Лайон Спрэг де Камп, Флетчер Прэтт

Самый Странный Бар Во Вселенной

L. Sprague de Camp

Fletcher Pratt

TALES FROM GAVAGAN’S BAR

Copyright © 1978 by L. Sprague de Camp

© А. Сорочан, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Лайон Спрэг де Камп – один из родоначальников жанра фэнтези. Автор романов о Конане-варваре, один из основателей современной альтернативно-исторической фантастики и интеллектуальной юмористической фэнтези. Лауреат премий «Небьюла», «Хьюго», «Гроссмейстер фантастики», обладатель Всемирной премии за заслуги перед жанром.

***

«Очаровательно – мудро, безумно, фантастично, весело, глубоко человечно и очень трогательно».

Galaxy

***

Джону Друри Кларку,

доктору философии

и давнему другу авторов

Предисловие

Составляя этот отчет о некоторых сомнительных эпизодах, более или менее тесно связанных с баром Гавагана, мы наслаждались необычайными преимуществами. Во-первых, мы оба умеем стенографировать. Безусловно, ни один из нас не обладает таким мастерством, которое вызвало бы зависть у судебной стенографистки; и поэтому необходимо предупредить, что мы не можем ручаться за абсолютную точность всех цитат. Но это вполне по силам любому из ваших репортеров (мы отказываемся от звания «авторов»): сидеть за одним из дальних столиков с записной книжкой, спрятанной между листами газеты, и тайком записывать замечания различных гостей, ни один из которых не подозревает, что его слова станут известны потомству.

Во-вторых, нам очень повезло, что мы встретили Гавагана (рифмуется с «паганом») сравнительно рано – до трагического несчастного случая, из-за которого он чуть не лишился левой ноги и принужден был оставить профессию геолога-поисковика. Он скопил немного денег, и эта сумма значительно возросла, когда он получил страховку по нетрудоспособности. Участие благого провидения и тот факт, что Гаваган и мистер Коэн были прихожанами отца Макконахи – вот причины, по которым пострадавший исследователь вложил свои средства в бар, носящий ныне его имя. Подобным бизнесом можно управлять на расстоянии, он не требует постоянного присутствия владельца.

В то время заведение пребывало не в лучшем состоянии, и клиентами были в основном представители низших слоев общества. Гаваган, вкус которого в общественном и интеллектуальном отношении был скорее рафинированным, привел помещение в порядок; он стремился создать идеальные условия для бизнеса и заручиться покровительством лучших людей города. Но он вряд ли добился бы успеха без влияния, талантов и связей мистера Коэна.

Этот джентльмен – его полное имя Алоизиус П. Коэн, не стоит путать его с братом Джулиусом, офицером полиции – помог Гавагану отыскать таких покровителей, что бар добился устойчивого положения, которое и сохранилось навсегда. В те времена Коэн располнел, в свое время он был замечательным игроком в ирландский керлинг и, как говорят, когда-то одолел чемпиона Шотландии в метании шеста. Его мастерское обращение с дубинкой помогло разрешить немало непростых ситуаций в баре Гавагана. Начало биографии Коэна отличается некоторой неясностью, но настоящая его фамилия, кажется, Коган (произносится Ко-ган); он и его брат Джулиус изменили написание не потому, что опасались нападок расистов, а потому, что они постоянно получали обращения и от еврейских, и от католических благотворительных организаций. Будучи людьми добросердечными, они страдали из-за того, что приходилось либо отказывать просителям, либо терпеть финансовый ущерб.

Мистер Коэн работал в баре на далекой окраине города (расположенного на северо-востоке Соединенных Штатов), когда с Гаваганом приключился несчастный случай. Приблизительно в то же самое время его бар приобрела какая-то ресторанная сеть, владельцы которой настаивали, что во всех их заведениях должны подавать мороженое. Это так возмутило мистера Коэна (фундаменталиста по отношению к выпивке), что он тотчас подал в отставку. Он собирался вернуться в Слайго, когда отец Макконахи свел его с Гаваганом. Бывший геолог ни мгновения не колебался – он мог одновременно получить непревзойденного виртуоза-бармена и покровителей, которые превратили бы его бар в то место, о котором Гаваган мечтал. Он не только оплатил транспортные расходы мистера Коэна, но и возместил своему новому фактотуму все средства, потраченные на паспорт и визу.

Ценность мистера Коэна для бара Гавагана станет более очевидной по мере изложения наших историй. Материал мы собирали довольно долго. Мы полагаем, что эти рассказы, собранные вместе, представляют документ немалой общественной значимости. Слишком мало уделяли внимания, слишком мало исследовали некоторые стечения обстоятельств, в которых господин Коэн, и как бармен, и как вольный философ, выступает своего рода катализатором.

Л. Спрэг де КампФлетчер ПрэттСентябрь 1952

Elephas frumenti

Худощавый, лысеющий человек в твидовом костюме едва не уронил свой стакан, а потом поставил его на стойку с чрезмерной осторожностью – это доказывало, что осторожность уже совершенно необходима.

– Вспомните про собак, – сказал он. – В самом деле, дорогая, нет предела тому, чего можно добиться с помощью селекционного разведения.

– Вообще-то там, откуда я родом, иногда думают и о других вещах, – сказала блондинка, подчеркивая древнюю шутку, позаимствованную из «Нью-Йоркера», легким движением бюста, безупречно-нравственным, как «Полицейские ведомости».

Мистер Витервокс оторвался от своего второго мартини.

– Вы их знаете, мистер Коэн? – спросил он.

Мистер Коэн, протирая стакан, обернулся к клиенту боком.

– Это профессор Тотт, исключительно образованный джентльмен. Я не расслышал, как зовут леди, но мне показалось, что он называл ее Элли или как-то похоже. Вы желаете с ними побеседовать?

– Несомненно. Я однажды читал в книге об этом селекционном разведении, но не очень хорошо во всем разобрался; думаю, он мог бы мне все объяснить.

Мистер Коэн обошел вокруг стойки и неспешно препроводил клиента к столику.

– Рад с вами познакомиться, профессор Тотт, – сказал Витервокс.

– Взаимно, сэр, взаимно. Миссис Джонас, могу ли представить вам моего старинного друга, мистера Витервокса? Старинного в том смысле, что он много лет принимает целебные напитки, подносимые в баре Гавагана, а сами эти жидкости выдержаны в старинных бочках. Старение, так сказать, третьего уровня… Ха-ха! Садитесь, мистер Витервокс. Хотелось бы обратить ваше внимание на удивительные качества алкоголя, среди которого перипетия – не самое последнее.

– Да, верно, – сказал г-н Витервокс, который слегка ошалел. По крайней мере, вид у него стал как у чучела совы, висевшего над баром. – Так вот о чем я собирался спросить…

– Сэр, я понимаю, что использовал ученое слово, которое прозвучало бы куда уместнее в классной комнате, так что в итоге нам не удалось наладить общение. Перипетия – это полное изменение ролей. Пребывая в состоянии благотворной умеренности, я преследую миссис Джонас; я соблазняю ее на алкогольные подвиги. Но после третьего «Президенте» уже она преследует меня, в полном соответствии с древним биологическим принципом: алкоголь увеличивает женское желание и уменьшает мужскую силу.

Стоявший возле стойки мистер Коэн, казалось, уловил только часть этой речи.

– Жареных пирогов у нас сегодня нет, – сообщил он. – Могу вам предложить крендельки с солью. – Он достал из-под стойки блюдо с крендельками. – Почти все кончились; а я ведь только этим утром открыл новую коробку. Вот куда уходит вся прибыль бара Гавагана! В старые времена были бесплатные завтраки, а теперь – пачки соленых крендельков.

– Вот что я хотел спросить… – произнес Витервокс.

Профессор Тотт встал и поклонился, а потом внезапно вновь уселся за стол.

– Ах, тайна вселенной и музыка сфер, как мог бы выразиться Просперо! Кто преследует? Кто убегает? Злой. Истинный философ старается сохранить платонову золотую середину, проходит по лезвию ножа между преследованием и бегством, между злом и добродетелью. Мистер Коэн, всем еще по порции «Президенте», в том числе и моему старинному другу.

– Позвольте на сей раз мне заплатить, – твердо проговорил Витервокс. – Вот что я хотел спросить – об этом селекционном разведении…

Профессор тряхнул головой, дважды моргнул, откинулся на спинку стула и положил одну руку на стол.

– Вы хотите, чтобы я дал научные пояснения? Очень хорошо; но у меня есть свидетели – я делаю это по вашей собственной просьбе.

Тут заговорила миссис Джонас:

– Взгляните, что вы наделали. Теперь он разошелся; он не остановится, пока не уснет.

– Вот что я хотел узнать… – начал Витервокс, но Тотт, улыбнувшись, вновь прервал его.

– Я буду говорить коротко и только о самых простых вещах, – заявил он. – Представьте, что из шестнадцати мышей вы выбираете двух самых крупных и получаете от них потомство. Следующее поколение в свой черед спаривается с потомством от самой крупной пары из другой группы в шестнадцать мышей. И так далее. Если у вас достаточно времени и материала и если обстоятельства складываются благоприятно для новых особей, то вы с легкостью создадите мышей, которые будут размером не меньше львов.

– Тьфу! – возмутилась миссис Джонас. – Вам следует бросить пить. У вас появляются просто ужасные фантазии.

– Понимаю, – сказал Витервокс, – однажды я прочел в книге, что создали огромных крыс, которые ели лошадей, и ос размером с собак.

– Я помню эту книгу, – сказал Тотт, потягивая свой «Президенте». – Это была «Пища богов» Г. Дж. Уэллса. Боюсь, однако, что метод, который он описывает, не имел отношения к генетике и поэтому не может считаться научно обоснованным.

– Но вы можете проделывать подобные вещи с помощью этого селекционного разведения? – спросил Витервокс.

– Разумеется. Можно создать мух величиной с тигров. Это всего лишь вопрос…

Миссис Джонас взмахнула рукой:

– Элвин, какая ужасная мысль! Надеюсь, ты никогда не станешь этого делать.

– Нет ни малейших оснований для беспокойства, моя дорогая. Закон квадратного куба всегда защитит нас от таких испытаний.

– Что? – удивился Витервокс.

– Закон квадратного куба. Если вы увеличиваете вдвое размер, то в четыре раза возрастает объем и в восемь раз – вес. В итоге – ну, выражаясь просто, без лишних подробностей – у мухи величиной с тигра были бы слишком тонкие ноги и слишком слабые крылья, которые не выдержали бы ее веса.

Миссис Джонас сказала:

– Элвин, это же непрактично. Как она смогла бы двигаться?

Профессор еще раз попытался поклониться, но эта попытка оказалась менее удачной, чем первая, так как кланялся профессор не вставая.

– Мадам, цель такого эксперимента – не польза, а всего лишь доказательство. Муха размером с тигра оказалась бы желеобразной массой, которую пришлось бы кормить с ложки. – Он взмахнул рукой. – Не вижу причин, по которым кто-нибудь пожелал бы создать эдакого монстра; а поскольку природа не предоставляет никаких преимуществ насекомым огромного размера, то она вряд ли будет способствовать их воспроизводству. Я согласен, эта идея отвратительна; лично я предпочел бы другой вариант – слона величиной с муху – или с ласточку.

Витервокс подозвал мистера Коэна.

– Очень недурной напиток. Налейте нам еще по одной. Но разве ваш закон квадратного куба в этом случае не сработает?

– Разумеется, нет, сэр. В случае уменьшения размера этот закон будет работать на нас. Масса уменьшается в восемь раз, но мускулы остаются пропорциональными и способны выдержать гораздо больший вес. Ноги и крылья крошечного слона не только поддержат его, но и придадут ему скорость колибри. Вспомните о карликовых слонах Сицилии в эпоху плис…

– Элвин, – сказала миссис Джонас, – вы пьяны. Иначе вы могли бы вспомнить, как произносится слово «плейстоцен», и не стали бы рассуждать о крыльях слонов.

– Ничего подобного, дорогая. Я могу с уверенностью сказать, что данный вид разовьет способность к полету с помощью увеличенных ушей, как у Дамбо из фильма.

Миссис Джонас захихикала.

– Нет, я, пожалуй, не хочу, чтобы они были размером с мух. Они были бы слишком маленькими для домашних животных; их просто не будет видно. Пусть они будут размером с котят, примерно вот такими. – Она вытянула пальцы, отмерив около пяти дюймов.

– Очень хорошо, моя дорогая, – сказал профессор. – Как только я получу грант от Фонда Карнеги, можно будет заняться этим проектом.

– Да, но, – спросил Витервокс, – как вы станете кормить такого слона? И можно ли будет их приручить?

– Если мужчину можно приручить, то уж слона тем более, – сказала миссис Джонас. – А кормить их можно овсом или сеном. Гораздо чище, чем держать в доме миски с едой для собак.

Профессор потер подбородок.

– Гммм… – пробормотал он. – Норма поглощения питания изменится пропорционально размеру кишечника… здесь берем размер в квадрате… я не уверен в результатах, но боюсь, что нам понадобится более концентрированное и не вполне обычное продовольствие. Я думаю, мы могли бы кормить нашего Elephas micros, как я предлагаю его назвать, кусками сахара. Нет, не Elephas micros, Elephas microtatus, «самый маленький, самый крошечный слон».

Мистер Коэн на миг позабыл о единственном клиенте, стоявшем у стойки, и вмешался в разговор:

– Мистер Консидайн, коммивояжер, говорил мне, что самая концентрированная пища, которую можно раздобыть, – хорошее солодовое виски.

– Вот именно! – Профессор хлопнул по столу. – Не Elephas microtatus, но Elephas frumenti, слон виски – вот чем он питается. Мы будем разводить их, подкармливая алкоголем. Самое насыщенное питание!

– О нет! Так не пойдет, – возразила миссис Джонас. – Никто не пожелает терпеть дома животное, которому постоянно требуется виски. Особенно если в доме есть дети.

Витервокс проговорил:

– Подумайте, если вам действительно нужны эти животные, почему бы не держать их в каком-то определенном месте, где нет детей и есть виски, – например в баре.

– Интересное наблюдение, – ответил профессор Тотт. – Кстати, о нашем пропитании, мистер Коэн. Налейте еще по одной. У нас есть лошади, которые живут возле дома, есть коты, которые живут в домах, есть канарейки, которые живут в клетках. Почему бы нам не создать особое животное, домашнего питомца, который живет в баре? Кстати сказать – это чучело совы, которое у вас, мистер Коэн, сходит за домашнее животное, выглядит просто паршиво.

– Они стали бы таскать мелкие вещи, – задумчиво проговорила миссис Джонас. – Они таскали бы что-то вроде совиных перьев и соленых крендельков и подставок под кружки, чтобы вить гнезда, где-нибудь в укромных уголках под самым потолком. Они вылетали бы по ночам…

Профессор устремил на миссис Джонас благосклонный взгляд, когда мистер Коэн разливал напитки.

– Моя дорогая, – произнес он, – на вас явно что-то повлияло – или этот разговор о будущих Elephas frumenti, или настоящий spiritus frumenti. Когда вы становитесь такой поэтичной…

Блондинка откинулась на спинку кресла и посмотрела вверх.

– Ничего тут поэтического нет. Вот прямо наверху, у самой вершины колонны – гнездышко одного из ваших барных слонов.

– Что там такое? – спросил Тотт.

– Да вот же, там, в самом темном уголке.

– Я ничего не вижу, – сказал мистер Коэн, – и надеюсь, вы не станете возражать, если я скажу: это чистый бар, здесь ни единой крысы нет.

– Они никогда не станут совсем ручными, – сказала госпожа Джонас, по-прежнему глядя вверх, – и если они почувствуют, что не наелись, то прилетят и заберут еду, когда бармен будет смотреть в другую сторону.

– Это действительно интересно… – проговорил Тотт, отодвигая стул и взбираясь на него.

– Не надо, Элвин, – сказала миссис Джонас. – Вы себе шею сломаете… Подумайте, они кормят своих деток…

– Подойдите ко мне, пожалуйста, я обопрусь вам на плечо.

– Эй! – внезапно воскликнул Витервокс. – Кто выпил мою порцию?

Миссис Джонас отвела взгляд от потолка.

– А вы не пили?

– Даже не прикасался. Мистер Коэн только что поставил стакан на стол, не так ли?

– Именно так. Но это случилось несколько минут назад, и, возможно, вы…

– Нет, ничего подобного. Я определенно не пил… эй, друзья, посмотрите-ка на стол!

– Если б у меня были с собой другие очки… – сказал Тотт, слегка пошатываясь и не отводя взгляда от потолка.

– Посмотрите на стол, – повторил Витервокс, показывая на что-то пальцем.

Стакан, в котором была его выпивка, оказался пустым. В стакане Тотта все еще осталось около половины порции. Стакан миссис Джонас упал на стол, и с края его стекали капли коктейля «Президенте» – они образовали маленькую розоватую лужицу величиной с детскую ладошку.

Когда прочие собеседники посмотрели туда, куда указывал Витервокс, они обнаружили, что от этой лужицы к дальнему краю стола вели маленькие влажные следы; потом линия внезапно обрывалась. Следы были круглые, каждый размером с десятицентовую монету, а передние края у них казались зазубренными, как будто…

Аметист в наследство

– Мы неплохо управились со шведами, когда они захватили Борнхольм триста лет назад, – сказал коренастый мужчина, одним глотком осушив стаканчик шерри-бренди и пододвинув опустевший сосуд к мистеру Коэну. – Нам пришлось их всех перебить за одну ночь. Пока мы этим занимались, некоторые из наших забрались в церковь и звонили во все колокола, чтобы души всех шведов вознеслись к небесам под музыку. Несколько часов они дергали за веревки, хотя эта работа была очень тяжелой и ребята порядком подустали.

Вторая порция шерри-бренди последовала за первой. Профессор Тотт осмотрел лысый череп посетителя, окруженный венчиком выцветших волос, и произнес глубокомысленно:

– Кажется мне, что вы, датчане – чрезвычайно чувствительные люди.

– Истинно так, – ответил коренастый мужчина. Все его лицо было покрыто сеткой мелких красных сосудов. – Но для нас это не всегда… как говорят англичане… «праздные завлечения»… Помнится мне…

Дверь открылась, и посетитель умолк; в бар Гавагана вошел высокий, худой, жилистый полицейский, которого сопровождал маленький востроглазый человечек в опрятном синем шерстяном костюме. Полицейский поверх стойки протянул руку мистеру Коэну, который радостно приветствовал гостя.

– Как поживаешь, Джулиус?

– А ты как, мой мальчик? – Потом полицейский обернулся к посетителям. – Привет, профессор, – сказал он Тотту. – Познакомьтесь с моим другом, мистером Макклинтоком.

Последовали приветствия и рукопожатия. Тотт сказал:

– Это – капитан Аксель Эвальдт, из датского торгового флота, это офицер Коэн и мистер Макклинток. Что ж, еще по одной? Он только что рассказал историю, подтверждающую, насколько сентиментальны датчане. Сделайте мне виски с содой и льдом, мистер Коэн.

– Просто херес, – сказал Макклинток. – Да, датчане – люди высоких нравственных принципов. Они совершают преступлений меньше, чем представители любой другой европейской нации.

Капитан Эвальдт просиял; патрульный Коэн пояснил:

– Мистер Макклинток занимается рассказами о преступлениях. Он только что выступал в «Клубе юных полицейских». Он – эксперт.

– Я часто размышлял, как можно стать экспертом по части преступлений, – произнес профессор Тотт.

– В моем случае все дело в тесном личном общении, – сказал Макклинток. – Я в самом деле не прочь вам об этом рассказать, ничего страшного… Пока на меня не снизошло благословение Божие, я занимался преступной деятельностью. Название моей лекции «Преступление не приносит выгоды», и я счастлив заметить, что мои усилия не пропали втуне.

Патрульный Коэн заметил:

– У него была кличка Диппи Луи. Он был вором-леваком, мог собаку поцеловать.

Профессор Тотт оглядел Диппи Луи с вежливым интересом, а Эвальдт сказал:

– Немного шнапса, мистер Коэн. От этого хереса внутри как-то прохладно, а мужчине нужно согреться. – Он обернулся к офицеру: – Будьте добры, объясните. Я не совсем понимаю…

– «Левак» может с помощью особого крюка обчистить лоха – прошу прощения, вытащить бумажник из левого кармана мужских брюк. А «поцеловать собаку» означает, что он мог это сделать, стоя лицом к лицу с жертвой.

– Очень высокая квалификация, – сказал Макклинток. – Ах, друзья мои, если бы на служение человечеству тратили столько усилий и средств, сколько на преступную деятельность, то мы не были бы…

Тотт поспешил вмешаться:

– Вы собирались поведать нам о великодушии датчан, капитан Эвальдт.

– Да, верно, – сказал капитан. – Я как сейчас помню: был я в городе Бостоне в день святого Патрика, пошел в док по своим делам. Вдруг появляется этот здоровый ирландец, и всякому видать, что он слишком много выпил, и потому как я не какой-нибудь зеленый юнец, чтобы уступать ему дорогу, – он меня толкнул. Один раз еще ничего, но во второй раз я уж не стерпел и столкнул его в воду – кулаком. Но, по правде сказать, это пошло ему на пользу, потому что, если б я так не поступил, он упал бы в воду в темноте и утонул, ведь ближе к ночи ему никто бы уже не сумел помочь.

Мистер Коэн издал какой-то неясный звук, а Макклинток спросил:

– Почему вы так в этом уверены?

– Еще шнапса, пожалуйста. Ну, ведь было раннее утро, а он пил бы весь день, и всякому известно: ирландец не может пить весь день и не упасть под вечер.

Полицейский Коэн что-то пробормотал; мистер Коэн положил обе руки на стойку бара и произнес:

– Так вы хотите сказать, что какие-нибудь шведы управляются с выпивкой лучше, чем ирландцы, которые на ней выросли? Надо же…

– Я не швед, – ответил Эвальдт, – просто добрый датчанин. И я вам скажу, что вырос на острове Борнхольм и могу выпить втрое больше всякого ирландца.

– Вы готовы поспорить на пять долларов, прямо сейчас? – раздраженно поинтересовался мистер Коэн.

– Это слишком мало. За пять долларов я даже не смогу купить себе шнапса.

– Много о себе понимаете, не так ли? – сказал мистер Коэн. – Я теперь вижу, что вы, наверное, настоящий артист по части выпивки. – Полицейский Коэн захихикал, услышав это саркастическое замечание, а мистер Коэн продолжал: – Не то чтобы этим кто-нибудь стал гордиться. Но если вы так много уделяете этому внимания, может, вам понравится маленькое состязание на двадцать пять долларов? Проигравший платит по счету.

В голове Эвальдта, казалось, закрутились шестеренки.

– Согласен, – произнес он. – Вы выпьете со мной?

– Не я, мой дорогой юный друг, – сказал мистер Коэн. – Мне нужно следить за баром и за всем прочим, а это будет стоить мне головы, если Гаваган войдет и обнаружит, что я пью наш товар. Но здесь Диппи Луи, у него в жилах течет немало нашей крови, и я не раз видел, сколько он может выпить.

– Да, это стало причиной моего падения и моей преступной жизни, – сказал Макклинток. – Но я, бесспорно, наделен особой способностью к поглощению напитков. Дело в том, что мои предки прибыли из Голуэя, где дует такой холодный ветер, что если человек выпьет воды, а потом выйдет за дверь – то он в мгновение ока превратится в ледышку.

– Я не хочу, чтобы вы снова пошли по дурной дорожке, – сказал Эвальдт.

Полицейский Коэн произнес:

– Вы не повредите Луи Макклинтоку, который перепил чемпиона Богемии на вечеринке водителей грузовиков. И кроме того, я здесь. Я смогу проследить, чтобы он благополучно добрался домой.

Макклинток решительно протянул руку и сжал ладонь Эвальдта.

– За честь старого Эрина, – заявил он. – Двадцать пять долларов; проигравший платит по счету. Что мы будем пить?

– Какой-нибудь шнапс. Мне это безразлично.

Мистер Коэн выставил на стойку бутылку ирландского виски, достал пару стаканов для скотча с содовой и заполнил их наполовину, тщательно следя за уровнем жидкости.

– Skaall, – произнес Эвальдт и опустошил стакан, как будто маленькую стопку. Макклинток проглотил свою порцию медленнее, задержав напиток во рту и насладившись вкусом, прежде чем проглотить. Потом он заметил:

– От такого будешь держать хвост пистолетом! Наполните их снова, мистер Коэн.

Тотт сказал:

– Думаю, справедливость требует, чтобы мы делали небольшие паузы для… эээ… преодоления шокового эффекта. Мистер Макклинток, надеюсь, вы не сочтете нескромным мой вопрос: что заставило вас сменить профессию?

– Образование, – сказал Макклинток. – Образование и милость Божья. Я прошел заочные курсы по написанию рассказов, пока сидел в Дэнмуре. – Он потянулся к стакану, который мистер Коэн снова наполнил. – Ах, Эрин! – Оба Коэна одобрительно кивнули, и Тотт поднял свой стакан, поддерживая тост. Эвальдт осушил свою порцию глазом не моргнув, постучал ногтем по стакану и придвинул его к мистеру Коэну. Бармен сходил в чулан за новой бутылкой виски и наполнил стаканы уже в третий раз.

Эвальдт просиял.

– В моей стране, – сказал он, – принято пить не за страну, а за всех милых девочек. Сейчас я выпил с вами за вашу страну, а вы выпьете со мной за всех милых девочек в Дании. Skaall!

Третья порция виски последовала за двумя предыдущими с той же легкостью, в одно движение. Макклинток снова потратил чуть больше времени. Он наморщил лоб и, казалось, о чем-то серьезно призадумался.

– Это был тюремный капеллан, Боже благослови его душу, – сказал он. – Он объяснил мне, что прибыль от преступной деятельности не… не равна потраченным усилиям. Он заставил меня увидеть, он сказал мне, что… – Макклинток отвернулся от собравшихся и громко рыгнул.

Полицейский Коэн внимательно посмотрел на него, затем обратился к остальным и быстро заговорил:

– Я когда-нибудь рассказывал вам о том, как разыскивал жену? Я нашел ее, а она прямо-таки спятила. Она ведь сбежала от меня и говорила, что я же во всем и виноват. Это было… – Он положил руку на плечо Макклинтока, но Диппи стряхнул ее.

– Я в порядке, – сказал он. – Наполняйте стаканы.

– Вам не нужно пить так быстро, – ровным голосом заметил Эвальдт. – Именно так человек – как вы сказали? – напивается, если он не датчанин.

– Говорю вам, я в порядке, – сказал Макклинток, – и я знаю, как быстро могу все проглотить. Наполняйте стаканы, мистер Коэн.

Мистер Коэн согласился. Последние капли вытекли из второй бутылки виски, когда бармен разливал следующую порцию; ему пришлось открыть третью бутыль.

Профессор Тотт заметил:

– Фактически в словах капитана есть некоторый смысл, хотя причина все-таки в другом. Все дело в разжижении, в неспособности организма поглощать жидкость в любой форме. Будьте любезны, смешайте мне еще один «Манхэттен», мистер Коэн.

– «Манхэттен»? – переспросил Эвальдт. – Я их помню; они хороши. Будьте так добры, сделайте и мне один. – Он обернулся к Макклинтоку с милой улыбкой. – Это – не в счет состязания, просто добавка для удовольствия. Но вы правы, господин профессор; мне надо привести себя в порядок.

Он направился в сторону туалета, но тут его остановил Макклинток:

– Эй, вот этого не надо! Я видел, как один такой тянул время, когда я пил с тремя Стрэнаханами в Чи.

– Почему бы вам не пойти вместе? – спросил Тотт. – С полицейским Коэном, который проследит, чтобы не было нечестной игры. В конце концов, он представляет закон и его беспристрастию можно доверять.

Когда все трое удалились, профессор обратился к мистеру Коэну:

– Мне, конечно, очень неприятно это говорить, но, кажется, ваш друг Диппи Луи начинает трещать по швам.

– Не верьте глазам своим, – сказал мистер Коэн. – Вспомните, как Финн Маккул повстречал шотландского великана, а его жена испекла сковородку в пироге. Таковы уж его приемы. Не хотите ли заключить пари, что он свалит этого шведа под стойку раньше, чем упадет сам?

– Доллар, – сказал Тотт, и они обменялись рукопожатием через стойку бара; трое посетителей вернулись и обнаружили, что «Манхэттен» и стаканы с виски выстроены в ряд и поджидают их. Эвальдт справился со своей порцией так же быстро, как прежде, затем подхватил «Манхэттен» и начал медленно потягивать его. Он заметил Макклинтоку:

– Вы неплохо пьете для ирландца. Я поднимаю бокал за вас. Хоп, Эйре!

«Манхэттен» последовал за виски. Казалось, в горле у Макклинтока что-то застряло, когда он осушал очередной стакан. Полицейский Коэн посмотрел на него обеспокоенно, а мистер Коэн – вопросительно, но Эвальдт просто показал жестом, что требует снова наполнить оба стакана. Макклинток пристально разглядывал свою порцию виски, во взгляде его смешались ужас и восторг, потом он нервно сглотнул и начал потягивать напиток; его кадык судорожно дергался. Эвальдт все так же легко управился с очередным стаканом и приподнял «Манхэттен».

– За это я заплачу, – сказал он.

Макклинток заговорил:

– Это он дал мне работу, верно вам говорю. У меня было несколько кусков, да, несколько скачков, но… запомните мои слова, друзья, преступление не приносит дохода.

– Никогда не думал, что доживу до этого дня, – сказал полицейский Коэн. – Полторы бутылки на брата. Луи, вы – гордость нашего народа.

– Это верно, – заметил Эвальдт. – После датчан поляки – самые лучшие выпивохи. Теперь давайте возьмем что-нибудь другое; в первый-то раз выбирали вы. Мистер Коэн, у вас есть русская водка?

– Не, этто не для меня, – сказал Макклинток. – Не для меня. – Он торжественно посмотрел на Тотта, дважды подмигнул и произнес: – Вы правы, перфессор. Нужно время для шока… фекта. Думаю, мне… надо минуту посидеть до следующего раунда.

Он сделал четыре или пять шагов по направлению к одному из столов и тяжело опустился на скамью, глядя прямо перед собой. Эвальдт, на которого выпитое не оказало никакого воздействия (только нос покраснел), заявил:

– Итак, я победил, и мне должны заплатить.

– Еще нет, – ответил полицейский Коэн. – Он не сдался, просто отдыхает между раундами. Он вернется. – Правда, особенной убежденности в его голосе не слышалось.

– Это самая изумительная вещь, которую я когда-либо видел, – сказал Тотт, глядя на Эвальдта с ужасом и завистью. – Жаль, что у меня нет ваших способностей; они бы мне пригодились на встречах выпускников.

– А, не мне бы об этом говорить… – произнес мистер Коэн, наливая водку, на сей раз в обычный стакан. – Но меня учили, что так смешивать напитки – не слишком полезно.

– Скажите мне, капитан, – поинтересовался Тотт, – как вы это делаете? Есть какой-то особый курс обучения или что-то вроде?

Эвальдт проглотил свою водку.

– Все потому, что я датчанин. В моей стране никто не напивается допьяна, кроме глупых молодых людей, которые бродят по эспланаде и начищают ботинки в субботу вечером, прежде чем приставать к девочкам, но я слишком стар для этого. Но некоторые датчане лучше справляются с выпивкой, чем другие. У нас в Дании говорят, что лучшие – те, которые получили от своих предков aedelstanar… как это сказать?… аметисты. Вот так-то.

Он потянулся за цепочкой для часов и вытащил ее из кармана жилета. Вместо перочинного ножа, кольца с ключами или какого-нибудь сувенира на конце цепи висел большой, ярко-красного цвета камень в старомодной золотой оправе.

– В старые времена, шестьсот лет назад, – продолжал Эвальдт, – их было много. Они служили защитой против пьянства, их опускали в кубки с вином, и чаще всего они принадлежали епископам; легко догадаться, почему в церкви все отличаются трезвостью.

Тотт внимательно осмотрел камень.

– Интересно. Широко распространенная в Средневековье идея; само слово «аметист» означает «не-пьянство», знаете ли. Вы получили свой от епископа?

Эвальдт убрал камень в карман и рассмеялся:

– Нет, он перешел мне по наследству от самого Тихо Браге, который был астрономом и даже якобы волшебником. Но, конечно, все это – суеверие, как и его магические трюки, и я в это не верю.

Он обернулся и тут же столкнулся с Макклинтоком, который возвратился к бару и, опершись одним локтем о стойку, начал разглядывать чучело совы.

– Как теперь дела, друг мой? Еще понемногу?

– Пока кто-то не выиграет или не свалится… – пробормотал измученный чемпион старого Эйре.

Полицейский Коэн сурово посмотрел на него.

– Послушай, Луи, – сказал он. – Ты не на скачках играешь…

Он умолк, услышав сдавленный стон Эвальдта; все прочие тоже обернулись посмотреть на капитана, которого, казалось, всего перекорежило. На лбу у него выступил пот, и тонкая сеть красных прожилок слилась в одно большое пятно.

– Поберегись! – произнес он, попытавшись одной ногой отыскать опору в нижней части стойки. Он оступился, нога повисла; казалось, она была не тверже ваты. Капитан Эвальдт начал крениться на правый борт, попытался ухватиться за край стойки, не удержался и рухнул вниз.

Когда Тотт и полицейский Коэн наклонились, чтобы поднять его, Диппи Луи Макклинток внезапно вцепился в руку своего конвоира.

– Джулиус! – завопил он, и Тотт увидел, что большая слеза потекла по его щеке. – Ты должен был остановить меня! Ты знаешь, что, когда я пью, я просто не могу противиться искушению! Не говори никому, что я сделал это, пожалуйста, иначе я потеряю свою работу на рыбном рынке и не смогу больше читать лекции о преступности. Вот возьми это и верни ему.

Он протянул полицейскому Коэну аметист, отделенный от цепи, затолкал камень в руку своего спутника, затем, в свою очередь, содрогнулся, попытался ухватиться за стойку и упал на пол рядом с Эвальдтом.

– Я получаю доллар, – сказал мистер Коэн. – Швед лежит под стойкой.

Путци, сюда!

Блондинка, сидевшая за столиком, смерила взглядом мускулистого молодого человека, вошедшего в бар Гавагана.

– Привет, мистер Джефферс, – сказала она.

Мускулистый юноша ответил:

– Привет, миссис Джонас. Пиво, пожалуйста, мистер Коэн. – Усевшись на табурет у стойки, он повернул голову и спросил: – Ждете профессора?

– Верно. Он, должно быть, позабыл, что пригласил меня на свидание, и вернулся к грудам книг в библиотеку колледжа, разложил на полу полдюжины томов и начал какие-то исследования. Вот так и поступают мужчины!

Мистер Коэн особой палочкой стряхнул пену, нависшую над краем кружки мистера Джефферса, и подтолкнул заказ к посетителю. За спиной у него отворилась дверь дамской комнаты. Оттуда вышла внушительных размеров женщина, приближавшаяся к сорока пяти (это касалось и возраста, и талии), в мягкой шляпе и золотом пенсне, висевшем посреди несколько воинственного лица. В одной руке она держала чемодан; в другой – более массивный и округлый мешок, прикрытый плотной тканью. Женщина села за стол рядом с миссис Джонас и проговорила:

– Пожалуйста, токайского. Мне нужна бутылка.

Мистер Коэн вышел из-за стойки, поставил перед гостьей бокал и показал бутылку, которую женщина, прищурившись, осмотрела сквозь пенсне.

– Шесть puttonos; это хорошо. Можете наливать.

Когда мистер Коэн с громким хлопком вытащил пробку, амазонка обратилась к миссис Джонас.

– У многих случаются неприятности с мужчинами, – заметила она, – но любой, кто решит, будто мне легче, чем другим, – просто невежда.

– Тссс… – прошептала миссис Джонас. – Вы напугаете мистера Джефферса так, что он будет всю оставшуюся жизнь сторониться женщин, а он – один из самых достойных холостяков в округе. Я держу его на крючке.

– О, не знаю… – начал мистер Джефферс.

Крупная женщина качнулась к мистеру Коэну – ему показалось, что опустился разводной мост.

– Вы должны рассказать ей, какие у меня неприятности с моим мужем, моим Путци, – решительно заявила она.

На лице мистера Коэна отразилась такая же решимость, как на лице его клиентки.

– Поймите, госпожа Вакареску, – сказал он, – это свободная страна, и если вы хотите побеседовать о своих неприятностях, я не могу вам помешать. Но я не стану говорить о таких вещах у Гавагана, Богом клянусь, потому что, во-первых, это плохо для бизнеса; и во-вторых, отец Макконахи заставит меня покаяться. И я предупреждаю вас, что ваш муж может приходить сюда и пить пиво, как и все прочие, но собак мы в баре Гавагана не обслуживаем.

Госпожу Вакареску, казалось, это не остановило.

– Я заплачу за бутылку токайского и для него, – сказала она, сделав большой глоток. – Но дело все в том, что он не выйдет отсюда, пока темно. И я знаю, куда он ходит по ночам, когда не собирается Sаngerbund.

Мистер Джефферс произнес:

– Я ничего не понимаю. Почему ваш муж не может выйти из бара Гавагана, пока темно? Он же не может тут остаться на всю ночь, не так ли?

Госпожа Вакареску одарила его взглядом, исполненным жгучего презрения:

– Потому что он мой Путци, и на сей раз он не сможет испортить мне отпуск, как обычно. Ночью он выходит отсюда, он бегает с какой-то сукой…

Миссис Джонас содрогнулась; мистер Джефферс прочистил горло.

– …а наутро у меня снова с ним проблемы. – Госпожа Вакареску плеснула себе еще токайского и осмотрела слушателей. Мистер Коэн вышел из-за стойки со второй бутылкой вина и поставил ее на столик.

– Четыре доллара и двадцать центов, – произнес он.

Госпожа Вакареску открыла сумочку.

– Вы тоже должны меня понять… дорогая леди.

– Не думаю… – начала миссис Джонас довольно холодным тоном.

– Ах, вы думаете, что я – не леди, – сказала госпожа Вакареску, – из-за того, что я говорю, не так ли? Но мой друг мистер Коэн скажет вам, что все верно, я не позволяю себе никаких ругательств.

– У нас тут солидное заведение, – заявил мистер Коэн.

Миссис Джонас проговорила:

– Кажется, я чего-то не понимаю.

Госпожа Вакареску достала носовой платок, сильно пахнущий пачулями, и приложила его сначала к одному глазу, потом к другому.

***

– Это мой Путци, – сказала она. – Я все расскажу, и вы поймете. Не было мужчин, равных Путци, когда я впервые повстречалась с ним в Будапеште; он был сильный, красивый, высокий, как могучее дерево. Мы в то лето по воскресеньям устраивали пикники на островах близ Будапешта, и мы ели редиску и пили светлое пиво, и он рассказывал мне разные истории, и мы рвали цветы. Он обещал мне все, даже замок в Трансильвании, откуда он приехал, и мать сказала, что он – хороший молодой человек и мне следует выйти за него замуж. Но он не мог венчаться в церкви; ему нужна была церемония с Amtmann, это вроде местного мирового судьи. Моей матери это не нравилось, она говорила, что свадьба с Amtmann – дело нехорошее, и если Путци не хочет венчаться, то мне вообще не следует выходить за него.

Но это – любовь. (Госпожа Вакареску вздохнула, приложила руку к более чем внушительной груди и снова выпила вина.) И вот однажды я сбежала с Путци, и мы поженились у Amtmann, как он и предлагал. Сначала все шло прекрасно, только мы не устраивали больше пикников, потому что он говорил, что ему нужно сосредоточиться в воскресенье ближе к вечеру. Но он только и делал, что пил пиво и выглядывал из окна. А по ночам он вел себя очень забавно, ходил туда-сюда по комнате, и я не могла заставить его вечером сходить домой к моей матери, чтобы съесть штрудель и выпить кофе.

И это было только начало. Вы знаете, как это бывает, леди (она указала на миссис Джонас); эти мужчины, они будут обещать вам все, пока не добьются своего, а что с вами потом станется? Именно так случилось с Путци. Когда я его спрашивала, где же мой замок в Трансильвании, он брал меня за руку, тащил на кухню и говорил, что вот здесь – мой замок. Вы еще не знаете, на что способны мужчины. Ему не нравились колбаски, которые я готовила на обед, – бах! – и колбаски летели на пол. Ему не нравились некоторые мои подруги, которые заходили по вечерам на кофе со штруделем, и он говорил: «Вышвырни отсюда этих дур, пока они не сожрали все деньги, которые я заработал!» И это при них, заметьте. Когда я говорила, что они – мои подруги и вообще это не его дело, он надевал шляпу и уходил из дома, и больше я до утра его не видела.

По утрам он возвращался – очень милый, сладкий, как рождественский пирог, и он старался всячески мне угождать, и я понимала: что-то идет не так; подобное чувство возникает всегда, когда муж пытается подлизаться к вам сильнее обычного. И я решила, что он, возможно, связался с какой-то женщиной, и в следующий раз, когда пришли мои приятельницы и он удалился, как и раньше, я начала выяснять, знает ли кто-нибудь, куда ходит Путци. Выяснить я смогла только одно – он шел в Kettler’s Bierstube, полночи пил там пиво, а потом снова ушел. И каждый раз по утрам он приходил не совсем трезвым, но все-таки пытался ластиться ко мне.

Он поступал так раз в неделю в течение нескольких месяцев, и я больше терпеть не могла. И однажды ночью я решила, что я запру дверь и не пущу обратно этого гадкого бездельника.

Я пошла запирать дверь, но когда я шла по коридору, передо мной появилась такса. Это была упитанная, хорошая собака. И хотя я этой таксы прежде не видела, но сразу заметила, что собаке я нравлюсь, потому что она встала на задние лапы и попыталась облизать мне руку, а когда я попыталась выгнать животное, оно явно не захотело уходить.

Так что я решила, что если такса хочет стать моей таксой, то, может быть, пес окажется лучшим компаньоном, чем Путци. Я отыскала старый коврик, дала песику немного воды и несколько свиных хрящиков, оставшихся от обеда, а потом вернулась и заперла дверь.

Но когда я проснулась утром, рядом со мной в постели валялся мой пьяный дуролом – муж, храпевший, как паровоз. Я не могла ничего понять. Дверь была не просто заперта на замок, засов тоже остался на месте, а окна мы всегда закрывали, потому что ночной воздух очень вреден. Моя мать знала в Сегеде одну женщину, которая умерла, потому что не закрывала на ночь окна.

А когда я пошла на кухню, то не обнаружила никакой таксы. Единственное, что я смогла предположить, – когда мой муж явился домой, он выгнал собачку. Я спросила об этом своего увальня, когда он проснулся. Мне этого делать не следовало – он как будто язык проглотил. В общем, добилась я только того, что он приказал мне замолкнуть.

Мне не важно, кто со мной говорит – я подобного допустить не могу. (Госпожа Вакареску начала икать, но справилась с этой неприятностью, глотнув побольше токайского), так что я посоветовала ему заткнуть свою проклятую пасть, потому что я леди. Потом мы начали спорить, эта ссора продолжалась целый день, и Путци хлопнул дверью и сказал, что не вернется до тех пор, пока не пожелает этого. Но сначала он поужинал – ха! – можете поспорить, он всегда сначала набивал живот, а уж потом…

В общем, я уселась за шитье и сказала сама себе, что на этот раз с ним расправлюсь, и когда стало уже совсем поздно, я тщательно заперла все окна и закрыла дверь, но прежде, выйдя на крыльцо, снова увидела таксу. Только на сей раз с ней была другая такса, и легко было заметить, что вторая такса – сука. Моя такса пыталась провести в дом вторую, но та в дверь не вошла; в итоге я поступила с песиком так же, как в прошлый раз, накормила его, но поверите ли? – наутро в доме снова был Путци, а такса исчезла.

Тогда я начала задумываться, что же такое происходит. Как я вам говорила, мой муж приехал из Трансильвании. Вы знаете, в тех древних краях жили люди, которые по ночам превращались в волков и бегали повсюду. Итак, Путци – один из них, именно поэтому он не смог бы венчаться в церкви. Просто он не превращался ни в какого волка, он превращался в таксу. Когда Путци – мужчина, у него очень дурные манеры, а когда он – пес… ах! – у него манеры как у эрцгерцога!

Бесполезно расспрашивать его, как он это делал, потому что он только злился и начинал кричать на меня. Но как он превращается из собаки в человека… Что ж, об этом я случайно узнала. Все произошло неделю спустя, я выпила вечером немного шнапса, и проснулась рано утром, как раз перед рассветом, и увидела Путци, песика, который царапал дверь, желая выбраться наружу. Я выпустила его как раз тогда, когда рассвело – и вот передо мной стоял Путци, мой муж, с красными глазами и диким выражением лица, он дожевывал обои со стены. А вторая такса, сука, была на другой стороне улицы.

И тогда я поняла, что если луч солнечного света коснется его, когда он – Путци-пес, то он снова станет человеком. Но вдобавок я узнала и не очень хорошие новости: Путци-пес крутит шашни с этой сукой. Я не допущу, чтобы мой муж ходил налево, даже если речь идет не о людях… но что тут можно поделать? Я не могла заставить его оставаться дома по ночам, он меня не слушался. Так что я решила: если мы сможем уехать из Будапешта, то, может статься, превращений больше не будет. Я пошла к отцу, у него кое-какие Schleppdampfern — как вы их называете? – на реке, и немного денег, и я ему сказала, что нам нужно уехать в Америку.

Но вот мы сюда приехали, и здесь все то же самое, только хуже. Беда мне с этим мужчиной! Все, что он делал – ел, ел и ел и рычал, когда еду подавали с опозданием, а вечером он отправлялся в Deutscher Sаngerbund, пил пиво и полночи пел песни с разными Schwobs. Он больше не превращался ни в какую таксу, и я очень об этом сожалела; но однажды ночью кто-то из Sаngerbund привел их всех в бар Гавагана после Sдngerfest. Точно так же Путци привык заходить в Bierstube Кетлера. И вот что произошло – было уже за полночь, я сидела дома и ждала мужа; тут кто-то начал царапаться в дверь, я отворила, и там был Путци-пес, такой хороший, такой нежный.

И вот теперь я собираюсь в отпуск – и я не хочу, чтобы он все испортил, чтобы он вел себя как Путци-человек. И он приходит сюда всякий раз, когда не собирается Sаngerbund, и снова превращается в таксу и гоняется за суками. Но на сей раз – нет! Я заберу его с собой в этом мешке, и лучи солнца его не коснутся.

***

Госпожа Вакареску проглотила последние капли токайского. Бутылка опрокинулась, когда женщина попыталась поставить ее на стол, и с громким звоном скатилась на пол. Но в этот момент дверь распахнулась, как будто ее толкнула чья-то тяжелая рука. Казалось, снаружи никого не было, но прежде, чем мистер Коэн вышел из-за стойки и запер дверь, маленькая и очень жирная такса вбежала в бар, виляя хвостом так энергично, что сотрясалось все туловище. Песик бросился к госпоже Вакареску.

– Сюда, Путци! – закричала она и приподняла брезент на круглом мешке. Маленькая собака запрыгнула внутрь и с довольным видом устроилась там. Госпожа Вакареску опустила ткань и, тяжело дыша, вышла из бара Гавагана.

Сильное чувство

Мистер Джефферс обернулся.

– Привет, миссис Джонас, – сказал он. – Вы так чудесно выглядите сегодня вечером, что я с радостью угостил бы вас выпивкой.

– Спасибо, – сказала блондинка, осматривая дальнюю часть зала. – А разве Элвин еще не пришел? Тогда, пожалуйста. Мне больше всего на свете сейчас нужна хорошая выпивка. «Президенте», пожалуйста.

Она поставила ногу на перекладину у основания стойки.

– Что вы, что вы, миссис Джонас, – проговорил бармен. – Вы можете быть красивейшей женщиной в мире, можете пить «Президенте», но вы же знаете правила бара Гавагана. У нас респектабельное заведение, у нас есть столики для дам.

– Ну хорошо, – ответила блондинка. – Подойдите и сядьте рядом со мной, Пол. Я чувствую упадок сил, мне нужна компания.

– В чем проблема? – спросил Джефферс, пододвигая даме стул. – Последняя стадия похмелья или осложнения на любовном фронте?

– Не у меня, а у моих друзей. Вы знаете Стюартов? Энди частенько захаживал сюда. Он – тот самый рекламный агент, продает щипцы для орехов, воздушных змеев или что-то вроде того; я никогда не могла запомнить названия всех этих фирм, к тому же они все равно каждую неделю меняются.

Джефферс нахмурился:

– Я его знаю, да. Большой, солидный парень, похож на кинозвезду. Но я не припомню, чтобы хоть раз встречал его жену. Что с ними стряслось?

– Они разводятся, – сказала госпожа Джонас. – По крайней мере, так решила Бетти-Джо, и я не знаю, что еще ей остается делать, потому что он только что ушел от нее и теперь живет с женщиной – чемпионкой по борьбе. Это просто позор, ведь жена была так предана ему; и миссис… женщина, которая мне об этом написала… сообщает, что она по-прежнему его любит и хочет, чтобы он вернулся. Но я этого не понимаю, потому что он вел себя как сумасшедший, не выпускал ее из вида, пока не отправился в Чикаго, чтобы управлять там представительством своей фирмы. Интересно, что могло произойти. Но я полагаю, нам никогда не понять, что заставляет людей влюбляться друг в друга и что приводит к обратным последствиям. Прежде всего никто не мог понять, что Энди Стюарт нашел в Бетти-Джо. Она одевалась в какое-то грязное тряпье; она не умела готовить; и хотя она хороша собой, она – одна из самых скучных женщин, которых мне случалось видеть. А поженились они как-то ужасно быстро. Вот почему, вероятно, вы с ней и не знакомы.

– Если бы я ее увидел, то наверняка и сам бы решил, что она прелестна, – философски заметил Джефферс, потягивая пиво. – Платье с глубоким вырезом, несколько часов в косметическом кабинете – и любая женщина в наши дни станет похожа на царицу Савскую.

– Да, это помогает, – согласилась миссис Джонас, не без удовольствия поправив прическу. – Собираясь на свидание с Элвином сегодня вечером, я пошла в новое заведение и могу сказать, кажется, что они неплохо поработали. Вам, разумеется, это безразлично, но я была у мадам Лавуазен, на Аркад-стрит.

Стакан с громким звоном ударился об пол и разлетелся на мелкие осколки. Джефферс и миссис Джонас обернулись и увидели, что невысокая девушка в сером платье, с волосами, зачесанными назад, поспешно поднялась со стула, а мистер Коэн поспешил за шваброй, чтобы убрать с пола.

– Я ужасно сожалею, – сказала девушка. – Но я не смогла сдержаться, услышав ваши слова. Про мадам Лавуазен. И вам не следует туда ходить, пожалуйста, не ходите туда больше. Если, конечно, вы собираетесь на свидание с мужчиной. Поверьте мне.

– Не понимаю, почему… – слегка высокомерно ответила миссис Джонас.

– Потому что именно это и произошло с Бетти-Джо Стюарт. Я тоже была с ней знакома. – Девушка коснулась запястья миссис Джонас пальцем, на котором блестел свадебный перстень с алмазом. – И я боюсь, что это случится и со мной.

– Если вы объясните… – проговорила миссис Джонас.

– Да, – поддержал ее Джефферс. – Может, присядете и выпьете с нами?

– Можно мне еще «Президенте»? – спросила миссис Джонас. – Если Элвин опоздает, он заслуживает того, чтобы я тут немного согрелась без него.

Девушка поправила платье и села за столик.

– Хорошо, – сказала она. – Виски-сауэр.

***

– Да, хорошо – продолжала она, – я вам расскажу. Но вы должны мне пообещать, что ни единого слова ни одной живой душе не скажете. Вы оба. Мне будет очень плохо, если люди обо всем узнают и начнут говорить.

Мое имя – Элоиза Грэди. Я знала Бетти-Джо Стюарт очень хорошо, еще до ее замужества. Я даже училась с ней в колледже, и она была именно такой, как вы говорили. Она милая, и с ней легко ужиться, но эффектной ее назвать было нельзя, и по части внешности ей не очень много досталось. На самом деле сдружились мы просто потому, что были двумя самыми незаметными девушками в женском общежитии и нас никто никогда не приглашал на свидания. Нет (сказала она Джефферсу), не надо мне говорить, какая я красивая и обаятельная. Я точно знаю, как я выгляжу. И почему.

Получив дипломы, мы приехали сюда, но я некоторое время не виделась с Бетти-Джо и чертовски удивилась, когда получила приглашение на ее свадьбу. Я подумала, что она, должно быть, отыскала какого-нибудь старого вдовца, которому просто требовалась нянька для его детей. Но когда я пришла на свадьбу, то удивилась еще сильнее, чем тогда, когда получила приглашение. Торжество состоялось в доме его родителей. Все вокруг было усыпано деньгами, и все казались ужасно солидными. Но больше всего поразил меня сам Энди Стюарт. Это был последний человек в мире, который мог бы влюбиться в гадкого утенка вроде Бетти-Джо. И она не превратилась ни в какого лебедя. Однако он не отрывал от нее взгляда, как если бы она была прекраснейшим существом на земле.

После свадьбы она довольно редко приглашала меня домой, только на званые обеды или на коктейль. Я сначала подумала, что она просто торжествует, заполучив такой куш, и хочет посмеяться надо мной. Но ничего подобного. Она всего лишь хотела поговорить, зачастую она казалась очень взволнованной, и я не могла понять, почему. Никаких причин для этого не было. Энди оставался верен ей и давал ей все, чего она могла пожелать.

(«А разве женская интуиция вам никак не помогла?» – спросил Джефферс.)

Не в этот раз. За такую нелепую шутку можете купить мне еще одну порцию виски-сауэр (сказала Элоиза Грэди). Единственный раз, когда у них случилось нечто вроде ссоры – в первую зиму после свадьбы; он хотел повезти ее во Флориду на несколько недель, а она хотела остаться дома. Она, разумеется, настояла на своем. Но после этого, казалось, она волновалась сильнее обычного. На следующий день она пригласила меня на коктейль, и мне довольно долго пришлось ее выслушивать. Всё о том, что нужно быть деловой девушкой. Вы понимаете, я тогда решила остаться в одиночестве, и мне такая жизнь даже нравилась. Все свидания, на которые я ходила, были неудачными – с мужчинами, которые явно не преуспевали. Но Бетти-Джо не сказала мне тогда, что ее беспокоило.

И она просто осталась дома. Энди хотел отправиться на лыжный карнавал в Лэйк-Плейсид, и она наконец позволила ему поехать без нее. И следующим летом, когда он захотел снять дом в Саутпорте на несколько месяцев, чтобы проводить там уикенды, она тоже его не сопровождала. Наконец над ней стали посмеиваться – какая городская мышь… Но больше, в общем-то, ничего не происходило – до той вечеринки в октябре.

Я называю эту вечеринку октябрьской, потому что это событие для меня было очень важным. Именно тогда я повстречала Уолтера – моего мужа, Уолтера Грэди. Вы верите в любовь с первого взгляда, миссис… вы мне сказали, как вас зовут?… миссис Джонас? Я никогда не верила, но как только я повстречала Уолтера, то поняла: передо мной тот самый мужчина, за которого я хотела бы выйти замуж. Но я поняла и то, что у меня нет ни единого шанса. Он пришел с этой немецкой девицей, с блондиночкой Рейншлосс. Вы, может, ее встречали? Она потом выиграла конкурс красоты и уехала в Голливуд, став «светской львицей». И было очевидно, что ей он тоже нравился.

Я, может, об этом и проболталась на вечеринке – не знаю… Но так или иначе, возможно, через пару дней, завтракая с Бетти-Джо, я решилась поговорить с ней о своей беде. Мы выпили несколько коктейлей до завтрака, а потом и бренди, и полагаю, выпивка на нас как-то повлияла. Я думаю, что я и впрямь ей рассказала, что разочаровалась в одиночестве и все такое прочее. Если бы я заполучила Уолтера, мне больше ничего в жизни не было бы надо. И это правда… это правда. Я и до сих пор так думаю. Только…

(Элоиза Грэди выпила и посмотрела на соседей.)

Я помню, что она внимательно оглядела меня и потом очень спокойно, как будто вообще ничего не пила, проговорила:

«Ты и впрямь хочешь его настолько, что готова поступить так же, как я?»

«Ты о чем говоришь?» – спросила я.

«О… отказаться от путешествий и… еще много вещей».

Я все еще ничего не понимала, но была слишком возбуждена, чтобы проявлять любопытство. Я просто ответила: «Да, я очень сильно хочу его».

«Хорошо, – ответила она, – Барнарды дают званый обед на следующей неделе, и я знаю, что Уолтер придет. Я заставлю их пригласить тебя. Но прежде чем ты к ним придешь, обязательно сходи к мадам Лавуазен на косметические процедуры. Скажи ей, что тебя направила я и что ты идешь на свидание с мужчиной».

Я почувствовала разочарование. Знаете, как будто я собиралась нырнуть на огромную глубину, а на деле всего лишь зашла в воду по щиколотку. Но я сделала, как она сказала. Я приняла приглашение, и я пошла к мадам Лавуазен. Не могу сказать, что это место произвело на меня сильное впечатление.

***

– И что же там было не так? – спросила миссис Джонас. – Мне заведение показалось вполне приличным.

– Разве вам не показалось потом, что это место было несколько убогим? Когда вы прямо смотрели на какую-то вещь, она выглядела и чистой, и аккуратной, но всегда сохранялось ощущение: что-то здесь явно не так, что-то не в порядке.

– Ну, вроде того… Когда я туда только вошла… – согласилась миссис Джонас. – И еще мне не понравилась эта регистраторша.

– Та дама с большим черным котом, все время сидевшим рядом с ней на стуле? – уточнила Элоиза Грэди. Она обратилась к Джефферсу. – Она неплохо одета и все такое, но у нее какие-то странные зубы.

– Да, – сказала миссис Джонас, – и клыки очень острые и длинные. Я полагала, что девушка, работающая в подобном косметическом кабинете, могла бы и получше следить за своими зубами. Я хочу еще один «Президенте».

Элоиза Грэди вздохнула.

***

Ну, тогда мне не стоит больше вам об этой девице рассказывать (продолжала она). И еще о самой мадам Лавуазен. У нее очень черные волосы, и выглядит она примерно лет на тридцать – так кажется с первого взгляда, потом я пришла к выводу, что она гораздо старше, просто очень тщательно следит за собой. Регистраторша сказала, что хозяйка занимается только с постоянными клиентами, но я сообщила, что мне нужно срочно пройти процедуры и что меня послала Бетти-Джо Стюарт.

Мадам Лавуазен вышла ко мне.

– Все дело в… свидании с мужчиной? – спросила она.

Я подумала, что это очень странно, но сказала «да», и она отвела меня в одну из кабинок. В процедурах не было ничего необычного, за исключением того, что посреди сеанса булавка на ее платье оцарапала мне руку, даже выступила капелька крови.

(«Надо же, и со мной случилось то же самое! – воскликнула миссис Джонас. – Только я пошла туда по записи».)

Да, я знаю (сказала Элоиза Грэди). Вот почему я сказала… – ну, в общем, закончив с моими волосами, она заявила: «Думаю, что вам понравится то, что получилось. Если процедуры приведут к желательному результату – надеюсь, вы к нам еще вернетесь. В дальнейшем вам придется еще не раз проводить процедуры».

Надо сказать, что результаты оказались гораздо серьезнее тех, на которые я могла надеяться. Я немного опоздала к Барнардам. Уолтер уже был там вместе с девицей Рейншлосс, и они беседовали и пили коктейли. Он обернулся, чтобы поздороваться. Тут мне показалось, что Уолтер поперхнулся; потом он еще раз посмотрел на меня, я говорила какие-то незначащие слова, и несколько минут спустя он обо всем позабыл, сел возле меня и так и сидел. Это было чудесно. Это походило на какое-то волшебство. Он ни на кого больше не смотрел и ни с кем больше не разговаривал – весь вечер напролет. Девица Рейншлосс разозлилась. Уолтер позвонил на следующее утро, чтобы пригласить меня на карнавал на льду.

Естественно, перед свиданием я пошла к мадам Лавуазен. Она была очень осторожна и не задавала никаких вопросов, когда я сообщила, что собираюсь снова встретиться с тем же самым мужчиной. Я прошла тот же курс, что и раньше, а после процедур мадам сказала: «Мои особые клиенты обычно возвращаются». Я действительно приходила снова и снова – всякий раз перед свиданием с Уолтером; а ведь наши встречи становились все более частыми. Примерно шесть недель спустя он предложил мне выйти за него замуж.

Я сказала об этом мадам Лавуазен и сообщила, что не приду в течение некоторого времени, потому что Уолтер хотел провести медовый месяц в круизе по Карибскому морю. Я тогда же заявила, что совершенно уверена – именно ее косметические процедуры стали причиной моего счастья, я поблагодарила мадам и дала ей довольно большие чаевые. Но она вовсе не обрадовалась – скорее встревожилась. «Моей косметики хватит, может быть, на три недели, – сказала она. – Но потом…» – и больше я ничего не смогла от нее добиться. Тогда я и сама начала волноваться, я не могла даже объяснить, почему. Я поняла, что испытала Бетти-Джо и о чем она хотела мне рассказать. Но я не могла ни с кем поделиться – сказать мне было в самом деле нечего. Но я постаралась убедить Уолтера сократить наше путешествие – и сделать медовый месяц двухнедельным.

После того как мы вернулись, я продолжала убеждать себя, что это абсурд, что такого разительного результата добиться просто нельзя. Один раз я не ходила к мадам Лавуазен почти три недели. К концу этого срока Уолтер начал спрашивать, здорова ли я, а потом стал как-то странно меня разглядывать. И я вернулась в салон. Когда я села в кресло, мадам Лавуазен сказала лишь одно: «Вам не следует пренебрегать своей внешностью, моя дорогая. Мужчины всегда хотят, чтобы их жены выглядели очаровательно – так же, как до свадьбы». И я продолжала посещать салон.

А потом была вечеринка по случаю дня рождения Бетти-Джо. Собралось очень много людей. После обеда, за кофе, Энди встал и произнес небольшую речь. Он сказал, что хотел устроить сюрприз – вечеринка не только праздничная, но и прощальная. В агентстве его сделали директором чикагского представительства. Но прежде чем он примет дела, ему предоставили отпуск на четыре месяца. И он столько времени уделял внимание не только своей жене, но и всем нам – а теперь хочет на некоторое время остаться с ней наедине. И он решил, что они проведут отпуск в домике на Таити.

Он положил билеты возле тарелки Бетти-Джо. Все аплодировали, но она казалась такой бледной, будто собиралась упасть в обморок. Я оказалась единственным человеком, понимавшим причину ее волнения. И я – одна из немногих, понимающих, что с ними теперь произошло. И я беспокоюсь о себе: Уолтер поговаривает о путешествии в Европу. Вы понимаете?

***

К столику подошел мальчишка-официант.

– У телефона профессор Тотт, – сказал он. – Он говорит, что ужасно сожалеет, но опаздывает, потому что в колледже была встреча с попечителями; он очень скоро придет. Хотите с ним поговорить?

– Нет, – сказала миссис Джонас. – Не сейчас. Скажите ему, что я тоже очень сожалею, но чувствую себя не очень хорошо и поэтому пойду домой. Мы с ним встретимся попозже.

Миссис Джонас встала.

– Спасибо, – сказала она Элоизе Грэди. А затем поспешно удалилась.

Твари из бурбона

Мистер Гросс – все две сотни фунтов – навис над баром так, что значительная часть его живота уперлась в стойку, и произнес:

– Мистер Ко-ган, нынче вечером мне хочется разнообразия. Как насчет «Желтой гремучки»?

Высокий, мрачного вида мужчина заметил:

– Вам лучше быть поосторожнее. Такие странные напитки доведут вас до белой горячки.

– Нет, не быстрее, чем все прочие, – сказал бармен, смешивая коктейль. – Все зависит от того, насколько вы к ним привыкли. Забавно, что вы сейчас упомянули о б. г. в связи с «Желтой гремучкой», мистер Виллисон. Последний раз я смешивал здесь такой коктейль для мистера Ван Неста, бедного юноши. За ним, по его словам, гнались звери, и ему нужно было выпить. Но когда он сюда вошел, то показался мне совершенно трезвым. Пока человек может держаться на ногах и вести себя прилично – он может выпить в баре Гавагана.

– Ага, это просто стыд и позор, если человек выпьет столько, что дойдет до б. г., – сказал Гросс. – У меня был племянник, который знавал одного такого. Он отрезал себе один палец на ноге разделочным ножом, заявив, что его укусила ядовитая змея. Но этот парень был просто запойным пьяницей.

– Кэмпбелл Ван Нест не был запойным пьяницей, – сообщил Виллисон. – Просто одинокий парень. Хотя он не мог не запить после того, как все эти звери начали оживать и гоняться за ним.

– Ух ты! – пробормотал мистер Витервокс, едва не подавившись оливкой из мартини. – Какие звери? И как это они ожили?

– Звери из его б. г., – ответил Виллисон. – Я их видел. И вы тоже видели, не так ли, мистер Коэн?

– Ничего подобного, – сказал мистер Коэн, протирая стойку бара. – Вот почему он пришел сюда: они не последовали за ним в бар Гавагана. Но очень многие клятвенно уверяли, что действительно видели этих зверей. Даже полицейский Кревиц, которого мой брат Джулиус называет одним из самых уравновешенных людей на свете, и старик Вебстер из лавки портного. И не следует забывать о мистере Виллисоне.

