ненависть к супружеским обязанностям еще большую, чем у моего мужа. К счастью, со временем Нейт потерял ко мне интерес, и меня это даже радовало. К концу второго года он оставил меня в покое и прикасался, лишь когда был пьян. Вероятно, в этом была моя вина, но его не беспокоило, что он причиняет мне боль. Мы переезжали из страны в страну, менялись окружавшие нас люди, и каким-то образом нам удавалось скрывать от всех, даже от нас самих, каков наш брак на самом деле…

Ровена умолкла, погрузившись в воспоминания. Джеймс не стал торопить ее, и через минуту она смогла продолжить рассказ:

— Мы посещали вечера и приемы, которые организовывали жены офицеров, чтобы забыть, хоть ненадолго, об ужасе войны. Потом перебрались в Португалию, где Нейт, по его словам, был счастлив, потому что оказался на настоящей войне. Там все было не так, как раньше, единственной целью стало выжить в кошмаре. К тому времени Нейт во всех проблемах обвинял меня: в отсутствии дров, чтобы разжечь огонь и приготовить еду, в том, что одежда не постирана или вовремя не поглажена. Он считал, что я недостаточно стараюсь. Когда наша жизнь стала почти невыносимой, у меня прекратились менструации, и это тоже была моя вина.

Ровена закрыла лицо ладонями, не желая, чтобы Джеймс видел, как ее лицо исказила гримаса боли.

Пальцы Уинтерли невольно сжались в кулаки, но он заставил себя успокоиться, понимая, что сейчас ее может напугать любое проявление силы.

— Я всегда говорил, что твой муж был идиотом, — процедил он и провел ладонью по ее щеке, утирая слезы.

— Да, Джеймс, да, — прошептала Ровена.

Она закрыла глаза, позволяя поцеловать себя.

— Надеюсь, я не причинил тебе боль?

— О, я не юная девственница, чтобы беспокоиться о таких вещах. Впрочем, знаешь, сегодня в какое-то мгновение я именно так себя почувствовала и благодарна тебе за это. То, что для тебя вполне естественно, для меня ново и очень важно. Скажи, тебя не беспокоит, что я была раньше с другим мужчиной?

— Конечно нет, — ответил Джеймс слишком резко. — Мне лишь жаль, что тебе пришлось вынести столько страданий. Этому идиоту, твоему мужу, досталась чистая и прекрасная девушка, и вместо того, чтобы ценить и оберегать, он заставил тебя почувствовать себя нелюбимой, нежеланной. Мне жаль ту милую Ровену Финч, но я обещаю, что на этот раз все будет по-другому.

Значит ли это, что он опять просит ее выйти замуж? Что готов назвать своей любимой, а не просто желанной?

— Джоанна скоро выходит замуж, — неожиданно для себя произнесла Ровена.

— Хм, как думаешь, они не будут против двойной свадьбы? Или твои папа и мама пожелают, чтобы мы выбрали другой день?

— Разве ты не хотел, чтобы наши отношения остались для всех тайной?

— Возможно, для вас это будет ново, мадам, но муж и жена тоже могут скрывать от всех свои отношения. Кстати, лучше никому не знать, что я соблазнил дочь священника еще до того, как она стала моей женой.

— Ты уехал и не показывался почти месяц, — с укоризной сказала Ровена. — Не говори, что причина в моем отказе принадлежать тебе.

— Но это так и есть. Я мечтал о тебе с той минуты, как впервые увидел во дворе церкви. А в тот день, когда твоя младшая сестра перепугала всех чуть не до смерти, я поразился, с какой решимостью ты готова была защищать меня от врага, покушавшегося на мою жизнь. Но я убедил себя, что не имею права рисковать и позволить, чтобы все так печально закончилось.

Ровена улыбнулась:

— Тебе отлично удается прятаться.

— Разумеется, ведь я так долго совершенствовал это умение, — лукаво прищурившись, ответил Джеймс. — Все это время я пытался забыть тебя и доказать самому себе, что могу жить без Ровены Финч. Кроме того, для тебя было лучше, чтобы я находился как можно дальше. Надеюсь, ты не забыла, что у меня кто-то висит на хвосте?

— Я полагала, что ты разобрался с ним, если вновь заговорил о браке.

— Этот человек, похоже, знает обо мне слишком много. Мне видится более рискованным оставить тебя здесь, рядом со мной ты будешь в большей безопасности. По крайней мере, я буду спокоен. Если с тобой что-то случится и меня не будет рядом, чтобы помочь, я себе не прощу, Ровена. Я принимаю риск и прошу тебя жить со мной и моими детьми. Будь я настоящим джентльменом, никогда бы не предложил подобного даме, но я таков и не могу ничего с этим поделать.

— Мне лестно твое предложение. — Ровена мечтательно вздохнула. Ведь каждая женщина имеет право на романтические мечты, верно? — К тому же тебя невозможно забыть, и быть вдали от тебя невыносимо.

— Думаю, на свете мало мужчин, так долго убеждавших женщину, что она выйдет за него замуж. Похоже, я все сделал неправильно.

— Скажем так, мне было бы приятнее получить предложение в более романтической обстановке.

— Но я всегда был искренним. Ты выйдешь за меня, Ровена Финч?

Она попыталась представить, как сложится ее жизнь без Джеймса. Будет ли в ней столько тепла и заботы? Скорее всего, нет, она будет пустой и с годами станет невыносимой.

— Что ж, Джеймс Уинтерли, я согласна.

Он не говорил ей о неземной и безграничной любви, но это лишь означает, что ей потребовалось больше смелости и прозорливости, чтобы разглядеть своего героя, в отличие от леди Фарензе, леди Монтейн и леди Лафрен. И все же Ровена решила, что лучше иметь то, что у нее уже есть, чем грезить о невозможном.

— Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, Ровена.

Джеймс произнес эти слова так искренне, что на глаза ее навернулись слезы.

— Я знаю, Джеймс. Для начала постарайся не погибнуть, этого будет достаточно.