– Вы утверждаете, что твари из его б. г. ожили? – переспросил Витервокс. – Хотелось бы услышать об этом. Я однажды читал в книге о чем-то подобном. Это называлось материализацией.

– Ну, я не знаю… – проговорил Виллисон. – Те немногие из нас, которые были с ним знакомы, старались не распространяться…

– Можете им рассказать, – посоветовал мистер Коэн. – Это ведь никому не повредит: бедный парнишка давно умер, и его звери исчезли вместе с ним.

– Мммм… Полагаю, вы совершенно правы, – согласился Виллисон. – Ну… Смешайте мне еще порцию ржаного с водой, мистер Коэн, и я попробую все рассказать. Постараюсь покороче…

***

Кэмпбелл Ван Нест (поведал Виллисон) всегда был недотепой. Привлекательный парень, ничего вроде бы особенного – но казалось, что он заключил со всем миром соглашение: всегда бродить по бездорожью. Все, за что он брался, шло не так, как надо. Он не то чтобы ошибался, просто сбивался с пути – и это приводило к новым и новым разочарованиям.

Он торговал игрушками. Я постараюсь объяснить вам, о каких разочарованиях идет речь… Он был очень способным и неплохо зарабатывал, но ему не нравилась активная жизнь, ему не нравились путешествия, встречи с людьми, собрания и переговоры. Ему нравилось сидеть дома и читать – о разных вещах, прежде всего об астрологии и восточных традициях. В игрушечном бизнесе его по-настоящему интересовало создание разных зверюшек – панд, которые двигались, и всего прочего. Но заниматься подобными проектами постоянно было нельзя, ему позволяли иногда уделять этим разработкам пару недель, а потом приходилось снова отправляться в путешествия.

К тому же он постоянно влюблялся; нет, не подумайте, что он был бабником. Он по-настоящему сильно увлекался какой-нибудь девицей, а потом, в решающий момент, возлюбленная его отвергала. Вы слышали о крутых парнях, круче которых бывают только яйца? Ну, я сказал бы, что Кэмпбелл Ван Нест напоминал яйцо всмятку. Когда очередная девица говорила ему «нет» – его это просто убивало; и решив действовать так, как другие коммивояжеры, он после разрыва обычно уходил в двухдневный загул.

Насколько мне известно, в тот день дела с самого начала не заладились. Последняя девочка Ван Неста бросила его; кто-то влез в его автомобиль и украл все вещи; и магазин, по поручению которого он заключил большую сделку, разорился, так что он потерял свои комиссионные. И Ван Нест устроил такую попойку, по сравнению с которой обычные кутежи кажутся милыми семейными вечерами. Этот загул продолжался три дня; и хуже всего было то, что он скрывался от людей. Ван Нест продолжал покупать бутылку за бутылкой и сидел у себя в комнате, напиваясь и читая эти восточные книги. Его домовладелица позвонила мне на третий день; я пришел туда и обнаружил, что в помещении ужасный беспорядок, бутылки и книги разбросаны по всему полу.

Я уложил его в кровать и немного прибрался. Занимаясь уборкой, я обнаружил, что Ван Нест не только читал во время этого запоя. В комнате я нашел множество листков, на которых он, очевидно, делал наброски новых игрушечных зверей; от некоторых картинок меня едва не вывернуло наизнанку.

(Мистер Гросс заметил: «В точности как мой кузен Луи». Виллисон бросил на него взгляд, в котором отразились некоторые сомнения, а потом продолжил.)

Вот и все, что я мог тогда сделать. Потом я ушел. Следующую часть истории поведал мне сам Ван Нест. Когда он очнулся, на следующий день, около полудня, эта тварь сидела на спинке кровати. Я увидел ее гораздо позже; она напоминала какую-то обезьяну, только была крупнее, у нее были огромные, как блюдца, глаза и чрезвычайно длинные пальцы. Я не знаю, может, это существо напоминало один из рисунков Ван Неста, сделанных во время запоя. Морда животного выражала, мне кажется, сильную злобу.

Коренастый мужчина, на приплюснутом носу которого висели очки, поинтересовался насчет дайкири и произнес:

– Думаю, что это был ночной долгопят.

– Да? – воззрившись на него, произнес Виллисон. – А они синие?

– Одного такого я видел, – сказал коренастый мужчина. – Но это… извините, что прервал ваш рассказ, старина. Однако тут может быть связь: продолжайте.

***

У Ван Неста никогда прежде не бывало белой горячки (продолжил Виллисон), и поначалу он решил, что животное сбежало из зоопарка. Но учитывая его похмельное состояние, вполне естественно, что он не попытался схватить пришельца. Такое животное ведь может довольно сильно укусить. Так что он выпил брома с сельтерской и оделся, рассчитывая, что, выйдя на улицу, позвонит в зоопарк или Службу защиты животных и попросит их забрать зверя. Этот призрачный как-его-там просто сидел на спинке кровати, рассматривая Ван Неста.

Зверь вел себя так спокойно, что Ван Нест решил сначала выпить чашку кофе, а потом уже звонить по телефону. Но когда он отворил дверь (не стоит забывать, что рефлексы у него еще не пришли в норму), тварь спрыгнула с кровати и выскочила наружу, как молния. Ван Нест ожидал, что обезьяна сбежит. Ничего подобного не произошло; зверь проскакал по коридору, затем спустился по лестнице, держась на одном расстоянии от человека. Каждый раз, когда Ван Нест оборачивался, обезьяна отступала, а затем следовала за ним снова, едва он делал шаг вперед. Животное бродило за ним как привязанное.

Это заставило Ван Неста задуматься – насколько он вообще мог думать во время похмелья. Что, если у него просто нервное возбуждение, а на самом деле никакой твари нет? Вот он и решил просто не обращать на нее внимания и зашагал дальше по улице. Тут он начал замечать, что другие люди присматриваются к нему, когда он проходит мимо; он услышал какой-то хрип или визг. Когда он обернулся через плечо – там была все та же тварь, шедшая за ним по пятам; другие люди, казалось, тоже ее видели. Он начал ускорять шаг. Довольно скоро он догнал девушку, которая шла в том же направлении, что и Ван Нест; и когда тварь пронеслась у нее под ногами, барышня посмотрела вниз и очень громко закричала. Услышав вопль, Ван Нест окончательно утратил самообладание и бросился бежать.

Вы знаете, что бывает, когда человек очертя голову бежит по улице. Люди надеются выяснить, кто за кем гонится, а потом очень часто и сами бросаются в погоню. На сей раз повод для волнения у них был – чудовище мчалось за Ван Нестом огромными прыжками. Некоторые завопили: «Оно гонится за ним!» и через полминуты два или три десятка участливых граждан помчались за бедным юношей.

Явная сила привычки, как позже говорил Ван Нест, привела его к Гавагану, и он нырнул внутрь, укрывшись и от этих людей, и от зверя. Вы помните, мистер Коэн?

***

– Да, очень хорошо помню, – сказал бармен. – Бедный парнишка ворвался в дверь, как один из этих чудных конькобежцев, которые выступают на разных шоу, и подлетел прямо к стойке. «Тебе точно необходимо бренди, мальчик мой», – сказал я и налил ему порцию, в то время как все прочие люди вошли в бар, разыскивая загадочного зверя. Но никакого зверя они не увидели; с Ван Нестом никого не было. Зеваки увидели только Кэмпбелла Ван Неста, сжимавшего в трясущейся руке рюмочку бренди. Некоторые заявили, что тварь удрала по крыше; но вы ведь утверждаете, что это не так… правда, мистер Виллисон?

***

Еще ржаного с содовой (произнес Виллисон). Нет, конечно, это неправда. Тварь просто исчезла. Некоторые преследователи вошли в бар, чтобы расспросить Ван Неста; в конце концов, им удалось побеседовать. Понимаете, есть только один способ беседовать в баре – с выпивкой в руке. Ван Нест выпил «Желтую гремучку» и почувствовал себя лучше, а затем он выпил еще и еще – а в итоге узнал, что уже наступил вечер, а весь день он провел в баре.

Я бы не сказал, что он был по-настоящему пьян, так пьян, как в предшествующие дни; кроме того, мистер Коэн ничего подобного не допустил. Но нельзя весь день пить бренди и «Желтую гремучку», ничем не закусывая, и вовсе не напиться. Что вы сказали? О да, он съел сэндвич с жареной свининой. Да, он съел этот сэндвич и выпил еще пару порций, пошел домой и выпил на ночь еще пару-тройку стаканчиков; а тогда, мне кажется, он был уже сильно пьян. Так он и рухнул в кровать; время уже было довольно позднее.

Когда он пришел в себя, где-то ближе к полудню, эта призрачная тварь снова была рядом. И на сей раз с ней вместе был другой монстр, похожий на ящерицу с длинным хвостом и тонкими пальцами и каким-то колючим гребнем вокруг шеи, вроде тех, которые вы иной раз видите на старинных портретах предков. Это существо было темно-красного цвета.

***

– Chlemydosaurus kingi, оборчатая ящерица, – сказал курносый мужчина, – интересная цветовая разновидность.

– Вы точно знаете? – спросил Виллисон.

– Да. Моя фамилия – Тоболка. Я – биолог. – Он протянул Виллисону руку. – Могу я вам купить еще порцию?

***

Спасибо, я, пожалуй, действительно выпью еще (ответил Виллисон). Я не хочу, чтобы вы считали Ван Неста дураком. Он мог сложить два и два, несмотря на то, что в голове у него стучали сотни молотков; и он был совершенно уверен, что как только он выйдет на улицу, эти два ужаса последуют за ним. Так что он позвонил мне и попросил меня приехать.

К тому времени, как я добрался до его квартиры, он уговорил целую пинту, которую заказал для успокоения нервов. Звери по-прежнему были там – оба. Я их видел. Они были не очень маленькими. Каждый раз, когда я пытался приблизиться к одной из тварей, она в мгновение ока отскакивала; потом усаживалась поодаль и продолжала смотреть на Ван Неста. Он казался подавленным.

«Я не могу понять, почему это происходит», – повторял он.

Я рассказал о том, как укладывал его в постель несколько ночей назад, как выглядела комната, какие книги и странные рисунки животных были разбросаны вокруг. «С какой индусской магией ты связался?» – спросил я.

Он расстроился еще сильнее прежнего. «В том-то и беда, – сказал он. – Я не имею ни малейшего представления. Очень многие из этих книг посвящены оккультизму и материализации в той или иной форме, но я боюсь, что слишком много выпил в тот день; я не знаю, что хотел сделать».

Мы пришли к выводу, что единственное разумное решение – восстановить весь ход событий; я принес на подносе кое-какой еды, а затем мы занялись его книгами. Те два зверя постоянно следили за нами. Я не мог понять, о чем в этих книгах шла речь, а он, кажется, не мог отыскать ничего полезного. Около пяти часов я прекратил поиски и пошел домой, предварительно заказав Ван Несту обед. Единственное, на что нам оставалось надеяться, – может быть, звери исчезнут за ночь. Он прикончил пинту, но это был сущий пустяк для человека, наделенного способностями Ван Неста, и его можно было назвать в какой-то степени трезвым.

Но он позвонил на следующее утро, чтобы сказать: твари по-прежнему там, они сидят возле кровати и все время на него смотрят. А еще хуже, что позвонили из конторы. Там не возражали против его отсутствия, но он не выходил на работу уже целых пять дней, и теперь ему срочно следовало отправиться в командировку на Средний Запад. Идея совершить коммерческое путешествие в компании этих двух тварей не очень привлекла его – явно неподходящий способ, чтобы завоевывать друзей и оказывать влияние на людей.

Я пришел к нему после обеда, и мы еще раз все обсудили. Наконец я сказал: «Подумай. Есть две части этого дела, которые могут быть связаны между собой… Не этих ли двух зверей ты рисовал, когда ушел в запой?»

Он вытащил рисунки; хотя его рука была не слишком твердой, когда он проводил линии, но и оборчатую ящерицу, и призрачную обезьяну мы опознали.

«Хорошо, – сказал я. – Ты помнишь, что первая тварь исчезла, когда ты пришел к Гавагану? Сейчас я вызову такси и отправлю тебя туда; пока тебя не будет, я уничтожу эти рисунки».

Он сказал, что это кажется неправдоподобным, но ничего лучше он придумать не может. Второй день изучения книг также не принес никаких результатов. В общем, он со мной согласился. Я вызвал такси, машина ждала его внизу с включенным двигателем; он помчался по лестнице, и за ним последовали оба чудовища. Ящерица поехала на крыше. Я вернулся в комнату, собрал все сделанные им рисунки и сжег их, для верности прибавив некоторые чертежи, которые он делал для других игрушек, совсем не напоминавших чудовищ.

А потом я пришел сюда. Кажется, довольно много людей видели Ван Неста с его зверями – не столько, сколько в первый раз, но достаточно, чтобы начались разные пересуды. В итоге почти все пожелали купить ему выпивку и навести его на разговор. Сами можете вообразить, к чему это привело. Когда я уводил его отсюда, Ван Нест был совсем уже хороший, а на следующее утро он обнаружил трех домашних животных вместо двух.

Только на сей раз вышло еще хуже. Новая тварь не имела ничего общего с его рисунками; я никогда ничего подобного не видел; доктор Тоболка, я не думаю, что она была похожа на какое-то животное, которое вам известно. Нечто вроде огромной многоножки с кошачьей головой.

Ван Нест позвонил, я снова пришел и все увидел. Его снова вызывали в контору, и он ответил, что болен. Я остался у него на некоторое время, пытаясь хоть что-то вычитать из его книг; но когда я вышел (отправился за провизией), Ван Нест, не способный выносить вида этих трех тварей, вызвал по телефону такси и снова поехал в бар Гавагана. Это было единственное место, где он чувствовал себя в безопасности.

(«Бедный парнишка сказал, что готов чистить плевательницы, если ему разрешат переночевать здесь, на полу, завернувшись в одеяло, – сказал г-н Коэн. – Я рассказал об этом самому Гавагану, но тот не пожелал ничего слышать»).

Я не получал от Ван Неста вестей (продолжал Виллисон), но я добрался до его квартиры, наверное, на пятый день после того, как все это началось. Из конторы прислали корзину с фруктами; ее доставил специальный посыльный. Мне пришлось постучать четыре или пять раз, прежде чем он впустил меня, да и то сначала чуть-чуть приоткрыл дверь и окинул меня подозрительным взглядом. Он не брился бог знает сколько времени; в руке он держал почти пустую бутылку. К тому времени в комнате находилось уже шесть тварей, все они, кроме первых двух, выглядели так, как будто их собрали из отдельных частей настоящих животных и зверей из детской иллюстрированной книжки. Я не смог подобраться поближе к этим тварям; но я был избавлен от неприятностей, потому что Ван Нест взмахнул бутылкой, сказал: «Видишь?» – сделал большой глоток и упал поперек кровати, а все эти невероятные существа просто смотрели на него. Они ничего не ели; они ничего не делали, только толкали друг друга и смотрели.

Он развалился на кровати, а я смотрел на него и думал. С ним творилось что-то необычайное; если бы я смог сделать что-нибудь, чтобы помочь ему, подумал я, это может быть очень выгодно. Рядом валялись страницы из вечерней газеты, я подобрал их и отыскал объявление о карибском круизе. Я позвонил по указанному номеру, корабль отплывал через три четверти часа, и, к счастью, у них была свободная каюта, потому что в последний момент кто-то отказался от поездки. Я посадил Ван Неста в такси, отвез его на пристань и погрузил на борт; и я с тех пор не перестаю сожалеть о содеянном, потому что этот корабль назывался «Тринидадский Замок».

***

– Тот самый, который пропал? – спросил Витервокс.

– Верно, – кивнул Виллисон. – Напоролся на риф возле Багамских островов во время урагана и затонул со всеми пассажирами.

– Я в этом сомневаюсь, – внезапно произнес коренастый человечек, который назвался биологом Тоболкой.

– Прошу прощения… – несколько недружелюбно произнес Виллисон.

– И я прошу прощения. Никаких обид, дружище. Я не усомнился в ваших словах, я просто могу уточнить ваши сведения. Когда вы упомянули о синем ночном долгопяте, я сказал, что это может быть как-то связано с известным мне случаем; теперь я уже совершенно уверен в этом. Ваш друг Ван Нест не утонул на «Тринидадском Замке». Если мистер Коэн любезно выдаст мне еще дайкири, я все объясню.

***

(Он развернулся, театрально взмахнув рукой.) Господа, эта история не вышла за пределы научного мира по тем же причинам, по которым мистер Виллисон решил хранить молчание. Я – биолог, я очень много общался с несколькими участниками гарвардской экспедиции на Багамы. Вы можете знать, а можете и не знать, что цель этой «морской экспедиции» состояла в том, чтобы изучить существ, обитающих в море возле рифа Джексона. Это, в общем-то, всего лишь маленькая песчаная отмель неподалеку от Большого Абако, но там действительно можно отыскать странно интересных представителей мелкой морской фауны.

***

Вы могли видеть фотографии, привезенные из экспедиции. Если так, в центре почти неизбежно находилась некая юная леди, одетая в шорты и выполняющая некие научные исследования. Она – блондинка, притом исключительно фотогеничная, ее зовут Корнелия Хартвиг.

Наутро после крушения «Тринидадского Замка» она нашла выжившего пассажира с этого корабля; прибой вынес его на отмель у рифа Джексона. Думаю, не может быть никаких сомнений, что это оказался ваш друг Ван Нест, хотя он назвался Кэмпбеллом. Когда его нашли, он был не в лучшем состоянии, хотя жизнь его не подвергалась опасности. Ему дали укрепляющие средства, но нельзя было и думать о том, чтобы немедленно отправить его на материк, потому что транспортное судно совершало рейсы достаточно редко, а маленькие моторные лодки явно не подходили для перевозки пострадавших.

Мой друг профессор Руссо сказал, что когда молодой человек пришел в сознание и узнал, что ему придется задержаться в экспедиции, он, казалось, не возражал. Он смотрел на Корнелию Хартвиг, и она почти так же пристально смотрела на него. Возможно, мне следует немного о ней рассказать. Она – очень опытный биолог, но, подобно вашему другу Ван Несту, ее можно назвать вечно влюбленной. В экспедициях, вроде этого путешествия на риф Джексона, она обычно выбирала одного из старших и чаще всего женатых членов научной группы; и в прошлом это приводило к многочисленным неприятностям. Фактически члены экспедиции с некоторым страхом ожидали, кто же станет ее жертвой в этот раз; они с облегчением обнаружили, что Корнелия провела почти целый день в обществе потерпевшего кораблекрушение. Я лично не могу вообразить, о чем они друг с другом беседовали, но профессор Руссо утверждал, что особых трудностей у них не возникло.

Вечером, когда Кэмпбелл, или скорее Ван Нест, смог встать на ноги и кое-что съесть, Корнелия увела его на другую сторону острова, в пальмовую рощу, на поиски призрачных крабов при свете полной луны. Я не знаю, отыскали ли они там призрачных крабов; но когда они сидели там под пальмами, необычайные животные, которых вы описали, появились как будто из ниоткуда и уселись вокруг них на почтительном расстоянии; там был и синий ночной долгопят, и брыластая ящерица темно-красного цвета.

Нет сомнения, что Корнелия была очарована. Если бы я обнаружил столько неизвестных науке видов – я тоже пришел бы в восторг. Парочка не возвращалась в лагерь очень долго – все остальные давно уже улеглись. Когда Корнелия утром поведала свою историю, другие члены экспедиции выслушали ее с некоторым скептицизмом; многие просто смеялись. Я нисколько не удивлен. Звери Ван Неста вели себя на рифе Джексона несколько иначе, чем в городе, судя по вашим описаниям. Ни одного из них в то утро не видели. Они исчезли, как только рассвело.

Такое отношение к ее истории разозлило Корнелию; на следующий вечер она убедила самого профессора Руссо пойти вместе с ними в пальмовую рощу. Он сказал, что животные, казалось, выбрались из подлеска, и их описание полностью соответствовало тому, которое представили вы, мистер Виллисон. Профессор навел на них фонарик и тут же отказался от мысли, что это просто галлюцинации, поскольку звери оказались вполне реальными; но все его усилия поймать хоть одну особь ни к чему не привели – твари были слишком проворны.

После этого Корнелия и Ван Нест каждый вечер отправлялись в пальмовую рощу, часто они брали с собой принадлежности для рисования и фонарик; она сделала несколько замечательных рисунков. Парочка решительно и даже грубо возражала, когда другие члены экспедиции пытались последовать за ними; Корнелия и Ван Нест, казалось, были так сильно влюблены друг в друга, что все предпочли оставить их в покое. Однако профессор Руссо заметил, что примерно через три недели Корнелия – дневная работа которой существенно замедлилась из-за того, что она столько времени трудилась по ночам – стала прохладнее относиться к молодому человеку.

Стремясь выяснить причину, профессор засветло укрылся в пальмовой роще. Луна была уже во второй четверти, и он мог без особого труда следить за происходящим; но когда пришли Кэмпбелл и Корнелия и начали появляться животные, сразу стало очевидно – что-то идет неправильно. Обнаружилось лишь четыре существа, притом не самых необычных. Кроме того, хотя профессор Руссо находился не очень близко и не мог расслышать все слова, он сумел уловить настроение и общее развитие беседы. Корнелия бранила молодого человека, а он о чем-то умолял ее.

***

Виллисон снова придвинул к бармену стакан.

– Думаю, что добился своего, – сказал он. – Морской воздух и физические упражнения спасли его от пьянства и последствий. Именно это я ему и советовал.

– Очевидно, Кэмпбелл и сам пришел к тем же выводам, – продолжал Тоболка. – На следующее утро, когда все члены экспедиции отправились работать, Кэмпбелл отыскал запасы виски и выпил почти целую бутылку. Его обнаружили лежащим в кровати в бесчувственном состоянии. Профессор Руссо очень разгневался и обругал Кэмпбелла. Однако цель его маневра была достигнута. Корнелия еще раз отправилась с ним в пальмовую рощу и на следующее утро вернулась, сияя от восторга, с зарисовками совершенно новой и уникальной формы Limulus.

Затем он убедил Корнелию добывать для него виски. Но это продолжалось недолго, потому что вскоре прибыл базовый корабль, и работа экспедиции подошла к концу. Тогда профессор Руссо столкнулся с проблемой: Корнелия решительно отказалась покинуть остров до тех пор, пока она не увидит еще нескольких зверей Кэмпбелла. С той же горячностью он отказался покинуть Корнелию; и они не могли возвратиться вместе из-за тех же самых животных.

Начальник экспедиции решил, что они оба – взрослые люди, имеющие право принимать самостоятельные решения, так что он оставил им палатки и припасы и принял меры, чтобы моторная лодка периодически совершала рейсы на риф Джексона. Он говорит мне, что, поскольку у Корнелии немного денег, а у Кэмпбелла вообще не было ни цента, когда его выбросило на берег, то им будет непросто платить за выпивку. Когда их видели в последний раз, они пытались заняться перегонкой молока кокосовых орехов. Возможно, мы когда-нибудь выясним, удалось ли им добиться успеха.

– Ну, спасибо вам, доктор Тоболка, – сказал Виллисон. – Возможно, мне следует отослать туда его книги. Как вы думаете?

Дар божий

– Мне как джентльмену весьма прискорбно наблюдать такое, – сказал мистер Гросс, качая головой. – Во-первых, мартини – неподходящий напиток для этого часа, и во-вторых, женщина, которая проводит время, в одиночестве напиваясь в барах, стоит на пути к гибели. Кто она такая, мистер Ко-ган?

Он движением головы указал на один из столиков, за которым сидела миловидная женщина лет сорока. Перед ней стоял бокал с двойным мартини, из которого она то и дело отпивала, проводя языком по губам после каждого глотка и заглядывая в стакан так, как будто он был в десять футов глубиной. Бармен посмотрел на нее, потом положил обе руки на стойку и наклонился к клиенту.

– Мистер Гросс, – сурово произнес он, – вам следовало бы знать, что я и только я сужу о том, много ли люди пьют в баре Гавагана; Богом клянусь, я отвечаю за это место и содержу его в порядке. Тот, кто посмеет оскорблять моих клиентов, может сразу убираться куда-нибудь еще.

– Я ничего такого не имел в виду, – нерешительно пробормотал мистер Гросс. – Я только подумал о несчастном семействе этой женщины.

– Никакого семейства у нее нет; но если бы у нее были родные – я бы не назвал их бедными и не сказал бы, что они ее стыдятся. Ведь это сама Джослин Миллард, которая пишет религиозные стихи, выступает по радио и так далее. Отец Макконахи говорит, что ее стихи ничем не хуже проповедей. Она некоторое время была в отъезде, а сегодня, похоже, вернулась.

– Радио, да? – произнес мистер Гросс, просияв; он снова обернулся и пристально оглядел поэтессу. – Разве это не замечательно? Кузен моей жены знает человека, который однажды выиграл на радио набор посуды. Но он тогда не был женат и кому-то отдал все эти тарелки, а заварной чайник почти сразу разбил. Хотелось бы мне завести знакомства на радио; возможно, с моим-то голосом я мог бы стать у них диктором.

Дама, привлекшая их внимание, подошла к бару и поставила на стойку стакан.

– Еще, – хриплым голосом проговорила она.

– Конечно, конечно, – сказал Коэн. – Мисс Миллард, вы знакомы с мистером Гроссом? Чем больше людей знакомятся друг с другом, тем лучше для всех.

– Рад познакомиться с вами, мэм, – сказал Гросс. – Мистер Коэн мне только что сообщил, что вы работаете в радиобизнесе.

– Здравствуйте, – ответила мисс Миллард. – Но я не работаю в радиобизнесе.

– Что я вам говорил? – заметил мистер Коэн, энергично смешивая мартини. – Она просто пишет стихи.

– К черту стихи, – заявила мисс Миллард.

– Ха! – удивленно воскликнул Гросс. – Что-то не так, мэм?

– Все равно вы мне не поможете.

– Не говорите так, мэм. Я вспоминаю, как мы однажды в субботу устроили дома вечеринку, сломался туалет, квартиру начало заливать. Могло показаться, что проблема неразрешима – ведь все водопроводчики уже не работали. Но оказалось, что друг сестры моей жены когда-то учился на ветеринара, и он просто снял пиджак и принялся за работу…

Мисс Миллард со скорбным видом глотнула еще мартини, а потом, казалось, приняла решение.

***

Хорошо, я расскажу вам (заявила она), и вы сами увидите, чем можете помочь, и мистера Коэна это тоже касается. Если у вас хватит ума, вы отбежите от меня на добрую милю. Это хуже, чем быть прокаженным, и во всем я виновата сама – и только я одна.

Вы знаете, какие стихотворения я сочиняю? Их большей частью передают в эфир по вечерам в сети ДИТ; но некоторые произведения я продаю и в газеты. Вдохновенные поэмы – «Боже, дай мне то, Боже, дай мне это». Возможно, это не лучшие стихи на свете, но они действительно продаются, и люди пишут мне письма, сообщая, что мои труды им помогли. Даже проповедники и священники иногда пишут… Еще была одна женщина, которая сообщила, что я спасла ее от самоубийства. Если людям нравятся мои вирши и если они извлекают из моих стихов что-то делающее жизнь лучше, тогда почему бы мне не давать людям то, чего они хотят? Почему нет?

(Гросс пожал плечами, показав, что не намерен обсуждать данный вопрос).

Я не знаю, как это случилось и кто это со мной сделал, но боюсь, что теперь мне придется снова устраиваться в школу учительницей. Если мне кто-нибудь даст работу, когда обо всем узнают… Вы можете уже смешивать следующий коктейль, мистер Коэн; я как раз покончу с этим, когда вы приготовите новый.

Все началось несколько недель назад, когда я решила, что настало время отдохнуть. Я собрала вещи, села в свой автомобиль и отправилась в старинный французский район Квебека. У них там дрянные дороги; но еда весьма недурная; я прикупила несколько хорошеньких антикварных вещиц, и все шло как надо, пока я не добралась до местечка под названием Пас де Анжи, на реке Бенуа. Там находится священная реликвия, она хранится в часовне у монахов-бенедиктинцев. Да, еще, знаете ли, у этих монахов очень хороший хор.

А ведь я пишу стихи, которые, как все уверены, религиозны по содержанию, и я пытаюсь общаться с другими людьми как подобает доброй христианке, но обычно хожу в церковь не чаще раза в год и не уверена, что переступила бы порог часовни в Пас де Анжи, если б не оказалась в этом городке после обеда, когда ехать дальше было уже поздно. Я перечитала все книги, которые у меня с собой были, а посмотреть там, кроме церкви, больше нечего.

В итоге я пошла в храм и села на скамейку. Был чудесный осенний день, тихий, безветренный. Свет проникал через запыленные стекла, которые показались мне очень роскошными для такого маленького местечка. Сидя в храме, я испытала замечательное ощущение мира и спокойствия, возможно, как раз такое чувство и должна приносить нам религия. Я сидела там очень долго, ни о чем не думая – вернее, мои мысли словами выразить нельзя. Через некоторое время стало смеркаться. Я встала и собралась уходить; и в то же самое время чувство, о котором я говорила, исчезло, как будто очарование разрушилось; и у меня осталось лишь воспоминание об этом чудесном переживании. Я как раз начала размышлять над новым стихотворением, которое следовало выпустить в эфир на следующей неделе, – и тут у самых дверей я повстречала маленького священника, который как раз входил в церковь.

Он заговорил со мной по-французски. Я неплохо знаю язык, но этот канадский французский звучит так странно – в общем, мне нелегко было разобрать его слова. В конце концов я поняла, что он приглашал меня остаться на вечернюю службу и послушать хор. К тому времени я проголодалась, и начало стихотворения для следующей недели уже тревожило меня; я попыталась отказаться; но он выглядел таким огорченным, что я наконец сдалась и вернулась в храм вместе с ним. После этого священник произнес какие-то слова, которые я не совсем поняла; что-то о нежданных благодеяниях… Потом он покинул меня.

Хор был великолепен и оправдал все ожидания; когда запели монахи и в сумрачном воздухе разлился запах ладана, это чувство – нечто священное и благоговейное, если вы понимаете, о чем я говорю; как будто я стала легче воздуха и могла взлететь вверх прямо сквозь крышу – это чувство отчасти вернулось, но только на короткий миг, потому что я все время беспокоилась о своем стихотворении. Я, казалось, остановилась на первых двух строках:

Боже, дай мне дерево, цветок, дитя;Боже, дай мне птицу лишь на час…

После того как служба закончилась, я больше не видела маленького священника; и позднее я была так занята осмотром достопримечательностей и поиском нужной дороги, что стихотворение, которое я не написала, вылетело у меня из головы – пока я не вернулась в город. Затем вид знакомых улиц и магазинов напомнил мне, что нужно сдавать материал. Я попыталась поработать над текстом, поставив автомобиль в гараж, но дело никак не шло дальше первых двух строк. Когда я поднималась в лифте, эти две строки напомнили мне о происшествии в церкви; и я испытала на миг все то же чувство, с которым впервые столкнулась в Квебеке – вы бы назвали это экстазом.

В то мгновение, как я отворила дверь квартиры, я почувствовала: что-то неправильно. Я услышала крик. Я помчалась в свою гостиную, и там… там был новорожденный младенец, который ползал по ковру и вопил что было сил. В комнате было и все остальное: молодой дуб, который, казалось, прорастал прямо из-под пола, касаясь ветвями потолка; только что срезанная роза лежала у меня на столе; и желтая иволга сидела среди ветвей дерева.

Да, сделайте мне еще порцию, мистер Коэн. Вам, мужчинам, неплохо бы понять, что одно дело – много лет сообщать Богу, что хочешь ребенка, и совсем другое – внезапно обнаружить, что ребенок появился. Во-первых, я не замужем; я никогда замужем не была; и я только что вернулась из продолжительной поездки. Могу представить, какой поднимется шум, когда все узнают, что я вернулась с ребенком. Я женщина решительная, я могу не обращать на это внимания, но люди, которые покупают мои стихи, – достойные прихожане, и мне не следует об этом забывать.

Во-вторых, об этом существе нужно позаботиться. Извините меня, я уверена, что у меня в квартире очень милый, прекрасный ребенок, как раз такой, о котором я писала. Но я ничего не знаю об этих созданиях; когда у моих друзей появляются дети, я даже на руки их боюсь брать. Я сумела уложить ребенка в кровать и начала по телефону разыскивать няньку, которая могла бы прийти и помочь мне, в то же время пытаясь выдумать историю, которая объяснила бы появление ребенка. Казалось, что все няньки в городе были заняты, но я наконец отыскала одну. Как раз тогда, когда я этим занималась, иволга вылетела из окна. Я посмотрела на часы. Прошел ровно час с той минуты, как я вошла в квартиру. Именно к этому сроку я должна была сдать свою поэму.

Когда явилась нянька, дела пошли еще хуже. Мне пришлось потратить полдня, покупая вещи для ребенка – он, кстати, намочил мне кровать, – и я не смогла придумать никакой другой истории, кроме рассказа о младенце, подброшенном к моему порогу. Нянька, очевидно, мне не поверила – она, скорее всего, считает, что я где-нибудь украла ребенка, и говорит, что мне следует его зарегистрировать. Я наконец ушла, но в квартире кавардак, и бог знает что мне теперь делать.

***

– Когда это случилось? – испуганно поинтересовался Гросс.

– Сегодня. Как вы думаете, почему я сюда пришла?

Тут вмешался мистер Коэн, беседовавший с кем-то у другого конца стойки:

– Мисс Миллард, один парень вас разыскивает.

Она обернулась – и столкнулась с мужчиной в комбинезоне и каске.

– Я мисс Миллард. В чем дело?

– Я водопроводчик из дома четыреста пятнадцать; Генри, мисс Миллард. Мне очень неудобно вас беспокоить, но похоже, что вы вырастили у себя в комнате какое-то дерево и оно, должно быть, пустило корни, которые проросли сквозь основание горшка. Корни испортили газовые трубы на потолке этажом ниже; мне пришлось некоторые перерезать. Мне сказали…

Мисс Миллард вцепилась в край стойки.

– Боже, дай мне сил… – проговорила она.

Кусок дерева от прикосновения ее пальцев рассыпался, как папиросная бумага; мельчайшие пылинки полетели на пол.

– Эти проклятые термиты! – воскликнул мистер Коэн. – Я дюжину раз говорил о них Гавагану, а он ничего не сделает, пока у нас весь дом не рухнет!

Самая лучшая мышеловка

Таксидермист, изготавливая чучело совы, висевшее ныне над баром, придал ему странное выражение – сова как будто была пьяна и кому-то подмигивала. Мистер Витервокс подмигнул ей в ответ и решительно обратил взгляд вверх, уверенный, что стоит ему посмотреть на соседей, как мистер Гросс тотчас начнет рассказывать анекдоты. Принимая в расчет качество анекдотов, этого следовало избежать любой ценой; но в конце концов настал момент, когда стакан опустел. Мистеру Витервоксу пришлось посмотреть вниз, чтобы стакан снова наполнили. Сидевший рядом мистер Гросс зловеще прочистил горло. Мистер Витервокс обернулся спиной к источнику звука, внимательно осмотрел панели красного дерева у двери и подозвал бармена.

– Кто это там пьет в одиночестве? – спросил он. – Возможно, он пожелает присоединиться к нам; человеку не стоит пить в одиночку. Вы можете поставить ему от меня шерри, мистер Ко-ган.

– Ко-эн, ей-богу! – поправил его бармен. – Ему? Его зовут Мердок, а может, Моуд, и я думаю, что он – не тот человек, с которым вам стоило бы познакомиться. Может статься, на нем висит убийство… Что вы пожелаете, мистер Гросс?

– Как обычно, «Кипящий котел», большую порцию. Кстати, я припоминаю, что был знаком с человеком…

– А он что, гангстер? – спросил мистер Витервокс.

– Я не хочу ни во что вмешиваться, просто хочу оказать ему любезность. Пригласите его к нам и передайте ему выпивку. Скажите ему, что Дьявол умер ночью во вторник и мы устраиваем поминки.

Мистер Коэн улыбнулся; ощущение превосходства выразилось на его округлом лице, когда он смешивал ингредиенты для «Кипящего котла».

– Нет, он не гангстер. Все гораздо хуже. Он потерял своего дракона.

– Друга моего дяди Пинкуса однажды пнул в живот кенгуру, – сообщил мистер Гросс. – Он…

– Мне не важно, потерял он дракона или отыскал русалку, – в отчаянии провозгласил мистер Витервокс. – Приведите его сюда и дайте ему выпить.

Бармен, пожав плечами, как человек, который исполнил свой долг и не несет ответственности за последствия, направился в дальнюю часть заведения. После разговора с Коэном Мердок обратил тонкое печальное лицо к первым посетителям, затем кивнул. По его походке нельзя было понять, сколько он выпил и подействовала ли на него выпивка; но он попросил «Двойной зомби». Когда он приветственным жестом приподнял стакан, мистер Гросс внимательно оглядел его с поистине отеческим интересом.

– Это правда, – спросил он, – что вы потеряли своего дракона?

Мердок поперхнулся, опустил стакан и страдальчески глянул на мистера Гросса.

– Если бы это был мой дракон, я не так волновался бы, – сказал он, – но я его взял взаймы.

– Это правда, я оговорился, – охотно согласился мистер Коэн. – Я помню, что это случилось как раз здесь, в баре, вы его позаимствовали у парня-волшебника, он еще пил свой особый напиток.

Мердок потянулся за стаканом и сделал еще один глоток. Он пролил часть выпивки на подбородок, когда отворилась дверь, затем издал вздох облегчения при виде незнакомца.

Витервокс вновь окинул взглядом пьяную сову, которая все так же пялилась на него.

– Я никогда драконов не видел и не надеюсь увидеть, – сказал он. – Разве Святой Георгий или еще кто-то не избавился от последнего из них?

– Не избавился, – сказал мистер Коэн, снабдив нового посетителя порцией пива. – Именно здесь я видел животное, о котором мы говорим, видел собственными глазами; и оно выглядело в точности как дракон; и оно принадлежало этому парню, волшебнику Абарису.

– И сейчас принадлежит, – жалобно проговорил Мердок. – Ну, в общем, я не знаю, почему я с ним связался… он мне не нравился… о, какого черта! – Он сделал большой глоток «Двойного зомби».

Витервокс посмотрел на мистера Коэна.

– И кто этот парень, который владеет драконом? Какой-нибудь ученый?

***

Волшебник, скажу я вам (заговорил бармен). Он дал мне однажды свою карточку; возможно, она где-то здесь. Теофрастус В. Абарис (мистер Коэн медленно выговорил непривычное имя); вы и сами могли его видеть, мистер Гросс. Он часто приходил по четвергам вечером, как и вы. Большой, жирный кусок сала, не настоящий жирок от домашней стряпни, как у меня. Он был бледен как мертвец, волосы свисали на воротник пальто, а голос был тонкий, писклявый, как у мальчишки-певчего. Вряд ли бы вы стали по такому субъекту скучать.

Он был из пьяниц-одиночек (продолжал Коэн), он никогда не покупал выпивки для бармена, но и домой ничего не уносил. Не то чтобы он был недружелюбным; он мог болтать без умолку часами, только половину из того, что он говорил, нельзя было понять. Я однажды поинтересовался, чем он зарабатывает на жизнь, и услышал в ответ, что он назвал какую-то религию… Сейчас я уже не вспомню ее названия.

(«Пифагорейство», – уныло сказал Мердок, взяв еще один стакан.)

Да, может быть; спасибо, мистер Мердок. Я никогда не слышал об этом прежде, но я спросил брата Джулиуса, который сейчас находится при исполнении, и брат сказал, что это все не очень хорошо, но никаких законов они не нарушают, пока не берутся предсказывать судьбу. Эта религия как-то связана с книгами. Да, есть очень старые книги, которые стоят немалых денег…

Вот что он разыскивал, по его словам. В последний раз, когда мы с ним встречались, он сообщил, что отправляется за книгой, сочиненной каким-то Небюлусом или кем-то еще.

(«Зебулоном», – уточнил Мердок.)

Вы, должно быть, слышали, как он об этом рассказывал. Он сказал, что гонялся за этой книгой сотни лет; он всегда так выражался – когда собеседник понимал, о чем он говорит, то не верил ни единому слову. Кажется, однажды Абарис заполучил книгу; он сказал, что отыскал ее на острове в розовом Аравийском море – как будто я не знаю, что морская вода не бывает розовой.

Потом он рассказал, что праведный Святой Петр похитил у него книгу; помимо того, что это чистейшая ложь, мне не понравилось, как он отзывается о святых и блаженных; и я ему все высказал. Но теперь он собирался вернуть украденное. Он сообщил, что вскорости в Бруклине состоится собрание людей, занимающихся подобными делами. По крайней мере, я так понял.

(«В Брокене», – уточнил Мердок.) Ну хорошо, в Брокене. Я все запомнил потому, что он назвал точную дату, а именно первое мая, и я подумал, что это, скорее всего, банда коммунистов или каких-то еще субчиков, но мой брат Джулиус (он сейчас находится при исполнении) сказал, что это неверно.

И все-таки для бизнеса его редкие посещения были полезны – он проделывал разные фокусы, все время шевелил пальцами, как будто играл на невидимом фортепьяно. Я когда-нибудь показывал вам бутылки из особого запаса, который я держу для него, а, мистер Гросс?

(Коэн ушел в подвал и принес бутылку. «Vin sable», прочитал Витервокс на этикетке. «Я знаю, что это такое; это по-французски, называется “песочное вино”. Может, вы на сей раз и себе нальете стаканчик, а, мистер Ко-ган?»)

Я бы не возражал; первый глоток сегодня, но не последний. Да, спасибо. Ну, я уверен, что они использовали черный песок или что-то похожее. Потому что, как вы лично можете убедиться, вино очень темное, как будто смешано с чернилами. Гаваган получает эти бутылки от импортера Костелло. Нет, я не продам вам ни капли этого напитка, мистер Гросс; такое нарушение стоило бы мне места. Это вино здесь исключительно для Абариса; а я не хотел бы, чтобы этот человек разозлился на меня; он умеет делать разные занятные вещи.

(Мердок издал звук, отдаленно напоминавший скрип ржавых петель.)

Что, разве вы сами в это верили? Нет, и я не верил, пока не увидел все собственными глазами. Вы знаете мистера Джефферса, не так ли, мистер Витервокс? Ну, теперь он стал совсем другим человеком, и все из-за этого Абариса. Прекрасный молодой человек и прекрасный товарищ, таким он и остался. Но в прежние времена, до того, как вы начали бывать здесь, мистер Витервокс, у него, возможно, было слишком много денег, и он слишком много тратил на девушек. Вот посмотрите на них по отдельности: деньги без женщин, или милая девочка без денег – и то, и другое может помочь молодому человеку, и он найдет себе место в жизни. Но соедините их – и чаще всего молодой человек проводит много времени за бутылкой.

Нет, не следует смеяться, мистер Гросс. Я – не тот человек, который станет порицать добрую выпивку, но я не хотел бы, чтобы люди выходили отсюда, не способные добраться домой на своих ногах. Приличные напитки помогают человеку понять, что в конце концов все его тревоги – сущие мелочи; но когда вы пьете, не зная забот, то главной заботой становится сама выпивка, а это плохо.

Именно это и случилось с мистером Джефферсом. Он начал выпивать вместе с женщинами, а потом уже пил без них; иногда он просто ужасно напивался. Когда я пытался привести его в чувство, он отправлялся за угол в то роскошное место, где никого не волнует, кому продают алкоголь; там мистер Джефферс напивался мертвецки. Много раз мой брат Джулиус вынужден был отводить его домой, просто в ужасном состоянии. В тот вечер, о котором я вам рассказываю, мистер Джефферс был здесь, как и Абарис – он именовал себя доктором Абарисом, я говорил вам об этом? Но когда я спросил, может ли он вывести бородавку с пальца моей жены, он сказал «нет»; так что не думаю, что следует называть его доктором.

И я спросил Абариса, может ли он сделать какой-нибудь фокус, чтобы заставить мистера Джефферса бросить пить: к примеру, взять бутылку и вылить из нее три разных напитка? Тогда он ответил: «Да, мой дорогой Коэн; конечно, мой дорогой Коэн. Наполните его стакан» – своим противным нежным голосом. Потом Абарис начал шевелить пальцами, как будто играл на фортепьяно.

Я наполнил стакан мистера Джефферса бренди, как он заказывал, и он взял стакан в руку; но прежде, чем он успел поднести сосуд к губам, бренди вернулся в бутылку, Богом клянусь. После третьей попытки мистер Джефферс оставил стакан в покое; на его лице появилось странное выражение, и он удалился. Я подумал, что он мог снова отправиться в то роскошное место за углом; но он вернулся на следующий вечер; и вы можете назвать меня оранжистом, если с первым же напитком, который заказал трезвый мистер Джефферс, не случилось то же самое. Я не знаю, что произойдет, если он явится сюда сегодня вечером, но с тех пор мистер Джефферс в рот не берет ничего крепче пива, и вы все это знаете, и я это знаю. Сам Абарис утверждает, что трюк очень простой; как он говорит, продолжающееся деяние.

***

– Воздействие, – произнес Мердок.

– Благодарю вас, мистер Мердок. Извините, мне надо узнать, что пожелает этот джентльмен.

– Мой кузен в Милуоки однажды… – начал Гросс.

Витервокс тут же заговорил с Мердоком.

– Так что за случай с драконом? Абарис заставил вас вообразить, что вы видели дракона, выходящего из вашей выпивки? – Молодой человек потягивал свою порцию «Двойного зомби».

Нет, ничего подобного (задумчиво произнес он). На самом деле, я полагаю, это была одна из дежурных шуток, знаете, вроде как надуть кого-нибудь в игре в кости или приделать длинные уши. Я видел, как и все прочие, немало фокусников, и в клубах, и на сцене; и этот Абарис мне показался не самым привлекательным представителем сословия. Я, по правде сказать, не раз задавался вопросом, как он выступает на публике – мистер Коэн верно заметил, Абарис всегда был грязен и дурно одевался. Людям нравится, когда их дурачат; но они хотят, чтобы это делали эффектно, чтобы этим занимался светский человек с вощеными усами, в белом галстуке и во фраке.

Так что я всего лишь хотел посмеяться – я спросил его, неужели он в самом деле волшебник. (Мердок содрогнулся и сделал еще один глоток.) У него черные глаза, а зрачки кажутся вертикальными, точнее я просто не могу описать; он посмотрел на меня, сказал, что он волшебник, и поинтересовался, есть ли у меня какие-то возражения. Он произнес это таким тоном, что я сразу же понял – я совершил ошибку. Но делать было нечего, оставалось притворяться, что я ничего не заметил. В общем, я рассмеялся и сказал, что он как раз тот человек, который мне нужен; мне требуется волшебник или, по крайней мере, гаммельнский крысолов, чтобы вывести мышей из моей квартиры.

(Витервокс положил деньги на прилавок и пальцем указал на стаканы. Мистер Коэн, согнувшись, начал разливать напитки.)

У меня квартира на Пятой улице (продолжал Мердок), на третьем этаже, как раз над одним из ресторанов Фэйрфилда. Там только одно плохо – точнее, было плохо, – квартиру наводняли мыши. Мне приходилось держать всю еду в металлических или стеклянных контейнерах; они даже объедали переплеты моих книг – настоящее бедствие. Вы даже не можете представить, сколько вреда могут принести эти твари, когда разойдутся в полную силу.

Подождите минуту (он протянул руку к Витервоксу, который как будто собирался заговорить). Я знаю то, что вы хотите сказать. Вы желаете поинтересоваться, почему я не пригласил истребителя грызунов и не купил кота. Что ж, я живу один и часто путешествую, так что бесполезно заводить кота. А если говорить об истребителях, то я действительно их вызывал; у меня перебывало с полдюжины. Они приходили раз в неделю с ловушками и ядом для мышей, который разбрасывали по полу до тех пор, пока он не начал хрустеть под ногами; я полагаю, что они действительно истребили немало мышей. По крайней мере, запах в квартире был именно такой. Но мыши по-прежнему прибывали.

Источник всех бед – ресторан Фэйрфилда; для них он был постоянным логовом. Вы знаете, что сеть принадлежит старой деве по фамилии Конибер, мисс Гвен Конибер. Как и очень многие другие старые девы, у которых более чем достаточно денег и времени и которые не знают чем заняться, она связалась с какой-то индийской сектой. Знаете, собрания в слабо освещенных комнатах и пророк с полотенцем вокруг головы. Как она желает тратить время и деньги – это, по-моему, ее личное дело; но у данной конкретной религии было особое свойство, из-за которого все это стало и моим делом. Наставник убедил мисс Конибер, что нельзя обрывать жизнь – не только жизнь человека, но жизнь любого существа; в точности как в Индии, где человек избавляется от вшей, снимая их с себя и перекладывая на кого-то другого.

Она отдала решительный приказ, чтобы в ресторанах Фэйрфилда не было никаких смертей и чтобы истребителей туда никогда не допускали. В общем, сами понимаете, как только я избавлялся от мышей в своей квартире, снизу тут же являлись новые; и я столкнулся с настоящей проблемой.

Этот Абарис ничего не мог знать о моих обстоятельствах. Когда я сказал, что мне нужен волшебник, чтобы прогнать мышей из квартиры, он устремил на меня свои вертикальные зрачки и как-то странно прочистил горло – у меня мурашки поползли по всему телу. (Мердок снова вздрогнул и проглотил своего «зомби».) Я почувствовал, что он как будто собирается загипнотизировать меня или заставить мою выпивку запрыгивать обратно в бутылку, как у Джефферса, и, прежде чем случилось нечто подобное, я начал объяснять: все это не шутка. Как только я добрался до мисс Конибер, он широко улыбнулся – у него очень полные, красные губы – и вроде бы даже мне поклонился.

«Мой дорогой юный друг, – сказал он, – если речь идет о психософистах, то для меня возможность помочь вам – просто подарок. Это ведь самые отвратительные из всех живых существ. Давайте подумаем… ха, я дам вам короля всех котов, и трупы мышей будут валяться на пороге Фэйрфилда».

Я объяснил, что король котов мне поможет не больше, чем принц, – из-за моих путешествий.

Он поднес руку к губам и заговорил потише. «Гм… гм… – пробормотал он. – Это усложняет дело, но работа интересная, и я от нее не откажусь. Я одолжу вам своего дракона».

Я рассмеялся, подумав, что Абарис оказался гораздо интереснее, чем представлялось поначалу; он смог легко разыграть меня таким способом. Но он в ответ даже не улыбнулся.

«Это очень молодой дракон, – сказал он, – вылупившийся из яйца, подаренного мне старым другом, мистером Сильвестром. Насколько мне известно, я – первый человек, который вывел дракона из яйца, так что попрошу вас особенно тщательно заботиться о нем, потому что я хочу сделать доклад на следующем заседании Императорского общества».

Я решил, что шутка несколько затянулась, поэтому ответил: разумеется, я буду тщательно заботиться о его драконе; и если он устанет от диеты из мышей, я с радостью предложу ему красивую молодую деву, привязанную к дереву, хотя и не могу гарантировать результат; насколько мне известно, подобные случаи оканчиваются для драконов весьма прискорбно.

В ответ он захихикал, но звук показался мне очень противным. Потом Абарис два или три раза постучал пальцами по стойке. «Кажется, вы относитесь к этому несколько легкомысленно, – заметил он. – Дело весьма серьезное. Поэтому, просто в качестве предупредительной меры, я ссужу вам дракона, но потребую некоторого обязательства. Я желаю, чтобы вы разрешили мне наложить на вас заклятие, когда я вернусь из Брокена, если с моим драконом что-нибудь случится». Он достал нож с маленьким, острым лезвием. «Уколите большой палец», – сказал он.

Ну, все зашло слишком далеко, останавливаться было уже поздно – я бы просто выставил себя на посмешище; и кроме того, мне хотелось узнать, какое жульничество он собирается устроить с этим драконом. Так что я прижал острие ножа к большому пальцу, и капля крови упала на стойку. Абарис наклонился над ней и запел какую-то песню, которая показалась мне довольно грустной; при этом он вертел пальцами так, как рассказывал мистер Коэн. Выражение его лица мне решительно не понравилось. Капля крови исчезла.

(Мистер Коэн замер, опершись о стойку и уперев руки в бока. Теперь он, казалось, пришел в себя. «Исчезла, не так ли? – переспросил он. – Я чертову уйму времени потратил, чтобы вывести эту каплю крови, и все равно она остается на том же месте. Если вы посмотрите под определенным углом и подойдете поближе – вот, обратите внимание, как будто кровь прошла сквозь лак и впиталась прямо в древесину. Очень необычно, не так ли?») А в драконе не было ничего необычного (сказал Мердок, и Витервокс впервые заметил, что выпивка оказывает воздействие на его собеседника). Это был самый настоящий дракон. Я сразу это понял, стоило только Абарису принести его ко мне в квартиру в металлической коробке… Именно тогда я начал слегка волноваться. Он мел своих ешей… я хотел сказать, ел своих мышей – живьем. До мертвых ни за что бы не дотронулся. Но когда обнаруживал живую мышь, то делал «уфф!», выдыхал пламя – и мышь была готова к употреблению.

***

Витервокс сказал:

– Я никогда об этом не задумывался. Впрочем, огонь им для чего-то нужен. Ну, то есть если речь идет о настоящих драконах.

Мердок наставил на него палец:

– Эй, старик, вы что, мне не верите? Это нехорошо…

– Ну-ну, – решительно вмешался мистер Коэн. – Таких споров в баре Гавагана никогда не было и не будет. Мистер Мердок, вы меня удивляете. Мистер Витервокс ни единым словом не выразил своего недоверия. А что касается дракона, я видел его собственными глазами, прямо здесь, на стойке. Он побывал в этом баре – и все тут.

***

Он принес сюда дракона в большой банке из-под томатного сока (продолжал бармен) и показал мне, потому что именно здесь впервые услышал о драконе и потому, что способ уничтожения мышей в квартире оказался просто великолепным – не осталось ни единого грызуна. В общем, смотреть оказалось особенно не на что – дракон напоминал аллигатора примерно полутора футов в длину, с парой коротеньких крыльев на спине.

Возможно, дракону не понравилось, что его выпустили в баре, а может, и что-то другое; в любом случае, прежде чем мистер Мердок сумел запихнуть его обратно в банку, дракон убежал в дальнюю часть помещения, а там сидел парень, который пил «Тома Коллинза» и размышлял о своих делах. Этот дракон испустил струю пламени примерно в фут длиной и сжег все волосы на руке парня, можете поверить? Он вскипятил «Тома Коллинза» прямо в стакане, что произвело немалое впечатление в баре Гавагана. Несчастный парень подпрыгнул и умчался прочь; поскольку такие вещи плохи для бизнеса, я предложил мистеру Мердоку немедленно вывести дракона; и это стало началом всех его неприятностей.

Что вы, мистер Мердок, все в порядке… Я как раз собирался рассказать этим джентльменам, что вы принесли сюда дракона для уничтожения крыс, которые у нас завелись в подвале; а еще потому, что зверь проголодался. Все мыши были съедены; а мистер Мердок не добился успеха, принося домой бифштексы или свиные отбивные; дракон не мог есть ни говядины, ни свинины, он должен был сам ловить себе еду. Дракон похудел, он начал разговаривать, но произносил чаще всего что-то похожее на «Кварк, кварк». Он даже пытался ловить мух, которые полностью сгорали от его огня, и есть ему в итоге было нечего.

И что же сделал мистер Мердок? То, что сделал бы любой здравомыслящий человек: он попытался отдать дракона в зоопарк на время, пока мистер Абарис не вернется домой из Бруклина или откуда-то еще. Он уложил дракона в банку из-под томатного сока, прикрыл его картонной крышкой, и… Дракону не слишком понравилось путешествие в бар, он прожег в картонке дыру и выбрался наружу. Тогда мистер Мердок убрал зверя в деревянный ящик; но повторилось то же самое, причем дракон едва не спалил всю квартиру. После этого мистер Мердок попытался позвонить в зоопарк, чтобы дракона забрали туда, но как зоопарк, черт побери, мог управиться с драконом?

***

– Почему бы и нет? – спросил Витервокс.

– О, это долгая история, долгая, долгая история, – сказал Мердок. – Они сказали, что не могут его забрать, пока я им его не передам, а я сказал, что не могу этого сделать, и они предложили мне отнести его в магазин живашних домотных – то есть в магазин домашних животных; а я ответил, что зверь прожег дыру в коробке. Это было нехорошо, потому что зоопарк… знаете, что мне сказали? Мне сказали, о да, они пришлют фургон прямо за драконом, а издержки оплатит лично Наполеон Бонапарт. В общем, я повесил трубку. Возможно, всего этого не было. – Он скорбно проглотил очередную порцию «Двойного зомби».

***

Все было именно так, поскольку я – живой свидетель (решительно заявил мистер Коэн). Когда мистер Мердок рассказал мне об этом, я ему ответил: «Если не можете доставить дракона к еде, то поступите иначе». Да, доктор Бреннер сообщил мне, что есть места, где можно купить крыс, мышей и прочих тварей для опытов; а если это – не опыт, тогда что же? И когда я получил от доктора Бреннера адрес одного из таких мест, мистер Мердок тотчас же собрался туда… Он уже уходил, когда вспомнил, что накануне заказал доски для изготовления книжных полок. Их должны были вот-вот доставить, поэтому ключ от квартиры мистер Мердок оставил внизу, в ресторане.

Ну что ж, этот мальчик, который принес доски, – он сюда потом пришел, и хотя он был очень юным, я не стал прогонять его, ведь ему и в самом деле необходимо было выпить – этот парень положил доски, и тут из угла, откуда-то из-за труб выскочила мышь, а за ней гнался дракон. Вероятно, это была новая мышь. Дракон не гнался за ней, как кот (так он обычно преследовал добычу), но прыгал по полу, царапая когтями доски и судорожно взмахивая крыльями. При каждом третьем прыжке он выпускал струю пламени в один фут длиной.

Мышь бросилась за груду досок, дракон последовал за ней. Парень, который принес материалы, пострадал от огня – у него появилась дыра в брюках, в которую кулак можно было просунуть; потом он удалился, решив, что самым лучшим местом для него может оказаться бар Гавагана. Что случилось дальше, я вам рассказать не могу; но насколько можно догадаться, мышь заползла в щель между досками, а дракон поджег их, пытаясь поджарить добычу.

Как бы то ни было, когда мистер Мердок вернулся с коробкой, полной живых мышей, его квартира была охвачена огнем и пожарные лили в окна воду и рубили своими топорами вещи – в общем, расчудесно проводили время. Нет, все было в порядке, потому что мистер Мердок застраховал свое имущество. Но дракон-то застрахован не был! Когда мистер Мердок вошел в дом, то, Богом клянусь, не нашел и следа этой твари. Может, зверь сгорел, может, его смыло водой, может, он сбежал в ресторан Фэйрфилда – он не имеет ни малейшего представления. А теперь – Абарис возвращается из Бруклина, а у мистера Мердока нет его дракона, есть только коробка с мышами, которых он держит, надеясь, что дракон вернется.

Так что теперь этот Абарис проклянет его, и каким будет это проклятие – не ведаем ни я, ни он. Нет, мистер Мердок, извините меня, но я сегодня вечером больше не стану вам смешивать «Двойной зомби».

Адреса не оставил

– …так утверждает этот парень Доннелли, – сказал мистер Витервокс, размахивая бокалом мартини под носом юного мистера Джефферса, – что древние египтяне и древние предки народа майя, должно быть, явились из одного места, и эта самая Атлантида – единственное место, откуда они могли явиться.

– Что такое? – удивился доктор Бреннер, разглядывавший чучело совы над баром. – Уж не хотите ли вы сказать, что поверили древнему лепету Доннелли?

– Вы имеете в виду, что это не новая книга? – удрученно произнес Витервокс.

– О Боже, конечно нет! Она вышла в восьмидесятых и теперь может одурачить разве что людей, которые полагают, что произведения Шекспира написал Бэкон. – Бреннер обратился к бармену: – Мистер Коэн, я от таких вещей слабею. Мне нужен сазерак, чтобы восстановить силы.

– Но сами подумайте, – воскликнул Витервокс, – должно же быть какое-то объяснение всем этим легендам о наводнениях и о странах, которые исчезли под водой.

– С тем же успехом можно изучать историю на основе Книги Откровения, – твердо произнес Бреннер. – Континенты сдвигаются лишь на долю дюйма в год. Нельзя придумать средство, как опустить целую горную цепь в Центральной Атлантике на две или три мили ниже уровня моря, основываясь на истории, которую поведал Платон. Атлантида просто никогда не существовала.

– Я тоже раньше так думал, – сказал молодой человек с белокурыми волосами, которые, казалось, завивали в дорогой парикмахерской.

– А теперь не думаете? – поинтересовался Бреннер, раздраженно дернув головой.

Тут вмешался Витервокс:

– Скажите, мистер… Я ведь вас где-то видел?

– А если не видели, то лишь потому, что вы смотрели в другую сторону, мистер Витервокс. Я работаю в справочном отделе общественной библиотеки. Моя фамилия Китинг, – с некоторым смущением добавил он.

Потом представились все остальные, и мистер Коэн снова начал разливать напитки. Витервокс спросил:

– Вы и в самом деле знаете об Атлантиде, мистер Китинг? Вы согласны с тем, что пишет Доннелли?

– Нет, все не так, как у Доннелли, нет. Здесь я согласен с доктором Бреннером. Но, возможно, я и впрямь знаю о какой-то Атлантиде или о чем-то подобном. Недавно в библиотеке случилось занятное происшествие, и после этого я начал сомневаться во многих вещах. Не то чтобы я хотел вам возражать… – он сделал примирительный жест в сторону доктора Бреннера, – … но давайте я лучше вам расскажу. Вы помните начальника справочного отдела, мистера Местора?

– Это пожилой джентльмен с цветком в петлице, знающий все и обо всем? – уточнил Витервокс.

***

Да, это он. Его звали Лабан Местор, но мы в библиотеке всегда называли его Мафусаилом. Он был старейшим сотрудником; служил там тридцать с чем-то лет, но был еще довольно подвижен и выглядел примерно на пятьдесят пять. Я уверен, что он был одним из лучших работников справочной службы во всем мире, если речь шла об истории, географии, языке или философии. Справки по научно-техническим дисциплинам его не занимали, он старался при первой возможности передавать подобные вопросы кому-нибудь другому. Но все, что касалось сферы его интересов, мистер Местор держал у себя в голове. Даже самые мелкие, незначительные факты.

Я помню, однажды кто-то пожелал уточнить подробности о банде американских преступников по фамилии Тейеры. Спросили старого Местора, и он, не моргнув глазом, ответил: «Да, да… Их повесили в Буффало, штат Нью-Йорк, в 1825-м, во время визита Лафайета». Он не нашел никаких справочных сведений, подтверждавших это; пришлось написать в Буффало. Оказалось, Местор был совершенно прав.

Вот так он обычно и действовал. Местор очень много знал, превосходно разбирался в книгах, но настоящая библиотека была у него в голове. А я сам работал в техническом отделе.

У Местора была еще одна занятная особенность, и она напрямую связана с тем, что произошло, – по крайней мере, мне так кажется. Я уверен, что он жил один; сомневаюсь, что у него вообще была когда-то семья. Ну, когда у него бывали выходные, он не беседовал с другими учеными стариками, как вы могли бы подумать. Ему нравилось общество молодых людей. Он частенько прогуливался с кем-то из нас и опрокидывал по рюмочке-другой. Ему нужен был собеседник. Как только он заходил с кем-то в бар, то тут же заказывал себе пару порций и начинал рассказывать истории. Совершенно потрясающие. Я бывал здесь с ним несколько раз. Когда Местор смочил горло, он удивил даже мистера Коэна.

***

Мистер Коэн спросил:

– Это был высокий старик с большими бровями и с отрубленным суставом на большом пальце, так, мистер Китинг?

– Да, это он, – ответил Китинг. – Еще у него было что-то вроде бельма, как будто он непрерывно удивлялся тому, на что смотрел.

– Несомненно, он, – подтвердил мистер Коэн. – Я помню, он однажды сказал что-то об Ирландии. Я спросил, откуда ему это известно, и он ответил, что объехал озера Килларни на двухколесной коляске.

***

Да (продолжал Китинг), именно так он и действовал. Особенно когда бывал навеселе. Все сведения, которыми он делился, были личного характера. Истории, которые он рассказывал, случались с кем-то еще, но он узнавал об этом, так сказать, на месте происшествия. Я помню, как он заговорил об управлении парусным судном у подветренного берега во время ночного шторма. Я спросил, откуда ему все это известно. Он объяснил, что в молодости три года плавал с китобоями в Гренландию. Я потом проверил его описание по «Якорю Кеджа», и, насколько мне удалось разобрать, он оказался прав, как всегда. Но именно этот рейс китобоев и вавилонская табличка заставили нас составить список.

Вавилонская табличка была одним из экспонатов, выставленных в витринах вестибюля библиотеки, в экспозиции под названием «Чтение и письмо через века». Этим занималась Полли Рикси. Вы, должно быть, видели ее в библиотеке, мистер Витервокс. Та самая блондинка с копной волос на макушке.

Местору она очень нравилась, и он давал ей это понять. Нет, ничего такого – он к ней клиньев не подбивал, он был настоящим старым джентльменом. Но он всегда искал возможностей с ней поговорить, а когда она поднималась по решетчатой железной лестнице в книгохранилище – он чаще всего оказывался где-то у подножия лестницы, пытаясь посмотреть на ее ножки. Многих девочек это раздражало – когда другие видели, что он там стоит, они обыкновенно шли в книгохранилище другой дорогой, но не Полли. Она, казалось, принимала это как комплимент.

Она, что называется, любила подразнить. Не ради денег и всегда в рамках приличий. Но ей хотелось производить совсем другое впечатление. Я помню, как она рассказывала нескольким другим девочкам, как вести себя на свидании с пожилым мужчиной – она не знала, что я ее слышу. Она сказала: «Вы улыбаетесь ему, слушаете все, что он говорит, и никогда не прерываете, а если он положит вам руку на колено, просто продолжайте есть. Вот увидите – он снова вас пригласит». Некоторые девочки находили в этом немалое удовольствие – заставить пожилого мужчину плясать под их дудку, особенно если он занимает высокую должность. И дело тут вовсе не в ножках… Полли заигрывала со старым Местором именно так. Она добилась успеха…

Ну, в общем, вернемся к табличке. В этот день я отправился позавтракать вместе с Местором, а когда мы шли по вестибюлю, то увидели Полли Рикси, готовившую выставку о чтении и письме. Конечно, Местор остановился, чтобы побеседовать. Он посмотрел на табличку. «Моя дорогая, – сказал он, – знаете ли вы, что обманываете посетителей? На вашей этикетке сказано, что это гимн солнцу, но на самом деле – ничего подобного. Это – легенда о детстве Саргона Великого. Вот…»

Он взял экспонат и начал читать: «Я – Шаррукин, могучий правитель, повелитель Агады! Низкого рода была моя мать…» Я позабыл, что там было дальше, но он прочитал все, как будто табличка была написана на английском. Как всегда, Местор оказался совершенно прав. Когда Полли отнесла табличку в университет профессору Олмстиду, который делал перевод, то ученый сказал, что не знает, как могла произойти такая нелепая ошибка. Вероятно, дело в том, что на столе у него тогда лежал совсем другой текст.

Полли в тот вечер отправилась с Местором в ресторан и даже, полагаю, позволила ему положить руку ей на колено. На следующий день я встретил ее в книгохранилище; она захихикала и сказала: «Ты знаешь, что выяснилось? Я его спросила, как он сумел прочитать эту вавилонскую табличку, и он ответил, что провел два года в археологической экспедиции в Месопотамии. Нам нужно во всем разобраться».

«Давай разберемся», – сказал я. Так мы и сделали. Мы не только пересчитали все места, где он бывал, и годы, которые, по его словам, он там провел. Мы опросили всех коллег и собрали у них сведения о рассказах Местора. Я думаю, что у меня по-прежнему хранится общий список.

(Китинг порылся в кармане и вытащил помятый листок бумаги, который тут же передал Бреннеру. Там оказалось нечто вроде таблицы.

Охота на китов в Гренландии – 3 года

Жизнь среди тлингитов – 1,5 года

Учеба в Вене – 9 месяцев (?)

В Аргентине – 1 год.

Выводились промежуточные результаты, в конце списка стоял окончательный итог: «В общей сложности 228 лет, 7 месяцев».)

Вот поэтому мы и назвали его Мафусаилом Местором (продолжал Китинг). Вы можете сказать, что он просто забавный старый выдумщик, я и сам тоже так подумал. К этому выводу пришли мы вместе с Полли. Но были в этом списке две странные вещи, которые произвели на меня впечатление несколько позже. Во-первых, никак нельзя было проверить все эти путешествия Местора. Он не говорил, на каком корабле плавал в Гренландию, например, а когда я пытался спрашивать его о подобных вещах, он сразу заговаривал о чем-то другом. Нельзя же слишком грубо давить на человека, с которым вы вместе выпиваете, просто ради того, чтобы выставить его лжецом.

О второй вещи я уже упомянул. Информация, связанная с описаниями этих воображаемых путешествий, была всегда точна. Не думаю, что кто-нибудь сумел бы уличить его во лжи.

(Бреннер кашлянул: «Мистер Коэн, я выпью еще, и мистер Китинг тоже. Вы собираетесь мне сказать, что он утверждал, будто посетил Атлантиду? Или у него были о ней какие-то сведения?»)

Нет (сказал Китинг), вовсе нет. Спасибо за выпивку. Я сначала хотел рассказать вам о том, что случилось однажды вечером, когда мы сидели здесь. Мистер Коэн, наверное, об этом помнит. Мы с Местором выпили, возможно, по три или четыре порции. Когда мы выходили, он мне о чем-то рассказывал, глядя на меня, а не на дорогу. И он не заметил грузовика, который резко вывернул из-за поворота. Я схватил Местора за руку и вытащил его на тротуар как раз вовремя. Когда мы вернулись в бар Гавагана, чтобы слегка подлечить нервы, он мне сказал: «Роджер, кажется, вы спасли мою не слишком ценную жизнь, и я хочу, чтобы вы знали – меня нельзя назвать неблагодарным».

Что можно ответить в подобном случае? Я был так смущен, что хотел сквозь землю провалиться, совсем как мальчишка, и он, должно быть, это понял, потому что сменил тему. Но на следующий день, когда я сидел в закусочной у нас в башне, собираясь съесть на десерт яблоко, появился старый Местор; брови у него непрерывно двигались. Он сказал: «Роджер, вы могли бы уделить мне несколько минут? Я хотел вам кое-что показать».

Я зашагал за ним, прихватив свое яблоко. Он спустился прямиком в подвал, прошел в дальнюю часть помещения, где хранили газеты, не попадавшие в каталог, и еще какие-то материалы. Он некоторое время рылся в этой дикой груде бумаги и наконец вытащил что-то с самой дальней полки. Это напоминало один из тех свитков, на которых записаны древние тексты, материал был намотан на деревянный валик. Но сам материал… в общем, это была не бумага.

Старый Местор положил таинственный предмет на газеты, сваленные грудой на столе. «Знание может быть очень полезной вещью, – сказал он, – и я хотел бы выразить свою благодарность за вашу доброту вчера вечером. Это – Apodict».

Я никогда не слышал ни о каком Apodict, и когда он начал разворачивать манускрипт, я не узнал букв, хотя они немного напоминали греческие. Больше всего меня заинтересовали иллюстрации. Картинки были разделены рамками, как в комиксах. На это обратил мое внимание и Местор. «Считается, что газетные комиксы, – произнес он, – начались с Желтого малыша Уколта, в середине столетия. Но они появились намного раньше. Кроме того, они служили определенной цели. Взгляните на эту серию».

Картинки располагались на свитке сверху вниз, и фигурки, изображенные здесь, ничем не напоминали греков. На самом деле они были похожи на условные фигурки, которые встречаются в ацтекском письме. И головные уборы у этих людей походили на ацтекские; все изображенные персонажи совершали некие телодвижения.

«Что это такое?» – спросил я.

«Это, – ответил он, – нечто вроде урока перемещения. Вот положите свое яблоко на эту кучу газет, возьмите карандаш, как будто это волшебная палочка, и повторяйте движения этой фигуры».

Я согласился. Мне нравились домашние фокусы. «Оно взорвется или что-то в этом роде, не так ли?» – спросил я.

«Полагаю, что нет, – серьезно ответил он. – Оно просто будет перемещено в иное место».

И я начал копировать движения фигуры, коснувшись яблока сверху, потом с боков, потом несколько раз обвел его карандашом и так далее. Рисунок был настолько схематичен, что иногда мне не удавалось угадать, какое движение имеется в виду. Местор продолжал поучать меня, он говорил, что следует совершать более плавные движения и верить – тогда все сработает. Мне уже стало надоедать это развлечение, да и руки устали – но вдруг…

Яблоко просто исчезло.

В одно мгновение оно было там, а в следующее – его не было. Я стоял, выпучив глаза, а старый Мафусаил Местор хихикал где-то у меня за спиной. «Что я вам говорил?» – произнес он.

Именно тогда я услышал шаги и обернулся, увидев, что Полли Рикси пробирается среди груд газет. «Боже правый, – сказала она, – я вас повсюду ищу. Роджер, снова пришел мистер Мандельштаммер – он хочет, чтобы вы помогли ему найти какие-то сведения о чертежах инструментов. И к вам тоже посетитель, мистер Местор. Он сказал, что он подождет, но его дело не касается библиотеки, и он не может поговорить с кем-то другим. Он просил передать вам, что пришел мистер Малек».

«Ох! – сказал Местор. – Боюсь, что я совершил ошибку». Его голос звучал так странно, что я недоуменно посмотрел на старика, но он только сказал: «Полагаю, что сегодня мы на этом закончим». Он свернул Apodict, когда я поднимался наверх.

Мандельштаммер – это мой тяжкий крест. Он уперся животом в стол и поджидал меня, но на самом столе было нечто заинтересовавшее меня куда больше. Это было яблоко. Я не могу поклясться, что это было то самое яблоко, которое исчезло с груды газет в подвале, потому что я не вырезал на нем инициалов и вообще ничего подобного не делал, но оно, разумеется, выглядело в точности так, как пропавшее яблоко. Я помог Мандельштаммеру разобраться с книгами по проектированию и уже собирался рассмотреть следующий запрос, когда одна из девушек-библиотекарш коснулась моей руки. «Вы не знаете, где мистер Местор? – спросила она. – Этот джентльмен уже давно его дожидается».

Она указала на мужчину, который стоял у стола, за которым обычно располагался начальник справочного отдела. Он был еще выше Местора и очень худой, вьющиеся белые волосы нависали над глубоко посаженными глазами. Я подошел к нему и сказал, что был с мистером Местором в подвале, когда пришло сообщение, и он должен был прийти сразу после меня, но я спущусь и его отыщу. Старик поджал губы и произнес: «Нет. Вы его не найдете. Он, должно быть, узнал. Спасибо». Затем он надел шляпу и вышел.

Да, а теперь о той забавной вещи, о которой я и собирался вам рассказать. Да, забавная история, но совершенно правдивая. Мы не нашли Местора. Уже прошел почти месяц, и никто не видел его. Дома он не появлялся. Он исчез так же, как мое яблоко. И как Полли Рикси. У старого Местора не оказалось никаких родственников. Но ее семейство жило где-то на Среднем Западе, и главный библиотекарь написал им обо всех обстоятельствах и попросил разрешения подать запрос в Бюро поиска пропавших. Но родители ответили, что, если Полли пожелала тайно сбежать с мужчиной, достаточно старым, годящимся ей в отцы, – это ее личное дело, и надо оставить девочку в покое. В общем, искать так никто и не пытался. Но я сомневаюсь в том, что поиски, если они и начнутся, закончатся успешно.

***

Бреннер спросил:

– А что вы имели в виду, когда сказали мне, что все это имеет отношение к Атлантиде?

Китинг повернулся к нему.

– Разве вы не знаете? Вероятно, нет. Я тоже не знал – до тех пор, пока примерно неделю назад не прочитал в переводе «Критий» Платона. Там очень много ранней мифологии, ученые всегда пытаются отыскать в подобных сведениях крупицы истины. Ну, там есть история, как Посейдон однажды посетил Атлантиду и влюбился в смертную девушку по имени Клеато. Она родила ему десять сыновей, и одного из них звали Местор.

– О да, – внушительно сказал Бреннер. – А я-то думал, что вы можете сделать этот трюк перемещения, которому он вас научил.

– А, это, – сказал Китинг. – Знаете, у меня на следующий день ужасно болела голова, и каждый раз, когда я действительно пытаюсь сосредоточиться на этом, боль возвращается. Я решил, что скорее всего делаю что-то не так, и отправился в подвал, чтобы отыскать свиток Apodict, но не смог найти и его, хотя едва не перевернул все помещение сверху донизу. Но, может быть, на сей раз у меня получится.

Он вытащил из кармана карандаш и, нахмурившись и сосредоточившись, коснулся своего стакана рома с водой сверху и с боков.

– Нет, не надо, – сказал мистер Коэн. – Вы, может, и занимаетесь магией, но отец Макконахи говорит, что все это телевидение – колдовство, и я не хочу, чтобы люди творили подобные вещи в баре Гавагана.

Не вовремя

Дверь мужской комнаты распахнулась с грохотом, едва не ударившись о стену. Мистер Коэн содрогнулся от возмущения, глянул через плечо и едва не выронил стакан с мартини, который он наполнял для мистера Витервокса. На лице его отразилось нечто вроде облегчения, когда он обнаружил, что шум произвел маленький доктор Бреннер, который важно прошествовал к бару и потребовал «Тома Коллинза».

– В чем дело, мистер Коэн? – спросил Витервокс. – Боитесь, что петли сломаются? Постыдились бы – так пугать старого друга, не ожидал от вас, доктор.

Мистер Коэн произнес, наполняя бокал:

– Меня интересует не то, что оторвется, а то, что вообще случится, вот в чем дело. Речь, коротко говоря, идет о целой бутылке бурбона из нашего запаса. Гаваган мне этого никогда не простит.

Мистер Виллисон сказал:

– Мистер Коэн, вы меня удивляете; вы даже меня огорчаете по-настоящему. Вы, человек, избавивший от неприятностей очень многих, оказывается, и сами сталкиваетесь с трудностями! Дайте мне еще скотч с содовой.

– Трудности не мои, – сказал мистер Коэн, – хотя у меня действительно могут возникнуть кое-какие неприятности. Все дело в мистере Пирсе. Я так никогда и не узнал, когда он есть, – с тех пор как все это произошло.

Раздался небольшой хор «Да?» и «Что произошло?» Громче всех прозвучал голос Витервокса:

– Однажды я читал книгу о человеке, который не знал, в каком времени он оказался и связался с множеством коммунистов в Англии, как только выбрался из своей оловянной банки.

– Да, – сказал юный мистер Китинг, библиотекарь, – это, должно быть, «Мессия из цилиндра» Виктора Руссо.

– А вы могли бы засунуть человека в банку и потом достать его оттуда? – спросил Витервокс.

– Нет, – ответил доктор Бреннер, съедая вишенку со своего «Коллинза».

– Погодите минутку, – сказал мистер Коэн. – Вы меня не понимаете. Я…

– Почему бы и нет? – спросил Виллисон, не обращая внимания на мистера Коэна. – Разве они не замораживают лягушек и…

– Как тогда, когда моего кузена Людвига заперли в морозильнике у Гринспэна и Уолкера, – сказал мистер Гросс, – и он съел все нутряное сало, потому что…

Доктор Бреннер сказал:

– Мистер Коэн, я хотел бы услышать об этом мистере Пирсе. И если вы одолжите мне свою дубинку, я прослежу, чтобы вас не прерывали до самого конца рассказа. Что вы имели в виду, когда сделали это интересное заявление: вы не знаете, когда он есть?

– Мистер Пирс, – ответил на это мистер Коэн, – тот молодой парень, который приходит сюда чаще всего по четвергам, у него небольшие усы и большие уши. И вот что я скажу – хотелось бы мне узнать, где он есть и когда он оттуда возвращается, потому что он…

Виллисон фыркнул.

– Да, я помню. Если б у него было вдесятеро больше мозгов и если б он сумел смошенничать на вступительном экзамене, то он смог бы получить место в доме для слабоумных.

***

Я бы так не сказал (ответил мистер Коэн), оскорблять клиентов – плохо для торговли, и Гаваган этого бы не позволил. Но раз уж вы заговорили на эту тему – что ж, не буду отрицать, вы говорите правду, и, кроме того, могу вам сказать, что он постоянно ошивается поблизости в одном из этих дорогущих шумных автомобилей вместе с какой-то девицей, из тех, которых вы бы не пожелали представить своим родителям. Мой брат Джулиус, который сейчас находится при исполнении, говорит, что этот мистер Пирс однажды перережет кому-нибудь горло, просто чтобы доказать, что он может это сделать. Нелегко говорить подобные вещи о человеке, но именно об этом человеке так сказать можно.

Большую часть времени он проводит в итальянском заведении за углом, где стоит музыкальный автомат. Там он пьет в свое удовольствие, но время от времени устраивает отвратительную ссору со своими приятелями, или они ссорятся с ним, и он является в бар Гавагана. Он всегда рассказывает о своих неприятностях, как будто ему мало того, что за деньги он получает добрую выпивку. Не то чтобы я не хотел давать советы молодым людям, когда им нужна помощь, но я не тот человек, который станет тратить время, объясняя кому-то, как соблазнить официантку в заведении Розенталя.

Ну, в тот вечер, когда все это началось, мистер Пирс находился здесь и как раз собирался нагрузиться. А еще здесь был доктор Абарис. Вы его знаете? – Теофрастус В. Абарис, который называет себя волшебником, хотя на сцене он никогда не выступал, и доктором, хотя однажды, когда у госпожи Мун прямо здесь случился приступ, он ничего не сумел сделать.

***

Тут вмешался Витервокс:

– Кстати, а что случилось с тем парнем, Мердоком, на которого этот Абарис собирался наложить проклятие или что-то вроде, потому что Мердок потерял дракона?

Бреннер и Гросс пожали плечами, и первый из них сказал:

– Не знаю. Он больше здесь не появляется, и всё.

***

Правильно (продолжал мистер Коэн), с некоторых пор он здесь не бывает. Так уж повелось в барах; иногда люди, которые появлялись здесь постоянно, исчезают, и вы никогда не знаете, почему, пока не прочитаете в газете, что они совершили путешествие в катафалке или женились на обладательнице миллиона долларов. Это – невеселая работа, и я с нетерпением дожидаюсь дня, когда Гаваган разрешит мне уйти на покой. Здесь всегда теряешь самых лучших друзей.

Не то чтобы я считал этого доктора Абариса одним из своих лучших друзей; волосы у него свисают до самого воротника, а лицо одутловатое, как будто опухшее, но он всегда остается джентльменом и всегда спокойно пьет то вино, которое Гаваган импортирует специально для него. Мистер Пирс пил – сейчас посмотрим… да, виски «Lonacoming» – и говорил о каких-то улучшениях, которые он собирался проделать со своим автомобилем, но внезапно в помещении появилась летучая мышь и начала носиться под потолком. Доктор Тоболка, когда я спросил его об этом, сказал, что мышь, вероятно, спала где-то наверху, под перекрытием, и неожиданно проснулась, хотя никак не могу понять, как она туда вообще попала.

Что до меня – летучие мыши меня не волнуют, а вот Пирс встревожился, он побежал за метлой, схватил ее и начал гоняться за мышью по всему бару, пытаясь ее убить. Он взбирался на стулья и даже на один из столов, вопил, как дикий человек, и я только успел подумать, что лучше бы ему завязывать с «Lonacoming». Но тут доктор Абарис говорит ему: «Не торопитесь, молодой человек, не торопитесь!» Не очень громко, но все-таки можно было расслышать.

Он с тем же успехом мог бы поговорить с глухим, поскольку Пирс наносил удар за другим и вот! – мертвая летучая мышь упала на стойку прямо перед доктором Абарисом.

Мистер Пирс убрал метлу, и могло показаться, что он чувствовал себя настоящим героем. Но доктор Абарис подобрал мертвую летучую мышь, наморщив свое круглое, лоснящееся лицо, вынул носовой платок, завернул в него трупик мыши и положил в карман. Потом он повернулся к Пирсу – на лице у него появилось выражение, от которого у меня мороз по коже прошел. Тут доктор и говорит: «Теперь, молодой человек, вы не будете торопиться».

«Да? – ответил мистер Пирс. – Вы что, хотели бы, чтобы эта тварь тут летала? Они отвратительны».

Доктор Абарис не сказал ни слова. Он просто встал, заплатил за выпивку и вышел, и я думаю, что увидим мы его здесь теперь не скоро, очень не скоро. Я сказал мистеру Пирсу: «Послушайте, молодой человек, возможно, вам позволяют разбрасывать вещи и ломать все вокруг в этом итальянском притоне за углом, но мы в баре Гавагана такого не потерпим».

Тут он покраснел и заявил, что скорее помрет, чем снова вернется сюда, на эту вшивую свалку – именно так он выразился. Мистер Пирс допил остатки своего «Lonacoming» и направился к двери, затем передумал и вместо этого удалился в мужскую комнату. Мы, возможно, еще немного побеседовали о случившемся, но именно тогда пришел мистер Джефферс и привел нескольких приятелей; я занялся ими и выбросил из головы юного мистера Пирса. Я решил: если он никогда не вернется, мы просто избавимся от ужасного хама и мерзавца – пусть даже бар Гавагана лишится одного клиента. Я не видел, как он выходил из мужской комнаты, и когда я сам позднее зашел туда, мистера Пирса там не оказалось, и я решил, что он, должно быть, проскользнул мимо бара, когда я, нагнувшись, колол лед или занимался чем-то еще.

На следующий день, в пятницу, я как обычно занимался делами. Уже пробило девять, в баре было много народа, и тут дверь мужской комнаты распахнулась и появился Пирс, на лице которого было написано удивление. Я мог поклясться, что не видел, как он входил в бар, особенно после случившегося днем раньше. Я решил, что наглости ему не занимать.

Он подошел прямо к бару и сказал: «Я хочу двойной “Lonacoming”».

Ну что ж, я человек благодушный, что было, то прошло. Если б я относился к жизни иначе, то не стоял бы за стойкой в баре Гавагана. В общем, я налил ему выпить и ничего не сказал. Он взял стакан и проговорил: «Что вы тут за шутки вытворяете?»

Голос у него был такой противный, что я потянулся за своей дубинкой. Но вслух ему ответил: «Самое лучшее виски, лучше вы в целом городе не найдете».

«О, это, – сказал он. – Да я не о выпивке». Тут он показал на календарь, висящий на стене; листки я каждый день отрываю, чтобы все знали, какое число. «Сегодня двадцать седьмое».

«Вовсе нет», – ответил я, достал вечернюю газету и показал ему, что уже двадцать восьмое.

Его как будто по лицу ударили. «Ерунда какая-то», – проговорил он и направился к телефону, чтобы позвонить.

Через несколько минут он вернулся. «Я потерял целый день своей жизни, – сообщил он, – и моя девчонка заважничала, потому что я ее подвел». Тут он опять заказал себе двойной «Lonacoming» и принялся за выпивку.

Я слышал уже немало его рассказов о девчонках, еще один я слышать не хотел, так что присел за стойкой в ожидании следующих заказчиков, но уголком глаза посматривал на Пирса. Я вот что скажу: весь его задор куда-то пропал, он казался спокойным и приличным, каким и подобает быть клиенту в баре Гавагана, и виски подействовало на него не сильнее, чем содовая шипучка. Через некоторое время он опять отправился в мужскую комнату.

К тому времени помещение заполонили посетители, и у меня не было возможности проследить за Пирсом, но как только я выполнил все заказы, то направился в мужскую комнату. Там было пусто; в баре Гавагана не осталось никаких следов мистера Пирса. И он уж точно не мог выйти через дверь; я за ней следил.

В следующий раз он появился два дня спустя, тридцатого, после обеда. Мой сменщик сказал мне об этом, когда я заступал на работу ближе к ночи. Я ничего не сказал про то, как исчез этот Пирс, потому что Гаваган старается поддерживать в заведении порядок, ему подобные происшествия не нравятся. Но сменщик сам меня предупредил насчет парня, который выпил четыре или пять порций «Lonacoming» и выскочил, не заплатив. Он описал мне этого субъекта, оказавшегося очень похожим на Пирса.

«Вы видели, как он выходил из мужской комнаты?» – спросил я.

«Да, видел, – ответил мой сменщик, – и он глаз не отрывал от часов и от календаря, пока выпивал. В последний раз его видел, когда он возвращался в мужскую комнату».

«А он не был похож на пьяного?» – спросил я.

«Если бы он был пьян, я бы не стал его обслуживать в баре Гавагана. Ходил он, как судья, а стоял прямо, как полицейский-регулировщик».

«Тогда он вернется», – произнес я.

«Лучше бы так, – сказал сменщик. – Никто не может сбежать, задолжав бару Гавагана 3.15 $ плюс налог».

Итак, мы решили: кто бы из нас ни работал, когда Пирс явится в следующий раз, мы должны стребовать с него 3.15 $ и сказать, что, раз уже ему это место не нравится, он может проваливать отсюда и больше никогда не возвращаться. Но он нас одурачил. Действительно одурачил.

На следующее утро, когда сменщик открыл заведение, на стойке валялась пустая бутылка из-под бурбона, рядом стоял стакан, а сама стойка была вся заляпана – я в таком виде не смог бы оставить ее. Это могло означать только одно, а именно: Пирс вернулся после закрытия и решил подкрепиться. Хуже всего – теперь он вместо «Lonacoming» переключился на бурбон. Человек, который так резко меняет свои привычки, просто не контролирует себя. А у меня возникла недостача – целая бутылка бурбона. Прежде такого отродясь не случалось.

***

Все немного помолчали. Потом Виллисон произнес:

– Боюсь, я не понимаю…

– Как же, все ясно, как бутылка доброго джина! – воскликнул мистер Гросс. – Понимаете, этот Пирс…

– Все это связано с мужской комнатой, не так ли? – проницательно заметил доктор Бреннер.

– Верно, – кивнул мистер Коэн. – Я ни разу не видел, чтобы этот парень входил или выходил через переднюю дверь Гавагана. Он всегда удалялся в мужскую комнату или выходил оттуда…

– Вот в чем дело! – воскликнул мистер Гросс. – Здесь нет другого…

– Как вы сказали, – вмешался мистер Витервокс, – должно быть, вы наклонились за стойкой…

– Послушайте меня! – закричал мистер Гросс.

Внезапно наступила тишина. Мистер Коэн сурово посмотрел на мистера Гросса и сказал:

– Мистер Гросс, бар Гавагана – тихое…

– Послушайте меня, – повторил мистер Гросс уже более спокойным тоном. – Все просто как ваш нос. Ну ладно, как мой нос. – Все улыбнулись. – Вы были правы в первый раз, мистер Коэн. Вы сказали, «когда он есть». В этом-то все и дело. Когда Пирс убил ту летучую мышь, доктор Абарис околдовал его с помощью какого-то заклинания или как-то еще. И вместо того чтобы валиться с ног, когда он встает и идет по комнате – как должно быть с парнем, который слишком много выпил, – этот парень, Пирс, тоже валится с ног, но во времени.

– Ей же богу… – прошептал Виллисон.

– Замолчите, – сказал доктор Бреннер. – Продолжайте, мистер Гросс.

Мистер Гросс просиял.

– Итак, поначалу я не догадался, что Пирс был сильно пьян. Так что он просто потерял один день, как и говорил. Но потом он опьянел сильнее – после двойной порции «Lonacoming», вспомните, – и пропали два дня. Затем – три дня, а теперь, после бутылки бурбона, его не было уже четыре дня. Он должен был бы вернуться довольно скоро, мистер Коэн, хотя не знаю, сколько времени он теряет из-за определенной порции выпивки, если вы понимаете, о чем я.

– Ей же богу, – еще раз произнес мистер Виллисон.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы, мистер Гросс, – сказал мистер Коэн. – И поскольку вы так любезно решили мою проблему, вы можете получить обычную порцию «Кипящего котла» за счет заведения.

Все остальные с благоговением взирали то на мистера Гросса, то на мистера Коэна, который скрылся под стойкой, а затем извлек пыльную бутылку, в которой, очевидно, содержался очень старый бурбон. Он аккуратно наполнил из этой бутылки рюмку до краев и тщательно, не пролив ни капли, пододвинул рюмку к мистеру Гроссу. Вернув древний бурбон в укрытие, он наполнил стакан (без верха) и поставил его рядом с рюмкой.

Наконец доктор Бреннер прочистил горло.

– Я… гм… не хотел бы омрачать триумф мистера Гросса, – сказал он, – но насколько я понимаю, мистер Коэн, ваша проблема решена лишь наполовину. Как вы собираетесь освободить мистера Пирса?

– Ей-богу, верно! – воскликнул Витервокс. – Как вы собираетесь вернуть его оттуда – где бы он ни был? И как удержать его здесь – в «сейчас»?

– Иначе он может украсть у вас целый ящик выпивки, – сказал Виллисон.

Мистер Гросс потягивал старинный бурбон.

Мистер Коэн стукнул ладонью по стойке.

– Вот как. Взгляните, этот юноша пошатнулся и выпал из времени, потому что он пьян. Верно?

Все кивнули.

– Что ж, тогда нам нужно протрезвить его. – Мистер Коэн снова исчез под стойкой, но на сей раз он достал бутылку, заполненную густой коричневатой жидкостью.

– Я буду ждать здесь, сколько потребуется, буду ждать день и ночь, пока парень не заявится сюда… А уж тогда он попадется… Он у меня выпьет!

– Что, черт возьми, это такое? – спросил мистер Витервокс.

– «Устрица Прерии», с ворчестерширским соусом и томатным соком, там еще кое-что горькое, чтобы он хорошенько встряхнулся, и красный перец ради спасения его души.

Дверь мужской комнаты с грохотом отворилась, и завсегдатаи бара Гавагана все как один обернулись, чтобы взглянуть на человека, который, несомненно, и был пропавшим Пирсом. Если бы не встрепанные волосы, он не был бы похож на джентльмена, находящегося под сильным воздействием алкогольных паров, но усики его подрагивали, а глаза, казалось, выскочили из орбит, когда он уставился на календарь.

– Мне нужно… выпить, – сказал он, вцепившись в стойку одной рукой. Не отводя глаз от календаря, он потянулся за порцией, которую налил ему мистер Коэн. Он сделал большой глоток, прежде чем осмотрелся вокруг; тут он замер, попытался втянуть ртом воздух и опустил стакан на стойку.

– Боже мой! – воскликнул он. – Что это? Вы пытаетесь отравить меня?

– Я – нет, – решительно произнес мистер Коэн, но он был избавлен от необходимости делать дальнейшие пояснения, потому что Пирс начал корчиться и извиваться так, что страдания революционеров в тюрьмах Латинской Америки в сравнении с его муками показались бы пляжным отдыхом. Его рот открылся, он издал несколько отрывочных звуков, потом вцепился в край стойки, глаза его налились слезами, а затем, несколько раз сильно рыгнув, он разжал руку и нырнул в безопасное укрытие мужской комнаты.

Виллисон подождал, пока дверь за Пирсом не захлопнулась; потом он обернулся к мистеру Коэну.

– Ваше лекарство, конечно, оказалось весьма сильнодействующим, – сказал он. – Но я не вполне понимаю…

– Не понимаете? – спокойно произнес мистер Коэн. – Тогда загляните в мужскую комнату. Вы обнаружите, что там пусто. Пирс теперь трезв, как стеклышко, его ноги вышли на верный путь во времени, он вернулся в то место и время, где и когда он должен находиться, и, слава богу, сюда он больше не заявится. Не то чтобы я хотел повредить нашей торговле, но есть кое-какие вещи, которых мы в баре Гавагана не потерпим.

Канун Иванова дня

Мистер Витервокс, который в тот вечер был в голосе, очень громко пересказывал маленькому доктору Бреннеру какие-то сведения из прочитанной книги.

– Вот как оно обстоит, – сказал он. – Все, что вам нужно сделать, – узнать, прогрессивно это или нет. Потом вам уже не придется беспокоиться о том, правильно это или неправильно. В книге сказано, что, когда вы называете какую-то вещь правильной, вы на самом деле всего лишь имеете в виду, что она помогает прогрессу, понимаете?

Крупный молодой человек, стоявший по другую сторону от Бреннера, обернулся и сказал: «Плевать я хотел!» – с сильным акцентом.

Мистер Коэн, стоявший у дальнего конца стойки, прервал разговор о «Бруклин Доджерс» и осторожно приблизился, положив руку на плечо крупному молодому человеку.

– Что ты, что ты, Джерри…

– Я не то чтобы хотел обидеть этих людей или наплевать на них, – дружелюбно заметил молодой человек. – Мне они вообще-то нравятся, и прежде чем смешать для меня еще одну «Ангельскую титьку», налейте и им выпить, мистер Ко-ган. Я сказал, что плевать хотел, потому как разговор зашел о прогрессе.

– Позвольте вас представить, – сказал бармен. – Мистер Витервокс, доктор Бреннер, это – мистер Шют.

– Как поживаете? – официально произнес молодой человек, сжимая руку мистера Витервокса настолько крепко, что сей достойный джентльмен почувствовал, что его кости превращаются в желе. – Я хочу сказать, что никакого прогресса нет.

– Не кусайте руку, кормящую вас, – проговорил доктор Бреннер. – Если бы не прогресс, вы, возможно, еще в детстве умерли бы от дифтерии.

– Так и сказано в книге, – заметил Витервокс. – Вы можете помочь прогрессу, но остановить его – не в ваших силах.

– Неумолимый закон природы, – подтвердил Бреннер.

– Нет, это не так, – сказал Шют, одним глотком выпив свою порцию «Ангельской титьки» и закусив ее вишенкой. – Я сбежал от прогресса. Нет, точнее, я развернул его вспять. Сделайте еще порцию, мистер Коэн. – Он положил деньги на стойку, его примеру последовал и Витервокс.

– Ну-ну, – сказал Бреннер, – теперь моя очередь платить. Ржаное с водой.

– Хорошо, – проговорил Витервокс, – давайте разыграем. Можно у вас одолжить кости, мистер Коэн? Хотите поучаствовать? – обратился он к Шюту.

– Нет, – отказался молодой человек. – Очень жаль, не хочу вас обижать, но я просто не могу играть в азартные игры. Именно из-за них я и связался с так называемым прогрессом; в итоге я едва не погиб.

Он скорбно посмотрел на мистера Коэна, который готовил мартини для Витервокса.

– Вы совершенно правы, мистер Шют, – сказал бармен. Потом он заметил остальным: – У него есть особые причины.

– Это мне кажется неосновательным, – заявил Бреннер.

– Ну, я вам расскажу, – сказал Шют. – Я расскажу всю историю, хотя вы мне и не поверите. В этом-то и проблема; никто мне не верит. Люди думают, что я – какой-то доисторический экспонат или просто дурак. – Он глотнул из стакана и продолжил:

***

Мой отец – Фрэнсис Шют. Вы, вероятно, никогда не слышали о нем, но он написал много книг о фольклоре и древней магии, продолжив с того места, на котором остановился Фрэзер в Золотой Ветви, если вы понимаете, о чем я веду речь.

Конечно, я никогда не смогу стать президентом Соединенных Штатов. Я родился не в этой стране. Когда они даровали мне жизнь – кажется, так говорится, – мои родители находились в Гарце в центральной Германии. Это – самый интересный, с точки зрения фольклора, район, там братья Гримм начали свою деятельность. Родители пытались собирать сказки, которые пропустили Гриммы, или новые и измененные версии сказок, которые вошли в собрание Гриммов. Мой отец разрабатывал теорию, согласно которой фольклор что-то объясняет и содержит некую истинную первооснову, но когда окружающий мир меняется, появляются новые фольклорные сюжеты, которые немного приближают нас к пониманию того, что на самом деле движет миром. Его работа была очень интересной. События происходили как раз накануне Первой мировой, знаете ли, но он отыскал сказки, о которых никогда не слышали Гриммы, – не о личностях, но о Немцах, о расе героев, которые собирались спасти мир от бесчисленных орд грязных крючконосых монстров с длинными бородами и о прочих подобных вещах.

(Бреннер прочистил горло.)

Да, я знаю, какое отношение все это имеет к прогрессу. Подождите. Мои родители жили в хижине немецкого крестьянина, крытой соломой, – этот домик в точности напоминал жилище героев волшебных сказок. Я не раз видел такие картинки в книжках, когда был мальчиком.

Я родился ночью 24 июня, и мне рассказали, что это была одна из самых бурных ночей в Гарце; ветер непрерывно выл в горах. Как только я родился, – мне рассказали об этом, – из камина вырвались густые клубы дыма, дрова перевернулись, вспыхнули искры, люди в комнате начали кашлять… осмелюсь заметить, что я громко закричал.

Местная акушерка и ее помощница пришли на помощь местному доктору. Они начали что-то бормотать, и одна из них перекрестилась. Мой отец понял, что это означало. Вы знаете, 24 июня – Иванов день, когда феи, судя по всему, оживляются, особенно в той части Германии. По местным поверьям, ветер, искры и дым были подтверждением того, что фея спустилась в дымоход, чтобы передать подарок новорожденному. Они не знали, была ли это добрая фея, которая принесла хороший подарок, – или совсем даже наоборот. Они склонялись к худшим предположениям, потому что была такая ужасная ночь. Но старухи сказали, что я обо всем узнаю сам. Когда вырасту, я пойму, что именно мне подарила фея.

Родители пересказали мне эту историю, и когда я был еще совсем маленьким, у нас в семействе много шутили о моем волшебном подарке и его значении. Но шутки повторялись все реже, поскольку я становился взрослее – точно так же прекращаются разговоры о Санта-Клаусе. Нельзя точно сказать, когда человек перестает верить в существование старого деда с бородой и северным оленем; все постепенно приходят к этому выводу.

Ну что ж, я позабыл о своем волшебном подарке или думал, что позабыл, до тех пор, пока не поступил в колледж. В студенческом общежитии я в первый раз сел играть в карты на деньги. Дома мы играли, конечно, на фишки и на вещи, но мой отец был таким рационалистом, что не видел ни малейшего смысла рисковать деньгами в игре, потому что, как он говорил, все деньги в любом случае брались из его кармана.

Я не могу сказать, что мы в общежитии играли в азартные игры очень уж серьезно. Обычное для колледжа представление о веселых вечерах: ставки по пенни и пара бутылок пива. После этого мы, конечно, никак не могли подготовиться к утренним урокам, но чувствовали себя веселыми, игривыми щенками. Мне нравилось общество и нравилась игра, но потом я узнал, что не мог себе позволить подобные развлечения, даже при ставке в пенни; я из-за этого злился. Понимаете, я, казалось, вообще не мог выигрывать. Мы играли примерно раз в неделю. Я участвовал в игре в течение шести недель, и за все это время не выиграл ни разу, ни единой ставки.

Да, я понимаю, сейчас вы скажете, что это – жалобы человека, который просто не умеет играть в карты. Вовсе нет. Я играл в карты очень хорошо. На самом деле я выступал в команде колледжа на первенстве по бриджу (я тогда учился на втором курсе), и мы во время рождественских каникул одержали победу на чемпионате, в котором участвовали команды из пяти других колледжей. После этого я сказал себе, что мой провал в покере просто нелеп. И я раздобыл экземпляр той книги, в которой рассматривались шансы на победу при разных раскладах карт. Я изучал книгу тщательнее, чем учебники, пока не выучил наизусть. Если у вас на руках флэш в игре с пятью партнерами, например, то шансы, что у вас самые лучшие карты, – 508 к 1.

После того как я все это запомнил, я снова начал еженедельно играть в покер. И опять не выиграл ни разу; однажды у меня был на руках «фул-хауз». В общем, я бросил покер.

(Шют прервал свой рассказ, сделав знак мистеру Коэну, который тотчас наполнил его стакан.)

Тогда я не связывал подобные происшествия с подарком феи или с чем-то подобным. Я думал, что всему виной какая-то моя особенность; я в глубине души был уверен, что дело в силе моей руки. Конечно, это не объясняло, как я мог проиграть с «фулл-хаузом», но до некоторых пор другие варианты мне в голову не приходили – по крайности до футбольного матча с Эллингтоном.

Понимаете, тогда у нас собралась команда мечты, с Превальским, Макинтошем, Касседи и Лумисом; команда, которая не проигрывала уже год и которая обыгрывала соперников с разницей не меньше чем в четыре мяча. Но это до матча с Эллингтонами. В день перед игрой некоторые парни из Эллингтона остались на ночлег в нашем общежитии, и когда один из них набрался патриотизма и поставил пять долларов на свою команду, которая выиграла две игры и проиграла четыре, то я, естественно, принял вызов.

Возможно, вы еще помните, что о той игре писали в газетах. Ничего подобного никогда не случалось. Уже при первой подаче Касседи сломал ногу; а он был отличным игроком на линии. Без него парни из Эллингтона могли открываться на проходе. В общем, это было не так уж важно – Макинтош на проходе действовал великолепно, он мог бы закинуть футбольный мяч в игольное ушко, если бы отыскал достаточно большое. На протяжении всего сезона наш план срабатывал; Превальски открывался, готовый к пробежке, Макинтош машинально работал на подборе – и тут, когда мяч был примерно в ярде от его рук, шнуровка распустилась, воздух вышел и мяч свалился на землю. Я знаю, что в матчах на уровне колледжей такого не бывает. Однако же это случилось.

Так прошла вся игра. Нельзя утверждать, будто наша команда делала что-то не так… Но все, что мы делали, шло не так, как надо, по причине явного невезения. Запасной игрок побежал, чтобы убрать листок бумаги, залетевший на поле, и рефери остановил явную голевую атаку и оштрафовал нас за то, что на поле оказалось двенадцать человек – вот такие штуки. Они обыграли нас со счетом девять: семь, и никто не смог ничего объяснить.

Как раз после той игры я и начал задумываться о причинах. Я вспомнил тогда, что дело не ограничивалось футболом и покером. Я ни разу не выигрывал никаких ставок. Даже когда я был совсем маленьким и учился в школе, стоило мне сказать: «Ставлю пять центов» – и я пять центов непременно проигрывал.

Я рассказал об этой нелепице Джонни Беллу Грискому, который был моим соседом по комнате и занимался психологией, – я рассказал всю историю, включая странное убеждение, что обстоятельства моего рождения в Гарце можно как-то связать с происходящим. И о том, что волшебным подарком оказалась неспособность выиграть ставку.

Он посмеялся, но потом заговорил серьезно.

«Не сомневаюсь, что у тебя проблемы с выигрышами ставок, – сказал он, – но ты не должен все это связывать с какими-нибудь феями. Это – превосходный образец психологии, возможно, с некоторым парапсихологическим влиянием, знаешь ли, с какой-то экстрасенсорикой, которой мы еще не понимаем. Ты предчувствуешь, что какого-то события не произойдет, – и ты ставишь на него. Это немного напоминает жажду смерти».

Я сказал ему, что не хочу никакой смерти, я всего лишь хочу выиграть раз-другой – просто доказать себе, что я могу победить, а потом позабыть обо всем.

Джонни Белл заговорил очень серьезно; он профессионально подошел к делу. Он сказал: да; из-за этого у меня начался невроз, и мне лучше преодолеть свой страх прежде, чем последствия станут опасными. Иначе я не смогу добиться никакого прогресса. Способ, по его словам, был таков: нужно поставить на что-то абсолютно верное. Он поможет мне.

Потом мы отправились на прогулку. Помню, это случилось в октябре: день был очень ветреный. Когда мы подошли к гостинице «Бристоль», я заметил, что над входом натянули новый тент, очень большой, ярко-синий.

«Это – первый тент, который в «Бристоле» навесили за пять лет, – сказал я. – Готов держать пари на четвертак, что он провисит всю зиму».

«Согласен на четвертак», – сказал он. В следующую минуту порыв ветра подхватил тент и разорвал его, как листок бумаги.

Я заплатил четвертак, и мы вернулись; мне стало совсем грустно. Джонни Белл сказал, что если подобный невроз поражает человека, то он должен добиться прогресса, преодолев заболевание; если один способ не сработает, нужно испробовать другой. Мы поговорили на эту тему еще немного, и он придумал план, который мог бы сработать, учитывая, что шел выборный год. Мы в колледже были либералами, но все равно прекрасно понимали, что у Трумэна нет ни единого шанса. Тогда мы с Джонни Беллом пошли в комнату, где принимали ставки, и я поставил десять долларов на Дьюи. Если бы он победил, я получил бы деньги и избавился бы от своего проклятья, невроза или как его там; если бы он проиграл – что ж, тогда я все равно был бы счастлив.

В ночь после выборов я даже не пожелал дожидаться оглашения результатов. Не рассказывайте мне, что это профсоюзы боролись за голоса рабочих, что все республиканцы сидели по домам, что фермеры пришли на участки… Все это чушь! Уж я-то знаю. Во всем виновата фея-крестная, которая мешала мне выиграть ставку.

Джонни Белл сказал, что это самый интересный случай парапсихологии, с которым он когда-либо сталкивался. Он все выяснил о трудах моего отца и сделал много заметок. Тогда же он сказал, что подобный невроз – это как если бы у меня была одна нога или аллергия на омаров. Нужно найти правильный подход – считать это не увечьем, а источником дохода и средством для достижения прогресса.

Он спросил, что меня беспокоит, кроме проблемы со ставками, и я ответил, что ему и так прекрасно известно – меня сильно тревожат предстоящие экзамены по физике и химии. Я работал не покладая рук. Но, казалось, эти два предмета просто никак не укладывались у меня в голове. Проблема становилась серьезной; мой отец к тому времени уже скончался, а моя мать многим пожертвовала, чтобы я учился в колледже. Если бы я завалил два экзамена, мне пришлось бы потратить лишний год на учебу.

«Хорошо, – сказал Джонни Белл, выслушав меня. – Мы проведем эксперимент. Я поставлю ровно пятьдесят центов, что ты сдашь оба экзамена. Ты будешь держать пари, что провалишься. Я знаю, что тебе очень сильно хочется добиться успеха – в общем, попытайся».

Мы заключили пари. Едва я переступил порог кабинета физики, как почувствовал, что это сработает. Мне достались как раз те вопросы, на которые я знал ответы. Все выходило настолько легко, что у меня был соблазн сдать несколько чистых листов, чтобы посмотреть, как пойдут дела, но я решил: не стоит заходить слишком далеко. В итоге я получил на экзамене высший балл – впервые за все то время, которое я потратил на изучение физики.

Все, что мне оставалось делать, – держать пари против достижения какой-то цели, к которой я действительно стремился. И меня осенило. Я непрестанно мечтал о Мэри. Она была дочерью профессора латинского языка и в каком-то смысле принцессой нашего университетского городка. Я несколько раз ходил с ней на свидание, но тут я был одним из многих; особенно часто с ней встречался Лумис, один из полузащитников нашей футбольной команды. Казалось, что он вот-вот добьется успеха: Лумис был не только спортивным героем, он происходил из очень обеспеченной семьи. И вот однажды вечером я повстречался с Лумисом и завел разговор о Мэри, спросив его, не собирается ли он с ней пойти на новогоднюю вечеринку.

«Я ее не приглашал, – сказал он. – Наверное, и не буду приглашать».

«Почему?» – поинтересовался я.

Он рассмеялся, как будто смутившись. «Ну, – сказал он, – она – просто чудесная девчонка, с ней весело и все такое, но будь оно проклято! – я хочу пожить в свое удовольствие, прежде чем надевать на себя цепи».

«О чем ты говоришь?» – спросил я.

«Нет, я ее не виню, – сказал он. – Дома, конечно, ничего хорошего нет. Но она явно охотится на будущего мужа. Я готов держать пари, что она выйдет замуж в ближайшие полгода. Она вцепилась бы и в тебя, если б ты ее как следует попросил».

Можете себе представить, какие возможности передо мной открылись. Я сказал: «Да наплевать! Девочки, которые пытаются этого добиться, никогда ничего не получают. Я готов поспорить с тобой на пять долларов, что она не выйдет ни за кого замуж как минимум в ближайшие три года – и уж точно не выйдет замуж за меня».

«Идет», – сказал он, и мы пожали друг другу руки. Я решил: если заклятье, не позволяющее мне выигрывать, подействует и на сей раз, то цена окажется не слишком высокой.

Я не сказал Джонни Беллу Грискому об этом пари; не знаю, почему так вышло. Но я повел Мэри на новогоднюю вечеринку. Ближе к концу веселья мы пропустили танец, и я попытался набраться храбрости и спросить ее, о чем хотел, но тут она внезапно обернулась ко мне и сжала мою руку в своих. «Джерри, – сказала она, – давай будем вести себя как современные люди. Пока этот год еще не кончился, я могу спросить… я хочу стать твоей женой».

Вот как это вышло, понимаете ли. Я ходил совершенно ошалевший до самой сессии. Если бы я не додумался опять поспорить с Джонни Беллом Грискомом насчет итоговых результатов, то сомневаюсь, что мне удалось бы сдать экзамены. Мы поженились почти сразу после сессии. Лумис был шафером, и я отдал ему пять долларов за помощь.

Но тут же возникла следующая проблема. У меня не было денег, у Мэри тоже, а места свежеиспеченным выпускникам колледжа предлагали не так чтобы престижные. Но тщательно все рассчитав, я решил, что обнаружил способ добиться успеха, воспользовавшись как раз тем, что мне вредило, – был ли это волшебный подарок феи или парапсихология, как говорил Джонни Белл Гриском.

И вот, ничего не сказав Мэри, я взял почти все деньги, которые у нас были, и отправился на ипподром. Я ничего не знаю о гонках, но я прочел в газете, что в одном из заездов был явный фаворит по кличке Ланцет, ставки на него шли 3 к 2. Я подошел к окошку, где принимали ставки, и подождал, пока не увидел подходящего с виду клиента, который сделал ставку на эту лошадь. Как только он отошел от окошка, я тут же с ним заговорил. Я сказал ему, что он просто с ума сошел, если решил поставить на Ланцета; лошадь якобы что-то повредила или с ней еще что-то стряслось. Я уже забыл, какую причину выдумал. Конечно, поскольку мужчина только что поставил свои деньги на лошадь, он достаточно сильно разволновался. Он готов был поспорить, а мне это и требовалось. Я притворился, что тоже переживаю, и закончил тем, что предложил держать пари на пять долларов, что Ланцет не победит.

Он готов поспорить на все деньги, которые у него были, но я не собирался давать ему ни цента больше. Понимаете, я всего лишь хотел добиться, чтобы кому-то где-то стало известно: я сделал ставку против Ланцета. Теперь я знал, что Ланцет победит. Тут уж ничего не поделаешь; я ведь поспорил, что он проиграет. Так тогда я подошел к окошку и поставил все, что я имел – приблизительно пятьсот долларов, – на победу Ланцета.

Наверное, я был настолько поглощен своим планом и мыслями о том, как удвою свои сбережения, что не заметил облаков, собиравшихся наверху. Но когда человек в окне подтолкнул ко мне квитанции, среди облаков сверкнула огромная, ужасная молния. Гром был такой, словно выстрелили из пушки. Молния ударила во флагшток в пятидесяти футах от того места, где я стоял, и разнесла его в щепки. От этого удара пострадали некоторые зрители, а лошади попадали на землю, и следующую гонку пришлось отложить почти на полчаса.

Дождя не было. После того как паника немного улеглась, я собрался с силами и втиснулся в толпу, чтобы вместе со всеми следить за гонкой.

Конечно, Ланцет не выиграл. Вместо того чтобы удвоить сбережения, я просто лишился почти всех средств. Когда Мэри узнала о том, что я сделал, – вы сами можете представить, что она подумала и что мне сказала. Конечно, было просто бесполезно рассказывать ей и о парапсихологии, и о волшебном проклятии. Она не верила в такие вещи. Ее волновало только то, что я выбросил деньги на ветер.

Я не знаю, во что верю сам. Но мне этой веры вполне хватает – мне страшно. Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я убежден, что молния была нацелена в меня, и если я еще раз сделаю ставку – снова ударит молния, и на сей раз она попадет в цель. Вот чего я добился, стремясь к прогрессу. И я говорю: плевать я хотел на этот прогресс. По правде сказать, плевать я хотел на все. И я хочу еще выпить.

***

…Он сильно стукнул кулаком по стойке. Мистер Коэн дружески улыбнулся.

– Вот, Джерри, – сказал он. – Твоя женушка уже заждалась тебя.

Крупный молодой человек посмотрел на часы.

– Боже мой! – воскликнул он. – Вы правы. – Он взял свою сдачу и бросился к двери.

Мистер Коэн сказал:

– Вот прекрасный парень, которому не повезло. Та женщина, на которой он женился, напоминает унылых святых, она с ним справится. Ну да, в общем-то, ясно: не всем же суждено обрести счастье в браке.

Любовное гнездышко

– Вроде бы так… – проговорил доктор Бреннер, глотнув скотча с содовой и подыскав подходящую фразу. – Вроде бы так: Лысенко утверждает, что если вы изменяете окружающую среду, как почву, в которой растет цветок, например, в плазме микроба начнутся перемены, и будущие поколения приобретут новые, совершенно иные свойства.

Мистер Джефферс достал носовой платок и протер брови, реагируя не то на жару, не то на бесконечные словесные излияния Бреннера.

– Но разве это верно всегда? – спросил он. – Я однажды читал: если взять семена лучшего турецкого табака и привить их в штате Кентукки, вы получите табак из Кентукки.

– Здесь все по-другому, – сказал Бреннер. – В вашем случае табачное растение нисколько не меняется. Оно просто приобретает некоторые характеристики почвы, на которой произрастает. Лысенко говорит вот о чем: изменяя почву, воду или что-то еще, вы можете добиться, что на табаке вырастут яблоки и плодоношение будет продолжаться.

– Но объясните, – проговорил Джефферс, – как же тогда меняется эта плазма микроба? Если бы она вообще не менялась, мы все остались бы обезьянами, не правда ли?

– Нет, не остались бы, – сурово сказал мистер Коэн, поставив перед Джефферсом новый стакан пива. – Я возмущался, когда мой брат Джулиус, который сейчас находится при исполнении, пришел домой однажды и произнес такие слова. Священник назначил ему пятнадцать раз прочитать «Аве Мария», а мой отец, благослови Господи его душу, вымыл мальчику рот с мылом.

– Как же происходят изменения? – настаивал Джефферс.

– Мутации, – сказал доктор Бреннер. – У нас нет простого ответа – или, точнее, мы не знаем правильного ответа. Все, что нам известно, – в каждом поколении находятся индивидуумы, которые несколько отличаются от всех прочих, и если эти отличия помогают им выживать, то подобные свойства приобретают все больше людей.

– Это как с породами собак, верно? – спросил Джефферс.

– Да, теперь у нас большие проблемы, – сказал мистер Гросс, глотнув своего обычного «Кипящего котла». – Собаки повсюду. Если бы у нас в Вашингтоне была приличная администрация, то…

– Примерно так, – сказал Бреннер. – Породы – все же не отдельные виды. Но их развитие показывает нам: то, что начинается как более или менее случайная мутация, может стать постоянным явлением при тщательном воспроизводстве особей, которые наделены определенным свойством в значительной мере. Большей частью изменения видов происходят довольно медленно. Я не ожидал бы, чтобы у вас, к примеру, родился ребенок, пятнистый, как леопард.

– А я бы ожидал, – заявил мистер Гросс. – У моей жены есть троюродная сестра, которая…

– А разве нет никаких других способов? – спросил Джефферс. – Более быстрых, что ли…

– Да, – сказал Бреннер. – Мне известен случай, точнее, мне, кажется, известен случай… Дело в том, что все записи пропали вместе с девочкой. По-настоящему значительная мутация в человеческой анатомии. Возможно, первая особь нового вида, если она сможет найти себе подходящего мужа.

Джефферс посмотрел на часы.

– Налейте нам, пожалуйста, еще по одной, мистер Коэн, – сказал он. – Я хочу об этом услышать. Наверное, что-то вроде шести пальцев?

– Нет, все гораздо серьезнее, – ответил Бреннер. – Признаюсь, что это было мне не очень понятно. Может, кто-то из ее родителей находился в лаборатории ядерных исследований, и протоплазма претерпела значительные изменения, а девочка оказалась просто уродцем. Такие вещи иногда случаются. Может, она оказалась настоящей мутанткой; а может статься, я слишком поспешно все придумал и навоображал себе почти невероятный результат. Все случилось очень давно, когда я был молод и хорош собой, и я с тех пор ничего нового не узнал; а ведь если бы все это было по-настоящему, то я, вероятно, уже услышал бы о последствиях. Тогда я работал интерном в больнице Cв. Матфея, и туда привезли эту девочку с полиомиелитом и подключили ее к аппарату искусственного дыхания. Ее звали Эйвис Фоулер, и мы с Оззи Строудом, который тогда был тоже интерном, очень ею заинтересовались.

Гросс оперся о стойку бара и, прикрыв рот массивной рукой, обратился к мистеру Коэну:

– Кто это у дальнего края стойки – человек, который так интересуется рассказами старичков?

Бармен посмотрел на опрятного джентльмена, который носил очки в роговой оправе и бородку, как у покойного адмирала Уильяма Соудена Симса.

– Ни малейшего представления не имею, мало ли кто он такой, – театральным шепотом ответил бармен. – Но любой человек может находиться в баре Гавагана, пока он ведет себя прилично.

– Мне это не нравится, – сказал Гросс.

– Извините, – произнес доктор Бреннер.

– Ладно, не будем об этом, – вздохнул Гросс.

***

В медицинской карте этой Эйвис Фоулер (продолжал Бреннер) было сказано, что ей исполнилось восемнадцать; она была темноволосая, и у нее было такое нежное, худощавое, как бы угловатое лицо – такие лица могут показаться очень красивыми, если вы к ним привыкнете.

Когда она смогла говорить, то поначалу произносила лишь несколько слов, но вскоре набралась сил; она очень быстро поправлялась… Ну вот, когда она смогла разговаривать, то стало очевидно, что она так же умна, как и красива. Для девочки ее лет она очень много читала; она разбиралась в музыке, и она демонстрировала своеобразный тонкий юмор, рассуждая о той философии, которая привлекает всех молодых людей.

И вдобавок было в ней что-то странное. Вы знаете, как бывает с большинством юных девушек такого возраста. Общение для них очень важно, их интересуют люди и чувства, которые кажутся им новыми и необычными. Эйвис Фаулер оказалась совсем другой. Насколько я смог узнать, у нее не было никаких знакомых за пределами семейного круга. Она никогда не упоминала о других людях и о чужих действиях и переживаниях. Она обсуждала лишь людей и чувства, о которых читала в книгах; и когда (это вполне обычно для молодого человека) я намекнул, что мог бы в нее влюбиться, то она отреагировала совсем неожиданно. Она казалась испуганной, причем речь шла не о скромности, которую чаще всего изображают девочки, но о настоящем страхе, как будто я предложил нечто ужасное – например вытолкнуть старшую медсестру из окна.

«Вы больше никогда не должны так говорить», – сказала она, а когда я спросил, почему, она тотчас начала плакать.

Ее родители, очевидно, были весьма состоятельными, потому что она получила отдельную палату, а пока положение оставалось серьезным, рядом с ней постоянно находились медсестры. Я однажды на ночном дежурстве спросил Оззи Строуда о пациентке из 303-й палаты, упомянув, что эта девушка очень загадочная.

«О, Эйвис Фаулер, – сказал он. – Да, это удивительный случай, не так ли? Ты видел результаты рентгена?»

По правде сказать, я ничего не видел. Я ответил, что интересовался не особенностями ее анатомии, а ее жизнью и характером. «Она, кажется, не ходила в школу примерно с тринадцати лет, – заметил я, – и она не собирается поступать в колледж».

«Ее семейство довольно много путешествует», – ответил он. Но тут нас прервали.

Мне тогда не пришло в голову, что в его словах был намек на некоторую близость с Эйвис Фаулер. Я был эгоцентричен, как все молодые люди, я полагал, что отыскал путь к ее сердцу, потому что она всегда радостно приветствовала меня, и я мог беседовать с ней о книгах и о музыке, в то время как Оззи казался довольно серьезным и важным, он мало чем интересовался, кроме своей работы. Я ничего не понял даже тогда, когда увидел в комнате Эйвис букет цветов. Девушка сказала, что их прислал доктор Строуд, очень заинтересовавшийся ее случаем. А потом мы сразу начали говорить о «Нортингернском аббатстве», которое недавно прочитали.

Понимаете, Оззи, разумеется, мог проявить к ней интерес – как к удивительной пациентке. Она очень быстро излечилась от полиомиелита, такие случаи никогда не упоминались в журналах, и я однажды услышал, как доктор Тэйло, ординатор при клинике, сожалел о том, что она не является постоянной пациенткой. Тогда ее можно было бы держать под наблюдением, чтобы выяснить, какие особенности организма привели к подобному результату. Оззи тогда тоже находился рядом. Он сказал: «Доктор, а можно ли предположить, что это побочный продукт другой мутации?»

Мистер Коэн, не нальете нам еще?

Понимаете, теперь я вспоминаю о случившемся, потому что все детали сходятся. А тогда замечание о «другой мутации» прошло мимо меня. Эйвис Фаулер, на мой взгляд, ничем не напоминала мутанта. У нее были две руки и две ноги, притом очень красивые. Именно ее красота меня интересовала. Я в те дни собирался заняться изучением хирургии, и исцеление от полиомиелита, каким бы замечательным оно ни было, не попадало в мое поле зрения.

Да, прошел месяц, почти целый месяц с того дня, как я увидел цветы Строуда в ее комнате – и тут случилось происшествие с яйцом. К тому времени Эйвис Фаулер уже могла немного передвигаться по комнате, хотя и не набралась еще сил, чтобы выходить в коридор. Днем я заглянул к Эйвис. Она лежала в кровати и казалась бледной. Когда я заговорил с нею, она отвечала отрывисто и вроде бы совсем не хотела общаться. Когда я попытался выяснить, что случилось, она словно бы испугалась и попросила позвать Оззи. Я сказал ей чистую правду: он отправился по срочному вызову в Вест-Сайд и не вернется, скорее всего, до ночи. Она сказала: «Ох» – и отвернулась от меня. На мгновение мне показалось, что она снова собирается заплакать, но она только слегка вздохнула и затем снова повернула голову ко мне.

«Ты придешь ко мне завтра, ведь правда, Билл? – спросила она. – Все хорошо, все в порядке».

Мужчины становятся довольно-таки беспомощными, когда женщины начинают так себя вести. Я ушел, недоумевая, а потом медсестра, которая только что отнесла Эйвис ужин и уложила пациентку спать, вызвала меня в коридор.

В руке она держала корзину для бумаг; женщина, казалось, была чем-то очень удивлена. «Доктор Бреннер, – проговорила она, – вы посещали пациентку в 303-й палате сегодня днем, не так ли?»

Я сказал «да», но тут же объяснил, что приходил как друг, а не потому, что она была моей пациенткой.

«Ну, это очень странно, – сказала медсестра. – Что это может быть?»

Она опустила руку в корзину для мусора, вынула несколько чистящих салфеток, а потом показала мне, что осталось на дне. Там лежало яйцо; совершенно точно – яйцо, примерно такого размера. (Доктор Бреннер вытянул руку, показав, каким был предмет – не больше детского футбольного мячика.) Казалось, у этого яйца не было скорлупы, только какая-то жесткая, кожистая оболочка, которая слегка прогнулась, когда я коснулся ее.

Сами можете представить, какие нелепые идеи зародились у меня в голове. Ведь это все объясняло: почему Эйвис ушла из школы в тринадцать лет, почему она держалась в стороне от других людей, почему она боялась, в чем проявились мутации и почему Оззи заинтересовался этой девушкой. Но я не собирался ни о чем рассказывать медсестре. Разумеется, сиделки слишком много болтают. Бедную девочку довели бы до могилы, а она ведь только что начала оправляться от полиомиелита. Быстро пораскинув мозгами, я заявил: «О, это один из экспериментов доктора Строуда. Все в порядке».

Я отдал бы все на свете, лишь бы заполучить это яйцо, но не рискнул его выпросить после того, как его нашли в мусорной корзине. Этот случай сам по себе возбудил слишком значительное любопытство. В итоге я пошел повидаться с доктором Тэйло.

К сожалению, он был слишком занят, и прошло не меньше часа, прежде чем я пробился к нему. Я рассказал ординатору о медсестре с яйцом в корзине. «Я этого ждал! – воскликнул он, чрезвычайно возбужденный. – Где оно?»

Мы вместе бросились к мусорному баку, но было слишком поздно; яйцо исчезло. После того как мы вернулись в его кабинет, он заставил меня пообещать, что я сохраню все в тайне, и рассказал о своих подозрениях. Судя по рентгеновскому обследованию Эйвис Фоулер, она была настоящим мутантом, яйцекладущей женщиной. Конечно, первейшая обязанность врачей состояла в том, чтобы вылечить ее от полиомиелита, поэтому доктор Тейло не стал ничего предпринимать в связи с мутацией. Но доказательства были весьма убедительны; может, недостаточно убедительны, чтобы написать на эту тему статью, пока не было настоящего яйца, но вполне достаточно, чтобы мы дожидались следующего раза. (Доктор Бреннер прервался и, скорчив печальную мину, глотнул скотча с содовой.)

(«Так разве вы не дождались? – спросил Джефферс. – Еще одну, мистер Коэн».)

Нет. Мы забыли про Оззи Строуда. Когда я пришел в больницу на следующий день, то самое первое, что мне сообщили, – Эйвис Фаулер исчезла. Она заставила ночную дежурную по этажу пообещать, что та попросит Оззи навестить пациентку, как только он вернется; он зашел в палату, а потом очень долго говорил с кем-то по телефону. Около полуночи приехали родители Эйвис с инвалидным креслом и наемной санитарной машиной; они забрали девушку. Оззи подписал бумаги о выписке и отправился с ними. Я с тех пор не получал вестей ни от него, ни о нем. Он так никогда и не вернулся в больницу, и он не является членом какого-либо медицинского общества. Он просто исчез, и Фаулеры – тоже. Доктор Тэйло не смог получить никакой информации о них по адресу, указанному в больничных документах. Не то чтобы я их обвинял. Вероятно, они просто хотели, чтобы Эйвис вела обычную, нормальную жизнь.

***

– Вам нужно было нанять детектива, – сказал Гросс. – Некоторые из этих частных сыщиков могут отыскать все. Помню, как старик Уэбстер пожелал узнать, кто налил суп из моллюсков в басовый барабан…

Помощник официанта отошел от телефона-автомата и что-то сказал мужчине, борода которого напоминала бороду адмирала Симса. Джентльмен поднялся и сделал шаг к выходу.