— Я очень постараюсь, поверь мне. Несмотря на то, что теперь мне предстоит оберегать не только свою жизнь.

— По собственному опыту я знаю обо всех сложностях, случающихся в семейной жизни. К тому же семья у тебя появилась раньше жены.

— Ты ведь не против, верно? Я не могу представить, что отдам детей в приют, хотя, откровенно говоря, они порой доводят меня до бешенства своими выходками, а ведь старшему только четыре года.

— Разумеется, я не против; я всегда мечтала иметь большую семью. Если бы мы с Нейтом работали чуть старательнее, возможно, сейчас я бы задавала тебе этот вопрос. Знаешь, я очень люблю детей, только не говори об этом моим братьям и сестрам.

— Подозреваю, им это давно известно. Ровена улыбнулась и пришла к выводу, что, возможно, решение принесет благо как детям, так и им самим.

Глава 16

Наутро после очередной бурной ночи Ровена проснулась и с наслаждением потянулась. Тело до сих пор помнило каждое прикосновение Джеймса. Он приходил к ней каждую ночь и оставался почти до самого рассвета. Разумеется, няня малышей знала, что хозяин проводит в своей спальне лишь часть ночи, и, скорее всего, подозревала, где он бывает в остальное время, но не намекнула на это ни словом, ни взглядом.

Внезапно до ушей Ровены донесся шум, столь громкий, что его было слышно даже в этом крыле дома. Нахмурившись, она поспешила отвлечь Салли от нескончаемой болтовни и указала на одно из платьев, присланных ей из Даркмера заботливой леди Хлоей. По ее утверждению, они стали ей тесны, а мода столь быстро меняется, будет обидно, если они устареют, так никому и не послужив. Ровена улыбнулась, вспомнив стройную фигуру леди Фарензе, которую беременность изменила ровно настолько, чтобы все кумушки позеленели от зависти.

Ровена посмотрела на себя в старое зеркало в серебряной раме и решила, что выглядит лучше, чем могла ожидать, а платье, скроенное будто для нее, очень понравится Джеймсу. Ровена дала себе слово, что весной непременно отправится в Лондон и выберет себе новые платья, чтобы, по примеру Хлои, свести с ума если не всех, то хотя бы Уинтерли.

Правда, Джеймс настоятельно требовал, чтобы наряды для нее выбирал он сам, иначе Ровена опять остановится на чем-то подобном тому, в чем он увидел ее в первый раз у церкви. Джеймс, безусловно, лучше нее знал всех модных лондонских портних и поэтому заверил, что возьмет это тяжелое дело на себя.

Сейчас на ней было нежное розовое платье из тонкой шерсти на чехле из муслина с рядом пуговиц от высокого воротничка до пояса. Удивительным образом этот скромный наряд так соблазнительно подчеркивал фигуру, что Ровена засомневалась, стоит ли ей показываться в нем за пределами спальни.

— Мне очень нравится стиль, который предложила вам леди Лафрен, — уверенно заявила Салли. — Только необходимо привести в порядок волосы, мадам.

Ровена оглядела сонное лицо в зеркале и кивнула ему, будто приветствуя. Как странно вновь беспокоиться о своей внешности. Она провела рукой по мягкой ткани. Если бы не Джеймс, она непременно отказалась от всего этого, надела старое привычное платье и заношенные туфли. Но он теперь рядом, и с ним должна быть новая Ровена — посвежевшая, с блеском в глазах и нежным румянцем на щеках, — такая, какой она даже не мечтала стать. Ей нравились изменения, в зеркале она видела более уверенную в себе женщину, а не прежнюю потерянную миссис Уэстхоуп в невзрачных поношенных нарядах.

«Какой прогресс», — усмехнулась самой себе Ровена.

— Я уверена, что благодаря тебе буду выглядеть в этом наряде наилучшим образом. Спасибо, Салли.

— Вы всегда чудесно выглядели, мадам, даже в том ужасном сером платье, которое так любили. Кажется, вы и сами не знали об этом, пока мистер Уинтерли не открыл вам глаза.

— Возможно, ты права, — сказала Ровена и покраснела, вспомнив о том, где и когда Джеймс последний раз сделал ей предложение.

Ей следовало научиться контролировать свои эмоции. В последнее время она слишком часто говорила ему «да», даже на вчерашнем ужине в доме ее отца, куда они отправились вместе для обсуждения предстоящей свадьбы. Джеймс тогда буквально покорил всех ее близких, даже папа поздравил ее с отличным выбором.

— Теперь я буду лучше приглядывать за мужем Ровены, мой мальчик. Ты сыграл мне на руку, купив поместье рядом с Райн-Хилл.

— В то время я и не предполагал, что еще до конца года женюсь на вашей дочери, но рад, что вы и миссис Финч будете рядом, если Ровене понадобится ваша помощь.

Услышав ответ Джеймса, она замерла. Неужели он имел в виду возможное проникновение в дом убийцы?

— Ты не знаешь, кто приехал? — спросила Ровена Салли, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Она знала, что не переживет, если потеряет Джеймса. Если ему судьба умереть от руки убийцы, почему Бог не пощадил ее и это не случилось до того, как она влюбилась?

Ровена судорожно вздохнула. Женщина в зеркале владела собой лучше, чем сама Ровена в душе. Сердце ее билось, как пойманная в силки птица.

«Значит, надо каким-то образом удержать его от необдуманных поступков», — холодно заметило существо в зеркале.

Вероятно, мистер Уинтерли все же ее не любит, раз готов рисковать собой. Но, с другой стороны, разве мужчина может быть таким нежным любовником, если не испытывает чувств к женщине? Насколько она успела узнать Джеймса, он казался человеком порядочным и не способным на предательство и ложь.

Последний раз оглядев себя с ног до головы и отметив старание служанки, Ровена решила, что готова показаться миру, дать всем понять, что будет счастлива стать женой Джеймса Уинтерли меньше чем через неделю.

Даже если он ее не любит.