– Ха? – сказал Гросс. – Кажется, мне послышалось: парень сказал джентльмену, что его жена хочет, чтобы он вернулся домой и держал яйцо в тепле.

Бородатый мужчина замер.

– Именно это он и сказал, – подтвердил он. – Эйвис хочет пойти в кино. Привет, Билл; давно не виделись.

Доктор Строуд быстро пожал Бреннеру руку и удалился.

Камень мудрецов

– …итак, – сказал доктор Бреннер, – радиоактивная сера находится в химической комбинации с какой-то пищей животного. Вы можете использовать счетчик Гейгера, чтобы установить, в какую часть тела животного попало вещество.

– Но разве это не убьет животное? – спросил мистер Виллисон. – Я думал, что все радиоактивные элементы опасны.

– О нет, – сказал Бреннер. – Мистер Коэн, еще скотч с содовой. Вы можете теперь получить почти любой радиоактивный элемент, и некоторые из них совершенно безопасны. Даже золото.

– Сделайте мне мартини, – сказал мистер Витервокс. – Но если можно сделать золото из свинца, железа или чего-то еще, почему же они этим не занимаются – вместо того чтобы прятать золото в Форт-Ноксе?

– Дело в том, что это невыгодно, – сказал Бреннер. – Требуется машина за миллион долларов – и она будет работать неделю, чтобы в конце концов изготовить золота на десять центов. Поймите, эта машина окупилась бы только за десять миллионов недель…

– Больше ста девяноста тысяч лет, – уныло подсчитал Виллисон. – Наверное, существуют и более легкие способы разбогатеть.

– Я читал в одной книге, что есть и более простой путь, – сообщил Витервокс. – Вы добываете такую вещь, которую раньше называли «философским камнем», слышали? И подносите этот камень к свинцу или ртути, и вот! – все превращается в золото.

– Это всего лишь средневековая легенда, – сказал Бреннер.

– Мистер, я готов держать пари, что это не просто легенда, – произнес незнакомый голос. Все обернулись к коренастому, крепко сбитому мужчине, очень загорелому, с коротко подстриженными волосами и сломанным носом. Перед незнакомцем стоял стакан с остатками рома с колой.

– Я готов с вами поспорить – все это гораздо больше, чем легенда, – повторил он, немного нечетко выговаривая слова; судя по всему, он уже приблизился к пределу, установленному для клиентов мистером Коэном.

Бреннер нахмурился.

– Я тоже готов поспорить; вот только нет способа доказать противное, – заметил он. – Насколько мне известно, никто и никогда не сумел доказать, что существовала такая вещь, как философский камень.

– Вы так думаете, мистер? – спросил загорелый мужчина. – Ну хорошо, тогда все вы – всезнайки старые! – скажите-ка мне, что это такое…

Он засунул руку в карман и вытащил нечто желтое; предмет начали передавать из рук в руки.

Бреннер сказал:

– Похоже на полдоллара из чистого золота.

– Мистер, вы совершенно правы, – заявил загорелый мужчина. – Все так и есть.

– Это что, чистое золото? – переспросил Виллисон. – Или просто обычный серебряный пятидесятицентовик, просто позолоченный?

– Взвесьте его, – сказал загорелый мужчина.

Виллисон достал обычную монету в полдоллара и сравнил вес, сначала положив монеты на одну ладонь, потом на другую. – Да, эта штука золотая, или, по крайней мере, она тяжелее обычной, – признал он. – Но в чем же тут дело, мистер. А?

Загорелый мужчина улыбнулся – так лукаво могут улыбаться лишь сильно выпившие люди.

– Э нет! – сказал он. – Вам эдак меня не подловить. Сначала вы узнаете, кто мои родные, откуда я, а потом раз! – и все пропало. Нет, сэр.

Бреннер произнес:

– Мистер Коэн, наполните еще раз стакан джентльмена за мой счет. Сэр, мы не собирались ничего у вас выведывать, и даже если бы и собирались – не думаю, что нечто подобное допустимо в баре Гавагана. Для нас вы останетесь неведомым мистером Угу или мистером Эге, если пожелаете. Но сэр, вы заявили, что средневековая легенда о философском камне – нечто большее, чем сказка, а в доказательство предъявили нам современную монету в полдоллара, которая, кажется, сделана из золота. Мы хотели бы восстановить связь, сэр… Мне нужно еще виски с содовой.

Загорелый мужчина поперхнулся, но справился с кашлем, глотнув еще рома с колой. Он посмотрел на чучело совы и, казалось, задумался, наморщив лоб. Наконец посетитель заговорил:

***

Полагаю, вы меня поймали, мистер (сказал он). Возможно, мне не следует разевать свой большой жирный рот так широко, но я вам расскажу. Я вам все расскажу – кроме того, что позволит вам отыскать дорогу. Вот послушайте…

(Он прикрыл один глаз, а затем открыл его снова.) Я сам из Фла… Флады. Я там живу; маленькое местечко к северу от Сан-Августина, где именно – неважно. Я был там рано утром несколько недель назад; я решил поплавать в одиночестве, но тут прибой усилился, и мне пришлось выбираться на берег. Кроме того, Марибелль (это моя жена) ждала меня к завтраку. Мы часто завтракаем на открытом воздухе.

Когда я вышел на мелководье, то моя нога коснулась чего-то острого. Пляж там хороший – большей частью мелкие раковины, – ходить по нему очень легко, но время от времени можно напороться на острый камень или заостренный обломок; я решил, что наступил на какой-то осколок большой раковины. Вот я и нагнулся посмотреть, что там такое.

Ну, сэр, ничего подобного на этом пляже я раньше не видывал. Что-то вроде хрустальной подвески, такие были на старинных люстрах; размером совсем небольшая, и такого розоватого цвета, по краям вся истертая. Я решил, что Марибелль может это понравиться; поэтому я и захватил находку с собой. Пройдя по пляжу еще немного, я повстречал своего приятеля Боба – он приехал на автомобиле, тоже собирался искупаться, но машина некстати заглохла.

Он попросил меня помочь и подтолкнуть автомобиль; я согласился. Но тут я попытался убрать этот старый кусок хрусталя в маленький карман, который у меня есть на купальном костюме; там я держу ключи от автомобиля и мелочь, чтобы можно было заплатить за проход на пляж. В той части пляжа появился полицейский, который ничего не делает – только бродит туда-сюда и собирает плату с отдыхающих в городскую казну. В общем, кристалл не поместился у меня в карман вместе с автомобильными ключами и деньгами, так что я решил от него отделаться и швырнул стекляшку подальше. Мистер, это была самая большая глупость, которую я совершил в своей жизни.

Мы пришли в то утро слишком рано, полицейского еще не было, денег с меня никто не взял – иначе все вышло бы совсем не так. Мы с Марибелль позавтракали, собрали вещи и пошли домой, и я выбросил из головы все, что случилось на пляже, и позабыл о кристалле дня на три или четыре. Потом однажды я вернулся домой с работы – и меня дожидалась Марибелль, она была так взволнована, как будто собирались приехать ее родственники.

«Где ты это взял?» – спросила она и показала мне вот эту монету.

Я сказал, что ничего не знаю и даже не могу понять, что это такое. А она ответила, что я должен знать – потому что это выпало из кармана моих плавок, когда она собиралась вставить новую резинку. Тогда я вспомнил, что однажды утром купался до завтрака и не заплатил за пляж. Я сказал, что это, наверное, та самая мелочь; плавки все это время пролежали в шкафу, но все равно я не понимал…

До того как выйти за меня замуж, Марибелль работала в школе учительницей, и она соображает быстрее, чем мул, оказавшийся возле грядки с горохом. Она мигом начала расспрашивать меня обо всем, что случилось в то утро, и когда я рассказал ей о кристалле, она ответила, что все происшествие как-то связано с ним; он, наверное, весь пропитался какими-то лучами на манер атомной бомбы. Так что мы отнесли эти пятьдесят центов в аптеку, они все проверили и сказали: нет, ничего подобного, всего лишь доброе старое золото – и только.

Аптекарь хотел купить эту вещь, но мы не стали ему продавать монетку и не сказали, откуда она взялась. Я думаю, что это, может, было и глупо – ну, из-за его брата, по имени… В общем, не стоит упоминать его имя… Он начальник полиции, а вы сами понимаете, как обстоят дела во Фла… Ну, если у вас друзья в полиции, то вы можете кого угодно прижать, коли пожелаете. Но мы тогда об этом не подумали, потому как Марибелль очень разволновалась и сказала, что я должен вернуться на тот пляж и попытаться найти кристалл, а она захотела отправиться в Вашингтон и разузнать о нем что-нибудь в Библиотеке конгресса.

Мы уже почти организовали эту поездку в Вашингтон, но тут явился начальник полиции и сказал, что, по его сведениям, у меня есть какая-то золотая монета, и по закону я ее должен передать пра… правительству. Я эту вещицу надежно припрятал, так что я посоветовал ему убираться, и он меня арестовал. Конечно, он не мог продержать меня в каталажке больше пары-тройки дней, потому как я ничего не сделал, но я не мог пойти на пляж, чтобы отыскать кристалл; а к тому времени, как меня выпустили, Марибелль вернулась из Вашингтона, и она не захотела, чтобы я отправлялся на поиски. И это правильно.

Она сказала, что Клем… что этот аптекарь достаточно умен, и он может разобраться, какую вещь я нашел. Он может даже выследить меня, если я вернусь за этой вещью. Ведь я обнаружил именно философский камень, о котором вы говорили; и он может превратить любой металл в золото. Когда я пытался положить кристалл к себе в карман, то коснулся им мелочи, но не дотронулся до автомобильных ключей, иначе бы они тоже стали золотыми. Марибелль все это отыскала в библиотеке, там все расписано.

(Загорелый мужчина еще раз порылся в кармане и извлек листок бумаги, засаленный и потемневший по краям.)

Вот оно. Кажется, первым эту штуку нашел какой-то парень по имени Пара… Парацельс, где-то в тысяча пятьсот сороковом. Об этом говорится в одной из старых книг. Вот как она называется.

(Он протянул листок Бреннеру, который прочел: «Liber de Salute per Sanguinem Leonis, Прага, 1671». В переводе это значило «Книга Спасения Кровью Льва».)

Вот что мне сказала Марибелль (продолжал загорелый мужчина.) Она сказала, что этот Парацельс умер через год после того, как нашел камень. Он оставил камень Архиепископу За… Зальцбурга, и архиепископ продал его еврею по имени Моисей из Орлеана. Я не знаю, почему архиепископ не воспользовался камнем; наверное, это было против его религии. Ну, этот Моисей из Орлеана оказался парнем, устроившим экспедицию, которая прибыла во Фла… Они там основали колонию в 1562-м, а потом, через пару-тройку лет, явились испанцы и всех перерезали. Я полагаю, что этот Моисей приехал с экспедицией, а может, французы просто украли у него камень – так он и оказался на пляже.

В общем, так… У Марибелль нашелся один дальний родственник, он здесь адвокатом работает. Ну, мы и приехали узнать, не сможет ли он заключить что-то вроде арендного договора на этот пляж, а потом мы огородим его и займемся поисками – пока не отыщем камень. Нет, спасибо; я уже принял столько, сколько мог. И если я не вернусь в отель, то Марибелль сойдет с ума от ярости. Мне тогда головы не сносить… П-п-пока.

***

Все посмотрели, как он, шатаясь, добрался до двери и скрылся в ночи.

Наконец Виллисон сказал:

– Ему не стоило изображать такую таинственность. Это ведь была гугенотская колония Жана Рибо, ее расположение очень хорошо известно. Но я боюсь, что его друг-адвокат ничем ему не поможет.

– О чем это вы? – сказал Бреннер. – Или вы думаете, что золотые полдоллара – всего лишь какой-то хитрый трюк?

– Взгляните сюда, – произнес Виллисон, вытащив из кармана пальто газету и указав на какую-то статью.

Витервокс и Бреннер с обеих сторон склонились к нему и прочли:

СТРОИТЕЛЬСТВО ВОЕННО-МОРСКОЙ БАЗЫ

ДЖЭКСОНВИЛЛЬ, ФЛОРИДА. 8 МАРТА. – АМЕРИКАНСКИЙ ВМФ СЕГОДНЯ СООБЩИЛ, ЧТО НОВЫЙ ВОЕННО-МОРСКОЙ АЭРОДРОМ БУДЕТ ПОСТРОЕН НА ОКЕАНСКОМ ПОБЕРЕЖЬЕ МЕЖДУ МАЙПОРТОМ, В УСТЬЕ ДЖОНС-РИВЕР, И ДЖЭКСОНВИЛЛСКИМ ПЛЯЖЕМ. ЗЕМЛЯ УЖЕ ПРИОБРЕТЕНА, И РАБОТЫ НАЧНУТСЯ НЕМЕДЛЕННО. ПО ЗАВЕРШЕНИИ РАБОТ СТАНЦИЯ БУДЕТ БАЗОЙ…

– Они перероют там всю землю, – произнес Виллисон с каким-то скорбным удовлетворением, – и камешек нашего безымянного друга исчезнет в основании какого-нибудь дока.

– Да, – сказал Бреннер. – Но разве военно-морской флот не будет выглядеть глупо, когда ковш одного из бульдозеров превратится в чистое золото?

Тело дивной красоты

– Этот фонарь не такой мощный, как лампа-вспышка, но зато его можно использовать много раз, – произнес молодой мистер Джефферс. Он нацелил свою камеру на чучело совы над баром. Последовала яркая, бесшумная вспышка, от которой глаза совы на мгновение загорелись желтым пламенем. Щелкнул затвор объектива; Джефферс нажал на кнопку, донесся слабый треск, когда маленький моторчик передвинул пленку. – Никакой двойной экспозиции, – сказал Джефферс.

Мистер Гросс, приподняв стакан, посмотрел на собеседников.

– У моей жены был двоюродный брат, которого за это однажды упекли за решетку, – сказал он.

– За что? Он чучело совы сфотографировал? – спросил мистер Китинг из библиотеки.

– Нет, он одежду в театре снял. Он устроил эту… экспозицию дважды, и во второй раз…

Мистер Витервокс пододвинул стакан к мистеру Коэну и жестом показал, что хочет получить еще мартини.

– Мистер Джефферс, – твердо произнес он, – я заметил, что, когда вы делали фотографию этой совы, она на миг стала почти живой. А вам случалось когда-нибудь фотографировать кого-то, кто показался бы на фотографии мертвым?

– Да, – сказал Джефферс, показав на человека, сидевшего у стойки чуть поодаль; у него было благообразное старческое лицо под огромной шапкой седых волос. Мужчина заказал двойной скотч. – Вот, сейчас… Держу пари, когда я проявлю фотографию, он будет выглядеть так, будто только что восстал из гроба. – Мистер Джефферс поднял свою камеру, и вновь последовала вспышка света.

Беловолосый мужчина вскочил так резко, что едва не выронил свой стакан.

– Что вы сказали? – почти закричал он, бросившись к Джефферсу.

– Мне очень жаль… – сказал Джефферс. – Я не хотел вас обидеть. Я всего лишь подумал, что вы будете подходящим персонажем…

Беловолосый мужчина ухватил Джефферса за руку.

– Что за дела вы тут творите? – спросил он.

– Ну-ну, – сказал мистер Коэн из-за стойки. – В баре Гавагана драки запрещены правилами. Когда человек пьет хорошие напитки, у него нет причин ссориться с другими людьми.

– Все это и впрямь только моя ошибка, – сказал Джефферс, положив камеру и обернувшись к беловолосому человеку. – Если это вас интересует – я работаю в адвокатской конторе. – Он достал визитку. – Могу ли я поставить вам стаканчик и спросить, почему…

– Ох… – произнес его собеседник; могло показаться, что у него вырвался вздох облегчения. – Прошу меня простить. Мистер Коэн, поставьте две порции за мой счет. Я думал… – Он вытащил свою визитку.

– Меня зовут Фредерик Мутье. Агентство «Шевроле»; то есть я на них работаю. У меня было собственное дело, но мне пришлось все бросить – как раз из-за того, что вы сейчас сделали. Это случилось в Индианаполисе. – Он скорбно улыбнулся.

– То есть кто-то вас сфотографировал? – недоверчиво переспросил Джефферс.

– Примерно так. Вы не хотите чего-нибудь покрепче пива? Позвольте мне спросить вас вот о чем, мой друг; как бы вы отнеслись… О черт, вы просто этого не поймете! Никто не понимает, даже этот проклятый полоумный доктор, к которому меня отправила жена.

Он уткнул нос в стакан с виски со льдом и содовой. Джефферс, неоднократно выражавший в баре Гавагана крайне скептическое мнение о профессии психиатра, подбодрил собеседника, заметив, что психиатр может разглядеть вещь лишь тогда, когда вытянет ее у пациента из кармана.

***

Ха, ха, ха, это верно! (сказал Мутье). Вы не станете возражать, если я однажды воспользуюсь этой мудростью, когда буду выступать в «Ротари-клубе»? Ну, если мне когда-нибудь еще представится такой случай. (Его лицо вновь приобрело прежнее меланхоличное выражение.) Друг мой, я обречен; да, сэр, по-настоящему обречен. Это ни с кем не должно было случиться, и уж точно не со старым Фредди Мутье.

Послушайте, это все началось с человека по фамилии Смит, Лерой Берлингэм Смит. Хотелось бы мне никогда его не видеть. Увы, мы повстречались; мы оба купили дома в одном из этих новых районов в окрестностях Индианаполиса и оказались ближайшими соседями. Ну, конечно, началось все с того, что мы познакомились с миссис Смит, а потом мы уже собрались на партию в бридж. Сам я предпочитаю играть по маленькой в покер, но вы же знаете, как управляются с картами женщины; я не видел ни одной, которой хватило бы ума разобраться в игре.

Ну, сразу же выяснилось, что Смит был владельцем похоронного бюро. Да, мне прекрасно известно, что некоторые снисходительно относятся к «гробовщикам», но я всегда говорил: это не по-американски – предвзято относиться к человеку из-за его профессии, если он – добропорядочный гражданин. Что тут такого, у нас даже в «Ротари» есть несколько владельцев похоронных бюро. Так что мы пришли в гости и сыграли в бридж, а когда партия закончилась, они поставили на стол пиво и соленое печенье, и мы недолго посидели, побеседовали, познакомились. Они казались по-настоящему хорошими, милыми людьми. У него было свое дело, и, судя по тому, как он рассуждал, можно было предположить, что у Смита прекрасная кредитная история. В моем деле нужно всегда уметь угадывать подобные вещи.

Да, женщины тоже друг другу понравились, и очень скоро мы стали довольно-таки близкими друзьями. Если нам было нечем заняться, мы собирались по вечерам и играли в бридж, а иногда ходили вместе в кино и потом сидели и болтали до позднего вечера. Но к тому времени, как я начал потихоньку убеждать его купить новый «олдс» – ха, ха, тогда у меня была контора по продаже олдсмобилей! – Лерой стал вести себя несколько странно. Я не хочу сказать, что он стал менее дружелюбным. Вообще-то совсем наоборот; стоило мне намекнуть, что он мог бы купить себе в следующий раз «олдс», он так быстро поймал меня на слове, что я даже не успел ему объяснить условия сделки.

Но когда мы играли в бридж, он сидел рядом, держа карты в руке, и то и дело внезапно замирал, уставившись на меня, как будто в полусне, пока жена не напоминала, что настала его очередь вступить в игру. А потом однажды вечером он сказал, что вообще не очень-то и любит бридж; он лучше бы послушал радио. Ну, черт возьми, я, возможно, и понял бы его, если бы передавали что-то особенное, например, Фреда Аллена или «Хит-парад», но он просто включил какую-то классическую музыку и просидел целый час, не шевелясь и глядя на меня, словно я какой-нибудь Франкенштейн.

(«Вы имеете в виду чудовище Франкенштейна», – уточнил Китинг.)

Да? А я думал, что чудовищем был Дракула. Дайте мне еще выпить, мистер Коэн. Ну, так или иначе, вот что он вытворял. Я не забыл побеседовать об этом со своей женушкой, когда мы вернулись домой. Я спросил, не слышала ли она от Элизы Смит чего-нибудь о Лерое; может, он заболел или дела у него пошли нехорошо. Но она сказала мне «нет», она ничего не знала, и она была совершенно уверена, что Элизе все стало бы известно немедленно; она всегда была рядом с мужем, да и на людях они всегда появлялись только вместе.

Ну, наутро после того странного случая с радио старина Лерой позвонил мне в агентство. Он сказал, что готов осмотреть свой будущий «Олдс», и спросил, смогу ли я пригнать машину и подъехать к его конторе. Я завел демонстрационный образец и поехал. Заведение оказалось довольно большим: несколько пальм в кадках снаружи и очень много внутри; все очень солидно. Да, эта контора производила внушительное впечатление, вы бы со мной согласились. Я попросил позвать Лероя. Дожидаясь Смита, я заговорил с одним из сотрудников его заведения. Он посмотрел на меня очень пристально, в точности как Лерой минувшим вечером, и я как раз собирался поинтересоваться, что со мной не так, но пришел Лерой.

Он представил меня своим работникам и показал мне все вокруг. Я решил, что это ужасно нелепая трата времени – столько болтать с человеком, который приехал только для того, чтобы показать автомобиль, но Фред Мутье не такой человек, чтобы указывать другим людям, как им вести свои дела, – нет, сэр. Так что я поблагодарил его, и мы как раз собирались выйти на улицу, когда – бинго! – яркий луч света ударил мне прямо в лицо. Я подпрыгнул на добрых три фута и заорал: «Что такое, черт возьми!» Лерой просто ответил: «Извини, что напугал тебя, дружище. Мне просто хотелось сделать твой портрет; поэтому я попросил Халберда сфотографировать тебя. Он неплохо управляется с камерой».

Ну, вряд ли нужно ссориться с человеком, которому вы интересны настолько, что он хочет сделать ваше фото, – особенно когда вы при этом пытаетесь продать ему автомобиль. Так что я просто рассмеялся, выбросил все из головы и, чтобы показать Лерою, как я это воспринял, пригласил его стать моим гостем в «Ротари» в среду. Я выступал с речью, я как раз занимался «Прямыми продажами и американскими идеалами»; возможно, вы об этом слышали. Я выступал с этой лекцией во многих отделениях «Ротари-клуба» по всей стране: вся Америка основана на идеале продажи товаров, и когда правительство тратит много денег, чтобы отдавать вещи даром, мы становимся похожи на этих социалистов-коммунистов.

В общем, Лерой купил автомобиль, и мы с моей малышкой снова начали играть в бридж со Смитами, и хотя у него сохранилась странная привычка то и дело застывать на месте, глядя на меня, это проявлялось не так сильно, как прежде. Я позабыл о той фотографии… Но однажды вечером, когда мы задержались у него дома, Лерой куда-то вышел, а женщины начали болтать о нарядах – тогда я открыл журнал, который лежал в гостиной.

Это был отраслевой журнал похоронного бизнеса, и когда я пролистал его, то в самой середине номера обнаружил свою собственную огромную фотографию – я лежал в гробу, а вокруг все было усыпано цветами. Под фотографией размещался текст: «Монтаж Лероя Б. Смита, Главного представителя похоронного бюро Индианаполиса».

Да, меня это сильно задело. Когда Лерой вернулся, я сказал ему, какую адскую шутку он осмелился сотворить, и мы с моей маленькой женушкой отправились домой. Элиза Смит попыталась все уладить на следующий день, она пришла и сказала моей малышке, что это был в некотором роде комплимент и что, по мнению Лероя, я был самым идеальным персонажем для хозяина похоронного бюро, он такого никогда не встречал. Но что касается меня – от этого стало только хуже. Мы перестали ходить к соседям на некоторое время, но две женщины сохраняли дружеские отношения, а вы понимаете, каковы бывают женщины. Я думаю, что они в конце концов все бы уладили – если бы не случилось кое-что еще.

Я отправился в Коламбус, чтобы произнести речь о «Прямых продажах и американских идеалах» в тамошнем «Ротари», а позже я оказался в баре с некоторыми ребятами из клуба; мы немного выпили на дорожку – и тут ко мне подкатился этот парень. Он был в синем саржевом костюме, в белой рубашке и в галстуке в горошек; и он сказал: «Простите, но я уверен, что уже видел вас раньше».

Я сказал, что мы, возможно, встречались, и объяснил ему, кто я такой. Он сказал, что его зовут Фрэнсис X. МакКенна, и купил всем выпить. И он все время присматривался ко мне, как будто запомнил мое имя, но все равно не мог понять, кто же, черт побери, такой этот Фред Мутье. Наконец его, казалось, осенило; он отвел меня немного в сторону и сказал: «Теперь я помню. Вы – тот самый человек, который позировал для замечательной рекламы Лероя Брауна в Современном гробовщике. Послушайте, мистер Мутье, – сказал он, – я знаю, что у вас есть собственный бизнес, и вы не профессионал, но если вы уделите мне полчаса своего времени и позволите мне подготовить еще одну презентацию, то не пожалеете об этом».

***

Беловолосый мужчина уныло допил свою порцию и потянулся за следующей.

– И что же вы сделали? – спросил Витервокс.

***

Сделал? Меня все это настолько задело, что я был готов послать его ко всем чертям… Но я подумал: нет, в «Ротари» не следует так себя вести; и я просто ушел. Ну, это было только начало. Казалось, я не мог никуда пойти, чтобы не натолкнуться на одного из них. Все они совали мне свои карточки и просили с ними связаться, а то и просто сидели и пялились на меня. Они иногда заходили и в контору, и довольно скоро я начал замечать, что предполагаемые клиенты меня вовсе не слушают; они просто стоят и пялятся на меня; их не интересовали олдсмобили; все это были чертовы гробовщики. Я даже обнаружил, что они следят за мной на улицах. Сами знаете, как начинается это покалывание в нижней части шеи, когда кто-то смотрит на вас сзади… Я знаю, есть некоторые люди, которые утверждают, что это – суеверие, но я говорю вам: именно это со мной и случилось. Кто угодно в Индианаполисе вам скажет, что я всегда говорю правду. Я абсолютно правдивый человек. Абсолютно.

Да, хуже всего пошли дела, когда я получил приглашение выступить со своим докладом в «Обществе Царицы Небесной» в Чикаго. Я решил, что это какая-то религиозная группа, вот я туда и пошел, но когда явился туда – весь зал был забит владельцами похоронных контор. Они сидели за обеденными столами и глазели на меня, некоторые из них делали заметки. Все было так ужасно – я не мог даже прочитать старую речь. Мне пришлось притвориться, что у меня плохо с желудком… В общем, оттуда я сбежал.

***

– Подождите минутку, – сказал Китинг. – Мне кажется, вы могли избавить себя от всех этих неприятностей, если бы просто отнеслись к делу спокойнее. Раз уж вы представляете такую ценность для гробовщиков и они хотят, чтобы вы позировали для их рекламных плакатов, – так почему бы не сделать несколько фотографий и не продать их в похоронные конторы? Ведь они только этого и хотят, не так ли?

***

Да (сказал Мутье), именно это и сказал дурацкий доктор, когда женушка отправила меня к нему. Друг мой, позвольте мне заметить, что в этом плане есть несколько трудностей. Во-первых, для члена «Ротари» было бы не слишком хорошо, если б его портреты расклеили по всем похоронным бюро в Америке. Представьте, как это могло бы выглядеть – мертвый, лежащий в гробу…

Моя женушка была бы против этого, и я не стал бы с ней спорить.

И во-вторых, это гораздо серьезнее – стать… мммм… персонажем для владельцев похоронных бюро. Это серьезнее, чем вы могли бы подумать. Я сказал вам, что больше не виделся с Лероем Б. Смитом; но моя женушка поддерживала светские отношения с Элизой Смит, и они частенько болтали на заднем дворе. Вы знаете, каковы эти женщины… Ну, примерно месяц спустя после завтрака в «Ассоциации Царицы Небесной» в Чикаго женушка однажды за ужином сказала мне, что у Элизы есть кое-какие новости. Она говорит, что Тони Пассон купил лавку похоронных принадлежностей Вайзмана на Третьей Улице.

Я сказал: «Мне, черт возьми, что до этого? Чем меньше я слышу о гробовщиках – тем лучше».

Она сказала: «Не груби. Элиза просто хотела помочь тебе».

Я заявил, что мне ничего не надо ни от гробовщиков, ни от членов их семей, возможно, мы слегка повздорили, но после того как женушка успокоилась, она сказала мне, что этот Тони Пассон был одним из гангстеров в Чикаго, но решил войти в похоронный бизнес – закапывать тех, кого убили другие, вместо того, чтобы убивать самому… Ха-ха! Только все стало не так уж забавно, когда я призадумался: может, этот Тони Пассон был в зале в «Ассоциации Царицы Небесной». Ну, вы понимаете…

Да, я был прав. Этот Пассон не прожил в городе и недели, а я уже получил от него рекламный проспект. Ну, знаете, добрые печальные гробовщики, фотографии могил и каменных ангелов. Я не обратил на буклет никакого внимания. У нас в семье никто не умирал – и мне очень не хотелось, чтобы нечто подобное случилось. Но примерно через неделю мне позвонили по телефону. Голос на другом конце провода сказал, что это звонят из конторы Пассона; мистер Пассон хотел бы побеседовать со мной. Я сказал, что не желаю иметь ничего общего с конторой мистера Пассона, и повесил трубку; но потом я забеспокоился и отправился в отделение полиции: я попросил у них защиты.

Когда они спросили, от кого меня следует защитить, я им все объяснил. Они просто посмеялись и сказали, что Тони теперь стал обычным бизнесменом, и единственный способ защититься от владельца похоронной конторы – просто оставаться живым. Вот так ведут дела при нынешней, нечистой на руку администрации, угнездившейся в Вашингтоне. А потом Пассон позвонил снова; он сказал, что лучше бы нам с ним повидаться.

Да, я туда не пошел, но еще через три дня после этого я показал «олдс» человеку, который жил примерно в двенадцати милях от моей конторы, и потом возвращался один в автомобиле. И тут рядом со мной появился другой автомобиль, проехавший на красный свет, там сидели парни в широкополых шляпах, надвинутых прямо на глаза. Один из них выстрелил в меня. Если б меня не встревожили все эти дела с гробовщиками, если б я не посмотрел, как этот парень поднимает руку, если б у «олдса» не было такого мощного двигателя – возможно, я бы уже с вами не разговаривал.

Да, я очень скоро понял, что Тони Пассону я сгожусь и мертвым, и живым, а полицейские все еще не верили, что он преследует меня. Вот я и сказал самому себе: Фред Мутье, тебе лучше убираться. И я бросил агентство, продал свой дом и приехал сюда. И вы понимаете, почему я так волнуюсь, когда кто-то говорит, что я – идеальный персонаж…

***

Мутье все реже делал паузы между словами. Затем его речь перешла в невнятное бормотание; кости его как будто в одно мгновение превратились в желе, и он постепенно, медленно опустился на пол.

– Ну надо же, бедный парень, – проговорил мистер Коэн. – Мне, конечно, не стоило ему давать эту последнюю порцию. Но он со всеми так мило беседовал; я думал, что он в полном порядке.

Джефферс и Китинг нагнулись, чтобы поддержать обессилевшего товарища, но прежде, чем они сумели поставить его на ноги, раздался голос:

– Позвольте мне помочь ему. Уверяю вас, я очень хорошо о нем позабочусь, очень хорошо.

Они подняли головы и увидели человека в аккуратном синем костюме, в белой рубашке и в галстуке в горошек. На лице у него было странное выражение, будто рвение соединялось с унынием; а пальцы незнакомца немного подергивались.

Палимпсест Cв. Августина

Мистер Коэн вытащил из кармана пачку банкнот, взял самую верхнюю купюру и передал ее священнику. Потом он подхватил стакан с пивом и подтолкнул его по стойке к Джефферсу.

– Вот так говорит Спиноза, – сказал Витервокс, – я об этом в книге прочитал. Вы не имеете права называть что-то плохим только потому, что вам лично это не нравится. Вам следует считаться с другими людьми. Если бы океана не было, как бы вы попали в Европу?

Священник обернулся к ним и, казалось, прислушался к разговору. Очки без оправы не скрывали ярких синих глаз, а губы его были решительно сжаты – в целом посетитель казался уравновешенным и знающим человеком.

– Это ничего не значит… – начал Джефферс. Но он вынужден был прерваться – резко распахнув двери, в бар ворвался человек, который бросился прямиком к стойке.

– Виски. Неважно какое. Порцию.

Брови мистера Коэна приподнялись, но он подал клиенту заказ. Мужчина, здоровяк в потертом костюме, слегка помятый и нуждавшийся в бритье, залпом проглотил виски, поставил стакан и сделал указательным пальцем знак, что желает получить еще порцию. Затем он ухватился огромными руками за край стойки, тяжело вздохнул и осмотрел свое отражение в зеркале так, как будто это было лицо какого-то незнакомца.

Витервокс глотнул мартини.

– Что, дружище, увидели призрака? – спросил он.

Крупный мужчина проглотил вторую порцию не так быстро.

– Не знаю, мистер, но боюсь, кое-что я все-таки увидал. И даже в церкви. – Он вздрогнул.

– Надо же! Расскажите нам об этом.

Священник кашлянул, и здоровяк, казалось, только сейчас понял, кто сидит рядом с ним.

– Без обид, святой отец. Просто я кое-что увидел.

– Вы, возможно, столкнулись с каким-то видением. Неопытным людям весь мир кажется плоским…

– Послушайте, святой отец, может, вы сможете меня выручить в этом деле. Я был в церкви Святого Иосифа, знаете? И там был священник, маленький, смуглый, я его раньше не видел. Он как раз шел по залу и зажигал свечи. Только он их на самом деле не зажигал, понимаете? Они начинали зажигаться сами – до того, как он до них дотрагивался. Ну, я вышел из церкви… Гляжу – он идет следом. Он молился на латыни, когда уходил, и руки у него тряслись.

Мистер Коэн спросил:

– Это ведь отец Палладино, не так ли? В церкви Святого Иосифа? Я в самом деле слышал, что он совсем недавно вернулся из лечебницы.

– Боюсь, что вы правы. – Синеглазый священник казался не то чтобы несчастным, но крайне огорченным. Он протянул руку здоровяку. – Моя фамилия Макконахи. Не подобает нам обсуждать, какие средства использует Бог ради достижения Своих целей, но это дело довольно темное.

Крупный мужчина произнес:

– А моя фамилия Чиковски. Рад познакомиться, святой отец.

– Что же такое происходит? – сказал Витервокс. – Призраки в католической церкви? Это как-то неправильно.

– Не совсем так, – заметил отец Макконахи.

– Думаю, нам стоит обо всем рассказать, святой отец, – произнес мистер Коэн. – Пусть лучше они услышат об этом от нас, чем от кого-то еще.

Пока священник колебался, в разговор вмешался Витервокс:

– Как насчет выпить, святой отец? Пожелаете?

Отец Макконахи покачал головой:

– Нет, спасибо. Ценю ваше предложение и не желаю вам мешать; я вовсе не возражаю. Но немного вина за обедом – этого мне вполне достаточно.

– Еще мартини, мистер Коэн. А что насчет рассказа?

– Хорошо, – проговорил отец Макконахи. – Мне не хотелось бы вводить вас в заблуждение, поэтому я должен все рассказать. Но, с другой стороны, у меня сейчас мало времени; я собираю деньги на ремонт, и мне нужно…

Джефферс спросил:

– Могу ли я сделать небольшой взнос в ваш ремонтный фонд? Уверен, что Церковь не станет возражать против полученных от протестанта денег. – Он подкрепил слова делом; Витервокс также вытащил бумажник.

Отец Макконахи достал пачку банкнот, перетянутую резинкой, и добавил к ней поступившие взносы.

– Ну что ж… Полагаю, первое явление случилось здесь, в баре Гавагана, так что мистер Коэн гораздо лучше сумеет описать его. Но прежде чем он это сделает, я хотел бы, чтобы вы поняли: отец Палладино – серьезный человек, очень старательный, и по меньшей мере с виду очень благочестивый. Если у него и есть какой-то недостаток, то разве что отсутствие чувства юмора. Это едва ли следует считать грехом; но когда речь заходит о человеческой природе, чувство юмора действительно помогает иной раз облегчить наши тяготы. Мистер Коэн, что вы видели?

***

«Все так, как вы сказали, – он был очень серьезен, – сообщил мистер Коэн. – Я отроду не видывал таких серьезных людей, да и в бар Гавагана в ту ночь он пришел по серьезному делу: здесь был Тони Грассо, пьяный до того, что едва держался на ногах. Я отказался ему продавать выпивку, зная о его жене и детях и о том, как он пропивает деньги, на которые должен кормить семью. В итоге он отправился в другое место, а когда вернулся, вот – в руках он держал открытую бутылку виски и, похоже, уже немало проглотил. Он поставил свою бутылку на стойку и заявил, что это – общественное место, он обругал меня, а я не мог ему помешать пить его собственное виски. Я тоже сказал ему пару ласковых, но сейчас не об этом речь. Я как раз осматривался по сторонам, отыскивая свою дубинку, когда вошел отец Палладино.

«Тони, – говорит он, – я хочу, чтобы ты пошел вместе со мной домой. Жена тебя ждет».

«Только когда я допью свое виски», – говорит Тони, показывает на бутылку и поворачивается, натыкаясь прямо на отца Палладино.

«Ты не сможешь выпить это виски», – говорит святой отец. И как только он это говорит, бутылка, стоявшая на стойке за спиной у Тони и в трех футах от меня, падает, переворачивается и все виски проливается прежде, чем кто-то из нас успевает пальцем пошевелить.

Отец Палладино становится белым как мел, но он так и стоит там, глядит на Тони, а Тони смотрит на пролитое виски, а затем на святого отца и удаляется с ним вместе. Так что мне не приходится браться за дубинку. Все верно, да, святой отец?»

(Отец Макконахи кивнул.) Уверен, что все именно так и было – по крайней мере, я именно эту историю и слышал. Естественно, я услышал ее не от отца Палладино, потому что я – не его исповедник, но я знаю, что он был серьезно обеспокоен и в течение некоторого времени предавался молитвам и покаяниям. Но дальше произошел случай с палимпсестом.

(«Извините меня, – прервал Витервокс, – но что такое палимпсест?»)

Палимпсест (продолжал священник) – фрагмент пергамента, обычно древнего, который использовали дважды. Когда пергамент был единственным материалом для письма, использованные фрагменты не выбрасывали после того, как написанное становилось бесполезным. Материал был слишком дорог, чтобы расходовать его попусту. Предпринимались усилия, обычно не очень эффективные, чтобы удалить первоначальную запись с помощью пемзы, а потом пергамент использовали повторно. Обычно строки второго текста писали под прямым углом к первому, чтобы верхний слой лучше читался.

Происшествие случилось с палимпсестом, которым занимался отец Эванс, очень способный и знающий человек. Верхний слой читался достаточно легко, но не содержал ничего важного; речь там шла о каких-то правах на земли в Северной Африке. Но сам пергамент, как и немногие слова нижнего слоя, которые удалось разобрать, относились к очень древним временам, возможно, к пятому или шестому столетию. Судя по всему, это был некий трактат или богословский труд. Он казался очень интересным и важным, потому что как раз в то время возникло много разногласий по религиозным вопросам, и некоторые богословские проблемы так и не были решены – они касались не веры как таковой, но людей, которые по мере слабых своих сил пытались нести свет веры.

И вот вечером за ужином, когда отец Эванс рассуждал о своем палимпсесте и о трудностях, возникших при прочтении нижнего слоя, некоторые из нас заметили, что с отцом Палладино случилось нечто странное. Он перестал есть и сел прямо, закрыв глаза, тяжело дыша, издавая необычные звуки и стоны. Мы пытались заговорить с ним, даже стучали его по спине и предлагали выпить воды; но он никому из нас не ответил.

Мы решили, что он, должно быть, захворал, и собирались уже вывести его из-за стола. Но тут он заговорил, громким и твердым голосом. Но говорил он не на английском языке. Потребовалось две или три минуты, чтобы опознать латынь – вообще это может вам показаться странным, ведь все мы изучаем латынь, готовясь к принятию сана. Но в случае с отцом Палладино латинский язык звучал очень странно, с характерным акцентом.

Отец Эванс догадался первым. Он попросил нас не трогать отца Палладино и ни в коем случае не мешать ему; потом он начал делать заметки с безумной скоростью. Потом речь прервалась. Мы почти ничего не сумели разобрать, но все были уверены, что слышали одно словосочетание – «Аурелио Аугустино», несомненно, позднелатинское произношение имени «Аврелиус Августинус», а точнее, «святой Августин». Мне не нужно объяснять вам, кто такой святой Августин, но возможно, вы не знаете, что он жил в Северной Африке, в Карфагене. И отец Эванс сказал, что латинский язык звучал с сильным карфагенским акцентом, что он понял почти все. Потом отец Эванс извинился перед нами и удалился из трапезной со своими заметками.

Естественно, все это весьма взволновало нас, и когда отец Палладино начал протирать глаза и осматриваться по сторонам, совершенно придя в себя, мы начали обсуждать происшествие. Отец Мюллер, который немного изучал медицину, сказал: с отцом Палладино, должно быть, случилось то, что психологи называют расщеплением личности. Но наш добрый епископ, который тогда оказался в зале, изложил другую, куда более серьезную версию.

Он успокоил собравшихся и спросил отца Палладино, известен ли ему карфагенский вариант латыни.

Отец Палладино только успел ответить, что не понимает этого диалекта, как в комнату снова вбежал отец Эванс; он держал в руке свой палимпсест и едва не кричал от радости – ведь он наконец нашел ключ к расшифровке. Те фразы, которые он записал от отца Палладино, погруженного в транс, почти дословно совпали с некоторыми фразами из документа. Что касается самого текста, это было не что иное, как трактат святого Августина о Троице; всем было известно, что такой трактат существовал, но ни единой копии его до наших дней не сохранилось. Отец Эванс добавил, что пока он до конца ни в чем не уверен, но было весьма похоже, что трактат раз и навсегда позволит определить воззрения святого Августина по поводу догмата о Троице. Святой Августин, как вам известно, до перехода к истинной вере придерживался манихейской ереси, и всегда оставалось подозрение, что он сохранил некоторые из своих первоначальных убеждений. Но этот трактат доказывал, что святой муж придерживался общепринятых воззрений.

Как только отец Эванс закончил, мы все посмотрели на отца Палладино. Он застонал, прикрыл лицо руками, опустил голову на стол и прошептал: «Боже прости меня, если это так». Мы…

***

Витервокс спросил:

– Извините, святой отец, но вы не могли бы нам объяснить, почему он так сказал?

– Ну, это означало бы явление злого духа.

– Но если это действительно были слова святого Августина, просто произнесенные отцом Палладино, – при чем же здесь злой дух?

***

Боюсь, что вы не все понимаете (продолжал священник). Для этого случая характерны все особенности психических манифестаций, как их называют. Позиция Церкви в данном вопросе достаточно ясна. Мы считаем, что бо́льшая часть таких манифестаций – просто подделки; но есть незначительное меньшинство, которое невозможно объяснить материальными причинами. Существует теологическое доказательство того, что за эти оставшиеся случаи как раз и несут ответственность злые духи – дьяволы.

Да, в случае отца Палладино, конечно, не могло быть и речи о мошенничестве. Он – искренний человек. Но это привело нас к исключительно серьезной проблеме. Или мы стали свидетелями чего-то, похожего на чудо, которое очистило имя величайшего Отца Церкви от несправедливого обвинения, или нам приходилось предполагать, что отец Палладино явно одержим демоном. Конечно, сам палимпсест подтверждал первую версию; но палимпсест мог вскорости оказаться фальшивкой, да и в любом случае он вряд ли мог перевесить все эти кошмарные медиумические явления. Именно к такой точке зрения и склонился наш епископ.

Он наложил на отца Палладино суровую епитимью – хотя она была гораздо легче той, которую отец Палладино наложил на себя в дополнение к назначенному наказанию. Дело в том, что эта злобная сущность, казалось, испытывала подлинную привязанность к отцу Палладино. Все, что она творила, оборачивалось благом для него, и добро и милость воцарились в жизни отца Палладино – только самое главное было не в этом… В общем, было решено, что он надолго отправится в уединенную обитель, где в посте, молитвах и размышлениях обретет спасение от своих бед. Вчера он вернулся, и я боюсь, что ничего не вышло.

Спасибо за ваше великодушие, друзья. Боюсь, мне уже нужно идти – собирать средства.

Куда изволите?

– …в общем, лифт рухнул в шахту, и все погибли, – сказал мистер Витервокс, потянувшись за третьим мартини, которое приготовил для него мистер Коэн.

– Ну, это все совершенно неважно, – печально проговорил мистер Виллисон. – Все равно он через неделю выпрыгнул бы в окно или перерезал бы себе горло старым бритвенным лезвием.

– Ну послушайте, – вмешался мистер Джефферс, – если б все так относились…

Но его речь была прервана появлением нового действующего лица. Мужчина так сильно толкнул двери бара, что они едва не сорвались с петель; он почти лихорадочно рванулся к стойке и хриплым голосом произнес:

– Бренди. Двойной.

Глаза бармена широко открылись, при этом жировые складки на лице мистера Коэна зашевелились.

– Доброго вам вечера, мистер Титус, – сказал он, подавая заказ.

Мужчина, которого приветствовал мистер Коэн, сделал большой глоток, закашлялся, посмотрел на чучело совы и огляделся по сторонам, как будто место было ему вовсе не знакомо. Его одежду покрывали пятна пыли и грязи, и ему срочно следовало побриться.

– Я на месте, – произнес он, как будто беседуя сам с собой. – Все в порядке. – Он сделал еще глоток и, казалось, оправился от потрясения.

– Мистер Коэн, – спросил он, – вы видели Морри Рата?

– На этой неделе нет, – сказал бармен. – Вы знакомы с этими джентльменами? Это – мистер Гилберт Титус; мистер Джефферс, мистер Виллисон и мистер Витервокс, и это в высшей степени достойные джентльмены.

Все пожали друг другу руки. Титус сказал:

– Извините, если у меня ладони взмокли. Я попал в переделку. Лучше дайте мне еще порцию, мистер Коэн. Но сделайте на сей раз бренди-смэш.

– А что за переделка? – спросил Джефферс. – Налейте мне еще пива, пока вы рядом, мистер Коэн.

– Не знаю. Хотел бы я знать… Именно поэтому я хочу поскорее найти Морри Рата и поговорить с ним. Вы его знаете? Агент по недвижимости.

– Я о нем слышал, – сказал Джефферс. – Это ведь он рекламировал большое строительство на Белльвью?

– Да, именно он. Все дома полностью обставлены, вплоть до телевизора и модной хромированной мебели в гостиной. Мне кажется, что это – настоящий кошмар; и определенно, такие вещи сильно повредили бы моему бизнесу. Я, знаете ли, торгую антиквариатом.

Он уткнулся в бренди-смэш.

– Морри хотел показать мне, насколько удобны на самом деле эти современные здания – ну, когда в них живут… И он пригласил меня на вечеринку к Джо Коксу. Вы знаете Джо? Ну, в общем, именно туда мы и пошли; Морри встретился со мной здесь, в баре Гавагана. Вы, может статься, помните, мистер Коэн?

– Как раз тогда я видел его в последний раз, – сказал бармен.

– Вот оно что… Ну, раз вы не знаете Джо, то я вам скажу, что он превосходно управляется с миксером для коктейлей. Он всех угощал смесями собственного изобретения, и, поскольку собралось довольно много народа, было легко поддерживать разговор. Там еще стоял огромный стол с закусками, посему о еде никто особенно не беспокоился, и меньше всех мы с Морри. Я не хочу сказать, что мы вообще ничего не ели, но… Ладно, почти что так… Когда мы опомнились, то обнаружили, что все гости уже разошлись, а Этель Кокс говорила, кажется, о том, что она собирается лечь спать и оставить нас, если мы желаем продолжить беседу.

***

В итоге мы вызвали такси (продолжал Титус) и, поскольку была чудесная ночь, вышли на улицу, чтобы дождаться машину там. Дом Джо Кокса стоит в верхней части склона большого холма Белльвью. Мы могли смотреть вниз и разглядывать далекие огни города, которые уходили в ночь длинными извилистыми линиями. Я, кажется, могу вспомнить, что это зрелище привело меня в несколько сентиментальное настроение. И тогда я сказал: «Я отдал бы все на свете, лишь бы увидеть, как это место выглядело сто лет назад, и отправиться в город и поглядеть, каким он был тогда. Тогда жизнь была куда спокойнее».

Я в некотором роде попытался продолжить спор, который начался еще на вечеринке. Морри сказал: «Все только потому, что ты не понимаешь, каково это – жить без удобств. Я отдал бы все на свете, даже свою душу, лишь бы увидеть, каким это место станет через сто лет».

Это был глупый спор, но мы все еще продолжали его, когда подъехало такси. Машина оказалась нестандартной, не одной из этих типовых желтых… Мне, как всегда, захотелось прочитать фамилию водителя, и я заметил, что маленькая карточка с надписью в машине отсутствовала. Но такое иногда бывает. Водитель обернулся так, что едва не столкнулся с нами – у него была самая гибкая шея, какую мне случалось видеть, но кепка закрывала все лицо, кроме длинного носа. И он спросил: «Куда изволите?»

Я еще не отошел от спора о добрых старых днях, да и выпивка Джо Кокса давала о себе знать. Так что я сказал: «Баркли-отель, пожалуйста!»

«Ты про Дворец клопов? – спросил Морри. – Этот старый притон был немыслимо грязен, ведь его шесть лет назад снесли».

«Грязен, надо же, – произнес я. – Это был памятник. Авраам Линкольн остановился там по пути в…»

«Хорошо, – сказал Морри. – Ты шути свои шутки, а я буду веселиться по-своему». Он постучал по стеклу, отделявшему нас от шофера. «Пусть это будет первая остановка, водитель, а затем отвезите меня к Лонерган-билдинг. Оно от нас на таком же расстоянии, что и твоя цель, только в другом направлении. Здание достроят не раньше, чем через пять лет. Ну что ж, посмотрим; ты заплатишь за обратную дорогу, когда будешь выходить, не так ли? Я позабочусь о своей части расходов».

Я сказал «нет», ему следовало оплатить обратный путь, по крайней мере, я так думал; мы еще некоторое время об этом спорили, а затем перешли к другим темам, и ни один из нас не заметил, что такси тотчас тронулось с места, как будто водитель точно знал, куда нас везти. По правде сказать, я ничего не замечал до тех пор, пока такси не остановилось. Тогда водитель повернул к нам голову на гибкой шее и произнес: «Вот вы и на месте, сэр».

Я вышел не задумываясь; мне показалось, что воздух в Белльвью был чистым, хотя над долиной висел слишком густой туман. Я услышал, как Морри крикнул: «Доброй ночи, Гил!» Потом дверь такси захлопнулась, и я остался в одиночестве на тротуаре. Тут я заметил, что улица была вымощена булыжником, а тротуар застелен каменными плитами.

Понимаете, я выпил довольно много – ну, я об этом говорил… И мне только в то мгновение пришло в голову: куда же, черт побери, завез меня проклятый таксист. Я обернулся, и прямо передо мной обнаружился большой, давно знакомый фасад, изукрашенный железным орнаментом. Надпись на фасаде гласила: «Отель Барклай». За дверным стеклом можно было различить слабый отблеск света, достаточно ясно намекавший, что внутри кто-то есть, хотя я не заметил оживления, которое было бы обычно для такой большой гостиницы.

У самых дверей я испытал приступ нерешительности. Мне, как и всем прочим, было известно, что уже не существовало никакого Барклай-отеля, и во всем этом деле должно быть что-то сомнительное. Но я огляделся по сторонам и не сумел разглядеть ничего, кроме нескольких уличных фонарей, тускло светивших в тумане; не было слышно ни звука. Кроме того, после вечеринки я нетвердо держался на ногах, и все, чего мне хотелось, – улечься в постель и отложить все вопросы на потом.

Так что я скорчил, как говорится, решительную мину, подошел к двери несуществующего «Барклай-отеля» и открыл ее. Внутри, при слабом освещении, я сумел разобрать, что нахожусь в обычном вестибюле гостиницы, уставленном стульями и столами. Мебель красного дерева относилась к ранней Викторианской эпохе, с тяжеловесными толстыми ножками и обилием изгибов, но без растительного орнамента, вошедшего в моду в конце правления Виктории.

Посреди холла находился обычный гостиничный стол, где было место для клерка. На столе стояла масляная лампа, но свет был приглушен, и лампа почти не освещала помещение. От нее исходил сильный неприятный запах, и я опознал этот тип ламп; такими пользовались, когда освещали помещения китовым жиром. Единственным звуком, который я услышал, оказалось слабое бульканье – как будто кому-то только что перерезали горло.

Я перепугался поначалу, а потом понял, что это всего лишь храп ночного портье, свернувшегося в дальнем уголке за столом, за окошечком кассира. Я не смог дотянуться до портье и разбудить его, но возле лампы обнаружился небольшой колокольчик, и я позвонил.

Клерк несколько раз тряхнул головой, приподнялся и произнес: «Чего пожелаете, сэр?» Это был молодой парень с сальными волосами; небольшие бакенбарды уже ясно обозначились у него на лице. Он носил старомодную плотную рубаху и жилет, но обходился без пиджака, воротничка или галстука.

Я сказал: «Я хочу комнату на ночь».

Он осмотрел меня с головы до ног с некоторым любопытством – только потом я понял, что моя одежда заинтересовала его точно так же, как его одежда удивила меня, – но потом подтолкнул ко мне журнал регистрации вместе с чернильницей, к которой крепилась деревянная подставка для ручек. Он сказал: «Могу предложить вам номер 207 за семьдесят пять центов или номер 311 за доллар. Там есть гостиная».

Было уже слишком поздно для того, чтобы уходить, и я чувствовал себя таким сонным, что уже не думал, в каком клоповнике оказался. В общем, я сказал: «Возьму 311-й».

Клерк приподнялся и посмотрел, нет ли у меня с собой багажа. «Деньги вперед, если позволите», сказал он.

Этого следовало ожидать. Я вытащил купюру из бумажника и передал ему. Он уже потянулся за сдачей, но тут замер, включил лампу посильнее и еще раз посмотрел на деньги.

«Что же это такое, а?» – спросил он.

«Купюра в пять долларов. А по-вашему, что это такое?» – заметил я.

– Никогда ничего подобного не видел, – сказал он и косо посмотрел на портрет Линкольна. «Это кто? – Он, прищурившись, разобрал подпись. – Ммм… Линкольн. А, этот либеральный конгрессмен. Серия 1934. Ну, меня этим не одурачишь… о, я угадал! Хорошая реклама, ха, ха, ха, очень забавная!»

Я не хотел с ним спорить, поэтому сказал: «Он собирается выставить свою кандидатуру на выборах» и порылся у себя в кармане. К счастью, я уже много лет носил с собой старый серебряный доллар – на удачу. Это было все наследство моего дедушки, единственная вещь, которую он оставил. Клерк катнул монету по столику, чтобы проверить ее по звуку, с некоторым подозрением осмотрел доллар, а потом взял лампу.

«Идите за мной», – сказал он и повел меня по коридору; потом мы поднялись по двум пролетам лестницы к номеру 311. Он показал мне дверь, вручил ключ, зажег спичку, которая ярко вспыхнула и зашипела, и поднес ее к газовой горелке. Загорелся маленький желтый огонек.

«Вам известно это правило, не так ли, сэр?» – спросил он, указав большим пальцем на листок, приколотый к двери изнутри комнаты. Там крупными буквами было написано: НЕ ГАСИТЕ ГАЗ!

«Несомненно», – сказал я.

Он все равно объяснил: «Здесь разные люди ошиваются, некоторые ни разу не видели газового освещения и не знают, как оно работает». Он все мне показал.

«Да, я знаю, – ответил я, зевнув, и вручил ему четвертак на чай.

Он посмотрел на монету и сказал: «А вы не ошиблись, сэр?»

«Я так не думаю, – ответил я. – В чем дело?»

«Но это же четверть доллара».

«Я знаю, – сказал я. – Это тебе».

«О, спасибо, сэр», – сказал он и удалился.

Я избавился от одежды и улегся в постель. Проснулся я от громкого стука – где-то сильный ветер хлопал ставнями. Комната была по-прежнему погружена в темноту, потому что ставни на окнах оставались закрытыми. У меня началась обычная с похмелья жажда, а воду я смог обнаружить лишь в одном месте – в кувшине, который всю ночь стоял возле умывальника. Но я все-таки сделал большой глоток теплой воды, а потом подошел к окну и распахнул ставни. Уже давно рассвело – мне показалось, что время шло к полудню. Осмотревшись, я решил, что с городом случилось нечто странное: не было ни высоких зданий, ни автомобилей, ничего похожего. Как будто чертова декорация для фильма по роману Диккенса; и на фоне этой декорации бродили актеры – женщины в широких длинных юбках и мужчины в долгополых одеяниях и высоких соломенных шляпах.

Это было какое-то иное место, или, точнее, какое-то иное время. Одеваясь, я попытался собраться с мыслями. Я много раз слышал рассказы о людях, которые попадали в прошлое и добивались успехов, изобретая таблицу умножения или что-нибудь еще эдакое. Но это – всего лишь рассказы, и сочиняют их люди, с которыми ничего подобного никогда не случалось. Этот чертов водитель такси поймал меня на слове и доставил в «Барклай-отель» в эпоху его процветания; и вот я здесь, в диковинной одежде, с полным карманом денег, на которых стоят даты из далекого будущего, и без малейших перспектив. Я не сумел бы собрать динамо-машину, даже если б у меня были все детали, а телефон для меня – таинственное явление божественной силы; единственное, в чем я разбираюсь, – это антиквариат. Кроме того, у меня семья, и я люблю своих родных. Мне хотелось домой.

А тем временем я решил, что следовало бы выяснить, в какой год я попал; я хотел есть и не думал, что мне повредит порция спиртного. Выходить на улицу мне не очень хотелось, но со стены свисала веревка, на конце которой была кисточка, а рядом была надпись: «ВЫЗОВ». Я дернул за шнур, а потом сел и пересчитал свои деньги. Ни одна из банкнот, конечно, не подходила, и пенни с Линкольном, и десятицентовики с Рузвельтом тоже были плохи. В итоге у меня осталось полдоллара, три четвертака, пара гривенников со Статуей Свободы и шесть пятицентовиков с Джефферсоном.

Это было не очень много. Когда на мой звонок явился парень примерно того же возраста, что и ночной портье, со слабым намеком на рыжую бородку, я сказал ему, что хочу получить газету, и спросил, что в отеле подают на обед.

Он сказал: «О, у нас здесь полный пансион. Здесь все не так, как в Англии, мистер Титус».

«В Англии?» – недоуменно переспросил я.

Он улыбнулся. «Не думайте, что мы, американцы – такие уж простаки, мистер Титус. Бейкер, ночной портье, сказал мне, что вы – английский миллионер».

Я сказал: «Ну хорошо. Принесите мне еще и бутылку виски вместе с обедом», и опрометчиво вручил ему один из оставшихся четвертаков. Мое настроение улучшилось. Я заметил, что небольшой акцент, различимый в речи ночного портье, отличал и этого парня. Они, очевидно, тоже заметили, что я говорю по-другому, связали это с одеждой и чаевыми по четвертаку. Вот так они и решили, что я – эксцентричный и богатый англичанин. Если я не стану заходить слишком далеко, это мне может помочь. Так я решил, во всяком случае…

Посыльный вернулся через несколько минут с подносом, на котором было достаточно еды, чтобы расстройство желудка случилось даже у льва – толстый ростбиф, холодный цыпленок, большой кусок сыра, хлеб, огромный пирог, кружка шоколада и моя бутылка виски. Я уселся за стол и развернул газету. Она была датирована 1859-м годом, и заголовки звучали примерно так: «ИНДЕЙЦЫ НАПАДАЮТ НА ОТРЯД ПОЛКОВНИКА ХОФФМАННА», «ПРОЦЕСС САЙКЛСА И СВИДЕТЕЛЬСТВА ПРЕЛЮБОДЕЯНИЯ». Я также помню что-то об «УЖАСНОМ БЕДСТВИИ В ХОБОКЕНЕ».

После того как я съел столько, сколько смог, я взял виски, открыл и попробовал. Джентльмены, вот это была сильная штука! Нисколько не похоже на современные смеси, из чистейшей пшеницы. Да, этот напиток обжег мне горло, как будто туда забралось целое шествие с факелами. Я просидел в номере весь день, понемногу потягивая виски, читая газету и иногда заедая выпивку остатками обеда. Но я по-прежнему хотел вернуться, и, хотя это уже не казалось мне таким важным, но время от времени мысли о возвращении меня посещали.

Вскоре на улице стало смеркаться, из окна я увидел, что по тротуару прошагал фонарщик. Он остановился возле одного из тех странных кебов с высокими сиденьями – и тут меня осенило. Я вызвал посыльного и сказал ему, что хочу вызвать кеб – но не любой, а тот, который сможет отвезти меня в бар Гавагана. Он умчался и вернулся, должно быть, через полчаса. Посыльный казался слегка встревоженным.

Он сказал: «Есть только один кебмен, которому кажется, что он знает, где это, сэр. Но он говорит, что это далеко, в Ист-сайде».

«Что из того?» – спросил я.

«В той части города по ночам немало дурного творится, мистер Титус. Там много мерзавцев».

«Ну, я не думаю, что они меня потревожат», – сказал я, прежде всего потому, что гораздо лучше было куда-то поехать, чем попусту сидеть в номере. С этими словами я допил остатки виски.

Кебмен показался мне сомнительным – сто раз подумаешь, прежде чем с таким связываться; и он нисколько не походил на того водителя, который доставил меня в отель накануне ночью, хотя я надеялся именно на это. Когда он наклонился ко мне со своего маленького сиденья в задней части экипажа, я разглядел его широкое, мрачное лицо, покрытое красными пятнами. Он спросил: «Так вы тот самый английский лорд, который хочет в заведение Гавагана?»

Я сказал, что именно так, и сел. К тому времени начался дождь; стало очень темно. На улице не было ни души, и пока мы ехали, становилось все темнее и темнее, потому что кебмен отвез меня в район, в котором фонари не горели. Мы оказались в каких-то бандитских кварталах, полагаю; из одного дома донесся страшный крик; потом мы миновали несколько питейных заведений.

Наконец экипаж остановился возле одного из салунов. «Вот мы и прибыли, лорд, – сказал он. – С вас двадцать пять центов».

Мне это место показалось ни капли не похожим на бар Гавагана; но я вышел, вручил ему четвертак и направился к двери, решив, что если в одном случае превращение произошло, то почему бы ему не случиться еще раз. Едва отворив дверь, я тотчас понял свою ошибку.

В баре сидело несколько крутых парней, трое или четверо; они сразу обернулись ко мне. «Вот он, ребята, – сказал один из них. – Вперед». Он подхватил дубинку, лежавшую на стойке, и бросился на меня.

Я хлопнул дверью и помчался что было сил; они за мной погнались. Я не знал, куда попал, и не знал, в какую сторону направляюсь. Но я несколько раз сворачивал, ускользая от погони; наконец топот ног затих вдали. Тротуары – там, где они вообще имелись, – были сделаны из досок, и они находились в плачевном состоянии. Я несколько раз спотыкался; не знаю, сколько я бродил по этим улицам, прежде чем увидел на перекрестке еще один кеб, стоявший прямо под уличным фонарем. Лицо водителя было скрыто полями шляпы.

Когда я спросил: «Этот кеб занят?» – он просто покачал головой. Я сел. «Куда изволите, сэр?» – спросил он.

Я сказал: «Отель… Нет, отвезите меня в бар Гавагана». Вот и вся история. Теперь я здесь.

***

Титус прикончил свой бренди-смэш, и его взгляд внезапно сфокусировался на календаре, который висел на стене за стойкой.

– Боже всемогущий! – воскликнул он. – Дата верная?

– Разумеется, – сказал мистер Коэн.

– Выходит, я больше недели провел там, в тысяча восемьсот пятьдесят девятом. Мне нужно срочно позвонить по телефону.

Он вернулся из кабинки через пару минут.

– Мое семейство в полном порядке, – заявил он, – хотя они действительно обратились в Бюро поиска пропавших, чтобы найти меня. Но Морри Рат домой не вернулся. Наверное, еще не добрался назад из Лонерган-билдинг, построенного в будущем.

Виллисон сказал:

– Я не уверен, что он вернется. Вы видели это?

Он достал из кармана газету и показал всем крупный заголовок:

ЛОНЕРГАН-БИЛДИНГ НЕ БУДЕТ ПОСТРОЕНО.

РАЗРЕШЕНИЕ ОТМЕНЕНО. ПРИЧИНА – ОПАСНОСТЬ ДЛЯ ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ.

СПОНСОРЫ ОТКАЗЫВАЮТСЯ ОТ ПРОЕКТА

«Почудился мне голос…»

Доктор Бреннер вошел как раз тогда, когда мистер Джефферс дошел до точки кипения.

– Психиатрия, надо же! – кричал он. – Психология, тоже мне! Психоанализ, подумаешь! Всего лишь сборище проходимцев. Все, что они делают, – заменяют одну ложную веру другой. Никакого прока от этого ему не будет.

– От чего и кому не будет никакого прока? – спросил доктор Бреннер. – Я, пожалуй, начну вечер с двойного «Манхэттена», мистер Коэн.