— Благодарение Богу, ты еще здесь, — обратилась высокая дама с величественными манерами к хозяину дома, спускавшемуся по ступеням подъезда ей навстречу.

— По крайней мере, часть меня еще нежится в постели и не хочет просыпаться, — произнес Гидеон, приглаживая темные волосы.

— Где Том? — Рядом с ними встал Джеймс и встревоженно посмотрел на даму.

Теперь Ровене стало ясно, кто перед ней.

Все прошли в дом, и Джеймс сразу подошел к Ровене и взял ее за руку. Находясь в одном помещении с ней, он не мог позволить себе роскошь не прикасаться к невесте.

— Во втором экипаже, — ответила маркиза Монтейн, строго посмотрела на сцепленные руки и неожиданно улыбнулась, взглянув на Джеймса и Ровену. — Мне будет приятно сообщить ему, что крестной и на этот раз удался ее план.

— Разве могло быть иначе, — заметил Гидеон таким тоном, будто никогда в этом не сомневался. — Во втором экипаже. Сколько же их всего? — поспешил он задать вопрос, чтобы отвлечь внимание маркизы от смутившейся Ровены.

— Мы все приехали, — ответила леди. — Кроме Патридж и Прю, еще Том убедил оставить собак. Остальные сказали, что их никто не будет похищать, поэтому они не откажут себе в удовольствии отправиться в деревню.

— А кто был похищен? — насторожился Джеймс и спохватился: — Прошу меня простить. Джеймс Уинтерли к вашим услугам, леди Монтейн.

— Я все еще не простила Тома за нерешительность и рада знакомству с последним мальчиком леди Вирджинии, мистер Уинтерли.

В следующую секунду в холле появился мужчина, красивее которого Ровена не видела в жизни. Разумеется, это был маркиз Монтейн.

— Ты уже всех переполошила, моя любовь? — сказал он и приветствовал Гидеона, потом и Джеймса.

По лестнице спустился лорд Фарензе и присоединился к мужчинам. Ровена наблюдала за ними с любопытством. Любому стало бы сразу ясно, что все четверо принадлежат к одной знатной и влиятельной фамилии, их объединяли едва уловимые общие манеры и жесты. Их, безусловно, связывала любовь и крепкая дружба. Как же Джеймс смог отдалиться от них на столько лет? В сердце вспыхнула ненависть к умершей женщине, причинившей братьям так много зла. Перехватив взгляд Джеймса, Ровена нежно улыбнулась.

— Дорогая, позволь тебе представить: мой названый брат маркиз Монтейн и его очаровательная супруга. Скоро прибудут Тритейны, кажется, я уже слышу стук колес. — Мужчины раскланялись. — Том, леди Монтейн, — миссис Уэстхоуп, в скором времени миссис Уинтерли, — с гордостью сказал Джеймс, не выпуская из рук ладонь Ровены.

— Рада знакомству, миссис Уэстхоуп, называйте меня Полли, — улыбнулась ей дама. — Я не чувствую себя леди Монтейн даже после шести месяцев…

Гостью заставили прерваться крики мальчиков, говоривших то хором, то наперебой.

— Достаточно, — прикрикнул на них лорд Монтейн. — Встаньте в ряд, чтобы вас представили по всем правилам.

Дети, толкаясь, принялись выстраиваться по росту.

— Эти непослушные ребята Тобиас, Генри, Джош, Хьюго, Джо и Бенджамин, а также наша добрая подруга леди Уэйкборн. Прошу прощения, господа, но они не смогут долго стоять на месте.

Маркиз с такой гордостью смотрел на каждого мальчика, что Ровене не удалось определить, кто из них приходится ему родней.

— Трое старших — мои братья. Остальные ежедневно сводят с ума леди Уэйкборн, но она до сих пор от них не отреклась, — пояснила леди Монтейн, и все шестеро одновременно вскинули головы, будто были принцами королевской крови.

После столь бурного утра день прошел словно в тумане. Калли чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к обществу, потому Ровена помогала Полли с мальчиками и детьми Джеймса, в то время как Джеймс, лорд Фарензе и Гидеон удалились с маркизом в кабинет старого лорда.

— Надо выяснить у детей, что бы им хотелось получить для игр, и можно попросить все принести, — сказала Ровена.

— Все, что им нужно, — выплеснуть накопившуюся энергию.

— Боюсь, они устроят неразбериху и на вашей свадьбе, но после того, что произошло, их невозможно было оставить в Дейспринге.

— Их действительно хотели похитить? — прошептала Ровена.

— Как много вам известно о прошлом Джеймса Уинтерли? — вместо ответа поинтересовалась Полли.

— Я знаю, что он совсем не такой, каким его считают, и у него, к сожалению, есть враги.

— Приятно, что он вам открылся, потому что даже Тому пришлось вытягивать из него подробности силой, а они близки, как братья. Мне бы не хотелось каждый раз, беседуя с вами, думать, какие подробности вам известны, а какие нет.

— Вероятно, это серьезно осложнило бы наше общение, — улыбнулась Ровена.

— Пожалуй. Я стараюсь быть сдержанной и всегда любезной ради Тома, но с друзьями не хотелось бы притворяться, а вы, надеюсь, станете мне подругой.

— Я была бы очень рада, — искренне заверила Ровена.

— Отлично, тогда поговорим о похитителях, пока мужчинам не до нас.

— Надеюсь, они в безопасности.

— Мужчины или дети?

— Все.

— Уверена, с ними все будет хорошо. Ты хочешь к ним присоединиться?

Ровена покосилась на окно, за которым четверо аристократов стояли с суровыми лицами, и покачала головой.

— И я нет. Так вот, двое неизвестных три дня назад попытались украсть Бенджи и Джоша. Видимо, решили, что с самыми маленькими не будет проблем.

— И как же им удалось вырваться?

— Пролезли по дымоходу и скатились вниз по крыше. Мальчики считают это лучшим приключением в жизни.

— А что было с теми людьми?

— Том мне не говорит, не хочет меня волновать.

— О мой бог.

— Вот именно.

Несколько минут они молча смотрели на детей.

— Сейчас мне даже представить сложно, как бы я жила без него, — задумчиво произнесла леди Монтейн. — Я так счастлива, что сама себе завидую, впрочем, мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне.

— Почему нет?

— Ты ведь знаешь о завещании последней леди Фарензе? — многозначительно глядя на Ровену, спросила миледи.

— Нет, — смущенно ответила та, — но какое это может иметь отношение ко мне?

— Такое же, какое и ко мне шесть месяцев назад. Леди Вирджиния Уинтерли, виконтесса Фарензе, оставила послания с заданием для каждого из своих «мальчиков», которые следовало исполнить в течение года после ее кончины. Может, она хотела их чем-то занять, чтобы они не скорбели, или действительно сделать каждого счастливым. Том считает, что самое сложное задание досталось последнему… — Леди Монтейн замолчала, словно не была уверена, что стоит продолжать.

— Джеймсу Уинтерли? — спросила Ровена, хотя это было больше похоже на утверждение. Она понимала, что он самый непростой человек из всех четырех джентльменов.

— Именно, — кивнула Полли.

— Джеймс меня не любит, — с грустью призналась Ровена.

— Никогда бы не подумала, что он может быть столь неучтив с дамой, что позволит ей так думать.

— Дело вовсе не в этом. Я говорю правду. Возможно, он что-то ко мне испытывает, но не больше, чем ко всем остальным женщинам в мире. Это не любовь.

— Дорогая, он никогда не упускает тебя из виду, всегда знает, где ты, к тому же я видела, как он смотрит, когда ты не знаешь, что он рядом. От Тома я много узнала о джентльменах вообще и об этих четырех в частности. Джеймс очень тебя любит, Ровена, хочешь ты это признавать или нет.

— Значит, я поступила правильно, что согласилась выйти за него?

— Понимаю, непросто осознавать, что твое счастье в руках другого человека… Но верь мне, риск оправдан.

— Тебе тоже было страшно?

— Еще как. Том — маркиз, а я нищая. К тому же раньше он наслаждался праздной жизнью и с удовольствием тратил деньги, а потом в одночасье стал мужем и главой семьи. Если бы я его так не любила, ни за что бы не сделала этот шаг. До сих пор удивляюсь, как он меня так сильно полюбил.

— Не вижу ничего удивительного, — заметила Ровена с улыбкой.

— Что ж, посмотрим, готовы ли они рискнуть своими модными костюмами и увести моих братьев подальше от маленьких детей, пока те не придумали игру, от которой потом будут одни проблемы.

Глава 17

— Я не уверен, — пробормотал Джеймс. — Слишком рискованно позволять им бегать где захотят.

— Везде расставлены люди, которые будут за ними следить, — успокоил его Гидеон. — Доверься мне. Теперь мы вместе этим занимаемся.

— Я доверяю, но дети уже узнали о Королевском дубе и спорили, смогут ли когда-нибудь на него залезть. А тут еще и стрелок.

— Ты должен верить в себя, Джеймс, — добавил Гидеон и многозначительно посмотрел на друга, ведь они оба знали, что такое опасные игры.

— Сейчас очень важный момент.

— Мы готовы тебе помочь и вполне способны сделать так, чтобы преимущество было на твоей стороне.

— Возможно. — Он никогда не работал с людьми, которые ему дороги. Даже близкие отношения с Хебе — это совсем другое.

— Давайте для начала оценим все, что мы знаем, и разработаем план действий. — Том говорил спокойно, но глаза его при этом горели.

— Итак, ты уже понял, кто тебя преследует, Джеймс?

— Нет, — покачал головой тот и нахмурился.

— Кто-то видел подозрительного незнакомца рядом с поместьем?

— Нет, и не увидит. Если это профессионал, он себя не выдаст.

— Люк сказал, ты подозреваешь людей Фуше.

Джеймс пожал плечами и посмотрел в сторону галереи, где беседовали Ровена и жена Тома, а потом перевел взгляд на трех розовощеких детей, игравших неподалеку. За многие годы он привык быть далеко от тех, кто ему дорог. После предательства брата, подстроенного Памелой, он бросился с головой в приключения, вступал в отношения с великим множеством женщин, чтобы обо всем забыть.

Самой пылкой, по многим причинам, была его связь с Хебе. Она была всего на год старше, но более опытной и такой же страстной, как он сам. Они были вместе, а потом из-за его неосмотрительности на Хебе вышли враги. Их привел он, и все потому, что спешил забыться в ее объятиях хотя бы на одну ночь.

После погони, когда он уходил от преследователей по крышам в Париже, он поклялся никогда не вступать в связь с Хебе и другими женщинами-агентами. Они решили остаться друзьями и какое-то время не виделись. Вскоре Джеймс узнал, что Хебе беременна. Имя отца своего ребенка она не сказала.

Джеймс бросил взгляд на русые кудри трехлетней Амели. Могла ли она быть его дочерью? Есть ли у них общие черты?

— Бонапарт ему больше не доверяет, проблем и так немало, зачем тратить время еще и на меня?

— Письмо было единственным, что ты забрал тогда?

— Полагаешь, я ее подставил? Нет, это была поездка с целью проверить парижскую сеть.

— Больше ты ни во что не ввязывался?

— Мне было важно увезти ребенка. Попади девочка в руки врагов, ее могли бы использовать против меня.

— Выходит, ты искал шпиона, который стал работать на себя?

— Получается так. Но я был предупрежден, что меня могут вычислить прежде, чем удастся это сделать.

— Твои действия были на руку предателю? Возможно, ты знаешь больше, чем думаешь? — предположил Гидеон.

— Знать, что я думаю, — моя работа. Если со мной что-то случится, вы ведь не оставите несчастных сирот? Все бумаги у твоего адвоката, Гидеон. Я должен был кому-то довериться, а он самый хитрый и ловкий из всех, кого я знаю в этой профессии.

— Спасибо, но, извини, я не дам тебе такого обещания. Если ты будешь уверен в будущем детей, сможешь позволить себе проиграть.