– Здесь доктор Бронк, – сказал сутулый, небрежно одетый профессор Тотт. – Доктор Бронк, познакомьтесь с доком Бреннером. Он связан с медициной и может свести вас с тем человеком, который вам нужен.

Бреннер обменялся рукопожатием с высоким мужчиной, которого отличали следующие свойства: сияющая улыбка, длинные седые волосы, жилет с белым кантом и пенсне на черной ленте.

– Здравствуйте! Как поживаете? – еле слышно произнес этот субъект; он тотчас обернулся и с ужасом посмотрел в дальнюю часть комнаты, где два других клиента играли за столиком в безик. Стараясь не повышать голоса, он произнес: – Боюсь, что этот молодой человек прав. Я сомневаюсь, окажется ли в моем случае психиатр подходящим помощником.

– Так в чем проблема? – спросил Бреннер, проглотив двойной «Манхэттен» и заев его вишенкой.

Он обращался к доктору Бронку, но ответил ему Тотт.

– У него неприятности с зомби.

– Зомби? – спросил Бреннер.

– Всем по «зомби»! – воскликнул Джефферс.

– Только по одному на каждого, – решительно произнес бармен. – Я еще помню ночь, когда этот бедный молодой паренек, мистер Мердок, явился сюда, и я позволил ему выпить три «Двойных зомби». Да, вспомните про него и его драконов!

– Все нормально, мистер Коэн, – сказал Тотт. – Я лично, по правде сказать, буду скотч с содовой. Мы ведь не заказывали, просто обсуждали настоящих зомби – немертвых, как их называли в Дракуле.

– Так вот каковы нынешние зомби! – воскликнул мистер Коэн. – Несомненно, это просто позор: дать имя трупа чудесному напитку.

Бреннер прочистил горло и посмотрел на доктора Бронка.

– Вы их видите? – спросил он.

– Нет, они его видят, – сказал Тотт, еще раз ответив вместо своего приятеля. Когда доктор Бронк снова обернулся в сторону игроков в безик, Тотт добавил: – Наверное, лучше бы ему об этом рассказать, Фабиан. Может, найдется и лечение – по крайней мере, операция на горле может помочь.

Доктор Бронк вздрогнул; Тотт повернулся к Бреннеру.

***

Он действительно попал в непростое положение. Он – профессиональный лектор, а дела пошли так плохо, что он теперь почти не решается повышать голос и говорит только шепотом. Мы думали, может быть, психиатр (Джефферс громко фыркнул, едва не расплескав пиво) сумел бы решить проблему, связанную с прошлым моего друга; но в равной степени вероятно, что перед нами дело, требующее сугубо медицинского вмешательства. Мы с радостью выслушаем ваше мнение.

Я уверен, что вы слышали о докторе Бронке, даже если и не встречались с ним прежде. Нет? Дело в том, что вы – закоренелый городской житель, Бреннер. Вам следует побывать где-нибудь в сердце Америки, в мире дамских клубов, в тех краях, где образование взрослых осуществляется в форме посещения еженедельных лекций на протяжении зимы. Вы обнаружите, что доктор Бронк известен там гораздо лучше Альберта Эйнштейна и уважают его куда больше. Доктор Бронк – странствующий лектор. Особое внимание он уделяет Египту и Святой Земле, в этих вопросах он обладает уникальными познаниями. Причина в том, что он готовился принять пасторский сан в Голландской реформистской церкви в родных Нидерландах. Почему вы отказались от этого, Фабиан?

(Доктор Бронк, прикрыв рот рукой, что-то прошептал Тотту.)

О да, теперь я помню – вы мне рассказывали. Он почувствовал, что может нести людям более значительные вести, а его слова вызовут больший интерес, если он воспользуется светскими средствами. Он пришел к выводу, что если люди заплатят за услышанное, они воспримут слова с большей готовностью и будут тщательнее их обдумывать, нежели в том случае, если слова будут им даны, так сказать, в дар. Фактически можно было назвать доктора Бронка светским религиозным наставником. Он добился больших успехов, его слушали тысячи людей; я полагаю, люди нередко возвращались, чтобы услышать его знаменитый «Завтрак в Вифлееме» и в равной мере выдающееся «Плавание по следам святого Павла».

Обе эти лекции, как и многие другие в репертуаре доктора Бронка, повторялись так часто за последние тридцать лет, которые он провел за трибуной, что речь его стала почти автоматической. Он привык, мне кажется, не менять в своих выступлениях ни единого слова. Когда он возвращается из своих летних путешествий, он готовит совершенно новую лекцию – к великому удовольствию тех зрителей, которые уже слышали все предыдущие, но не пожелали лишиться драгоценного общества доктора Бронка.

Таким образом, совершенно очевидно, что произнесенные им слова никак не связаны с тем необычайным несчастьем, которое с ним случилось. И голос его здесь тоже ни при чем. Много лет назад, в самом начале своей замечательной карьеры, доктор Бронк прошел курс обучения в Институте полиритмичной вокальной культуры Делии Круска, чтобы улучшить и свои голосовые данные, и знание английского языка. Те модуляции голоса, которые он тогда выработал, изменились ровно в той мере, в какой это связано с влиянием прошедших десятилетий; когда он читает лекцию, его выступление полностью совпадает с предшествующим прочтением того же текста, это касается не только слов, но и жестов, интонаций и пауз. Я не преувеличиваю, Фабиан?

(Доктор Бронк покачал головой, подозвал мистера Коэна и указал на стаканы. «Больше возлияний, добрый трактирщик», – произнес он театральным шепотом.)

Возможно, один лишь звук его голоса мог оказывать гипнотический эффект на некоторых индивидуумов в надлежащих условиях. Также возможно, что тема беседы могла каким-то образом сочетаться с голосом, но я пребываю в недоумении по поводу… распространения инфекции.

Однако… доктор Бронк провел лето на Святой Земле, повторяя путь Саула и Давида. Он проделывал это путешествие и раньше, но на сей раз он снимал на цветную пленку все, включая знаменитую пещеру Аэндорской волшебницы, для лекции под названием «Волшебники и духовные лидеры Ветхого Завета», которую так высоко оценили во всех южных штатах.

Эту лекцию он составил много лет назад без малейших затруднений, но потом на некоторое время исключил ее из своего репертуара, потому что мог иллюстрировать выступление только слайдами. Он немного подправил текст по возвращении, и лекция имела сенсационный успех, что вполне естественно для лекций доктора Бронка. (Доктор Бронк широко улыбнулся и слегка склонил голову, будто отвечая на аплодисменты, а потом очень тихо произнес: «Спасибо».)

Я не уверен, что он сразу заметил, как изменилось восприятие лекции, хотя, даже если бы он и обратил на это внимание, то вряд ли сумел бы избежать последовавших вскоре неприятностей. Изменения начинались так же постепенно, как начинается лесной пожар – от одной брошенной сигареты. И исходную точку было проследить так же трудно, как обнаружить то место, куда упала сигарета.

Оглядываясь назад, доктор Бронк склонялся к мысли, что первые странности, привлекшие его внимание, начались тогда, когда он читал «Волшебников и духовных лидеров» в Бирмингеме. Я прав, это ведь было в Бирмингеме, так, Фабиан? В конце лекции, по традиции, он оставлял время для вопросов, так как в значительной мере его популярность связана с ощущением личного знакомства, которое возникает у зрителей. Многие люди, конечно, не желают оставаться на это обсуждение, так что, как только зажигаются огни и он произносит: «…итак, друзья мои, мы простились со Святой Землей и вернулись в наш мир», люди направляются к выходу. Так случилось и после бирмингемской лекции; но двое мужчин, вместо того чтобы уйти вместе со всеми, через двери в задней части зала, прошли прямо, через запасной выход со стороны трибуны лектора.

В тот момент доктор Бронк был очень занят ответами на вопросы, и это происшествие показалось ему мелкой непочтительностью, которую он вскользь отметил. Только гораздо позже, когда дело стало по-настоящему серьезным и доктор Бронк попытался вспомнить детали, он понял, что в облике этой парочки было нечто странное. Мужчины смотрели вперед и при ходьбе поднимали ноги очень высоко; доктор Бронк вспомнил, что на долю секунды ему показалось: они, должно быть, сильно пьяны.

Что такое, Фабиан? …О да, он говорит, что это вполне обычное дело на Юге – подготовиться к религиозной лекции, приняв внутрь изрядное количество крепких напитков. Люди, кажется, чувствуют, что это позволяет им лучше воспринять материал и прийти в надлежащее эмоциональное состояние, чтобы в итоге обрести откровение. Это напомнило мне, мистер Коэн, что и наши силы и чувства нуждаются в некоторой поддержке. Вы нам не поможете?

Согласно маршруту доктора, за лекцией в Бирмингеме должны были последовать другие – в Тускалузе, Селме, Монтгомери и Мобайле. Доктор Бронк не может рассказать ничего особенного о первых трех; но в Мобайле, где лекция проходила на открытом воздухе под тентом, бирмингемский случай повторился – то есть мужчины прошли мимо трибуны оратора, когда зажгли свет. Только на сей раз их было не двое, а четверо, и все они шли так же медленно и странно. И снова доктор Бронк был слишком увлечен вопросами и ответами, чтобы обратить внимание на происшествие – разве что удивился повторению необычного случая. Лишь когда он посетил Пенсаколу и Таллахасси и отправился в Вэйкросс, штат Джорджия, эти странные события по-настоящему удивили его.

В Вэйкроссе семь или восемь человек, и мужчины, и женщины, почти половина ряда, встали и вышли на улицу, как только включили свет. На сей раз они воспользовались обычным выходом в задней части зала, но доктор Бронк как раз посмотрел на них, и он не мог не заметить, что все люди, сидевшие рядом, вышли, так же высоко поднимая ноги и глядя прямо вперед, как было в Бирмингеме и Мобайле.

После лекции он, как обычно, побывал на приеме у одного из видных граждан Вэйкросса и вернулся в свой гостиничный номер, чтобы восстановить силы; доктор Бронк связал этот случай с двумя предыдущими. И когда он задумался о происшедшем, его потрясло вот что. Двое из четырех мужчин из Мобайла также присутствовали и на лекции в Вэйкроссе, и, насколько он мог припомнить, эти же двое прошли мимо трибуны лектора и в Бирмингеме. Затем он вспомнил также, что во всех трех городах читал одну и ту же лекцию, «Волшебников и духовных лидеров». В Селме и Пенсаколе, где слушатели по обыкновению выразили доктору Бронку свое восхищение, он читал «Завтрак в Вифлееме»; а в Тускалузе, Монтгомери и Таллахасси он выступал с «Плаванием по следам святого Павла».

Вы сами можете понять, с каким трепетом он готовился к следующему чтению злосчастных «Волшебников и духовных лидеров»; лекция была намечена в Колумбии, Южная Каролина. Как только он взошел на трибуну и начал осматривать аудиторию (еще звучали слова вступительной речи), его опасения подтвердились. Те же самые двое мужчин теперь сидели в середине ряда, а все люди вокруг них казались членами одной семьи, по крайней мере их лица были одинаково бесцветными. Они вели себя очень смирно, просто сидели, сложив руки на коленях, и поджидали начала лекции; они даже не пошевелились, когда председатель закончил свои приветствия, и доктор Бронк сделал шаг вперед. А когда выступление подошло к концу, они встали все как один и двинулись вперед, как будто были загипнотизированы или оглушены.

Конечно, всякому лектору будет приятно, если какая-то часть аудитории следует за ним с места на место, но это несколько огорчительно – стать центром притяжения для возрастающей группы людей, которые выглядят так, как будто они только что выбрались с кладбища и как будто они пришли не для того, чтобы на самом деле слушать лекцию, но для того, чтобы погрузиться в экстатическое оцепенение от самого голоса лектора. Не следует упоминать, что доктор Бронк почувствовал: его репутация духовного лидера может существенно пострадать от подобных событий, которые, не влияя на ценность его учения, могут привести к ошибочным выводам легкомысленных наблюдателей.

К тому времени, как он достиг Эшвилла, в зале находилось уже не меньше двадцати таких слушателей, а доктор Бронк очень сильно забеспокоился. Стало очевидно, что его постоянные слушатели начали обращать внимание на вторжение этих странных личностей и отнеслись к происходящему не слишком хорошо. Также стало ясно, что эффект, который оказывали лекции на этих индивидуумов, был непостоянным; они достигали экстаза, послушав доктора Бронка в течение часа. Затем эффект, очевидно, постепенно проходил, так что им уже требовалась следующая доза. В общем, доктора сопровождала по всей стране свита, которая пугающе увеличивалась.

Поразмыслив, он пришел к выводу, что неким необъяснимым способом лекция о «Волшебниках и духовных лидерах Ветхого Завета» производила эффект зомбирования. Он дал телеграмму и сумел убедить спонсоров в Линчберге, Вирджиния, согласиться на замену этой лекции «Завтраком в Вифлееме». Его постоянные зрители находились в зале, и их стало еще больше (ведь их о замене никто не предупредил), но доктор Бронк с облегчением заметил, что только один из них – тот, что был и в Мобайле – вышел из зала, высоко поднимая ноги и глядя прямо вперед. Остальные волочили ноги, устремив глаза в пол и не вынимая рук из карманов.

Этот тур закончился в Ричмонде, и доктор Бронк насладился неделей отдыха перед отъездом через Новую Англию в Нью-Йорк. В оставшееся время он встретился со своими агентами, Макферсоном и Кантором, и твердо сказал им, что отказывается выступать с чтением «Волшебников и духовных лидеров». Они – известные рабовладельцы (я сам с ними сотрудничал), но они не слишком сильно возражали, поскольку зрители в северных штатах требуют чего-то более сложного и более сентиментального, а привычка доктора Бронка не менять свои лекции была хорошо известна.

Он легко провел лекции в Коннектикуте и на Род-Айленде, хотя в Бристоле, где он читал «Героев Крестовых походов», доктору Бронку показалось, что он узнал в зале одного из своих южных спутников. В Вустере, однако, он пережил потрясение. Он читал «Плавание по следам святого Павла» и, будучи уже привычным к этому зрелищу, заметил эффект зомби, проявившийся в поведении по меньшей мере двух зрителей. Один из них был определенно тем самым человеком, который посетил одну из лекций о «Волшебниках и духовных лидерах» на Юге.

Поймите, у доктора Бронка нет возможности наблюдать за каждым из тысяч людей, которые приходят на его лекции, – разве что эти люди будут как-то выделяться среди прочих. Но случай в Вустере был просто кошмарным, потому что в тот момент доктор Бронк понял, что необычные слушатели его не покинули после отказа от чтения «Волшебников и духовных лидеров». Они просто следовали за ним и вслушивались в его голос, выжидая, пока сказанное им во время одной из лекций не окажет на них желаемого воздействия.

В Олбани он снова почувствовал себя в безопасности – он читал «Завтрак в Вифлееме»; но в Утике, где он выступал с «Плаванием по следам святого Павла», четверо слушателей покинули зал все той же странной походкой. Когда он выступил в Бингемтоне с «Героями Крестовых походов», этих людей стало уже восемь.

Он сумел закончить этот тур, добравшись до Буффало и постаравшись не привлекать особого внимания слушателей к своим «поклонникам». После короткого перерыва доктор Бронк отправился в поездку по Тихоокеанскому побережью. Здесь не было никаких происшествий – только в Лос-Анджелесе почти треть его аудитории подверглась воздействию «зомби-эффекта». К счастью, эта лекция оказалась последней в году; он решил, что справился с проблемой – по крайней мере, в случае с теми зрителями, которые по уровню превосходили жителей Лос-Анджелеса, – и отправился на пароходе в Рим, где провел лето за сочинением новой лекции.

(Доктор Бронк сильно рыгнул и движением руки показал, что ему нужен еще один стакан.)

Да, Фабиан, я знаю. Мистер Коэн об этом позаботится. Осенью доктор должен был провести следующий тур – по Огайо, Кентукки и Теннесси. Кажется, все начиналось в Коламбусе, не так ли, Фабиан? Доктор Бронк только что приехал в город и разместился в гостиничном номере; он собирался с силами перед выступлением – и тут раздался телефонный звонок. Звонил мужчина, говоривший с сильным южным акцентом. Он сказал, что слышал лекцию доктора Бронка в прошлом году и хотел бы обсудить с ним некую теорию. Теория сводилась к тому, что мир на самом деле был сотворен в 1932 году и был заполнен вещами и людьми, которых наделили воспоминаниями о предшествующих временах. Подобные вещи нередко случаются с лекторами, словам которых верят, и доктор Бронк воспользовался стандартным способом защиты – он сказал, что он занят и с кем-то беседует. Но мужчина был настойчив, и доктору Бронку пришлось вступить с ним в разговор. Через пару минут он задал какой-то полуриторический вопрос, который заканчивался словами «не так ли?» или как-то похоже, и с некоторым удивлением обнаружил, что не слышит ответа. Он пару раз повторил «Алло!», но ответа по-прежнему не дождался. Трубку не повесили – щелчка не было; просто на том конце провода никто не отвечал. Той ночью…

(«Та ночь была настоящим кошмаром, – сказал доктор Бронк. – Едва я об этом подумаю – мне тут же хочется выпить».)

Да, это, должно быть, было ужасно, Фабиан. В аудитории появилось по меньшей мере два десятка людей с бледными лицами; и, хотя лекция была новой, только что составленной в Риме, «Дети катакомб», все эти люди встали и вышли из зала, шагая как лунатики. Они, очевидно, обострили чувствительность, изучая записи голоса доктора Бронка. А может быть, за лето, проведенное в Риме, голос обрел дополнительную глубину и силу, необходимые для легкого достижения эффекта зомбирования, – неважно, какие именно слова произносились.

В Дайтоне доктор Бронк обнаружил, что количество его «особых слушателей» возросло; в Цинциннати, где он читал «Завтрак в Вифлееме», надеясь спастись от них хотя бы на один вечер, доктор Бронк понял, что зомби настроились и на эту лекцию. С тех пор он дал всего лишь одну публичную лекцию – в Лексингтоне, после чего телеграфировал Макферсону и Кантору, что у него начался серьезный нервный срыв и оставшиеся выступления придется отменить. Он…

***

– И это не самое худшее, мой друг, – проговорил доктор Бронк; судя по голосу, его эмоциональное состояние несколько улучшилось. – Это вообще не важно. Они постоянно звонят мне; и днем, и ночью они все пытаются до меня дозвониться. Они спра… спрашивают: где находится гора Гибеон? Куда Иосиф вел израильтян? Друзья мои, это заговор: они заставляют меня говорить до тех пор, пока не обрывается связь. Они ищут меня на людных улицах, они являются в своих саванах неведомо откуда. Они уничтожили мое дело; они мешают мне нести радость многим душам, которым так необходима духовная поддержка. Они создают общества и осаждают моих агентов предложениями о выступлениях – они называют себя «Тайными адептами Сент-Луиса» и «Лос-анджелесским обществом мадам Блаватской». Они предлагают мне невероятные суммы, чтобы я потворствовал…

Он заговорил чуть громче и даже поднял руку в привычном ораторском жесте. Но внезапно доктор Бреннер воскликнул:

– Взгляните!

Два игрока в безик, сидевшие в задней части помещения, отложили карты. Вытянув руки в стороны и глядя прямо вперед немигающими глазами, они пошли к двери, высоко поднимая и очень медленно опуская ноги.

Что одному еда…

Той ночью в баре Гавагана было очень тихо. Кудрявый мистер Китинг из библиотеки и доктор Тоболка обменивались мыслями о чем-то представлявшем интерес лишь для них, держа в руках стаканы ржаного с содовой и сливовицы соответственно. Тут в бар вошел мужчина средних лет, державший под мышкой пакет.

Он был одет в опрятный синий костюм и носил очки. Мужчина подошел к стойке со словами:

– Мистер Коэн? Меня зовут Смит. Мне сказали, что вы можете помочь решить одну небольшую проблему.

Мистер Коэн вытер ладони о свой передник и пожал руку посетителя.

– Рад с вами познакомиться. Что вам угодно?

– Я хочу найти чешского волшебника, и мне сказали, что если его и можно обнаружить, то исключительно с вашей помощью.

Мистер Коэн потер пальцами щеку и произнес:

– Доктор Тоболка был бы как раз тем человеком, который вам нужен, окажись он только волшебником. Увы, он не волшебник.

Курносый Тоболка обернулся к Смиту:

– Речь обо мне. Может, выпьете и объясните, зачем вам нужен чех? Разве швед или аргентинец не смогут вытащить кролика из шляпы?

– Я говорил именно о чешском волшебнике, – сказал Смит. – И я не стану сейчас пить – не сочтите за невежливость.

– О, вы говорите о ком-то вроде этого парня, Теофрастуса В. Абариса, – сказал мистер Коэн. – Он был больше похож на грека; думаю, не стоило бы вам с ним и знакомиться. А зачем вам нужен кто-то вроде него?

Смит осмотрелся по сторонам.

– Вот об этом, к сожалению, я прямо сейчас рассказать не могу, – сказал он, – ну, до тех пор, пока не отыщу того, кто мне нужен.

– Возможно, вы уже и нашли его – только не одного человека, а целую команду, – заметил Китинг. – Я очень долго изучал магию у себя в библиотеке, а доктор Тоболка – самый настоящий чех.

Смит уставился на Китинга и замер.

– Ну что ж, здесь или нигде, – произнес он. – Могу ли я узнать ваши имена, джентльмены?

– Роджер, – ответил Китинг; Тоболка достал аккуратную визитницу и вручил Смиту извлеченную оттуда карточку.

– Извините, я отлучусь на минутку, – сказал мужчина с пакетом, скрываясь в будке телефона-автомата.

– Кажется, у человека есть серьезное дело, – заметил Китинг, когда дверь будки закрылась за гостем.

– Если вам интересно мое мнение, то у этого человека не дело, а дыра в голове, – проговорил мистер Коэн. – Можно ли такое представить – отказывается от превосходной выпивки в баре Гавагана! О чем он думает? Здесь же не итальянская забегаловка какая-нибудь!

– Некоторым людям приходится сохранять осторожность, – сказала Тоболка. – В комитете освобождения Чехословакии мы…

Дверь телефонной будки распахнулась, и появился Смит, который, казалось, слегка расслабился. Он подошел к бару и положил на стойку свой пакет.

– В ФБР сказали, что вы оба в порядке, – сообщил он, – так что я могу рассказать вам о проблеме. Ну, я не только выпью с вами, но и поставлю выпивку для всех, в том числе и для вас, конечно, мистер Коэн. Сделайте мне «Том Коллинз», но не слишком сладкий. – Он обернулся к Китингу и Тоболке и снял с пакета обертку. – Вот в чем все дело.

– Это похоже на какую-то колбасу, покрытую толстым слоем воска, – произнес Китинг.

– Да, вот что это такое, – сказал Тоболка, одним пальцем касаясь своего таинственного груза. – Это называется «колбасой Бисмарка»; их делают в Саксонии и Судетах. Если бы не воск, эта штука показалась бы людям просто невыносимой.

– Ах! – сказал Смит, сделав большой глоток «Тома Коллинза». – Я – продавец швейных машин Зингера. – Никто из его собеседников не смог уловить, как это связано с предшествующими словами, но мистер Коэн произнес из-за стойки:

– Разве это не чудесно?

***

Не так чудесно, как вы могли подумать (сказал Смит). То, что я вам расскажу, вы не должны сообщать ни единой живой душе; я и сам ни слова бы не сказал, если б не чрезвычайные обстоятельства. Я некоторое время назад торговал швейными машинками Зингера в Чехословакии. Я путешествовал по стране в автомобиле, в одном из тех маленьких немецких «Фольксвагенов». Во время своих поездок я собирал некоторые… ммм… документы, представлявшие интерес для нашего правительства; я получал их от людей, противостоявших коммунистическому режиму.

(«От шпионов?» – спросил Тоболка.)

От людей, находящихся на нашей стороне (сказал Смит). У меня была особая переносная зингеровская машинка с двойным дном; в ее подставке я и хранил документы. Поскольку профессия позволяла мне путешествовать по всей сельской местности, я превосходно устроился. Ну, в прошлом… простите, не стану называть дату, это могло бы повредить другим людям – в общем, недавно мне передали документ, представлявший необычайную важность. Это была схема расположения большого нового арсенала и склада боеприпасов в Проднице, с обозначением всех подразделений, станций противовоздушной обороны и блокпостов – это было очень важно, ведь раскрывались самые большие секреты чешской армии.

(«Я родился неподалеку, – сказал Тоболка, – только тогда этот город принадлежал австрийцам и назывался Ворстен».)

Думаю, теперь вы бы его не узнали. Вскоре после того, как мне передали карту, я выяснил, что русские недовольны ходом дел в Чехословакии; они решили изменить расстановку сил, поставив своих людей на ключевые посты в самых важных министерствах – сельского хозяйства, внутренних дел, образования (в школах надо было ввести изучение русского) и так далее.

Итак, это означало, что у меня начались неприятности. В Чехословакии полиция и пограничники находятся в ведении Министерства внутренних дел, и везде, где я буду показывать свои документы, мне придется общаться с людьми из русского МВД, которые куда суровее привычных чехов. Мне стало очевидно, насколько трудно будет продолжать работу, – тогда я прибыл в Пльзень. Моим связным в этом городе был человек, которого звали Алесь. Он работал журналистом, что позволяло ему много путешествовать и задавать вопросы. Мы постоянно встречались в заведении на Людмила-гассе, изображали шапочное знакомство и после пары рюмок… Между прочим, мистер Коэн, мне кажется, что на стойке стоят пустые стаканы. Сделайте с этим что-нибудь!.. После пары рюмок он вставал и уходил, оставляя газету, в которую были спрятаны его донесения.

Но в тот день, едва переступив порог трактира, я понял: что-то пошло не так. Мы всегда встречались за одним и тем же столом. Теперь там сидел человек, потягивавший пиво; он держал в руках газету, но это был явно не Алесь. Конечно, это мог быть кто-то работавший на него, но я решил, что гораздо безопаснее будет сесть за другой столик и осмотреться. Через некоторое время один из официантов подошел ко мне, чтобы принять заказ. Он наклонился, как будто пытаясь разобрать мои слова, и еле слышно прошептал: «Уходите! Русские».

Что ж, сами можете догадаться – я по-быстрому допил пиво и вышел на улицу. Если они взяли Алеся, то они, скорее всего, узнали и обо мне, получив какое-то описание; мне следовало поторопиться и убраться за границу. И тогда я поехал по направлению к Пристице, Клаттау и Айзенштайну. Это был самый короткий путь в Баварию, которая находилась в американской зоне оккупации Германии.

Доктор Тоболка понимает, что эта дорога привела меня в самое сердце Бемервальда, наверное, самого большого и самого древнего леса в Европе. О нем рассказывают много разного; говорят, там обитали кобольды. Вообще это красивые места, дикие и малонаселенные.

Сначала я проехал через Клаттау, где, как я и надеялся, находился всего лишь обычный пост чешской полиции. Мои документы не вызвали ни у кого вопросов, и я направился дальше, к Айзенштайну. Именно тогда я заметил старика с длинной белой бородой, сидевшего на обочине дороги. Это был довольно крупный мужчина, казалось, в прежние времена он был очень сильным. Но мое внимание привлекло совсем иное – старик плакал; просто сидел посреди леса один-одинешенек, а по лицу его текли слезы.

Я остановил автомобиль и спросил его, что случилось. Он сказал:

– Мне теперь нет места в Богемии. Русские все захватили.

Вообще-то обычно эту страну называли Чехословакией, а не Богемией, так что его слова показались мне несколько странными, но я ответил:

– Многие отправились за границу.

– Как мне перейти границу? – спросил он. – Они ее закрыли.

– Послушайте, – ответил я. – Я – американский бизнесмен, и у меня есть паспорт, в котором записано, что со мной может проехать помощник. Так что вы приняты на работу. Садитесь.

Он медленно, с трудом поднялся на ноги; в руке он держал цветной платок, в который было что-то завернуто. Я открыл багажник, который находится у «Фольксвагена» спереди, предложил ему убрать туда пакет и отправился к задней части машины, чтобы осмотреть двигатель, который, как мне казалось, перегревался. Когда мы поехали, я сказал:

– Моя фамилия Смит. Мне нужно знать, как вас зовут, если вы будете работать на меня. – Он слегка наклонил голову, сказал: «Велес», и…

***

Тоболка заметил:

– Это – не современное имя. Так теперь никого не называют.

– Но это ведь настоящее чешское имя, не так ли? – спросил Смит немного воинственно.

– Мистер Коэн, – сказал Тоболка, – налейте джентльмену рюмку сливовицы, пусть он выпьет за Богемию. Несомненно, сэр, – сказал он Смиту, – Велес – настоящий чех!

***

Ну, я так и думал (сказал Смит, поднимая стакан в поддержку тоста Тоболки).

В любом случае, как только я увидел пограничный пост в Айзенштайне, то сразу подумал, что дело плохо. Это квадратное белое здание возле шлагбаума напоминало те сооружения, которые возводятся здесь на железнодорожных переездах. Перед зданием стоял большой, белокурый парень в русской униформе, державший в руке один из этих здоровенных автоматов. Я протянул ему документы, но он даже не посмотрел на них, а просто сделал мне автоматом знак выйти из машины и сказал что-то по-русски двум чешским пограничникам. Поверите ли, господа, я тогда мог думать только об исчезновении моего связного, Алеся! Один из пограничников приказал нам со стариком встать возле здания, в то время как другой открыл мой багажник и начал вытаскивать вещи. Именно тогда старик впервые открыл рот – он молчал с тех самых пор, как сел в автомобиль. Он сказал: «Не тревожьтесь. Вы получите награду».

Но этот здоровяк начал изучать мои вещи очень внимательно – и я сильно занервничал. Довольно скоро они достали мою переносную швейную машинку. Как правило, во время досмотров на нее не обращали внимания. Но русский указал на «Зингера» и пограничник сказал мне: «Подойдите сюда. Он хочет, чтобы вы открыли машинку».

Не знаю, как я устоял на ногах, но я подошел и открыл крышку машинки. Русский осмотрел ее изнутри, нахмурился, а затем ткнул меня дулом автомата в живот и сказал что-то еще. Охранник перевел мне его слова. «Он говорит, что там есть потайное отделение, и вы должны и его тоже открыть».

Я понял, что теперь они меня точно подловили, но ни малейшего шанса сбежать не было – меня держали под прицелом. Так что я нажал на гвоздик, с помощью которого отпирался тайник. Я никогда в жизни не испытывал такого потрясения – думаю, они тоже. Вместо документов, которые я туда спрятал, тайник был заполнен аккуратно завернутыми, чешскими сливочными пирогами, вместе с ними лежала и эта колбаса.

Все это чертовски озадачило моего русского друга. Он захотел узнать, почему я вывожу колбасу и сливочные пироги из страны таким удивительным способом, а я не мог придумать никакого подходящего ответа – и просто сообщил, что иногда в дороге испытываю жуткий голод. Он обернулся, чтобы позвать другого охранника, стоявшего рядом со стариком. И тут он снова испытал потрясение – впрочем, как и я. Мой пассажир исчез.

Ну, переругались они очень сильно. Я всего несколько слов понимаю по-русски, но судя по моим впечатлениям и по той пантомиме, которую устроил пограничник, – он просто повернул голову, наблюдая, как я открываю тайник, и старик тотчас пропал.

Через некоторое время русский прекратил бессмысленную ругань и выдал нечто переведенное пограничником так: «Вы явно перевозите продовольствия больше, чем положено согласно программе нормирования Народной Республики, и поэтому ваши сливочные пироги будут конфискованы. Но вы можете оставить себе колбасу, которая названа по имени фашистского злодея Бисмарка; она в этой стране теперь запрещена».

Русский определенно не хотел в тот день колбасы. Я положил свой багаж обратно в машину, и последнее, что я увидел, пересекая границу, – это трое пограничников, которые пожирали сливочные пироги так, что за ушами трещало.

***

Смит потер пальцами брови, как будто отгоняя ужасные воспоминания, и сказал:

– Я позволю себе отплатить за любезное угощение доктора Тоболки – еще сливовицы, мистер Коэн. Вот и вся история. Я спас свою шкуру, но не спас документы; большинство из них не имело особого значения. Но тот план укреплений в Проднице был жизненно важен. Совершенно очевидно, что этот старина Велес необъяснимым способом подсунул колбасу и пироги на место моих документов, но вопрос в том, как он это сделал и где теперь бумаги. Я не сумел выследить его, но я знаю, что у профессиональных фокусников есть свои объединения и разные ассоциации, и он должен был как-то связаться с другими чешскими фокусниками и волшебниками. Именно поэтому я хочу встретиться с одним из них; я думаю, что колбаса является чем-то вроде ключа.

– Несомненно, это так, – сказал доктор Тоболка. – Все очевидно.

– Что вы имеете в виду? – спросил Смит.

– Вот что. Велес – герой наших древнейших легенд, действие которых разворачивается задолго до эпохи короля Крока. Он следит за лесами, стадами и пропитанием обитателей Богемии. За продовольствием, мистер Смит.

Смит поперхнулся сливовицей.

– Вот оно что, доктор Тоболка! – фыркнул он. – Вы хотите сказать, что я подвез автостопом кобольда?

– Не кобольда. Бога.

– Вполне возможно, – подтвердил Китинг. – Он ведь бесследно исчез, не так ли? И не забывайте об этом превращении документов!

Смит ответил:

– Неудачная догадка.

Внезапно мистер Китинг и доктор Тоболка заговорили по очереди, как участники давно сработавшейся команды знатоков.

Китинг сказал:

– Как австрийцы называли то место, которое, как вы говорили, было изображено на карте?

Тоболка воскликнул:

– Ворстен! По-немецки это звучит почти как…

– Колбасы! А Велес был богом…

– Еды!

Они оба повернулись к Смиту, и доктор Тоболка сказал:

– Мистер Смит, колбаса – это больше, чем ключ. Я готов держать пари, что карта внутри нее – или она содержит какое-то указание, где сейчас находится карта.

Смит сделал глоток и замер в нерешительности:

– Хорошо. Хорошо. Это стоит пробовать. Подайте, пожалуйста, нож, мистер Коэн.

Мистер Коэн порылся под стойкой и вытащил универсальный нож, который Смит аккуратно приложил к середине колбасы.

– Нет, не так, – сказал Китинг. – Если карта или записка находятся внутри, вы всё разрубите напополам. Лучше сделайте продольный разрез.

Смит покрепче ухватил нож и одним движением, проведя лезвием вдоль колбасы, рассек ее на две равные части.

Колбаса распалась на две половины, зрители увидели на поперечном разрезе чистейшее мясо, коричневато-красное, с множеством белых жировых пятен и сеткой тонких белых линий, соединяющих эти вкрапления жира. В общем, именно так и должна была выглядеть подобного сорта колбаса. Там не было никакой записки и никакого листка. Лицо Китинга вытянулось, Тоболка выглядел разочарованным, но Смит, вытаращив глаза, уставился на это зрелище.

– Боже мой! – выдохнул он.

– В чем дело? – спросил Тоболка.

– Это – карта! В самой колбасе! Смотрите, вот – позиции противовоздушной обороны, вот бункеры с боеприпасами, вот военный завод, а вот внешние посты охраны. Тонкие белые линии прекрасно видны…

Тоболка сказал:

– В Бемервальде нехорошо быть скептиком.

Смит подхватил бумагу, в которую раньше была завернута колбаса, и начал снова упаковывать свой груз. Но не закончив эту работу, он уставился на своих собеседников и еще раз потер пальцами бровь, как будто пытаясь избавиться от того, что не давало ему покоя. Он произнес:

– Но как же, господи боже, мне убедить военную разведку, что все было в этой проклятой колбасе?

Сторож брату моему

– Вы уверены, что хотите еще, мистер Уолш? – поинтересовался мистер Коэн таким тоном, что все постоянные клиенты осмотрелись по сторонам в поисках человека, который вот-вот будет занесен в черный список.

– Кнешно, – ответил полный, бледный, лысеющий молодой человек. – Чего тут дум…думать. Надо ще виски. И чуток воды. Надо впить за д… двоих.

Мистер Коэн положил обе руки на стойку.

– Мистер Уолш, – строго сказал он, – в баре Гавагана мы можем продать клиенту выпивку, чтобы человек смочил себе горло, или даже потому, что его старуха хорошенько приложила его дома. Но я никогда не продавал напитков для того, чтобы люди напивались. И я вам вот что скажу: вы вполне достаточно выпили сегодня вечером, и утром вы меня поблагодарите.

Уолш глубокомысленно прикрыл один глаз, потом другой; потом он скорчил гримасу, которая должна была выражать хитрость и догадливость, и поднес к носу палец.

– Как пжлаете, – сказал он. – И обйдусь… – Выходя, он с огромным трудом вписался в дверной проем.

– Я его уже где-то видел, – сказал доктор Бреннер. – Мне кажется, это было на конференции по сбору денег в фонд общины, и он был делегатом от одной из церквей.

Мистер Гросс произнес:

– Мой дядюшка Пинкус знавал когда-то таких близнецов. Один из них был полицейским и арестовал второго за то, что он воровал еду у животных в зоопарке. Но все произошло из-за того, что он просто не знал нашего языка.

Мистер Витервокс покачал головой и пробормотал:

– Однажды я прочитал в книге: чем больше мужчина работает, тем больше ему нужно расслабляться. Возможно, этот Уолш слишком много потрудился ради своей церкви. Я возьму еще «Манхэттен», мистер Коэн.

– Это он-то работает ради церкви? – сказал бармен, смешивая коктейль. – Да все святые ангелы не смогут его и близко к церкви подтащить. Вы, наверное, говорили о другом брате. А это был Лестер Уолш, и даже его собственная мать постыдилась бы некоторых его поступков.

– Вы хотите сказать, что они – настоящие близнецы? – спросил доктор Бреннер.

– Все так, как я вам сказал, – ответил Гросс. – Я сам видел шрам на его теле – там, где доктор сделал разрез.

– Что? – удивился доктор Бреннер. – Вы хотите сказать, что эти Уолши – сиамские близнецы и их разделили хирургическим способом?

Витервокс заметил:

– Но это ведь невозможно. Я где-то читал, что они потом всегда умирают.

– Но не в этот раз, – твердо ответил Гросс. – Мистер Коэн, я хочу еще один «Кипящий котел», а вам стоило бы объяснить мистеру Витервоксу, что все прочитанное в книгах не стоит гроша ломаного в сравнении с тем, что он видит своими глазами. Нет, сам я не видел, что он учинил в церкви. Или как он пытался устроить молитвенное собрание прямо здесь, в баре Гавагана. Спросите мистера Коэна; он все подтвердит, если уж вы мне не верите.

– Разумеется, я готов все подтвердить, – тут же откликнулся бармен. – Сам Гаваган был здесь той ночью, когда появился мистер Уолш. И прежде чем он успел заказать выпивку, на лице у него появилось странное выражение, и он заявил, что собирается помолиться и приглашает всех присоединиться к нему.

Бреннер посмотрел на Витервокса, а Витервокс посмотрел на Бреннера. Последний сказал:

– Послушайте, может, вам следует все рассказать с самого начала. Я ничего не понимаю.

Все так, как я говорил (сказал Гросс). Он и его брат Лесли появились на свет сросшимися вместе. Моя тетушка София знала эту семью, она пожелала навестить миссис Уолш в больнице. Эта дама была вроде бы какой-то суфражисткой или вроде того, и она сказала, что не хочет быть матерью цирковых уродов; вот она и потребовала, чтобы врачи их разделили.

Не спрашивайте меня, как они это сделали. Все, что мне известно, – это рассказы моей тетушки Софии, той, которая владела продовольственным магазином и у которой начались разные неприятности с инспекторами из-за зеленой змеи. Она частенько рассказывала, что оба Уолша выглядели совершенно здоровыми, и никто не мог догадаться, что они когда-то были единым целым. Никто не замечал в них ничего необычного, пока они не поступили в школу.

Когда появляются такие близнецы, родители очень часто одинаково их одевают и заставляют их одинаково себя вести, так что они становятся совершенно неразличимыми. Старая миссис Уолш именно так и обходилась со своими мальчиками. Я помню, как однажды шел в гости к тетушке Софии, чтобы поиграть со своим кузеном Першингом, а Уолши стояли на улице. Один из них, не знаю, кто именно (их уже тогда невозможно было различить), зашел во двор и начал с нами играть. Внезапно он схватился за голову и начал плакать. Мы не могли понять, в чем причина; никто из нас и пальцем до него не дотронулся.

Ну, мы вошли в дом и увидели другого близнеца, он упал с лестницы и набил на голове здоровую шишку. Старая миссис Уолш решила, что это чудесно, и рассказала нам о том, как близки Лестер и Лесли и как, если с одним из них что-то случалось, невозможно было сказать, с кем именно: в таких случаях они оба вопили изо всех сил.

Мой кузен Першинг ходил вместе с ними в школу. Он говорил, что там они вели себя точно так же. Близнецы все время были неразлучны, и если один из них участвовал в драке или в какой-то ссоре, то другой впадал в ярость и бросался на помощь брату. Этого и следовало ожидать от братьев-близнецов, но в данном случае было похоже, что они по-прежнему неразрывно связаны. Например, однажды Лесли заперли в подвале дома, и мой кузен рассказывал, что Лестер просидел весь день в школе как дурак и не мог сказать ни слова. А с девочками – ну, ребята!..

***

Гросс покончил со своим «Кипящим котлом» одним большим глотком и подал знак мистеру Коэну.

– Что там с девочками? – спросил Витервокс. – Уолши за ними гонялись?

***

Не без того (сказал Гросс). Только они всегда хотели проводить время с одной и той же девочкой. Независимо от того, Лесли или Лестер встречался с ней первым, они гуляли с ней вместе, иногда приглашая на свидание и еще одну девочку. Но на эту другую барышню они обращали не больше внимания, чем на тряпичную куклу. Дамам такое обращение не нравится. Им даже не нравится, когда за ними ухаживают двое парней, – ну разве что тогда, когда они могут встречаться с этими парнями по очереди. А если девушка отвергала одного из Уолшей, ее тут же бросали оба – именно в таком отношении к мужьям обвиняли исполнительницу танца живота с Монро-стрит, ту самую, у которой большие уши.

***

Доктор Бреннер открыл рот, собираясь что-то сказать, но прежде, чем он сумел произнести хоть слово, прозвучал новый голос:

– Простите, не можете ли вы мне сообщить, здесь ли мистер Лестер Уолш? Мне сказали, что я могу отыскать его в этом заведении.

Все обернулись и посмотрели на высокого мужчину в полосатых брюках. В петлице у него висела гвоздика, а на лице отражалось сильное волнение.

– Он был здесь, это точно, – сказал г-н Коэн, – но он ушел.

– Может быть, вы отыщете его в итальянском заведении за углом, – сказал Витервокс, – но вам может не понравиться то, что вы увидите.

– Этого я и боялся, – сказал высокий мужчина. – Это так неудобно и так сильно смущает очень многих людей. – Он осмотрел бар, презрительно наморщил нос и удалился.

***

Видите? (продолжил Гросс). Такие вещи всегда случались с двумя Уолшами. Так или иначе, к тому времени, когда они закончили школу, их матушка сообразила: может, ей не стоило столько сил тратить на то, чтобы ее дети были абсолютно одинаковыми. Подобные вещи случались не всякий раз, а лишь тогда, когда один из них по-настоящему переживал, страдал или огорчался; тогда второй брат вел себя точно так же – в общем, будто с ума сходил.

(«Я понимаю, – заметил доктор Бреннер. – Их связь напрямую зависела от силы чувств».)

Да что вы понимаете? (отозвался Гросс). Я-то всегда думал, что связи – это такие штуки, которыми пробавляются медиумы-спиритисты. В общем, старая миссис Уолш решила, что им обоим будет полезно пожить вдали друг от друга. В итоге она отправила Лесли в колледж, который учредили методисты в Новой Англии, а Лестера – в один из этих техасских колледжей, где вообще ничего не делают, только играют в футбол. В некотором смысле это сработало. Когда братья вернулись из колледжей, у них обнаружилось немало отличий. Лестер стал здоровяком по сравнению с Лесли; кроме того, проявились и другие несходства.

Возможно, эта связь на расстоянии между Новой Англией и Техасом просто не работала. Едва Лесли Уолш закончил колледж и получил работу, как он начал преподавать в воскресной школе и посещать вечерние молитвенные собрания по средам; а Лестер, который в Техасе узнал немало об игре в покер и тому подобных вещах, если и бывал где-нибудь в среду вечером, то исключительно в баре Гавагана или в одном из притонов на Пятой авеню. Они редко виделись, и это вполне устраивало обоих.

Устраивало – но только до того случая с церковным собранием. Насколько я понимаю, близнецы обсуждали какую-то проблему, связанную с наследством старой миссис Уолш (она к тому времени умерла), и провели вместе целый день. Возможно, из-за этого связь заработала снова. Так или иначе, в тот вечер Лесли отправился на церковное собрание, а Лестер пошел к Багсу Фаркеру играть в покер. Не знаю, слышали вы о Багсе или нет. Каждый, кто приходит к нему играть, должен принести с собой пинту, чтобы никто не чувствовал себя слишком плохо, если потеряет пару долларов.

Только на сей раз случилась путаница, и почти каждый посетитель принес с собой не пинту, а целую кварту. В итоге, собравшись в заведении, они решили, что не смогут отнести всю эту выпивку домой – они все выпили, и у Багса началось настоящее побоище.

Но настоящие проблемы в ту ночь начались у Лесли. Он пришел на свое церковное собрание, все как раз начали есть мороженое, и тут он громко заговорил, а потом начал читать стихи… Такие стихи я постыдился бы читать у нас, в баре Гавагана. Старик Вебстер сказал мне, что вышло нехорошо, – почти как в тот раз, когда кто-то сунул в печь пару галош. Его пришлось практически отнести домой, и его собирались отлучить от церкви за то, что он наклюкался, но все наблюдали за ним с самого начала собрания и видели, что он не пил ни капли. Они так и не поняли, что на самом деле произошло.

Но Лесли, он-то хорошо понимал, что восстановилась прежняя связь. В общем, на следующий день, справившись с похмельем, он отправился к Лестеру и попытался уговорить брата, чтобы тот воздерживался от спиртных напитков, в точности как Лесли. Ну, Лестер чувствовал себя в тот день не слишком хорошо, как вы и сами можете догадаться, – он и сказал, что больше пить не будет. Но однажды вечером должна была состояться общая молитва и Лесли отправился в церковь, чтобы помолиться за брата, и в тот же самый вечер Лестер, решив, что капля выпивки ему не повредит, пришел сюда. Но прежде чем он успел выпить стаканчик, связь заработала, и он попросил всех в баре Гавагана помолиться вместе с ним.

В итоге они сообразили, что связь работает, когда они встречаются. И они пришли к выводу, что просто не станут больше беспокоить друг друга. Но их план не сработал. Знаете, что им помешало?

(Гросс посмотрел на обоих собеседников так, будто владел тайной, способной потрясти небо и землю. Витервокс проговорил: «Я выпью еще мартини, мистер Коэн».)

Это была любовь (торжественно продолжил Гросс). Это была любовь. Они оба выбрали одну и ту же даму, как случалось в прошлом, еще в школе. Я не помню ее имени, и мой кузен Першинг говорит, что с виду она не очень; но черт возьми, когда парень влюблен, его не волнует, как выглядит дама. Кузен моей жены однажды купил билеты в цирк и тотчас влюбился в татуированную толстуху, выступавшую в одном аттракционе.

И теперь оба Уолша преследуют эту даму, и они преследуют друг друга, пытаясь восстановить связь. Представьте, они встречаются в ее доме… Понимаете? Они беседуют несколько минут, а потом Лесли говорит, что совсем позабыл о важной встрече, и он идет в церковь, если случается молитвенное собрание, и начинает петь гимны или что-нибудь еще. А Лестер говорит, что у него свидание, убегает и где-нибудь нагружается или ввязывается в драку. Лесли не ходит в дом этой дамы в другие дни, кроме воскресений или дней молитвенных собраний, опасаясь встретить там Лестера, а в другие дни у Лестера есть преимущество. Но в эти дни он разыскивает Лестера, разговаривает с ним, а потом отправляется в церковь и устанавливает с братом связь. И теперь уже близнецы…

***

Гросс щелкнул пальцами. Витервокс спросил:

– Как же они разбираются с дамой?

– Ну… Сами знаете, как с девушками бывает. Если им нужен парень – то у них всегда наготове разные уловки. В последний раз я слышал, что она собиралась выйти замуж за Лесли.

Дверь распахнулась, и ворвался Лестер Уолш, выглядел он сильно потрепанным. Его шляпа явно пережила оскорбление действием; пиджак был порван, и на нем красовалось большое пятно. Пошатываясь, он приблизился к стойке и уцепился за нее, как страдающий морской болезнью путешественник хватается за поручень на палубе.

– Мисссср Коэн! – крикнул он. – Миссср Коэн! Вввиски и ввводы.

Он обернулся к посетителям и взмахнул рукой, как опытный оратор.

– Мой брт жнится седня. Жнится на моей девушке. Но я с ним рзбрусь. И шафер, и всь горд мня ищут. А я нпьюсь за двоих. Вввиски и ввводы…

Гривенник принесет вам успех

Мистер Гросс прислонился к барной стойке, безучастно потягивая свой «Кипящий котел», – и тут за дальним столиком внезапно раздались громкие голоса.

– Нет, вы этого не сделаете, – произнес мистер Коэн с необычайной энергией. – Я вам уже это говорил и скажу еще раз. Это – общественное заведение, и вы можете сюда войти, и я нарушил бы закон, если б отказался вас обслуживать, но ни единого гривенника я у вас не возьму!

Он вытянул руки перед собой, как будто отталкивал что-то, а потом отвернулся и неожиданно плюнул на пол. На бледном лице худощавого молодого человека появилась примирительная улыбка, он посмотрел на своего собеседника, сидевшего напротив.

– Мне очень жаль, – произнес он, – но вы сами видите… Не возражаете?.. Мы все уладим позже.

Второй посетитель, весьма прилично выглядевший джентльмен в синем костюме, вытащил пару долларовых купюр и обменялся рукопожатием с бледным молодым человеком.

– Ну, я полагаю, что сегодня мы и так сделали все что могли, – сказал он. – Мне нравится политика вашей фирмы, да и расценки вполне разумные.

– Спасибо, – проговорил бледный молодой человек, поднимаясь из-за стола. – Теперь вы застрахованы практически от всего, кроме пожара, но я посмотрю, сколько будет стоить страхование вашей машины от огня, и завтра утром первым делом позвоню вам. – Он снова улыбнулся, добродушно и слегка печально, кивнул мистеру Коэну и удалился.

Субъект в синем костюме собрал сдачу и подошел к бару.

– Вы не могли бы мне сказать, – обратился он к мистеру Коэну, – почему отказались взять деньги у этого джентльмена? С ним что-то не так? Я только что купил у него страховой полис на мой новый автомобиль, и мне все показалось вполне нормальным. Хорошая надежная компания, и он сам очень любезен.

– Да, – сказал Гросс. – Вы меня удивляете, мистер Коэн. Мы всегда должны быть добры к людям, у которых неприятности, и чем больше эти неприятности, тем больше доброжелательности следует проявлять. У меня был двоюродный дед, который много раз посещал центральную тюрьму в Женеве, раздавая яблоки из корзины всем заключенным, и его очень многие вспоминали добрым словом.

– Если бы он дал яблоко этому пареньку, то вскорости пожалел бы о своем поступке, – мрачно заметил мистер Коэн. – Ведь это Люциан Бэггот.

***

– Ну и что? Я сам – Адольфус Гросс и нисколько этого не стыжусь.

– А у вас что, есть причины этого стыдиться? – спросил мистер Коэн, после чего обратился к мужчине в синем костюме: – Послушайте, мистер; я не скажу ничего дурного – человек он честный. Это правда; но к таким парням у меня никаких добрых чувств нет и быть не может. Этот милый добрый Бэггот уничтожил самый лучший бизнес, который когда-либо существовал в баре Гавагана, и все потому, что ему понравилось наше заведение.

– Как? – спросил Гросс.

Мужчина в синем костюме поинтересовался:

– О чем вы говорите?

– О чем я говорю? Сейчас я вам покажу. – Мистер Коэн сунул руку куда-то под фартук, а потом извлек из внутреннего кармана бумажник, в котором отыскал потертый листок бумаги. – Вот прочтите это. – Он повернулся к стойке и попросил мальчишку-рассыльного: – Джим, включи все огни. Надвигается гроза, и здесь так темно, что люди даже не могут разглядеть, что они пьют.

– Да, кстати, – произнес мужчина в синем костюме, – налейте-ка мне виски-сауэр.

Они с Гроссом склонились над листком бумаги. Это была страница из дешевого журнала, на ней находилось окончание какого-то рассказа и несколько рекламных объявлений – грыжевые бандажи, альбомы с эротическими фотографиями и прочая ерунда; при повторном чтении становилось ясно, что объявления так же правдивы, как налитые свинцом игральные кости.

– Вот оно, – сказал мистер Коэн, разливая напитки и указывая на страницу. – Вот что уничтожил этот милый молодой парнишка. – Посетители прочли следующее объявление:

ГРИВЕННИК ПРИНЕСЕТ ВАМ УСПЕХ

РАЗВИВАЙТЕ НАВЫКИ РУКОВОДСТВА! ДОБЕЙТЕСЬ ДРУЖБЫ, ЛЮБВИ, ФИНАНСОВОГО УСПЕХА! ЭТОТ КУПОН ПЛЮС 10 ЦЕНТОВ НА ПОКРЫТИЕ ПОЧТОВЫХ РАСХОДОВ – И ВЫ ПОЛУЧИТЕ НАШ ПЕРВЫЙ БЕСПЛАТНЫЙ УРОК ИЗ САМОГО НАДЕЖНОГО КУРСА РАЗВИТИЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ…

– Что это? Какое-то надувательство? – спросил мужчина в синем костюме.

***

Нет, тут вы неправы (сказал мистер Коэн). Они сделали для него все, что обещали, и даже больше. В том-то и беда, что ему все это не было нужно – ведь и собаке Флаэрти тоже пять ног были не нужны. Помню, когда этот Люциан Бэггот начал приходить сюда, приличный молодой парень, всегда на подъеме – этого и следует ожидать от молодого человека. Да, это был замечательный юноша, с ним приятно было вести дела и просто беседовать.

Тогда он работал в «Стандарт ойл», совсем рядом, в Хэншоу-билдинг. Все они частенько заходили в бар Гавагана, все ребята из «Стандарт ойл», они выпивали здесь по паре рюмок после работы, и Бэггот приходил вместе со всеми. Он позволял себе только пиво – тогда Бэггот служил простым клерком и остальное было ему просто не по карману. Но он хорошо ладил со своими сослуживцами – даже очень хорошо. И когда они над ним подшучивали, все равно было заметно, что он им очень нравился.

Я вспоминаю тот день, когда его повысили – он стал оператором какой-то счетной машины в бухгалтерии. Он праздновал свое назначение именно здесь, купил себе виски, и мистер Бринкерхофф, который был начальником отдела, сказал тост, и все парни из «Стандарт ойл» пожелали Бэгготу успехов. Он гордился так, будто его выбрали президентом Ирландии.

Слышите гром, верно? Неплохо бы выпить за то, чтобы гроза прошла стороной. Ну, как я и говорил, этот Люциан Бэггот поначалу гордился своим новым назначением, но потом, через некоторое время, он обнаружил, что не так уж все и хорошо: другие ребята из «Стандарт ойл» стали относиться к нему иначе. Не то чтобы они его возненавидели – нет… Понимаете, когда он был простым курьером, они заботились о нем и давали ему билеты на спектакли или на спортивные состязания, иногда приглашали его пообедать. Но теперь он работал в бухгалтерии, и вся дружба осталась в прошлом. Ребята выпивали понемногу, желали друг другу доброй ночи и уходили, а он сидел в баре один, потягивая виски.

Знаете ли, так было не каждый вечер. Очень часто он вообще не появлялся, а когда я о нем спрашивал, ребята отвечали: «О мистер Бэггот, у него свидание с девушкой». Могло статься, что парни ходили и куда-то еще… Он не слишком отличался от всех остальных ребят в конторе, но Бэггот, кажется, считал, что он совсем другой. Много раз он сидел в этом баре и жаловался, как тяжела его жизнь, потому что никто его больше не любит, и как один парень, с которым он дружил в конторе, женился и теперь не уделял ему времени; и ему приходилось проводить вечера в одиночестве, а в офисе дела шли неважно.

Я обыкновенно говорил, что с ним происходит то же самое, что и со всеми остальными. «Мистер Бэггот, – говорил я. – Мистер Бэггот, в один прекрасный день вы и сами сойдетесь с какой-нибудь девушкой, а потом узнаете, что мужчина может выбрать себе жену, но друзей ему будет выбирать именно она, с Божьей помощью, просто чтобы напомнить о том, у кого он на коротком поводке». Я спрашивал его: разве люди здесь, в баре Гавагана, его не любят, разве не покупают ему иной раз выпивку новые знакомые? Ведь именно так все и было.

Но это было бесполезно. Он мечтал стать популярным, можно было подумать, что он собирался баллотироваться в конгресс. И однажды вечером он явился сюда с объявлением из этого журнала и сказал, что собирается записаться на курсы. Я сказал ему, что лучше бы оставить все как есть, – с тем же успехом я мог разговаривать с чучелом совы. В следующий раз он заявил мне, что курсы начались и они просто замечательны. Я не очень-то разбираюсь в этих вещах, но насколько я сумел разобрать, люди на курсах учили мистера Бэггота устремлять взгляд на собеседника, сидеть не мигая и практически не шевелясь, как труп, и в то же время сосредотачивать на другом человеке все мысли. Он сказал, что это приведет к дистилляции его индивидуальности, если он сумеет все правильно сделать. «Мистер Бэггот, – сказал я, – вы от этого лучше не станете. Единственное, что можно улучшить с помощью дистилляции, – это добрая выпивка». Но он просто ответил: «Это прекрасные курсы, мистер Коэн. Я уже чувствую себя лучше, а когда я через две недели закончу обучение, то проведу для вас практическую демонстрацию, и вы сможете во всем лично убедиться».

Прошло ровно две недели, и вот однажды вечером он пришел с другими ребятами из «Стандарт ойл», и мистер Бринкерхофф, начальник отдела, тоже был вместе с ними. Я хорошо помню тот вечер, как будто это случилось вчера: шел сильный дождь, как сейчас, и все они стряхивали воду с головных уборов и смеялись, заказывая выпивку. Мистер Бэггот был в центре компании. Получив, как обычно, свою порцию «ржаного с содовой», он стукнул рукой по стойке, привлекая мое внимание, и указал движением головы на мистера Бринкерхоффа. Я понял, что он собирался предъявить мне доказательство.

«Мистер Бринкерхофф, – сказал он, – знаете что, по-моему, нам следует сделать?» И он уставился на начальника отдела, наморщив лоб, – я буквально мог разглядеть, что собой представляет дистилляция индивидуальности.

На лице мистера Бринкерхоффа появилось озадаченное выражение, и он сделал шаг назад, и в следующее мгновение мы все увидели, что он лежит на полу в луже вина, а остальные что-то бормочут и пытаются ему помочь встать на ноги. Выяснилось, что у мистера Бринкерхоффа не просто случился сердечный приступ; падая, он неудачно подвернул ногу и сломал лодыжку – прошло немало времени, прежде чем он снова появился на службе или в баре Гавагана.

Потом я сказал мистеру Бэгготу, что это было самое чудесное доказательство с тех пор, как жена Финна МакКула запекла печные заслонки в лепешках, но что до меня, я не пожелал бы ни на ком испытывать свою индивидуальность таким способом. Бэггот слегка встревожился, но потом сказал: «Ну, я ведь не желал зла мистеру Бринкерхоффу! Он был мне как отец с того дня, как я пришел в компанию. Это, должно быть, случайное совпадение».

«Попомните мои слова, мистер Бэггот, – сказал я, – называйте это, как вам угодно. Но если бы такое дело произошло в старые времена, то люди сказали бы, что на человека навели порчу».

«Ну, я в это не верю», – сказал он и вышел. Но потом я обнаружил, что мистер Хармсен, большой приятель мистера Бэггота, перестал появляться в баре вместе с остальными ребятами из «Стандарт ойл», и я, черт побери, не смог ни слова вытрясти из мистера Бэггота. Но другие парни сказали мне, что мистер Хармсен попал в тюрьму за многоженство, и случилось это вот как:

Мистера Хармсена назначили начальником отдела, пока мистер Бринкерхофф был болен; он только успел побеседовать со всеми сотрудниками – и вдруг свалился с приступом. Его увезли в больницу. И девочка-регистраторша увидела, что в карточке мистера Хармсена обозначены два домашних телефонных номера. Не задумываясь, она позвонила по обоим номерам, чтобы передать дурные новости жене пациента, – и что бы вы подумали? У него было две квартиры, в них жили две жены, которые и повстречались в больнице. Кто бы мог ожидать такого от мистера Хармсена, доброго и тихого парня? Но ведь некоторые люди умеют скрывать свое лицо…

Во всяком случае, я кое о чем догадался, и в следующий раз, когда мистер Бэггот явился сюда, я его спросил, пытался ли он испытать свою индивидуальность на мистере Хармсене, и он сказал, что пытался, ни о чем не задумываясь, – и вообще он ничего подобного не планировал. И…

(Снаружи донеслись громкие раскаты грома, и синяя вспышка молнии на мгновение сверкнула за окнами.) Сильно, не правда ли? Ну, с мистером Бэгготом и ребятами из «Стандарт ойл» все случилось так же быстро и неожиданно. Однажды днем, прямо здесь, он заговорил с мистером Кассадео, и мистер Кассадео ему стал что-то объяснять, и мистер Бэггот пристально посмотрел на собеседника, пытаясь понять, что тот говорит, – кругом все громко беседовали. Внезапно мистеру Кассадео стало трудно сидеть, он сказал, что чувствует слабость. Его увели, и вскоре я услышал, что у него… как же это называется, когда чихают от запаха цветов?… аллергия, спасибо, мистер Гросс. И он больше не мог вообще ничего пить, не только джин с мартини, но и вино, и пиво, и все прочее.

После этого я вцепился в мистера Бэггота и сказал ему: «Меня не интересует, чего вы там хотите для себя, но это плохо для бизнеса Гавагана, а я отвечаю за бар. Если вы хотите на ком-то проявить свою индивидуальность – почему бы вам не выбрать его?» И я жестом указал на дальнюю часть бара, где как раз стоял с одним из своих парней Анджело Карнуто, который был крутым рэкетиром. Не то чтобы им здесь были рады, это солидное заведение, но оно открыто для всех.

«Хорошо, – сказал мистер Бэггот, – я попробую». Вот подходит он к бару, хмурится и начинает разглядывать Анджело Карнуто. Через минуту Карнуто оборачивается и говорит:

«Вы чем тут занимаетесь, порчу на меня навести хотите?» Потом он скрестил пальцы, плюнул на пол и вышел.

Мистер Бэггот выглядел так, будто получил требование об уплате подоходного налога. «Вот видите? – сказал он. – В том-то и беда. Я, похоже, могу заниматься дистилляцией только тогда, когда человек мне нравится и когда мне от него что-то нужно. Я не знаю, что делать».

Ну вот, в конце концов он пришел к такому выводу: единственное, что ему осталось, – уйти из «Стандарт ойл» и продавать страховки.

В этом бизнесе вы общаетесь с людьми недостаточно долго, чтобы успеть проявить индивидуальность. Но к тому времени все зашло слишком далеко; один из парней упал и сильно поранился, другой заболел туберкулезом и уехал в Денвер, и вообще из всех тех, которые здесь бывали, никого и не осталось. Сам я всегда плюю, когда с ним разговариваю. В давние времена говорили, что так можно одолеть сглаз; и денег я у него никогда не возьму – сглаз может передаться через них.

***

Мужчина в синем костюме слегка улыбнулся.

– Ну, спасибо, что предупредили меня, – сказал он, – но я не думаю, что эта случайная сделка мне чем-то угрожает. Кажется, распогодилось; наверное, мне надо ехать.

Когда он сделал шаг к двери, вошел полицейский в мокром дождевике.

– Добрый вечер, мистер Коэн, – сказал он. – Нет ли здесь владельца синего седана «Крайслер», номер… – Он заглянул в записную книжку. – …CY-37—72?

– Это я, – сказал мужчина в синем костюме. – В чем дело?

– Вы ни в чем не виноваты, но произошел нелепый случай. Молния во время этого ливня ударила в телеграфный столб, провода порвались, один из них упал на вашу машину, и произошло короткое замыкание. Автомобиль вспыхнул, и пожарные не смогли ничего сделать из-за провода, который был под напряжением. Машина сгорела. Надеюсь, вы ее застраховали.

Тот, кто ее увидит

Мистер Коэн поставил «Кипящий котел» перед мистером Гроссом, который завладел вниманием профессора Тотта, мистера Витервокса и мистера Китинга из библиотеки; они хоть и не впали в транс, но совсем не шевелились.

– …и вот на следующий день, – говорил он, – приехало несколько грузовиков; оттуда на лужайку дядюшки Макса вытащили эти самые статуи. Так что моему дядюшке досталось десять чугунных статуй уродливого парня по имени Геркулес, который держал помятого тигра, – и все потому, что он полез не в свое дело. И когда я об этом услышал, то сказал себе: Адольфус Гросс, пусть это послужит тебе уроком, занимайся своими делами и не лезь в чужие. Этому совету я и следую с тех пор.