— Ты ошибаешься, — перебил Том. — Он ведь влюблен.

— Что ж, это многое меняет, — протянул Гидеон.

Люк только усмехнулся.

— Это не так, — сдавленно произнес Джеймс.

— Не хочешь признавать? — удивился Гидеон.

— Он не может переступить через себя, — добавил Том.

— Сам не понимает, что происходит в его сердце, — вздохнул Люк.

— Оставим эту тему. Сейчас меня больше волнуют они. — Джеймс повернулся к детям.

— Пока им грозит опасность, мы не можем признать, что это не так.

Джеймс задумался.

— Мое настоящее имя никому не известно, — произнес он. — Даже Хебе не догадывалась, кто я на самом деле, а с ней я был близок, как ни с кем. Моя легенда была достаточно хороша, чтобы обманывать многие годы людей Бонапарта и вас. Что же теперь случилось?

— Подумай, кто еще мог знать, что ты не богатый скучающий аристократ?

— Только человек, который вовлек в это дело меня и своего сына. Бовуд заменил отца, когда несколько лет назад того стало подводить здоровье. Тогда произошла утечка, но Гарри нашел этого человека и разобрался, как я понимаю, навсегда.

— У кого хранится информация, предоставляемая агентами?

— Это никому не известно, по крайней мере, мне так сказали.

— Такого не может быть. Они лгут.

— Возможно. Или я не так умен, как считаю.

— Или это не имело значения до настоящего времени.

— Возможно.

Незаметно для мужчин к ним подошли Ровена и Полли.

— Любимая, — приветствовал Том жену и поцеловал в щеку.

Джеймс едва взглянул на Ровену.

— Миссис Уэстхоуп, — кивнул он.

— Мистер Уинтерли.

— Лучше бы я никогда сюда не приезжал, — признался Джеймс, отводя Ровену в сторону. — И дети были бы в безопасности вдали от меня.

— Их жизни всегда что-то угрожало, — осмелилась сказать Ровена. — Но сейчас они с теми, кто их любит, а это самое важное. Ты многие годы делал все, чтобы защитить брата и племянницу, а теперь можешь наконец быть с ними. Позволь же близким позаботиться о тебе, Джеймс.

— Я сам способен о себе позаботиться, к тому же я это не заслужил.

— Оглянись вокруг, Джеймс, — неожиданно сурово сказала Ровена. — Ты можешь, если пожелаешь, обманывать себя, но не их. Или меня, — добавила она.

— Я не могу иначе, Ровена. Я не могу позволить себе роскошь любить. И ты не должна.

— Даже нищий может это позволить, а мистер Уинтерли нет? Мне жаль тебя.

Ровена развернулась и собралась уходить.

— Постой, останься. Ты представляешь, каким оружием ты можешь стать в руках врагов?

— Мы и дальше будем притворяться, что мы просто любовники, не испытывающие чувств друг к другу?

— А ты ждешь от меня большего?

— Нет, мне достаточно того, что есть. И знаешь, волноваться о тебе я тоже не буду.

— Что ж, значит, соглашение достигнуто.

— Но не на равных условиях. Ты прибыл сюда вооруженный безразличием, оно способно погасить пушечный заряд. К тому же у тебя есть поддержка семьи.

— Возможно, ты права.

Джеймс задумчиво потер переносицу. В Ровене намного больше силы и мужества, чем в нем. Сейчас ему становилось жутко при одной мысли о том, что в любую минуту убийца может выпустить пулю, и неизвестно, в кого она попадет.

— Я не буду с тобой, пока не изменится твое отношение к семье и роли жены в жизни. Либо живи настоящим, либо откажись от всего, Джеймс.

— Лафрены и Уинтерли теперь связаны родственными отношениями, а поскольку ты подруга Калли и Гидеона, едва ли сможешь избегать меня.

— Смогу, но, боюсь, им это не понравится. — Ровена посмотрела на Гидеона и Люка, стоящего рядом с Полли, перевела взгляд на Тома, собиравшего с детьми листья. — Полагаешь, ты один рискуешь?

— Нет. — Джеймс поднял на нее глаза. — Хочешь сказать, ты готова рисковать вместе со мной? Неужели я стою таких жертв?

— Я готова. Только если ты пойдешь на уступки.

Ровена резко развернулась и зашагала в противоположную сторону, отчетливо ощущая спиной напряженный взгляд.

Глава 18

Что же ему делать? Бежать за Ровеной или, не доверившись братьям, остаться с детьми? Черт, эта вдова еще более коварная, чем Вирджиния. Перехватив взгляд Гидеона, Джеймс поспешил за Ровеной. Пришлось торопиться, чтобы остановить ее и не дать уйти домой в деревню.

— Вот чертовка, — бормотал он себе под нос, переводя дыхание. — Ты решила позволить себя убить? — выкрикнул Джеймс, когда Ровена наконец обернулась и зло посмотрела на него.

— Оставь меня, Джеймс.

— Чтобы тебя нашли мои враги?

— Тогда доверься мне. Вместе нам будет легче бороться.

Джеймс задумался. Он не мог подвергать ее такому риску, но ведь она может уйти. Жизнь без Ровены казалась пустой и бесполезной.

— Если я позволю себе любить тебя, поставлю под угрозу твою жизнь, Ровена, — глухо произнес он.

— И тогда она наконец станет насыщенной, а я полезной. Полагаешь, ты единственный, кто в молодости делал ошибки? Похоже, я влюбилась в свою мечту — выдуманного зеленоглазого принца, и она вот-вот разрушится. Прошу тебя, Джеймс, скажи, что на этот раз предчувствия меня не обманули, ты действительно тот единственный, мой герой, потому что я все больше уверяюсь, что поступила глупо, позволив себе полюбить тебя. Если это так, я готова страдать всю оставшуюся жизнь. А теперь уходи. Если ты не готов любить меня. На меньшее я не соглашусь.