Он сделал эффектную паузу, глотнул ржаного виски, а потом запил его пивом.

Витервокс сказал:

– Проблема в том, что если бы все так жили – мы ничего бы не добились.

– Я всего лишь… – начал Гросс. Но Витервокса нелегко было остановить.

– К примеру, – сказал он, – я читал в одной книге, как кто-то изобрел перегонку. Если бы они не стали с этим связываться, мы пили бы вино или пиво и не было бы никакого джина, и мистер Коэн не смог бы смешать для меня еще мартини. О, мистер Коэн!

Голос бармена, отошедшего в сторону, чтобы побеседовать с клиентом, зазвучал громче, как будто мистер Коэн указывал Витервоксу, что задержка неизбежна:

– Нет, говорю же вам, я не видел ее ни сегодня вечером, ни вчера вечером, ни позавчера вечером. А если вы желаете побеседовать с каучуконосом, это ваше право, потому что в заведении Гавагана все абсолютно бесплатно, за исключением выпивки. Джим, подай мистеру Холланду вот ту лесенку.

Он направился вдоль стойки к Витервоксу, но этот джентльмен, как и трое других завсегдатаев бара Гавагана, не отрываясь смотрели, как мальчик принес из кухни маленькую стремянку, на которую поднялся аккуратно одетый молодой человек, так что его голова оказалась на одном уровне с миниатюрным каучуковым деревом, которое росло на подставке возле окна.

– Алтея! – отчетливо произнес он. – Я здесь. – Он пристально посмотрел на каучуковое дерево.

– Кто это? – спросил Витервокс.

– Желаете еще мартини? – переспросил мистер Коэн. – Он? О, это мистер Холланд, и все его деньги не принесли ему счастья – с тем же успехом они могли быть просто кучей грязи.

– Он спятил? – спросил Гросс.

Молодой человек спустился вниз; очевидно, он расслышал это замечание, потому что с печальной улыбкой покачал головой. Витервокс сказал:

– Пригласите его выпить с нами. Никто не должен так грустить в баре Гавагана.

Прежде чем мистер Коэн смог передать приглашение, профессор Тотт уже направился к молодому человеку.

– Сэр, – сказал он, – я прошу у вас прощения за очевидную грубость одного из моих друзей и предлагаю смыть обиду стаканчиком доброй выпивки.

Молодой человек заколебался, а потом, поразмыслив, сказал:

– Полагаю, это было бы неплохо. – И он последовал за Тоттом туда, где сидели остальные. Все назвали свои имена; молодой человек заказал двойной виски с содовой. Сделав первый глоток, он заговорил с другими посетителями, только того и ждавшими.

– Не стану вас винить за то, что вы посчитали меня психом, – сказал он. – Я даже и не возражаю. Может, так оно и есть. Но она была настоящей. Вы ведь видели меня вместе с ней, не так ли, мистер Коэн?

– Именно так, – сказал мистер Коэн. – И девушка была очень приличная. Вы всегда сидели за угловым столиком и не совали свой нос в чужие дела, вы не думали об окружающих… только друг о друге.

Холланд осушил стакан одним глотком и снова пододвинул его к бармену. Витервокс прочистил горло.

– Если б вы нам смогли рассказать… – произнес он.

***

Не знаю, кому от этого будет лучше, мне или вам (сказал Холланд), но я попытаюсь. Я ищу девушку, в которую влюблен, и боюсь, что никогда не смогу ее отыскать, потому что, мне кажется, она… дриада.

(Он подчеркнул последнее слово и внимательно посмотрел на Тотта, Витервокса, Гросса и Китинга, как будто отыскивая следы презрения или сомнений. Никто ничего подобного не выразил. Холланд глотнул из вновь наполненного стакана и продолжил.)

Я вам расскажу – посмотрим, что вы решите. У меня, знаете ли, есть немного денег. Ими управляет один инвестиционный фонд; разные вложения средств, постоянно меняющиеся варианты. Я полагаю, что деньги требуют такого же ответственного отношения, как и все в нашем хозяйстве. В итоге вместо того чтобы просто подсчитывать дивиденды или развлекаться с гоночными автомобилями и хористками, я нашел себе другое хобби – проверку фирм, в которые инвестируются мои деньги. Я очень активный акционер и стараюсь быть всегда в курсе происходящего, чтобы задавать на деловых встречах серьезные вопросы.

Однажды инвесторы мне сообщили, что они вложили значительные средства в фирму по управлению недвижимостью под названием «Акме» – не контрольный пакет, но весьма значительный. В общем, я, как обычно, решил посетить фирму, чтобы взглянуть, как они работают. Я выяснил, что это солидная корпорация, специализирующая на офисных зданиях, и продолжил проверку, собравшись осмотреть здания и убедиться, что все в порядке.

Одним из этих зданий оказалось Огонз-билдинг, построенное на Латтимер-стрит; пятнадцать этажей, кажется. Когда я осмотрел сооружение, меня особенно удивили две вещи – они придавали зданию индивидуальность, которой так не хватает большинству офисных сооружений. Во-первых, на крыше возвышался огромный флагшток, увенчанный большим золотым орлом. Его нельзя было разглядеть с большинства смежных улиц, потому что не хватало… Как это называется у скульпторов… Ну, когда они стоят позади своих статуй и смотрят, чего им удалось добиться…

(«Recul, – сказал Тотт. – Или нет, recueil? Кстати о французских вещах, мистер Коэн, полагаю, я несколько изменю своим привычкам сегодня. Пожалуйста, дайте мне «Хеннесси».)

Я приехал туда около семи, посетив несколько других зданий, и кроме флагштока, на меня произвел впечатление и вечерний лифтер. Это было нечто среднее между гномом и землекопом: широкий в кости, с тяжелыми бедрами, тонкими ногами, острыми коленями, и пышными вьющимися темными волосами, скрывавшими смуглое лицо. Лифтер оказался весьма подозрительным; он меня не впустил, пока не поговорил по телефону с ночным дежурным из «Акме».

Не думаю, что это очень уж дурное свойство для человека, занимающего такую должность. Многие конторы подобным способом ограбили, и я всячески постарался показать ему, что все в порядке, – потом он провел меня в здание. Конечно, когда мы достигли верха и увидели флагшток, я спросил у него об этом. Его лицо еще потемнело, и он что-то пробормотал.

«В чем дело? – спросил я. – Вам эта штука не нравится?»

Он говорил с довольно сильным акцентом, но я разобрал, что ему на самом деле очень нравилась эта вещь. Рассердило его как раз другое – было приказано убрать столб. Ярость, которую он выражал, показалась мне несколько чрезмерной, но потом я тоже разозлился. Уже спускаясь в лифте, я все сильнее тревожился из-за того, что будет разрушен такой великолепный столб с золотым орлом.

К тому времени, как меня выпустили из здания, я просто кипел от ярости. Я сказал лифтеру, что ему не стоит волноваться; этот столб будет стоять на месте, даже если мне придется кого-то оставить без работы, чтобы сохранить это сооружение. Я о своих словах не забыл, и на следующее утро я отправился в «Акме» и сказал секретарше, что хочу увидеть Шервина, президента, по делу о флагштоке на Огонз-билдинг.

Шервин оказался крупным, светловолосым – очень неприятный деловой человек, напыщенный, сидевший за столом, выпятив живот.

«Вы хотите купить столб? – спросил он. – Мы снимаем его, но он представляет некоторую историческую ценность».

Я сказал: «Нет, я пришел сюда только для того, чтобы попросить вас не снимать его. Мне он нравится на нынешнем месте. Между прочим, если вы заглянете в свои документы, то обнаружите, что я – один из главных акционеров вашей компании».

Он что-то пропыхтел, а потом сказал: «Ну, мистер Холланд, это не очень-то обычно для акционеров – уделять внимание мелким деталям управления. Думаю, вы можете доверить нам защиту ваших финансовых интересов. В самом деле, и непосредственно стоимость постоянной смены флага на этом столбе, и оплата труда человека, который поднимает и опускает его каждый день, – это весьма заметные статьи расходов, на которых мы собираемся сэкономить».

К этому времени я просто вышел из себя. Я сказал ему, что мои интересы – не финансовые, а личные, и если он еще решит таким образом что-нибудь сэкономить, то я скуплю еще достаточно акций «Акме», чтобы получить полный контроль над фирмой, и он сможет устраивать свою экономию где-нибудь в другом месте. Он разозлился и запыхтел еще сильнее; желая его как-то успокоить, я спросил, что собой представляет эта реликвия.

Он смягчился. «Я на эту тему выступал в “Рекламном клубе” с одной из небольших пятиминутных неофициальных речей, – сказал он. – Флагшток на Огонз-билдинг – цельный кедр с острова Самос в Греции. Первоначально это была мачта греческого парусника, учебного корабля “Keraunos”, который приплыл в эту страну, когда началось вторжение в Грецию. После войны корабль находился уже в таком состоянии, что не мог совершить обратный рейс. Мистер Паппаниколау, ресторатор, тогда был владельцем Огонз-билдинг, и он использовал эту мачту в качестве флагштока. Полагаю, что к этому рассказу можно многое добавить, но сам я ничего больше вспомнить не могу – полагаю, ночной сторож из Огонз-билдинг может вас просветить. Он был одним из моряков на “Keraunos”».

Я поблагодарил его и ушел. Мистер Коэн, нальете мне еще?

(Китинг воспользовался паузой: «Самос, да? То самое место, где стоял знаменитый храм Геры, не так ли? Храм в роще – там еще жриц называли дриадами?»)

Во всяком случае, если они существовали… (продолжил Холланд, потягивая виски). Да, я сам уже кое-что об этом выяснил. Так или иначе, столб остался на месте, и он по-прежнему там стоит. Мне, правда, регулярно приходится отказываться от приглашений Шервина позавтракать с ним в «Рекламном клубе».

А потом случилось вот что: я пошел на вечеринку к Майеру и встретил там Алтею, Алтею Дюбуа. Наверное, почти каждый мужчина считает, что девушка, в которую он влюблен, – прекраснейшее создание на земле, но Алтея и впрямь была такой. Стройная, не очень высокая, с таким треугольным личиком и роскошными темными волосами. В тот миг, когда я коснулся ее руки, я понял: это она… А в следующее мгновение она пристально посмотрела на меня, широко раскрыв зеленые глаза, и проговорила: «Разве вы не тот самый мистер Холланд, который помешал снять флагшток с Огонз-билдинг?»

«Ну да… – ответил я. – А вас это тоже интересует?»

«Очень, – ответила она. – Я так вам благодарна – даже не знаю, как это сказать».

Она говорила с незначительным акцентом, происхождения которого я понять не мог. И это делало ее еще более очаровательной. Я спросил, местная ли она, и Алтея сказала «нет»; ей очень понравились и сам город, и местные жители, и теперь он ни за что отсюда не уедет. Мне даже в голову не пришло спросить ее, откуда она узнала о моей мелкой стычке с Шервином; мне нравилось просто беседовать с ней – и она, казалось, не возражала. Так что мы продолжали разговор, не замечая, что вечеринка заканчивается; мы остались там последними, и Майеры всячески начали нам намекать, что пора уходить, потому что им хотелось спокойно поужинать. Я спросил, не хочет ли Алтея продолжить вечер, а потом отвел ее в ресторан Гайллара, и мы продолжали болтать, а когда официанты там начали вести себя так же, как Майеры, я привел ее сюда.

Уже было около часа ночи, когда она сказала, что ей в самом деле пора уходить. Она попросила, чтобы я посадил ее в автобус номер 7, а когда я, не желая ничего слушать, настоял на том, чтобы отвезти ее домой в такси, она внезапно замолчала и просто застыла там, на тротуаре. Когда подъехало такси, она слегка оживилась и сказала: «Хорошо. Огонз-билдинг».

Когда мы сели в такси, она сказала: «Понимаете, я там живу» – как будто это было что-то вроде признания.

Я в ее словах не увидел ничего постыдного; во многих офисных зданиях есть пентхаусы, переделанные в квартиры. Но так как эта тема, казалось, ее беспокоила, я спросил: «Можно будет вам позвонить?»

В такси было настолько темно, что я не смог разглядеть ее лица, но голос Алтеи звучал еще тише прежнего. Она сказала: «Нет. Я живу… уединенно… у меня нет телефона».

«Но когда я смогу увидеть вас снова?»

Она сказала: «Вы не мо… о, я не знаю».

Я подумал, что обидел ее или просто сделал что-то не так. Мне даже пришло на ум, что она замужем или встречается с кем-нибудь, но меня это не обеспокоило. Я не собирался так все оставлять. В общем, я сказал: «Как насчет четверга, послезавтра? Я знаю один маленький итальянский ресторан, где мы можем спокойно посидеть, а потом можно сходить в театр».

Она довольно долго мне ничего не отвечала – просто сидела молча. Потом она коснулась моей руки и сказала: «Я согласна. Если что-нибудь случится и я не смогу прийти, я все равно оставлю для вас записку у мистера Анкесиу, ночного управляющего». Потом она снова повеселела, и так мы добрались до ее дома. Но она не позволила мне подняться вместе с ней.

То же самое повторялось и при следующих встречах. И чем больше я проводил с ней времени и чем лучше узнавал ее, тем чаще я размышлял о тайне, связанной с тем домом, где жила Алтея. Она всегда встречала меня внизу и казалась по-настоящему счастливой, как я и надеялся, но всякий раз, когда мы подходили к разговору о том, где и как она живет, Алтея внезапно умолкала, как будто не смела об этом упоминать. После третьего или четвертого свидания я позабыл о подозрениях, что она могла быть замужем или жила с другим мужчиной. Я видел ее практически каждый день, и она не так уж часто со мной расставалась; кроме того, не такой она была человек, чтобы обманывать, – слишком милая, красивая, искренняя.

Я решил, что это, должно быть, как-то связано с ее семьей, но, кажется, на самом деле я не слишком интересовался подобными вопросами. Сомнения у меня зародились однажды вечером, когда мы пошли на прогулку в парк – Алтея любила парки. Мы целовались, лежа на траве, а потом лежали рядом, ничего не делая, просто глядя сквозь листву на синее-синее небо и иногда перебрасываясь парой слов.

Я сказал ей: «Алтея, почему ты никогда не приглашаешь меня домой? Меня не волнует, какие там могут быть проблемы. Я люблю тебя».

Она приподнялась на локте и затем наклонилась ко мне, так что ее волосы окутали мое лицо; потом она сказала: «Дик, я тоже люблю тебя, и я сделаю все, что ты захочешь, кроме этого. Если ты придешь в то место, где я живу, то я… Мне придется уйти в другое место, и ты, может статься, больше меня не найдешь».

Я сказал: «Мне все равно придется побывать там, где ты живешь, когда мы поженимся».

Тогда я в первый раз об этом упомянул. Две большие слезы скатились из ее глаз и упали мне на щеку, а потом она села и начала плакать – я никогда раньше не видел, чтобы девушка так плакала. Я просто оцепенел от страха. Потом я немного успокоил ее, но день был испорчен, и она отказалась встретиться со мной и на следующий день.

После этого я перестал упоминать о том, где и как она жила, и мы были счастливы просто потому, что были вместе и любили друг друга. Но однажды, когда я пришел в офис «Акме», Шервин рассказал, что пожарный инспектор обнаружил нарушение в Огонз-билдинг; на крыше теперь следовало установить больший водный резервуар для системы пожаротушения. Когда он показал на плане здания, где будет новое сооружение, я заметил: «На этой схеме нет пентхауса».

«Никакого пентхауса в Огонз-билдинг нет, – сказал он. – Нет и никогда не было».

Как только он произнес это, я тоже понял, что во время посещения здания не видел ничего похожего на пентхаус. Все мои прежние подозрения ожили, и к ним добавилось немало новых. И я решил: нет ничего хуже сомнений, будь что будет. В тот вечер у меня было назначено свидание с Алтеей, так что я пришел в Огонз незадолго до конца рабочего дня и поднялся на верхний этаж. Там находились самые обычные офисы вполне солидных фирм и не обнаружилось ничего похожего на жилые помещения. Тогда я поднялся по лестнице на крышу.

Через толстое стекло двери, ведущей наверх, я смог разглядеть будку, в которой находился механизм лифта, и резервуар для воды на тонких опорах; разумеется, пентхауса я не увидел. Находясь на лестнице, я не смог разглядеть, что располагается по ту сторону будки лифта; поэтому я распахнул дверь, вышел наружу и осмотрелся. Солнце только что село, дул сильный ветер, который заставил меня ухватиться за шляпу. Крышу окружал парапет высотой мне до подбородка. Я увидел вентиляторы – и флагшток.

И там была Алтея Дюбуа, она шла прямо ко мне, как будто только что вышла из-за флагштока. Она казалась такой красивой, что на нее было больно смотреть.

«О, Дик! – почти закричала она. – Я предупреждала тебя».

И пока я стоял на крыше, приходя в себя, она пробежала мимо меня и умчалась вниз по лестнице. Я не успел догнать ее в коридоре верхнего этажа, я услышал, как загудел лифт, а потом долго жал на кнопку вызова, но никто не ответил. Мне пришлось спускаться по лестнице, и когда я добрался до первого этажа, то не нашел ни Алтеи, ни мистера Анкесиу. Я так и не сумел с тех пор напасть на их след. Но я думаю, что она может быть в каком-нибудь дереве рядом со мной, чтобы оказаться ближе, – и я осматриваю все деревья. Я знаю, что если найду то самое дерево – Алтея вернется ко мне.

***

Посетители бара Гавагана некоторое время молчали. Потом Китинг спросил:

– Вы, кажется, говорили, как звали ночного дежурного?

– Анкесиу; кажется, так.

Китинг негромко произнес:

– Анкей младший был одним из аргонавтов, полубогом. Он – единственный, о дальнейшей жизни которого никаких сведений нет. Он происходил из Самоса, а занимался он навигацией.

Врата отворились

– Мистер Виллисон, познакомьтесь с мистером Алленом, – сказал доктор Бреннер. – Он инженер.

Виллисон пожал протянутую руку с несколько недовольным видом.

– Может, выпьем за знакомство? – спросил он. – Сделайте мне ржаное с водой, мистер Коэн. Мистер Аллен, вероятно, нам поможет. Витервокс пытается рассказать о четвертом измерении, о котором он прочитал в книге, а мы ничего не можем понять.

– Послушайте же, – провозгласил Витервокс. – Предположим, что я проведу линию вокруг моего стакана, вот так. – Он потянулся к стойке, провел пальцем по медной решетке, на которую мистер Коэн ставил пивные кружки, наполнив их из крана, и начертил влажную линию вокруг своего стакана с коктейлем. – Двухмерное существо не смогло бы преодолеть эту линию, не промокнув, но поскольку я существо трехмерное, то я могу. – Он продемонстрировал результат, глотнув мартини. – А если бы я был существом четырехмерным, то я смог бы преодолеть трехмерный барьер.

– Как в тот раз, когда мой брат Герман подбирал комбинацию замка, чтобы открыть сейф, – сказал мистер Гросс. – Ужасно сложно было: он как раз собирался жениться, а лицензия на брак лежала в сейфе.

Виллисон заметил:

– Но вы не четырехмерный. Никто никогда не видел четырехмерного человека. Да и двухмерного тоже, если на то пошло.

– Но Эйнштейн… – проговорил Витервокс.

– А Эйнштейн тут при чем? – спросил Виллисон.

– А его партнер, – продолжал тем временем Гросс, – настаивал, что они не должны вызывать одного из тех специалистов по вскрытию сейфов, потому что специалист проделал бы в этом сооружении дыру, а сейф стоил кучу денег. Но этот партнер, прежде чем войти в дело с моим братом Германом, выступал в опере под именем Фелитти, и он говорил, что может разбить стакан своим пением. Так почему бы ему, воспользовавшись силой голоса, не открыть сейф…

– Он утверждает, что четвертое измерение – это время, – сказал Витервокс.

Виллисон почувствовал, что проиграл. Когда мистер Аллен, инженер, поднял свой стакан «Роб Роя», как бы салютуя всем собравшимся, Виллисон спросил:

– Вы можете что-нибудь с этим поделать? – Он указал на Витервокса.

– Ну, я не знаю, надо ли мне вмешиваться, – ответил Аллен. – Он совершенно прав – в определенном смысле. Все, что вы можете измерить, – в самом деле измерение. Вы можете назвать Время первым измерением, например, а сумму денег в моем кармане – вторым; в итоге вы узнаете, как долго я смогу здесь выпивать, не разорившись.

– Да я не об этом, – сказал Витервокс.

– Я тоже, – заметил Виллисон. – Мистер Витервокс сейчас говорил, что если бы мы смогли использовать четвертое измерение, то сумели бы посетить некие места и увидеть некие вещи – сейчас мы не можем побывать в тех местах и разглядеть эти вещи.

– О-о… – пробормотал Аллен, глотнув еще «Роб Роя», а затем осмотрел стакан, как будто ожидал обнаружить на дне рыбу. Потом он произнес: – В общем-то, совершенно верно, четвертое измерение – просто математическая концепция, и ее даже теоретически нельзя использовать так, как вы говорите. – Он нервно усмехнулся, потом одним глотком прикончил выпивку и подал знак мистеру Коэну. – Но у меня есть некоторые основания полагать, что трехмерные тела могут использовать четвертое измерение. Произошло кое-что занятное.

Гросс еще раз попытался досказать свою историю, но доктор Бреннер его утихомирил. Виллисон проговорил:

– Так вы хотите нас уверить, что можете использовать какую-то формулу…

– Нет. Я – нет. И я просто надеюсь, что это было четвертое измерение. Поскольку, если это не так, кое-что происходит прямо… Давайте-ка я вам все расскажу, и вы сами ответите, можно ли отыскать какое-то объяснение.

***

Примерно два года назад (сказал Аллен) я отправился на восток с миссией «Мостов мира». Мы прокладывали трубопровод на юге Ирана, там доходит до ста двадцати в тени – только тени там никакой нет. Наверное, все мы уже порядком устали, но у нас работал казначей по фамилии Минц, толстяк из Миннеаполиса, который страдал от жары сильнее прочих. Ну, однажды в субботу днем я пришел в контору и увидел, что он крепко повздорил со старым Хамидом Абади, начальником бригады из местных. Хамид хотел получить для своих людей деньги за неделю и утверждал, что он не получил их, как полагалось, в среду, когда у Минца был приступ дизентерии или какие-то желудочные колики, а Минц говорил, что большой босс, скорее всего, отдал рабочим зарплату, и Хамид просто пытается получить лишние деньги, чтобы потом сбежать.

Когда пришел я, их спор зашел уже слишком далеко. Минц совсем слетел с катушек, он позвонил в персидскую полицию и потребовал, чтобы Хамида задержали и допросили. На всякий случай, вдруг вы не знаете – персидские полицейские не отличаются вежливостью. Я не стал бы упрекать старого Хамида за то, что тот слегка побледнел, услышав такое, но он был всего лишь грязным старым вожаком толпы крестьян, а Минц представлял огромную корпорацию, так что полицейские собирались забрать Хамида. Тут вмешался я, предложив проверить бухгалтерские отчеты, чтобы выяснить, заплатили Хамиду или нет. Но сразу стало ясно, что документы заперты в личном сейфе нашего начальника, а он уехал куда-то в глубь страны и должен был вернуться не раньше вторника.

Что ж, я когда-то служил в армейской контрразведке, знаете ли, и когда проходил обучение, то на одном из занятий узнал, как взламывать сейфы. Полагаю, я уделял занятиям внимания ровно столько же, сколько все обычные студенты – и этого хватило, чтобы сдать экзамены. Но я в самом деле знал кое-что о взломе простых сейфов с реверсивными механизмами. Именно такой сейф и стоял в кабинете большого босса. В итоге я вышвырнул из офиса всех, кроме Минца – он сидел на стуле и что-то непрерывно бурчал, – и попытался справиться с сейфом. Я скоро осознал, что позабыл большую часть того, чему учился; на все у меня ушло бо́ьше двух часов. Эти два часа, должно быть, показались весьма тягостными Хамиду, который сидел снаружи вместе с персидским полицейским, только и ожидавшим, когда можно будет вырывать ногти и применять другие известные ему формы допроса. Но в конечном итоге дверь сейфа распахнулась без всякого воздействия из четвертого измерения на трехмерный объект.

В сейфе, как и следовало ожидать, оказались не только документы, доказывавшие, что Хамиду Абади не заплатили, но и записка от босса к Мари Санджари, секретарше, в которой говорилось: «Убедитесь, что Хамиду заплатили за работу его бригады». Как только уехал босс, Мари просто запихнула все в сейф и умчалась по своим делам.

Для меня самой важной частью всего этого дела оказалась признательность Хамида. Он поцеловал мне руку и хотел даже поцеловать меня в лицо – это мне не очень понравилось, очень уж от него пахло куркумой. Хамид поведал, как он мне благодарен, и всунул мне в руку маленький золотой амулет на цепочке. «Это отворит вам все запертые места», – проговорил он на своем дурном английском.

Вещица оказалась плоской, овальной формы, на ней было изображено что-то вроде руки, только изображение было очень грубым; рука, казалось, сжимала меч, а может быть, и крест. Но для меча острие выглядело слишком тупым, а если это был крест, то его изобразили перевернутым. На амулете виднелась какая-то надпись, которую я не смог разобрать; как будто паук оставил там свои следы.

Я подумал, что подарок – очень трогательное выражение благодарности старика. Даже само золото, из которого был сделан амулет, немало стоило в Иране. Я не стал отказываться от подарка; местному жителю это показалось бы непереносимым оскорблением. Я присоединил цепочку к своему кольцу для ключей и стал носить амулет вместо брелка. Вместе с историей о Минце и взломе сейфа вещица могла стать хорошей темой для бесед на вечеринках.

В первый раз амулет проявил свою силу, когда закончилась одна из таких вечеринок, на которой я задержался, выпив слишком много и не съев ничего, кроме канапе. Я, признаюсь, и вправду перебрал; может, даже три кварты проглотил. Добравшись до дома, я приложил к замку ключ – я только потом понял, что это был не ключ, а амулет, который мне дал Хамид. Дверь тотчас отворилась. Оступившись, я понял: что-то не так.

По лицу меня били крупные дождевые капли, а на улице только что была тихая, ясная ночь. Ноги мои касались не деревянного пола, а булыжников; ночь была чернее негра, но находился я под открытым небом, а не в квартире. Я вот что вам скажу: когда люди внезапно такое испытывают в трезвом виде – значит у них не все дома. Я еще не протрезвел, и вокруг меня все качалось и крутилось, но после нескольких минут под дождем, слегка привыкнув к темноте, я смог разглядеть, куда попал.

Я стоял в выложенном камнем внутреннем дворике, возле пятиэтажного вроде бы здания, выстроенного в форме буквы «L»; среди камней, на углу, где конец буквы «L» упирался в следующее здание, росло дерево. Я видел дверь и окна, выходящие во двор, но все было темно и тихо. Позади меня находилась высокая стена, преграждавшая путь; очевидно, я прошел через ворота в этой стене.

Я подумал: раз уж я сумел пройти через эти ворота в одну сторону, то смогу пройти и в другую. Я распахнул ворота. Ничего не случилось – за исключением того, что я оказался на узкой улице, не очень длинной, с темными силуэтами зданий с обеих сторон; все дома были одинаково пусты и безмолвны, будто город вымер. Я слегка пошатнулся; коснувшись рукой стены, я нащупал какой-то знак, и мне пришлось достать зажигалку, чтобы прочесть написанное на нем. Там обнаружились буквы четырехдюймовой высоты: «Impasse du Petit Jesus». Надо вам сказать, от этого меня бросило в дрожь.

Как уже говорилось, я был не в самой лучшей форме для того, чтобы размышлять о случившемся, но прежде чем я успел хоть немного собраться с мыслями, небо рассек луч прожектора, за ним еще один и еще, а потом начался ад кромешный – завыли сирены, этот звук нисколько не напоминал звук местных сирен, это было высокое «ииии-ииип-иииииипи», и какой-то грузовик с тусклыми фарами пронесся по одной из поперечных улиц вдалеке; сигналил он просто как сумасшедший. На фоне облаков появилось еще больше лучей прожекторов, а где-то вдали эхом отдавались орудийные залпы, потом раздался сильный взрыв, и яркая вспышка света осветила далекие здания.

Я достаточно протрезвел, чтобы решить: мне не хочется во всем этом участвовать, тут можно попасть в неприятности и даже погибнуть… И тогда послышался такой грохот, как будто небо рухнуло на землю, надо мной со свистом полетели камни, и большая часть одного из зданий в дальней части переулка Младенца Иисуса обрушилась и загорелась. Бросившись бежать, я подумал: как же мне повезло, что они использовали не самую мощную бомбу; мощная уничтожила бы и меня, и все дома на этой улице.

Все окна распахнулись, двери, полагаю, тоже, но поскольку я уже был на улице, то успел к разрушенному дому первым. Я услышал голос женщины, которая звала на помощь откуда-то из-под груды щебня; я выпил и был сильно возбужден, а потому не колеблясь бросился вперед, к источнику звука. Едва я достиг вершины, раздался еще один взрыв – вероятно, взрыв газа, потому что загорелись яркие синие огни; язычок пламени больно лизнул мне руку.

Почти сразу я увидел женщину, ее голова торчала наружу, и хотя волосы ее были растрепаны, а лицо искажено, я смог разглядеть в отблесках пожара, что эта женщина оказалась самым прекрасным созданием, которое мне встречалось в жизни. Я начал разбрасывать камни и куски древесины, чтобы вытащить ее наружу. Она перестала звать на помощь и проговорила: «Поторопитесь, месье, ради Бога. Я не ранена, меня просто завалило».

Не знаю, как долго все это продолжалось. Знаю только – я ни на что не обращал внимания, пытаясь вытащить ее, а огонь, казалось, окружал нас обоих, несмотря на дождь. Когда я отбросил массивную полку и выворотил погнутый остов кровати, который придавил женщину, несколько парней в забавных медных пожарных касках подобрались ко мне и вытащили нас обоих по короткой лестнице, установленной у подножия кучи щебня. Внизу собралась небольшая толпа, и все приветствовали меня – такое случилось в первый раз с тех пор, как я играл на третьей базе за школьную команду.

Они закутали в плащ девушку, которая, кстати, была в длинной ночной рубашке. Она сказала: «Меня зовут Антуанетта Виоланта. Теперь, как видите, у меня нет дома, но если месье назовет мне свое имя и укажет место, где он живет, я смогу сообщить ему, куда прибыть, чтобы я смогла поблагодарить вас».

«Меня зовут Аллен, – ответил я, – но… ну… я точно не знаю…»

«Ах, месье американец? – сказала она. – Вы говорите по-французски очень чисто, очень правильно».

«Спасибо, – поблагодарил я, поняв, что она, очевидно, рассчитывала на продолжение знакомства, и решив, что тоже очень этого хочу. – Возможно ли, мадемуазель Виоланта, проводить вас…»

Все, кроме пожарных, которые сражались с пламенем, продолжали толпиться вокруг. И тут моей руки коснулся один из этих чертовых французских полицейских. Полагаю, он заметил, как я заколебался, едва речь зашла о домашнем адресе.

«Месье очень храбр и очень силен. Могу ли я увидеть удостоверение месье? C’est la guerre».

Я вытащил бумажник и вручил ему свою старую военную C.I.C. – я считал, что это превосходное удостоверение, поскольку оно подтверждает законность моих действий. Полицейский осветил карточку фонариком, и я смог увидеть, что его брови зашевелились. Он поклонился нам обоим.

«Не пожелают ли месье и мадам проследовать со мной в Mairie Arrondisement? – спросил он. – Следует составить отчет, после чего вам, мадам, будет обеспечено размещение, как пострадавшей от бомбежки».

Он проследовал впереди нас к чертовски древнему драндулету, подобных которому я отродясь не видывал, но я не обратил на это особого внимания, потому что был слишком занят беседой с Антуанеттой Виоланта. Оказалось, что она изучала актерское мастерство и жила в заведении, которое называли pension, нечто вроде наших пансионов. Mairie оказалась большим, коричневатого цвета зданием, с затемнением на окнах; нас отвели в контору, и чиновник записал наши имена. Полицейский, который нас сопровождал, что-то ему прошептал; он попросил еще раз мое удостоверение, затем взял его и вышел. Я сел и продолжил разговор с Антуанеттой Виоланта.

После долгого перерыва чиновник вернулся и поклонился девушке. «Мадемуазель Виоланта, – сказал он, – было решено выделить вам комнату в Mairie на эту ночь».

Она пожелала мне спокойной ночи и позволила ненадолго удержать ее руку. Мне пришло в голову, что никакого жилья у меня нет. Впрочем, я недолго об этом беспокоился – почти сразу же, как только она вышла из комнаты, чиновник возвратился в сопровождении другого полицейского и большого старого француза – лысого, с огромными усами, одетого в черную шелковую хламиду. Он сел за стол, взял удостоверение и посмотрел на меня:

«Месье Аллен, – сказал он, – вы клянетесь, что информация, содержащаяся в этом документе, правдива?»

«Разумеется, – ответил я. – Это официальный документ. Фотографии совпадают, не так ли?»

«Месье Аллен, вы необычно солидно выглядите для человека столь юных лет».

«Не знаю, какие годы вы называете юными, – заметил я. – Мне тридцать четыре; родился я в тысяча девятьсот пятнадцатомм».

«Ясно. И вы – сержант в корпусе контрразведки американской армии, 63-й дивизион?»

«Да».

«Месье Аллен, буду вам признателен, если вы мне сообщите, где располагается 63-й дивизион».

«Что ж, сначала мы отрезали противнику путь к отступлению в Кольмаре, – сообщил я, – а потом двинулись в Саар, на соединение с Седьмой армией».

Полицейские посмотрели на меня так, будто я совершил что-то ужасное, и старик стукнул кулаком по столу. «Убийца! Лжец! Шпион! – закричал он. – Признавайся! Тебе платят боши!»

«Я ни в чем таком не признаюсь…» – начал было я, но он не дал мне говорить. «Дважды лжец! Мы проверили всё по телефону. В армии наших союзников, американцев, нет ни 63-го дивизиона, ни корпуса контрразведки. Ошибка? Вы, боши, всегда их делаете, иногда просто невообразимые – например, вроде твоей даты рождения. Сейчас тебе должно быть три года».

Он драматическим жестом указал на настенный календарь, и внезапно я понял, почему автомобиль, в котором мы ехали, показался таким древним, а одежда окружающих людей – такой забавной. На листе стояла дата – июль 1918 года.

Сказать мне было нечего. Судья ткнул в меня пальцем. «Ясно, что здание в переулке Младенца Иисуса взорвал ты, убийца – это была не бомба. Мы обыщем развалины и все выясним. Посадите его пока в камеру. А ты, шпион, помни – с тобой все кончено».

Он встал. Двое полицейских тщательно обыскали меня, видимо, рассчитывая найти оружие, затем довольно грубо столкнули меня по лестнице в подвал и бросили в камеру, где и заперли. Один из них произнес: «Приятных снов, мерзавец. Я скажу твоей подружке, что ты с ней встретишься утром».

Я в темноте нащупал дорогу, наконец нашел кровать и сел, попытавшись собраться с мыслями. Я к тому времени уже протрезвел, и у меня началось просто немыслимое похмелье – такое бывает, когда начинаешь трезветь, не имея возможности выспаться. Я решил, что (в том случае, если я не сплю) амулет Хамида попытался помочь мне, познакомив меня с Антуанеттой Виоланта, – идея была просто прекрасной. Но с действием амулета как-то связан огонь; а мое попадание в тюрьму – просто побочное следствие. Обвинение в шпионаже тоже оказалось серьезным делом. Мне слишком хорошо известно, как французы относились к таким вещам, и я не рискнул бы оправдываться – хотя, если бы мне удалось избавиться от подозрений, я мог бы отыскать прекрасную Антуанетту. И я вспомнил: по словам Хамида, амулет откроет все запертые места. Что ж, я как раз сидел под замком. В общем, я взял амулет и приложил его к замку на двери камеры. Она распахнулась, как будто никогда не запиралась, и я вновь оказался в коридоре возле своей собственной квартиры. Уже почти рассвело, и все, что напоминало о моем путешествии, – ожог на руке и промокшая и изодранная одежда.

***

Аллен прикончил своего «Роб Роя» и постучал по стакану, показывая, что требует еще порцию.

– Очень интересно, – сказал Виллисон. – Очень интересно. А вы еще когда-нибудь испытывали талисман? Или пытались как-то проверить…

***

В самом деле (сказал Аллен), я попытался написать в Париж, но сами знаете, каковы французские чиновники. Они просто не ответили, когда я сделал запрос о девушке по имени Антуанетта Виоланта, а я не имел возможности отправиться в путешествие и проверить все на месте. Теперь это просто бессмысленно; ей было бы уже больше пятидесяти. И я больше не испытывал амулет – потому что стряслось кое-что еще.

Я был дома у одной знакомой; ждал, когда она закончит одеваться и отправится со мной на прогулку. И вот я достал серебряный портсигар, решив покурить. Крышку заклинило. Я как раз разглядывал какой-то журнал и, не замечая, что делаю, вытащил связку ключей, просунул тонкий конец амулета в щель, где крышка упиралась в стенку портсигара, и нажал.

Портсигар открылся, но когда я сунул туда пальцы, не отрывая глаз от журнала, то почувствовал, что руку лижут языки пламени. Я воскликнул «О!» и посмотрел туда. И я увидел Ад.

(«Ад?» – воскликнули слушатели. «И на что же это было похоже?» – спросил Витервокс.)

Это было похоже на тот ад, о котором вам мог бы рассказать любой фундаменталист. Я как будто заглянул в глазок, но там повсюду был настоящее, сильное, ярко-красное пламя, и маленькие фигурки двигались где-то далеко внизу. Только мне не удалось рассмотреть никаких деталей – я был настолько потрясен, что уронил портсигар. Он упал на крышку и снова захлопнулся, а когда я подобрал его и открыл, внутри были только сигареты, как и всегда.

***

– Так вы больше и не рискнули испытать амулет? – спросил Виллисон.

Аллен допил свою порцию.

– Нет… Не то чтобы… Дело в том, что я подозреваю, каковы будут последствия. Я, знаете ли, не хочу с ружьем для охоты на слонов оказаться при дворе Наполеона или на Северном полюсе. Вот посмотрите. – Он спустился с табурета, пересек бар, подошел к чулану в задней части комнаты, и, вытащив что-то из кармана, приложил к замку. Дверь распахнулась, всем прочим, стоявшим у стойки, показалось, что внутри сияет что-то яркое.

– Ну, будь я проклят! – проговорил Аллен. Он исчез в чулане, как будто его втолкнули внутрь, дверь за ним захлопнулась.

– Эй! – воскликнул мистер Коэн. Он вышел из-за стойки, подошел к чулану и распахнул дверь.

Из маленького окна у дальней стены через весь бар Гавагана потянуло холодом; но чулан был пуст.

Колокольчик, книга и свеча

Молодой человек в дорогом костюме положил шляпу на соседний табурет и воскликнул:

– Скотч!

Доктор Бреннер замер, не донеся до рта стакан «Манхэттена», и произнес:

– Судя по моему опыту, всякий, кто требует скотча таким тоном – или трезвенник, совершающий решительный шаг, или запойный пьяница, который готов смешивать разные напитки. – Он умолк, повернул голову налево, потом направо и фыркнул.

– Я тоже это чувствую, – проговорил Витервокс. – О, мистер Коэн! – Бармен выдал молодому человеку его скотч и подошел, услышав призыв. – Откуда взялся этот запах? Как будто тут давным-давно валяется мертвый кит.

Молодой человек в дорогом костюме опустил рюмку и сильно задрожал, подтверждая точность наблюдения доктора Бреннера.

– Ей-богу, хотел бы я знать, – сказал мистер Коэн. – Ничего подобного не было здесь минуту назад, и запах, кажется, исходит откуда-то оттуда, – он указал на молодого человека, – но тут ничего не поделаешь. Это мистер Фрис, и у него долларов больше, чем у вас гривенников, так что он может позволить себе мыло, если пожелает его купить.

– Вам нужно поговорить с Гаваганом, чтобы он вызвал водопроводчика… – начал было Бреннер, но его рассуждения прервал индивидуум с огромной копной непослушных волос стального цвета, который у входа поправил пенсне и немедленно направился к мистеру Фрису. Как и все прочие, он принюхался, а затем рассмеялся, продемонстрировав зубы, которым позавидовал бы и крокодил.

– Фил, от тебя воняет! – воскликнул он. – Мистер Коэн, дайте мне виски с содовой. Это поможет развеять аромат, исходящий от моего несчастного друга. Это не сработало?

– Ты что, шутишь? – сказал Фрис. – Еще скотч, мистер Коэн. Это последняя контратака. Весь дом уже полон этим, а я не могу даже понять, какой от меня исходит запах, даже если я работаю в лаборатории.

– Интересно, что же пошло не так, – проговорил человек с улыбкой крокодила.

– Я не знаю, но хочу, чтобы все это поскорее уладилось. Миссис Харрисон собирается уехать, если я не избавлюсь от этого, и Алиса, надо полагать, приедет на уикенд, а я даже не посмею прийти и повидаться с ней. Джордж, если это не прекратится, я сойду с ума! – Его голос задрожал, а суставы пальцев побелели, когда Фрис вцепился в стойку.

Витервокс сказал:

– Простите, но вы, кажется, попали в беду. Можем ли мы каким-то образом вам помочь?

– Да, – поддержал Бреннер. – Почему бы не рассказать о ваших трудностях здесь, у мистера Коэна? За долгие годы, которые он провел за стойкой в баре Гавагана, он много узнал – мало найдется вопросов, на которые у него нет ответа.

Фрис взмахнул рукой, будто отталкивая собеседников, и сделал глоток из стакана, но Джордж сверкнул зубами и сказал:

– У него есть призрак, и призрак любит его.

– Этот призрак, кажется, выбрал довольно странный способ, чтобы показать свою привязанность… – начал Бреннер, но Фрис еще раз взмахнул рукой и сказал:

– Хорошо, хорошо, я все расскажу об этом. Думаю, людям, с которыми встречаешься в баре Гавагана, можно довериться. Они сохранят тайну, даже такую, как эта. Возможно, вы сумеете определить, что идет не так, мистер Коэн. Джордж не может, а он считается экспертом. Именно поэтому я и обратился к нему. Он много лет изучал подобные вещи и даже собрал немало средневековых манускриптов. И стало только хуже. Неделю назад…

***

Послушайте, начну я лучше с самого начала. Я владею большим домом на Балтимор-стрит… Знаете дом с большими ставнями? Я не уверен точно насчет его возраста; полагаю, ему несколько сотен лет. Он всегда принадлежал нашему семейству; его построил мой предок, прапрапра… и сколько-то еще «пра»… в общем, он был настоящим мерзавцем; предполагали, что он заключил договор с дьяволом. В те времена люди верили в подобные вещи. Возможно, именно он и есть призрак; но он ничего не говорит, и я не знаю, насколько все это важно… Самое главное – призрак находился в доме в течение долгого времени, это один из тех призраков, которые разбрасывают вещи.

(«Полтергейст», – вмешался Джордж.)

Я знаю (продолжал Фрис), но я хотел бы объяснить. Несмотря на странные происшествия, в которых был замешан призрак, он никогда не причинял вреда никому из членов семьи – по крайней мере, в последние десятилетия, хотя раньше, в викторианские времена, когда страх перед призраками считался модным, возможно, все обстояло не так. Итак, наш полтергейст очень давно заявил о себе, но проявлял ко всем нам скорее доброжелательный интерес.

Вспоминаю, что мы всегда устраивали дома вечеринки в Хэллоуин, и Дональд – мы называли его Дональдом без всякой причины, разве только потому, что так звали человека, построившего дом, – устраивал по такому случаю особое представление. Если мы рассказывали страшные истории у камина, то сверху, из помещений, где никого не было, доносился звук шагов, или банка, которую кто-то собирался отнести в подвал, опрокидывалась и катилась вниз по ступенькам с гулким «бум-бум-бум!», или неожиданно гасли свечи. Все это было очень волнующе и интересно, и, в отличие от большинства детей, мы считали призраков милыми и дружелюбными существами.

Дональд не только развлекал нас в обмен на гостеприимство. У моей матушки была тетка, которая приехала в гости и привезла совершенно кошмарную китайскую вазу, которая нисколько не подходила к нашему интерьеру. Не знаю, что мать намеревалась сделать с этой штукой, но вскоре оказалось, что делать ничего не придется. Когда семья собралась завтракать, Дональд обо всем позаботился: ваза упала на пол и разлетелась на тысячу осколков. И еще рассказывали такую историю: какие-то грабители проникли в дом, и Дональд поднял такой ужасный шум, что все кругом проснулись, и ворам пришлось обратиться в бегство. Дайте мне еще порцию; я уже чувствую себя лучше.

После того как мои родители умерли, а моя сестра вышла замуж и переехала, я оказался единственным обитателем особняка – кроме миссис Харрисон, домоправительницы. Вы можете спросить, почему я не продаю старый дом, а я отвечу, что никто не хочет заплатить за него столько, сколько стоит особняк на двадцать комнат, хотя бы и с полтергейстом, и девушка, на которой я собираюсь жениться… то есть если я… (Фрис уныло осмотрел свой стакан) хочет там жить. Так или иначе, когда я остался там один, Дональду, очевидно, стало скучно. Как-то я поздно вернулся домой из лаборатории, в комнате раздался негромкий стук, а утром я обнаружил книгу, которую он вытащил из книжного шкафа и бросил на пол – всего лишь незначительное проявление дружелюбия, напоминание, что он беспокоится обо мне и ждет меня дома.

Да, вот что: я встретил Алису, когда был на собрании выпускников колледжа в Уильямсбурге. Она там живет с матерью. Конечно, неправильно так отзываться о будущей теще, но я все равно скажу: ее мать – мерзкая старая ведьма. Она может кого угодно заговорить до смерти и вечно устраивает званые вечера и «сеансы». Я говорил, что она занялась спиритизмом? Да, именно так; она из тех любительниц, которые вечно пишут письма в газеты и устраивают вокруг этого дела шум. Я не знаю, как Алиса могла столько лет ее терпеть. Но мы с Алисой сразу же поладили, а найдя общий язык, решили, что неплохо бы и пожениться.

Ее мать устроила ужасный скандал – не то чтобы она против меня решительно возражала; она не могла перенести того, что Алиса от нее уходила. Конечно, Алиса достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения, но, в конце концов, миссис Хилтон – это ее нынешняя фамилия, она выходила замуж и разводилась, наверное, раз шесть – ее мать, и Алиса не хотела огорчать ее. В итоге мы наконец согласились: после свадьбы она приедет и будет жить с нами в большом доме.

Я полагал, что в двадцатикомнатном особняке достаточно места и теща не станет путаться под ногами, и Алиса согласилась со мной. Для пробы я пригласил их обеих провести у меня новогодний уикенд. Именно тогда и начались все неприятности; именно поэтому я и воняю сегодня вечером, как тухлая капуста.

(Он сделал эффектную паузу, и Бреннер сказал: «О чем вы говорите?»)

О чем я говорю? Да все о том же. Дональду очень понравилась Алиса и совсем не понравилась ее матушка. Не было никаких стонов, ничего подобного – он знал, что миссис Хилтон спиритка, которая на него набросится при первом же удобном случае. Но ошибиться было невозможно. В первую ночь, которую она провела в доме, на улице подул сильный ветер, одна из ставней начала стучать, и миссис Хилтон всю ночь не могла сомкнуть глаз. На следующую ночь в ее спальне прорвало трубу, и ее разбудил звук льющейся воды. Потом, когда она ложилась спать, край коврика зацепился за дверь, она споткнулась и едва не сломала лодыжку. И все такое прочее; с виду – случайности, которые могли произойти где угодно и с кем угодно. Только я знал, что это никакие не случайности; это был Дональд, выражавший свое неодобрение. Он показывал мне: если эта женщина поселится в доме – последствия будут ужасными.

Полагаю, он защищал меня от миссис Хилтон, и я, понимаете ли, нисколько не сомневаюсь в его правоте; если бы мы действительно поселились с ней под одной крышей, то не раз бы пожалели об этом; но в итоге я попал в затруднительное положение. Если б я сказал миссис Хилтон, что происходит на самом деле, то не успел бы и глазом моргнуть – у нас собрались бы медиумы и спиритуалисты всех сортов, и в итоге меня бы просто выжили из дома. А если бы я ничего не сказал – тогда Дональд продолжал бы устраивать представления при каждом визите миссис Хилтон; из этого тоже ничего хорошего не вышло бы. Просто кошмар – и ведь с полтергейстом никак не поспоришь.

Вот я и пошел к Джорджу – потому что знал, как тщательно он изучал подобные вещи, и он сказал мне…

(«Я сказал ему, – подхватил Джордж, – что есть только один способ – изгнать призрака, уничтожить его. Он сказал, что не хочет причинять вреда старому другу семейства, и я ответил, что ему придется делать выбор между полтергейстом и Алисой, именно так обстоят дела. Вот он и согласился попробовать».)

Да, я согласился (подтвердил Фрис) и теперь об этом сожалею. Джордж собрал кое-какие средневековые пособия и явился изгонять призрака. Все выглядело очень внушительно, с колокольчиком, книгой и свечой, как говорится. Он провел уже большую часть ритуала, когда одна из стеклянных подвесок сорвалась с люстры и ударила Джорджа по голове.

Призрак, как все полагают, бессилен, когда начинается обряд экзорцизма; мы сели, чтобы все обдумать, – и тут подломилась ножка кресла, в котором сидел Джордж. Так мы узнали, что Дональд относился к Джорджу так же, как и к миссис Хилтон; вероятно, все дело было в экзорцизме; и мы пришли в бар Гавагана, чтобы спокойно разобраться в деле. Мы решили, что полтергейст принадлежит мне и моему дому, так что если обряд экзорцизма и может провести какой-то непрофессионал, то это должен быть я.

Понимаете, мы с Джорджем не хотели рисковать и обращаться еще к кому-нибудь. Ведь если бы миссис Хилтон прослышала о таких вещах, она обрушилась бы на нас со всей своей силой; старая хабалка помешала бы нам изгнать призрака. Я заставил Джорджа объяснить мне, как проводить ритуал, я запомнил все необходимые слова, а потом взялся за дело. Все шло гладко, как по маслу, люстра мне на голову не упала, не было ни шума, ни стуков. В итоге я вообразил, что изгнание нечистой силы состоялось, и тут же позвонил Алисе, пригласив их с матерью приехать ко мне на уикенд.

К счастью, они не смогли принять приглашение немедленно и попросили отложить визит на неделю. К счастью – потому что экзорцизм не сработал. Когда я спустился вниз к завтраку, примерно половину книг из книжного шкафа вытащили и раскидали по полу, и некоторые страницы были порваны. Джордж согласился со мной, что это предупреждение; по его мнению, я сделал что-то не так, но я повторил весь ритуал под его наблюдением, и ошибок не обнаружилось.

Мы ломали над этим головы довольно долго. А потом он спросил: «Какой колокольчик ты использовал?»

Я показал ему маленький колокольчик, стоявший на обеденном столе, чтобы я мог вызвать миссис Харрисон из кухни.

«Ошибка, – сказал Джордж. – Я видел этот колокольчик, он – медный. Если ты действительно хочешь изгнать призрака, то тебе следует обзавестись серебряным колокольчиком».

Ну, я раздобыл серебряный колокольчик – их отыскать, оказывается, не так уж легко – и тем же вечером еще раз попытался устроить обряд экзорцизма. Получилось не лучше, чем в первый раз. То есть не было никаких шумов, но посреди ночи с потолка рухнул здоровый кусок штукатурки. Он упал на подушку, совсем рядом с моей головой. Мы с Джорджем поняли, что это – следующее предупреждение, выражавшее скорее не гнев, а скорбь; Дональд мог бы легко уронить эту штукатурку прямиком мне на голову, просто он не хотел причинять мне вред, он просто добивался того, чтобы я перестал заниматься экзорцизмом.

И мы с Джорджем еще раз повторили всю церемонию. Дело было не в колокольчике, и Джордж сказал: совершенно абсурдно предполагать, что Дональд не поддается воздействию экзорцизма. Мы долго спорили. Наконец он спросил: «Какую книгу ты взял?»

«Библию, разумеется, как ты мне и говорил», – ответил я.

«Да, но какую Библию?» – настаивал он.

«Семейную Библию, – ответил я ему. – Она почти такая же древняя, как дом; полагаю, в этом нельзя усомниться».

Он ответил: «Но ведь это Библия короля Джеймса, не так ли? Протестантская Библия?»

«Конечно», – ответил я.

«Скорее всего, проблема в книге, – заявил Джордж. – Протестантская церковь отвергает обряд экзорцизма. Возможно, некоторые протестанты и занимаются изгнанием нечистой силы, но для пущей уверенности тебе нужна Библия Дуай. Католическая Библия».

Вот я и раздобыл Библию – и попытался еще раз. Это случилось вчера вечером… А теперь посмотрите на меня – или, точнее, понюхайте меня. Ко мне даже самый вонючий козел близко не подойдет, и весь дом так же воняет, и Алиса с матерью приезжают, и миссис Харрисон собирается уволиться, и я не знаю, что мне делать, и я хочу еще один скотч…

***

Бреннер сказал:

– А почему бы не отказаться от мысли изгнать Дональда? Судя по тому, что вы рассказали, он кажется вполне разумным полтергейстом, и я уверен, что он все поймет.

– Миссис Хилтон! – пробормотал Фрис и снова выпил.

– Я изучил самые важные тексты, – сказал Джордж, хмуро оглядев собравшихся. – И я не могу представить, в чем проблема. – Он обратился к мистеру Коэну: – А вы?

– А я как раз могу, – с готовностью заявил бармен, скрестив руки и отклонившись назад. – Та вещь, которая вам нужна и которой у вас нет, – это освященная свеча, а ее вы можете найти в любой приходской церкви. Но я думаю, что даже если бы вы ее и раздобыли, она бы вам не слишком помогла. Грязный протестант, лишенный Божией благодати, иди своей дорогой! Ты только и можешь, что заниматься черной магией, – и твоему полтерпризраку все это как раз нравится.

– Но сами подумайте… – сказал Фрис. – Я же не могу в одночасье стать католиком, чтобы избавиться от этого. И еще Алиса с матерью приезжают.

– Вот в этом, молодой человек, ваша проблема, – сказал мистер Коэн. – Не желаете ли заплатить за напитки? Этот запах очень плох для моего бизнеса.

Все, что блестит

– Доброго вам вечера, мистер советник, – сказал мистер Коэн, почтительно наклонив голову, и, не дожидаясь заказов, поставил на стойку два стакана и бутылку ирландского виски.

Доктор Бреннер прервал свои попытки объяснить теорию относительности мистеру Витервоксу, и они оба внимательно осмотрели крупного мужчину, из угла рта которого свисала незажженная сигара; фигурой этот достойный джентльмен весьма напоминал грушу. Как будто не заметив приветствия мистера Коэна, посетитель проследовал, насупясь, к концу стойки, вытащил сигару изо рта и с невероятной энергией плюнул в медный горшок, который там стоял.

Это нехитрое действие, казалось, чрезвычайно его порадовало. Он повернул лицо, испещренное крошечными, налитыми кровью сосудами, к другим посетителям.

– Чудесного вечера, мистер Коэн, – сердечно произнес он, – вам и всем прочим гостям. Кого я имею удовольствие видеть в вашем прекрасном заведении? – Он одним движением опрокинул в себя рюмку виски; другой рукой так же быстро подхватил стакан воды – после чего просиял.

– Конечно, мистер советник, и это добрые друзья, мои и Гавагана, – сказал мистер Коэн. – Мистер Витервокс, доктор Бреннер, это – мой друг, член муниципального совета Магвайр из Пятого округа.

– И президент Демократического клуба Пятого округа, – сказал Магвайр, пожимая руки новым знакомым. – Всегда рад повстречать друзей мистера Коэна. Когда бы вы ни оказались у нас в Пятом, заходите на огонек. Мистер Коэн, поставьте стаканы; для меня огромное удовольствие – угощать дорогих гостей в вашем заведении.

Доктор Бреннер сказал:

– Отсюда довольно далеко до Пятого округа.

– Верно, – согласился мистер Коэн. – Но член совета Магвайр – не такой человек, который забывает о старых друзьях или о своих обязанностях.

– О каких обязанностях? – спросил доктор Бреннер. – Плевать в ту кошмарную штуку в конце стойки?

С лица Магвайра исчезла деланая улыбка, и он покосился на мистера Коэна, а затем что-то неразборчиво проворчал.

– Расскажите им, Дэнни, – произнес мистер Коэн. – Это станет для них превосходным уроком. Они оба уже мне надоели – постоянно просят, чтобы я отделался от этой штуковины.

Витервокс сказал:

– Она просто не вписывается в обстановку. Послушайте, я однажды читал книгу об интерьере, и там сказано, что в подобных барах необходима меблировка, относящаяся к определенному периоду. – Он обвел помещение рукой. – А та вещь ни с чем не сочетается.

Бреннер добавил:

– Это просто антисанитария! Мистер советник, я удивлен, что город до сих пор не принял постановления, запрещающего такие вещи в общественных местах. Ну хорошо, она может стоять у кого-то дома, но представьте, что сюда явится человек, больной туберкулезом? Вот что мне объясните…

Советник Магвайр поглядел на мистера Коэна, который решительно кивнул; потом гость опрокинул вторую порцию ирландского виски и, казалось, принял решение.

– Я вам объясню, – торжественно произнес он. – Я все объясню, и мистер Коэн подтвердит мои слова. Конечно, этот кувшин может нарушать все санитарные нормы, как вы говорите (он кивнул в сторону Бреннера), конечно, он некрасив (он кивнул Витервоксу); но вы ведь не хотите, чтобы этим городом управляли республиканцы, не правда ли? Вы не хотите. Но вы получили бы республиканскую администрацию, если бы не этот горшок, и я приезжаю в бар, по крайней мере, раз в месяц из Пятого округа, чтобы плюнуть вот туда. Взгляните теперь на это. Видите? Сейчас я вам расскажу всю историю.

Он сунул руку в нагрудный карман и достал бумажник, из которого очень аккуратно извлек маленькую фотографию.

Бреннер осмотрел ее со всех сторон и передал Витервоксу.

– Не вижу здесь ничего поразительного, – сказал он. – Конечно, здесь изображены вы, но фотография мутная и вообще сходства маловато.

– Вы совершенно правы, – ответил Магвайр. – Важно именно то, чего нет на этой картинке.

– Как это? – спросил Витервокс. – Вот на заднем плане здание муниципалитета, не так ли? Но ни для кого не секрет, что вы – член совета. А что у вас под ногой?

***

Ага, вы все-таки заметили! (сказал Магвайр, положив ладонь на стойку бара.) Разумеется, я сразу понял, что вы неплохо соображаете, как только увидел вас в баре Гавагана. У меня под ногой – коробка чистильщика обуви, и, конечно, соль истории не в ней, а в том, что обувь мне никто не чистит. Вы когда-нибудь слышали о человеке, который поставил ногу на коробку чистильщика обуви просто так, для забавы, а? Нет, не слышали. Мистер Коэн, налейте нам еще по стаканчику, и я расскажу вам, как все было и отчего я прихожу в бар Гавагана, чтобы плюнуть в тот медный кувшин.

Все началось больше четырех лет назад, когда моя старая бабушка получила письмо из Ирландии. Она мне сказала: «Дэнни, для тебя есть хорошие новости. Твой двоюродный дедушка Том умер и похоронен, и теперь ты глава дома Магвайров».

«И что мне с того? – спросил я. – Судя по всему, что мне известно о дедушке Томе, он не оставил ничего, кроме своих добрых пожеланий, и скорее в июле будет мороз, чем я смогу на эти пожелания что-нибудь купить».

«Не спеши, – отвечает она. – Сколько раз я говорила тебе, что у главы дома Магвайров всегда был лепрекон, который на него работал?»

Да, она много раз об этом рассказывала, когда я был маленьким мальчиком, и я всегда втихомолку посмеивался над старой леди. Я ответил ей: «И какой мне толк от лепрекона здесь, в Америке, когда я могу в любой момент отправиться в магазин и купить себе башмаки гораздо лучше, чем может изготовить какой-то лепрекон? И стоить они будут недорого. Кроме того, – добавил я, – мой двоюродный дед Том Магвайр не был последним представителем нашего семейства, оставшимся в Ирландии».

«Я была бы тебе очень признательна, если бы ты перестал надо мной смеяться, – ответила бабушка. – В Ирландии остались Магвайры, и я надеюсь, что их будет еще много; но там больше нет ни единого Магвайра Баллимаклоу. Твой дедушка был последним из них – и еще был его брат Том, который так и не женился. И тебе не следует потешаться над маленькими людьми, нет, не следует. Они могут принести тебе удачу, а могут и уничтожить тебя».

И она начала рассказывать мне какую-то сказку; этот рассказ, как мне показалось, мог затянуться до вечера. Будучи деловым человеком, я сказал, что замолвлю словечко людям в службе иммиграции об этом лепреконе, когда он появится. С этими словами я ушел. Больше я не вспоминал об этом деле до самой смерти бабушки, благослови Господи ее душу. Я так никогда и не задумался бы об этой сказке… Но теперь надо обратиться к фотографии, которую я показал вам.

Я многому научился, пока занимался политикой. Людям нравится, когда лидер выглядит как лидер, но говорит, как обычный человек. Офис у меня находился в здании муниципалитета, и я обычно останавливался, когда возвращался на работу после ланча, и один из мальчиков, которые там все время болтаются, чистил мне башмаки; а я немного беседовал с ним. Эти мальчики, они знают гораздо больше, чем вы могли бы подумать, и много раз я узнавал от них очень важные вещи, например, что они видели Проссвица, члена совета от республиканцев, который на скамейке в парке перешептывался со Спенсером, подрядчиком, грязной крысой.

Мне нравился один чистильщик сапог. Он был невелик ростом, не больше четырех футов; уши у него казались слишком большими, и его как будто никогда не кормили досыта. Особое впечатление на меня произвел его акцент; он словно бы только что сошел с корабля, пришедшего из доброй старой Ирландии. Сам я приехал сюда совсем маленьким мальчиком, и акцент у меня исчез уже годам к шестнадцати.

Когда я спросил у мальчишки, как его зовут, он явно смутился. Он сказал, что его имя – Диармайд, а это ведь имя одного из королей Ирландии, странное имя для чистильщика сапог. Я так ему и сказал, и много раз мы с ним вместе смеялись, рассуждая о том, как он вырастет, сам станет членом совета, а может статься, и мэром.

Однажды, когда я с ним болтал о том о сем, не глядя вниз, а следя за птицами, которые носились над парком, или отыскивая в парке взглядом кого-то из знакомых, Диармайд внезапно перестал начищать мои ботинки. «Магвайр», – проговорил он, и когда я посмотрел вниз и прислушался к его голосу, то понял, что мальчик очень серьезно настроен. «Магвайр, – сказал он, – вы – Магвайр Баллимаклоу. Вам пора бы уже понять, что я никогда не вырасту и не стану ни мэром, ни членом совета».

Это должно было мне все объяснить, но последние слова я слушал невнимательно, потому что как раз в это мгновение заметил идущего по парку Анджело Карнуто, того самого парня, который был крутым рэкетиром; я с ним встречаться не хотел. Так что я дал мальчишке Диармайду четвертак, быстренько удалился и выбросил весь разговор из головы.

А потом, неделю спустя или чуть позже, сняли эту фотографию. Мне снова чистили ботинки, я курил сигару, как вы и сами можете заметить, и стоял прекрасный осенний день. И тут появляется один фотограф, знаете, из тех, которые делают снимки, вручают людям квитанции, а им потом отправляют квитанцию и деньги, чтобы в обмен получить фотографию. Ну что ж, фотографы голосуют, как и все прочие; так что я взял у него квитанцию и положил в карман, не думая ни о чем, кроме грядущих выборов.

В тот вечер я пошел на большое собрание в Демократический клуб Пятого округа. Сказав, что у меня в этом году неплохие шансы на победу, секретарь клуба попросил меня сфотографироваться для плакатов, чтобы было хорошо видно лицо – не то чтобы мое лицо настолько уж внушительно, просто людям нравится видеть, за кого они голосуют. В общем, тогда я был слишком занят разными делами, поэтому я вытащил из кармана квитанцию и предложил ему получить фотографию: может, она и подойдет. Да, вот она, та самая фотография.

Теперь посмотрите сюда. Вы видите хоть какие-то признаки мальчика Диармайда, который начистил мне ботинки до блеска? Нет, не видите; и я тоже не вижу. Когда я ничего не увидел на снимке, то вспомнил о словах мальчугана, потом начал понемногу понимать, что к чему. И я подумал: «Дэнни Магвайр, одно из двух. Либо в тот день ты слишком много выпил, либо это лепрекон Магвайров Баллимаклоу, что уж там говорить!» Сфотографировать лепрекона не легче, чем сфотографировать мысли у вас в голове, но некоторые люди могут разглядеть и то, и другое.

Чем больше я раздумывал, тем больше этот мальчик казался мне похожим на лепрекона: слишком уж вытянутое у него было лицо и слишком большие и острые были у него уши. Все сходилось; учитывая, что все башмаки в Америке давно уже делали машины на фабриках, что еще ему оставалось? Только чистить готовую обувь.

Тут мне в голову пришла еще одна мысль. Я вспомнил, как моя старая бабушка, благослови Господи ее душу, рассказывала, что у каждого лепрекона есть горшок с золотом, спрятанный где-то очень далеко, и лепрекон отдаст свое золото, если его схватить и крепко держать. Тогда мне как раз нужны были деньги. Вы помните, именно в том году республиканцы выдвинули на пост мэра судью Грегори и очень громко рассуждали о реформе; и я понял, что могу либо выиграть, либо проиграть выборы, и всё решат несколько долларов.

И на следующий день, возвращаясь в офис после ланча, я остановился почистить ботинки. Это выглядело несколько странно, потому что начался небольшой дождь и перед зданием муниципалитета не было вообще никого, кроме меня и мальчишки Диармайда. Когда он склонился к моим ботинкам, я нагнулся и ухватил его за руку.

«Отпусти меня, ты, здоровая обезьяна!» – сказал он.

«Только когда получу твой горшок с золотом», – ответил я.

«О чем это ты, какой горшок с золотом? – спросил он. – Стал бы я чистить ботинки, сидя здесь под дождем, если б у меня был горшок с золотом, которого хватило бы на всю жизнь?»

«Я думаю, может, и стал бы, – ответил я. – Ну же, давай, теперь я знаю, кто ты такой. Отдавай горшок».

Он плакал, он умолял, он говорил, что у него больше ничего нет и что его пошлют в работный дом, но я на все это не поддался. В конце концов он открыл свою коробку, в которой лежали принадлежности для чистки обуви, и там оказался большой медный горшок, который вы теперь видите в самом конце бара, только тогда он был закрыт крышкой.

«Забирай, – сказал он. – Забирай его, и если Магвайрам Баллимаклоу повезет, немного ума войдет в твою жирную башку, а иначе род возглавит другой Магвайр, который будет знать свое дело лучше, чем ты».

Я поднял крышку горшка и подумал, что мне вряд ли понадобится еще какая-то удача. Горшок был полон до краев золотом; монеты оказались самыми разными, некоторые из них напоминали старинные испанские, другие были английскими… В общем, там лежало целое состояние. Я с трудом смог поднять горшок.

И вот я стоял с горшком в руках и думал. Я не мог потратить золотые монеты и слитки, потому что это противозаконно, а если бы я передал находку властям, как требует закон, я потерял бы половину денег. Не то чтобы я поддерживал нарушения закона, понимаете, но законы направлены против людей, пытающихся обмануть власти, а здесь был совершенно особый случай, деньги-то я добыл честным способом. В итоге я решил, что спрячу где-нибудь свой горшок с золотом, а потом продам монеты по одной, это вполне законно, если найти каких-нибудь коллекционеров.

Но чем больше я об этом думал, тем меньше мне нравилась мысль прятать горшок дома, там у меня трое детей и еще моя старуха. Еще меньше мне хотелось нести горшок к себе в контору, в здание муниципалитета; надвигались выборы, а там повсюду были проклятые республиканцы. И тогда я вспомнил о своем старом друге, мистере Коэне, о том, что он всегда готов помочь честному человеку, и я вызвал такси и примчался прямиком сюда.

Когда я вышел из такси, горшок показался мне намного легче, чем тогда, когда я его получил. Я поставил горшок на стойку и попросил выпить, угостил мистера Коэна и спросил, не сможет ли он позаботиться об этом сосуде. Он поднял крышку и заглянул внутрь, а затем посмотрел на меня так, словно я вовсе лишился рассудка.

«Вы, может статься, морочите мне голову? – сказал он. – И с какой стати мне прятать у себя ваш горшок с бобами?»

Тогда я посмотрел сам, и поверите ли? – в горшке, в котором было полным-полно золотых монет, теперь не оказалось ничего, кроме печеных бобов. Рот мой открылся, как устричная раковина, – я никак не мог понять, как сыграли эту шутку. Я рассказал все мистеру Коэну, объяснил, что малыш Диармайд оказался лепреконом, и он спросил: «Вы плюнули в горшок?»

«Нет, – ответил я. – А надо было?»

«Да, – ответил мистер Коэн. – В старые времена говорили, что если не плюнуть на золото лепрекона, которое вам досталось, то оно превратится во что-нибудь никчемное. О… и теперь, боюсь, вас станут преследовать неудачи».

Так оно и вышло, никакой помощи я не получил, и удача от меня отвернулась, потому что выборы мы проиграли. Верно, мистер Коэн?

***

– Все верно от первого до последнего слова, – сказал бармен. – Вот вам и доказательство – горшок.

– Но зачем вы теперь его держите здесь? – спросил Бреннер, посмотрев на медную посудину.

– Разве я вам не сказал? – удивился член совета Магвайр. – Это случилось после выборов, был снова тяжелый день, и я пришел сюда повидаться с мистером Коэном, и мы заговорили о злоключениях Магвайров. И он…

– Я попросил его повторить все, о чем они говорили с малышом Диармайдом, – сказал мистер Коэн. – Ведь лепрекон чудесным образом привязан к семейству, и он не может принести Магвайрам неудачу, достаточно дать ему хотя бы шанс.

– Тогда я и вспомнил… – продолжил Магвайр. – Ведь лепрекон сказал что-то о разуме, который у меня появится, а мистер Коэн говорил, что, может статься, хотя золото и исчезло, кое-какая удача в горшке все же осталась. И вот он вычистил горшок и поставил его в дальнем конце бара вместо плевательницы. И я туда плюнул. И поверите ли? – на следующей неделе выяснилось, что Спенсер, подрядчик, платил Проссвицу, члену совета от республиканцев. Разве это не замечательно – для человека, которого избрали под лозунгом реформы? Ему пришлось уйти в отставку, и когда проводили дополнительные выборы, я пришел сюда и плюнул в горшок, и победил нужный человек. И вот теперь я прихожу сюда всякий раз, когда начинаются выборы. Еще немного из этой бутылки, пожалуйста, мистер Коэн.

Джин – в бутылке

Мистер Витервокс совершил открытие.

– Послушайте, – воскликнул он, – это работает. Взять этого парня из Венгрии и Робертса, к примеру. Они начали еще в холле и превосходно друг друга поняли. Именно так и говорится в книге; больше половины войн и проблем в мире из-за того, что люди не понимают, о чем говорят. Вспомните хотя бы статью из вчерашнего «Джорнэл», а? Помните, там сказано, что у нас и у русских демократией называются совершенно разные вещи? Если б все говорили на эсперанто, то подобных ошибок просто не было бы.

– Ну да, конечно… – протянул доктор Бреннер. – Но вопрос не в том, что означает слово, а в том, как вы будете развивать заключенную в слове идею. Например, «вода»; может, мне нужна ванна, полная воды, а может, нужен только стакан. Кстати, мистер Ко-ган; я сегодня вечером воды не хочу. Я хочу получить аперитив номер три.

– Да, но… – проговорил Витервокс.

– Что это вы заказали, дружище? – поинтересовался сутулый, небрежно одетый профессор Тотт, который перемещался почти неслышно, на манер дрейфующей эктоплазмы.

– Аперитив номер три, хороший коктейль с виски, – сказал Бреннер и затем быстро, пока Витервокс не успел вмешаться, продолжил: – Итак, если вам нужен настоящий универсальный язык, почему бы не выбрать, к примеру, английский, на котором уже говорят сотни миллионов людей?

Тотт кивнул:

– И его может быстро выучить любой человек, который освоит базовые формы.

– В книге сказано, – настаивал Витервокс, – что английский язык неправилен и слишком труден для записи. И кроме того…

Мистер Гросс, склонившись над своим «Кипящим котлом», громко рыгнул.

– Племянник моей жены, Адриан, – сказал он, – во время учебы в колледже жил в одной комнате с парнем, который утверждал, что вскорости все станут говорить по-русски. Этот пацан наверняка был из красных, я просто уверен. Но это было еще до того случая с яком…

– И еще, – добавил Витервокс, – в пособии сказано, что это должен быть язык, который с самого начала никому не принадлежал. Иначе какие-то люди будут знать о нем больше всех прочих, и тогда они станут главными, и никакого всеобщего международного братства не получится.

– Русский уж точно не подойдет, – сказал Тотт. – Да, мистер Коэн, мне вы тоже можете налить аперитив номер три. По правде сказать, сложно придумать худший вариант для выбора всемирного языка…

– Об этом я и говорил, – согласился Витервокс. – Как только начинаешь говорить на русском – сразу же начинаешь и думать так же, как они.

– Нет, – внушительно произнес профессор Тотт. – Главный недостаток русского – это синтаксис.

– Еще один «Кипящий котел», мистер Коэн, – сказал Гросс. – У меня когда-то был деловой партнер, у которого с синтаксисом начались проблемы…

– Напиток недурен, – сказал Тотт. – Занимаясь русским языком, сначала надо освоить чрезвычайно сложную грамматику. Потом вы поймете, что слова означают совсем не то, что вы думали, потому что в русском очень много произвольно образованных, разговорных слов…

– Именно так и написано у меня в книге, – подтвердил Витервокс. – Если мы хотим создать всемирное братство, то нам нужен язык, который все и всегда смогут понять.

– То есть без омонимов? – уточнил доктор Бреннер.

Мистер Гросс снова рыгнул и двумя пальцами указал на стойку, требуя еще порцию «Кипящего котла».

– Вы что, хотите мне сказать, что язык, на котором говорит парень, может его голубым сделать?

– Ну, я не знаю… – начал доктор Бреннер и тут же умолк, поскольку вновь прибывший посетитель нагнулся над стойкой и окликнул мистера Коэна.

– Здесь не было моего злосчастного слуги? Знаете, Джо Козиковски. Сделайте мне скотч – нет, двойной скотч.

– Кажется, его не было, – сказал мистер Коэн, наливая клиенту скотч. – Может, кто-то из гостей его видел. Я вас познакомлю. Мистер Медфорд – профессор Тотт, доктор Бреннер, мистер Витервокс, мистер Гросс.

***

Все пробормотали что-то более-менее вежливое.

– И что же стряслось с бедным Джо, да сохранит его Пресвятая Дева? – спросил мистер Коэн.

– Вот это я и хотел бы узнать. Я хочу вернуть его на службу, – сказал мистер Медфорд.

– Вас нужно поблагодарить за то, что вы заботитесь о бедном пареньке, – сказал мистер Коэн. – Он проработал и у меня несколько дней, но мне пришлось его уволить по приказу Гавагана, потому что он бил бутылки и сливал кюммель и кирш, чтобы уменьшить количество бутылок на полке; содержимое ему казалось одинаковым.

Медфорд тяжело вздохнул.

– Я знаю. Но мне нравится этот парень, и к тому же есть одна особая причина.

– Мой брат Джулиус, который находится при исполнении… – начал мистер Коэн, но Медфорд остановил его, как будто испугавшись.

– Я не хочу, чтобы его арестовали, – сказал он. – Парень не сделал ничего дурного, а наоборот. Кроме того, я уже позвонил в Службу поиска пропавших, и они сказали, что дело меня не касается – ведь я ему не родственник, а если человек хочет уйти с работы, то он в своем праве. Что касается частных сыщиков, то мне бы не хотелось, чтобы за мной следили. Только свяжешься с этими людьми – и тебя сразу начнут шантажировать.

Витервокс заметил:

– Я однажды прочел в книге, что каждый должен вести себя так, как должны, по его мнению, вести себя все остальные.

– Кантовский категорический императив, так это называется, – сказал профессор Тотт.

– А кто этот Джо Как-его-там? – тотчас вмешался мистер Гросс. – Если человек попал в беду – бросать его нельзя.

– Джо не попал в беду, насколько мне известно, – сказал Медфорд, взмахнув стаканом скотча. – Он работает на меня – или работал. Но он кое-что знает или кое-что нашел, и я ему немало заплачу, чтобы выяснить, как у него это получилось.

– Так вот, об эсперанто… – начал Витервокс.

Доктор Бреннер опустил руку ему на плечо:

– Мистер Коэн, еще мартини для мистера Витервокса, а мистер Медфорд пока расскажет нам об этом Джо.

***

Мистер Коэн его знает (с готовностью ответил Медфорд). Один из тех… не могу даже слова подобрать… Он – сын человека, который служил швейцаром в доме, где я живу, на Шестнадцатой улице. Этот субъект именовал себя Стэнли Козиковски и утверждал, что он служил в польской армии во время войны, но я всегда сомневался в его словах. У него был странный акцент – возможно, польский, а возможно, и нет; и он казался гораздо более смуглым, чем все прочие известные мне поляки. Я ни разу не видел, чтобы он ходил на какие-нибудь польские собрания или встречи. Он просто сидел у себя в подвальной квартирке вместе с Джо и болтал с ним на своем языке – уж не знаю, что это был за язык. Этот Джо был глуповатым ребенком; он вроде бы кончил только три класса, да и то в школе для отсталых детей. То есть все говорили, что он глупый. Но то, что произошло, доказывает – он не дурак, просто он живет в другом мире, если вы понимаете, о чем я. И в этом мире – лишь малая часть его.

Итак, несколько месяцев назад японец, который у меня работал, получил степень доктора философии и уволился. Мне нужен был кто-то, кто смог бы прибираться в квартире, и я не хотел, чтобы там постоянно вертелись женщины. В итоге я избрал линию наименьшего сопротивления и предложил Джо работу. Мозгов у него немного, но я полагал, что он сможет справиться с простыми вещами – подметать пол, мыть посуду и все такое прочее, кроме того, времени на уборку у него будет предостаточно. Нисеи мне еще и готовил, а Джо этого делать не умел – он, пожалуй, вылил бы кетчуп в салат, потому что по цвету кетчуп точь-в-точь как красный перец; но я и сам неплохо готовил – главное, чтобы кто-то мог помыть тарелки.

И все пошло недурно. Когда на вас работают люди, нужно поручать им лишь то, с чем они могут справиться, – а двух одинаковых людей отыскать нельзя, даже когда люди занимают одну и ту же должность. Один окажется пилой, а другой гвоздодером – если вы понимаете, о чем я. Джо, конечно, оказался очень примитивным инструментом. Неважно, что я ему говорил – он всегда широко улыбался и отвечал: «Да, миссстер Медфорд», растягивая звук «с»; а потом он делал то, что, по его мнению, было правильным, а вовсе не то, чего я хотел.

Я помню, как в первый раз отправил его на рынок. Мне нужен был турецкий горох для минестроне – мне нравится итальянская кухня. А Джо притащил домой цыпленка, приготовленного к жарке, и банку гороха. После этого я составлял списки, которые он вручал владельцам магазинов; но мне приходилось тщательно проверять счета и сдачу, потому что я обнаружил, что Джо не ведает разницы между купюрами в доллар и пять долларов. Но в целом он был хорошим и преданным слугой, к тому же он жил прямо в доме, и это оказалось весьма удобно.

Все удобства кончились месяц назад. Джо поздно закончил мыть посуду и ушел к себе вниз, а я уселся с бутылкой портвейна и книгой – и тут услышал, что мой слуга явился назад. Некоторое время он не входил в гостиную, и я уже встал со стула, решив выяснить, в конце концов, чего ему надо. И в это мгновение Джо вошел. Полоумный он или нет – но я никогда не видел, чтобы человек выглядел таким несчастным. Он не плакал; возможно, он не знал, как это делать, но все его лицо исказилось от страданий, а ноги у Джо подгибались.

«В чем дело, Джо?» – спросил я.

Он ничего не говорил – только стоял посреди гостиной и гримасничал. Потом наконец произнес: «Он ушел».

Я спросил: «Кто ушел? Твой отец?» Было ясно, что речь могла идти только о нем.

«Он ушел», – повторил Джо.

Разумеется, я подумал, что старик умер, поэтому направился к лифту. Джо следовал за мной по пятам, кажется, не очень охотно, и время от времени повторял: «Он ушел».

Но старик не умер – по крайней мере, в доме его не было. Комната, в которой он жил, выглядела такой же чистой, как новый шейкер для коктейлей – кстати, мистер Коэн, налейте мне выпить. (Доктор Бреннер молча указал на свой стакан и на стакан профессора Тотта.)

Этот человек просто исчез, а Джо Козиковски все корчил рожи и бормотал: «Он ушел». Ну, мне стало очевидно, что если старик и впрямь куда-то ушел, то Джо теперь придется нелегко, потому что придется нанять нового швейцара. У меня в квартире была свободная комната, которую я использовал вместо чулана. Вот я и забрал парня к себе наверх и попытался объяснить, что он теперь будет жить у меня. Он очень трогательно меня благодарил; по правде сказать, он упал на колени раньше, чем я успел ему помешать, и начал бы биться головой об пол, если б я его не остановил.

(«Понимаю, – сказал доктор Бреннер, – почему вы не верите, что он мог просто от вас уйти. Разве что вы совершили какой-то поступок, из-за которого прежнее хорошее впечатление исчезло».)

Ничего подобного (сказал Медфорд, выпив), наоборот, это он все устроил. Прямо на вечеринке. Я просто решил, что мне надо устроить вечеринку – так, без всякой причины. Мне нравится собирать у себя гостей и устраивать приемы, которые отличаются от обычных. Но хотя Джо старался изо всех сил – после того как я выделил ему комнату, я просто не мог его остановить и он работал до тех пор, пока не валился с ног от усталости, – он все равно не мог так ловко управляться с канапе, как японец.

Мой друг по фамилии Кларк (он химик) предложил делать по-настоящему сухие коктейли, в которых не было бы вовсе никакого льда. Весь фокус состоял в том, чтобы взять немного сухого льда – его продают почти все конторы, торгующие молоком, – и бросить его прямо в шейкер вместе с напитком. Получаются невообразимо холодные коктейли, потому что сухой лед очень холодный и он не растворяется; ведь сухой лед превращается в газ, если нет жидкости. Это очень эффектное зрелище. Когда вы бросаете в шейкер сухой лед, он начинает шипеть, из сосуда валит ужасный с виду дым, который растекается по комнате, и на всех это производит немалое впечатление.

Однако я позабыл (а может, Кларк мне и не сказал), что коктейли из сухого льда, в которых нет льда обычного, оказываются очень крепкими, да и выпивка расходуется гораздо быстрее. Как раз в разгар вечеринки, когда в квартире собралось человек тридцать и все громко беседовали, я в очередной раз начал заполнять шейкер, чтобы приготовить мартини, – и обнаружил, что осталось только полбутылки джина.

Я отправился на кухню, где Джо раскладывал канапе, и сказал: «Джо, могу ли я на тебя положиться? Дело серьезное».

«Да, миссстер Медфорд», – как обычно, ответил он.

Я сказал: «Мне нужно чтобы ты пошел в винный магазин и купил шесть бутылок джина. Вот тебе двадцать долларов. Это важно. Ты понимаешь?»

«Да, миссстер Медфорд», – произнес он.

Беседуя с Джо, все нужно повторять по несколько раз – никогда нельзя понять, сколько он понял из того, что ему сказали. Вот я и повторил: «Итак, Джо, что ты должен сделать?»

«Магазззин, купить осссобый джин».

«Шесть бутылок, – добавил я, показав соответствующее количество пальцев. – И побыстрее».

«Да, миссстер Медфорд». – Голос его звучал почти осмысленно.

«Хорошо, мальчик, вперед», – скомандовал я и вернулся в гостиную, попытавшись успокоить своих друзей, пока не прибыло подкрепление.

Времени прошло немало. Это, в общем-то, не имело значения: у нас оказалось много «Манхэттена» и скотча; кроме того, коктейли были необычайно крепкими и все изрядно развеселились. Я сам это обнаружил, когда кто-то уронил на пол спичку: я попытался ее поднять и едва не свалился, после чего решил пока держаться прямо. Но несмотря на все это, я заметил, как один из гостей осмотрел пустой шейкер для мартини, а потом одна из девушек пошла домой, и я начал волноваться, что вечеринка не удастся.

Но как раз в тот момент, когда я совсем отчаялся, появился Джо – с одной бутылкой.

«Бога ради! – воскликнул я, – где же те шесть бутылок, которые я попросил тебя принести?»

«Это всссе, – сказал Джо. – Осссобый джин».

Я сам себя обругал – надо же было сказать Джо слово «особый»! Но теперь делать было нечего, разве что снова отправить его за выпивкой, а я слишком торопился пополнить запасы мартини. Теперь расскажу обо всем остальном; но вам следует помнить, что я уже осушил пару-тройку рюмок, и потому глаза мои были не так остры, как обычно; да и вообще – я торопился.

Но та бутылка джина оказалась особой, все верно. Могу предположить, что это была имперская кварта, а бутылка оказалась глиняной, пробка была запечатана восковой печатью. Я испугался, что мой глуповатый слуга принес мне голландский джин, который не годится для коктейлей; но не оставалось ничего иного, кроме как испытать удачу. В общем, я бросил в шейкер сухой лед, плеснул вермута, сорвал с бутылки пробку и влил в шейкер джин.

Как раз в тот момент кто-то со мной заговорил, и я отвернулся от стола, где стоял шейкер. Я мог только слышать за спиной шипение; довольно скоро повалил пар. Первое, что я обнаружил, – дым был гораздо гуще и темнее, чем раньше. Он растекался у нас под ногами, как туман, и девушка, с которой я беседовал, неожиданно умолкла, посмотрела на все это и сказала: «О, Медфорд, кажется, это уже чересчур!»

Я обернулся. Шейкер все еще шипел, и дым валил из него гуще, чем прежде, поднимаясь уже к самому потолку. Дым показался мне черным, но в то же время каким-то прозрачным, я мог разглядеть сквозь него рисунок на обоях. Все разговоры в комнате утихли; гости наблюдали за происходящим. Я посмотрел на Кларка, моего друга-химика, и подумал, знает ли он, в чем дело; но он казался таким же удивленным, как и все прочие. Кто-то сказал: «Мне это не нравится», а кто-то воскликнул: «Превосходный фокус! Как же он это делает?»

Я сам задавал себе тот же вопрос, но тут дым из шейкера перестал валить. Только он не исчез, как пар от других напитков с сухим льдом. Он, казалось, собрался над столом и стал более плотным; теперь клубы дыма напоминали очертания человеческой фигуры. Если бы я столько не выпил тогда, то мог бы сейчас поклясться, что верхняя часть облака сильно походила на человеческое лицо, на котором застыло свирепое выражение. Кажется, одна из девушек увидела то же самое; она испуганно вскрикнула. Одновременно, казалось, послышался гул и грохот – как будто где-то вдалеке проносился поезд.

Я не знал, что происходит, но мне не хотелось, чтобы это испортило вечеринку; в итоге я беззаботно улыбнулся и шагнул к столу, сказав: «Ну, я хочу мартини; чертовски много мартини».

Как раз тогда Джо Козиковски вошел в дверь позади меня; в руках он держал поднос с канапе. Джо вздрогнул, заорал, уронил канапе на пол и выбежал через кухонную дверь. С тех пор я его не видел.

Тогда мне показалось, что это совсем не важно. Когда мы более или менее прибрали в комнате, я снова огляделся: призрак или дым, чем бы он там ни был, исчез. Самое странное – когда я возвратился к столу, в шейкере было полно мартини; так же полны были и шейкер с «Манхэттеном», и ковш со льдом для скотча и содовой. До тех пор все страдали от нехватки мартини – теперь его стало слишком много.

Наверное, это не слишком вежливо со стороны хозяина – напиваться на собственной вечеринке, но, должно быть, именно так и случилось, потому что, придя в себя, я обнаружил, что лежу на кушетке, накрывшись ковриком из ванной, а голова у меня гудит, как нью-йоркская железнодорожная станция. Прошло несколько часов, прежде чем я оклемался и попытался узнать, что случилось. Тогда я обнаружил, что Джо нигде нет; он исчез точно так же, как старый Козиковски, бросив все свои пожитки.

Я не знаю, как он станет жить где-то там, совсем один, если о нем никто не сможет позаботиться; но возможно, там, куда он ушел, ему не понадобится человек, который будет о нем заботиться. Я думаю, что в этом мире обреталась лишь малая частица Джо, после того как я осмотрел бутылку, которую мальчик принес, я окончательно в этом уверился. В суматохе бутылку разбили, но и на осколках виднелись мелкие значки, точки и кривые, как бы выведенные внутри стекла. Кларк говорит, что это арабские буквы. Единственное, что я могу предположить: Джо отправился в какое-то свое особое место и принес бутылку джина, только вместо джина, д-ж-и-н-а, он принес джинна, д-ж-и-н-н-а, прямиком из арабских ночей. Я был бы рад, если б Джо вернулся.

***

Мистер Витервокс заявил:

– Вот что я всегда говорил. Если бы все общались на эсперанто, ничего подобного не случилось бы.

Великое множество

Мистер Витервокс, который продолжал изучение литературы, за бокалом мартини подводил итоги:

– …и этот парень утверждает, что вся проблема в другом: никто не задумывался, как все эти изобретения изменят жизнь людей; может, из-за них шахтеры, положим, без работы останутся? Он пишет, что нужно принять закон против новых изобретений, чтобы сначала какой-нибудь научный комитет их изучил, понимаете?

– Вы не сможете запретить людям заниматься разными изобретениями, – сказал доктор Бреннер.

– Мой племянник Милтон, – вмешался мистер Гросс, – изобрел машину, курящую сигареты.

– Что? – переспросил Бреннер.

– Машину, курящую сигареты. Для компаний вроде «Лаки страйк», которые хотят установить, сколько потребуется затяжек, чтобы выкурить их сигареты; потом они могут использовать такие вещи в рекламе.

– Там сказано, – продолжал Витервокс, – что изобретение стало Франкенштейном для цивилизации, настоящей угрозой…

– Вы путаете Франкенштейна с монстром, – сказал Бреннер, – как и большинство людей, которые не читали книгу. Франкенштейн – это человек, который создал монстра и…

– … но он не сумел заинтересовать никого из капиталистов… – продолжал Гросс.

Мистер Коэн, бармен в заведении Гавагана, решительно вмешался:

– Ну-ну, джентльмены, если вы не станете говорить все одновременно, тогда многие из вас смогут услышать кое-что интересное и приятно проведут время. Вы чего-нибудь желаете, мистер Гросс?

– Еще один «Кипящий котел».

Доктор Бреннер покачал головой.

– …до сих пор работает над ним… Ведь это – всего лишь попытка рационально объяснить предрассудки, выбор консерватора, который боится перемен.

– У вас, может статься, язык подвешен получше, чем у меня, – сказал мистер Витервокс, – и у меня нет с собой книги, чтобы все подтвердить, но как там говорится об электрических огнях? С тех пор как они у нас появились, люди могут бодрствовать всю ночь, и, возможно, именно поэтому многие люди стали такими нервными – из-за того, что они не живут естественной жизнью, понимаете?

Бреннер взмахнул своим стаканом.

– Это занятно, но нет ни единого подтверждения тому, что хоть какое-то изобретение кому-то причинило вред. Конечно, если атомная бомба…

– Разумеется, есть, – сказал кто-то.

Четыре пары глаз осмотрели моложавого мужчину, сидевшего у стойки чуть в стороне от завсегдатаев. Перед ним стоял стакан водки.

– Что вы сказали? – спросил доктор Бреннер.

– Я сказал, что существует подтверждение: изобретение может причинить вред. Я способен судить об этом, потому что я – изобретатель; и мне это изобретение повредило.

– Слышите? – с укоризной заметил Витервокс Бреннеру. – И какое это было изобретение?

– Моя одевающая машина.

– Ваше что?

– Моя одевающая машина. Исключительно практичная, уверяю вас. Я должен был бы собрать великое множество таких машин, чтобы выполнить все заказы, которые уже получены. Но я не могу.

– Ага, – сказал мистер Гросс, – я знаю, о чем вы говорите. Когда на вас набрасываются эти адвокатишки из патентных бюро – беды не миновать, как и случилось с моим племянником Милтоном…

– У меня подобных трудностей не было и нет, – сказал моложавый посетитель. – Я собрал все необходимые патенты. Дело совсем в другом; проблема скорее эмоционального свойства. Между прочим, меня зовут Лоуренс Пибоди.

Все обменялись рукопожатиями. После того как мистер Коэн исполнил свои обязанности, посетитель начал рассказ:

***

Получив диплом в Гарварде (сказал он), я начал подыскивать себе какое-нибудь занятие. Папаша отличался щедростью, понимаете ли, но он не хотел, чтобы я стал обычным бездельником – и я был с ним в общем-то согласен. Я стал дипломированным инженером и мог отправиться в Южную Америку с фирмой Темплтона, но строительство мостов в джунглях, когда по всем частям тела ползают опасные насекомые… нет, это меня не очень привлекало. Я хотел жить в городе; вот я и приехал сюда, собираясь стать профессиональным изобретателем.

Это – недурная жизнь, знаете ли. Я открыл магазин инструментов, а в свободное время развлекался с разными вещами вроде ро-метра («Что это за штука? – спросил вполголоса Витервокс у Гросса. «Что-то для ромового пунша», – ответил тот) – и функции стирания для пишущих машинок, которая заинтересовала людей из «Нэшионал Индастриз». Они купили патент и заплатили мне аванс. Они давали мне разовые заказы, усовершенствования для изобретений, которые уже внедрялись полным ходом, а тем временем я работал над большим проектом: этой самой одевающей машиной.

Я, знаете ли, всегда был ужасно ленив – таких людей нужно вытряхивать из кровати по утрам, а потом, после подъема, они еще час-другой бродят, обо все спотыкаясь. В итоге я всегда считал одевание разновидностью ужасной работы по хозяйству, и я очень часто лежал в постели гораздо дольше, чем следовало бы. Я подумал, что если сумею справиться с этой проблемой, то мое изобретение будет пользоваться спросом.

(«Я как-то прочел в книге, что все великие открытия были сделаны ленивыми людьми», – прокомментировал мистер Витервокс.)

Эта мысль не слишком оригинальна (продолжал Пибоди), но вполне справедлива. Наверное, я провозился с этой штуковиной несколько лет; но в конце концов она заработала. Она и до сих пор работает.

(«Как?» – спросил Гросс, казалось, позабывший о своем племяннике Милтоне.)

На самом деле все очень просто (пояснил Пибоди, рисуя пальцем воображаемые линии на стойке). У меня в спальне есть большой стенной шкаф, половину которого занимает машина, а другую половину – одежда на стойках. Изголовье кровати находится у двери шкафа, и пульт управления расположен у самой кровати. Так вот, прежде чем лечь спать, нужно развесить одежду, которую вы собираетесь носить на следующий день, в надлежащем порядке, на вешалке возле машины, вот здесь. Собственно, вы можете задать режим на десять дней, если у вас достаточно много одежды. Проснувшись утром, вы просто сбрасываете одеяло и нажимаете кнопку номер один на панели управления, вот здесь. Пара механических рук появляется вот отсюда; руки поднимают вас – конечно, очень мягко и осторожно – и надевают на вас нижнюю рубашку.

(«А как же быть с пижамой?» – спросил Бреннер.)

Я пижам не ношу. У меня одеяло с электроподогревом, так что они не нужны. Потом вы нажимаете следующую кнопку, и машина надевает на вас шорты, потом носки, рубашку, штаны и так далее. Наконец, вы нажимаете на красную кнопку, «Освободить», – вот сюда. И машина выпускает вас, вы готовы выйти на улицу – только ботинки зашнуровать надо. Я не сумел изготовить механизм, который мог бы справляться с этой задачей. Потом механические руки передвигают пустую вешалку в дальний конец шкафа, и на ее месте появляется вешалка с одеждой, которую вы наденете на следующий день. Если пожелаете носить костюм два дня подряд – можно оставить вторую вешалку пустой.

(«Гммм… – протянул доктор Бреннер. – Это, конечно, предмет роскоши, мне кажется, польза от него небольшая есть, но предназначен он для людей, которые могут позволить себе дом на Пятой авеню и еще один дом в Ньюпорте».)

Вы не понимаете (ответил Пибоди). Специалист по маркетингу в «Нэшионал Индастриз» сначала тоже так подумал – и очень скептически ко всему этому отнесся. По правде сказать, едва ли не первым человеком, которого он сумел заинтересовать, оказался Понтопулос, человеком из мира кино. Агент даже подумал, что эта машина может соответствовать представлениям восточного магната о роскоши.

Но он ошибался. Интерес Понтопулоса был исключительно профессиональным. Он сразу почувствовал, что машина позволит решить одну из самых сложных проблем в мире шоу-бизнеса – одевание хора одновременно и быстро, когда нет особой костюмерши для каждой девочки; или особого костюмера, если речь идет о мужском хоре.

Я этого никогда не забуду. Глаза у него стали какими-то стеклянными, и он предложил мне сигару из собственного кармана, что, насколько я понимаю, для Понтопулоса просто невозможно. Его обычно окружают двое или трое – да, именно так, мужчин, которые занимаются раздачей сигар, и они не дают посторонним сигар «Белинда – Корона», которые курит сам Понтопулос. Но он тотчас все это представил: костюмы на вешалках для всего хора, подготовленные днем раньше; девочки выстраиваются в ряд в раздевалке; машина, которая одевает каждую из них и выпускает на сцену – без всякого вмешательства людей, в идеальном порядке. Их будет великое множество.

Понтопулос согласился закупить мои одевающие машины, как только я начну их производить, – не только для своих киностудий, но также и для сети телевизионных станций и для нескольких музыкальных комедий, которые он ставил в Нью-Йорке, надеясь, что постановки продержатся на сцене достаточно долго и он сможет сделать из них фильмы, ничего дополнительно не заплатив авторам.

Как раз в это время Синтия решила приехать, походить по магазинам и пару раз выбраться в театр. Я уже говорил о Синтии? Ее полное имя – Синтия Крэйн, и, кстати сказать, я ее люблю. Мы собираемся пожениться… ну… если… (Пибоди большим глотком допил водку и, подтолкнув стакан по стойке, стукнул по нему пальцем. Мистер Коэн мгновенно понял, что это означает.)

Вы знаете, какое сейчас положение с отелями – или не знаете? Проходит съезд «Общества Белой Розы», и Синтия не смогла нигде снять комнату за деньги, так что я решил ей выделить комнату во имя любви – проще говоря, я предложил ей поселиться у меня в квартире, а сам на время переехал в клуб. И дела шли очень хорошо до позапрошлой ночи – все бы ничего, если бы не одевающая машина и не вечеринка, которую выпускницы Рэдклиффа устроили для Синтии. Поскольку вечеринка была женская и затянуться могла надолго, то я оказался не при делах. Вот я и устроил у себя в клубе сборище – ничего особенного, понимаете, просто несколько приятелей и выпивка в отдельном номере. Почти все мы раньше были любителями пения; я нанял гитариста и решил, что было бы неплохо что-нибудь застольное исполнить, когда ужин подойдет к концу.

Ну, мы как раз запели «Испанского всадника», когда… Нет, подождите, сначала мне надо бы объяснить, что творилось у меня дома. Очевидно, вечеринка проходила так же, как проходит большинство встреч выпускниц Рэдклиффа; ну, девочки слегка перебрали…

(«Крепкие напитки для женщин могут стать настоящим проклятием», – наставительно произнес мистер Гросс.)

Ваша правда (продолжил Пибоди), особенно когда они пьют эти густые ликеры – а они их почти всегда и пьют. Я не хочу сказать, что девочки в стельку надрались или что-то в этом роде, но одна из них, по имени Джорджия Томпсон, решила, что лучше бы ей провести ночь у Синтии, чем возвращаться домой и выслушивать суждения членов семьи.

Кажется, она устроилась на кушетке в гостиной, где спала Синтия, а сама Синтия перебралась в спальню, в мою комнату. Ночь была теплая, как вы помните, и, насколько я понял, Синтия просто упала на кровать в своей длинной ночной рубашке. Она, должно быть, положила руку на пульт и нажала кнопки номер 5 и 6. Прежде чем она успела сделать что-то еще, машина включилась, подхватила ее и надела штаны и пиджак из моих костюмов поверх ее ночнушки.

Она, разумеется, знала о машине, но тут, естественно, начала кричать и вырываться. При этом она нажала еще на одну кнопку. Машина быстро натянула на нее мои шорты поверх штанов, и продолжала крепко держать ее, ожидая следующего приказа.

(Доктор Бреннер фыркнул, едва не расплескав выпивку.)

Уверяю вас, это совсем не смешно (сказал Пибоди, лицо которого выражало страдание); по крайней мере, мне уж точно не смешно. К этому времени очнулась Джорджия – по крайней мере, очнулась настолько, насколько возможно после большой порции выпивки и десяти минут сна. Когда она увидела Синтию в объятиях машины, она тоже закричала и попыталась помочь подруге.

Занявшись этим, она коснулась еще нескольких кнопок, так что машина надела одну из моих нижних рубашек и брюки поверх тех, которые уже были на Синтии.

Для Джорджии, в том состоянии, в котором она находилась, все это было уже слишком. Она села на пол и начала истерически смеяться, пока Синтия висела, прижатая машиной, и злилась все сильнее и сильнее; сама она не осмеливалась ничего предпринять, но пыталась заставить Джорджию что-нибудь сделать.

(«Пьяная истерика – это всегда ужасно», – сказал мистер Коэн.)

Дайте мне еще водки (проговорил Пибоди). Не знаю, как долго продолжалась эта стадия; Джорджия наконец встала и позвонила мне в клуб. Я уже говорил, мы как раз пели «Испанского всадника». Я не очень хорошо ее слышал, она меня тоже, в итоге беседа заняла намного больше времени, чем следовало бы, а машина по-прежнему держала Синтию, на которой была надета уже половина моего гардероба. Должно быть, это выглядело ужасно.

Я наконец понял, что случилось, и попросил Джорджию нажать кнопку «Сброс». Но поскольку в комнате все пели очень громко, то ей послышалось «три». Так вот, на панели управления целый ряд кнопок, помеченных номером 3. Как только Джорджия на них нажала, машина подняла ноги Синтии и начала надевать на нее все носки, которые у меня были, одну пару за другой.

Тем временем я заволновался по-настоящему – Джорджия сообщила по телефону, что Синтию вовсе не обрадовал новый поворот событий, – и как только я смог отделаться от этого сборища гиен, от моих поющих друзей, я тотчас нашел такси и помчался домой.

Я появился слишком поздно. Девочки как-то сумели отыскать кнопку «Сброс». Когда я приехал, то квартира была пуста, а моя одежда разбросана по всей спальне, и некоторые вещи были порваны.

Джорджия позвонила мне на следующее утро (это было вчера) и сказала, что Синтия вернулась в Бруклин, до крайности обозлившись на нас обоих. Сегодня днем я получил от нее… письмо. Она пишет, что по-прежнему любит меня, хотя и сильно расстроена; и она по-прежнему хочет выйти за меня замуж. Но я должен порвать отношения с «Нэшионал Индастриз» и пообещать, что больше никогда не стану заниматься никакими изобретениями. Она не поедет со мной в Южную Америку строить мосты. А мой старик не станет нам давать деньги просто так.

Полагаю, мне надо бы выпить еще водки.

***

Мистер Гросс произнес:

– Так вот, о машине, курящей сигареты, которую изобрел мой племянник Милтон…

Черный шар

Мистер Витервокс сообщил:

– …и в этой книге он пишет, что вы можете поднять слона или услышать, что говорят люди за сотни миль от вас, так же ясно, как если бы эти люди находились рядом с вами в комнате. Все, что вам нужно, – только стать одним из этих чела.

– Почему же никто этого не делает? – поинтересовался мистер Гросс. – Человек, способный поднять слона, мог бы немало денег заработать в цирке или еще где-нибудь.

– Мистер Коэн, налейте всем по одной, – сказал доктор Бреннер. – Я могу вам объяснить почему, мистер Гросс. Это не так уж просто. Во-первых, вам нужно найти истинного гуру или йога, а большинство из них – фальшивые.

– Да, – подтвердил Витервокс. – А потом вам придется потратить десять лет, сидя на гвоздях или вроде того и питаясь в день плошкой риса без всякого мартини; кроме того, в книге сказано, что о женщинах даже думать нельзя. К тому времени, как вы это проделаете – да черт с ним со всем, совершенно неважно будет, сможете вы поднять слона или нет.

– Это верно, – сказал Бреннер. – То же самое, что смотреть в хрустальный шар. Говорят, люди, которым там удается что-то разглядеть, приходят в такой восторг от зрелища, что хотят только смотреть и смотреть – и никак не используют свои знания.

– Не всегда, не всегда… – проговорил кто-то.

Все трое обернулись и увидели высокого мужчину несколько театрального вида. Его волосы начинали седеть; на стойку он только что положил кожаную сумку – в таких обычно носят шары для боулинга.

– Что вы пожелаете, мистер Лиф? – спросил мистер Коэн.

– «Роб Роя», – ответил высокий мужчина. Потом он обратился к другим посетителям. – Сейчас я защищаю клиента, человека явно не от мира сего, который вызывает у меня самое сильное сочувствие. Я совершенно точно уверен, что он не только владел подлинным, действующим хрустальным шаром, но и был адептом по этой части. И все-таки свои открытия он использовал.

– Вы – адвокат? – спросил Бреннер.

– Поверенный, – ответил высокий мужчина.

Мистер Коэн вмешался:

– Позвольте вас представить. Это – адвокат Лиф, мистер Витервокс, мистер Гросс, доктор Бреннер. Следующая порция за счет заведения.

Все пожали руку новому знакомому. Мистер Гросс спросил:

– А вы не тот ли Мэдисон Лиф, который защищал кузена моей жены Ирвинга, когда его обвинили в том, что он подложил дикобраза в кровать мэра?

– Ах да, очаровательное дельце. Народ против Потаса, насколько я помню.

– Это… – начал мистер Гросс, но Бреннер жестом остановил его. – Я хотел бы узнать об этом клиенте с хрустальным шаром, если вы можете что-нибудь рассказать о деле до начала процесса.

– Да, я бы тоже хотел, – согласился Витервокс.

А мистер Коэн сказал:

– Мой брат Джулиус, который сейчас находится при исполнении, говорит, что можно впутаться в дурные дела, если начнешь предсказывать будущее.

Мэдисон Лиф аккуратно приподнял второй стакан «Роб Роя», тот, который поставили за счет заведения, и осмотрелся по сторонам, убедившись, что все внимательно слушают.

***

Джентльмены (серьезно сказал он), я взялся за это дело без гонорара, потому что убежден в невиновности несчастного мистера Джексона – он неповинен в том преступлении, в котором его обвиняют. Конечно, он изменил свое имя и стал называться Бокаром Рапурджи Джексоном; но в нашей стране это не преступление, и можно даже сказать, что это вполне законный прием в избранной им профессии. Что касается его претензий по поводу пушечного ядра, мне пришлось сообщить, что они опираются на сомнительные, с юридической точки зрения, основания. Несомненно, его заявление могли бы рассмотреть на основании прецедента «Унтервурт против Вандермеера», как показано в 43-м томе протоколов штата Висконсин. Однако то решение непременно вызвало бы возражения индийского правительства, и как постановил американский окружной суд по делу Майфайна…

(Витервокс сказал: «Я этих сложностей не понимаю».)

(Мэдисон Лиф кивнул.) Совершенно верно. Оказавшись в такой приятной компании и пребывая под действием превосходных напитков мистера Коэна, я на мгновение позабыл, что обращаюсь не к профессиональной аудитории. Прошу прощения.

Мистер Джексон обратился ко мне… Нет, это не совсем правильно; мне нужно вернуться назад и начать с самого начала. Хорошо; был некий джентльмен (я использовал это слово вполне обдуманно), его звали Фредерик Вашингтон, ныне покойный Фредерик Вашингтон, это был джентльмен цветной, очень темного цвета; и джентльмен весьма примечательный. Наши отношения с мистером Вашингтоном начались тогда, когда ему потребовалась моя помощь в улаживании некоторых разногласий между группой, которую он возглавлял, и другой группой таких же… энтузиастов.

(Витервокс, не отрываясь, смотрел на Мэдисона Лифа; Гросс прошептал Бреннеру, прикрыв рот ладонью: «Он о чем – о каких-то музыкальных группах, что ли? О тех, которые с гитарами?»)

Вижу, вы не до конца понимаете (сказал Мэдисон Лиф так, как будто он находился на судебном заседании и столкнулся с неожиданным препятствием). Я объясню. Покойный мистер Вашингтон, обратившийся ко мне, занимался развитием спорта, а точнее, игры, связанной с предсказанием того, как и когда некие цифры будут появляться в сообщениях с нью-йоркской фондовой биржи. Эта игра довольно увлекательна, и награда за успех очень велика.

Из слов мистера Вашингтона я понял, что он начал участвовать в этой игре как один из тех, кто рискует некоторыми суммами денег, используя свою способность предсказывать последовательность цифр. В этом деле он добился таких успехов, что накопил некоторый капитал – и теперь уже другие заключали пари с ним.

(Мистер Коэн нахмурился. «Мой брат Джулиус говорит, что вся эта игра с числами – чистой воды жульничество», – сказал он.)

(Мэдисон Лиф посмотрел на бармена так, будто их разделяли многие мили и столетия.) Назвать бизнес, которым занимается человек, «жульничеством», – это дает основания для судебного преследования (сообщил он). Могу, впрочем, заметить, что я никаких действий предпринимать не стану, а поскольку наследников покойного мистера Вашингтона затруднительно обнаружить, то полагаю, что вам ничего не угрожает.

Мистер Вашингтон, разумеется, знал, что развитием этого вида спорта занимаются и другие предприниматели. Причина, по которой он обратился ко мне, была такова: он хотел предложить соглашение, согласно которому игроки в одной географической части города автоматически становились его клиентами, а остальные должны были работать с другим джентльменом, который уже некоторое время занимался тем же бизнесом. Его звали Анджело Карнуто.

Я указал мистеру Вашингтону, что данное соглашение, вероятно, не будет иметь законной силы, даже если его подпишут. «Смотрите, – сказал он. – Я могу в любой момент уничтожить этого Карнуто с его делишками, стоит мне только захотеть; но мир – это же чудесно, и я хочу, чтобы между нами был мир».

Я согласился, что всегда лучше уладить разногласия посредством договора, чем любыми другими средствами. Я также сообщил, что готов выступить послом мистера Вашингтона к господину Карнуто, но для этого мне необходимо понимать все действия той стороны, которую я буду представлять. Поэтому было бы неплохо, если бы он мне сообщил, какими способами он может уничтожить бизнес мистера Карнуто, если к соглашению прийти не удастся.

К моему удивлению, он выразил некоторые сомнения и вообще отвечал очень уклончиво. Я заговорил в открытую, предположив, что речь идет о грубом физическом насилии, но слова мистера Вашингтона убедили меня, что предполагается нечто куда более тонкое и, возможно, более опасное. Поэтому я сообщил, что если он не сможет мне довериться целиком и полностью, то я не смогу выступить его представителем. Он угрожал, что наймет кого-то другого; я посоветовал ему так и поступить, просто заметив, что я оказывал мистеру Карнуто некоторые юридические услуги и заручился его доверием, и вряд ли он окажется таким же доступным для другого посланника.

В этот момент (а наша беседа, следует добавить, проходила в офисе мистера Вашингтона) прибыл один из его помощников. Этот джентльмен казался весьма встревоженным. Он сказал, что получил телефонное сообщение следующего содержания: если мистер Вашингтон не отступится, то, по выражению клерка, его кишки намотают на дверную ручку.

Мистер Вашингтон, очевидно, не отличался большой храбростью. У него даже цвет лица переменился. Следует сказать, что это совпадение не было совсем уж случайным. Обязанность адвоката – всегда быть готовым к неожиданностям, которые могут возникнуть в деле его клиента…

(Гросс громко рыгнул. Мэдисон Лиф оглянулся, но потом, очевидно, решил, что это не следует считать комментарием к его словам.)

Мистер Коэн (продолжил он), будьте любезны, дайте нам еще по порции того же самого. В обязанности поверенного входит выяснение всех фактов, которые могут принести пользу его клиенту. И я своими обязанностями не пренебрегал. Когда мистер Вашингтон пригласил меня, я уже догадывался, о чем может пойти речь, – тем более что я все-таки был неплохо знаком с мистером Карнуто. Собственно говоря, я сообщил мистеру Карнуто, что получил приглашение от мистера Вашингтона, и подсказал ему, что, если нашу встречу прервет телефонный звонок (как это случилось на самом деле), то заключить мирное соглашение станет гораздо легче.

Мистер Карнуто в самом деле и раньше мог начать угрожать своему сопернику. Но он сильнее всего хотел, чтобы этот бизнес продолжался – спокойно и выгодно для всех заинтересованных сторон. Но происходило следующее: пока бизнес мистера Вашингтона, как известно, развивался вполне успешно, бизнес мистера Карнуто становился все менее прибыльным. Анализ показал, что причина такова – игроки в негритянских районах города обнаружили необычайные способности к угадыванию номеров победителей. Мистер Карнуто был убежден, что появление мистера Вашингтона на сцене как-то связано с происходящим, но он боялся, что простое устранение джентльмена лишь увеличит трудности. Нужно было понять, что за всем этим кроется.

Поэтому сами посудите, как я заинтересовался, услышав, что мистер Вашингтон угрожает уничтожить бизнес мистера Карнуто. После того как мистер Вашингтон немного оправился от телефонного звонка, я отметил, как ему повезло, что он пригласил меня стать его поверенным; насколько я понял, только что объявлена война; но я все еще могу предотвратить неприятности, если мистер Вашингтон удостоит меня своего доверия.

Мистер Вашингтон нахмурился. Я ничего не говорил. Помощник, который принес сообщение, заметил: «Он хочет, чтобы я ему перезвонил до четырех, босс. Что мне ему сказать?»

Мистер Вашингтон обратился ко мне. «Если я вам расскажу, вы мне все равно не поверите, – заметил он. – Но я вам покажу, а потом можете сообщить Энджи, что у меня кое-что есть».

Мы сели в его автомобиль и поехали на Рэтбурн-стрит, в негритянский квартал; машина остановилась у маленького магазинчика. Витрины были, мягко выражаясь, не очень чистыми, на них висели занавески. Над дверью краской кто-то неровно написал «Церковь Света Живого».

Внутри часть помещения была отгорожена занавесом, перед которым сидела толстая чернокожая женщина за кухонным столом, окрашенным красной эмалью. Она с презрением осмотрела меня, и презрение ее нисколько не уменьшилось, когда мистер Вашингтон сказал, что мы должны немедленно повидать мистера Джексона. Однако она удалилась в другую часть комнаты. Потом она вернулась и объявила: «Хозяин встретится с вами».

За занавесом стояло четыре или пять рядов складных стульев, а в дальней части помещения обнаружилось совсем небольшое возвышение. На нем стоял стол, а на столе хрустальный шар примерно шести дюймов в диаметре. Единственный свет в комнате исходил из-под этого шара и озарял лицо человека, стоявшего у стола. Он был довольно высоким, не совсем черным, так сказать, негром; он казался гораздо выше из-за падающего света, возвышения – а еще из-за того, что он носил тюрбан.

Он прищурил глаза, когда вошел мистер Вашингтон, и произнес весьма торжественно: «Брат, ты привел нового брата к источнику священного света?»

Мистер Вашингтон ответил ему с удивительной прямотой. Он сказал: «Это не какой-нибудь молокосос, Бокар. Это мистер Лиф, великий адвокат. Он собирается договориться с этим Карнуто, только ему нужна демонстрация».

«Какая демонстрация?» – спросил высокий мужчина и сел на стул.

Мне уже было очевидно, что эта так называемая церковь была прикрытием для незаконной деятельности по предсказанию судьбы; я тут же запомнил новую информацию, предполагая воспользоваться ей в будущем. Я сказал, что меня убедило бы, если бы мистер Джексон сумел предсказать решение, которое примет суд в деле «Чейз против Боском корпорейшен», по которому я собирался подавать апелляцию.

«Нет, сэр, – сказал мистер Джексон. – Этот шар не показывает мне ничего, кроме чисел. Спросите о чем-то связанном с цифрами».

«Очень хорошо, – сказал я. – Каким будет биржевой курс “Рипаблик ойл” в следующую пятницу?»

Мистер Джексон уселся перед шаром и долго смотрел в него. Через минуту-другую, по-прежнему пристально вглядываясь в хрустальную сферу, он сказал: «Курс будет 44.375».

Я записал это число и затем предложил: чтобы убедить мистера Карнуто, неплохо бы предоставить мне номера, которые в тот день окажутся выигрышными. Мне тут же сообщили требуемую информацию, и мы удалились.

В автомобиле я спросил мистера Вашингтона о шаре, показавшемся мне удивительно похожим на те, которые изготавливала промышленным способом одна фирма в Питсбурге. Мой клиент сказал, что мистер Джексон раздобыл шар в Индии, где служил во флоте во время войны; именно тогда он и сменил имя. Когда я спросил о том, кто мог расстаться с таким ценным объектом, мистер Вашингтон ответил уклончиво; вскоре мы добрались до места, где он меня высадил.

Джентльмены, я служу в суде, я привык оценивать доказательства. Признаюсь, это только мои предположения, но мне кажется, что мистер Джексон в Индии дезертировал с корабля, притворился индусом и выкрал шар. Нечто подобное могло бы объяснить, почему мистер Вашингтон приобрел такую власть над владельцем шара; это ведь не только психология, знаете ли…

На вопрос о том, возможно ли точно предсказать последовательность цифр, однако, ответить было довольно легко. У нас имелись подтверждения, что мистер Вашингтон оказывал вредное воздействие на бизнес мистера Карнуто. Теперь я мог связать разные звенья этой цепочки.

Я аккуратно переписал номера, которые мне дал мистер Джексон, запечатал листок в конверт и оставил его мистеру Карнуто, попросив не открывать до пятницы. Я сообщил ему, что у мистера Джексона есть шар, посоветовал обдумать, каков будет результат, если я поставлю на эти числа значительную сумму денег, намного превосходящую те суммы, которые ставил через посредников мистер Вашингтон. Я предложил, что если указанные числа окажутся выигрышными, неплохо бы принять предложение мистера Вашингтона о разделе территории.

Боюсь, что я неправильно оценил мистера Карнуто, который всегда был человеком прямого действия. Он согласился. Когда наступила пятница и подтвердились предсказания относительно «Рипаблик Ойл» и выигрышных чисел, я, как и предполагалось, позвонил мистеру Вашингтону, чтобы сообщить о нашем согласии. Ответа не последовало – не было его и в следующие дни. В следующий раз я получил известия о мистере Вашингтоне из газет. Какие-то мальчики, которые купались во Фрипорт-ривер, обнаружили, что незадачливый джентльмен, очевидно, ступил в бадью со свежим бетоном, стоявшую на берегу, а потом упал в воду.

Узнав об этом, я отправился в «Церковь Света Живого», но обнаружил, что в помещении теперь находится продовольственный магазин, а хозяева и посетители сообщили, что ничего не знают ни о мистере Джексоне, ни о его учреждении. Поскольку мистер Карнуто занял такую позицию, мне вряд ли следовало продолжать изыскания. По правде говоря, я об этом деле больше ничего не слышал до самого последнего времени – тут я получил сообщение от мистера Джексона. Он находился в тюрьме, арестованный по обвинению в шпионаже, и хотел, чтобы я его защищал.

Мягко говоря, я очень удивился. Но я не из тех адвокатов, которые отказываются от дела, потому что клиент беден и неизвестен, а обвинения против него серьезны. Я поспешно направился в тюрьму и, как только мне разрешили побеседовать с мистером Джексоном, сообщил, что готов взяться за его дело.

«Как ваш адвокат, я, разумеется, согласен с тем, что вы ни в чем не виновны, – сказал я. – Но полагаю, что было бы вполне разумно точно изложить мне, что произошло».

«Это все Вашингтон, – сказал он. – Дурной был человек. Я говорил ему, что у нас начнутся неприятности, если он кому-нибудь расскажет, где мы берем номера. Об этом непременно сообщили бы Карнуто. Вот кто-то и сообщил».

Я решил, что не стоит обсуждать эту тему, поэтому предложил Джексону перейти к подробностям ареста и обвинения.

***

«Я всего лишь попытался вернуть свой шар, вот и все, а эти тупые солдаты меня схватили».

Я попросил его изложить все обстоятельства. Он сообщил: «Через пару дней после того, как вы побывали у меня, один из парней позвонил и сказал, что этот Карнуто все узнал обо мне и о моем шаре. Теперь он придет за шаром. Люди вроде него слишком многих знают. Я подумал, что мне от него не скрыться, а я уж точно не хотел отдавать ему шар. И тут я вспомнил, что в старом Форте Остерхаус, где устроили парк, сложено множество пушечных ядер, оставшихся после Гражданской войны. Я покрасил свой шар в черный цвет, отнес его туда и положил в одну из куч, забрав одно пушечное ядро. Шар было теперь нельзя отличить от остальных ядер, а унесенное пушечное ядро я выбросил в реку. Потом я на некоторое время уехал в Новый Орлеан, а когда прочел в газете, что с Карнуто покончено, то сразу же вернулся. Но когда я отправился в Форт Остерхаус, чтобы забрать свой шар, вокруг оказалось множество солдат, и они потащили меня в тюрьму. Все, что мне нужно, – это мой шар».

Я уверен, джентльмены, что вам известна та новость, которую, очевидно, пропустил мистер Джексон, находясь в Новом Орлеане. В промежутке между исчезновением мистера Вашингтона и днем, когда мистера Карнуто убил кто-то из его подельников, Форт Остерхаус был избран Комиссией по ядерной энергии для реализации одного из самых секретных проектов. Могу понять, почему охранники так сурово отнеслись к ночному визиту мистера Джексона, особенно когда он объяснил, что искал хрустальный шар в одной из груд пушечных ядер. Это объяснение, должно быть, показалось всем особенно простым. Однако я не думаю, что мистера Джексона будет трудно оправдать; никаких доказательств против него нет – кроме простого нарушения границ.

***

Все немного помолчали. Бреннер спросил:

– Но какое отношение ко всему этому имеет шар для боулинга?

– Вот что, – сказал Мэдисон Лиф, – сейчас я направляюсь в Форт Остерхаус, чтобы предложить эту вещь коменданту в обмен на шар мистера Джексона, если данный объект удастся обнаружить. Тем самым мы сохраним все декоративные элементы в целости.

– Почему бы вам не подождать? Пусть ваш клиент выйдет из тюрьмы, тогда вы возьмете его с собой, чтобы он вам показал, где шар.

Мэдисон Лиф подбоченился.

– Все может кончиться тем, что он предъявит права на вещь, которая на самом деле является брошенной и ничейной, – сказал он. – Если шар после его освобождения отыскать не удастся, проблем с законом не будет. И в конце концов, я взялся за дело бесплатно. Уверен, что могу претендовать на незначительную компенсацию. – Он допил своего «Роб Роя» и подхватил шар для боулинга. – Всего вам доброго, господа.

Гросс пристально смотрел ему вслед.

– Если бы у кузена моей жены Августа было что-то подобное… – начал он.

– … он, вероятнее всего, оказался бы одним из тех парней, которые приходят от зрелища в такой восторг, что не могут воспользоваться тем, что видят, – продолжил Бреннер. – Мистер Коэн, дайте мне еще один скотч с содовой.

Чудеса кулинарии

Молодой мистер Китинг из библиотеки присоединился к обществу, собравшемуся в баре, заказал свой обычный ром с колой и уселся послушать рассказ мистера Гросса о том, как его дядюшка Мориц был арестован за то, что держал живого угря в ванне своего номера в гостинице в Коламбусе. Мистер Гросс как раз дошел до того места, когда люди из обслуживания в номерах отказались доставить коробку земляных червей для угря; но тут повествование было прервано звуком, который заставил всех обернуться. Содрогнулись женские плечи, скрытые элегантным ситцевым платьем, и звук повторился – это, несомненно, было рыдание.

– Пьяная истерика? – предположил мистер Джефферс.

– Вряд ли она набралась здесь, – сказал мистер Коэн. – Я дал ей сегодня только одного «Александра», а эта леди выглядит вполне прилично. Но Гавагану все это не понравится; такие вещи вредят торговле.

Он решительно и мрачно обошел вокруг стойки и опустил обе руки на стол плакальщицы.

– Прошу прощения, мадам… – начал бармен.

Сидя вполоборота к нему, она сунула руку в сумочку в поисках носового платка. И тут Китинг воскликнул: «Да это же Дотти Эйхман!» – и тотчас бросился к рыдающей леди.

– Лучше не надо, – пробормотал мистер Виллисон. – Женщины плачут, потому им это нравится, и вы не услышите от них «спасибо», если испортите им одно из самых дивных удовольствий в жизни.

– О, идите сюда и познакомьтесь с ней, – сказал Китинг. – Она очень милая; может, мы сможем сделать так, чтобы она не плакала.

Дотти Эйхман изо всех сил старалась сдержаться. Она была брюнеткой, притом довольно милой. Китинг сказал:

– Привет, Дотти. Разреши представить тебе мистера Виллисона?

– Как поживаете? – Она протянула новому знакомому тонкую ручку. – Разве вы не присядете?

– Ты уверена, что не хочешь… – начал Китинг.

– О, я вела себя так глупо. Мне станет гораздо лучше, если я смогу с кем-нибудь поговорить обо всем. Пусть мистер Коэн принесет вам выпить, а я возьму еще порцию «Александра».

Китинг и Виллисон приняли приглашение. Первый спросил:

– В чем дело, Дотти? Поссорилась с родственниками мужа?

– Нет, с Томом. – Она слабо улыбнулась Виллисону. – С моим мужем.

– Мы с Дотти всегда выручаем друг друга из беды, – сказал Китинг. – Она была в Марибе, в Австралии, когда я служил адъютантом на военной базе, и мы пообещали, что будем защищать друг друга. Каждый раз, когда кто-то из парней-летчиков начинал к ней подлетать – мы сообщали, что помолвлены. И каждый раз, когда кто-нибудь из стюардесс начинал поглядывать в мою сторону – мы снова говорили, что помолвлены. Увы, я так и не смог убедить ее сделать это на самом деле.

– Тебе следовало бы радоваться, что так вышло, – сказала Дотти. – Словно проклятие какое-то. – Она сделала глоток.

– О чем идет речь, простите за назойливость? – поинтересовался Виллисон.

– О том, что со мной случилось. – Она заговорила с Китингом. – Помнишь тот случай, когда нашли полковника?

– Того, со странной фамилией – Поселтвейт, или Тромортон, или вроде того?

– Правильно, – сказала Дотти. – Я все обдумала; мне кажется, именно тогда все это и началось. Нет, подождите, началось не тогда. Начинать надо с моего рождения; мои родители хотели мальчика, так что они выразили свое разочарование, пытаясь воспитывать меня как мальчика. Они никогда не учили меня готовить, шить или делать то, что обычно делают девочки; и когда настало время поступать в институт, они захотели, чтобы я выбрала инженерную специальность. Но у меня просто не было способностей: я не могла запомнить формулы и не слишком хорошо разбиралась в математике. Мне нравилось только одно – переделывать механизмы; в итоге я ушла из института и изучала механику в мастерской. В общем, я снова занималась тем, чем обычно занимаются мужчины.

Китинг прервал ее:

– Дотти была очень способной. Она получила звание капитана, а у нас в Марибе руководила техническим подразделением.

– Ну, как-то так… – согласилась Дотти. – Понимаете? Я готова была служить в армии, и все ко мне очень хорошо относились, хотя я оставалась единственной женщиной в мужском подразделении. А потом однажды вечером привели этого полковника.

– Я теперь вспомнил, – сказал Китинг. – Его фамилия была Пендерматтер.

– Да, именно так, – подтвердила Дотти. Она обернулась к Виллисону: – Не знаю, понимаете ли вы, как обстояли дела в Австралии. Иногда самолеты сбивали в пустыне, и если летчики не могли вернуться в цивилизованные места, то довольно быстро погибали. Даже тогда, когда все обстоятельства складывались в их пользу, – они не могли отыскать воду. И вот американцы и австралийское правительство наконец договорились с бушменами, что за каждого летчика, которого доставят живым, будет выдаваться награда. То же касалось и японцев; а за наших людей награда выдавалась соответственно званию спасенного. Награда, которая больше всего нравилась бушменам, – значок в форме подсолнуха с надписью «Голосуйте за Лэндона». Такую награду давали за спасение майора.

Китинг снова вмешался:

– У нас кончились эти значки, и начальству пришлось заказать еще. Подрядчики, должно быть, подумали, что мы с ума сошли.

***

(Дотти допила свою порцию «Александра».) Эти бушмены – примитивные существа, но они очень сообразительны. Они умеют считать только до семи, но они очень скоро научились различать знаки отличия; и если кто-то пытался их надуть, всучив значок Рузвельта или медаль Св. Христофора, они начинали вопить и угрожать, что больше никого не приведут, так что нам приходилось расплачиваться с ними так, как они требовали. И вот один из них привел полковника… как его?… Пендерматтера. Он направлялся на какое-то гражданское мероприятие в Аделаиду и надел свою лучшую парадную униформу со всеми знаками отличия – он напоминал рождественскую елку с зажженными огнями.

Когда его привели, я как раз выходила из офицерского клуба. Снаружи собралась небольшая группа, два или три переводчика-австралийца, Пенделматтер и бушмен. Абориген подпрыгивал на месте и что-то громко кричал. Конечно, я подошла посмотреть, что происходит. Один из австралийцев сказал, что бушмен считал Пенделматтера кем-то вроде второго Сына Божьего в американской армии и требовал совершенно особую награду, намного превосходящую все, которые раньше вручали за спасенных летчиков. «Они уже предложили мерзавцу два значка с Лэндоном, – сообщил переводчик, – но он отказался. Это должно быть что-то новое, а точнее он нам сказать не может».