— Да, — неожиданно быстро ответил Джеймс. — Я признаюсь, что люблю тебя. Господи, помоги мне. Если бы я не нашел в себе силы признаться, наверное, задушил бы тебя.

— Как мило, — произнесла Ровена с ироничной улыбкой.

— Если тебе нужны нежные слова и пылкие признания, ты выбрала не того мужчину.

— И все же ты признался, что любишь меня. Теперь я уверена, что ты именно тот, предназначенный мне судьбой, и я буду говорить тебе об этом до конца жизни.

— Я люблю. И хочу любить.

— Ты вспоминаешь спряжения? — рассмеялась Ровена.

— Я люблю тебя, — повторил Джеймс.

Она посмотрела так, будто это стало откровением, потом заморгала и широко улыбнулась. Теперь лицо красавицы Ровены Финч сияло от счастья.

— Вот удача! — раздался позади голос Бовуда. — Наконец я застал вас одних — хотел поздравить с помолвкой. Прочел объявление в «Морниг пост», — пояснил он.

— Спасибо, — кивнул Джеймс, хотя друг был сейчас совсем некстати.

— В тот день в лесу были вы, — без тени сомнения в голосе произнесла Ровена.

Услышав ее слова, Джеймс остолбенел — прозрение ошеломило его. С его глаз словно спала пелена, история с покушением четко и ясно выстроилась в его голове. А ведь он размышлял об этом, но всякий раз гнал от себя эту мысль.

— В каком лесу? — Бовуд посмотрел на них, будто на парочку сумасшедших.

— В этом. — Ровена махнула рукой, указывая на владения лорда Лафрена.

— Зачем мне скрываться, если я был здесь? — удивился Бовуд и посмотрел так, что Джеймсу стало не по себе.

— Видимо, потому, что стреляли в человека, которого называли другом.

— Идиот, что ты ей наговорил?

— Правду, — резко ответил Джеймс. — Хотя тебе неизвестно, что это такое.

— Как много она знает?

— Она знает все, что нужно, — ответила за Уинтерли Ровена. — Вы использовали Джеймса, сыграли на его чувстве вины и намеренно отдалили от семьи. Сами вы остались дома и получали дивиденды, вас нимало не заботило, что происходит с вашим другом, а он был слишком молод, чтобы в одиночку противостоять вам.

— Ты идиот, Уинтерли, — процедил сквозь зубы Бовуд.

— Но я не убийца, — задумчиво произнес Джеймс, одновременно расставляя мысленно все на свои места, хотя подспудно понимал: все уже давно было очевидно.

— Да, считаешь, что для этого ты слишком благороден и великодушен. Ты испортил все дело ради женщины, которая согласилась бы на все ради сохранения жизни. Теперь ты совершаешь еще один глупый шаг — женишься. Но Хебе, по крайней мере, принадлежала к аристократическому роду, а эта безродная деревенская вдова…

— Откуда тебе известно о Хебе? Я никогда не раскрывал свои контакты в Париже.

— Я не пешка в этой игре, Уинтерли. Мне известно намного больше, об этом ты никогда не осмелился бы рассказать своей невесте.

Бовуд посмотрел на Ровену с таким презрением, что Джеймс пожалел об отсутствии оружия.

— Я знаю все, что мне нужно, — спокойно произнесла Ровена. — Вы ее убили, верно?

— О чем ты? Я никогда не знал ту женщину.

— У Амели ваши глаза, мистер Бовуд, — заявила Ровена.

— Боже правый, а ведь точно! — воскликнул Джеймс. — Видимо, ты испытывал к ней что-то, раз позволил родить ребенка. Как же ты мог убить ее и оставить дочь без матери?

— Я не убивал ее. Это дело рук полиции Бонапарта.

— Знаешь, теперь я в этом совсем не уверен, — покачал головой Джеймс. Как же он мог столько лет быть слеп и не понять, что за человек Бовуд? — И ты лгал, говоря, что меня раскрыли, так?

— Мои покровители стали присматриваться к собаке и забыли о ее хозяине, — съязвил Бовуд. — Тогда я вспомнил о твоей суке и сам установил несколько контактов, мне удалось получить некоторые суммы в обход отца, который не мог уже все контролировать.

— И ты отправился в Париж, чтобы сдать нескольких человек и проверить, удастся ли наладить связь с женщиной, которая была мне так дорога когда-то.

— Она работала, но приносила мало пользы. Потом отец заболел и передал дела мне. Она оказалась слишком глупа и не пожелала избавиться от ребенка. Отец неожиданно узнал, что происходит, и мне пришлось заметать следы и бежать в Ирландию. Там я отлично провел время, да и кто бы поверил французской шлюхе, если всем было известно, что рядом со мной все лето был ты, Уинтерли? Мне пришлось потрудиться, чтобы всех в этом убедить, так что ты многим мне обязан.

— Ты был в Ирландии с Хебе? Неудивительно, что она не назвала мне имя отца ребенка. Должно быть, поняла, кто оказался крысой в сети твоего отца, и ей было стыдно признать, что ее обманул такой подонок, как ты, Бовуд. Я уверен, Хебе стыдилась не того, что родила Амели, а того, кто ее отец. И ты сдал Хебе Фуше за ненадобностью, верно? Должно быть, он требовал от тебя все больше и больше, интересно, сколько верных и храбрых агентов, мужчин и женщин, погибли из-за тебя? Ты и твой отец были единственными, кто знал обо мне правду, так что тебе не удастся скрыть свое предательство.

— Ты можешь доказать что-то из сказанного?

— Да, могу. Для этого достаточно просто посмотреть на Амели. Мы узнали достаточно, чтобы утверждать, что англичанин предал свою страну и стал работать на врага. Ты имел доступ к секретной информации, на твоих руках кровь, Бовуд.

— Я был в Ирландии. Ты не станешь утверждать обратное, поскольку вскроется, что и тебя там не было.

— Ничего, я готов пойти на риск, но я докажу, что ты предатель.

— И тебя не заботит репутация брата, ведь общество узнает, что ты был шпионом. Сомневаюсь, что во власти Фарензе убедить всех, что ты творил добро.

— Меня не заботит мнение общества, Бовуд, лучше быть изгоем, чем предателем.

— Почему вы убили мать Амели? — неожиданно вмешалась Ровена.

— Она рассказала матери, что ее дочь — внучка английского лорда. Эта дрянь написала моему отцу, просила помочь вывезти дочь в Англию, подальше от своих врагов. Мне пришлось заткнуть ей рот, пока она не наговорила большего, чем окончательно испортила бы мне жизнь.

— Это означало бы полный провал и здесь, и в Париже, верно? — усмехнулся Джеймс. — Если бы Англия не схватила тебя за незаконную торговлю, то уничтожили бы французы, чтобы защитить своих агентов. Поэтому ты охотился за собственным ребенком? Что ты с ней сделал бы, если вырвал из моих рук? Убил и спокойно пошел бы дальше?

— У нас немало монастырей, которые за хорошее пожертвование возьмут ребенка на воспитание. Ты можешь мне не верить, что я старался не открывать Фуше все карты сразу, не рассказывать о тебе много.

— Если это вы считаете проявлением своих лучших качеств, каковы же худшие? — с вызовом спросила Ровена.

— Вам еще предстоит это узнать, — обещал Бовуд. — В жизни много случайностей. Трагедия может произойти где угодно. Кстати, я собираюсь в скором времени устроить охоту, а там всякое может случиться. Меня никто не будет подозревать, я ведь друг детства.

— По друзьям не стреляют из кустов, мистер Бовуд, — произнесла Ровена.

— Твоим братьям меня не достать, Уинтерли, — продолжал Бовуд, не обращая на нее внимания. — А ты уже будешь мертв.

Ровене показалось, что он сумасшедший, но взгляд его светло-карих глаз был слишком острым и осмысленным для умалишенного. Нет, он совершенно вменяем, и это ужасно. Он маниакально идет к цели и добьется своего.

— Ложись! — закричала Ровена и бросилась на Джеймса.

Второй раз за столь короткое время она услышала, а скорее, почувствовала, как рядом что-то просвистело, скорее всего, пуля. Она обхватила Джеймса руками и накрыла всем телом, опасаясь второго выстрела. Свист раздался вновь, тогда Джеймс крепко прижал к себе Ровену и повалил на спину, на этот раз закрывая собой. Стало тихо, они лежали на земле, не осмелившись поднять голову. Через несколько секунд Джеймс решился краем глаза оглядеть поляну и увидел обутую в ботинок ногу лежащего на земле мужчины.

— Неплохо, Лафрен, — раздался поодаль голос Тома.

— Благодарю, Монтейн, — ответил Гидеон и покосился на рогатку в руках мальчика. — У Хьюго твердая рука и зоркий глаз, надеюсь, однажды он станет отличным адвокатом, — добавил он, подходя к лежащему в полубессознательном состоянии Бовуду. Достав из кармана пальто веревку, будто давно ожидавшую там этого момента, он связал ему руки.

— Мне нельзя рассказывать об этом леди Уэйкборн или миссис Полли, верно? — спросил Хьюго так, словно каждый день ловил шпионов, и, дождавшись подтверждения, убежал к друзьям.

— Я полагаю, нам следует пока оставить его у себя, — сказал Том и протянул руку сидящему на земле Джеймсу.

Тот ловко поднялся и помог встать Ровене.

— Ты меня чуть не раздавил, — пожаловалась она, отряхнув листву с подола платья.

— Я и не на такое способен, — подмигнул ей Джеймс.

— Ох уж эта любовь, — мечтательно протянул Гидеон, и Том рассмеялся.

— Нам надо возвращаться. Люк будет волноваться.

— Что будем делать с ним? — Джеймс указал на Бовуда. — Не забывайте, он убийца и предатель.

— Что скажешь, сэр Гидеон? — спросил Том лучшего, по его мнению, юриста.

— Полагаю, нам лучше посоветоваться с моим дядей, ему точно известно, как переправить в отдаленные колонии одного не очень порядочного человека. Не думаю, что это понравится Бовуду, но скажу, чтобы его успокоить: дорогу он едва ли перенесет и, скорее всего, долго не проживет.

— Мой отец выше по положению, чем твой чертов родственник, — процедил Бовуд, приходя в себя.

— А удар был все же сильным, — заметил Том, — парень точно не в себе. Я позабочусь о нем, Лафрен. Не подскажешь, где у нас ближайшее подземелье, чтобы его спрятать?

— Спасибо, Том, но лучше я покажу его тебе сам. А вы двое приходите в себя и возвращайтесь, — повернулся он к Джеймсу.

— Вдвоем мы сможем все, — успокоил его тот.

— Хм, вы еще не видели моих новых братьев и отпрысков леди Уэйкборн, когда они разойдутся, — подмигнул ему Том.

— Не думаю, Джеймс, что и с этим мы смогли бы справиться, — усмехнулась Ровена.

— Сможем, дорогая, обязательно сможем.

— Но сейчас нам надо прежде всего поспешить на помощь твоему брату и леди Уэйкборн.

— Ровена, значит, ты меня разлюбила? — пошутил Джеймс, с трудом сдерживаясь, чтобы обнять ее.

— Я всегда буду любить тебя, но сейчас, когда так много дел, будет неправильно отправиться в твою спальню предъявить доказательства, — прошептала Ровена в ответ. — Хотя, скажу откровенно, мне хотелось бы этого больше всего на свете.

— Я рад, что ты выбралась из раковины на белый свет, но ведь всему есть пределы, дорогая. — Джеймс взял ее за руки и прижал их к груди. — Я чуть с ума не сошел от страха за тебя, когда услышал, что ты говоришь. Обещай больше никогда так не делать.

— Тогда перестань наживать врагов, — вздохнула Ровена.

Джеймс смотрел на свою невесту, радуясь, что судьба свела его со столь смелой, остроумной и красивой женщиной.