Бушмен снова разразился длинной речью. Австралиец сказал, что абориген назвал себя потомком могущественного Бамапамы, величайшего знахаря из австралийских сказок, и заявил, что лишь человек, наделенный особой силой, мог отыскать столь ценный и прекрасный трофей, как Пендерматтер. Это была еще одна причина, дававшая ему право на особую награду. Ну, как раз закончилась вечеринка в офицерском клубе, и я была одета по-праздничному, даже надела небольшой блестящий браслет, который почти ничего не стоил; вот я и вмешалась, предложив свой браслет бушмену. Когда я вложила украшение ему в руку, он выпучил глаза и снова заговорил, мотая головой. Переводчик сказал: «Спасибо, капитан. Вы, кажется, решили нашу проблему. Но подождите еще минутку».

Бушмену понравился браслет и брелоки на нем. Особенно внимательно он осмотрел миниатюрное изображение старинного кухонного котла, потом он взглянул на меня и что-то забормотал. Переводчик сказал: «Он говорит, что сотворит первоклассное заклинание, как только доберется до дома; и всякий раз, как только вы коснетесь кухонного котла, ваши пальцы обретут особую силу».

Я засмеялась и сказала, что даже яичницу не сумею приготовить без посторонней помощи, а переводчик заметил: «Может статься, у примитивных народов есть знания, утраченные цивилизованными людьми». Но я подумала, что он сейчас пригласит меня на свидание, поэтому распрощалась и позабыла об этом случае. По крайней мере, на время.

Ты знаешь, Уолтер (обратилась она к Китингу), семейство Тома не слишком обрадовалось, когда мы сообщили о предстоящей свадьбе. Все, конечно, его любили, но когда мужчина из высшего общества вступает в брак с женщиной-механиком… Да, это их потрясло. Я с ним познакомилась, когда он пригнал ко мне в гараж автомобиль, чтобы проверить систему подачи масла; в тот же вечер он пригласил меня поужинать. Но в его семье я себя чувствовала чужой. Нет, я не была нищей – мои родители все-таки не из трущоб вышли, хотя из-за них я и стала в итоге механиком. Я понимала, что все хорошо, когда отправлялась куда-нибудь вместе с Томом и видела, как на нас обоих смотрели другие люди, не члены его семьи. Но в конце концов семейство все-таки должно было узнать, чем я зарабатываю на жизнь. И тогда следовало ждать серьезных последствий.

Однажды вечером, когда мы поехали кататься в автомобиле, он припарковал машину на улице и сказал: «Дотти, я уговорил тебя выйти за меня замуж, и я хочу этого сильнее, чем прежде. Но есть одно “но”. Никаких денег не будет».

Это меня нисколько не взволновало. Я просто ответила: «И что с того? Если я выйду за тебя замуж, то уж точно не из-за денег».

«Мне придется устроиться на работу, – сказал он. – Мать этого требует. Если я женюсь, то мне придется самому зарабатывать на жизнь. Я все обдумал – самое лучшее место, на которое я могу рассчитывать, – должность в рекламном агентстве за пятьдесят долларов в неделю».

И что можно поделать с таким человеком? Я его поцеловала и сказала, что дела в гараже идут неплохо и нам не стоит торопиться – можно прожить и на то, что я зарабатываю. Потом я сказала «да»; я согласилась выйти за него.

И что же вы думаете, он обрадовался? Да ничего подобного! Он сказал, что мне придется бросить гараж, если мы поженимся. Он начал рассказывать о своей матери, о том, что она стара, что она хворает, и она уж точно умрет, узнав, что ее невестка работает в гараже и к высшему обществу не принадлежит. Ну, тут уж я вмешалась и спросила – он собирается жениться на мне или на своей семье, но он просто начал все по новой, и справиться с этим было непросто. Он сказал, что ему никогда не приходилось по-настоящему работать, а теперь он не может допустить, чтобы семья жила на мои деньги, он должен вносить свой вклад. Он хотел, чтобы у нас был нормальный брак, хотел, чтобы я оставалась дома, чтобы потом, когда у нас появятся дети, я занималась домашними делами, как все жены. Ну, мы об этом несколько часов спорили. Я помню, что стало светать, когда он снова завел машину. Но я любила этого негодяя – и до сих пор люблю – и в конце концов я согласилась. В общем, я продала гараж и вложила часть денег в обстановку для квартиры – он мне это позволил, – а часть в медицинский фонд, чтобы оплатить страховку ребенка, если он у нас будет; все остальное я потратила на оплату обучения в кулинарной школе «Успех».

Я хотела, чтобы мои кулинарные достижения стали для него сюрпризом, поэтому ходила в «Успех» в те дни, когда он работал, и не говорила ему ни слова. Возможно, это была ошибка. Так или иначе, мы продолжали питаться вне дома, и я начала следить, что он ел. Раньше меня это не интересовало; еда оставалась всего лишь едой, хорошей или дурной – неважно. Но нужно узнать вкусы мужчины, за которого выходишь замуж, и я узнала, что Том любил самую простую пищу; кусок ростбифа, спагетти с томатным соусом, печеные бобы или тушеный ягненок. Он всегда водил меня в заведения, где подавали такие блюда. Сначала я думала, что все это из-за нехватки денег, и время от времени предлагала пойти в заведение подороже, чтобы отметить какой-нибудь праздник; но когда мы приходили в шикарный ресторан, он все равно заказывал то же самое. Он просто любил такую еду.

В школе «Успех» нас учили готовить самые сложные французские блюда и соусы, и я неплохо с ними справлялась, поэтому и подумала, что справлюсь и с тем, что любил Том; такие вещи готовить сравнительно легко. В общем, я купила поваренную книгу Фанни Фармер, принесла ее домой и сказала Тому, что все прочитала и научилась готовить. Он не возражал; потом я купила немного бобов и кое-что еще и сказала Тому, что собираюсь следующим вечером угостить его печеными бобами домашнего изготовления. Этот олух настолько обрадовался, что взял отгул на полдня и принес домой бутылку, чтобы отпраздновать это событие; наверное, мы немного перебрали. Вот я и подумала: наверное, просто не обратила внимания, что и как кладу в горшок – вот бобы и получились… Такими, какими получились.

Мне они на вкус показались вполне обычными, но Том проглотил пару ложек, потом остановился, на лице у него отразилось удивление.

«В чем дело, тебе не понравилось?» – спросила я; увы, я догадывалась, что он скажет.

И он сказал. Он отложил вилку, улыбнулся и проговорил: «Бобы великолепны, дорогая. Только я, наверное, выпил слишком много – и теперь не могу есть такую сытную пищу».

Вот я на следующий день и отнесла остатки печеных бобов в школу «Успех», надеясь узнать, что сделала неправильно. Пьер подозрительно осмотрел мою стряпню, взял вилку, попробовал и приподнял брови. «Сколько недель вы уже ходите к нам на курсы, мадам?» – спросил он.

«Три», – ответила я.

«На курсы высшего уровня, без сомнения?»

«Нет. На обычные».

Он позвал Марселя, который примчался на крик и тоже попробовал бобы, а потом погрузился в размышления. Пьер сказал: «Я уже обнаружил у мадам зачатки таланта, который когда-нибудь может превзойти талант великого Эскофье. Представьте, всего три недели, а она уже приготовила идеальное cassoulet de Midi! Мадам, идите домой; скажите вашему болвану мужу, что это его беда – отказаться от такого редкостного блюда, и если он не будет ценить ваш талант, то я сам на вас женюсь».

Конечно, этот комплимент Пьера был всего лишь любезностью, да и я, в общем, не собиралась за него замуж – я всего лишь хотела порадовать Тома. В итоге я попробовала еще раз, выбрав самое простое блюдо. Я просто поджарила свиные отбивные на неглубокой сковороде и приготовила немного жареного картофеля с салатом. Он все съел, но особого восторга не выразил; я его не виню: вряд ли свиные отбивные могут вызвать какие-то возвышенные чувства. Потом я попробовала приготовить тушеное мясо ягненка – вышло еще хуже, чем с печеными бобами. Он ничего не съел, а когда я отнесла свою стряпню в «Успех», Пьер сказал, что это mouton rouennaise, настоящий шедевр.

Так все и продолжалось. И главное, я по-прежнему не могла ничего понять. Тому нравились бифштексы, которые я готовила, но мы не могли позволить себе их слишком часто, а каждый раз, когда я готовила что-нибудь в кастрюле, он отказывался это есть. А потом он пригласил на ужин своих родителей, и они пришли. Это, надо полагать, было нечто вроде перемирия. Я подумала, что если приготовлю хороший обед, то мы поладим.

Вот я и решила подать к столу ростбиф. Я подумала, что здесь никаких ошибок не будет, слишком уж все просто. А после ростбифа я поставлю в духовку лимонный пирог – и все пройдет хорошо. Мать Тома – одна из тех высоких, худощавых женщин, которые носят платья с оборками и считают, что женственность именно в этом и выражается. Как только она переступила порог, я поняла: меня просто уничтожат, если я хоть на шаг отступлю от правил приличия.

Она осмотрела квартиру так, будто я держала Тома в тюрьме. Я предложила гостям коктейли, но это не слишком помогло: она взяла только один, а затем попросила салфетку, которую я забыла ей выдать. Она, кажется, говорила о том, что придерживается старомодных взглядов и что дело женщины – посвятить себя дому.

Наконец дошло дело и до горячего. В то мгновение, когда я подняла крышку над кастрюлей, мне стало ясно – что-то не так. Запах был совсем другой – так мясо не пахло и не должно было пахнуть. Ростбиф оказался гораздо темнее, чем следовало, да и вообще был каким-то неправильным. Все умолкли, когда я подала горячее, Том и его отец отрезали себе по маленькому куску, съели, а потом переключились на картофель. Мать Тома, которая пару минут не сводила с мужчин глаз, сказала: «Боюсь, никого в нашей семье не привлекает мясо дичи, даже если это оленина, особенно если ее так долго держали в духовке». Я едва не разрыдалась. В итоге я переволновалась так, что не смогла сама съесть ни кусочка, а потом еще сделала что-то не то с лимонным пирогом, и он не удался. В общем, ничего хорошего в нашей трапезе не было, кроме кофе. После того как ужин подошел к концу, Том сказал, что надеется увидеться с родителями у них дома, а я пришла сюда, чтобы выяснить, в чем причина.

Я думаю, что теперь все понимаю; я нашла объяснение. Мои пальцы обрели силу; слишком большую силу. Каждый раз, когда я готовлю что-то в горшке, в кастрюле и вообще под крышкой, у меня получается изысканное французское блюдо, и Том отказывается его есть. И я могу готовить только на сковороде.

– Очень интересно, – сказал Виллисон. – Очень интересно. С таким талантом вы легко могли бы стать поваром экстра-класса.

– Но я не хочу быть поваром экстра-класса, – завопила Дотти. – Я хочу только Тома. А теперь мне кажется, что я хочу еще «Александра».

– Если вы сами смешаете порцию, то и я выпью с вами, – сказал Виллисон. – Вы наверняка сумеете приготовить нечто особенное.

– Хорошо, – сказала Дотти. – Вы слышали, что он сказал, мистер Коэн? Пожалуйста, принесите сюда шейкер.

Она встала, взяла шейкер в свои крепкие руки и энергично встряхнула. Жидкость, которая полилась в стаканы, была светло-синего цвета. Китинг воскликнул:

– Да это же «Поцелуй ангела», Богом клянусь!

– Мистер Китинг, – сказал мистер Коэн, – божиться в присутствии леди в баре Гавагана не разрешается, иначе я бы и сам так же выразился. Этот дневной бармен всегда ставит «Крем де виолетт» на то место, где всегда стоит «Крем де какао». Вот я, должно быть, и прихватил не ту бутылку.

Покупатель, будь бдителен!

Мистер Витервокс, в состоянии, которое можно было бы назвать «легким огорчением», взмахнул стаканом с мартини.

– Надеюсь, они его засадят на миллион лет! – воскликнул он.

– Кого? – спросил мистер Гросс, стряхивая со шляпы дождевые капли и приближаясь к бармену, чтобы получить обычную порцию «Кипящего котла».

– Финли. Агента по торговле недвижимостью. Подождите, я сейчас расскажу, что он устроил. Я вам говорил, что переезжаю, не так ли? Ну, я взял отгул, чтобы проследить за ходом работ, и прибыл на новую квартиру в фургоне около полудня. Мы как раз начали вносить в квартиру вещи, когда появился другой грузовик с кучей вещей, принадлежавших семейству по фамилии Шульц, откуда-то с Ист-Сайда. И они собирались вселиться в ту же квартиру. У них были ключи. И как вы думаете, что я выяснил?

Мистер Коэн, который закончил обслуживать худощавого, печального мужчину у дальнего конца стойки, подошел к Витервоксу:

– Неужели, мистер Витервокс, этот Финли сдал квартиру вам обоим?

– Именно так, – сказал Витервокс. – Ужасное положение; мы заплатили за шесть месяцев вперед, ведь квартиры сейчас найти так трудно. У меня все в порядке, потому что мой арендный договор был подписан раньше, но нам пришлось вызывать этого Шульца из конторы, потом звонить владельцу квартиры, а грузчики стояли в это время на тротуаре. Им пришлось заплатить сверхурочные, а работа не закончилась, когда я ушел. Даже не знаю, что будет делать Шульц.

– А что же с Финли? – спросил Гросс.

– Сбежал. Когда полицейские явились к нему в контору, то выяснилось, что он уже два дня там не появлялся. Он, вероятно, так же одурачил еще с полдюжины простаков. Сейчас просматривают конторские книги.

Гросс сказал:

– Кое-что похожее однажды случилось с дядей моей жены. Он купил много бронзы на барахолке, а затем выяснилось, что это обломки статуи Авраама Линкольна…

– Если они его когда-нибудь отыщут… – сказал Витервокс.

– Отыщут, – произнес худощавый мужчина удивительно резким тоном. Три пары глаз осмотрели темноволосого джентльмена с вытянутым лицом; тонкие черные усы вились под носом, напоминавшим клюв. Этот человек походил на Роберта Льюиса Стивенсона, каким он был в последние годы жизни, во время болезни. – В таких делах о мошенничестве всегда находят продавцов. А мне очень жаль, что я не могу найти покупателя.

– Почему? – спросил Витервокс.

Худощавый мужчина еле заметно улыбнулся.

– Ну, потому что именно я совершил мошенничество – или попытался совершить. Но полагаю, что на деле жертвой мошенничества стал я сам. Думаю, что все было законно. Я пытался обмануть дьявола.

Мистер Коэн отпрянул и поспешно перекрестился. Гросс остался невозмутим. А Витервокс сказал:

– Дьявола, да? Откуда вам известно, что это был дьявол?

***

Мне не известно (сказал худощавый мужчина). Это был какой-то дьявол, какого-то особого вида. И я даже не видел его… не видел это… Но я точно уверен. Мистер бармен, не знаю вашего имени, будьте добры, налейте этим господам выпить и запишите на мой счет. Я должен кому-то обо всем рассказать или… в общем, я должен кому-то рассказать.

Все началось с того, что мой друг, Кэл Ходжен – ну, то есть он считался моим другом – заинтересовался средневековым колдовством. Я думал, что это сущая ерунда. Особенно книги, которые, по его словам, были гримуарами, руководствами по дьяволизму и магии. Предполагалось, что книги созданы в Средние века, но Кэл мне однажды признался, что большинство из них напечатано в восемнадцатом столетии; книги состарили, чтобы продать подороже. Все равно он относился к книгам серьезно и не раз испытывал формулы, рисовал магические фигуры на полу и произносил заклинания. Говорят, книги – ненадежные советчики, но единственный способ отыскать что-нибудь – следовать указаниям своих наставников, а потом выяснить, куда эти указания вас завели. Именно так Генри Гудзон, пытаясь отыскать Северо-Западный проход, открыл реку Гудзон.

Ни одно из его заклинаний не сработало – во всяком случае, тогда. Я помню, как-то поздно вечером мы прервали эксперименты, чтобы немного выпить, и Кэл заметил: просто удивительно, насколько медленно соображают адские силы; если бы кто-то из тамошних главарей явился, он бы с радостью продал свою душу, которая все равно, скорее всего, погибнет, а так он бы получил за нее еще немного денег.

Он пошутил, но в его словах звучала какая-то затаенная мысль; я забеспокоился, что у него на самом деле могут начаться неприятности. На мой вопрос Кэл ответил: да, у него серьезные проблемы. Я мог одолжить ему сотню. Я, в общем, так ему и сказал, но эксперименты все-таки сильно на нас повлияли, мы оба были взволнованы… Вот я и сказал, что готов заключить сделку, купив его душу.

К тому времени мы выпили уже немало – рюмок по пять, наверное. Кэл обдумал весь этот проект с убийственной серьезностью; он составил перечень условий и записал все юридические словечки, которые мы смогли придумать. В документе было сказано, что он согласен продать мне, Альберту Конраду, одну душу за пять тысяч долларов в любое время в течение месяца со дня подписания. Мы оба подписали бумагу каплями крови. Потом мы выпили кофе.

Я все-таки выпил недостаточно, и чашка кофе на меня подействовала. Вот я и решил чем-нибудь заняться – взял один из гримуаров Кэла и сел почитать, чтобы потом легче было заснуть. Когда вчитался повнимательнее, то мне вроде бы стало понятно, почему дьявол (если существовал такой персонаж, доступный земному зрению) не мог серьезно воспринять те заклинания, которые были изложены в гримуарах. Там приводилось множество формул для продажи душ, но у всех продавцов имелись какие-нибудь козыри, припрятанные в рукавах; так что колдун, который продал душу, мог в последний момент сбежать. Можно подумать, что даже самый придурковатый демон разгадает обман, но, очевидно, люди, которые сочиняли эти гримуары, не верили в существование демонов – или считали их уже полными идиотами.

Это мне показалось нелогичным, и сначала я хотел вызвать Кэла и рассказать ему, где он совершил ошибку. Но было уже поздно; после выпивки и кофе я почувствовал некоторое успокоение и утомление; двигаться было нелегко. И пока я сидел в кресле и размышлял обо всем этом, мне пришло в голову, что в кармане у меня лежит договор о совершенно честной продаже души, без обмана или попытки обмана. Если бы я сумел каким-то образом вызвать дьявола, то мог бы открыто предложить ему самую настоящую душу; конечно, душа не моя, но я не верил, что дьявол будет на этот счет кочевряжиться. Вот основа бизнеса, которой недоставало «средневековым» книгам, – подлинность предложения. И когда я разберусь с дьяволом, я смогу заплатить Кэлу его пять тысяч.

Все это была чистой воды фантазия; я посмеялся и лег спать. На следующий день я действительно позвонил Кэлу и рассказал, почему все его заклинания не достигли цели. Он сначала пытался возражать, но через некоторое время сказал, что я, может быть, прав; если искренность необходима для того, чтобы попасть на Небеса, то она, вероятно, требуется и в другом ведомстве; если намерения не высказаны открыто – дьявола призывать так же бесполезно, как и Святого Духа.

(Мистер Коэн, который отодвинулся как можно дальше от рассказчика, но при этом продолжал слушать, в этот момент опять перекрестился.)

Чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась надежда на то, что я смогу занять, возможно, уникальное положение в истории человечества – благодаря соглашению, которое подписал Кэл. Теперь мне стало совершенно ясно, что средневековые алхимики и чародеи сами себя вводили в заблуждение, даже когда они искренне верили в то, что делали, и их эксперименты были нагромождением нелепостей. Но мне показалось, что за долгие столетия они все-таки отыскали некоторые ключи к истине. В конце концов, астрологи изобрели астрономию. Кроме того, как сказал Кэл, формулы в гримуарах – единственные уцелевшие указания; мне приходилось следовать им и надеяться, что с их помощью удастся достичь цели.

Понимаете, к тому времени я уже решился испытать свои силы. Это было серьезное дело. В заклинании упоминался волшебный меч, а у меня никакого меча не имелось, но я раздобыл кочергу и изрядно поработал над ней напильником и точильным камнем. Я решил, что в итоге у меня получилось нечто более-менее подходящее. Да, еще я нашел свечу для окуривания серой; сера ужасно воняла, и я чуть не задохнулся. Я долго практиковался, выводя кистью еврейские письмена, – и сумел сделать довольно приличные копии знаков Тетраграмматона.

В итоге я обзавелся всем необходимым, и в полночь, как говорилось в гримуаре, начал творить заклинания. Они звучали весьма внушительно, даже в английском переводе. А я, разумеется, использовал средневековую латынь; я не хотел ничего менять в предписанной формуле; и я все время повторял про себя, что предложение делается искренне, без обмана. И я добился успеха.

(Гросс потрясающе громко рыгнул, мистер Коэн чуть не выронил бутылку, которую держал в руку, а Витервокс разинул рот. «Вы хотите сказать, что видели дьявола? – недоверчиво спросил он. – Мистер Коэн, еще по одной».)

Нет, ничего подобного я не говорил. Я же в самом начале сказал вам, что никакого дьявола не видел. Но я знаю, что одного из них вызвал. Огни вокруг моего пентакля стали синими, и никакого другого объяснения я просто не могу найти; я внезапно задрожал, хотя в комнате было совсем тепло, и я неожиданно почувствовал прилив страха и отчаяния, как будто весь мир рухнул, а я лишился своего последнего друга. Самое странное… ну, вам знакомо такое чувство, когда вы читаете, всматриваясь в страницу, а кто-то заглядывает вам через плечо? Вот такое ощущение, только усиленное раз в десять. Я осмотрел комнату, я вертел головой во все стороны, но в комнате никого не было, а я определенно чувствовал, что рядом кто-то есть.

Я подумал, что раз уж зашел так далеко, то могу… могу продолжить. И вот я сказал: «Предлагаю тебе душу Кэлвина Ходжена в обмен на деньги – на большие деньги».

Не знаю, чего я ожидал, но ничего не произошло – только огни слегка вспыхнули. Не раздалось ни звука; я ничего не увидел. Если бы не ощущение присутствия и не ужасная депрессия, то я мог бы сказать, что ритуал завершился неудачей, как и собственные эксперименты Кэла. Но я помнил, что сделку следует скрепить печатью, поэтому подписал еще один контракт и пролил на него каплю крови, а потом произнес финальное заклинание.

Сразу после этого отчаяние и ощущение присутствия исчезли, и я стал удивляться: с чего это я так переволновался. Одна из свечей догорела, и контракт лежал на полу, там, куда я его положил. Все это показалось мне сплошным разочарованием; я подумал, что средневековые заклинатели демонов сочли бы себя обманутыми, если б после всех треволнений и опасных столкновений с Церковью добились бы такого ничтожного результата.

Но на этом все не закончилось. Я обычно не вижу снов, а когда вижу, то сны запутанные и бессвязные, как у большинства людей. Но в ту ночь я видел совершенно ясный, логичный сон, как будто смотрел на экран необычайно четкого цветного телевизора. Я шел в банк и забирал все свои сбережения – я видел, как моя рука выводит цифры и подпись, – а потом отправлялся в офис брокера по фамилии Вольф и просил его купить акции нефтяной компании «Кэл-Текс». Потом я видел листок перекидного календаря и видел, как я звоню Вольфу и прошу его продать акции четыре дня спустя.

Это видение было настолько ярким и точным, что я постарался наутро выяснить, существует ли компания «Кэл-Текс». Такая фирма существовала, и ее акции продавались по цене 1.75$ – компания явно была из аутсайдеров. Офис брокера по фамилии Вольф располагался в Бенсон-билдинг. Но я не последовал совету из сна. В конце концов, видения – довольно неубедительная причина для того, чтобы вложить все имущество в акции, которые могут сгодиться разве что вместо обоев, да и то лишь в случае, если их аккуратно хранить.

Однако в следующую ночь сон повторился, он был таким же ярким, только некоторые детали изменились. Сцена, в которой я снимал деньги со счета, сопровождалась красными вспышками, как будто некто настаивал, что это необходимо сделать. По крайней мере, я так понял. Изменилась и следующая сцена; вместо того, чтобы идти в офис Вольфа, я положил деньги в конверт и отправил ему письмом с особым курьером.

Не знаю, почему ситуация изменилась, но на сей раз я решил последовать совету – за исключением того, что не стал рисковать всем имуществом. Так я поступить не мог, но большую часть вложил.

(Он умолк; мистер Витервокс с надеждой спросил: «И вы потеряли деньги?»)

Нет, не потерял, хотя мог и потерять. Понимаете… Нет, не буду забегать вперед. Вот что случилось наутро после того, как я послал Вольфу деньги, – я чуть не упал, когда заглянул в газету. Люди из «Кэл-Текс» обнаружили просто гигантское новое месторождение нефти; акции уже пережили одно из самых сенсационных повышений в истории рынка, и они по-прежнему росли в цене. Все получилось; я ничего не придумал, я действительно вызвал дьявола.

По крайней мере, я так думал, пока не позвонил Кэл. Сам я ему не звонил потому… в общем, потому, что я чувствовал, какую подлость совершил; он, конечно, был агностиком, готовым продать душу, но он не думал, что продажа состоится. Но теперь он позвонил мне, очень возбужденный, и попросил приехать немедленно.

Едва я переступил порог, он закричал: «Ты был прав! Это сработало; я знаю, что это сработало; но я больше этим заниматься не стану. Просто невероятная штука».

Он мне рассказал, что на следующую ночь после моих экспериментов он сам попробовал повторить ритуал, постоянно подчеркивая абсолютную искренность своих действий – точно так же, как и я. Практически все повторилось; он почувствовал холодную дрожь, ему показалось, что некто невидимый присутствует в комнате, он ощутил ужасную тоску, которая привела его к мыслям о самоубийстве. Одно только отличие – огни вспыхнули не синим, как у меня, а красным цветом. Это его испугало; он не думал, что Ад – настолько унылое место. Он почти сразу произнес финальную формулу.

Но как и в моем случае, история на этом не кончилась. В ту ночь он увидел сон, яркий и обстоятельный, как и мой, только совсем другой. Он увидел контракт на продажу его души, который мы составили накануне, а потом его рука вывела на листе «Аннулировано», и мы оба подписались внизу.

Я сказал: «Действительно, я и сам отменю контракт. Мне только что повезло с деньгами, и если ты хочешь получить пять тысяч…»

Он ответил: «Ты знаешь, я не стал бы этим заниматься, хотя сам в такие штуки и не верю по-настоящему. Те несколько мгновений были и впрямь ужасными и отвратительными. Я хочу выйти из игры, а когда это случится, я могу… я могу даже вернуть тебе твою сотню. А самое странное – то, что мне самому несказанно повезло. Брокер по фамилии Вольф позвонил мне сегодня днем по поводу счета. Я никогда не слышал о нем и не знал, что у меня есть какой-то счет, но кажется, кто-то вчера послал ему две тысячи долларов с особым курьером, поручив инвестировать деньги в «Кэл-Текс», и акции взлетели, как ракета. Не могу представить, кто это сделал; вероятно, мой придурочный дядя из Аризоны, у которого денег куры не клюют. Он бы ни цента никому не дал, но ему нравится удивлять людей. Ты принес этот безумный договор?»

Тут я понемногу начал все понимать. Я в одно мгновение представил себе эту картину – и оказался прав. Не знаю, как работает адская бухгалтерия, но когда Кэл вызвал дьявола на следующую ночь, им, должно быть, стало ясно, что я не Кэл Ходжен, и душа, которую я продал, на самом деле мне не принадлежала; у меня просто был контракт на нее. Вот почему на вторую ночь сон изменился. Мне велели передать деньги, но не приходить лично, так что Вольф не смог опознать меня. Я для него был не человеком, а просто именем на листе бумаги. И конечно, дьявол устроил так, что я совершил одну из глупых ошибок, которые иногда совершают люди. Я думал о Кэле Ходжене, так что поставил в письме к Вольфу его имя, а не свое. Но поделать ничего уже было нельзя. Даже если бы я рассказал Кэлу всю историю, он ответил бы, что я сам это заслужил, потому что пытался продать его душу вместо своей; и здесь он был бы совершенно прав. Уходя из его квартиры, я увидел на столе Библию; гримуары исчезли.

***

Мистер Витервокс допил мартини.

– Вы испробовали формулу еще раз? – спросил он, прожевав маслину.

– Да. Я хотел узнать, чью душу я продал. Но на сей раз формула не сработала. Возможно, я продал свою собственную душу, и они не хотят, чтобы я отменил сделку.

Мистер Коэн снова перекрестился.

Очки Вайсенброха

Мистер Гросс положил на стойку пакет и сказал:

– Мой «Кипящий котел» и двойной виски, мистер Коэн. – Он повернулся к двери. – Какой идет дождь… Да, вот что мне нужно. Этот mamzer, мой племянник…

Молодой мистер Китинг из библиотеки поглядел на мистера Гросса и поспешно повысил голос, чтобы не слушать предстоящий анекдот.

– Я проверил книгохранилище, доктор, и мне кажется, у нас дела обстоят не слишком хорошо. Однако я мог бы запросить межбиблиотечную службу.

Курносый доктор Тоболка, казалось, колебался между анекдотом мистера Гросса и рассуждениями Китинга – ни того, ни другого доктору явно слушать не хотелось. В это мгновение Гросс сделал глоток «Кипящего котла», рыгнул и затем издал невообразимо протяжный и глухой стон.

Тоболка спросил:

– Все в порядке, Адольфус?

Гросс проговорил:

– Если мне станет еще хуже, гробовщики меня утащат, не дожидаясь, пока я упаду. Это все моя душа. – Он погладил себя чуть пониже грудины, показывая, где у него располагается душа.

– Что у вас такое с душой? – спросил Тоболка.

– Она болит. Все из-за этого. – Он показал на плоский пакет размером примерно три на четыре фута. – Все началось с телевизора. Сам я предпочитаю сидеть в баре Гавагана, а не смотреть эти глупости, но вы же знаете, каковы сейчас дети. Вместо того чтобы делать домашние задания, они лежат перед экраном и смотрят, как ковбой пятьдесят раз стреляет из пистолета, не перезаряжая его, и еще приходит эта мисс Маркс…

– Прошу прощения, – сказал мужчина, который сидел на табурете рядом с Гроссом, – не та ли это мисс Маркс, которая преподает в школе «Песталоцци»?

Гросс мрачно оглядел соседа.

– Именно та, и почему она тратит время на преподавание, я понять не могу. Ей бы в кино играть! Впрочем, полагаю, есть какая-то причина, почему она не снимается. Я слышал, что ей позволили выступить в ночном клубе «Полосатый кот», но после первого представления больше не захотели иметь с ней дела.

– Извините, что прервал, – произнес мужчина. Он был молод, хорошо одет и красив, улыбка на его лице вспыхнула и погасла, как будто ее включили и выключили. – Я как раз собирался с ней встретиться и…

– Не обращайте внимания, – мрачно откликнулся Гросс, проглотив остатки своего напитка и пихнув стакан в сторону мистера Коэна, чтобы бармен налил еще. – Как я и рассказывал, мисс Маркс приходит и говорит, что если дети не станут делать домашние задания, то их не переведут в следующий класс. Я бы лучше что-нибудь сделал с телевизором, который они все время смотрят. А я работаю допоздна, а моя жена… Ну разве женщина помешает детям делать все, что они захотят?

Гросс тяжело вздохнул и воинственно осмотрелся по сторонам. Никто ему не возразил, поэтому он продолжил:

– Тут и появился мой никчемный племянничек Херши. Я ему все это рассказал, и он ответил, что может предложить один выход; я даже не потеряю деньги, которые потратил на треклятый телевизор. Он сказал, что у него есть очень ценная картина, нарисованная каким-то французом, только он сам не может ее продать, потому что не знает рынка, но она стоит ничуть не дешевле подержанного телевизора. Вот я с племянничком и сговорился. Понимаете?

Гросс снова осмотрелся по сторонам. Китинг, очевидно, надеясь покончить с занудным рассказом, произнес:

– Это и есть картина?

Гросс испустил нечто вроде львиного рыка и занялся вторым «Кипящим котлом».

– Знаете что? – произнес он. – Я отнес картину Ирвингу Шелмероттеру, агенту, который делает закупки для Музея Мансона, и он взглянул на нее и заявил, что это – искусство для салуна, и картина ни черта не стоит. Вот что я получил вместо телевизора – эту картину; дети взбесятся, потому что телевизора нет, а жена моя будет беситься из-за того, что мне всучили.

Прежде чем он снова погрузился в бездну уныния, Тоболка спросил:

– А что изображено на этой картине?

– Нож, – сказал Гросс.

– Какой нож? – удивился Китинг. – Зачем кому-то рисовать на картине один только нож? И что, из-за этого картину и надо повесить в салуне?

– Нет, вы не поняли, – сказал Гросс. – Нужен нож, только и всего.

Мистер Коэн наклонился над стойкой.

– Вы просто хотите показать нам эту картину, не так ли? – спросил он.

– Придется веревку разрезать, – ответил Гросс.

– Веревка у нас есть, даже получше вашей, – сказал мистер Коэн.

– Ну ладно, раз уж вы так настаиваете, – проговорил Гросс. Он разрезал веревку и развернул бумагу. Потом он поставил картину в декоративной позолоченной рамке на стойку бара и осмотрел ее с меланхоличной гордостью.

– О-о… – в унисон протянули Китинг и Тоболка.

На картине была изображена древесная нимфа, совершенно обнаженная и крайне развратного вида. Она присела на пень, подложив под себя правую ногу. Левая нога была вытянута куда-то вбок. Нимфа сидела прямо, закинув голову назад и сложив руки на затылке, поправляя прическу, сделанную по моде 1880-х. Она разглядывала заходящее солнце с невообразимой идиотской усмешкой. Пара тонких крыльев, до нелепости маленьких по стандартам аэродинамики, указывала на сверхъестественное происхождение существа. Крылья, конечно, не могли уравновесить исполинских размеров бюст.

– Это французская работа, видите? – сказал Гросс, показывая в угол картины; там виднелась подпись «Guillaume».

Китинг вытащил очки в тяжелой черной оправе и сказал:

– Напоминает мне старую рекламу «Белой скалы»; ее печатали в журналах лет тридцать назад, а потом какой-то рекламный агент ее ликвидировал.

– Ликвидировал? – переспросил Гросс.

– Да. Я сравнил некоторые старинные журналы с современными; Психея выглядела куда изящнее…

– Хорошо, – сказал Гросс. – Но что мне делать с этим?

– Ваш знакомый торговец был совершенно прав, мой друг, – сказал Тоболка. – Необычайно эффектный пример искусства для салунов, несмотря на то, что Гильом – известный живописец. Может, вам предложить мистеру Коэну повесить это над стойкой в качестве постоянного экспоната.

Мистер Коэн покачал головой.

– Гаваган никогда на это не согласится, – сказал он. – Это семейное заведение, и он хочет, чтобы бар таким и оставался. Вы бы захотели, чтобы ваша сестра на это смотрела, когда она будет пить, к примеру, виски-сауэр?

– Прошу прощения, – сказал молодой человек, сидевший неподалеку от мистера Гросса. – Можно мне взглянуть?

– Сколько угодно, – ответил Гросс.

Молодой человек встал со стула и подошел поближе, чтобы осмотреть картину. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака очечник и с превеликим достоинством извлек из него очки, дужки которых тщательно возложил на уши. Оправа очков была из тонкого, простого металла, давно почерневшего, а толстые восьмиугольные линзы выглядели весьма старомодно. На лице молодого человека выразилось удовлетворение, когда он осмотрел основные детали композиции полотна. Он изучил подпись, а затем обернулся к Гроссу.

– Сэр, – сказал он, – я не богатый человек, но я хотел бы заплатить вам восемьдесят пять долларов за эту картину.

Мистер Китинг как будто поперхнулся. Гросс поставил картину на пол и сказал:

– Вы не могли бы заплатить мне сотню? Я собирался что-нибудь купить жене и детям взамен этого телевизора…

– Восемьдесят пять, – сказал молодой человек, сурово поджав губы. – Да или нет. – Он достал чековую книжку и слегка ее приоткрыл.

Гросс сказал:

– По совести говоря, это настоящий грабеж, но вы своего добились, мистер… – Он протянул незнакомцу руку.

– Бах, – сказал молодой человек, обмениваясь с Гроссом рукопожатием. – Септимус Бах. Кому я должен выписать чек?

– Просто выпишите его на имя мистера Коэна, а он выдаст мне наличные, так? – проговорил Гросс. – Моя фамилия Гросс, а эти джентльмены – мистер Китинг и доктор Тоболка.

Последовали очередные рукопожатия. Бах сказал:

– По случаю удачной сделки, я полагаю, вы должны поставить всем выпивку, мистер Коэн. Я добавлю эту сумму к своему чеку. И… да, вы припрячете для меня эту картину где-нибудь за стойкой? Только на сегодня. Я собираюсь кое с кем встретиться. Мне джин и горькое; голландский джин.

Картину уложили под стойку, послышался приятный звук, когда жидкость разлили по стаканам, и вскоре Тоболка произнес приветственный тост.

– Простите меня, возможно, вопрос очень личный, – сказал он потом. – Но если вы не возражаете, то я хотел бы узнать, почему вы купили эту картину. Не то чтобы цена, которую заплатили, была из ряда вон выходящей. Я не эксперт, но, судя по всему, что мне известно, рыночная цена на полотна той эпохи примерно такова. Но почему эта конкретная картина?

Бах повертел в руке стакан, осмотрелся, как будто проверяя, не подслушивает ли кто, а потом начал пристально изучать содержимое стакана.

– Я вам скажу, – произнес он. – Как раз из-за этого я и оказался здесь сегодня вечером. Видите ли, я… – Он замялся, потом глотнул джина и собрался с силами. – Ну, я полагаю, что меня можно назвать в некотором роде фетишистом.

Мистер Коэн нахмурился.

– Здесь ничего такого не потерпят, молодой человек, – предупредил он. – Был тут один англичанин, которого мой брат Джулиус арестовал возле этого самого бара за приставание.

– Но я ни к кому не пристаю. Дело в том…

– Он и все эти резиновые плащи… – мрачно добавил мистер Коэн.

– Оооо… – Бах слегка развеселился. – Нет, ничего такого. Это можно назвать почти что нормальным вариантом фетишизма. Скажите, вы не психиатр, доктор Тоболка?

– Нет. Я вообще не того сорта доктор. Я биолог.

– Ого! Ну, я… я был бы признателен, если б вы выдали мне еще порцию джина, мистер Коэн… был я у одного психиатра. Я очень волновался и чувствовал переутомление, а после фильмов с Мэрилин Монро я не мог уснуть, а когда я видел Джину Лоллобриджиду…

Китинг спросил:

– И это вы называете извращением? – Он начал напевать песенку, в которой, кажется, были слова: «Я фетишист, как и все кругом».

– Лучше бы вам съездить на тот берег и сходить на какое-нибудь представление, – сказал мистер Гросс. – «Бушует буря» – после этого вы уж точно не уснете!

– Джентльмены, – вмешался мистер Коэн. – Конечно, сейчас в баре нет ни единой дамы, но…

– Но все дело было в том, – смущенно продолжал Бах, – что меня не интересовали другие девочки, и я решил, что со мной, наверное, что-то не так. Ну, этот психиатр провел со мной много тестов и задал мне кое-какие вопросы, а через некоторое время сказал, что во всем этот ничего неправильного нет, и я могу просто смириться с этим фактом и использовать свои… особенности. Только если я захочу жениться, мне следует выбрать девушку, которая наделена… большими достоинствами, потому что в противном случае я не смогу обрести счастье.

Гросс тяжело вздохнул. Тоболка потянулся за стаканом, не сумев сдержать улыбку, а потом сказал:

– Это, кажется, напоминает скорее… эээ… поиски недостижимого совершенства. Ну, в том случае, если вы не собираетесь пойти в художественную школу и попросить одну из моделей выйти за вас замуж. Я знаю, что в наше время даже в купальных костюмах есть особые искусственные приспособления.

– Вставки, – сказал Китинг. – Именно так их называют.

– Точно, – подтвердил Бах. – И вы сильно удивитесь, узнав, сколько женщин ими пользуется. Однако у меня есть своеобразное преимущество. – Он чуть заметно улыбнулся, снял очки, убрал их в футляр и постучал по нему пальцем, прежде чем спрятать во внутренний карман. – У меня есть очки моего предка.

– Вашего предка? – переспросил Тоболка.

– Да, им уже больше ста лет. На самом деле примерно сто семьдесят. Учитывая, в какое положение я попал, я с ними ни за что не расстанусь.

– Мне кажется, такие старые очки уже не слишком хороши, – заметил Тоболка.

– О, моим глазам нужна лишь слабая поддержка; у меня дальнозоркость, и очки мне нужны, к примеру, для того, чтобы изучить картину, но это сущий пустяк. Но сегодня очки мне по-настоящему необходимы. Вы знакомы с миссис Джонас?

– Ее сегодня еще не было, – сказал мистер Коэн.

Бах сказал:

– Я знаю. Я ее жду. Она собиралась привести эту Мэриан Маркс, которая, по ее словам, – идеальная подружка для меня. Именно поэтому я и пришел.

– Я не понимаю… – начал Китинг.

– Это довольно длинная история, – проговорил Бах. – Но я вам расскажу. Пока я жду, можно и рассказать. Но рассказ несколько суховат, поэтому нам нужно что-нибудь, чтобы смочить горло и справиться со всей этой историей.

***

Так вот (продолжал Бах), примерно 170 лет назад где-то в горах Фогельсберг в Германии жил шлифовщик стекол Ганс Вайсенброх. Этот Вайсенброх был не просто мастером; он обладал какими-то связями при дворе в Эрфурте, поэтому эпоха просвещения его коснулась, и он мечтал заниматься научными экспериментами – по крайней мере, так, как их понимали в те времена. Одна из его идей – как раз создание очков из горного кварца.

(«Но, – вмешался Тоболка, – у кварца такой низкий индекс преломления!»)

Совершенно верно, доктор, совершенно верно. Чтобы достичь значительной коррекции, нужно изготовить линзы просто невероятной толщины. Я уже не упоминаю о том, что прозрачный горный хрусталь дорог и найти его нелегко. Но во-первых, Вайсенброх об этом не знал, а во-вторых, это его все равно не слишком интересовало. Его занимали эксперименты, а не доказательство уже известных теорий. А горный кварц, между прочим, прозрачнее стекла и цветовое отклонение дает куда меньшее. Я все внимательно изучил.

Он часто объединял ружейную охоту на птиц и экспедиции по поискам кварца. Однажды, блуждая по горам с крестьянином по имени Карл Никль, где-то в районе Бланкенбурга, он обнаружил выход породы, в котором имелась большая жила прекрасного чистого кварца. В тот день у Вайсенброха с собой было только охотничье снаряжение, но он объяснил Никлю, что ему нужен лом или что-то подобное, чтобы вырубить кусок кварца и сделать очки. Никль возразил, что эта жила принадлежит кобольдам и трогать ее нельзя. Он не мог внятно объяснить, чем опасно изъятие кварца у кобольдов, но решительно настаивал на своем, и Вайсенброх решил на время отказаться от своей идеи. Не стоило ссориться с этими крестьянами. Иначе недолго и потеряться в горах.

Вернувшись домой с охоты, Вайсенброх никак не мог выбросить из головы кварцевую жилу кобольдов, но ни с кем больше об этом не говорил. Несколько дней спустя, так и не сказав никому ни слова, он, прихватив лом, вернулся в долину, где обнаружил выход породы, и выломал здоровенный кусок кварца. В итоге он отколол от этого куска малую часть (из осторожности – он не хотел, чтобы люди узнали и начали болтать о том, что кто-то ограбил кобольдов), а потом изготовил очки. Они могли лишь незначительно исправить зрение, но на большее в те времена мастера рассчитывать не могли.

Очки с виду казались совершенно обычными. Но когда Ганс Вайсенброх надел их, он был просто поражен. Он посмотрел на стену своей лавки или на стену соседнего дома – и ему показалось, что это не стены, а стекла, притом абсолютно прозрачные стекла; а когда он вошел в гостиную и глянул на пол – ковра просто не было.

(«Как это могло случиться?» – спросил Китинг. Тоболка сказал: «Какой-то эффект преломления, наверное. Продолжайте, мистер Бах».)

А когда его жена вошла из кухни – ее одежда тоже стала невидимой. Поначалу Вайсенброх решил, что женщина сошла с ума и разгуливала по дому в голом виде. Должно быть, они из-за этого изрядно повздорили, хотя в письме есть только намеки на это.

(«В каком письме?» – спросил Тоболка.)

Я сейчас как раз к этому подхожу. Вайсенброх в конце концов пришел к выводу: хотя, глядя через эти стекла, он не видит тканей, а видит лишь смутное мерцание, но все покровы остаются на местах. Ему хватило ума никому об этом открытии не рассказывать, даже жене, но ему не хватило ума держаться подальше от местной гостиницы. К сожалению, он обнаружил там как раз то, что надеялся найти; нескольких местных Madchen, не говоря уже о самой буфетчице. Судя по намекам, разбросанным в письме, я могу сказать, что Вайсенброх несколько переволновался. Он выпил немало шнапса и вел себя с означенными женщинами просто постыдно. К счастью, он не разбил очки. В итоге его отвели в магистрат, он предстал перед судом и был оштрафован на несколько марок. В давние времена это была значительная сумма.

Так вот, как я уже отметил, Ганс Вайсенброх был человеком, не чуждым идеям просвещения. Он обменивался письмами с Гёте и Шиллером, поддерживал связи с двором Саксен-Веймара в Эрфурте, и есть подтверждения, что именно он изготовил очки, которые Шиллер носил до самой смерти. Несомненно, от кого-то из придворных он услышал о том, что во Францию в качестве представителя колоний прибыл мой предок, доктор Бенджамин Франклин.

(«И вы действительно потомок Бенджамина Франклина?» – едва ли не с восхищением проговорил Китинг.)

Так мне рассказывали (продолжал Бах). Ну, Вайсенброх знал о научных достижениях Франклина, разумеется, и он решил, что американец сможет объяснить, как работают очки из кварца кобольдов. Возможно, он предполагал, что в любой момент сможет вернуться к кварцевой жиле и раздобыть больше материала. Во всяком случае, он упаковал очки и отправил их одному из своих друзей при дворе Саксен-Веймара, приложив письмо, адресованное Франклину, и попросив передать пакет посланнику колоний. Тогда ничего иного придумать было нельзя; почта работала не так уж хорошо.

Насколько я могу судить, мой предок прекрасно использовал очки. До сих пор, знаете ли, некоторые его потомки живут во Франции. Но он никогда не упоминал об этих очках, и мы бы ничего о них не узнали, если бы не письмо Вайсенброха, написанное мелким неразборчивым почерком, типичным для восемнадцатого столетия.

(«И что Франклин ответил Вайсенброху?» – спросил Китинг.)

Никто не знает. Все, что у нас есть, – письмо Вайсенброха с пометкой Франклина. На полях написано: «Сказать г-ну Вайсенброху d. n. atz. enuz. e. p., 4.13». Никому не известно, что означают все эти сокращения. И все, что нам известно о Вайсенброхе, – это его письмо Франклину и его переписка с Гёте и Шиллером. Потом все контакты были прерваны. Понимаете, эти события произошли как раз тогда, когда ландграф Гессе-Касселя начал поставлять королю Георгу солдат для службы в американских колониях. При дворе Саксен-Веймара к этому отнеслись весьма неодобрительно, и отношения с Гессе-Касселем надолго прекратились. А Вайсенброх жил в ГессеКасселе.

***

Мистер Коэн наклонился над стойкой.

– И вы хотите нам сказать, когда вы надеваете очки, то видите всех вокруг, как будто одежды на людях столько же, сколько на обезьянах?

– Именно это я и хочу сказать, – сказал Бах, снова вытащив очки и нацепив их на нос; он внимательно осмотрел бармена. – Например, очки мне подсказывают, что у вас на животе большой жировик, прямо к северо-востоку от пупка, чуть ниже пряжки ремня.

Лицо мистера Коэна залилось краской, напоминавшей густое бургундское; но прежде чем он успел подыскать подходящий ответ, распахнулась дверь, и появилась светловолосая миссис Джонас, которую сопровождала другая дама, моложе и выше ростом.

– Привет, мистер Коэн, – сказала миссис Джонас, подводя свою протеже к стойке бара, туда, где сидел Бах. – Очень жаль, если мы заставили вас ждать, Септимус, но мы не хотели попасть под этот ливень. Мэриан, это Септимус Бах; Септимус, я хочу тебя познакомить с Мэриан Маркс. Думаю, что у вас двоих немало общего.

Мисс Маркс, конечно, в полной мере оправдала те щедрые авансы, которые выдал ей мистер Гросс. Голливуд мог бы использовать лицо, которое виднелось из-под огромной копны рыжих волос, и все остальное, вплоть до пары изящных лодыжек, казалось, вполне соответствовало тому, что было на виду. Но Септимиус Бах остался невозмутимым, и голос его звучал очень ровно. Юноша едва коснулся руки, которую ему протянула посетительница.

– О да, – проговорил Бах, глядя на девушку сквозь очки. Последовала небольшая пауза. – Вы… ммм… не хотели бы выпить?

– Стингер, пожалуйста, – сказала девушка.

Беседа на этом оборвалась – но тут дверь снова отворилась и появилась другая девушка, которую можно было бы назвать полнейшей противоположностью Мэриан Маркс. Она была невысокой, и очки в черепаховой оправе выделялись на невыразительном лице под стриженными в кружок черными волосами. В отличие от великолепно одетой мисс Маркс она носила короткое пальто поверх бесформенного халата. Девушка вручила пакет миссис Джонас.

– Профессор Тотт сказал, что ему нужно проверить письменные работы, но он вспомнил, что вы хотели получить отросток герани. Вот он и прислал меня… – сообщила девушка.

– Спасибо, Энн, – ответила миссис Джонас. – Ты знакома с Мэриан Маркс, не так ли? Энн Картер, это – Септимус Бах.

Бах взял девушку за руку.

– Разве вы не останетесь с нами?

– Нет, – ответила девушка. – Мне нужно возвращаться в университет. Но все равно спасибо.

Она отвернулась, но Бах последовал за ней.

– По правде сказать, мне и самому идти в ту сторону. Не возражаете, если я пойду вместе с вами? – Он обернулся к остальным посетителям: – Рад был с вами познакомиться, мисс Маркс. До свидания, Элли.

Он пошел к двери вместе с Энн Картер, не отводя от девушки восторженного взгляда.

Когда дверь за ними затворилась, Мэриан Маркс сказала:

– Вот так! Я, в общем, не возражаю против того, что он меня сразу бросил, едва успев познакомиться, но просто интересно, что он такого в ней разглядел?

Вокруг да около.

Вместо послесловия

Мы с Флетчером Прэттом (1897–1956) начали сотрудничать на ниве беллетристики в 1939 году. Прэтт был тогда известным автором НФ, исторических сочинений, биографий и книг о войне и армии. Я только начинал свою карьеру сочинителя-фрилансера. После нескольких лет работы техническим редактором, преподавателем и консультантом я сочинил в соавторстве учебник и продал несколько рассказов и статей в НФ-журналы.

Война с Германией прервала наше сотрудничество. В 1946-м, в конце войны, мы с Прэттом решили сочинить серию рассказов, действие которых происходило в баре; мы подражали историям лорда Дансени о Джоркенсе. Я не помню, кто из нас первым придумал, что центром событий станет бар Гавагана, не помню, насколько сознательно мы следовали примеру Дансени. Мы не знали, что по ту сторону океана Артур Ч. Кларк начинал аналогичный проект, сочиняя рассказы о «Белом Олене».

Первым рассказом о баре Гавагана стала «Самая лучшая мышеловка». Эту историю отклонили два журнала, мы переписали рассказ, получили еще несколько отказов и наконец продали его в «Журнал фэнтези и научной фантастики». Тем временем мы собирали все больше подходящих сюжетов и работали всё быстрее, поскольку ничто нас не связывало, а ритм историй мы уловили. В большинстве случаев мы сверяли свои заметки и советовались. Потом я сочинял первоначальную редакцию, а Прэтт делал итоговый вариант.

Место действия этих историй – старомодный бар 1950-х годов. В те дни доллар стоил в несколько раз больше, чем теперь; десятицентовики, четвертаки и пятидесятицентовые монеты делали из самого настоящего серебра. Бороды были редкостью; мужчины коротко стригли волосы, очень распространена была ныне редкая стрижка – «ежик». Коммерческое телевидение было новинкой. Коктейль «Манхэттен» пользовался огромной популярностью. Женская эмансипация, права геев, этнические конфликты – все это еще не было актуально, но «холодная война» шла вовсю. Сексуальная революция еще не начиналась, а слово «негр» использовали чаще, чем слово «черный».

Мы с Прэттом работали над рассказами в течение шести лет. Последним произведением стали «Очки Вайсенброха», написанные в 1953-м. Из двадцати девяти историй о баре Гавагана только двадцать три появились в оригинальном сборнике «Рассказы из бара Гавагана». Еще шесть, написанные после того, как книга была сдана в печать, публиковались в журналах. Двенадцать были напечатаны в «Журнале фэнтези и научной фантастики», три в «Вейрд тэйлз» и два в «Фантастической вселенной научной фантастики».

Я слегка отредактировал рассказы, чтобы удалить несогласованности стиля и содержания, потому что Прэтт расставлял знаки препинания на слух. Рассказ «Тот, кто ее увидит» редактор журнала переименовал в «Убежище аргонавта»; я восстановил первоначальное название. «Почудился мне голос…» был первоначально опубликован под названием «Когда завоет ветр ночной» (из Гилберта и Салливана), но мне кажется, теперешнее название (из Шекспира) подходит лучше.

С приближением столетия Гражданской войны Прэтт все больше уделял внимания книгам о войне между штатами, и у него не оставалось времени ни для художественных произведений, ни для работы в соавторстве – до самой его преждевременной смерти. Вследствие этого мы так никогда и не вернулись к рассказу о вампире, любившем сладкое и нападавшем только на диабетиков. Эта ненаписанная история, может быть, называлась «Луна и я», потому что у меня сохранилось упоминание о таком рассказе в списке сочинений. Очевидно, мы не дошли до стадии первоначального наброска – в моем архиве не сохранилось никаких рукописей. В этом рассказе мы должны были использовать знания Прэтта о мире профессионального бокса; в юности он выступал на ринге в легком весе. Хотя он не возражал против разговоров о боксерском прошлом, но отказывался предавать гласности эти эпизоды, так как не одобрял, когда писатели эксплуатировали детали своей частной жизни.

Эта книга издана на основании договоренности с доктором Кларком, моим соседом по комнате в колледже и давним другом Прэтта. Читатели, которые хотели бы узнать больше о жизни и творчестве Флетчера Прэтта, найдут биографический очерк об этом разностороннем авторе в моей книге «Литературные рыцари и волшебники», выпущенной «Аркхэм Хаус» в 1976 году.

Л. Спрэг де Камп

Вилланова, штат Пенсильвания

Май 1976

Напитки

Ангельская титька (Грудь ангела). Состав: самбука светлая (анисовый ликер) – 25 мл, яичный ликер – 25 мл, коктейльная вишня красная – 5 г

Способ приготовления:

налейте в стопку самбуку светлую;

используя коктейльную ложку, уложите слой яичного ликера;

украсьте коктейль вишней.

Биттер. Горький алкогольный напиток на основе трав и кореньев.

Виски с содовой. Самый популярный коктейль из виски. На одну порцию 50 мл виски, 100 мл содовой. Способ приготовления: В бокал хайбол кладут 3–5 кубиков льда. Затем вливают туда виски и разбавляют его содовой, заполняя стакан. Ошибочно полагать, что обычная газированная вода это и есть содовая. Помимо углекислого газа, в ней обязательно должны присутствовать пищевая сода и лимонная кислота. Можно купить содовую в магазине, но иногда проще сделать ее самостоятельно. Ничего сложного в этом нет. В стакан с газировкой нужно кинуть чайную ложку обыкновенной пищевой соды и либо выжать несколько капель лимонного сока, либо всыпать щепотку кислоты.

Виски-сауэр. Один из самых популярных крепких коктейлей.

Способ приготовления:

несколько капель яичного белка взбить до пены;

в шейкер со льдом налить бурбон, сироп и яичный белок;

добавить 30 мл свежевыжатого лимонного сока;

тщательно встряхнуть;

вылить в бокал, наполненный льдом;

украсить долькой апельсина и коктейльной вишней.

Голландский джин. Самый ароматный и сильный по вкусу среди современных можжевеловых напитков мира. Отличается от английского тем, что можжевеловые ягоды изначально смешивают с зерновым суслом, а затем методом перегонки получают так называемое «солодовое вино» с содержанием спирта 50–55 %. Его разбавляют водой, снова добавляют можжевельник и другие добавки, и перегоняют вторично. Крепость готового продукта обычно составляет около 35 %.

Как правило, голландские джины имеют золотистый цвет. Это достигается либо с помощью непродолжительной выдержки в дубовых бочках, либо добавлением карамели. Несмотря на то, что в голландский джин добавляется меньше ароматических ингредиентов, он обладает ярко выраженным зерновым запахом. Для голландских джинов выдержка обязательна. Его употребляют исключительно в чистом виде.

Желтая гремучка (Гремучая змея). Коктейль делается на основе виски. Однако за счет добавления в коктейль яичного белка и небольшого количества лимонного сока с сахаром получается довольно необычный, но приятный на вкус напиток. Состав: анисовая настойка – 1/4 ч. ложки, виски – 45 мл, яичный белок – 1 шт, лимонный сок – 1 ч. ложка, сахар – 1/2 ч. ложки.

Способ приготовления:

смешайте все ингредиенты в шейкере со льдом и хорошо взбейте. Процедите в бокал для коктейля (через ситечко) и сразу подайте.

Зомби. В состав коктейля входят: светлый ром – 40 мл, золотой ром – 40 мл, темный ром – 40 мл, персиковый шнапс – 40 мл, крепкий ром – 20 мл, ананасовый сок – 40 мл, апельсиновый сок – 40 мл, гренадин – 3 капли. А также: ананас, апельсин, персик. При приготовлении понадобятся: коктейльная ложечка, коктейльный зонтик, шейкер.

Способ приготовления:

смешать все ингредиенты, за исключением крепкого рома, в шейкере, заполненном колотым льдом;

перелить в бокал «Харрикейн» или специальный бокал «Зомби»;

добавить кусочки ананаса;

сверху аккуратно долить крепкий ром (лучше всего использовать «Бакарди» 151);

добавить соломинку, зонтик и украсить ломтиком персика или апельсина.

Коктейль можно поджечь перед употреблением.

Кипящий котел (Бойлермейкер). Алкогольный коктейль, содержащий любой крепкий алкоголь и пиво. Коктейль похож на Ёрш, но отличается тем, что стакан пива и стопку крепкого алкоголя подают отдельно, а затем стопка опускается в стакан.

Способ приготовления:

в пивную (или любую другую) кружку налить пиво. Быстро опустить в кружку стопку водки. Коктейль выпивается залпом, пока не осела пена.

Манхэттен (от названия острова Манхэттен, Нью-Йорк). Популярный коктейль, появившийся в конце XIX века в США, затем распространившийся в Европе, особенно в Англии. Состоит из сладкого красного вермута и бурбона. Смешивают со льдом в смесительном стакане (метод stir – перемешивание барной ложкой) или в шейкере. Подают без льда в коктейльной рюмке. Украшают вишней для коктейлей или лимонной цедрой.

Мартини. Вермут или крепленое вино с настоем трав, ароматный и полезный напиток. Вермуты не принято пить в чистом виде, но они идеально подходят для смешивания с яблочным, вишневым, апельсиновым соками, морсами, джином, амаретто, водкой, виски и ароматными сладкими ликерами.

Президенте. Кубинский президент Марио Гарсиа Менокал, в честь которого и был назван El Presidente, любил этот коктейль больше других. Его роскошный кисло-сладкий вкус считается поистине достойным властителей – и Кубы, и целого мира.

Ингредиенты:

светлый ром – 45 мл, апельсиновый ликер Triple Sec 25 мл, сухой вермут – 25 мл, сироп гренадин – 3 мл, лед – по вкусу.

Способ приготовления:

в шейкере со льдом встряхните ром, вермут, ликер и гренадин. Процедите в коктейльный бокал, украсьте спиралькой из кожуры апельсина.

Ржаное виски (rye whiskey). Виски из зернового сусла, в котором рожь составляет не менее 51 %. После дистилляции имеет содержание алкоголя, не превышающее 80 %, и хранится в новых просмоленных дубовых бочках. Требования к производству ржаного виски те же, что и к бурбону. Напиток отличается горьковатым привкусом, что обусловлено естественной горечью ржи. Производится в США и Канаде. Практически не употребляется в чистом виде.

Роб Рой. Состав: виски шотландский – 60 мл, красный вермут – 40 мл, ангостура битер – 1 мл, апельсин – 3 г, лед в кубиках – 200 г.

Способ приготовления:

наполнить стакан для смешивания кубиками льда;

перемешать лед коктейльной ложкой и слить воду;

налить: красный вермут 40 мл, ангостуру 1 каплю и виски шотландский 60 мл;

размешать коктейльной ложкой;

перелить через стрейнер в охлажденный коктейльный бокал;

украсить цедрой апельсина.

Ром с колой. Коктейль «Куба либре» (Cuba libre). Состав: 2 части хорошего белого рома, сок лайма на ваше усмотрение, кока-кола – 4–5 частей, кожура лайма, лед.

Способ приготовления:

в бокал сначала выжимаем сок лайма, после чего опускаем туда оставшуюся кожуру, наполняем бокал примерно на две трети льдом и заливаем это все холодной кока-колой.

Сазерак. Старинный американский коктейль, родом из Нового Орлеана. Его подают в тех заведениях, где уважают барную культуру.

Состав:

50 мл коньяка Rémy Martin VSOP, Дэш биттера Peychaud’s, Дэш абсента, 1–2 кусочка сахара (по вкусу).

Способ приготовления:

в бокал рокс положить дробленый лед, налить абсент и немного воды. Положить сахар на дно стакана для смешивания. Налить на него биттер и растереть сахар пестиком. Добавить в стакан для смешивания лед, налить коньяк. Перемешать. Вылить содержимое из охладившегося и приобретшего ароматы абсента бокала рокс. Отфильтровать в бокал рокс содержимое стакана для смешивания. Отжать в коктейль полоску цедры лимона и опустить ее в бокал.

Стингер. Коктейль известен ценителям алкоголя еще с первых десятилетий двадцатого века. В барменской книге, выпущенной Томом Баллоком в 1917 году, присутствует сразу два варианта этого напитка: «белый» и «зеленый» Стингер.

Ингредиенты:

коньяк – 50 мл, мятный ликер светлый – 25 мл, лед дробленый – 150 г, лед в кубиках150 г.

Способ приготовления:

налить в шейкер мятный ликер светлый 30 мл и коньяк 60 мл;

наполнить шейкер кубиками льда и тщательно взбить;

перелить в рокс, наполненный дробленым льдом доверху.

Том Коллинз (он же Джон Коллинз). Коктейль с джином категории «лонг дринк», легкий и освежающий на вкус.

Состав:

джин – 50 мл, лимонный сок (свежевыжатый) – 20 мл, газированная вода (или содовая) – 80 мл, 1 чайная ложка сахарного сиропа.

Стакан – хайболл.

Существует два основных способа приготовления коктейля Том Коллинз. По одному из них, в наполненный льдом шейкер помещают алкоголь, сок лимона и сахарный сироп. Перемешанную массу процеживают в стакан (на 2/3 заполненный кубиками льда). Сверху выливают минеральную (или содовую) воду. Украшают кусочком лимона или вишней.

Можно приготовить коктейль Том Коллинз и непосредственно в стакане хайболл. Технология при этом остается та же. В предварительно заполненный на 2/3 льдом стакан выливают джин, лимонный сок и чайную ложку сахарного сиропа. Содержимое тщательно перемешивают, после чего в стакан доливают содовую и украшают коктейль.

Подают коктейль с джином на стол с двумя соломинками.

Устрица прерий (Прэйри ойстер). Испытанное средство от похмелья, снимающее самую сильную головную боль и излечивающее желудочные расстройства.

Состав:

30 мл водки, натуральное оливковое масло, 1 яичный желток, 1–2 ч. ложки томатного кетчупа, соль и молотый черный перец, соус «Ворчестершир», белый винный уксус.

Способ приготовления:

смазать бокал оливковым маслом и вылить остатки;

влить в бокал томатный кетчуп и яичный желток (не размешивая его), добавить по вкусу соус «Ворчестершир», уксус, соль и перец;

закрыть глаза и выпить одним глотком.

При этом вспомните, как хорошо вам было накануне вечером.

Для запивки приготовьте маленький бокал с очень холодной водой.

Content

Лайон Спрэг де Камп, Флетчер Прэтт
Самый Странный Бар Во Вселенной

Предисловие

Elephas frumenti

Аметист в наследство

Путци, сюда!

Сильное чувство

Твари из бурбона

Дар божий

Самая лучшая мышеловка

Адреса не оставил

Не вовремя

Канун Иванова дня

Любовное гнездышко

Камень мудрецов

Тело дивной красоты

Палимпсест Cв. Августина

Куда изволите?

«Почудился мне голос…»

Что одному еда…

Сторож брату моему

Гривенник принесет вам успех

Тот, кто ее увидит

Врата отворились

Колокольчик, книга и свеча

Все, что блестит

Джин – в бутылке

Великое множество

Черный шар

Чудеса кулинарии

Покупатель, будь бдителен!

Очки Вайсенброха

Вокруг да около. Вместо послесловия

Напитки