— Как ты узнала, что Гидеон здесь, а с ним и наш юный меткий Давид? — спросил Джеймс.

— Я не знала, но мы с Полли решили, что надо поспособствовать тому, чтобы все скорее открылось, пока ты не совершишь благородный, но опасный поступок и, возможно, погибнешь. Мы договорились, что я отведу тебя в лес, а она, если заметит преследователя, сразу сообщит Тому, и тот решит, как поступить.

Джеймс лишь развел руками:

— Весьма безрассудно с твоей стороны.

— Я была уверена, что они найдут как поступить и помогут нам. Ведь план сработал, верно?

— Верно, но за эти минуты я постарел лет на десять.

— Это не важно, ты ведь жив и стоишь передо мной.

— Но теперь я слишком стар для тебя.

— Болван, — произнесла Ровена скорее восторженно, нежели возмущенно.

Джеймс посмотрел на нее с нежностью:

— Знаешь, я почти убедил себя, что не заслуживаю любви. Многие годы мне это удавалось.

— Ты ждал меня и дождался, теперь ты мой любимый мистер Уинтерли.

Ровена приподнялась и поцеловала его, не постеснявшись тех, кто был рядом, ведь это была семья леди Вирджинии Уинтерли, для укрепления и счастья которой она сделала все, что могла. Самым главным для Ровены было то, что миледи написала двенадцать месяцев назад четыре письма, возможно, самых важных в их жизни.

— Конечно, любимая, все так, — торжественно произнес Джеймс.

В голове пронесся голос Вирджинии:

«Твоим заданием будет научиться любить со всей страстью, силой и юмором, несомненно, тебе присущим».

«Миссия выполнена, моя дорогая», — мысленно обратился к тетушке Джеймс, повернулся к Ровене и крепко поцеловал на глазах у всей семьи.

— Я люблю тебя, Ровена Уинтерли.

— Я знаю, — ответила она и довольно улыбнулась.

День был прекрасный и солнечный. Ровена откинула полу бордового бархатного пальто, подбитого мехом, и провела рукой по воздушной ткани шелкового свадебного платья. Она вспомнила день в лесу, когда Эстер упала с дерева, тогда она впервые близко увидела Джеймса Уинтерли. Ева Уинтерли велела новой тете подождать, пока она поправит вуаль и ленты на шляпке, чтобы придать наряду безупречный вид. Эстер вручила сестре букетик из роз и веточек вечнозеленой туи, который составили для нее садовники Райн-Хаус.

— Готовы? — нетерпеливо спросила Полли. Все уже ждали выхода невесты.

Три молодые женщины, две уже на солидных сроках беременности, смотрелись весьма странно в роли подружек невесты, но Ровена сочла выбор правильным, ведь только они могли стать свидетелями данной молодоженами клятвы, что знаменовало успешное исполнение плана леди Вирджинии. Если бы не тетушка, разве все они были так счастливы? Эта удивительная женщина так им помогла.

«Спасибо», — мысленно поблагодарила она миледи и, обращаясь к подругам, произнесла громко и радостно:

— Совсем скоро я выйду замуж за Джеймса Уинтерли!

— Скорее бы, — отозвалась Полли. — У меня уже пальцы ног замерзли, мальчики тоже долго не выдержат. Вы заслужили право быть вместе, Ровена.

— А ведь многие считали это невозможным, — наклонилась к ней Хлоя и хитро улыбнулась.

— Дорогая моя, будь счастлива! — сказала Калли.

— Буду, дорогая подруга, верь мне!

— Теперь я верю, — усмехнулась она в ответ.

— На этот раз у меня все получится, — кивнула Ровена, едва не задохнувшись от радости — ее мечта о прекрасном принце исполнилась! — Не знаю, как все так быстро случилось, но я очень счастлива. Этим мы обязаны леди Вирджинии, как ты думаешь? — Ровена повернулась к Гидеону, которому предназначалось вести ее к алтарю.

— Как однажды признался мне дядя, когда он увидел как-то вечером Джеймса в твоей комнате, сразу понял, что Вирджинии удастся исполнить задуманное.

— Так вот кто нас видел! — выдохнула Ровена. Как хорошо, что лорд Лафрен человек благородный и сохранил тайну.

— Он был другом Вергилия и Вирджинии, разве ты не знала? Ему отлично известно, когда промолчать, а когда и подтолкнуть.

— Странно в таком случае, что вы трое не поженились много лет назад.

— Даже им не под силу творить чудеса. К тому же Вирджиния хотела, чтобы Джеймс был по-настоящему счастлив, а значит, он должен был пройти этот путь сам.

— Тетя Вирджиния очень вас любила. Сейчас бы она танцевала от радости, если бы могла нас видеть.

— А кто сказал, что она не видит? — Гидеон посмотрел Ровене в глаза и подмигнул.

А потом открыл дверь церкви, и они сразу услышали звуки музыки, исполняемой деревенским оркестром.

Первое, что увидела Ровена, — высокую фигуру Джеймса в конце прохода.

— Как же я его люблю, — прошептала она.

Будто услышав ее слова, что было совершенно невозможно, Джеймс повернулся в ее сторону. Теперь это был не надменный щеголь, а любящий и нежный мужчина, будущий муж, отец, брат и дядя.

— Возлюбленные дети мои! — произнес отец Ровены, начиная обряд венчания.

— Я очень люблю тебя, Джеймс, — прошептала Ровена, когда процессия выходила из церкви.

— И я люблю тебя, со всеми твоими недостатками, миссис Уинтерли.

— Знаешь, я не уверена, что смогу быть сдержанной, как истинная леди, чтобы стать настоящей миссис Уинтерли.

— Я никогда не одобрял умеренность! — прошептал Джеймс, склонившись к ее уху, и они вышли из церкви на освещенный солнцем двор.

Примечания

1

Энсин (англ. Ensign) — младшее офицерское звание в сухопутных и военно-морских силах в Великобритании; эквивалент прапорщика в русской армии. — Ред.

Content

Элизабет Бикон
Возраст чувственности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания