Наталья Николаевна Александрова

Украшение китайской бабушки

Молодая женщина в коротком шелковом платье вышла на палубу, захлопнула за собой дверь.

По ту сторону двери остались звон ножей и вилок, оживленные голоса пассажиров, сливающиеся в ровный монотонный шум, яркий свет люстр и плафонов, заливающий зал ресторана.

По эту сторону были ночь, мириады звезд, холодным сиянием осыпавшие черное бархатное небо, и мощное дыхание океана.

Женщина подошла к краю палубы, оперлась на борт и взглянула на ночной океан.

Даже в темноте он поражал своей безграничной мощью. Где-то далеко, на горизонте, мерцал огонек встречного судна, за кормой светились вспененные винтами водоросли — и больше ничего, никаких признаков человеческой жизни.

На шлюпочной палубе тоже не было ни души.

Но вдруг из темноты, из-за подвешенной на талях шлюпки показалась темная фигура. Это был мужчина в темном вечернем костюме, в темноте ярко белела рубашка. Женщина невольно вздрогнула, повернулась к незнакомцу — и узнала его: это его взгляд она то и дело ловила на себе в первые дни круиза.

Довольно привлекательный мужчина, но немного странный. Худощавый, с виду хлипкий и неприметный, но, если приглядеться, от него исходит ощущение скрытой силы и значительности.

Если она заинтересовала его, отчего он не делает первых шагов? Круиз продлится всего неделю, так что он рискует упустить возможность знакомства.

Ну да, вот он и подкараулил ее на палубе, чтобы наверстать упущенное!

Женщина кокетливо склонила голову к плечу и проговорила мечтательным тоном:

— Какая прекрасная ночь, не правда ли?

Только идиот не отзовется на такой откровенный призыв! А этот человек не похож на идиота…

Он шагнул к ней, склонился с каким-то странным выражением лица, но вместо ожидаемых слов проговорил:

— Где оно?

— Что?! — Удивленная и испуганная женщина отшатнулась. Ее испугал напряженный, горячечный голос мужчины, его странное лицо, гипсовой маской выступившее из темноты, а еще — запах…

От него пахло, как и должно было пахнуть — хорошим дорогим одеколоном, дорогим односолодовым виски, но сквозь этот привычный мужской запах пробивалась еще одна незнакомая, пугающая нота — резкий, волнующий запах какого-то дикого животного.

— Где оно? — повторил незнакомец.

Женщина попятилась. У нее больше не было того приятного романтического настроения, вызванного звездной ночью и тихим дыханием океана. Ей захотелось вернуться к людям, к шуму голосов, к безопасной круизной скуке.

— Оставьте меня, — проговорила она, отступая к двери. — Я не знаю, о чем вы говорите.

Но он каким-то непостижимым образом оказался между ней и дверью, между ней и безопасностью. Он оттеснил ее в темный угол за шлюпкой и проговорил, неизвестно к кому обращаясь:

— Чжуан-Цзы!

И тут из-за лацкана его темного пиджака показалась остренькая любопытная мордочка. Две яркие бусинки глаз сверкнули в темноте, острые ушки встали торчком.

— Кто это? — спросила женщина.

Любопытство преодолело страх, кроме того, симпатичный зверек казался таким милым и неопасным, он примирял ее со странным поведением своего хозяина.

— Чжуан-Цзы! — повторил мужчина, и зверек, выскользнув у него из-за пазухи, прыгнул на плечо женщины. Она испуганно вздрогнула: маленькие коготки оцарапали кожу, а главное — прежний тревожный запах стал гораздо сильнее.

Зверек оглядел ее, изящно откинув треугольную головку, поводя усиками. Он был очень красив — темная шелковистая шкурка, покрытая белыми пятнами, полосатый пушистый хвост.

Повернувшись к хозяину, он приоткрыл пасть и издал громкий сорочий стрекот:

— Трак-так-так!

— У вас его нет, — разочарованно проговорил мужчина, — Чжуан-Цзы не может ошибиться. У вас его нет, но вы должны знать, где оно. И вы мне это скажете.

— Да о чем вы говорите? — В голосе женщины испуг сменялся раздражением. — И заберите наконец своего зверька! Он, конечно, красивый, но он порвет мое платье.

Мужчина словно не слышал ее слов.

Он начал задавать ей вопросы — странные, бессмысленные, пугающие.

Она отвечала — чтобы этот дикий разговор как можно скорее закончился.

Но когда мужчина получил все ответы, он не оставил ее в покое. Он забрал своего зверька, затем достал из кармана маленький серебристый флакон и брызнул в лицо женщине.

Она ахнула, попыталась закрыть лицо рукой, но тут же потеряла сознание и сползла на палубу.

И тогда мужчина легко поднял ее и перевалил за борт — в черную ночную пучину.

«Что я тут делаю?» — в который раз мысленно спросила себя Надежда, не забывая сохранять на лице выражение приветливого интереса к окружающему.

И опять-таки с грустью констатировала, что не может дать ответа на такой простой вопрос — что делает она, взрослая солидная женщина, в компании незнакомых людей в этой захламленной квартире, за столом, уставленным едой, которую невозможно есть. Ну, последнее не столь важно, уже несколько лет Надежда была твердо уверена, что чем меньше съешь за праздничным столом, тем лучше.

От этой мысли Надежда повеселела и улыбнулась сидевшему напротив мужчине как можно лучезарнее. Он ответил ей долгим внимательным взглядом, от чего Надежде стало как-то не по себе.

— Налейте мне водички, — сказала она, тронув за рукав соседа, — вон той, без газа…

Сосед молча выполнил ее просьбу, и Надежда Николаевна тихонько вздохнула. Неужели прав ее муж Сан Саныч, когда утверждает, что Надежда вечно вляпывается во всякие истории благодаря своему удивительному легкомыслию?

«Все не так, — тут же принялась оправдываться женщина, — на этот раз я просто не нашла в себе сил отказаться. Нина так просила прийти, мне было неудобно… Вот теперь и мучаюсь… Нет, все-таки нужно научиться говорить людям „нет“!»

— Положить вам пирожок? — спросил вдруг сосед тихонько.

И, заметив, что Надежда помотала головой, доверительно наклонился к ее уху:

— Не бойтесь, это Ларка пекла, она умеет.

— Тогда два! — Надежда решила рискнуть.

Пирожки и правда оказались выше всяческих похвал — начинки много, и тесто так и тает во рту.

Надежда хотела было восхититься вслух, но сообразила, что это будет невежливо по отношению к хозяйке. Оголодавшие гости накинулись на пирожки, потому что все остальное есть было невозможно. Да уж, Нинка совершенно не умеет готовить…

Надежда оглядела комнату.

Большая, просто даже огромная, и потолки высоченные. Окна красивой формы, занавески, правда, совсем к ним не подходят. Мебель разномастная. Диван, на котором сидят сама Нина и ее муж, совсем новый, только что купленный. Стол — большой, крепкий, на тяжелых ногах, дубовый, наверное, за него можно человек двадцать посадить. А их всего шестеро — Нина, ее муж Георгий, его старый приятель… как же его… Константин, сама Надежда и еще семейная пара, Нина говорила, что они вместе работают. Лариса — полноватая улыбчивая женщина, готовить и верно умеет, пирожки вкуснейшие. Муж ее, что рядом с Надеждой сидит, все больше помалкивает. Над столом на цепи лампа висит — старинная, бронзовая. А чуть в стороне — противовес чугунный, чтобы лампу поднимать или опускать при необходимости. Красивая вещь, видно, что не новодел, ну, в этой квартире, верно, много всего.

Надежда Николаевна отпила водички и незаметно поглядела на часы. Только полдевятого натикало, рано, ох, рано еще уходить! Еще не все тосты сказаны, горячее будет, а потом чай… Так что часа полтора как минимум мучиться…

«Угораздило же меня…» — снова вздохнула Надежда.

Все началось неделю назад, когда встречалась их институтская группа. Группа у Надежды Николаевны была интернациональная — учились в те времена в институте студенты из стран соцлагеря, тогда еще не бывшего. Были в группе три девочки-болгарки, одна — удивительная красавица, и парень и девушка из ГДР, которые поженились в процессе учебы.

Первое время доходили от немцев кое-какие сведения — двое детей, квартира в Берлине, затем у них сломали Берлинскую стену, а у нас началась перестройка, и всем стало не до бывших соучеников.

И вот прошло много лет, и Герхард с Ренатой объявились. Они решили приехать в Санкт-Петербург, чтобы вспомнить свою молодость и повидать старых друзей по институту.

Как истый немец, Герхард подошел к делу основательно. Примерно за полгода он разослал эмейлы — в деканат института, на кафедру и еще куда-то с целью найти хоть кого-то знакомого.

Ответили ему только с кафедры, и то через месяц, потому что там подвизался парень с их же курса, который по чистой случайности не забыл Герхарда, хоть прошло без малого тридцать лет. Еще через некоторое время преподаватель встретил своего приятеля из Надеждиной группы, Лешку Антонова, и передал ему содержание письма. Но разгильдяй Лешка потерял старую записную книжку, где были у него все телефоны одногруппников, а на память помнил только один — Ирки Корабельниковой, которая жила когда-то с ним в одном дворе. Но когда он сподобился позвонить, оказалось, что Ирки по этому телефону давно уже нету, поскольку они с мужем в разводе. Этот самый разведенный муж Игореша на Ирку был очень сердит, и телефон ее нынешний долго не хотел давать Лешке, мотивируя это тем, что у Лешки в гостях Ирка и познакомилась с ее вторым мужем. И хоть было это сто лет назад, Игореша затаил на Лешку обиду.

Пришлось идти к нему выяснять отношения за бутылкой водки. После приятно проведенного вечера Лешка вообще забыл, зачем он звонил Ирке, кстати, телефона бывший муж ему так и не дал.

Прошло еще какое-то время, и Лешке позвонила Люся Симакова. Оказалось, сын ее приятельницы учится как раз у Лешки. Оболтус нахватал двоек и до того оброс хвостами, что ему грозило исключение. Тут как раз подошел весенний призыв в армию, и всполошился даже папа оболтуса, а мама давно уже лежала в обмороке.

Общими усилиями удалось оболтуса вытащить, и, к счастью, в самый последний момент в Лешкиной голове всплыло злосчастное «мыло».

Люся Симакова была женщина общительная и организованная. Она обзвонила всех, чьи телефоны у нее были, заказала зал в приличном ресторане, так что немцев ожидала сердечная, хоть и камерная встреча.

Народу было мало, поскольку собирались в спешке и не успели скорректировать свои планы. Кто-то уехал отдыхать в Египет или Таиланд, кто-то — в командировку в Новосибирск, кто-то просто не смог прийти по уважительным семейным причинам. Надежда, конечно, пошла на встречу с радостью — хотелось всех повидать.

Посидели хорошо, выслушали подробный рассказ немцев о жизни, пересмотрели фотографии детей и внуков, рассказали о своем. У Ленки Пантюхиной родился пятый внук, Алена Забелина переехала в загородный дом, Люська Симакова развелась, а Нина Ч. вышла замуж.

Удивились только последнему факту.

Нина была стопроцентной и законченной старой девой. Уже в молодые институтские годы всем было ясно, что замуж Нинка не выйдет никогда. Никакому самому завалящему парню не придет в голову обратить на нее внимание. Все институтские годы Нина ходила в каких-то старушечьих свободных кофтах, волосы заплетала едва ли не в косички, обувь ее летом напоминала галоши, а зимой — валенки.

Но дело было даже не в жуткой бесформенной юбке в красно-коричневую клетку и не в полном отсутствии косметики. Нинкины простодушие и наивность некоторым казались беспросветной глупостью. В общем, Нина Ч. была девушкой со странностями, хотя на учебе это не отражалось, училась Нина всегда хорошо. Злые языки называли ее зубрилкой и утверждали, что хорошие отметки Нинка зарабатывает не головой, а пятой точкой, которая, надо сказать, была у нее явно больше нормы.

Надежда с Ниной не дружила, но никогда не подсмеивалась над ней, хотя не раз задавалась бесполезным вопросом: как можно, находясь в здравом уме, надеть эту жуткую клетчатую юбку?

Однако курсе на третьем им выпало вместе делать курсовик, и Надежда убедилась, что Нина далеко не дура, в смысле учебы, конечно, и никакой зубрежкой там и не пахнет, соображает она в учебе. Нина была со всеми неизменно вежлива, но в подруги и друзья не навязывалась, ее тоже не трогали. Фамилия ее была Чересполосова, и тот же острый на язык Лешка Антонов окрестил ее Ниной Ч., потому что фамилия была такой длинной, что даже не умещалась в чертежный штамп.

Это прозвище прилипло к Нине на все пять с половиной лет учебы, даже преподаватели иногда так говорили.

После окончания учебы Нина пропала из виду, да никто особенно ею и не интересовался, даже неугомонная Люська Симакова не знала, что Нина поделывает. На встречи соучеников Нина никогда не ходила, а теперь вот появилась.

Исчезли балахонистые кофты и туфли, напоминающие галоши, не было немыслимых воротничков с рюшами и знаменитой юбки в коричневую клетку. Теперь на Нине было скромное рябенькое платьице, недорогое, но относительно приличное, сапоги хоть и на низком каблуке, но не казавшиеся кирзачами.

В остальном Нина не изменилась, Надежда видела те же жидковатые волосы, теперь коротко подстриженные, также полное отсутствие косметики. Хотя нет, Нина накрасила губы помадой, которая, надо сказать, совершенно ей не шла.

Нина по-прежнему держалась скромно, однако норовила ненавязчиво продемонстрировать всем обручальное кольцо.

— Давно ты замужем? — улыбаясь, спросила Надежда, несмотря ни на что, приятно было видеть эту новую Нину.

— Уже два месяца, — призналась Нина и тут же добавила с обычной своей непосредственностью: — Это такое счастье…

— Рада за тебя, — сказала Надежда и погладила Нину по плечу.

— Еще столько всего нужно сделать… — щебетала Нина, — быт совсем не налажен! Ремонт в квартире не делали лет сорок, представляешь? Мебель купить…

— Это приятные заботы, — улыбнулась Надежда. — А кто твой муж?

— Он… он работает в очень крупной фармацевтической фирме! — тут же без запинки ответила Нина. — Он там начальник исследовательского отдела, представляешь? Ну, новые лекарства разрабатывает.

— Важное дело, — согласилась Надежда.

Когда все собрались уходить, Люся Симакова предложила подвезти их с Ниной до метро.

— Что это ты на машине? — удивилась Надежда. — Не выпить в ресторане…

— Привыкла уже! — Люська рассмеялась. — Без колес как будто раздетой себя чувствую! По работе много ездить приходится.

Надежда разговор о работе не поддержала — ей-то сказать было нечего. Как сократили ее из научно-исследовательского института два года назад, так с тех пор она и считается домохозяйкой (ох, как ненавидела Надежда это слово!). И хоть жила она эти два года неплохо — за мужем, как за каменной стеной, и к домашнему хозяйству относилась без фанатизма, и привыкла уже к тишине и неторопливости, все же иногда хотелось Надежде своей собственной интересной и достойной работы. Но кто же даст такую женщине старше пятидесяти лет? Эту цифру Надежда решалась произнести только мысленно, и то только в обществе таких же, как она, подруг по несчастью. Хотя вот с Люсей-то как раз в смысле работы все обстояло иначе.

— Ой, девочки, как со своим развелась, так думала, что повешусь! — рассказывала Люська, не отрывая глаз от дороги. — Сами посудите: всегда замужем была, сыновей двоих вырастила, с внуком посидеть успела! И тут муженек мне такую подлянку преподнес — завел другую, да прямо на работе! Я, как полная дура, ничего не замечаю, еще жалею его, что приходит поздно, а он оказывается… В общем, история самая банальная…

— Да уж, — поддакнула Надежда, а Нина промолчала.

— Короче, выгнала я его без долгих разговоров, ушел он к той бабе, а я тогда в библиотеке технической работала. Сами понимаете, какая зарплата. Ну, его приятель меня и устроил в одну фирму, по гроб жизни ему благодарна буду!

— Вот уже пять лет кручусь как белка в колесе, — Люся притормозила у метро, — хочу с младшим сыном разъехаться. Мне хоть бы какую конуренку отдельную, а то никакой личной жизни! Пока, девочки, звоните, не забывайте!

Люся чмокнула воздух и рванула машину с места.

— Энергии у нее… — сказала восхищенная Надежда, глядя на задние огни Люсиной машины.

Нина снова промолчала.

— Тебе в какую сторону? — спросила Надежда, смутно припоминая, что Нина жила раньше в районе Черной Речки.

— Мне в центр, на канал Грибоедова, — ответила Нина.

— Ты у мужа теперь живешь? — сообразила Надежда. — Круто, в центре-то…

— Нет, мне бабушка квартиру оставила, — ответила Нина и, видя, что Надежда воззрилась на нее с изумлением, улыбнулась: —  Ты что, Надя, не знала, кто у меня бабушка была?

— Понятия не имела! — брякнула Надежда и тут же опомнилась: — Извини.

— Нина Слепнева, художница известная… Меня в честь нее назвали.

— Ну надо же…

Надежда слышала про такую художницу, только считала, что она умерла очень давно. Какие-то всплыли в голове не то «Ходоки у Ленина», не то «Утро на Днепрогэсе». Но, возможно, она путает, все эти картинки из букваря остались в далеком прошлом.

— Бабушка давно умерла, — говорила Нина, — квартира пустая стояла, потому что там картины, холсты, статуи… и еще много всего, это же была у нее еще и мастерская… Помещение огромное, светлое, просторное, но очень уж забито.

— Ничего, были бы стены, со временем разберетесь.

— Стены есть! — засмеялась Нина. — Да еще какие высокие! И окна… На храм Спаса на Крови выходят.

Нина вышла на Невском. Надежда пожелала ей счастья в семейной жизни и махнула рукой в окно.

«Надо же, — думала она, усевшись на свободное место, — кто бы мог подумать, что у Нинки такая бабушка? И как человек с художественным вкусом мог допустить, чтобы внучка ходила в этой ужасной клетчатой юбке? Однако если вспомнить „Утро на Днепрогэсе“, то никаким художественным вкусом там и не пахло».

На этой жизнеутверждающей мысли Надежда слегка задремала — сказались выпитые пара бокалов вина, — и очнулась уже, только когда объявили ее остановку.

Прошла неделя и даже больше, и как-то раздался звонок. Звонила Нина Ч., как по старой памяти называли ее бывшие студенты. Надежда уже успела выбросить из головы встречу одногруппников и Нину узнала с трудом.

— Надя, приходи ко мне на день рождения в эту субботу! — говорила Нина. — Очень прошу, приходи! С мужем. Народу мало будет, посидим по-домашнему…

Надежда вспомнила, какой одинокой была Нина в институте, наверное, так же обстояли дела и на работе. А теперь есть муж, и у нее первый день рождения в новом статусе. И хочется, чтобы было все как у всех. А друзей-то нету…

— Ну, хорошо, — против воли выговорила Надежда, не чуждо ей было чувство жалости.

— Записывай, как к нам попасть! — оживилась Нина. — Если идти от метро…

— Люська же все время на машине, — посмеиваясь, перебила Надежда, — без колес, говорит, как босиком…

— Люся? — переспросила Нина, и голос ее прозвучал как-то напряженно. — Нет, я Люсю не приглашаю. Понимаешь, она же в разводе… и сама говорила, что на свободной охоте… Нам, семейным женщинам, лучше от нее держаться подальше.

Точно, Люська что-то такое болтала. Надежда сразу поняла, что Люська просто треплется, по довольному и уверенному виду подруги она мигом вычислила, что кто-то у Люси есть. А замуж она и не собирается — хватит уже, обожглась. Тут Надежда вспомнила, что Нинка и раньше не понимала шуток.

И самое время было извиниться и твердо сказать, что раз Люси не будет, то она тоже не сможет прийти. И, не слушая возражений, поскорее повесить трубку.

Тем более что идти ужасно не хотелось. Но, как всегда, подвело воспитание. Надежде стало неудобно, и она согласилась прийти.

В ближайшую субботу она купила в подарок очень миленький шелковый шарфик, прихватила в ларьке три красные розы и отправилась к Нине одна, поскольку вытащить мужа в незнакомую сомнительную компанию нечего было и думать.

И вот теперь она мается в этой квартире среди незнакомых людей и в который раз задает себе вопрос, какого черта она здесь делает.

Дом она нашла быстро — старый, но крепкий и очень большой, он стоял в окружении стада дорогих машин. Дом был шестиэтажный, и лифт сделан снаружи, как бывает в старых домах. Лифт довез Надежду только до четвертого этажа, на пятый она поднялась пешком. Дальше лестница заканчивалась, на шестой этаж ходу не было, и в чем дело, Надежда поняла, только оказавшись в квартире.

Квартира была огромной. Полутемная прихожая плавно переходила в длинный коридор, оттуда наверх шла лестница, то есть квартира была двухэтажной.

— Там мастерская была бабушкина, — пояснила Нина, — там окна в потолке сделаны.

Нина была неестественно оживлена и одета сегодня в цветастую шелковую блузку и длинную юбку. Волосы она, надо думать, уложила самостоятельно, и теперь они смешно завивались несимметричными подростковыми вихрами. Однако глаза Нины блестели, губы, накрашенные все той же отвратительной помадой, приветливо улыбались, и в целом, как с удивлением поняла Надежда, Нина производила приятное впечатление.

— А вот это мой Гера… — радостным голосом сказала Нина, вводя Надежду в просторную комнату. — Познакомься, дорогой, это Надя, моя подруга.

Надежда скроила самую приветливую улыбку, на какую была способна. Двое мужчин стояли у окна, о чем-то тихонько переговариваясь. Один суетливо обернулся и даже сделал шаг в сторону Надежды. Второй оборачиваться не спешил.

— Герочка… — протянула Нина, на миг в глазах ее мелькнуло растерянное и немного испуганное выражение, или же Надежде просто показалось.

Мужчина повернулся и стоял, рассматривая Надежду, причем она готова была поклясться, что ему совершенно неинтересна, а смотрит он просто так, потому что Нинка его теребит. Надежда тоже окинула его изучающим взглядом.

Так… Невысокого роста, худенький такой, с виду хлипкий. Ну, странно было бы ожидать от Нинкиного мужа, чтобы он был двухметровым красавцем. Нина — невеста незавидная, что уж скрывать. Хотя… наличие двухуровневой квартиры в центре, несомненно, акции ее повышает. Так неужели в этом все дело?

И тут Нинин муж бросил на нее быстрый взгляд. Надежда даже поежилась слегка — было такое чувство, что этим взглядом ее просветили насквозь. Просветили и прочитали мысли. Она устыдилась — какое ей дело, зачем этот тип женился на Нине? В конце концов, она выглядит счастливой. А за квартиру пускай родственники переживают, она, Надежда, в общем-то, Нинке никто.

— Здравствуйте! — сказала Надежда, потому что молчание как-то слишком затянулось. — Рада познакомиться…

Она хотела добавить, что слышала от Нины о муже много хорошего, но вовремя опомнилась.

— Я тоже, — произнес он, слегка улыбаясь и притушив свой пронзительный взгляд.

Теперь вблизи Надежда увидела, что он вовсе не такой хлипкий. Веяло от него какой-то внутренней силой. И этот взгляд, и поворот головы… Нет, Нинин муж не так прост.

Тут подлетел к ним тот, второй.

— Ниночка, да познакомьте же меня с вашей подругой! — преувеличенно громко заговорил он. — Наденька? Очень рад, очень рад! Просто даже счастлив! Я Константин! Можно просто Костя! — Он схватил ее руку и долго ее тряс.

Наденькой Надежду не называл никто, даже мама в далеком детстве. Надежда свое уменьшительное имя терпеть не могла, оно напоминало ей героинь Чехова и Тургенева. Так и видится бледное личико, опущенные глазки, робкий завиток на вспыхивающей изредка болезненным румянцем щеке. Наденьки, Лизаньки, Сонечки… Кошмар какой!

Надежда попыталась вытащить свою руку, но не тут-то было, ее держали крепко.

— Костя. Костя Чайкин! — говорил этот тип. — Не Райкин, а Чайкин, прошу не путать! — Он рассмеялся мелким дребезжащим смехом.

Надежда наконец высвободила свою руку, и ее представили двум другим гостям — приятельнице Ларисе и ее молчаливому мужу.

— За стол, за стол! — кричала Нина. — Тебя, Надя, ждали!

Надежда проявила ловкость и смекалку, в результате чего ей удалось сесть подальше от настырного Константина. С одной стороны ее соседом был муж Ларисы, с другой — вообще никого, стол был явно велик для такого количества гостей.

Все, что стояло на столе, было несъедобно. Спиртное Надежда не слишком любила, к тому же с молодых, опять-таки студенческих лет твердо взяла за правило не пить много в незнакомом доме, особенно если пришла туда одна. Муж Нины изредка бросал на нее быстрые взгляды, и Надежда была начеку, чтобы успеть вовремя отвести глаза. Она складывала губы сердечком, улыбалась и часто моргала, чтобы казаться глупее, чем есть, — так, на всякий случай.

Через некоторое время она заскучала и стала все чаще спрашивать себя, что она тут делает.

Душой компании был Константин, то есть он очень старался ею быть. Другое дело, что у него это плохо получалось. Шутки его были плосковатые и не смешные, он говорил слишком громко для такой маленькой компании, к тому же, по наблюдению Надежды, слишком часто подливал себе коньяку. Нос его становился все краснее, глаза блестели все ярче, однако язык пока не заплетался.

Нина объявила горячее. Сосед Надежды тяжко вздохнул и вышел покурить.

На горячее предлагалась утка, которую Нина принесла красиво сервированную на блюде явно из бабушкиного старинного, дореволюционного еще, сервиза.

— Это тоже вы? — тихонько спросила Надежда, придвинувшись к Ларисе.

— Да нет, — та улыбнулась, — это она в ресторане заказала. Тут рядом, «Джузеппе Строцци» называется. Говорила я ей, чтобы все блюда там взяла — и салаты, и закуски, так нет, хочу, говорит, сама приготовить! Со вчерашнего дня мне каждые полчаса звонила — как то сделать, да как это? Я уж на языке мозоль натерла, а все равно толку нету!

— Да уж, — не могла не согласиться Надежда, — то-то ваш муж мрачный такой. Привык к хорошей еде, ему это все как нож острый!

— Не говорите! — вздохнула Лариса. — Я готовить очень люблю. А когда продукты зря переводят — терпеть не могу! И деликатесов никаких не надо, я из простой тыквы такой суп делаю — пальчики оближешь! Без ложной скромности скажу!

— Верю… — Надежда Николаевна погрустнела, вспомнив, что в прошлом году тыквы у нее на даче совсем не уродились. Все в листья ушло, ни одной тыквы не завязалось! Правда, и лето было плохое, одни дожди, чего уж ждать…

— Это от того, что семена плохие, — авторитетно заметила Лариса, когда Надежда поделилась своей бедой. — А вот смотрите!

На мобильном телефоне в виде заставки был изображен кудрявый светловолосый мальчишка, сидящий верхом на оранжевой тыкве размером с хорошую табуретку. Надежда едва сдержала восторженный вопль. Видя такое восхищение, Лариса предложила поделиться своими семенами, у нее их много, девать некуда. Дамы условились созвониться в самые ближайшие дни.

— Девочки, дорогие, что-то вы много секретничаете, отделяетесь от коллектива! — заорал Константин так внезапно, что Надежда вздрогнула. — А давайте-ка выпьем под горячее!

— Свежая мысль, — пробормотала Надежда.

Утка оказалась жестковата, но все же есть было можно, правда, у Надежды от злости вообще пропал аппетит. Злиться в данном случае можно было только на собственную глупость и уступчивость, но дела это не меняло.

Костя все набирал обороты, предложил тост за прекрасных дам, который мужчины пьют непременно стоя, по-гусарски, порывался даже разбить бокал о стену. Бокалы были хрустальные, старинные, очевидно, тоже бабушкино наследство, еле-еле удалось незаметно убрать бокал подальше от Кости.

«Ну что я тут делаю?» — в тоске подумала Надежда.

— Много мы с Герой пережили, есть что вспомнить, — говорил Константин, держа в руке обычную рюмку. — Мы ведь с ним друганы были — неразлейвода, с самой юности! Я хочу выпить за дружбу! За настоящую мужскую дружбу!

— За дружбу! — закричала Нина в восторге, так что Надежда к ней пригляделась — тоже, что ли, выпила лишку? Это уж последнее дело, когда хозяйка раньше гостей напилась…

— А помнишь, Гера, про мину? — Константин выпил и заулыбался, как будто вспомнил что-то очень приятное.

— Да ладно тебе, сколько можно об этом вспоминать! — Георгий недовольно поморщился.

— Вот в этом он весь! — Константин обвел присутствующих гордым взглядом, как счастливая мать, призывающая всех полюбоваться на своего подающего надежды ребенка. — Скромный герой! Не любит, понимаете ли, хвастаться.

— Расскажите, Костя, расскажите! — оживилась Нина. — Мне очень интересно!

— Что, он и тебе ничего об этом не рассказывал? — Константин изобразил удивление. — Ну, Гоша! Ну, скромняга! Я и сам хвастаться не люблю, но чтобы до такой степени!..

— Да ладно тебе, — повторил Георгий.

— Нет, мы тоже хотим послушать! — поддержала Нину Лариса. — Константин, пожалуйста! Мы вас очень просим!

Нина вскочила и с помощью противовеса опустила бронзовую лампу пониже, так что свет теперь падал на лица гостей.

— Ну, так вот… — Константин улыбнулся, как Чеширский кот, которого почесали за ухом. — Мы с Жорой после пятого курса проходили практику на корабле…

— На коробке, — хмуро поправил его Георгий.

— Ну да, извиняюсь, на коробке. — Константин обвел присутствующих многозначительным взглядом. — Моряки, они такие, они корабли исключительно коробками называют. Небольшая такая коробка, хотя и военная — малый корабль радиоразведки. У нас и вооружения-то почти не было, одни антенны… Ну, я, кажется, что-то лишнее говорю, мы вообще-то давали подписку о неразглашении, — Константин смешно прикрыл рот ладонью. — Но суть не в этом. Значит, плывем мы по Черному морю, несем, как говорится, службу, прослушиваем эфир на предмет возможного радиоперехвата, и вдруг вахтенный матрос докладывает на мостик — справа по курсу неизвестный предмет!

Константин сделал паузу и оглядел присутствующих, чтобы убедиться, что все его внимательно слушают, и продолжил:

— А мы с Герой тоже тогда на вахте стояли, помощниками вахтенного офицера, в порядке обучения в условиях, приближенных к боевым. Смотрим — а справа от нашего корабля в море какая-то большая дура, извиняюсь за выражение, болтается… Круглая железная штуковина, утыканная рожками, наподобие морского ежа. — Константин изобразил руками что-то круглое и рогатое и продолжил свой рассказ: —  А вахтенный офицер у нас в возрасте был, хотя и в небольшом чине — как сейчас помню, капитан-лейтенант Серый, Антон Иванович. Так вот он, как эту дуру железную увидел, прямо позеленел, несмотря на свою фамилию, фуражку снял и платком пот с лысины вытирает. Это же, говорит, мина!

Я от испуга про устав забыл, спрашиваю, как на гражданке: Как мина? Какая мина?

А Антон Иванович — ему тоже не до устава, он с чертовой железяки глаз не сводит и говорит вполголоса: Морская плавающая корабельная мина «МКК-1» с контактным взрывателем, видно, еще в войны осталась! Может, говорит, держалась в придонном слое, а теперь по неизвестной причине всплыла.

— И что — до сих пор может рвануть?

— Запросто! Были уже аналогичные случаи… скажем, в восемьдесят седьмом году, с ракетным катером «Торопливый».

— А что случилось с этим катером?

— Лучше не спрашивай!

Тут капитан-лейтенант опомнился и скомандовал в машинное отделение:

— Самый малый назад!

Коробка наша сбавила ход, но еще по инерции немножко вперед прошла, и с этой самой миной соприкоснулась. Мы-то с Гошей не очень понимаем, что происходит, но и то перепугались, а Серый — тот прямо глаза выпучил и рот открыл. Стоит, губами шевелит. Я прислушался — а он тихонько так, про себя — то «Господи, пронеси», то матом… причем он был интеллигентный офицер, сдержанный, раньше я от него дурного слова не слышал, а тут исключительно художественно матерится, прямо как старшина второй статьи.

Прошла так секунда, другая — вроде взрыва нет. Коробка наша медленно пошла назад, но эта чертова мина — за ней, видно, зацепилась за что-то своими рожками.

— Что делать? — спрашиваю я у Антона Ивановича.

— Надо бы ее как-то отцепить и оттолкнуть, да вот как… В общем, доброволец нужен!

И тут, — Константин снова оглядел присутствующих, — и тут наш Гера вышел вперед и говорит:

— Я готов!

Капитан-лейтенант на него удивленно так посмотрел.

— Ты, — говорит, — ты, студент, понимаешь, на что идешь? Это же, — говорит, — ужасный риск!

— Но кто-то же должен! — отвечает ему Жора, и уже форменку стаскивает! Мы и опомниться не успели, а он уже прыгнул за борт и подплыл к самой мине. Отцепил ее, оттолкнул… Коробка наша потихоньку назад сдает, а мина поплыла своим путем. Ну, тут вахтенные матросы шторм-трап сбросили, вытащили Геру. Он весь зеленый, трясется и все что-то сказать хочет, но зуб на зуб у него не попадает — не то чтобы от страха, а больше от холода, месяц-то был март, вода ледяная. Ну, тут Антон Иванович распорядился, чтобы из медпункта спирта принесли, Гоша выпил грамм пятьдесят и порозовел.

Капитан-лейтенант ему говорит — благодарю за службу! Ты, говорит, всех нас, может быть, спас!

А Гера немного очухался и отвечает, все еще не по уставу:

— Извините, Антон Иванович, только эта мина какая-то странная! Вроде как ненастоящая!

Капитан-лейтенант отмахивается:

— Что значит — странная? Ты, студент, пока что никаких мин не видел, тебе любая странной покажется!

И приказал радисту, чтобы он передал предупреждение всем кораблям в ближайшей окружности, что в море обнаружена плавающая мина. А также связался с командованием и попросил направить в наш сектор акватории минный тральщик с целью обнаружения и уничтожения этой мины.

Тут неподалеку от нас показывается гражданский корабль. Довольно большое пассажирское судно под названием «Математик Николай Лобачевский».

Мы этому «Лобачевскому» флажным семафором передаем, что в море плавает мина и нужно соблюдать особую осторожность. А они в ответ — плавали, знаем! Сообщите, передают, где вы эту мину видели, она нам очень нужна!

Капитан-лейтенант связался с ними по рации.

— Что, — говорит, — за легкомысленный ответ? В море действительно плавающая мина модели «МКК-1» с контактным взрывателем. Представляет большую опасность.

А ему с «Лобачевского» отвечают, что у них на борту съемочная группа, снимают приключенческое кино из морской жизни. И у них для съемок изготовлено несколько бутафорских мин, по внешнему виду похожих на эту самую «МКК-1». Одна из этих мин отцепилась и уплыла в неизвестном направлении, так что они ее теперь ищут: мина хоть и бутафорская, но дорогая, им другую делать некогда, опять же, она у них на балансе и если пропадет с концами, то с хозчастью потом не развязаться. Ну, капитан-лейтенант Серый, конечно, матом их всех покрыл, как положено, те оправдываются, а Георгию тогда объявили благодарность за проявленное мужество, с занесением в приказ по флоту.

Константин снова выдержал эффектную паузу и закончил свой волнующий рассказ:

— Вот он у нас какой, Георгий! Скромный, но героический!

— Шампанского! — закричала Нина и захлопала в ладоши. — Герочка, какой же ты смелый!

И полезла к мужу целоваться. Но остановилась, не дотянувшись, как будто наткнулась на невидимую преграду. На миг мелькнуло у нее на лице растерянное выражение, тут же сменившееся привычной радостной улыбкой.

Надежде стало скучно.

Она тихонько выбралась из-за стола, вышла в коридор.

Коридор был длинный и полутемный, все его стены были увешаны картинами и набросками.

В основном это были портреты — сталевары с поднятыми на лоб защитными щитками, доярки в идейно выдержанных красных платочках, трактористы и комбайнеры (чем они отличаются друг от друга, Надежда не знала, потому что все ее познания о сельском хозяйстве сводились к тому, как ухаживать за клубникой и огурцами на своем дачном участке). Еще здесь были пожилые мужчины и женщины в ненатуральных народных костюмах — они казались в них ряжеными и держались очень неестественно, как будто занимали чужое место.

Правда, среди этих портретов передовиков производства и представителей малых народов нет-нет да и попадались более интересные, выразительные лица — то пожилой, явно пьющий мужчина, на лице которого были видны следы трудной, безрадостной жизни, полной невзгод и испытаний, то юная девушка с ясными, лучистыми глазами, в которых светилось ожидание радости.

Надежда немного прошла по коридору и оказалась перед деревянной лесенкой, которая вела куда-то наверх, на антресоли или на второй уровень квартиры.

Надежда всегда говорила, что любопытство — это второй из двух ее главных недостатков. Когда ее спрашивали, какой же первый, она отвечала, что доверчивость. Правда, в глубине души Надежда считала свое любопытство несомненным достоинством, но об этом предпочитала помалкивать.

В данный момент в ней взяло верх любопытство.

Она оглянулась, поднялась наверх по лестнице и толкнула скрипучую дверь.

Комната, в которой она оказалась, была неожиданно большой, с высоким потолком и огромными окнами. Впрочем, окна эти были так давно не мыты, что через них почти не проникал свет, да и сама комната была сильно захламлена. Тут и там были свалены грудой холсты и подрамники, среди которых стояли кувшины и вазы с кистями, в одном углу почему-то стояли старинные детские санки с красиво загнутыми полозьями, в другом — гипсовая мужская голова с фиолетовым цветком, нарисованным на гипсовой щеке.

Как и в коридоре, на стенах висели картины, только картины были совсем другие — никаких комбайнеров и доярок, да и вообще очень мало портретов. Здесь были в основном натюрморты и пейзажи, часто попадались и такие, на которых вообще непонятно что изображено — просто цветные пятна и полосы, наподобие знаменитого «Черного квадрата». Многие из этих картин Надежде понравились, особенно одна — петух с ярким разноцветным хвостом и пылающим гребнем.

Один натюрморт, где ржавая селедка лежала на куске газеты, показался Надежде смутно знакомым.

— Где-то я видела что-то похожее… — проговорила Надежда вслух.

— Конечно, видела, — раздался у нее за спиной голос.

Надежда вздрогнула и обернулась.

Позади нее стояла Нина.

— Конечно, видела, — повторила она. — В Русском музее и в Третьяковке… Это ведь Кузьма Сергеевич!

— Кто? — переспросила Надежда, смущенная тем, что ее застали врасплох.

— Петров-Водкин, — пояснила Нина.

— Ах, ну да… ты извини, что я здесь хозяйничаю — искала, понимаешь, туалет…

— Да ничего, — Нина улыбнулась. — Только тут беспорядок, все руки не доходят прибраться. Осталось все, как при бабушке. Она здесь работала и здесь же держала картины, которые собрала за всю жизнь, — Юрий Васнецов, Константин Рудаков, вот даже Петров-Водкин, Тышлер… Какие-то работы ей дарили сами авторы, какие-то она покупала. Бабушка говорила, что работы больших, настоящих мастеров вдохновляют ее и вместе с тем не дают зазнаться, напоминают, что она пока еще не достигла настоящего мастерства.

— Надо же, а я и не знала, что у тебя была такая знаменитая бабушка!

— Ну да, бабушка не любила, когда об этом болтали. Она всегда повторяла: «Быть знаменитым некрасиво».

— Но вообще-то твоя бабушка была очень известна… в свое время, — осторожно проговорила Надежда.

— Да, она получила все существовавшие тогда премии, — в Нинином голосе прозвучала странная интонация, как будто она не знала — гордиться былой бабушкиной славой или стесняться ее.

— Ну, многие ее работы действительно мне очень понравились. — Надежда постаралась, чтобы ее слова прозвучали дипломатично: — Не все, конечно… но вот там портрет один пожилого мужичка, и девушка в простом платье…

— А ведь ты знаешь, Надя, именно благодаря бабушке я познакомилась с Георгием! — не удержалась Нина.

— Как так? — удивилась Надежда. — Насколько я знаю, твоя бабушка уже давно умерла?

— Вот представь себе, — Нина улыбнулась, — я пошла на выставку советского портрета в Русский музей, там были выставлены несколько бабушкиных работ. И вот перед одним ее портретом — это был портрет артиста Черкасова — стоял Георгий. И у него было такое лицо, что я не удержалась и спросила: «Вам нравится»? А он повернулся и говорит: «Очень! Вообще Нина Слепнева — выдающийся и совершенно незаслуженно забытый художник!»

Нина смущенно улыбнулась и продолжила:

— Понимаешь, Надя, я не удержалась и призналась ему, что я — внучка Слепневой, и мне принадлежит большая часть ее сохранившихся работ. И тут он прямо загорелся: «Покажите мне их, покажите…» Ну вот, так все и началось! — Нина развела руками, как будто предлагая Надежде самой оценить ее рассказ.

«Да уж, — подумала Надежда удивленно. — История какая-то странная, как в кино, причем не в лучшем фильме. Очень все это ненатурально, как будто заранее подстроено. С другой стороны… кому могло понадобиться так хитро знакомиться с нашей Ниной — с ее-то неказистой внешностью, с ее странностями, с ее возрастом…»

На этой мысли Надежда немного расстроилась — ведь они с Ниной ровесницы, так что у нее самой возраст такой же. Впрочем, не в возрасте дело…

А в чем же?

Неужели таинственный Георгий задумал эту комбинацию, чтобы завладеть Нининой квартирой? Опять же, картины в этой мастерской, те, которые дарили Нинкиной бабушке ее знаменитые и талантливые друзья. Наверное, они дорогие…

— А Георгий… — осторожно начала Надежда, — он не из нашего города?

— Нет, — быстро ответила Нина и тут же подозрительно взглянула на Надежду. — А что ты хочешь сказать?

— Да нет, ничего. — Надежда пошла на попятную. — Я хочу сказать, что нам нужно вернуться к гостям. Ты, как-никак, хозяйка!

— Ну да, конечно, — опомнилась Нина. — Я вообще-то хотела подавать чай.

В конце концов, думала Надежда, это вовсе не ее дело, кто такой этот Георгий. Ясно только, что не простой он брачный аферист. Нинка при всей своей наивности все же не совсем дура, не могла она увлечься совершенно пустым человеком. В этом-то все и дело, поняла Надежда, Георгий этот — человек интересный. Есть в нем что-то… таинственное, что ли. Этот его взгляд… Все же, если дело не в квартире, зачем ему Нинка?

К чаю Нина подала покупной торт. При виде этого торта, густо усеянного жуткими кремовыми розочками, Надежда пришла в ужас. Казалось, торт благоухает лишними калориями и сочится холестерином.

«Нет, только не это! Пора уходить!» — Надежда воспользовалась тем, что все увлеклись общим разговором, схватила сумку и выскользнула в коридор. Хорошо, что запомнила место, где вешают одежду!

Сунув руки в рукава пальто, она устремилась к выходу, но в спешке свернула куда-то не туда и оказалась в незнакомой части квартиры.

То, что здесь она еще не была, Надежда определила очень быстро: вместо портретов передовиков производства по стенам были развешаны какие-то гарпуны, стрелы, украшенные ярким орнаментом предметы обихода и одежды северных народов — в памяти всплыли слова «малица» и «кухлянка». Под самым потолком висела настоящая кожаная лодка, кажется, она называется «каяк».

Надежда повернула назад, свернула в боковой коридор. Здесь перед ней замелькали знакомые доярки и сталевары, она поняла, что находится на верном пути, и прибавила шагу.

И вдруг замерла на месте, услышав впереди раздраженные голоса.

В первый момент Надежда хотела подойти к разговаривающим людям и спросить у них, где выход из квартиры, но что-то ее остановило.

Она задержала дыхание и прислушалась.

— Я тебе что велел? — доносился из-за угла мужской голос, в котором холодная злость была в равных долях смешана с презрением. — Я тебе велел поддерживать общий разговор, поддакивать и шутить, а не болтать лишнее! Теткам комплименты говорить, по ручке гладить, а ты вместо этого коньяку нажрался и болтать начал! Кто тебя тянул за язык?

— Да ладно тебе, — возражал второй. — Подумаешь, что я сказал-то? Никто и внимания не обратил!

— Это ты так думаешь! — прошипел первый. — Это еще неизвестно — обратил или не обратил! Я тебя предупреждал — не пей лишнего, держи себя в руках!

— Да что я выпил-то? — оправдывался второй. — Я свою норму знаю, я никогда…

Надежда не выдержала, любопытство пересилило осторожность, и она тихонько выглянула из-за угла.

Там, за углом, находилось то, что Надежда безуспешно разыскивала, — входная дверь, и рядом с ней, под полкой, с которой скалилась жуткая маска северного шамана, стояли двое мужчин: таинственный Нинин муж Георгий и его старинный друг Константин. Георгий держал своего «друга» за воротник и тряс его так, как будто хотел вытрясти последние остатки рассудка.

Видимо, он почувствовал на себе взгляд Надежды, потому что настороженно оглянулся. К счастью, женщина успела втянуть голову за угол, как черепаха в панцирь. Георгий не заметил ее, но все же что-то заподозрил и проговорил вполголоса:

— Ладно, пойдем обратно, пока нас не хватились, но смотри у меня — не трепись!

— А ты не ори на меня! — внезапно остервенился Константин. — Тоже еще выдумал мне рот затыкать! Знаю, что нужно говорить и когда!

— Ага, конечно! — прошипел Георгий. — Умник ты наш!

— Да я в таких домах бывал! — повысил голос Костя. — Тебе и не снилось! Да я у самого Мясникова работал!

— Тише! — Георгий дернул его за руку. — Не шуми!

— То-то же, — проворчал Константин.

К счастью, мужчины пошли в другую сторону и не столкнулись с Надеждой. Едва эхо их шагов затихло в коридоре, женщина облегченно вздохнула и выскользнула из квартиры.

— Здравствуй, Надя, — сказал муж, открывая ей дверь с котом на руках. — Хорошо провела вечер?

Она поглядела мужу в глаза — издевается, что ли? Да нет, вроде не шутит.

Кот Бейсик неожиданно забеспокоился и спрыгнул с рук любимого хозяина на пол. Надежда наклонилась, расстегивая сапоги, чтобы не нахамить мужу в ответ. Она бросила сумку прямо на пол, чертыхнулась, не найдя тапочек на привычном месте, споткнулась о порог и едва не прищемила палец дверью ванной. Кот крадущими шагами подошел к Надеждиному сапогу и осторожно потрогал его лапой. Потом понюхал подошву, распушив усы. Никто из хозяев не обратил внимания на его действия, тогда кот спихнул сапог на пол, а сам стал усиленно нюхать коврик в том месте и даже царапать его когтями.

— Надя, что с тобой? — спросил муж. — Если бы ты не пришла из гостей, я бы подумал, что ты голодная. Только тогда у тебя бывает такой сердитый вид.

Надежда прислушалась к себе и поняла, что дико хочет есть. И то верно, перед уходом есть не стала — кто же перед гостями наедается? А там ничего не съела, кроме двух пирожков. Знала бы — полную тарелку их набрала бы!

— Ох, Саша, — она рассмеялась, — ты не поверишь, и правда есть хочу — умираю!

За чаем она, посмеиваясь, рассказала мужу про свой незадавшийся поход в гости. Не стала только сообщать свои умозаключения по поводу Нининого мужа. Откровенно говоря, не было у нее на этот счет пока твердого мнения. Зато Надежда долго и со вкусом описывала квартиру бабушки.

— Нина Слепнева? — заинтересовался муж. — Надо же, а я думал, она умерла гораздо раньше. Как-то вспоминаются эти советские портреты пятидесятых годов… всякие передовики производства и деятели правительства.

Надежда в который раз подумала, какой у нее умный и образованный муж, она-то ни про какие портреты вообще не помнила. Пока она мыла посуду после позднего чаепития и убирала следы кошачьего хулиганства — порванную в клочья газету и рассыпанные по полу костяшки домино, — муж сидел за компьютером.

— Надя, иди сюда! — позвал он.

На экране была статья из «Википедии» о советской художнице Нине Слепневой. Статья была длинная, как и ее жизнь.

Надежде вовсе не хотелось увязать сейчас в биографии Слепневой, она сегодня и так про нее наслушалась достаточно. Ей хотелось лечь спать, а утром выбросить из головы и захламленную квартиру, где с потолка свисает паутина, а в окна ничего нельзя увидеть из-за пыли, и странного Нинкиного мужа, и саму Нинку с ее хроническим неумением готовить и патологической ревностью ко всем незамужним женщинам.

Однако пришлось внимательно просмотреть статью, чтобы муж не обиделся.

Нина Слепнева родилась в одна тысяча девятьсот первом году в семье зажиточного купца. Мать ее умерла при родах, к семнадцатому году отца уже не было в живых, Нина жила в семье двоюродного дяди, который, кстати, сироту за эти годы успел обобрать. И сослужил этим девушке хорошую службу, потому что в восемнадцатом году, когда дядю арестовали, Нину не тронули.

Нина с детства хорошо рисовала и всегда мечтала учиться. Но до революции об этом нечего было и думать — женщин в Академию художеств не принимали, да и опекун ее был против. В статье приводились строки из автобиографии Слепневой:

«Только после революции открылась передо мной дорога в искусство, — писала она, — как тысячи и тысячи юношей и девушек, я смогла учиться любимому делу! Неизмеримую благодарность испытываю я к своей Великой Родине за то, что она дала мне все!»

— Однако… — Надежда фыркнула и щелкнула мышкой.

— Ты забываешь, что писала она это где-нибудь году в пятидесятом… — сказал муж, глядя через ее плечо.

— Ну да, ну да… что там дальше…

В то время Академия художеств была закрыта, ее место заняли Высшие художественно-технические мастерские, знаменитый ВХУТЕМАС. Туда перешли все ведущие преподаватели академии, а также лучшие художники молодой республики. Нина окончила этот институт и добилась разрешения продолжать учебу за границей. И провела четыре года в Париже, учась у самого Матисса.

— Ну надо же! — поразилась Надежда. — Так… потом вернулась, много работала… муж… скоро умер, дочку родила поздно, под сорок лет… Нинке сейчас пятьдесят один… Ну да, вполне может быть у нее такая старая бабушка. Ага… работы Слепневой в крупнейших музеях страны, писала портреты современников… на всю жизнь нагляделась я на этих сталеваров и комбайнеров… там еще ткачихи в платочках и полеводы с тяпками. Ну это же надо! Учиться у Матисса для того, чтобы писать потом похожих друг на друга трактористов и шахтеров!

— Ну… время такое было, — заметил муж, — не нам судить… Ты почитай список работ.

— Ой, как много! — удивилась Надежда. — С ума сойти! Тут до утра не управиться!

Список и правда впечатлял. Были тут мозаики для нескольких станций московского метро, огромное панно для одного из павильонов на ВДНХ, называлось оно «Узбекские хлопкоробы приветствуют товарища Сталина», а также плафон «Торжество коммунизма» для нового здания крупного научно-исследовательского института. Из работ попроще выделены были фрески для детской больницы и оформление Дворца культуры в городе Зауральске. Была в статье фотография — солидная женщина с гладкой прической в официальном темном костюме, на лацкане — орден Ленина.

— Нинка на нее нисколько не похожа, — вынесла вердикт Надежда, — ну все, спать хочу — умираю!

В прихожей Бейсик совершал непонятные действия. Он лежал на боку в обнимку с Надеждиным сапогом и с вожделением драл когтями мех.

— Бейсик! — ахнула Надежда. — Что ты себе позволяешь! Это же совершенно новые сапоги!

Сан Саныч не успел защитить своего любимца, коту здорово попало тем же сапогом. Надежда была скора на расправу, а сапоги и вправду были почти новые, она купила их со скидкой в конце января и берегла до следующей зимы. Но вот надела в гости, и теперь рыжий негодяй едва не разодрал их в клочья!

Кот зашипел, вздыбил шерсть на загривке и улепетнул на кухонный буфет.

— Здравствуй, Учитель! — Мальчик склонился перед стариком, сложил руки в почтительном жесте. Учитель был слеп, как крот, но мальчик не сомневался, что он видит своими белыми мутными глазами лучше всякого зрячего.

— Здравствуй, мальчик! — Старик повернул лицо в его сторону, сухие пергаментные губы тронула улыбка. — Сегодня ты должен сходить в деревню.

— В деревню? — переспросил мальчик. — Но, Учитель, у нас еще достаточно хлеба…

— Как?! — Седые брови старика поднялись, сложившись в иероглиф «гнев». — Ты споришь со мной, своим Учителем? Если я сказал — идти в деревню, значит, ты должен почтительно поклониться и исполнить мой приказ!

— Простите, Учитель! — Мальчик снова склонился, виновато шмыгнул носом. — Я виноват, Учитель! Я немедленно бегу в деревню! — Он уже шагнул к тропинке, но тут же остановился, повернулся к Учителю и растерянно спросил: —  Но что я должен там сделать? Попросить у сельчан хлеба?

— Во-первых, не спеши, — старик поднял незрячие глаза к небу, словно вглядываясь в него. — Ты должен прийти в деревню после полудня. Во-вторых, пойди к старосте деревни, почтенному Ши, и скажи ему, что он отдал свой долг. Потом можешь вернуться, но тоже не спеши, я не хочу видеть тебя до заката…

— Слушаюсь, Учитель! — Мальчик еще раз склонился перед стариком, потом взглянул на него долгим взглядом — его что-то удивило в словах и поведении Учителя и он пытался понять, что именно.

Учитель был точно таким же, как всегда, — маленький худощавый старик с длинными белыми волосами, с редкой белоснежной бородкой и розовым, почти детским лицом, с незрячими белыми глазами. На его плече сидел любимый зверек — темная шелковистая шкурка в белых пятнах, длинный пушистый хвост, живые бусинки глаз.

Сколько помнил мальчик, Учитель всегда был таким же, но мальчик жил на свете недолго, и память его была короткая. Но отец мальчика говорил ему, что и сам он, и его отец, и отец его отца видели Учителя таким же старым, с такими же белоснежными волосами, с такими же незрячими белыми глазами. Сколько помнили жители деревни, старик жил здесь, в пещере возле древней могилы, как будто он стерег эту могилу от незваных гостей. Раз в неделю жители деревни приносили старику хлеб, сам он собирал в дуплах дикий мед, выкапывал в лесу съедобные коренья, воду брал из родника, бьющего из скалы над пещерой, а его зверек сам находил себе пропитание.

Старик всегда жил в этой пещере один, но год назад, когда староста деревни принес ему хлеб и хотел уже вернуться к своим односельчанам, старик остановил его.

— Почтенный Ши, — обратился он к старосте, — пришли ко мне сына Кривого Ли, этого смышленого мальчика. Я стал стар, мне трудно жить одному.

— Слушаюсь, Святой Старец! — Староста, ничуть не удивившись тому, что слепой старик знает всех жителей деревни по именам, почтительно склонился, и вернулся в деревню, и велел мальчику отправиться к отшельнику и верно служить ему.

С тех пор мальчик жил в пещере, приносил Учителю воду и дикий мед и слушал его рассказы — удивительные рассказы о древних людях, знавших тайну вечной жизни, о Прекрасной Императрице Сяо Линь. О Прекрасной Императрице, которая наложила на себя руки, когда увидела в зеркале первую морщину на своем лице и поняла, что вечная жизнь не значит вечная молодость.

— Она была прекрасна, Императрица Сяо Линь… — говорил старик печально вздыхая. — Правда, Чжуан-Цзы?

Зверек с шелковой пятнистой шкуркой и темными бусинками глаз выразительно смотрел на хозяина, как будто подтверждал его удивительные слова.

— Неужели вы своими глазами видели Прекрасную Императрицу? — удивленно спрашивал мальчик первое время. — Ведь с тех пор прошла тысяча лет!

— Что такое тысяча лет! — вздыхал старик. — Зима, весна, лето и осень так часто сменяют друг друга, не оставляя ничего, кроме сожаления… Да, я видел Прекрасную Императрицу своими глазами — и с тех пор как она умерла, мои глаза стали незрячими, потому что после ее смерти в мире нет больше ничего, на что стоило бы смотреть! Служи мне, мальчик, исполняй мою волю, и когда-нибудь придет время, когда я передам тебе величайшую из тайн!

Мальчик еще раз почтительно поклонился Учителю и пошел по тропинке, ведущей в его родную деревню.

За спиной у него раздался громкий сорочий стрекот — трак-так-так!

Мальчик знал, что это не сорока, что это прощается с ним любимый зверек Учителя.

Два дня пролетели в хозяйственной суете, а на третий день позвонила Лариса. Надежда так замоталась, что даже не сразу ее узнала. Лариса обещала дать Надежде семена замечательной тыквы и теперь хотела свое обещание выполнить.

— Конечно! — заорала обрадованная Надежда. — Говори скорее, куда приехать!

Они сговорились быстро, и после встречи Надежда Николаевна, получив солидный пакетик семян, в благодарность пригласила свою новую приятельницу в кафе. Лариса с увлечением выбрала пирожные — на такие мелочи, как лишний вес, она не обращала внимания, полнота ей даже шла. Когда уселись за столик в углу, выяснилось, что, кроме садоводства и огородничества, у дам есть только одна общая тема для беседы, это Нина и ее замужество.

— Ты Нинкиного мужа давно знаешь? — спросила Надежда, незаметно перейдя на «ты».

— Да откуда? — охотно подхватила тему Лариса. — В первый раз и видела! Нина — она скрытная очень, ничего не говорила, пока замуж не вышла.

— Это точно. — Надежда вспомнила, что, проучившись с Ниной пять с половиной лет, однокурсники, и она в том числе, так и не узнали про ее знаменитую бабушку.

— Как он тебе? — поинтересовалась Лариса.

— Ну, понимаешь… — протянула Надежда, — с первого раза человека ведь не узнаешь…

— Да ладно, — усмехнулась ее новая приятельница, — чего уж тут. Мне он не понравился, какой-то… скользкий… и не то чтобы скользкий, а… тусклый… и это не то…

— В общем, что-то с ним не то, — резюмировала Надежда, — а что конкретно — понять невозможно.

— Верно! — энергично подтвердила Лариса. — С другой стороны, где Нинка лучше нашла бы? Сейчас мужики нашего возраста либо спились давно, либо от инфаркта померли, либо уж так прочно женаты, что те брачные узы никакой кувалдой не разбить!

— Здраво рассуждаешь, — согласилась Надежда.

— А те, кто ненадолго свободным остается, те норовят на молоденьких жениться! — продолжала Лариса. — С ними нашей Ниночке не тягаться. Но она сама все решила, ни с кем не советовалась. Может, и правда он у нее квартиру оттяпать хочет?

— Мне тоже эта мысль первой в голову пришла, — призналась Надежда, — но не все, наверное, так просто…

— Не верю я ему, врет много, — говорила Лариса. — Знаешь, мы ведь пораньше пришли, Нина просила со столом помочь, так муж мой с этим Герой поговорил немножко. Ну, спросил, чем тот занимается, какой институт кончал и все такое прочее. Тот и говорит, что родился в городе Острове.

— В Псковской области? — оживилась Надежда. — Знаю…

— Ага, а потом, когда в школе учился, они переехали, не то отец был военный и его на новое место перевели, не то мать снова замуж вышла… Мы, говорит, островитяне, свое место в жизни всегда сами находили. Такой у нас характер самостоятельный. Так вот, это все вранье, никогда он в Острове не жил, потому что жители города Острова называют себя островни и никогда по-другому не скажут.

— Ты точно знаешь? — заинтересовалась Надежда.

— Точно! У меня тетка в Псковской области живет, я у нее в детстве часто гостила.

— А муж твой этому Гере, понятно, ничего не сказал…

— Ясное дело, ему зачем? — Лариса пожала плечами. — Знаешь, есть такие люди, они все время врут, даже если им от этого никакой пользы. Даже болезнь такая есть, забыла только, как называется.

Надежда подумала, что Нинин муж на такого человека не похож, у нее-то как раз создалось впечатление, что он себе на уме и точно знает, чего хочет.

— Давно она замуж вышла? — машинально спросила Надежда.

— Да нет, нам сказала примерно месяц назад, — ответила Лариса, — а сколько уж они до этого были знакомы, понятия не имею. Нина скрытная, ничего от нее не добиться, про себя всегда молчит, слова лишнего из нее не выманишь. Раньше мы особенно и не интересовались — ну, ясно же, что старая дева, а потом пытались расспрашивать, она нехотя так отвечает, ну мы и отстали.

Ну что ж, все сходится, подумала Надежда, Нина не хочет никого пускать в свою жизнь. Тогда неясно, для чего она приглашала гостей. Отметили бы день рождения вдвоем, в ресторан сводил бы ее муж…

Лариса взглянула на часы и заторопилась. Дамы сердечно простились и разбежались.

Надежда поехала навестить свою тетку. Тетка была родная и единственная, возраст давал о себе знать, так что Надежда старалась ездить к ней почаще. У метро Надежда задержалась возле овощного ларька, где купила груш и два блестящих фиолетовых баклажана, а также заскочила в крошечный магазинчик с вывеской «Кино. Музыка».

— Заходи, Надюша, — Тамара Васильевна открыла дверь и отступила в сторону. — Ты тут сама…

— Я тебе «Весну на Заречной улице» привезла, — проговорила Надежда в спину тетки, — и «Неоконченную повесть», — но Тамара Васильевна уже покинула прихожую и исчезла в комнате, откуда доносились громкие фальшивые голоса.

Надежда покачала головой.

Тамара Васильевна, Надеждина тетка, родная сестра ее матери, была женщина во многих отношениях замечательная. Почти всю свою сознательную жизнь она проработала конструктором на крупном оборонном предприятии, прошла там большой путь от рядового конструктора до конструктора первой, самой высшей категории, замужем никогда не была, детей не имела и с полным правом могла называться железной женщиной. У нее было железное здоровье, железный характер и железные жизненные правила, которые Тамара Васильевна неукоснительно соблюдала.

Слабость у нее была только одна: Тамара Васильевна обожала старые советские фильмы. Всех советских киноактеров, от Григория Абрикосова до Юри Ярвета, она знала как своих близких родственников, помнила их фильмографию, дни рождения и привычки, знала, кто из них держал дома собаку, а кто кошку или аквариум с рыбками, и даже внезапно разбуженная среди ночи могла перечислить в алфавитном порядке все фильмы, снятые Григорием Козинцевым или Сергеем Герасимовым.

«Не говорите мне про современное кино! — возмущалась Тамара Васильевна. — Все эти „менты“, которые ничем не отличаются от преступников, за которыми гоняются! Как они говорят! Как они одеваются! Да они вечно пьяные на работу приходят! Иногда мне кажется, что от них прямо с экрана несет перегаром! Нет, положительный герой должен быть прекрасен во всех отношениях! Это должен быть блондин с голубыми глазами и безупречными манерами! Возьмите, например, Павла Кадочникова… когда он появляется на экране, вы сразу понимаете, что перед вами — настоящий человек!»

Замечательный актер Кадочников вообще был ее большой любовью, на самом видном месте в комнате Тамары Васильевны висел его портрет из фильма «Подвиг разведчика».

Надежда тетку любила, никогда с ней не спорила и, чтобы доставить радость пожилому человеку, разыскивала и привозила ей диски и кассеты со старыми советскими фильмами.

Раздевшись и всунув ноги в гостевые тапочки, Надежда прошла в комнату. Тетка сидела в кресле перед включенным телевизором.

— Извини, Надюша, — проговорила она, не поворачиваясь. — Я тебя не встречаю, тут в кои-то веки хороший фильм по телевизору показывают, «Сердце на ладони»… Сейчас таких уже не снимают! Сейчас везде только боевики или эта… упорнография. А тут хороший фильм, такой жизненный, и актеры замечательные… Так что ты сама себе чаю налей! Можешь и мне заодно. Ты ведь знаешь, где у меня что.

— Знаю, знаю, тетя Тома, ты не беспокойся! — Надежда достала из серванта две чашки — теткину, с большим красным петухом, которую подарили Тамаре Васильевне сослуживцы в день выхода на пенсию, и свою любимую, с рыжим котом, удивительно похожим на Надеждиного кота Бейсика.

Там же, в серванте, нашлась вазочка с конфетами.

Только сервировав чай, Надежда повернулась к тетке и при этом случайно взглянула на экран телевизора.

На экране было купе поезда дальнего следования. В кадре молодой парень с нахально оттопыренными розовыми ушами развлекал попутчиков историями из своей жизни. Лицо этого парня показалось Надежде удивительно знакомым, но по-настоящему насторожилась она, когда лопоухий болтун перешел к очередной байке.

— А то еще был у нас один случай… — проговорил лопоухий, оглядев попутчиков. — Проходил я после пятого курса практику на корабле… то есть, извиняюсь, на коробке. Моряки, они ведь корабли исключительно коробками называют. Небольшая такая коробка, хотя и военная — малый корабль радиоразведки. У нас и вооружения-то почти никакого не было, одни антенны… Вообще-то, извиняюсь, это я лишнее говорю, я ведь подписку о неразглашении давал…

Тут камера показала лицо молодой попутчицы. Девушка смотрела на рассказчика нежным взглядом и слушала внимательно, слегка приоткрыв рот.

«Что это такое? — недоуменно подумала Надежда. — Я же это только что слышала… Да нет, этого просто не может быть! Французы называют такое „дежавю“. Я что — схожу с ума? Нет, ерунда! Наверное, просто случайно совпали детали…»

А лопоухий балагур подмигнул девушке и продолжал:

— Значит, плывем мы по Черному морю, несем, как говорится, службу, прослушиваем эфир на предмет возможного радиоперехвата, и вдруг вахтенный матрос докладывает на мостик — справа по курсу неизвестный предмет! А я тогда на вахте стоял, помощником вахтенного офицера, в порядке, как говорится, обучения в условиях, максимально приближенных к боевым…

«Да как же так? — растерялась Надежда. — Слово в слово то, что рассказывал приятель Нининого мужа, Константин! Даже в тех же самых выражениях… Да и лицо… это же его лицо! Точно, только здесь он лет на двадцать пять моложе!»

Лопоухий продолжал:

— Смотрю это я, а справа от нашего корабля в море какая-то большая дура, извиняюсь за выражение, болтается… Круглая железная штуковина, утыканная рожками, наподобие морского ежа. Знаете, какие они колючие! А вахтенный офицер у нас в возрасте был, хотя и в небольшом чине — как сейчас помню, капитан-лейтенант Серый, Антон Иванович. Так вот он, как эту дуру железную в море увидел, прямо позеленел, несмотря на свою фамилию, фуражку снял и платком пот с лысины вытирает. Это же, говорит, мина!

«Точно, слово в слово! Даже фамилия вахтенного офицера та же самая!» — подумала Надежда, но на этот раз факт не показался ей таким поразительным. Бывают же мужчины, которые всю жизнь рассказывают одну и ту же байку. В конце концов, может, с ним и правда что-то подобное случилось, и с тех пор он рассказывает всем встречным эту историю. Тогда неудивительно, что Георгий так на него разозлился — он-то, может, уже в тысячный раз ее выслушивает! Хотя нет, эту байку наверняка придумал сценарист…

— Тетя Тамара, — проговорила Надежда заинтересованно, — что это за фильм?

— Я же тебе говорила, — отмахнулась тетка, — советский фильм «Сердце на ладони»… название такое хорошее, трогательное… А что — тебя тоже зацепило? Я же не сомневалась — настоящее искусство всегда найдет путь к сердцам зрителей!

— Тетя Тома! — снова окликнула Надежда тетку. — А этот артист, ну, тот, который сейчас в кадре — он кто?

— То есть что значит — кто? Бывший студент, а сейчас едет на Дальний Восток строить электростанцию… Но он вообще-то не главный, второстепенный персонаж… — бросила тетка, не отрываясь от экрана.

— Нет, это он по фильму бывший студент, а я спрашиваю, что это за артист?! Или ты не знаешь?

— Почему не знаю? — обиделась Тамара Васильевна. — Я в этом фильме всех артистов знаю! Всех до одного! Конкретно этого студента играл Владимир Рукавицын. Хороший артист, но в основном исполнял роли второго плана.

— Владимир? — переспросила Надежда. — Ты ничего не путаешь, тетя Тамара? Не Константин?

— Да с чего бы мне путать! — Тамара Васильевна обиделась пуще прежнего. — У меня, Надя, склероза пока что нет! А тем более альцгеймера! Я, если хочешь знать, до сих пор всю таблицу Брадиса наизусть помню!

— При чем здесь таблица Брадиса?

— При том, что память у меня хорошая! Хочешь — проверь!

— Да зачем мне вас проверять?

— Не веришь, да?

— Да верю я, верю! — отмахнулась Надежда.

— Нет, ты проверь! — настаивала Тамара Васильевна. — Вот, например, синус двадцати девяти градусов — сорок восемь сотых, это если с точностью до второго знака…

— Да не волнуйся, тетя Томочка, лучше вон чаю выпей!

Тут как раз по телевизору пошли кадры рекламы.

Тамара Васильевна развернула конфету, поднесла к губам чашку с петухом, но на лице ее все еще было обиженное выражение.

После третьей чашки фильм кончился, и по экрану поползли финальные титры.

— Ну, вот видишь? — Тамара Васильевна показала на экран. — В роли студента Новосильцева — Владимир Рукавицын! А ты мне не верила!

— Да верила я, верила! — с досадой ответила Надежда.

Тетка покосилась на племянницу и поджала губы.

Возвращаясь от тетки, Надежда думала о том, что сегодня узнала.

Старый друг рассказал байку из фильма, в котором снимался больше двадцати лет назад, но самое главное — назвался чужим именем.

Тут Надежда вспомнила, что липовый Константин и фамилию свою назвал — Чайкин… Еще и пошутил, что фамилия у него морская, поэтому и на корабль попал. То есть на коробку.

Почему или, точнее, зачем он так поступил? Зачем ему понадобилось выдавать себя за другого человека?

«Меня это совершенно не касается, — строго одернула себя Надежда. — Что у меня, своих собственных дел нет? У меня, между прочим, обед не готов и кот дома голодный… И вообще Саша будет недоволен, если я снова влезу в какое-то расследование».

Муж Надежды Сан Саныч жену свою очень любил, но одну ее черту не одобрял, а именно — патологическую страсть к всевозможным расследованиям, к разгадыванию криминальных загадок. Он неоднократно говорил Надежде, что забрал ее с работы не для того, чтобы она распутывала криминальные головоломки, а для того, чтобы больше занималась собой и домом, чтобы, когда он приходит с работы, его встречала довольная жизнью, ухоженная и отдохнувшая жена и вкусный ужин.

Надежда с мужем не спорила, хотя в глубине души считала, что вкусный ужин и довольная жизнью жена — две вещи несовместные, как гений и злодейство, и что настоящая причина, по которой муж снял ее с работы, — это забота о коте Бейсике, которого Сан Саныч обожал всеми фибрами своей души.

Самой же ей очень не хотелось превращаться в домохозяйку, и самодеятельные расследования придавали ее жизни интерес и смысл, который она утратила, уйдя с работы.

За этими непростыми мыслями Надежда чуть не проехала свою остановку.

Бейсик встретил ее в дверях возмущенным мяуканьем, давая понять, что Надежда манкирует своими основными обязанностями, а именно — не заботится о коте. Он терся о ноги хозяйки, заглядывал ей в глаза и всячески намекал, что проголодался и очень соскучился. Надежда прошла на кухню, достала пакет с сухим кошачьим кормом и насыпала в мисочку приличную порцию. Бейсик взглянул на нее с укором.

«Для того ли, — говорил этот взгляд, — для того ли я весь день ждал тебя, чтобы ты отделалась этой жалкой подачкой? Ты должна угостить меня чем-нибудь вкусненьким, а главное — должна уделить мне свое внимание! Хотя бы ласково поговорить!»

— Перебьешься! — грубо ответила коту Надежда и под его укоризненным взглядом устремилась к компьютеру.

Открыв поисковую программу, она набрала имя «Владимир Рукавицын».

Тетка не ошиблась — на экране возникло знакомое простоватое лицо, тот самый человек, который изображал старого друга Нининого мужа Георгия.

Надежда прочитала краткую биографию Рукавицына и перечень фильмов, в которых тот снимался.

До одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года этих фильмов было очень много — три или четыре картины в год, в основном Рукавицын исполнял роли второго плана. Или вообще снимался в эпизодах. Но после этого фильмография обрывалась, ни одной самой маленькой роли за последние двадцать лет!

— Что же с ним случилось в девяносто седьмом году? — пробормотала Надежда, просматривая следующие файлы.

И вскоре она нашла ответ на свой вопрос.

В архиве желтой прессы за девяносто седьмой год ей попался целый букет упоминаний Владимира Рукавицына.

Пятнадцать лет назад при весьма подозрительных обстоятельствах погибла молодая, подающая надежды актриса, дочь владельца крупной частной кинокомпании и по совместительству гражданская жена Рукавицына. По вполне прозрачным намекам Надежда поняла, что накануне трагедии сожители прилично выпили. На следующее утро Рукавицын проснулся поздно, с трудом встал, добрался до ванной комнаты, чтобы прийти в себя и стать человеком… и нашел там свою жену, плавающую в ванне крови с перерезанными венами.

Следователь принял версию самоубийства, но отец молодой женщины, который и прежде не выносил своего гражданского зятя, обвинял Рукавицына в убийстве. Действительно, в деле были странности и неувязки — например, в ванной не нашли ни ножа, ни бритвы, которыми женщина могла вскрыть себе вены.

В итоге Рукавицына все же оправдали, но влиятельный тесть сделал все, чтобы поставить жирный крест на дальнейшей актерской судьбе Владимира.

— Понятно, почему он после этого не снимался, — пробормотала Надежда. — Но чем же он с тех пор занимался?

Она продолжила поиски, ограничив их более поздним периодом, и вскоре нашла имя Владимира Рукавицына на сайте агентства, занимающегося организацией всевозможных праздников, вечеров и корпоративов.

«Мы уже пятнадцать лет занимаемся организацией праздников в Петербурге, — сообщало агентство. — За это время мы провели десятки юбилеев компаний, фестивалей и корпоративных праздников, множество свадеб, банкетов и выставок. Мы все сделаем для того, чтобы ваш праздник стал незабываемым. В нашей базе есть знаменитые артисты и талантливая молодежь, музыкальные коллективы разного состава, от солистов до больших ансамблей, поэтому наши цены устроят всех…»

Дальше следовал список актеров и ведущих, чьи услуги предлагала компания своим клиентам. Надежда узнала несколько фамилий артистов, время от времени мелькающих на экранах телевизоров. Здесь-то, ближе к концу, ей и попалось имя Владимира Рукавицына. Завершался рекламный текст следующим пассажем:

«Корпоративное мероприятие и новогодний праздник, день рождения и свадьба, сценарий праздника или настоящий фильм — только позвоните нам, и мы осуществим любые ваши фантазии. Кроме этих традиционных видов обслуживания, мы готовы предоставит вам и новую услугу, которая еще только появляется на отечественном рынке — друзья и родственники напрокат!»

— Вот это услуга! — проговорила Надежда, перечитав последнюю строку объявления.

Она хотела уже продолжить свои изыскания, но вспомнила о семейных обязанностях и отправилась на кухню, чтобы изучить вопрос обеда. В морозилке, к счастью, обнаружился приличный кусок мяса. Надежда засунула мясо в микроволновку, включила режим размораживания и, чтобы не терять понапрасну время, вернулась в свою комнату и набрала номер телефона, указанный на сайте.

— Петербургский праздник! — ответил ей приветливый женский голос. — Меня зовут Марина. Чем я могу вам помочь?

— Да вот понимаете, — начала Надежда неуверенным голосом, — я тут на вашем сайте прочитала, что вы предоставляете напрокат друзей и родственников. Так вот, я хотела бы поподробнее узнать об этой услуге. А то, согласитесь, это звучит довольно странно…

— Ничего странного, — охотно ответила собеседница Надежды. — Я согласна, что эта услуга пока не столь широко известна в нашей стране, кроме нашей компании, ее никто не предоставляет, но во многих других странах ее актуальность доказана временем. Представьте себе, что вы приехали в наш город из далекой провинции, еще никого здесь не знаете. Или вы родились и выросли здесь, но ваша жизнь сложилась так, что у вас нет ни родных, ни близких.

— Всякое бывает, — проговорила Надежда, чтобы продемонстрировать свою заинтересованность.

— Вот именно — всякое бывает! — подхватила девушка. — Представьте теперь, что вам нужно встретиться в семейном кругу с кем-то, на кого вы хотите произвести благоприятное впечатление. Допустим, вас пригласили с другом или с родителями — а у вас никого нет. Или ваши друзья, простите, не так выглядят и не так воспитаны, чтобы произвести нужное впечатление. И вот тут-то вам на помощь охотно придет наша компания! Мы предоставим в ваше распоряжение на один вечер или на более долгий срок опытного актера, который сыграет роль папы-академика, или актрису, которая предстанет в облике милой деревенской бабушки — запросы бывают самые разные… Мужчине мы можем предложить артиста на роль старого армейского друга…

— Или флотского, — задумчиво проговорила Надежда.

— Совершенно верно, — поддакнула девушка. — Этот артист к месту вспомнит о героическом поступке, который совершил наш клиент много лет назад.

— Вот оно что!.. — воскликнула Надежда. — Вот в чем дело! Выходит, дружок-то был нанятый!

— Простите? — переспросила девушка.

— Да нет, это я так, своим мыслям… Скажите, а можно пригласить на эту роль актера Владимира Рукавицына?

— Конечно, — оживилась девушка. — Владимир — один из наших самых востребованных специалистов! Он прекрасно играет роль старого друга. Правда, в вашем случае это будет не армейский друг, но мы никогда не задаем лишних вопросов. Вам нужно только предварительно проинструктировать Владимира, поставить перед ним актерскую задачу — дальше он сыграет все как по нотам.

— Да уж, как по нотам! — пробормотала Надежда, вспомнив ссору между Нининым мужем и нанятым актером, которую она случайно подглядела на дне рождения.

— Извините?

— Да нет, это я так… Скажите, а как я могу связаться с Рукавицыным, чтобы поговорить с ним и убедиться, что он — именно тот человек, который мне нужен?

— Связаться? — Девушка на мгновение замялась. — Обычно мы проводим такие встречи в офисе фирмы и в присутствии нашего менеджера.

Встреча в офисе не входила в планы Надежды. Если на то пошло, она еще не решила, надо ли ей встречаться с Владимиром Рукавицыным. Ну что она может ему сказать? Поставить в вину то, что он обманывал Нининых гостей? Так он-то при чем? Его наняли, деньги заплатили, худо-бедно, но он свою работу выполнил, а что байку из фильма вставил, так, видно, других не знает, забыл все по пьяни, вон нос-то какой красный был. Закладывает за галстук Володя Рукавицын, ох, закладывает!

И это не преступление, скажет он. Да если на то пошло, он просто пошлет Надежду подальше, вот и весь разговор.

— Вы можете встретиться с Владимиром Рукавицыным у нас в офисе, — заученным голосом сказала девушка, — завтра в двенадцать часов вас устроит?

— Да-да, — рассеянно ответила Надежда, погруженная в собственные мысли.

— Как вас записать?

— Вера… Вера Федоровна Журавлева, — ляпнула Надежда первое, что пришло в голову.

Она хотела еще что-то сказать, но в это время с кухни донесся оглушительный грохот.

— Кот! — воскликнула она в ужасе.

— Что, простите? — переспросила девушка. — Какой кот? В нашей базе имеется Кот в сапогах, Чеширский кот, кот Матроскин… еще кошка, которая гуляет сама по себе… Все они очень востребованы при проведении детских праздников…

Но на этот раз Надежда ей не ответила и даже не дослушала, она нажала кнопку отбоя и помчалась на кухню.

Здесь она застала ужасное зрелище.

Кусок мяса, который она оставила оттаивать в микроволновке, лежал на полу, над ним с урчанием склонился Бейсик и зубами рвал его. Видимо, в нем проснулись голоса хищных предков, и Бейсик вообразил себя то ли львом, закогтившим антилопу гну, то ли леопардом, пожирающим дикую серну.

— Бейсик, паршивец, что ты устроил! — воскликнула Надежда, остановившись на полпути.

Кот повернулся к ней, прижав уши, и громко зашипел. Его пылающий взгляд ясно говорил, что за свою законную добычу он будет сражаться до последней капли крови. Надеждиной крови, разумеется.

— И как же ты умудрился открыть микроволновку? — проговорила Надежда, взглянув на распахнутую дверцу печки.

На этот раз Бейсик даже не взглянул на нее. Он совершенно не собирался открывать ей свои маленькие секреты.

— И чем же я теперь буду кормить Сашу… — простонала Надежда, в тоске глядя на стремительно убывающее мясо.

— А это уж твои проблемы! — протранслировал ей кот выразительным затылком.

Надежда взглянула на часы и ужаснулась: до прихода мужа оставалось меньше двух часов, а обеда у нее не было, и времени, чтобы идти в магазин, не оставалось.

— Бейсик, ты меня без ножа зарезал! — воскликнула она возмущенно. Кот в ответ издевательски фыркнул: мол, сама виновата, нужно следить за продуктами!

Надежда вздохнула и приступила к ревизии морозилки.

К счастью, там нашелся пакет замороженных баклажанов и порция фарша. Немного подумав, Надежда вспомнила греческое блюдо мусака, которым их с мужем угощали в маленьком греческом ресторанчике на Петроградской стороне. Попросту это была запеканка с мясом и овощами под вкусным соусом бешамель.

Кроме баклажанов и фарша, для мусаки нужна была картошка, которая обнаружилась в кладовке. Еще в холодильнике нашелся черствый сыр для соуса бешамель, и к приходу мужа Надежда извлекла из духовки жаровню с румяной греческой запеканкой.

После сытного обеда Сан Саныч разомлел и довольным голосом проговорил:

— Вот видишь, Надя, как хорошо, что ты не ходишь на работу и не занимаешься своими дурацкими расследованиями! Ты стала замечательной хозяйкой!

Надежда скромно промолчала. Бейсик громко фыркнул, словно собирался открыть глаза хозяину на поведение жены. Надежда грозно взглянула на него, и кот удалился в комнату, всем своим видом выражая крайнее неодобрение.

Сперва мальчик бежал, но потом вспомнил приказ Учителя и пошел медленно, чтобы прийти в деревню не раньше полудня. Он срывал по дороге цветы, отламывал молодые побеги бамбука и передразнивал птичьи голоса. Впрочем, скоро птицы замолкли.

Мальчик насторожился.

В лесу было непривычно тихо, так тихо, как будто лес к чему-то удивленно и испуганно прислушивался. Так тихо, как будто лес притворился мертвым.

Мальчику стало страшно, и он пошел еще медленнее.

Однако как ни старался он замедлять шаги, но все же солнце еще не поднялось до зенита, когда впереди показались кровли деревни.

Мальчик замер в изумлении.

Неужели он сбился с дороги и пришел в чужую деревню?

Нет, не может быть, вот ведь старое дерево с раздвоенным стволом, возле которого он впервые увидел Учителя!

Но тогда почему на месте высокого дома старосты Ши виднеются какие-то дымящиеся развалины? Почему не слышно голосов, не слышно детских криков и блеяния коз? Почему в небе над деревней кружат стервятники, постепенно снижаясь и сужая свои круги?

Мальчик прибавил шагу и выбежал из леса на околицу деревни.

Прямо перед ним посреди тропы лежала мертвая женщина в разорванном платье, с непристойно заголившимися ногами. Чуть дальше скулила тощая собака с разрубленной головой.

— Госпожа Чань, — испуганно пролепетал мальчик, узнав в мертвой женщине соседку своего отца. — Что с вами случилось, госпожа Чань? Что случилось с нашей деревней?

Мертвая женщина не отвечала. Мертвые никогда не отвечают на вопросы.

Мальчик всхлипнул, вытер нос и побежал вперед, чтобы найти кого-то более разговорчивого.

Деревня стала неузнаваемой.

Хижины бедняков и дома зажиточных крестьян не отличались теперь друг от друга — все они превратились в груды дымящихся, обугленных бревен и досок, все они превратились в руины. На улицах тут и там лежали мертвые люди. Мальчик узнавал некоторых из них и здоровался с теми, кого узнавал, — отец учил его быть вежливым.

Он прошел почти всю деревню и приблизился к дому старосты — ведь Учитель послал его с поручением к господину Ши, а поручения Учителя нужно выполнять, что бы ни случилось.

Господин Ши был жив. Он лежал на пороге своего дома, зажимая рукой рану на животе, и хрипло, тяжело дышал.

— Здравствуйте, господин Ши! — проговорил мальчик, низко склонившись перед старостой.

— Здравствуй, мальчик, — прохрипел староста, пытаясь приподняться.

— Что случилось с вами, господин Ши? Что случилось с нашей деревней?

— Хунхузы, — еле слышно проговорил староста, — краснобородые северные разбойники… они убили всех, почти всех… они искали Учителя, Святого Старца… но его никто не выдал, и тогда… тогда они увели моего сына, чтобы он показал им дорогу.

Староста замолчал, по его щекам потекли слезы. Лицо его стало еще бледнее, дыхание вырывалось из груди с глухим хрипом.

— Господин Ши, — заговорил мальчик, боясь опоздать, боясь не выполнить поручение Учителя, — Святой Старец послал меня к вам, чтобы я передал его слова. Он велел сказать вам, что вы отдали свой долг.

— Он так и сказал? — Глаза старосты широко открылись, дыхание стало ровнее, даже лицо немного порозовело.

— Да, именно так он и сказал, слово в слово!

— Хорошо. Теперь я могу спокойно умереть.

Господин Ши закрыл глаза и перестал дышать. На губах его проступила улыбка.

Мальчик поднялся, обошел деревню до самого конца, нашел бедную хижину своего отца. Отец лежал на пороге с разрубленной головой. Мальчик прикрыл голову отца полой одежды, развернулся и пошел обратно, к пещере отшельника. Когда он покинул деревню, стервятники начали один за другим снижаться.

На следующее утро, проводив мужа на работу, Надежда долго мучилась сомнениями — идти или не идти в офис фирмы «Петербургский праздник» на встречу с Владимиром Рукавицыным. Здравый смысл и воспитание советовали ей не ходить и вообще выбросить всю эту историю из головы.

В самом деле, кто ее об этом просил? Ну не понравился ей Нинин муж, так не она же за ним замужем. Ну поймала его Лариса на мелком вранье, так она же, Надежда, не теща, и Нинке не восемнадцать лет, чтобы за ней присматривать!

«Никогда не лезь в чужую жизнь, не делай того, о чем тебя не просят!» — твердит народная мудрость, и Надежда Николаевна в общем-то была вполне согласна с этим постулатом, однако какой-то неприятный червячок точил и точил душу.

В конце концов, Надежда поняла, что не успокоится, пока не посмотрит в глаза этому противному типу Рукавицыну. Тоже выбрал себе работенку! Ведь целый вечер порядочных людей обманывал, лапшу на уши вешал, анекдоты бородатые рассказывал, за ней, Надеждой, приударять пытался. Ручки целовал! Надежда вспомнила прикосновение мокрых губ, и ее передернуло от отвращения.

И пускай этот актеришка только попробует послать ее подальше! Она припугнет его, что хозяева хватились какой-нибудь ценной вещи и собираются в полицию заявлять! А что, там, в той квартире, среди допотопного хлама вполне может быть что-то ценное. Этюд, к примеру, того же Петрова-Водкина. Разумеется, Рукавицыну он сто лет не нужен, но пусть докажет!

Убедив себя в собственной правоте, Надежда оделась скромно-официально и отправилась в агентство «Петербургский праздник» с твердым намерением поговорить с глазу на глаз с отставным актером Владимиром Рукавицыным, прижать его к стенке и узнать все, что можно, про Нининого мужа Георгия. Но как это практически осуществить, она не знала и решила положиться на счастливый случай, удачу и свою хорошо развитую интуицию.

Офис «Петербургского праздника» занимал большое помещение в новом бизнес-центре на Васильевском острове. Это помещение не было разгорожено на многочисленные кабинеты и кабинетики, а вольготно размещалось в огромном двухуровневом пространстве, наподобие гигантского аквариума, разделенного стеклянными стенками и перегородками на прозрачные отсеки, так что из приемной можно было видеть и все демонстрационные комнаты, и небольшой конференц-зал, и кабинеты сотрудников.

Видимо, такая планировка должна была показать посетителям офиса, что у этой компании нет никаких тайн от своих клиентов, что их бизнес совершенно прозрачен.

Здесь же, в приемной, стоял настоящий, очень большой аквариум, словно уменьшенная модель офиса, и в этом аквариуме стремительно плавали декоративные пираньи, словно копируя поведение сотрудников компании.

И отсюда, из приемной, Надежда увидела за одной из прозрачных перегородок того самого простоватого мужичка, который на Нинином дне рождения играл роль словоохотливого Константина. Теперь-то она знала его настоящее имя.

Рукавицын пил кофе и о чем-то разговаривал с миловидной молодой женщиной.

Надежда решила проверить одно свое предположение.

Она набрала тот же номер, по которому накануне звонила в «Петербургский праздник».

Тут же собеседница Рукавицына сняла телефонную трубку, и Надежда Николаевна услышала знакомый голос:

— «Петербургский праздник», меня зовут Марина! Чем я могу вам помочь?

— Моя фамилия Журавлева, я вчера вам звонила, мы говорили о Владимире Рукавицыне и договорились о встрече, — напомнила ей Надежда. — Так вот, я немного опаздываю, приеду к вам минут через сорок… пробки, знаете ли…

— Ничего страшного, Владимир вас дождется!

Надежда услышала гудки отбоя и тут же увидела через стеклянную перегородку, как девушка встала, собрала кофейные чашки и вышла из комнаты. Рукавицын кивнул ей и развалился в кресле.

Надежда тут же снова набрала тот же самый номер.

За стеклянной перегородкой Рукавицын повертел головой, уставился на телефон и наконец снял трубку.

— «Петербургский праздник», — раздался в трубке его голос. — Только Марины сейчас нету, перезвоните попозже.

— Подождите! — перебила его Надежда. — Этот голос… я не могу ошибиться! Я столько раз его слышала! Вы ведь артист Владимир Рукавицын?

— Да, это я, — ответил мужчина с гордостью.

— Я ваша давняя поклонница! — защебетала Надежда. — Мне так нравятся все ваши фильмы, особенно «Сердце на ладони»! Я их все смотрела по несколько раз, а «Сердце на ладони» — раз двадцать! Как замечательно вы сыграли этого студента!

— Приятно слышать настоящего ценителя! — довольно замурлыкал Рукавицын. — Сейчас меня редко вспоминают, а было время, когда режиссеры буквально рвали меня на части.

— В мире нет справедливости, — проговорила Надежда и быстро перешла к делу, пока не вернулась бдительная Марина и не прервала установившийся контакт: — Владимир, я хочу пригласить вас на свой маленький семейный праздник, только предпочла бы договориться с вами напрямую, не через «Петербургский праздник»… Они ведь наверняка забирают себе половину вашего гонорара, а я считаю, что это несправедливо.

— Даже больше! — вздохнул артист.

— Безобразие! — возмутилась Надежда. — Я же говорю — в мире нет справедливости! Так вот, раз уж мы с вами нашли друг друга, давайте встретимся с глазу на глаз и договоримся напрямую. И мне получится дешевле, и вы больше заработаете.

— Ну, я прямо не знаю… — протянул артист. — Если они узнают, у меня могут быть неприятности…

— Да откуда же они узнают? Я им ничего не скажу, вы, надеюсь, тоже.

— Ну, ладно, уговорили!

— Тогда выходите из офиса и идите в кафе «Чайное блюдечко», это на углу, напротив бизнес-центра, там мы с вами и поговорим.

— Хорошо, а как я вас узнаю?

— Не беспокойтесь, я сама вас узнаю, ведь я столько раз видела вас в кино! — воскликнула Надежда.

— Ах, ну да, действительно…

Надежда нажала кнопку отбоя и спряталась за аквариум: в ее планы не входило, чтобы Рукавицын узнал ее раньше времени.

Владимир Рукавицын вышел из прозрачной комнаты, воровато огляделся по сторонам, стараясь не попасться на глаза Марине, и выскользнул из офиса.

Надежда выждала еще минуту и пошла следом за ним.

Войдя в помещение кафе, она остановилась на пороге и огляделась.

Здесь было полутемно, единственным источником света были свечи в простых никелированных подсвечниках, горевшие на столах. Почти все столики были заняты, за ними сидела в основном молодежь — влюбленные парочки, компании молоденьких девушек и отдельные одинокие личности с ноутбуками. Парочки тихо млели и обнимались, пользуясь интимной полутьмой, девичьи компании щебетали, одиночки мрачно лупили по клавишам ноутбуков.

Возле Надежды возникла девушка в футболке с логотипом кафе и спросила:

— Вы курите?

— Боже упаси!

— Тогда вам направо.

— Меня уже ждут! — Надежда устремилась к столику в глубине кафе, за которым, спиной ко входу, сидел немолодой мужчина в сером свитере. Даже со спины по выразительно оттопыренным розовым ушам Надежда узнала Владимира Рукавицына.

Подойдя к актеру со спины, Надежда Николаевна оживленным тоном проговорила:

— А вот и я! Надеюсь, я не очень долго заставила вас ждать?

Рукавицын не шелохнулся.

Надежда обошла его, опустилась на стул по другую сторону столика, положила на стол сумку и перчатки и продолжила:

— Должна признаться, Владимир, что я не такая уж горячая поклонница вашего творчества. Мне пришлось так сказать, чтобы встретиться с вами за пределами офиса, называться его. Больше того — я не собираюсь приглашать вас на свой домашний праздник. Честно говоря, у меня и праздника-то никакого не намечается…

Рукавицын по-прежнему молчал.

Надежда подумала, что это не очень-то вежливо, и подняла глаза на актера.

На их столике, как и на большинстве других, горела свеча, и ее колеблющийся свет не столько освещал лицо незадачливого актера, сколько укрывал его живой игрой светотени. Рукавицын как-то безвольно откинулся на спинку стула, уронив руки на стол. В его широко открытых глазах отражалось пламя свечи, придавая лицу актера загадочное и мечтательное выражение.

Впрочем, смотрел он не на Надежду, а словно сквозь нее или на что-то, расположенное у нее за спиной.

— Думаю, вы узнали меня, — продолжила Надежда. — Мы с вами встречались на дне рождения моей подруги Нины. Там вы назвались Константином и представились старым другом Нининого мужа Георгия. Честно говоря, именно о Георгии я хотела с вами поговорить…

Рукавицын не шелохнулся, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Он все так же печально и загадочно смотрел сквозь Надежду, и это начало ее нервировать.

— Ну, я понимаю, что выманила вас на эту встречу обманом, но согласитесь — вы тоже поступили тогда не совсем честно! Я-то ладно, я посторонний человек, но бедная Нина приняла ваши рассказы за чистую монету.

Актер никак не реагировал на ее слова.

— Да что с вами такое! — раздраженно воскликнула Надежда и порывисто схватила Рукавицына за руку.

И тут же отдернула руку.

Рука актера была холодная и какая-то неживая. А голова его от толчка завалилась на плечо и застыла в каком-то неестественном положении.

— Что… что с вами такое? — забормотала Надежда, перегибаясь через стол и вглядываясь в лицо короля эпизода.

В глубине души она уже поняла, что с ним, но не хотела или не могла признать этот очевидный факт. Но с каждой секундой очевидность эта становилась все непреложнее: Владимир Рукавицын был мертв.

Об этом говорили и его неестественно запрокинутая голова, и пустой, безжизненный взгляд (сейчас он уже не казался загадочным и мечтательным), и холодные, безвольно упавшие на стол руки.

— Надо вызвать врача… — забормотала Надежда, медленно поднимаясь из-за стола.

Но она уже понимала, что никакой врач Рукавицыну не поможет, что смерть неизлечима.

И еще… еще каким-то неизвестным науке шестым чувством Надежда поняла, что актер Рукавицын не стал жертвой внезапного инфаркта или инсульта. Она поняла, что он убит.

А в следующую секунду ее страшная догадка подтвердилась: Надежда Николаевна увидела на шее актера, чуть ниже левого уха, небольшую треугольную ранку, из которой выступила всего лишь капля темной, почти черной крови.

Ранка была совсем небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы через нее вытекла неизвестная современной науке субстанция — жизнь немолодого и невезучего актера. Да уж, такого конца никому не пожелаешь!

И тут Надежда поступила трусливо и даже, можно сказать, скверно: не отрывая взгляда от неживых пустых глаз, она сгребла в раскрытую сумку перчатки со стола, тихонько обошла этот стол и быстрым шагом покинула кафе, к счастью, не столкнувшись по дороге ни с официантами, ни с посетителями.

Она трусливо сбежала из кафе, потому что представила, как ее увезут в полицию, в лучшем случае в качестве свидетеля, а то и подозреваемой, как ее станут допрашивать… Даже если все обойдется благополучно, все станет известно мужу, и он ей такое выскажет — страшно подумать!

Никто не пытался ее остановить, никто не кричал ей вслед: «Стойте! Задержите ее!»

Надежда быстро шла по улице и пыталась привести в порядок свои расползающиеся мысли.

Актера Рукавицына только что убили.

Убили перед тем, как он должен был с ней встретиться. Может быть, его именно потому и убили, что она хотела с ним поговорить?

«Да нет, ерунда, при чем тут я? — внушала себе Надежда. — Для этого могло быть множество других причин! Рукавицын производил впечатление неблагополучного человека, наверняка он пил, а может быть, играл. Может быть, он проиграл большие деньги, и его из-за этого убили. Такое случается сплошь да рядом. Явно подозрительный тип, эти его глазки бегающие…»

Но Надежда понимала, что это отговорки, которыми она пытается себя успокоить. Понимала, что Рукавицына убили из-за нее. Убили, чтобы помешать их разговору. Стало быть, он что-то знал и мог Надежде сообщить. Не за так, конечно, за деньги. Вот его и убили.

Но если так… если так, то убийца вполне мог находиться в кафе и видеть Надежду. И тогда… тогда он идет за ней по пятам, чтобы тоже убить.

Осознав эту мысль, Надежда почувствовала, как ее захлестывает волна черного ужаса. Захотелось бежать, не разбирая дороги, крича о помощи. Усилием воли женщина взяла себя в руки. Она сжала зубы и вроде бы случайно оглянулась. Никто не гнался за ней с ножом, никто не целился в нее из огромного пистолета.

Улица была пустынна — день, рабочее время. Вдалеке тащился работяга в заляпанном комбинезоне, с ведром краски, еще женщина с коляской. Ближе всего был грязный, заросший до глаз бомж. Ну, этот не убийца, его к кафе на пушечный выстрел не подпустят!

На углу остановилась маршрутка, выпуская женщину с ребенком. Надежда замахала руками и рванулась к маршрутке, как будто это был ее последний шанс.

Проехав несколько кварталов и восстановив дыхание, Надежда огляделась и поняла, что маршрутка — не та, что она едет в другую сторону. Приближалась станция метро, но Надежда решила, что на метро не поедет, чтобы неизвестный убийца не столкнул ее под колеса поезда.

Проехав еще немного, она вышла и села в троллейбус, который увез ее еще дальше. В результате всех поездок Надежда вернулась домой только через два часа, с головной болью, оттоптанными ногами и оторванной пуговицей.

Но нет худа без добра, она успокоилась и решила, что неизвестному убийце нет до нее дела.

Возле дома торчала соседка Антонина Сергеевна, которая выползла на улицу по причине хорошей погоды.

— Надя, — сказала она, — квитанцию по квартплате принесли. Ты возьми скорее, пока Зина не ушла, а то она вечно все путает. Мне в прошлый раз из двадцать пятой квартиры положила.

Надежда вытащила из ящика целый ворох бумажек. Ну надо же, когда только успели столько напихать! Чтобы не разговаривать с Антониной, она затолкала все в сумку и юркнула в подъехавший лифт.

Кот не встретил ее в прихожей, он спокойно спал на диване в гостиной. Надежда уселась на кухне, налила себе крепкого чая и положила в чашку два куска сахару, хотя обычно пила несладкий. Сахар нужен был для стимуляции умственной деятельности.

Во-первых, размышляла Надежда, возможно, Рукавицына убили вовсе не потому, что она захотела вывести его на чистую воду.

«Ага, как же, — тут же ехидно возразил ей внутренний голос, — как только ты приперлась в этот „Петербургский праздник“, так сразу…»

«А как убийца узнал, что это была я?» — слабо возражала Надежда.

«Ты же представилась Верой Журавлевой. — Надежда воочию увидела мерзкую личность, с которой ассоциировался у нее внутренний голос. — Тут большого ума не надо, чтобы догадаться, что Вера Журавлева — это Надежда Лебедева. Умнее надо быть, осмотрительнее, раз уж ввязалась в сомнительную историю».

Теперь голос говорил с интонациями ее мужа Сан Саныча, и Надежда поежилась. Очень мило, стало быть, теперь ей грозит опасность не только от неизвестного убийцы, но еще и от полиции. Ведь была же она в этом злополучном кафе!

Тут внутренний голос сжалился над ней и успокоил, что в кафе такая неразбериха, никто никого не вспомнит, а если в агентстве все звонки записываются, то пускай ищут потом Веру Журавлеву.

— Ничего не знаю! — твердо сказала Надежда появившемуся на кухне коту. — Нигде не была, ни с кем не говорила, никого не видела. Теперь буду дома сидеть и заниматься домашним хозяйством. Вот, кстати, глажки накопилось. И окна нужно помыть. Бейсинька, хочешь фаршу?

Кот поглядел с подозрением — неужели хозяйка так быстро забыла испорченные сапоги и съеденное мясо?

Но фарш вот он, в мисочке. И кот решил, что сегодня у него удачный день.

На этот раз мальчик шел медленно-медленно, и, когда он пришел к пещере отшельника, уже вечерело.

Учитель сидел на том же месте, где мальчик оставил его, казалось, даже поза его не изменилась, но когда мальчик подошел ближе, он увидел, что горло старика перерезано, а ветхая одежда залита кровью. Жалкие пожитки отшельника были выброшены из пещеры и перерыты грубыми руками чужаков.

Мальчик сел рядом с Учителем и закрыл глаза.

Теперь он не знал, куда идти. Теперь он не знал, что делать со своей жизнью.

Вдруг где-то совсем рядом раздался громкий сорочий стрекот — трак-так-так!

Мальчик открыл глаза.

Чжуан-Цзы, любимый зверек Учителя, сидел на пеньке перед ним, живые бусинки глаз ярко сверкали, они смотрели в глаза мальчика, как будто зверек что-то хотел ему сказать.

— Трак-так-так! — повторил зверек, спрыгнул с пенька и, отбежав в сторону, обернулся, словно пригласил мальчика следовать за собой.

Мальчик встал и пошел.

Зверек обежал скалу и остановился возле огромного камня, покрытого зеленым мхом.

— Трак-так-так! — прострекотал он, пристально взглянув на мальчика.

— Чего ты от меня хочешь?

Зверек снова застрекотал — и тогда мальчик понял.

Он уперся плечами и спиной в камень, нажал на него изо всех своих слабых сил…

Камень не шелохнулся.

— Мне не справиться, — жалобно проговорил мальчик, покосившись на Чжуан-Цзы.

Но тот снова застрекотал — настойчиво, безжалостно, и мальчик снова навалился на камень.

И случилось чудо: камень шелохнулся, закачался и откатился в сторону.

Под ним было небольшое углубление в скале, и в этом углублении лежал предмет, завернутый в обрывок белого шелка.

— Трак-так-так! — победно прострекотал зверек.

Мальчик развернул белую ткань.

На его ладони лежал браслет — тонкая золотая змейка с изумрудными глазами. Змейка, кусающая свой хвост.

Мальчик обежал взглядом золотую змейку от головы до хвоста и не смог отвести взгляда, его словно затянуло в бесконечное кружение, как будто в бесконечную, непрерывно чередующуюся смену времен года — зима, весна, лето, осень, снова зима…

Мальчик скользил по золотому кольцу, голова его заполнилась гулом, гудением, какое слышится возле гнезда диких пчел. Он мягко опустился на усыпанную хвоей землю. Веки его опустились, как будто налились свинцом, потом снова поднялись…

За это мгновение мир перед ним преобразился.

По-прежнему перед ним была скала, огромная гранитная скала, похожая на созданный самой природой храм, но вдруг в этой скале распахнулась высокая дверь, и из этой двери появилась рыжая лиса с длинным пушистым хвостом.

Лиса взглянула на мальчика проницательным взглядом и вдруг завертелась на месте, как будто пытаясь поймать свой собственный хвост.

И очень скоро это ей удалось.

Лисица поймала себя за хвост, и тотчас вокруг нее соткалось облако из золотой пыли. Это облако на мгновение скрыло рыжего зверя, но тут же рассеялось.

На месте лисицы стояла женщина.

Женщина необычайной, сказочной красоты.

Лицо ее было белым и нежным, как новорожденная луна, маленький пунцовый рот улыбался приветливо и ласково, черные брови изгибались над яркими, бездонными глазами, как две черные радуги.

Прекрасная женщина была облачена в шелковый халат цвета весенней зари, чудесные волосы, собранные на затылке, поддерживал золотой гребень с изображением феникса.

— Кто вы, прекрасная госпожа? — спросил мальчик, едва шевеля губами от восторга.

— Догадайся сам! — ответила красавица, приветливо улыбаясь.

— Ты — Прекрасная Императрица Сяо Линь! — прошептал мальчик, холодея и пугаясь от собственной догадки.

— Ты сказал правду, — красавица кивнула, и улыбка сбежала с ее лица, как тает утренний туман с появлением солнца.

— Чем я заслужил счастье видеть тебя, владычица?

— Сегодня случилось неизбежное: Святой Старец, многие годы хранивший мою тайну, умер. Теперь ты должен сменить его, теперь ты станешь хранителем тайны.

— Ты говоришь о браслете? — Мальчик взглянул на золотую змейку и увидел, что браслет стал огромным, он превратился в золотой обруч, сквозь который взрослый человек мог бы пройти, не нагибаясь. И крошечная золотая змейка превратилась в огромного змея, золотого змея, пожирающего свой хвост.

— Да, я говорю о Кольце Змея, — ответила ему красавица. — Это Кольцо тысячу лет назад подарил мне король змей. До того еще тысячу лет кольцо хранилось в недрах горы. В нем, в этом Кольце, запечатана кровь бессмертной птицы феникс. Владеющий этим кольцом владеет тайной вечной жизни. — Лицо императрицы омрачилось, и она добавила: —  Вечной жизни, но не вечной молодости! А я не хочу стареть, не хочу терять свою красоту!

— Вы прекрасны, Императрица! — взволнованно воскликнул мальчик. — Вы прекраснее всех на земле! Ни одна женщина, ни одна юная дева не сравнится с вами!

По прекрасному лицу женщины пробежало облачко. На какое-то мгновение мальчику показалось, что сквозь ее нежные черты проступило другое лицо — старое, изможденное, покрытое сетью морщин, как кора старого дерева. Потом это старое лицо сменилось гладким, выбеленным солнцем черепом с темными провалами глаз…

Мальчик вздрогнул, испуганно прикрыл глаза, снова открыл… Женщина была так же молода и прекрасна, как прежде, должно быть, ужасные превращения ее лица померещились мальчику от летнего зноя.

— Итак, — повторила красавица, — отныне ты будешь хранителем моей великой тайны. Готов ли ты к этому?

— Ради тебя я готов на все, госпожа! — пролепетал мальчик, но тут же его душу захлестнули страх и неуверенность в своих силах.

— Если ты готов, — продолжила женщина, пристально глядя на него, — если ты готов, мой мальчик, запомни: отныне вся твоя жизнь приобретет смысл. И смыслом твоей жизни станет священный амулет — Кольцо Змея. Ты будешь оберегать его, будешь беречь его как зеницу ока. Самое главное — ты будешь следить за тем, чтобы Кольцо не попало в чужие, злые руки. Готов ли ты к этому?

— Ради тебя я готов на все, но смогу ли я, госпожа… — проговорил мальчик едва слышно.

— Ты скоро многому научишься, мой мальчик, — ответила ему красавица. — А чтобы ты не боялся и не беспокоился, я дам тебе помощника.

Она подняла изящную руку и показала на что-то или на кого-то за спиной мальчика. Мальчик повернулся, проследив за этим жестом, и увидел того зверька, которого так любил его покойный учитель, зверька с темной пятнистой шкуркой и яркими бусинками глаз.

— Ты говоришь об этой зверюшке? — удивленно переспросил мальчик. — Тоже мне, помощник!

— Чжуан-Цзы — замечательный помощник! — проговорила Императрица. — Не нужно его недооценивать!

И словно в ответ на ее слова зверек прострекотал гордо и звонко:

— Трак-так-так!

— Чжуан-Цзы — удивительное существо, — продолжила красавица, — он связан с Кольцом Змея нерасторжимыми узами, он чувствует, где находится священное Кольцо, и может найти его, куда бы оно ни попало, как бы далеко ни занесла его судьба. Ты должен только доверять своему помощнику и внимательно следить за ним. Чжуан-Цзы подскажет тебе, что делать.

— Слушаю и повинуюсь, госпожа! — проговорил мальчик, низко склонившись. — Моя жизнь в твоих руках, в твоей власти! Скажи, что я должен теперь делать? Поселиться в пещере Учителя и жить здесь, рядом с этой скалой?

— Нет, — на лицо красавицы набежало облачко, — спокойные времена кончились. Не случайно хунхузы разграбили твою родную деревню, не случайно убили твоих односельчан. Ими руководит чья-то злая воля, они ищут Кольцо Змея. — Красавица огляделась по сторонам, прислушалась к шуму ветра в ветвях и продолжила: —  Они уже побывали здесь, обыскали пещеру старца. Пока они не нашли Кольцо, но тот, кто их послал, не остановится на этом, он сам придет сюда, чтобы завершить начатое. Так что здесь тебе нельзя оставаться, ты должен взять Кольцо Змея и вместе со своим маленьким помощником отправиться в большой город возле моря. Там хунхузы не могут хозяйничать так свободно, как в этих безлюдных краях. Но самое главное — там так много людей, что среди них ты легко сможешь затеряться.

— А что мне делать там, в том большом городе?

— Ты должен беречь мою тайну и слушать голос судьбы. Когда придет время — ты сам поймешь, что должен делать. Ну, и Чжуан-Цзы поможет тебе. Понял ли ты?

— Я понял, госпожа! — Мальчик снова поклонился. — Я понял и сделаю все, как ты велишь.

В ту же секунду воздух вокруг женщины уплотнился, потемнел, превратился во вращающийся столб золотой пыли, в золотой кокон. В следующее мгновение этот кокон снова рассыпался, но на месте бессмертной красавицы стояла теперь рыжая лиса с длинным пушистым хвостом. Лиса громко тявкнула, повернулась вокруг себя, махнула хвостом и юркнула в темную расщелину. Тут же расщелина сомкнулась, и перед мальчиком снова была гладкая скала.

Несколько долгих минут мальчик стоял перед скалой, глядя на то место, где только что стояла Прекрасная Императрица.

Не привиделась ли она ему?

Не было ли это мороком, напущенным на него обитающей в безлюдных местах нечистой силой, не было ли это лисьими чарами? Мальчику часто приходилось слышать о путниках, которые заблудились в безлюдных горах или в лесных чащах и стали жертвами лисьих проделок.

Но у него осталось кое-что на память о прекрасном видении: в его руке лежал золотой браслет, браслет в виде зеленоглазой змейки, кусающей себя за хвост.

И еще с ним остался Чжуан-Цзы.

Зверек вспрыгнул на плечо мальчику, заглянул в его глаза живыми бусинками своих глаз и тревожно, настойчиво прострекотал:

— Трак-так-так!

И мальчик понял смысл этого стрекота: они должны идти, идти немедленно, дольше оставаться в этом месте опасно.

Никаких вещей у мальчика не было.

Он спрятал браслет Императрицы за пазуху, последний раз оглянулся на пещеру отшельника и зашагал вперед, навстречу новой судьбе, навстречу новой жизни.

За три дня Надежда переделала множество хозяйственных дел. Квартира блестела, кот пушился расчесанной шерстью, нигде не было ни пылинки, и муж вечерами был сытый и сонный.

Надежда с успехом отгоняла от себя неприятные мысли, и на утро четвертого дня почувствовала себя жвачным животным. Не коровой, нет, но какой-нибудь антилопой или ламой. Впрочем, она не уверена, что последние жвачные, но точно травоядные.

Если так будет продолжаться, то скоро она начнет смотреть утренние сериалы и совершенно отупеет!

И тут раздался телефонный звонок.

— Надя! — кричала в трубку Люся Симакова. — Ты как относишься к советскому изобразительному искусству?

— Ну-у… — растерялась Надежда. — Даже не задумывалась… А тебе зачем?

— Ой, тут такое дело! — тараторила Люська. — Понимаешь, невестка моя устроилась работать в Арт-галерею. У них там выставка на советскую тему, она куратор или как там называется, в общем, главный организатор. И если я не приду посмотреть, она на меня насмерть обидится. А мне с невесткой ссориться сейчас никак нельзя, потому что у нас проблемы с жилищным вопросом. Прикинь, нашла я вариант для размена квартиры, доплатить, конечно, придется, но я решила: в долги влезу, но сил нет больше, хочу отдельную квартиру! Так мой бывший тут возбух — ни за что выписываться не хочет! Точнее, некуда ему, его баба тоже не дура — не хочет его к себе прописывать. Ну, сын меня пожалел, опять же, отец все-таки, а он как бомж, без своей жилплощади, решили бывшего пока к ним прописать. Так что мне с невесткой ссориться никак нельзя, а то она против будет. Надя, пойдем со мной на выставку, а? Я в этом ничего не понимаю, а ты женщина интеллигентная, в искусстве разбираешься, скажешь потом невестке что-нибудь умное…

— Да какая выставка-то? — растерялась Надежда. — На какую тему?

— Да какая тебе разница! А вот… — Люська шуршала бумажками, — называется «Комсомольские богини». И еще тут мелко: «Советское ню». Вот что такое ню — меня не спрашивай, понятия не имею!

— Это когда все голые, — подсказала Надежда.

— Да что ты? В советское время разве голых можно было рисовать? — удивилась Люся. — Ну ладно, на месте разберемся!

Условились встретиться в три прямо в галерее, Люська очень просила не опаздывать, у нее со временем напряженка.

Новую Арт-галерею Надежда нашла быстро и ждала Люсю всего минут пять, успев прочитать на плакате, что выставка и правда называется «Комсомольские богини». В качестве рекламы на плакате была изображена дебелая бабища в прозрачной ночной сорочке. Тетя потягивалась у широко раскрытого окна, в которое заглядывал неизбежный куст сирени, и называлось все это великолепие, как Надежда и думала, «Утро на даче».

Тут примчалась запыхавшаяся Люська, и дамы прошли внутрь. Выставка Надежду не то чтобы потрясла, но удивила, она понятия не имела, что советские художники так много рисовали ню. В первом зале была кустодиевская рыжеволосая красавица в бане, купальщицы Петрова-Водкина и еще много картин. Были тут девушки в трусиках и коротких майках, Надежда задумалась, можно ли считать это ню. Тут же были неизбежные спортсменки — девушка с веслом, девушка с обручем, девушка с гимнастическими снарядами. Попадались и редкие отголоски авангардного искусства двадцатых годов — красная девушка с двумя носами, еще в одной картине женское тело с трудом можно было разглядеть среди цветных полос и пятен. Дальше переодевалась балерина — на первом плане валялась смятая балетная пачка, а девушка куталась в яркий японский халат с цветами и птицами.

— Где Аленка-то моя? — Люся вертела головой, не слишком обращая внимания на картины. — Да вон же она, в соседнем зале. Ой, кто это с ней разговаривает, Надя, глянь-ка…

Надежда глянула и инстинктивно утянула Люсю за очень кстати подвернувшуюся колонну.

— Ты чего? — отбивалась Люська. — Это же наша Нинка! Нина Ч., ты что, ее не узнала?

— Видеть ее не хочу! — сквозь зубы прошипела Надежда. — Достала она меня!

Шепотом поведав подруге про злополучный день рождения, Надежда, естественно, не сказала ничего про убийство несчастного актера Рукавицына и про свои страхи.

— Что, так и просидела весь вечер голодная? — веселилась Люська. — Спросила бы меня, я бы тебе сразу сказала, что у Нинки руки не из того места растут, она готовить абсолютно не умеет. Это у них семейное, я как-то в гостях была у ее бабки — такой гадостью накормили! Хотя готовила не она даже, а домработница. Хорошо, меня там не было…

— А знаешь, почему Нинка тебя не пригласила? — перебила обозленная Надежда. — Боится, что ты у нее мужа уведешь! Мы, говорит, замужние женщины, должны быть осторожными и подруг разведенных в дом не пускать!

— Вот дура! — рассмеялась Люся. — Ну и наплевать на нее, не хочу с ней знаться! — Она осторожно выглянула из-за колонны: —  Вроде учапала Нинка. Пойду я, Аленке покажусь, ты, Надя, пока здесь подожди!

Проводив Люсю взглядом, Надежда Николаевна прошла в соседний зал. Ей было любопытно, перед какой картиной Нина разговаривала с Люсиной невесткой, что привело ее на эту выставку.

Картина была большая.

На ней была изображена полуодетая женщина, расчесывающая волосы перед туалетным столиком с тройным зеркалом — такие называли раньше «трюмо». Женщина была не слишком красива — тяжеловатый подбородок, широкие скулы, простоватое лицо, но вместе с тем в ее внешности были какая-то сила, характер и глубина. И несомненная женственность. По-настоящему красивыми были, пожалуй, только ее волосы — длинные, очень густые, редкого темно-рыжего цвета. И еще кожа — нежная, молочная, словно светящаяся в полутьме. Широкое властное лицо женщины отражалось во всех трех зеркалах, черепаховый гребень тонул в темно-рыжих волосах…

Лицо на портрете показалось Надежде отдаленно знакомым. Но где она могла видеть это лицо?

Она прочитала надпись на белой табличке возле картины:

«Нина Слепнева. Автопортрет. 1930 год».

Так вот почему лицо на портрете показалось Надежде знакомым! Она увидела в нем сходство с Ниной, внучкой художницы. Ну да, Нина Ч. похожа на свою бабку! Только в лице младшей Нины не было бабушкиной силы и значительности, не было ее природной женственности, ее лицо казалось каким-то непропеченным, недоделанным, несформировавшимся. И не было у нее бабушкиных роскошных волос…

Надежда снова вгляделась в портрет.

Ай да бабушка!

Определенно она только что была с мужчиной, с любовником.

Об этом говорит и влажный блеск широко расставленных карих глаз, и свечение кожи, и то, как живо и жарко вьются под гребнем ее роскошные волосы…

Надо же, как ярко и мощно она смогла передать свою собственную женскую силу, свою природную одаренность! И такой яркий талант она угробила на портреты передовиков производства и делегатов всевозможных съездов!

Надежда еще раз осмотрела картину, мысленно сравнивая ее с теми портретами, которые видела в квартире у Нины.

Небо и земля!

Как тщательно, как выразительно и точно выписано лицо, как здорово передан живой блеск волос! А как хорошо изображена тонкая, полупрозрачная ткань сорочки! И черепаховый гребень, и узкий золотой браслет, небрежно брошенный на крышку столика…

Отчего-то этот браслет особенно привлек ее внимание. Тщательно выписанный, из старинного красноватого золота, он был сделан в форме кусающей собственный хвост змейки с изумрудными глазами. Змейка казалась совершенно живой.

— Прекрасный портрет! — проговорила Надежда вслух. — А я и не знала, что на этой выставке есть работы Слепневой…

— Очень хороший портрет, — раздался рядом с ней незнакомый доброжелательный голос. — Слепневу сейчас редко вспоминают, а зря, очень хорошая художница.

Надежда обернулась и увидела старушку интеллигентного вида в зеленом пиджаке с логотипом галереи. Видимо, это была смотрительница зала.

— Хорошо, что Слепневу включили в эту выставку! — продолжала старушка. — Многим посетителям очень нравится. Один мужчина три раза приходил.

— Почему вы считаете, что он приходил именно из-за этой картины? — машинально возразила Надежда.

— Потому что так оно и есть! — воскликнула старушка. — Каждый раз он именно перед этой картиной останавливался и подолгу стоял, а последний раз даже сфотографировал. Я ему говорю — мужчина, у нас снимать не положено, а если вам для работы нужно, получите в дирекции разрешение.

— А он что? — переспросила Надежда Николаевна, внезапно заинтересовавшись.

— А он ничего, спрятал аппарат и ушел!

— А как этот мужчина выглядел — такой долговязый, рыжий, с голубыми глазами?

Надежда знала: самый верный способ заставить свидетеля вспомнить и описать чью-то внешность — это дать ему совершенно неправильное описание. По контрасту свидетель постарается дать как можно более точный словесный портрет.

Так оно и получилось.

— Ничего подобного! — возразила старушка. — Как раз небольшого роста, и волосы скорее темные. Да и весь с виду хлипкий да неказистый, но это только на первый взгляд, а если приглядеться — так видно, что сильный мужчина, и глаза такие… взглянет, как будто насквозь тебя видит! Пронзительные глаза…

«Точно, это Георгий! — подумала Надежда. — Невозможно ошибиться! Интересно, почему его так заинтересовал этот портрет?»

Додумать эту мысль до конца Надежда не успела: из соседнего зала появилась Люся под руку с той молодой женщиной, которая перед тем разговаривала с Ниной. Девушка была очень симпатичная — миниатюрная брюнетка с яркими темными глазами.

— Познакомься, Надя, — проговорила Люся светским тоном. — Это моя невестка, Алена. Она тут работает менеджером.

— Куратором, — поправила ее невестка с улыбкой, от которой лицо ее еще больше похорошело.

— Ну да, точно, — Люся, ничуть не смутившись, повернулась к Алене: — А это Надежда, моя подруга. Она очень интересуется современным искусством.

— Ну, это не совсем современное искусство… — Алена приветливо посмотрела на подруг. — Ну и как вам понравилась эта выставка?

Люся за спиной своей невестки усиленно замигала Надежде — мол, не подведи, выдай что-нибудь умное!

— Понравилась, — искренне проговорила Надежда. — Понимаете, Алена, у нас сложилось об искусстве того времени неверное представление — будто все художники только и делали, что писали портреты ударников и передовиков да партийных начальников в примитивном реалистическом стиле, как тогда говорили — восхваляли начальство в доступной для него форме, но здесь я увидела много интересных, выразительных работ, глубоко передающих самую суть времени.

Алена слушала внимательно и с уважением, Люся за ее спиной кивала — давай, давай еще в таком же духе!

Надежда продолжила, ненавязчиво свернув в интересующую ее сторону:

— Вот взять хоть этот автопортрет Нины Слепневой. Я раньше видела только ее официозные портреты — знаете, с каменным лицом и с орденами на груди, а здесь она изобразила себя настоящей женщиной, любящей и любимой… Кстати, когда мы пришли, вы стояли перед этим портретом с женщиной, нашей знакомой. О чем она вас расспрашивала, если это не секрет?

— Да нет, никакого особенного секрета, — Алена пожала плечами. — Если вы с ней знакомы, вы знаете, что она — внучка Нины Слепневой. Так вот, она очень просила у меня имя и адрес владельца этого автопортрета. А у нас правило — никому не давать адреса коллекционеров, предоставивших нам картины. Вы же понимаете…

— Ну да, вы дадите кому-нибудь адрес коллекционера, а его потом обворуют.

— Ну да, я, конечно, не хочу сказать ничего плохого о Нине Евгеньевне, но если, не дай бог, что-нибудь случится, возникнет очень неприятная ситуация.

— Значит, вы не дали Нине координаты владельца картины?

— Я объяснила ей наши правила, и мы договорились — я свяжусь с коллекционером, дам ему телефон Нины Евгеньевны, а там уж как он сам решит — захочет, так свяжется с ней, а нет… — Алена пожала плечами.

В это время в зал вошел представительный мужчина в светлом кашемировом пальто, с густыми бровями, делающими его похожим на покойного генсека Брежнева. При виде его Алена необыкновенно оживилась и направилась к нему, напоследок бросив Люсе и Надежде:

— Извините, должна вас покинуть, это известный искусствовед, с которым мне непременно нужно поговорить.

Проводив невестку взглядом, Люся огляделась, как будто недоумевая, что она здесь делает, и повернулась к Надежде:

— Ну что, пойдем уже? С Аленой мы пообщались, больше здесь нечего делать… Или ты еще хочешь картины посмотреть?

— Да нет, я уже все посмотрела. — Надежда направилась к выходу.

— Кстати, спасибо тебе, — проговорила Люся, когда они вышли на улицу. — Не подвела! Умеешь ты красиво говорить! Аленка довольна была.

— Ну, мне и правда было интересно, — призналась Надежда. — Но вот ума не приложу, зачем Нине понадобился адрес владельца той картины? У нее самой картин Слепневой девать некуда. Хотя, конечно, там все не то, этот автопортрет особенный.

— Понятия не имею, — Люся пожала плечами.

В это время у нее в сумочке пронзительно зазвонил мобильный телефон. Люся выхватила его, как герои вестернов выхватывают пистолет, поднесла к уху:

— Что случилось? Да вы что! А вы куда смотрели? Ну ладно, что делать, скоро буду!

Еще немного послушав, Люся повернулась к Надежде:

— Ой, Надя, извини, мне срочно нужно бежать — на работу вызывают! У них там ЧП! Так что подвезти тебя никак не смогу!

— Ладно, беги, а я еще немного пройдусь! Нужно больше бывать на воздухе, тем более погода такая хорошая…

Люся ее уже не слушала, она умчалась, как будто ее унесло порывом ветра, а Надежда Николаевна побрела по улице. Настроение у нее неожиданно испортилось.

По неискоренимой привычке разбираться в своих эмоциях она тут же задумалась о причине своего плохого настроения — и очень быстро поняла, в чем дело.

Люсю срочно вызвали на работу. У них что-то стряслось — и срочно понадобилась Люся, ее опыт, ее квалификация. То есть Люся очень востребована, она ценный специалист, без которого и дня не могут обойтись. А она, Надежда, теперь обычная домохозяйка, и не нужна никому, кроме мужа и кота.

Но это не так уж плохо! — возразила она сама себе. — Семья и дом — это самое главное в жизни женщины! Быть хранительницей домашнего очага — что может быть прекраснее?

Но в глубине души она понимала, что этого ей мало, что ей нужно еще что-то… Нужно еще какое-то занятие, чтобы занять голову, за долгие годы инженерной работы приученную к решению сложных задач, еще какое-то занятие, которое даст ей столь необходимое чувство самоуважения, ощущение своей нужности.

За этими раздумьями она шла по улице мимо витрин магазинов и окон кафе. И вдруг услышала призывный стук. Надежда остановилась и заглянула в ближайшее окно. И там, в окне, Надежда увидела Нину Чересполосову. Нина махала ей рукой, делала призывные жесты, что-то говорила. Слов Надежда не могла слышать через стекло, но догадалась, что Нина зовет ее в кафе.

«Вот угораздило же встретиться, — недовольно подумала Надежда, — и чего она тут расселась? Делать, что ли, нечего? Шла бы домой мужу обед готовить…»

От этой мысли она едва не поперхнулась, помотала головой и показала Нине на часы — дескать, спешу, тороплюсь, времени совсем нету на пустую болтовню. Но то ли получилось это у нее неправдоподобно, то ли Нинке и вправду до зарезу нужно было, но она сделала такое умоляющее лицо, что Надежда сдалась.

— Ну, что еще такое… — пробормотала она, но тем не менее вошла в кафе и подошла к Нининому столику.

— Надя, — взволнованно проговорила Нина, едва Надежда села рядом с ней, — как хорошо, что я тебя заметила! Мне очень нужно с кем-нибудь поговорить.

Надежда хотела ответить резко, в том духе, что у нее хватает собственных дел и недосуг работать психоаналитиком на общественных началах, но вдруг она заметила, что лицо у Нины вовсе не такое оживленное и счастливое, как на дне рождения. Углы рта были скорбно опущены, под глазами проступили тени, в самих глазах плескалась тоска.

Надежда присела за столик и не спеша оглядела Нину. Вид был не слишком приятный. Собственно, Надежду удивила только тоска в глазах, потому что жидкие неухоженные волосы, полное отсутствие косметики и какой-то бесформенный балахон вместо платья были вполне привычными вещами.

Проглотив едва не вырвавшиеся резкие слова, Надежда приготовилась слушать. Но тут подошла официантка и принесла Нине жидкий травяной чай и сухое пирожное.

— Мне кофе, — решительно сказала Надежда, — и горячий бутерброд с ветчиной и сыром!

— Надя! — повторила Нина трагическим тоном, едва дождавшись ухода официантки, но тут же взяла себя в руки, нервно сглотнула и продолжила тоном ниже: — Извини, что я гружу тебя своими проблемами, но мне больше не с кем об этом поговорить. Понимаешь, — она смущенно потупилась, — у меня ведь совсем нет опыта общения с мужчинами, а ты два раза была замужем…

«Ужас какой! — подумала Надежда. — Неужели Нинка на шестом десятке лишилась невинности и теперь мне придется просвещать ее в плане интимных отношений?»

Однако все оказалось куда безобиднее. Или куда сложнее.

— У тебя с мужем проблемы? — вздохнула Надежда. — Ну, излагай уж, так и быть…

— Понимаешь, Надя, — продолжила Нина, смущенно опустив глаза, — Георгий… он, конечно, замечательный, очень заботливый, внимательный и все такое, но мне иногда начинает казаться… начинает казаться, что я его совсем не интересую.

Явилась официантка с заказом. Кофе был крепкий и сладкий, бутерброд пахнул вкусно, но Нинка смотрела такими несчастными глазами, что Надежде кусок не лез в горло.

— В интимном плане, что ли, ты его не волнуешь? — уточнила Надежда. — Ну, это бывает, особенно в нашем возрасте… Хотя… вы ведь недавно женаты…

— Да нет, я не об этом, — Нина покраснела. — Я бы не стала об этом… мы с тобой не настолько близки.

— А о чем тогда? — Против воли в голосе у Надежды прозвучало недовольство.

Вот чего ей надо, этой Нине Ч.? Вроде бы никогда они близко не общались, а теперь она усиленно набивается в подруги. Скучная она девка была и в молодости, а уж сейчас-то… И еще жалуется, что муж ею не интересуется! Да она в зеркало-то хоть когда-нибудь на себя смотрела? Ведь это уму непостижимо — так одеваться! Ведь тому, что на ней надето, даже и названия не подберешь! Что это — халат уборщицы? Арестантская роба? Костюм химзащиты? И эти реснички белесые, как у теленка… И брови… Вот интересно, волосики у Нинки жиденькие, а брови как у скотчтерьера!

Тут Надежда осознала, что занимается злопыхательством, а это, как известно, совершенно бесполезное времяпрепровождение.

— Ну, так о чем ты хотела со мной поговорить? — гораздо мягче спросила она. — Только давай уж быстрее, а то у меня времени мало.

— Понимаешь… — Нина замолчала ненадолго, отпила чаю, едва заметно поморщилась и отставила чашку. — В интимном плане… ну, я не знаю… но это не главное!

Надежда удивилась — а что тогда главное? Вот если бы они тридцать лет прожили, тогда можно было бы утверждать, что это — не главное. Хотя тут тоже могут быть разные мнения, но не стоит в разговоре с Ниной в это углубляться, а то Надежда и до вечера домой не попадет.

Нина глубоко вдохнула, как будто собиралась броситься в холодную воду с обрыва, и наконец выпалила:

— Самое главное — он все время говорит только о моей знаменитой бабушке! С утра до вечера только и разговоров, что о Нине Слепневой! Что я о ней помню, что знаю… Да какая она была, да как выглядела, да как себя вела, да с кем время проводила, полную биографию ее требует! Всех друзей-знакомых я должна знать, а кого я помню-то? Все давно умерли. Всю квартиру перелопатил, все ищет разные фотографии, бумаги, что от бабушки остались!

— Ты же сама говорила, что нужно все это разобрать, что муж тебе очень помогает в этом.

— Ну да, ну да… — Нина снова отпила остывшего чаю. — Я собиралась ремонт сделать, кое-что подвыбросить, так он на меня накричал прямо! Это, говорит, очень важно, каждая мелочь! А что там важно-то? Альбом старый с фотографиями нашел — два вечера над ним просидел, все рассматривал, любовался, как будто он женат не на мне, а на ней!

— Ты что — ревнуешь его к своей бабушке? — удивленно переспросила Надежда.

— Выходит, что так, — протянула Нина, сама не веря своим словам. — А чего он… — в ее голосе появились плаксивые нотки.

— Ну и ну! — Надежда покачала головой. — Такого мне не приходилось слышать! Бывает, что мужчина увлекается своей тещей — даже фильм такой был, с Катрин Денев в главной роли, но чтобы бабушкой жены, да к тому же еще покойной… Слушай, может быть, ты это выдумала? Может, ты нафантазировала?

Нина посмотрела на нее грустно, и Надежда устыдилась. Уж чего-чего, а фантазии у Нинки и в юные годы не было ни на грош. Так откуда же ей сейчас-то взяться?

— Все-таки мне кажется, что ты слегка драматизируешь, — неуверенно сказала Надежда, хотя если допустить, что Нинкиного мужа интересовало наследие ее бабушки, тогда понятно, для чего он женился на этой тетехе.

— Если бы так… — вздохнула Нина. — Вот как ты думаешь, зачем я ходила на эту выставку?

— Какую выставку? — Надежда сделала непроницаемое лицо.

— Не притворяйся, я вас с Люсей там видела, просто признаваться не захотела, — смутилась Нина.

— Все еще боишься, что Люська у тебя мужа уведет? — не утерпела Надежда. — Зря ты так.

— Так зачем, по-твоему, я на выставку пошла? — Нина неуклюже перевела разговор на другое.

— Ну зачем люди вообще ходят на выставки? Чтобы полюбоваться картинами, повысить свой культурный уровень… Опять же, там выставлены картины твоей бабушки…

— Да сдались мне эти голые комсомолки! — раздраженно выпалила Нина. — А бабушкиных работ мне и дома хватает!

— Тогда зачем же?

— А это меня Георгий отправил! Велел пойти на эту выставку и непременно узнать, кому принадлежит бабушкин автопортрет! И выяснить адрес этого человека.

— А зачем это ему? — поинтересовалась Надежда. — Он что, хочет купить этот портрет?

— Если бы я знала! — выдохнула Нина. — Так вот, Надя, скажи мне, как опытная женщина, это нормально? Такое бывает в семейной жизни, чтобы муж буквально помешан был на старухе, которой уже лет двадцать на свете нету?

В Нинином голосе прозвучала самая настоящая ненависть.

— Ты успокойся, — Надежда погладила Нину по руке. — Знаешь, что мы сделаем? Оставь ты эту бурду, чай свой зеленый, никакой от него радости! А мы закажем сейчас тебе кофе — крепкий и сладкий, с пенкой, ты от него сразу приободришься!

Она махнула рукой официантке и заказала чашку кофе и кусок лимонного пирога. Нина молчала и выводила чайной ложкой непонятные узоры на столе.

— Ты скажи… — начала Надежда, осторожно подбирая слова, — что ты про своего мужа знаешь? Ну, я к тому веду, что, возможно, если бы ты узнала его поближе, вам было бы легче найти с ним общий язык. Ну, познакомились вы на выставке, это ты мне говорила, а потом… Он тебе про себя что-то рассказывал? Ну, откуда родом, где учился, где работал, кто его родители…

Она ожидала резкой отповеди — дескать, тебе какое дело и что ты тут вынюхиваешь? А в этом случае Надежда готова была встать и уйти, не прощаясь. Или нет, лучше на прощание сказать, что знать она Нинку не желает, и пускай она сама разбирается со своим подозрительным муженьком, а у нее, Надежды, нет ни желания на это, ни времени. У нее своих собственных дел хватает. Но Нина не стала заедаться, она с готовностью начала говорить:

— Ну, родился он в городе Острове, это в Псковской области.

«Так-так, — Надежда мгновенно вспомнила слова Ларисы. — И все тебе он наврал, не жил он никогда в Острове, иначе знал бы, как жители этого города себя называют».

— Я когда в паспорте увидела, удивилась, не знала, что такой город есть, — говорила Нина, — знаешь, я ведь даже фамилию поменяла. До чего мне это Ч. надоело! У Георгия фамилия хорошая, простая, короткая — Шмелев.

— Значит, ты теперь Нина Шмелева? — улыбнулась Надежда. — Похоже на С…

Она прикусила язык, но Нина поняла и расстроилась, однако продолжала:

— Учился он в Пскове, в Политехническом институте, а потом родители его переехали, затем отец умер, а сейчас и мамы в живых нету. У него ни братьев, ни сестер, вообще родственников никаких.

Официантка принесла заказ, и тут у Нины в сумочке зазвонил мобильник.

— Да? — спросила она, с трудом его отыскав. — Да, слушаю, Гера! Почему не беру? Да, конечно… говорила, обещали передать ему мой телефон, этот человек сам со мной свяжется! Ну что ты кричишь, что смогла, то и сделала… А ты всегда недоволен…

Нина внезапно замолчала и стала напряженно слушать, прижав трубку к уху. Лицо ее постепенно менялось. Вместо легкого недовольства и обиды на нем проступила озабоченность, которая, в свою очередь, уступила место радости и довольству жизнью.

— Да, Герочка! — защебетала Нина, — Конечно, Герочка! Конечно, дорогой, сейчас бегу. Извини, что задержалась, уже лечу! Соскучилась очень!

Она стала быстро-быстро запихивать в сумку телефон.

— Ты куда? — спросила Надежда. — Мы еще не договорили!

— Некогда, Надя, мне по кафе рассиживаться и с подружками болтать! — обрезала ее Нина. — Муж дома голодный сидит, меня ждет! Ты сама замужем, должна такие элементарные вещи понимать!

И пока изумленная Надежда хлопала глазами, Нинка схватила сумку и пальто и убежала, не заплатив.

«Больная она, что ли? — думала Надежда, допивая вторую чашку кофе и ковыряя ложечкой лимонный пирог, которого ей совсем не хотелось, но не пропадать же добру. — Сама меня сюда затащила, сама плакала в жилетку, выговориться хотела, а теперь еще и нахамила! Нет, точно Нинка больная, причем на всю голову».

Мужа побежала кормить! При мысли о том, какую отраву Нина подаст сегодня мужу на ужин, Надежда ощутила вполне объяснимое злорадство.

От кофе в голове прояснилось, и Надежда вспомнила, каким фальшиво-радостным стал голос у Нины, когда она послушала по телефону слова своего мужа. А ведь раньше говорила вполне нормально. Зомбирует он ее, что ли?

Пока ехала в маршрутке, Надежда Николаевна выработала план действий. Конечно, самым умным было бы послать Нинку ко всем чертям. Однако, учитывая ситуацию с убитым Владимиром Рукавицыным, есть в этой истории нечто… непонятное, скажем так. И прежде всего это Нинкин муж Георгий. Кто он такой? Откуда он взялся? Свалился Нинке как снег на голову и почти сразу женился! А она и согласилась. Как говорила Надеждина соседка Валентина — некоторым женщинам так замуж хочется, готовы за Чикатило выйти!

Так-то оно так, но… В общем, Надежда Николаевна убедила себя, что ей необходимо получить информацию об этом Георгии. Допустим, он окончил Псковский политехнический институт. Но что он делал потом? Где жил, где работал, был ли женат? Если окажется, что он, допустим, находился на лечении в психбольнице, то это многое объясняет — и одержимость бабушкой, и женитьбу на внучке.

Если же он жил как все люди, то пускай объяснит Нине свое пристрастие к ее бабке.

А вот если он окажется связанным с криминалом, тогда нужно эту дуреху Нинку выручать из беды. Хотя она этого и не заслуживает.

Надежда помнила, что ее соученица Ленка Пантюхина вышла в свое время замуж за парня из Пскова. У его родителей был дом в деревне на речке Плюссе, Надежда как-то гостила у Ленки со своей тогда еще маленькой дочкой Аленой. Места там удивительно красивые, и лето было чудесное, Надежда до сих пор помнит поляны, усыпанные земляникой, и теплую вечерами воду в реке. У Ленки тогда было уже двое детей, а потом вскоре и третий народился. Ясное дело, что внуков сейчас уже пятеро — от троих-то детей!

Дома Бейсик выскочил в прихожую, но повел себя странно. Вместо того чтобы подойти к Надежде потереться, он остановился в отдалении и принюхался, распушив усы. Очевидно, что-то ему не понравилось, потому что кот развернулся и бросился прочь от Надежды, прижав уши. Женщина пожала плечами и набрала номер Ленки Пантюхиной.

Из трубки донеслось несколько длинных гудков. Надежда уже хотела отключиться, но тут гудки прекратились, и раздался громкий, недовольный голос:

— А вот кому-то сейчас по попе достанется! Сколько раз я тебе говорила — не трогай телефон!

— Ой! — испуганно вскрикнула Надежда. — Почему не трогать? Это вообще кто?

— Извините, это я не вам, — проговорил тот же голос в трубке. — Это я Машке… Вечно хватает мобильник!

— Это ты, что ли, Лена? — Надежда наконец узнала голос своей бывшей соученицы.

— Я, — подтвердила та. — А это кто?

— Это Надежда…

— Ой, Надька, — Лена явно обрадовалась. — А я тут с внуками воюю… Дашка, сейчас же слезь со стола!

— Так я, может, не вовремя звоню?

— Почему не вовремя? Очень даже вовремя! А что внуки у меня — так это теперь всегда так. То двоих подбрасывают, то троих. Сашка, немедленно выплюнь эту гадость!

— Что, замучили? — сочувственно спросила Надежда.

— Почему замучили? — Лена, кажется, обиделась. — Внуки — это здорово! Я только теперь поняла, зачем детей рожала — чтобы они мне внуков подарили!

— А как же твоя работа? Ты ведь в институте преподавала, диссертацию защитила.

— Прямо тебе скажу — внуки важнее всякой диссертации! Знаешь, как говорят: если внуки мешают работе — брось работу!

— Что, неужели и правда бросила?

— Ну, я вообще-то не все бросила, оставила себе только заочников, они не так много времени отнимают.

— Ну, я тогда не буду тебя долго отвлекать, тебе не до меня…

— Да ничего страшного. Это с одним внуком тяжело, его нужно все время развлекать, а когда их несколько — они сами себя развлекают, нужно только следить, чтобы не покалечились. Машка, оставь в покое кота!

В трубке раздался громкий рев, и Лена рассудительно проговорила:

— Я же тебя предупреждала — не трогай кота!

— Что-то случилось? — озабоченно спросила Надежда.

— Да ничего страшного, в следующий раз умнее будет. Ну, так о чем ты хотела поговорить?

— У тебя ведь муж, кажется, из Псковской области?

— Ну да, из Псковской… ты же у нас как-то была.

— Да-да, я помню. А где он учился, в каком институте?

— В Псковском политехническом, а что?

— Да вот у меня вопрос есть как раз насчет этого института. Когда мне позвонить, чтобы твоего застать?

— Да если хочешь, прямо сейчас поговори. Он дома, зеркало в ванной вешает. Только доволен будет, если передохнет. Пашка, иди сюда! Я не вас звала, а деда!

Из трубки донеслись детские голоса, чей-то рев, оглушительное кошачье мяуканье — и наконец низкий мужской голос:

— Слушаю!

— Павел, это Надежда… извини, что я тебя от работы отрываю…

— Да ничего, — Павел хмыкнул. — Работа — не волк.

— Я тебя вот о чем хотела спросить. Ты ведь в Псковском политехническом институте учился…

— Так точно!

— А ты в этом институте случайно не встречал такого Георгия Шмелева?

— Шмелева? — Павел на мгновение задумался. — А, ну да, Жорка Шмелев! Точно, был такой — не то в параллельной группе, не то на соседнем потоке. Помню, на первом курсе, когда нас послали на картошку, он залез в кузов грузовика с картошкой и заснул там. Проснулся, только когда картошку в бурт ссыпали, еле выбрался. Потом еще на втором курсе с ним история была — чуть из института не вылетел. Тогда у нас такой предмет был — экономика социализма. Ну, ты помнишь, в те времена во всех вузах такую муть преподавали. И в конце курса писали курсовую работу. А преподавателям, понятно, читать наши опусы целиком не хотелось, так что они в курсовиках только три раздела читали — введение, заключение и библиографию. Ну, так вот этот Жорка написал курсовик по этой самой социалистической экономике, сдал его вовремя и получил отметку «отлично». А тут к нам в институт комиссия какая-то приехала, то ли из Питера, то ли даже из Москвы. Проверяли, насколько серьезно наши студенты к этой экономической муре относятся. Ну, на кафедре им в качестве положительного примера подсовывают Жорин курсовик — вот, мол, смотрите, какая замечательная работа.

А в комиссии оказался какой-то особенно занудный тип, и прочитал он работу от начала до конца.

Пока введение читал — все отлично, как положено. А потом еще три страницы наукообразного текста, а дальше — такие слова:

«Все равно досюда никто не дочитает, так зачем надрываться» — и пошло пятьдесят страниц кулинарных рецептов вперемежку с программой телевидения. И так до самого заключения.

Ну, сперва Жору исключить из института хотели, а потом решили, что лучше всю эту историю замять по-тихому, а то выяснится, как сами преподаватели к этому предмету относятся, и будет скандал на всю область. Так что Жора этот благополучно доучился до пятого курса и диплом защитил. Уж не знаю, вписывал ли он в диплом рецепты и телепрограмму…

— О, как удачно! — оживилась Надежда. — Расскажи про него — что он собой представляет? Где работал после института?

— Ну, Надя, ты меня удивляешь! — протянул Павел. — Я эти две истории запомнил только потому, что они на весь институт прогремели. А так я с Жорой и в институте-то мало общался, а потом и вовсе ни разу не видал. После окончания института перебрался в Питер, встретил Ленку… Ну, дальше ты знаешь.

— Жалко… — огорчилась Надежда. — Значит, ничем не можешь мне помочь?

— А чего это ты этим Жорой заинтересовалась?

— Да так, тут возник вопрос… — ответила Надежда уклончиво. — Но если ты ничего про него не знаешь, тогда извини.

— А тебе это важно?

— Вообще-то важно, — серьезно ответила Надежда после недолгого раздумья.

— Ладно, тогда я своим знакомым позвоню, может, кто-то из них о нем что-то знает.

— Ну, заранее благодарна!

Надежда положила трубку и оглядела прихожую. Кот снова нахулиганил — пол был усыпан клочками цветной бумаги. Ну надо же, три дня вылизывала квартиру, и все зря!

— Бейсик, и откуда ты только берешь эти бумажки! — простонала Надежда.

И тут же вспомнила, что сегодня перед уходом сама выложила из сумки ворох ненужных бумаг и бросила их на телефонный столик. Ну да, три дня назад она вытащила их из почтового ящика, и там была еще квитанция на квартплату.

— Бейсик, скотина! — заорала Надежда. — Неужели ты изорвал квитанцию?

Она представила уже, как придется идти в ТСЖ и выпрашивать у бухгалтера новую квитанцию, и там будут ее долго допрашивать, куда делась та, первая, и когда она признается, что ее съел кот, какими глазами посмотрят на нее техник и бухгалтер.

Надежда присела на корточки и рылась в куче ошметков, бывших когда-то проспектами и рекламными листовками. От квитанции не осталось даже кусочка величиной с почтовую марку.

— Бейсик, тебе будет плохо! — испугалась Надежда.

Кот нашелся в гостиной на диване, он спокойно спал, раскинув лапы. Надежда попробовала пощупать живот — кот, не открывая глаз, укусил ее за палец.

— Отвратительное создание! — с чувством заявила Надежда и вышла в прихожую.

Подумав немного, она заглянула под телефонный столик и нашла там сломанную точилку для карандашей в виде зайчика, шарик с бубенчиком, яркий двойной проспект и квитанцию на квартплату — почти совсем целую. Кроме того, под столиком лежали комки рыжей шерсти — кот весной начал интенсивно линять.

Надежда так обрадовалась квитанции, что не стала расстраиваться по поводу шерсти — это дело привычное. Машинально развернув буклет, она замерла на месте. Это не было каталогом кухонной мебели, предложением бытовых приборов или домашних растений. Не было на фотографиях ни садового инвентаря, ни электроинструментов, Надежду не приглашали заниматься танцем живота, не предлагали заказывать суши и пиццу. Тут было другое.

Надежда уселась на кухне и разгладила буклет на столе.

«Старые песни о главном!» — было напечатано крупным шрифтом.

— Оригинальное название, — усмехнулась Надежда и прочла дальше:

«Лидия Сушкова и Владимир Рукавицын споют для вас! Песни пятидесятых годов. Военные песни, романсы, танго и фокстроты. Выполним любые ваши заявки!»

Далее в буклете предлагалось несколько программ концертов с указанием песен. Все это перемежалось цветными фотографиями. На снимках стояли двое — мужчина и женщина. Мужчину Надежда узнала с первого взгляда — это был Владимир Рукавицын, только выглядел он моложе лет на пятнадцать — благодаря фотошопу, разумеется. Женщину рядом с ним Надежда узнала не сразу. С виду интересная такая блондинка, не слишком молодая, даже учитывая возможности фотошопа, и кого-то здорово напоминает. В руках у Владимира была гитара, а на одном снимке широко развернутый аккордеон — ого, он, оказывается, не только поет, но и играет.

Тут Надежда сообразила, что применительно к Рукавицыну можно употреблять только прошедшее время, и помрачнела.

А вот та же женщина отдельно стоит, в руках микрофон, и платье черное, очень открытое, несколько старомодное.

— Да это же радистка Лили! — осенило Надежду.

Ну да, вот и подпись под снимком: «Радистка Лили поет свою знаменитую песню „Лили Марлен“».

Ну да, конечно, вот кого она Надежде напомнила. Лидия Сушкова, знаменитая радистка Лили! Когда же вышел этот фильм? — задумалась Надежда. Лет наверное двадцать пять назад, а может, и больше. Тогда вообще-то кино снимали так себе, потом, в девяностых, вообще перестали — денег не было. Но этот сериал… Как же он назывался?.. Ага, «За пятнадцать секунд до рассвета»!

Надежда припомнила, как во время его демонстрации вся страна прилипала к экранам телевизоров. Главная героиня — отважная разведчица и радистка, которую звали Лили, работала в тылу врага, в Германии.

Красивая блондинка, вечерами она пела в кабаре под названием «Голубая кошка», выходила на сцену в роскошных туалетах, принимала комплименты от немецких офицеров, а ночами передавала сообщения в центр. Связные приходили в кабаре, так что Лили часто показывали поющей. Одна песня была ее визитной карточкой — «Лили Марлен». Надежда хорошо помнит, с какой страстью и мастерством ее исполняла Лидия Сушкова, сейчас в ушах слышался ее хрипловатого тембра выразительный голос:

«Прощай, Лили Марлен!»

Сериал с успехом прошел на голубом экране, поговаривали, что будут снимать продолжение, но тут подоспела перестройка, и планы не осуществились. Уже потом Надежде попалась как-то статья в журнале, где режиссер сериала раскрывал всю подноготную.

Оказывается, несмотря на безусловный успех, а возможно, как раз из-за него начальство сериал осудило. Дескать, и разведчики показаны людьми легкомысленными, и платья у героини слишком открытые, и песня слишком популярная в Германии. И вообще актриса выглядит слишком по-европейски. «Они бы предпочли видеть на месте радистки Лили простую деваху с широкими скулами, и нос чтобы непременно картошкой, — вспоминал режиссер, — и кто бы в Германии поверил в ее арийское происхождение?»

Никакой самой завалящей премии сериалу не дали, Лидия Сушкова так и осталась актрисой одной роли. И потом, по прошествии времени, когда стали снова снимать кино, нигде ее Надежда не видела. Хотя она особенно кино не интересовалась, да и сериалами тоже.

— Вот, значит, чем она теперь занимается… — протянула Надежда. — Выступает на корпоративах и домашних праздниках… Ну что же, не самая плохая работа.

Тут же она вспомнила, что Рукавицын из-за своей работы лишился жизни, и нахмурилась. На оборотной стороне буклета были контактные телефоны и имейлы, но негодяй кот этот угол буклета успел оторвать.

Надежда не стала решать в уме сложную задачу — каким образом к ней попал рекламный буклет? Ясно, что не в ящик почтовый его положили, его приготовил к их встрече в кафе Владимир Рукавицын. Он-то считал Надежду перспективной клиенткой, хотел товар лицом показать. Буклет лежал на столе, и Надежда на нервах его не заметила, сгребла в сумку вместе с перчатками. А потом уж выложила на столик вместе с остальным бумажным мусором.

Надежда сложила буклет и убрала в ящик стола. По всему выходило, что история закончена и ничего больше она не узнает.

С Нинкой она и разговаривать не станет, да если на то пошло, ей и дела нет, для чего ее муженек нанял себе фальшивого друга. Охота Нинке, чтобы ее дурачили, — ее дело, Надежда ей больше не советчица. Тем более она все больше склоняется к мысли, что Рукавицына убил вовсе не Георгий. Зачем ему? Ну, узнала бы Надежда, что дружок его — подставной артист, ну, рассказала бы Нинке, и что с того? Во-первых, Георгий сумел бы своей женушке голову заморочить, сказал бы, что Надежда все перепутала или нарочно хочет их с женой поссорить. И что такого мог знать про него Рукавицын? Да ничего особенного, судя по всему, он Георгия этого в первый раз видел. И в последний.

Надежда с грохотом задвинула ящик и решила сходить в сберкассу, пока кот что-нибудь не сделал с квитанцией. Погода хорошая, она заодно и прогуляется, воздухом подышит.

— Мы зря послушались тебя, — говорил главарь хунхузов чернобородому человеку. — Мы разграбили ту деревню, убили всех жителей, но не нашли там ничего стоящего. Теперь мы пришли к этой пещере — и здесь тоже ничего не нашли, ничего и никого, кроме мертвого старика. Второй месяц у нас нет добычи, скоро нам нечего будет есть, а ты все кормишь нас своими сказками. Нам надоело.

— Потерпите еще немного, — уговаривал его чернобородый. — Я чувствую, что добыча близко, большая, богатая добыча. Видишь эти следы, уходящие в чащу? Здесь прошел человек, прошел совсем недавно. Этот человек унес то, о чем я говорил. Еще несколько дней, всего несколько дней — и мы догоним его!

— Ты говоришь, несколько дней, а я говорю, что нам уже завтра нечего будет есть. Да, здесь и правда прошел человек, судя по маленьким следам, мальчишка. У него не может быть ничего ценного. Все, нам надоели твои сказки. Можешь гнаться за этим мальчишкой, а мы пойдем на север, туда, где проходят торговые пути. Прощай, и скажи спасибо, что мы оставляем тебе твою жалкую жизнь.

Хунхузы построились в цепочку и двинулись к северным горам, а чернобородый пошел по следу, ведущему в густой лес.

Целый месяц мальчик шел по безлюдным местам, пробирался через заросли, переплывал реки. Когда ему казалось, что он сбился с пути, маленький пушистый зверек спрыгивал с его плеча и указывал едва заметную тропинку. Когда у него закончились припасы и стало нечего есть, зверек показал ему дерево со сладкими плодами и растение со съедобными кореньями. Когда мальчик увидел впереди богатое селение и хотел войти в него, чтобы попросить еду и ночлег, зверек испуганно застрекотал и даже укусил мальчика за палец.

Мальчик послушался зверька и обошел селение, а потом с вершины холма разглядел человеческие головы на кольях и понял, что это деревня хунхузов, и если бы он туда зашел — не миновать ему страшной, мучительной смерти.

Долгим был путь мальчика, и иногда ему казалось, что кто-то следует за ним, кто-то упорный и опасный. И зверек беспокойно оглядывался.

Тогда мальчик прибавлял шагу и сворачивал с прямой тропы, чтобы запутать своего преследователя.

Так он шел и шел и наконец увидел впереди окраинные дома огромного города.

Небо над городом было серое и грязное, как давно не стиранная одежда. Скоро мальчик понял, что причина этому — дым, поднимающийся от тысяч очагов, от десятков тысяч жаровен, на которых жители города готовили еду.

Никогда прежде не приходилось мальчику видеть столько домов, никогда не приходилось видеть столько людей.

Он почувствовал голод, но в городе не было деревьев со сладкими плодами, не было растений со съедобными корнями.

Целый день мальчик ходил по городу, целый день просил кусок хлеба, но его отовсюду прогоняли, а когда он попытался стащить еду у рыночного торговца, его жестоко избили.

Поздно вечером он очень устал и сел на землю возле бедной, крытой рисовой соломой хижины.

На порог хижины вышла старая женщина с деревянным ведром в руках.

— Что ты здесь делаешь, паршивец? — спросила она мальчика. — Небось высматриваешь, что бы украсть?

— Нет, я не хочу ничего красть, — ответил мальчик. — Но я очень голоден. Если бы вы дали мне кусок хлеба, всемогущие боги отблагодарили бы вас.

— Убирайся прочь, паршивец! — крикнула женщина и выплеснула на мальчика помои из деревянного ведра.

Маленький зверек, который до того прятался за пазухой у мальчика, выскочил оттуда и возмущенно застрекотал:

— Трак-так-так!

И тут на крыльцо вышел старик в поношенном зеленом халате.

— Что здесь за шум? — спросил он женщину.

— Да вот пришел какой-то маленький попрошайка со своим зверем и высматривает, что бы украсть.

— Помолчи, женщина! — Старик взглянул на зверька, и вдруг на лице его проступило испуганное почтение.

— Скажи, молодой господин, — обратился он к мальчику, — откуда у тебя этот зверь?

Мальчик приосанился и ответил с достоинством:

— Этот зверь достался мне от моего Учителя, святого отшельника из Западных гор. Я только сегодня пришел в этот город и не могу найти в нем ни еды, ни пристанища.

— Зайди в мой скромный дом, молодой господин, и я дам тебе кров и пищу!

— Ты совсем сдурел на старости лет! — прошипела женщина. — Зачем ты впускаешь в наш дом этого жалкого попрошайку?

— Замолчи, женщина! — остановил ее старик. — Не говори о том, чего не знаешь!

Так мальчик поселился в доме старого Вань Жуя.

Утро Надежда Николаевна встретила в благоразумном и деятельном настроении. Она решила забыть обо всех бесполезных расследованиях и заняться домашним хозяйством. Для начала хотя бы пропылесосить квартиру, а то повсюду летали комки слежавшейся пыли и клочья рыжей шерсти, что-то в этом году кот совсем оборзел, нарочно он шерсть из себя выщипывает, что ли?

Надежда выволокла из кладовки пылесос и огляделась, думая, откуда начать борьбу за чистоту. Бейсик, который катал по полу в коридоре какую-то маленькую баночку, замер и прижал уши. Надежда знала, что прежде у кота были очень сложные отношения с пылесосом. Он его боялся. Это был необъяснимый, иррациональный страх, не имеющий никакой реальной причины, потому что пылесос никогда не делал коту ничего плохого. Но в последние годы Бейсик возмужал, остепенился и успешно преодолел этот страх.

— Бейсик, — строго проговорила Надежда, включая шнур в розетку, — ты взрослый, солидный кот и давно уже должен забыть эти детские страхи! Пылесос совершенно не опасен!

Кот, однако, зашипел и удрал на кухню. Должно быть, не поверил в благие намерения пылесоса.

Надежда хотела уже приступить к уборке, но в это время из ее сумки донесся характерный сигнал, сообщающий о приходе эсэмэски.

Надежда хотела было этот сигнал проигнорировать: в последнее время ей очень часто приходили совершенно ненужные сообщения от разных рекламных фирм, магазинов, проводящих дешевые распродажи, и салонов красоты, предлагающих свои услуги. Так и на этот раз, скорее всего, пришел какой-нибудь спам.

Но тут она осознала странный факт: час назад она сама, своими руками, отнесла телефон на кухню и поставила там на зарядку. Но тогда что за звуки доносятся из сумки?

Она удивленно уставилась на сумку… И тут оттуда снова донесся такой же сигнал.

— Что же это происходит? — проговорила Надежда вслух. — У меня что — провалы памяти? Мне что — только показалось, что я поставила телефон на зарядку?

Забыв о пылесосе, она прошла на кухню и увидела свой телефон, который мирно заряжался на столе возле микроволновки.

При этом краем глаза она заметила кота, который при ее появлении снова зашипел и спрятался за холодильник. Это было странно, ведь пылесос остался в прихожей, но в данный момент странное поведение кота беспокоило Надежду куда меньше, чем не менее странное поведение телефона.

Если телефон лежит перед ней на столе и заряжается, то что за звуки доносятся из ее сумки? Может быть, эти звуки ей только померещились? Может быть, у нее начались слуховые галлюцинации?

И тут из прихожей снова донесся знакомый сигнал — сообщение о доставленной эсэмэс.

Надежда вернулась в прихожую, расстегнула сумку и принялась перерывать ее содержимое.

Пачка бумажных салфеток, кошелек, гигиеническая помада, ключи от квартиры, упаковка таблеток от головной боли, резиновая мышь — любимая игрушка Бейсика (интересно, как она сюда попала?), еще одна связка ключей — от маминой квартиры, мелкая европейская монетка… и, как и следовало ожидать, никакого телефона. Да и откуда ему здесь взяться — ведь он на кухне!

И тут, прямо под рукой Надежды, снова раздался знакомый сигнал — извещение о доставке эсэмэски. Она вслепую пошарила в сумке — и попала рукой за подкладку.

— Надо же, почти новая сумка, а подкладка уже порвалась! — вздохнула Надежда. И тут она нашарила за подкладкой тяжелый брусок мобильного телефона.

Вытащив телефон на свет божий, Надежда удивленно уставилась на него.

Телефон был чужой, хотя внешне он немного напоминал ее собственный. Той же фирмы, того же цвета…

В первое мгновение она даже почувствовала некоторое облегчение: значит, у нее с головой все в порядке, нет ни провалов памяти, ни галлюцинаций.

Но тут же накатили другие мысли.

Что за черт? Откуда у нее в сумке взялся этот телефон?

Она тупо уставилась на него и вдруг вспомнила, как точно так же пыталась понять, откуда у нее в сумке появился рекламный буклет Владимира Рукавицына.

И истина открылась перед ней во всей своей простоте и очевидности.

В кафе, осознав, что перед ней за столиком сидит мертвец, она машинально сгребла со стола и тот буклет, и мобильный телефон невезучего артиста. И это неудивительно, если вспомнить, в каком она была тогда ужасе.

В сумке телефон завалился за подкладку, и она не замечала его, пока телефон не подал голос, сообщив о получении сообщения. То есть уже не одного, а целых трех!

Вот интересно — несколько дней никто не пытался связаться с Рукавицыным, а тут сразу три эсэмэски, одна за другой!

Надеждино любопытство снова взыграло, и она открыла папку с сообщениями в чужом телефоне.

Хотя с детства ее учили, что читать чужие письма неприлично, но, во-первых, любопытство сильнее приличий, а во-вторых (а на самом деле тоже во-первых, еще более во-первых, если так можно выразиться), адресат этих писем Владимир Рукавицын погиб, и возможно, что эти письма могут пролить свет на его загадочную смерть.

Так или иначе, Надежда открыла папку и одно за другим прочла три сообщения.

«Володя, я вернулась! Творится что-то странное. Ты где? Почему ты не отвечаешь? Лидия».

«Володя, за мной следят какие-то люди. Нужно поговорить. Прошу тебя, ответь. Лида».

«Володя, нам нужно встретиться. Приезжай в „Пирамиду“, в кафе на третьем этаже. Буду ждать тебя с десяти до одиннадцати. Лили».

В первую секунду Надежда удивилась — первые два сообщения подписаны одним именем, а третье — другим, хотя посланы они с одного и того же адреса. Но тут же она все поняла.

Все три сообщения послала та самая женщина, которую Надежда видела на буклете Рукавицына. Лидия Сушкова, актриса, прославившаяся одной-единственной ролью — ролью радистки Лили из популярного сериала «За пятнадцать секунд до рассвета».

Поэтому два первых сообщения она подписала своим настоящим именем, а третье — именем своей героини.

Надежда взглянула на часы.

Было уже без четверти десять, значит, через пятнадцать минут Лидия придет в кафе на встречу с Рукавицыным… на встречу с человеком, которого уже несколько дней нет в живых! Надежда рванулась из кухни, чтобы поскорее набросить что-нибудь на себя и лететь на встречу к Лидии, но была остановлена своим внутренним голосом.

«Тебя это совершенно не касается, — проговорил внутренний голос Надежды, тот самый голос, который всегда призывал ее к благоразумию и осторожности. — Ты эту Лидию знать не знаешь! Ты ее в глаза не видела!»

— Да, но она просит о помощи! — вслух ответила Надежда своему внутреннему голосу. — Она в опасности, за ней кто-то следит!

«Если она и просит о помощи, — продолжал занудничать внутренний голос, — то уж точно не тебя».

— Она просит Рукавицына, а его уже нет на свете! А она об этом даже не знает! Должна же я ей об этом сообщить?

«Ты ей ничего не должна…» — начал было внутренний голос, но Надежда его уже не слушала. Она быстро оделась и стремглав вылетела из квартиры, пока этот зануда, ее внутренний голос, не нашел еще какие-нибудь аргументы.

Бейсик проводил ее странным взглядом, шерсть у него на затылке была взъерошена.

Уже на улице Надежда привела свои мысли в порядок и определилась, куда она едет и что собирается делать.

Лидия будет с десяти до одиннадцати ждать Рукавицына в кафе на третьем этаже «Пирамиды». Пирамида — это новый суперсовременный торговый центр возле Сенной площади. Значит, туда и нужно ехать. А уж что там делать, она определит на месте, по обстоятельствам.

К счастью, быстро подошла нужная маршрутка, и уже через полчаса Надежда поднималась на эскалаторе на третий этаж торгового центра. Столики кафе стояли посреди зала, совсем рядом с эскалаторами. Несмотря на рабочее время, многие из них были заняты.

Лидию она узнала сразу — не по фильму, конечно, с тех времен артистка очень изменилась, а по фотографиям на буклете. Лидия сидела в одиночестве за столиком возле прохода и нервно озиралась по сторонам.

Сойдя с эскалатора, Надежда прямиком направилась к Лидии и села за ее стол, лицом к актрисе. Та вздрогнула, испуганно взглянула на Надежду и проговорила:

— Вы не можете сесть за другой стол? Я жду друга!

— Он не придет, — вполголоса, но твердо ответила Надежда.

— Что? Кто не придет? О чем вы говорите? — залепетала Лидия, уставившись на Надежду.

— Друг, которого вы ждете. Володя. Владимир Рукавицын, — проговорила Надежда еще тише, почти шепотом.

— Почему не придет? Вообще, откуда вы знаете, кого я жду? Кто вы такая?

— Это длинная история, — отмахнулась Надежда. — Сейчас не самое подходящее время ее рассказывать. А почему Рукавицын не придет… Обещайте, если я вам отвечу, не впадать в истерику.

— Я что, похожа на истеричную барышню? — Лидия нахмурилась.

— Ну, всякое бывает… Так обещаете не кричать, не вскакивать, не махать руками, вообще никак не показывать свои эмоции?

— Судя по такому предисловию, с Володей стряслось что-то плохое, — протянула Лидия. — Вы что-то знаете…

— Так что — обещаете держать себя в руках?

— Обещаю, — мрачно проговорила Лидия. — Говорите уж скорее, не тяните!

— Володю убили.

— Что?! — вскрикнула Лидия, вскочила из-за стола, выпучив глаза и замахала руками, как ветряная мельница. То есть сделала все то, чего обещала не делать.

— Ты же обещала! — прикрикнула на нее Надежда и силой усадила артистку за стол. — Тише, видишь — на тебя оборачиваются!

На всплеске эмоций она сама не заметила, как перешла с Лидией на «ты».

— Ты же обещала! — повторила она укоризненно.

— Да, да, да, — забормотала Лидия, кивая, как китайский болванчик, — Обещала, но знаешь, как это неожиданно… Володя… это же надо… Ты точно знаешь?

— Куда уж точнее! — Надежда вспомнила неживые глаза Рукавицына и то, как он завалился набок, и поежилась. Лидия ссутулилась и закрыла лицо руками.

— Вы с ним что, были очень близки? — посочувствовала Надежда.

— Ну, не в таком смысле… — замялась Лидия, постепенно взяв себя в руки. — Просто мы с ним старые друзья, сто лет были знакомы, работали вместе.

— «Старые песни о главном»? — проговорила Надежда, вспомнив буклет Рукавицына.

— Ну да… А ты откуда знаешь?

— Ладно, это все та же долгая история, — отмахнулась Надежда. — А почему ты так хотела с ним встретиться? Что тебя беспокоило? Кто за тобой следит?

Лидия подозрительно взглянула на нее:

— Я же так и не знаю, кто ты такая. Может, это они тебя подослали.

— Ну да, конечно, ты можешь от меня отмахнуться, — возмущенно проговорила Надежда. — Можешь сейчас встать и уйти — скатертью дорога! Но куда ты пойдешь?

Лидия удивленно и растерянно посмотрела на нее, и Надежда продолжила:

— Не ты ли посылала Володе панические эсэмэски? Не ты ли просила его о помощи? Но Володи больше нет, он тебе ничем не поможет. А я — есть, и я тоже, как и ты, нуждаюсь в помощи! Так, может, нам лучше не собачиться, а объединить свои усилия и помочь друг другу?

Лидия задумалась. Видимо, слова собеседницы задели ее за живое. Наконец она на что-то решилась и проговорила:

— Так-то оно так, но все же кто ты такая и как оказалась замешана в эту историю?

— Ты знаешь, в это, наверное, трудно поверить, уж больно глупо это звучит. Но дело было так: меня пригласила на день рождения старая знакомая, которую я давно не видела. И там, на этом дне рождения, я встретила Володю. Он играл роль старинного друга мужа моей знакомой. Ну той самой, чей день рождения. То есть это я только потом узнала, что он именно играл роль, да еще под чужим именем, а сперва мне и в голову ничего такого не пришло. Ну, друг и друг… Много болтал, рассказывал какие-то байки, истории из их якобы общего с хозяином дома прошлого, даже попытался за мной приударить… Комплименты говорил, ручки целовал…

— Это он может, — по лицу Лидии скользнула улыбка.

Надежда обрадовалась — она решила, что собеседница немного успокоилась, и с ней получится найти общий язык. Впрочем, Лидия тут же стерла улыбку с лица и помрачнела.

— Ну, и что дальше?

— А потом я случайно заметила в его словах нестыковку, стала прислушиваться и поймала его на явном вранье. Знаешь, как говорят — маленькая ложь порождает большое недоверие. А через какое-то время я увидела его в старом советском фильме, разыскала его в Интернете и тут уж выяснила, что все его истории — вранье от первого слова до последнего, и даже зовут его совсем иначе, чем он представился на том дне рождения. Тогда я захотела встретиться с ним и поговорить начистоту, мне было непонятно (и до сих пор совершенно непонятно), зачем его пригласили на тот день рождения, зачем мужу моей знакомой понадобился фальшивый друг? В общем, я его разыскала, договорилась о встрече, но когда пришла на эту встречу, Владимир был мертв… Его убили буквально за секунду до моего появления!

— Ужас какой! — проговорила Лидия, широко открыв глаза.

Надежда и сама-то невольно вздрогнула, вспомнив мертвеца за столиком в кафе.

— А как ты получила мои эсэмэски? — спохватилась Лидия.

— Да не поверишь — случайно прихватила телефон Владимира, когда убегала с той встречи.

— Да, странно все это… — проговорила Лидия, но в ее лице и голосе не было прежнего недоверия. И Надежда решила, как говорится, ковать железо, не отходя от кассы.

— У вас с ним что, были отношения? — спросила она доверительным тоном.

— С кем? С Володькой? Что, как с мужчиной, что ли? — Лидия удивленно взглянула на нее и рассмеялась, впрочем, смех тут же затих. — Да нет, ты его не знаешь, это был такой болтун… пустомеля. Как мужчина, он меня совсем не интересовал.

— Но вы тем не менее столько лет с ним были в дружеских отношениях и до недавних пор вместе с ним работали, ходили вместе по праздникам и корпоративам.

— Ну, это совсем другое дело. Вместе работать гораздо сподручнее — мы поддерживали друг друга, разыгрывали на пару какие-то сценки из старых фильмов, пели дуэтом. Понимаешь, мне деньги очень нужны…

— Ну, кому они не нужны!

— Но у всех разное положение. Кто-то только на себя зарабатывает, а у меня проблемы.

«У кого их нет!» — хотела сказать Надежда, но промолчала, потому что Лидия вдруг сжала руки и посмотрела на нее с такой мукой во взоре, что Надежда забеспокоилась — как бы не стала она сейчас рыдать и биться головой о стену.

— Слушай, может тебе выпить заказать, а? — нерешительно спросила она. — Коньяку или еще чего.

— Я не пью и не курю! — Лидия ожгла ее взглядом. — Спиртного вообще в рот не беру!

— Ну и ладно, — стушевалась Надежда, — я хотела как лучше.

— Извини, это я из-за Володиной смерти так распустилась, — Лидия теперь смотрела спокойно, — обычно я себе такого не позволяю. Жизнь все время подлянки подбрасывает, вроде бы привыкла уже ничего хорошего не ждать, а тут опять… И Володьку жалко. А только мне, может, теперь хуже, чем ему будет!

— Ну, уж ты скажешь…

— А вот пересматриваю свою жизнь и получается, что счастлива я была всего года два в молодости. Ну еще в детстве несмышленом, конечно… Когда сериал этот снимали «За пятнадцать секунд до рассвета», мне всего двадцать пять лет было. Окончила Театральный, подвизалась в каком-то театрике чуть не самодеятельном, по клубам болталась, там меня и нашел режиссер. Как услышал, что я пою… В общем, утвердили меня на роль радистки Лили. Сниматься, конечно, интересно было, но работали как черти, уставали очень. А после — такой успех! Популярность всенародная! На улицах узнавали, письма мешками почтальонша носила! И приглашения посыпались. Это начальство высокое только на словах сериал ругало: дескать, радистка Лили — не наш образ, и все такое. А на самом деле эти… — Лидия вставила непечатное слово, — прямо слюни пускали, на меня глядя! Подарки разные, полное восхищение. В общем, крышу у меня напрочь снесло от такого отношения. Пьянки-гулянки, в театре смотрят косо, главный сказал что-то, я и уволилась со скандалом. А потом звонят как-то из приемной… — Лидия посмотрела на Надежду с тоской. — Не буду фамилию называть, ни к чему тебе знать такие вещи.

«Уж это точно», — подумала Надежда.

— Машину прислали, отвезли на дачу. По дороге сопровождающий все твердил, чтобы я понимала, к какому человеку везут, прониклась, так сказать, серьезностью момента. Вела себя чтобы соответственно. Мне, дуре, любопытно стало, да и как откажешься? Ведь кислород перекроют, нигде снимать не будут, в театральную студию при ЖЭКе и то преподавать не возьмут! Ну, привезли меня на дачу, там персонала никакого нету, чтобы без свидетелей. Выходит хозяин… Я привыкла это лицо только по телевизору видеть, в программе «Время»! Он улыбается, коньяку все подливает… в общем…

— Да что ты мнешься, я же не свекровь! — рассердилась Надежда. — Ну, переспала ты с членом Политбюро, что такого-то? Они небось тоже люди!

— Это верно, — Лидия улыбнулась, — у нас с ним целый роман завязался. И знаешь, человек, в общем, был он неплохой, если с ним один на один… ласковый, шутил много. В общем, не противный. Ну, конечно, какая там любовь… Но все же старалась я с ним по-хорошему. Ну, проходит месяца два, и тут у меня задержка. Что делать? Пошла я к врачу знакомому, он меня и огорошил: аборт очень может повредить, а детей после не будет уж точно, какие-то у меня с кровью проблемы. И тут как раз привозят меня на дачу в последний раз. Встречает он меня и говорит, что хотел проститься — посылают его куда-то далеко послом. Я уж потом сообразила, что положение его пошатнулось. А тогда ляпнула сразу как есть — так, мол, и так, и про врача. И вот все же неплохой он мужик оказался — другой мог бы меня сразу выгнать — что я ему сделаю? Куда жаловаться пойду? А он — езжай, говорит, домой к себе, я все решу. Короче, дали мне квартиру двухкомнатную в центре со всей обстановкой, устроили в театр. Порученец его приезжал — больше, сказал, ничего не жди, это все. Да я и то рада была. Родила дочку, мама мне помогала. Тут перестройка разразилась. Работы в театре никакой, денег нет, пришлось мне по области мотаться, как говорят артисты, чесом заниматься. Дочку совсем забросила, здоровье подорвала, тогда к спиртному пристрастилась, да хорошо организм крепкий оказался, до алкоголизма дело не дошло.

— Тяжелое было время… — вставила Надежда.

— Да, когда дочке семь лет было, узнала я, что отец ее умер. Ну, что мне с этого? После пару раз замуж собиралась, да все козлы какие-то попадались. Ладно, потихоньку наладилось все, кино, телевидение, нашла я работу на дубляже, дочка выросла, влюбилась в сыночка богатых родителей. Говорила я ей — ни к чему это, да в ответ такого наслушалась! И то верно, как я могу советы давать, раз свою жизнь по-человечески устроить не смогла?

— Ну, и что дальше было? — Надежда решила, что хватит с нее вечера воспоминаний, ничего полезного она не узнает.

— Дальше я глупость сделала огромную, — сообщила Лидия. — Родители жениха не в большом восторге были от нас, но уже Алешка в проекте был, поэтому они скрепя сердце дали согласие на свадьбу. Но отец сказал, что ничего для молодых делать не станет — сын сам, дескать, все решил, девушку выбрал не их круга, так пускай сам и устраивается как может. А меня тут заело, обиделась я за дочку, да и говорю на свадьбе во всеуслышание, что дарю молодым квартиру двухкомнатную в центре.

— Свою, что ли? — ахнула Надежда. — Ну ты и дура!

— Точно! — согласилась Лидия. — Вот ничему нас жизнь не учит! А тогда хотелось мне, чтобы дочка себя бедной родственницей не чувствовала. Значит, переписала я на дочку квартиру, а сама в комнату переехала в коммуналке, мне от мамы осталась.

— И что? — Надежда задала этот вопрос просто так, потому что ответ был очевиден.

— Да то! — зло ответила Лидия. — Тут-то все и началось. У дочки беременность плохо проходила, она все по больницам, я к ней моталась, а зятек гулял. То по клубам да по ресторанам, а как деньги кончились, то дома. Мне соседи звонили, жаловались, говорят — форменный притон у него. Я пришла — и верно притон, девки пьяные, наркотики. Приструнила его, так он дочку против меня настроил. Тут ребенок родился, он и говорит дочке: или я, или теща! Разумеется, она его выбрала.

— Ну и ну! — Надежда покачала головой.

— А у ребеночка оказалась астма, уж не знаю, как так получилось. Может, дочка нервничала сильно, может, зять, этот урод, пил или кололся. А только совсем плохо было иногда Алешке — синеет, задыхается. «Скорая» у них каждую неделю, в больницу его забирают. Дочка, конечно, мне позвонила — как тут одной справиться? Ну, в одной больнице сделали пробы, выяснили, что аллергия на шерсть животных, на запахи разные. Если, говорят, беречься, то ничего, а со временем организм окрепнет, авось пройдет.

Дочка совсем с лица спала, в чем душа держится, а муженька ее вечно дома нету. Болтается где-то, а если что и заработает, то все на себя тратит, дома и есть нечего. Я — все туда, а толку? Пробовала к тем родителям обратиться — и слушать не стали. Мать его мне по телефону так и сказала: твоя, говорит, девка, его на себе обманом женила, так теперь сами со своим отродьем и возитесь! Ну, кому понравится, когда твою дочку такими словами поливают? Ответила я ей в том же духе и трубку бросила.

— Ой, плохо! — вздохнула Надежда.

— Дальше еще хуже было! — мрачно сообщила Лидия. — Значит, зять потихоньку совсем с катушек сошел — подсел на наркотики. И как-то быстро опустился — видно, нутро с самого начала гнилое у него было. Где уж работал, не знаю, а только и оттуда его поперли, стал он у дочки последние деньги отнимать, бил ее, ребенка однажды чуть не уронил. Выгнала она его, замок поменяла, на развод подала, на алименты. А что с него получишь?

Так он задумал квартиру делить! Привел адвоката — такой прохиндей в очочках, глаза бегают, и все твердит, что квартиру я дочери подарила, когда они уже женаты были, стало быть, это — совместно нажитое имущество. Ну, тут я уперлась. Заявление в полицию написала, что приходит, скандалит, дочку бьет, ребенка пугает. Соседей в свидетели позвала. А потом подвернулись гастроли, я и укатила на неделю. Приезжаю — дочка у меня в коммуналке с ребенком. Оказалось, только я уехала, приходит этот подлец поздно вечером, просит по-хорошему, надо поговорить. Она его и пустила, чтобы под дверью не орал, соседей не будил.

— Ой, зря! — вставила Надежда.

— Чего уж теперь… — Лидия сжала кулаки. — В общем, ворвались с ним двое, дочку схватили, велели ей бумагу подписать, чтобы квартира полностью отходила мужу. Она — как же так? Мне-то куда с ребенком? Сопротивляется, в общем. Тогда он, подлец этот, достает из кармана туалетную воду пахучую и начинает вокруг кроватки прыскать! А у них дома вообще ни духов, ни одеколона, ни кремов пахучих не было! Дочка мне говорит, как увидела, что Алешка посинел и задыхается, так рука сама все бумаги подписала, она и не помнит ничего. Ушли эти сволочи, она «Скорую» вызвала, так врач еще и обругал — что же вы, мамочка, знаете, что ребенок у вас астматик, а сами духами пользуетесь!

— Кошмар какой! — Надежда прижала руки к сердцу.

— Вот такие дела… — вздохнула Лидия. — Он еще и дочку предупредил, что если станет жаловаться, то ребенка он вообще изведет. Долго ли? Я-то, конечно, хотела, да толку… все равно правды не найдешь. Тем более что дочка долго отойти не могла, до того перепугалась. Не надо, говорит, мама, только чтобы его не видеть никогда! Я второго, говорит, раза не вынесу. Ну, стали дальше жить… У меня в коммуналке плохо Алешке — у соседки два кота, да еще фабрика парфюмерная рядом. Снимаю им квартиру в Озерках, там воздух почище. Алешке три года стукнуло, но в садик не ходит из-за астмы. Так что денег нужно немерено.

В общем, стала я искать, где можно подработать — тут и вспомнила про Володьку. А он ведь всегда пел хорошо и умел играть на гитаре, на аккордеоне… Ну мы и придумали эту программу — «Старые песни о главном». Нас часто приглашали — кто к матери, кто к теще или, предположим, к тестю. Старички такие песни очень любят.

Лидия вспомнила, что ее друга больше нет, и тяжело вздохнула:

— Как я теперь без него буду работать?

— Слушай, — заинтересовалась Надежда. — Ты говоришь, Володя такой талантливый был, музыкальный и пел хорошо — почему же его много лет не снимали?

— Да ты не знаешь, что ли? — Лидия в упор взглянула на Надежду. — Ах, ну да, откуда тебе знать, ты ведь от нашего мира далека… С ним лет пятнадцать назад такая история случилась…

— Да слышала я что-то, — проговорила Надежда. — Кажется, его любовница то ли покончила с собой, то ли умерла при подозрительных обстоятельствах.

— Вот именно, что при подозрительных! — Лидия понизила голос: — Наркоманка она была. Только Володя здесь ни при чем, наоборот, он ее хотел от этого дела отучить, да все впустую. Она была дочка очень влиятельного человека, с детства привыкла, что ей ни в чем нет отказа, путалась с «золотой молодежью», с детьми таких же шишек, ну вот и втянулась. Мне ли таких деток богатеньких не знать?

— Да уж, — кивнула Надежда.

— Значит, кололась она уже постоянно, а потом то ли не успела с дилером вовремя рассчитаться, то ли еще что, только, судя по всему, этот дилер ее убил, а Володьку попытался подставить.

— Ужас какой!

— Вот именно, что ужас! Особенно если учесть, что папаша той девицы Володю на дух не переносил и все сделал, чтобы на него убийство повесить. К счастью, у этого дилера мозгов особых не было, он все организовал из рук вон плохо, и подстава была шита белыми нитками, так что Володю оправдали. Но карьеру в кино ему папаша той девчонки наглухо перекрыл. С тех пор перебивался Володя случайными заработками, работал в маленьком театрике на второстепенных ролях и подрабатывал на детских елках и утренниках. А когда я занялась этими праздниками и корпоративами, сразу про него вспомнила. И ни разу не пожалела.

— А вы с ним давно были знакомы?

— Давным-давно! Еще в Театральном институте вместе учились, в нескольких фильмах снимались. В общем, старый друг.

Лидия снова тяжело вздохнула.

Надежда поторопилась перевести разговор на более важную тему.

— Слушай, а что это за история про слежку? О чем это ты Володе в эсэмэсках писала?

— Ах да! — Лидия напряглась и завертела головой. — Последние дни я стала замечать, что за мной следят… Сначала просто появилось какое-то неприятное чувство, как будто ловила спиной чей-то пристальный взгляд.

— А тебе это не показалось? — осторожно, чтобы не обидеть собеседницу, спросила Надежда.

— Ты что, думаешь, я свихнулась? — прямо спросила та. — Думаешь, у меня мания преследования?

— Да нет, я ничего такого не хотела сказать… — Надежда поспешно открестилась от своих слов.

— Не хотела, но сказала! — Лидия усмехнулась. — И, между прочим, зря! Уж извини, что повторяюсь, но ты же знаешь, что я снималась в фильме «За пятнадцать секунд до рассвета».

— Ну еще бы! Кто же этот фильм не видел! Когда он шел по телевизору, улицы вымирали! А кто видел этот фильм, не может не помнить радистку Лили! Так что я тебя как увидела на буклете — сразу вспомнила!

— Да, это был мой звездный час! — вздохнула Лидия. — Но я не к тому, чтобы вспоминать свои былые успехи. На том фильме с нами работал консультантом один старичок, бывший разведчик. И он нас обучал простейшим приемам конспирации и азам наружного наблюдения — как незаметно следить за человеком, как, наоборот, заметить слежку и уйти от нее, не вызывая подозрений.

— И зачем это понадобилось? — удивилась Надежда. — Из вас же не агентов готовили?

— Да понимаешь, у режиссера была такая идея, что если мы будем разбираться в таких вещах, если овладеем какими-то простейшими профессиональными навыками, мы лучше войдем в свои роли и будем лучше играть.

— Ну, понятно. — Надежда не то чтобы поняла гениальную идею режиссера, но решила, что лучше не перебивать Лидию, а то она снова отклонится от своего рассказа и уйдет во второстепенные детали.

— Ну так вот, я вспомнила уроки того старичка и стала проверять — правда ли за мной следят, или мне это только кажется. То остановлюсь перед витриной и делаю вид, что изучаю выставленные в них товары, а на самом деле рассматриваю отражения людей за спиной, то нарочно уроню сумку, наклонюсь, чтобы ее поднять, и опять-таки оглядываю улицу.

— Понятно. — Надежда вспомнила подобные приемы, описанные в детективах. — Ну и что, удалось кого-нибудь засечь?

— Удалось, — кивнула Лидия. — Тот старый разведчик нам говорил, что нужно обращать внимание на тех людей, кто не спешит по делу, а неторопливо прогуливается или тоже делает вид, что разглядывает витрины. И я скоро стала замечать одного и того же человека. То есть сперва-то мне показалось, что это разные люди, но потом я пригляделась и поняла, что это один и тот же человек, только в разном гриме. То он постарше, то помоложе, то с бородкой, то с усами, то прилично одетый господин, то перевоплощается в таджика-гастарбайтера, пару раз вырядился бомжом, а один раз — вообще пожилой теткой.

— Как же ты поняла, что это один и тот же человек?

— Я ведь все же актриса, могу и грим заметить, и актерские приемы от настоящих привычек отличить! У него во всех этих ролях было что-то общее — слегка сутулится и так ногами немного загребает, как будто у него ботинки слишком тяжелые. В общем, на словах получается не очень убедительно, — смущенно проговорила Лидия. — Но у меня глаз наметанный, и я точно тебе говорю — один и тот же это человек!

Когда Лидия описывала своего таинственного преследователя, у Надежды вдруг возникло ощущение, что она где-то видела такого человека. Но это ощущение было мимолетным и тут же исчезло.

Надежда встряхнула головой, надеясь привести мысли в порядок и вернуть улетучившееся воспоминание, но из этого ничего не вышло, только волосы растрепались.

— И что, эта слежка тебя так напугала, что ты захотела обратиться к Володе за помощью?

— Ну вот, опять ты мне не веришь! — огорчилась Лидия. — Во-первых, это действительно меня напугало. А во-вторых, вчера случилось еще кое-что.

Мне позвонил незнакомый человек, сказал, что я выступала на домашнем празднике у его друга и очень тому понравилась. Так что теперь он хочет со мной встретиться, поговорить, послушать меня и тогда, возможно, пригласит работать на свой день рождения. Ну, я, понятное дело, согласилась. Договорились встретиться в тихом ресторане на Поклонной горе. Я вообще-то живу в другом конце города, мне на Поклонную гору ехать далеко, но спорить не стала — заказчик есть заказчик, кто платит, тот и заказывает музыку.

Приехала я в этот ресторан, а меня там никто не ждет.

Ладно, думаю, может, он опаздывает, села за столик, заказала кофе с пирожными, жду. Полчаса жду, час жду — нет никакого заказчика. Тогда набрала номер мобильного, который он мне дал для связи, а мне говорят: «Данный номер не обслуживается».

Ну, в общем, расстроилась я, заплатила за кофе и вернулась домой. В общей сложности отсутствовала часа три. А я сейчас у дочки живу, в той квартире съемной, потому что им вдруг путевку неожиданно дали в санаторий. Алешке полагается, как ребенку-инвалиду. Ну, я и решила — хоть отдохну в тишине, а то в коммуналке моей ужас что творится!

Приезжаю, вставляю ключ в замочную скважину, а он не поворачивается! Мучилась, мучилась, кое-как открыла дверь, вошла в квартиру — и чувствую, что что-то в ней не так.

— Что именно? — заинтересовалась Надежда.

— Ну, во-первых, я почувствовала какой-то незнакомый запах. Незнакомый мужской одеколон. Ты ведь знаешь, я актриса, я такие вещи особенно хорошо чувствую. Тем более что в той квартире, где Алешка, дочка вообще ничего пахучего не держит.

«Слышали уже, — подумала Надежда. — И грим она лучше всех замечает, и запахи лучше других чувствует! Как будто она — высший сорт, первый класс, а все остальные в подметки ей не годятся!»

Вслух она ничего подобного не сказала, чтобы не разрушить установившееся между ними хрупкое доверие.

— Потом тапочки! — продолжила Лидия.

— А что с тапочками?

— Они стояли не на том месте, где я их оставила. Точнее, почти на том, только левый тапок оказался справа, а правый — слева.

«Сейчас опять скажет, что она актриса и такие вещи, как тапочки, лучше всех чувствует!» — подумала ехидная Надежда.

— И не только в запахе дело! — продолжила Лидия, словно почувствовав недоверие собеседницы. — И не только в тапочках! Были и еще всякие мелочи, которые замечаешь только в своей квартире. Скажем, кастрюля стояла на столе, возле плиты. Вроде на том же месте, где я ее оставила, только раньше она стояла ручками в стороны, а теперь одна ручка была спереди, а другая сзади. Сама посуди, какая хозяйка так кастрюльку поставит!

— Да, действительно, это же неудобно! — искренне согласилась Надежда Николаевна.

— А потом полезла я в шкафчик за сахаром и чуть вместо сахара в сахарницу не насыпала муку — она оказалась на том месте, где у дочки всегда стоял сахар.

В общем, я поняла, что одно из двух: или я схожу с ума, или кто-то в мое отсутствие побывал в этой квартире и похозяйничал тут. Причем второе — гораздо вероятнее. Смотри, как все получается, — Лидия схватила Надежду за руку: — Кто-то мне звонит, приглашает меня на встречу в другой конец города, а пока я еду туда, пока жду в ресторане, пока возвращаюсь, этот кто-то без помех устраивает обыск в моей квартире!

— Все это, конечно, очень логично, — проговорила Надежда, мягко высвободив руку. — Только один вопрос возникает: из квартиры что-нибудь пропало?

— Нет, — честно и коротко ответила Лидия.

— И вообще, — продолжила Надежда, — есть у вас дочкой что-нибудь настолько ценное, что из-за этого можно такой огород городить?

— Нет, — с тяжелым вздохом повторила Лидия. — Если бы у меня было что-то такое ценное, я бы это уже продала, чтобы разобраться со своими финансовыми проблемами!

— Тогда что этому человеку — или этим людям — понадобилось у тебя в квартире?

— Понятия не имею! — Лидия пожала плечами. — Но мне стало страшно, понимаешь? Кто-то следит за мной на улице, кто-то проникает в мою квартиру… Моя жизнь не принадлежит мне!

— И ты решила посоветоваться с Володей? — В Надеждином голосе прозвучало сомнение. — Ты же сама говорила, что он болтун, человек несерьезный, так что трудно ждать от него дельного совета, не говоря уже о помощи.

— Да, совета или помощи я от него не ждала, — согласилась Лидия. — Но хотя бы сочувствия. А самое главное… я хотела с ним поговорить вот о чем. Ты правильно сказала, что ничего ценного у меня нет, так чего же от меня хочет тот, кто стоит за слежкой и обыском?

— Чего? — переспросила Надежда и вдруг схватила Лидию за руку: — Стой! Молчи! Ничего не говори!

— Что случилось?

— Вон тот человек! — Надежда перегнулась через стол и перешла на шепот: — Вон, видишь того человека, который идет со стороны эскалатора? Это не тот ли, про кого ты рассказывала?

Лидия повернулась в том же направлении, куда смотрела Надежда.

— Да не верти ты так головой! Сама же говорила, что тебя учили основам конспирации! Вспомни уроки того старого разведчика!

Лидия кивнула, достала из косметички пудреницу с зеркалом и сделала вид, что подправляет макияж.

По просторному залу торгового центра в сторону кафе медленно шел мужчина в черном пальто, с кожаной сумкой в левой руке. Он немного сутулился и шел, слегка загребая ногами.

— Это он! — прошептала Лидия, делая вид, что разглядывает в зеркальце собственный нос. — Человек в черном пальто — это тот самый тип, который следит за мной последние дни!

— Да, это точно он! — подтвердила Надежда, прикрываясь книжечкой меню.

— Постой, — Лидия удивленно уставилась на нее, — а ты-то его откуда знаешь? Это ведь за мной, а не за тобой он следил!

— Я видела его возле того кафе, где убили Владимира!

Надежда отчетливо вспомнила тот день, когда убили Владимира Рукавицына.

Выбежав из кафе, она в испуге огляделась по сторонам. Улица была почти пуста, на глаза ей попались только два человека — заросший клочковатой бородой бомж и работяга в заляпанном комбинезоне, с ведром краски в левой руке. Была еще мамаша с коляской, но ее Надежда решила пока исключить. Маляр медленно удалялся, слегка сутулясь и загребая ногами… точно так же, как сутулится и загребает ногами этот мужчина в черном пальто! И ведро с краской он держал бережно, чуть на отлете, как этот мужчина держит свою сумку!

Бывалому человеку ничего не стоит поменять внешность, сменить одежду, надеть или снять парик, но изменить походку, изменить характерные движения гораздо сложнее, это под силу только профессиональному артисту, да и то не любому.

— Значит, это он убил Володю, — выдохнула Лидия, сверля горящим взглядом отражение в своем зеркальце.

— Тише! — шикнула на нее Надежда. — Держи себя в руках! Не показывай ему, что мы его заметили!

— Значит, это он… — повторила Лидия с ненавистью. — Выследил-таки! Я думала, что отделалась от него, когда сюда ехала, несколько раз пересаживалась — то на автобусе, то на маршрутке…

— Значит, он тебя перехитрил. Или ты плохо усвоила уроки того старого разведчика. В общем, умерь эмоции и возьми себя в руки! И давай вместе подумаем, как нам от него отделаться!

— Не знаю… — протянула Лидия через минуту. — Мне ничего в голову не приходит… А тебе?

— Кое-какие идеи имеются. — Надежда огляделась по сторонам, поднялась из-за стола и, призывно махнув Лидии, направилась к расположенному неподалеку от кафе магазину женского белья.

Мужчина в черном пальто последовал за ними, но в магазин не вошел, остановившись в нескольких шагах от двери и делая вид, что разглядывает план торгового центра.

Женщины вошли в магазин и огляделись.

Другого выхода из магазина не было. Магазинчик был небольшой и от двери просматривался насквозь. Единственная продавщица увлеченно обслуживала единственную же клиентку — рекламную блондинку с силиконовым бюстом, силиконовыми губами и круглыми голубыми глазами говорящей куклы, глубиной и выразительностью напоминающими пластмассовые пуговицы.

Рядом, в глубоком кожаном кресле, сидел муж блондинки — мрачный здоровенный субъект с мощной красной шеей и бритой наголо небольшой головой.

— Вот этот пуш-ап вам очень пойдет, — разливалась соловьем продавщица. — Это последнее слово моды.

— Какой хорошенький… — промурлыкала клиентка.

— Ты скоро? — процедил ее мрачный спутник, пошевелив чугунными плечами.

— Ну, котик, я тут хочу еще кое-что примерить, — отозвалась силиконовая барби, с интересом разглядывая очередной лифчик.

— Ты уже час здесь ошиваешься! Сколько можно?

— Ну, котик, я же хочу быть красивой для своего котика! Ты же хочешь, чтобы я была красивой?

— Не знаю, для котика или для песика! — мрачно процедил муж. — Давай уже поскорее!

— Ну, котик, ты же сам за мной увязался! Сидел бы в пабе с друзьями, если тебе со мной скучно.

— Ага, а ты бы тем временем помчалась к своему хахалю!

— Ну, котик, как ты можешь? Ты же знаешь, у меня никого нет, кроме тебя!

— Ага, так я тебе и поверил! А кто этот «С», от которого тебе каждые полчаса приходят эсэмэски?

— Ну, котик, как тебе не стыдно устраивать сцены при посторонних? «С» — это Светлана, мой косметолог.

Муж надулся и замолчал. Блондинка набрала целую связку лифчиков и удалилась в примерочную кабину.

Надежда оглянулась на дверь.

Мужчина в черном стоял в двух шагах от входа, невозмутимый, как статуя Командора.

Надежда подошла к спутнику силиконовой блондинки, наклонилась и зашептала прямо в его ухо:

— Извините, конечно, наверное, это не мое дело, но я вижу, что вы порядочный, интеллигентный человек…

— Чего? — вылупился на нее верзила. — Чего тебе надо, тетя?

Надежда шикнула, поднесла палец к губам и снова зашептала:

— Мне самой вообще-то ничего не надо, просто я не могу смотреть, как вас водят за нос.

— Меня?! — зарычал мужчина. — Кто это меня водит за нос? Да кто так сделает, тот и дня не проживет!

— Вот у меня самой сын такой же, как вы! — заливала Надежда. — Приличный, порядочный человек, но слишком доверчивый! И жену чересчур любит… А жена ему досталась — редкая стерва! Гуляет от него направо и налево! Буквально у него на глазах!

— А я-то тут при чем? — прохрипел здоровяк, но его маленькие глазки налились кровью, а скулы окаменели.

Надежда поняла, что он заглотил наживку, и снова зашептала:

— Видите того человека за дверью? Ну, того, в черном пальто!

— Ну, допустим! — Мужчина покосился на дверь. — И какое мне до него дело?

— А такое, что — как вы думаете, что он делает перед магазином женского белья?

— Понятия не имею! Может, он извращенец.

— Все возможно, только я своими глазами видела, как ваша жена сунула ему в карман записку, а теперь он тут ее караулит, чтобы ответ передать!

— Ах, вот оно что! — На щеках у верзилы заходили желваки, он с неожиданной для такого огромного тела легкостью поднялся из кресла и бросился к выходу из магазина.

Налетев на человека в черном, как цунами на профсоюзный санаторий, здоровяк схватил его за воротник, встряхнул и зарычал:

— Так вот ты какой? Мозгляк, козел винторогий! И что в тебе моя Анжелка нашла? Ну все, козел, конец тебе пришел!

В это время продавщица, на какое-то время освободившаяся от перспективной клиентки, заметила Надежду и Лидию.

— Вам что-нибудь показать, дамы? — спросила она, несколько недоверчиво оглядывая их.

— Да нет, мы сюда по ошибке зашли, — ответила Надежда, схватив Лидию под локоть и ведя к дверям. — Мне показалось, что это магазин рыболовных принадлежностей.

— Рыболовные принадлежности на первом этаже!

— На ближайшие полчаса мы от слежки отделались! — сообщила Надежда Лидии, с удовольствием наблюдая за батальной сценой. — Но терять время не надо, сейчас быстро уходим отсюда!

Покинув здание торгового центра, они в задумчивости остановились перед автобусной остановкой.

— От слежки мы пока что избавились, — повторила Надежда. — Но если ты вернешься домой, там тебя снова найдут, и очень быстро. Тебе нужно хотя бы на время найти какое-то безопасное место. Есть у тебя что-нибудь на примете?

— Вообще-то есть, — ответила Лидия после недолгого раздумья. — Одна моя приятельница уехала на месяц в Штаты, там у нее дочка девочку родила, ну, и ты понимаешь, без бабушки трудно обойтись. Так она мне ключи оставила — цветы поливать и почту вынимать из ящика. Так что какое-то время я могу у нее побыть.

— Отлично! Тогда сейчас прямо туда и поедем, я тебя провожу.

Через полчаса новоиспеченные подруги вошли в скромную двухкомнатную квартиру. Лидия чувствовала здесь себя как дома, она поставила чайник, достала две чашки синего фарфора, пакет сушек.

— Извини, ничего другого, к сожалению, нет, надо будет потом сходить в магазин.

— Выходи из дома аккуратно, — предупредила ее Надежда. — Вспомни все советы того старого разведчика. Кстати, я ведь с тобой не для того сюда приехала, чтобы чай пить. Чаю я и дома могу напиться. Я приехала, чтобы поговорить о делах наших скорбных.

В глазах Лидии появился безмолвный вопрос.

— Первым делом мы должны понять, из-за чего убили Владимира, из-за чего следят за тобой.

— Ты считаешь, что это одни и те же люди? Или один и тот же человек?

— Разумеется! Во-первых, ты не забыла, что я видела на месте убийства Володи нашего знакомого из торгового центра?

— Ах, ну да, конечно…

— И вообще не бывает таких совпадений! Кстати, скажи, кто такой Мясников?

— Что?! — удивленно переспросила Лида. — Откуда ты знаешь про Мясникова?

— Покойный Володя его упоминал. — И Надежда рассказала о сцене, которую она случайно подсмотрела и подслушала на дне рождения Нины.

— Так кто же такой Мясников? — повторила она свой вопрос.

— Мясников — это очень богатый и влиятельный человек, — начала Лидия. — И по совместительству наш последний клиент. Он пригласил нас с Володей на день рождения своей матери. То есть не он сам, конечно, — поспешно поправилась она, — не он сам, а его помощница, Виктория Павловна. Она у него всеми бытовыми делами занимается, от найма прислуги до организации праздников. Так вот, на прошлой неделе матери Мясникова исполнилось семьдесят пять лет, и Виктория Павловна пригласила нас в качестве культурной программы.

Лидия сделала небольшую паузу и пояснила:

— Сейчас ведь у богатых людей новая тенденция. Несколько лет назад они все свои домашние праздники проводили в ресторанах — там и кухня лучше, и культурная, с позволения сказать, программа обеспечена, и забот никаких. А теперь новый тренд — считается, что праздник в ресторане — это слишком официально, принять гостей дома — это более прилично, ты им оказываешь больше уважения, намекаешь на то, что у вас более близкие, доверительные отношения. Кроме того, сейчас в некоторых богатых домах повара лучше, чем в самых дорогих ресторанах. Но опять-таки встает вопрос с культурной программой. Вот тут Виктория Павловна и нашла нас с Володей. А мамаша Мясникова, как выяснилось, большая поклонница старых фильмов, так что ей наша программа очень понравилась. Ну, вот, собственно, и все.

— Как — все? — переспросила Надежда Николаевна. — А там, на этом празднике, не было ничего необычного? Ничего, что привлекло бы твое внимание?

— Да нет, ничего такого. — Лидия пожала плечами.

— Вот просто чувствую, что что-то там должно было случиться! — не сдавалась Надежда. — Понимаешь, вы побывали в доме богатого и влиятельного человека — и сразу после этого за тобой начинают следить, а Володю вообще убивают… Не случайно это! Ну, подумай, может быть, что-то вспомнишь?

— Да нет, все было как всегда. Мы спели свои «старые песни», отыграли программу, потом нас покормили — не с гостями, конечно, а в отдельной комнате, для обслуживающего персонала, потом Володя, как всегда, слонялся по дому и фотографировал.

— Фотографировал? — удивленно переспросила Надежда. — Зачем фотографировал?

— Да у него есть такой пунктик — фотографирует все дома, где мы выступаем, и потом помещает эти фотографии на рекламные буклеты. Считает, что это повышает нашу конкурентоспособность. Думает, что богатый человек увидит, в каких домах мы бываем, и тоже захочет нас пригласить.

— Ну, в принципе это не лишено логики, — признала Надежда. — Только вот как относятся хозяева к такой его привычке? Мало кому понравится, если посторонний человек станет снимать твое жилище! А потом на рекламный буклет эти снимки помещать. Я бы и то не согласилась. Известно ведь, мой дом — моя крепость, так что Володя на неприятности нарывался.

— А он снимал тайком, на телефон! — Лидия усмехнулась. — Снимал, пока никто не видит.

— Вот оно что! — оживилась Надежда. — Так, может, в этом все дело? Может, он снял на свой телефон что-то, не предназначенное для посторонних глаз, за что и поплатился? — Она на мгновение замолчала, а потом выпалила: —  Тогда разгадка у нас в руках! Мы просмотрим фотографии в его телефоне и поймем, в чем дело!

На этот раз Лидия разделила Надеждин энтузиазм. Возможно, ей просто хотелось вспомнить то совсем недавнее время, когда Володя еще был жив, и никакой слежки за ней не было, и они с Володей еще занимались своей далеко не противной работой.

Надежда положила на стол мобильный телефон покойного Рукавицына, открыла фотоальбом, и они с Лидией принялись одну за другой просматривать фотографии.

— Вот фотография самого праздника, — оживленно комментировала Лидия. — Вот я пою «Лили Марлен»… А это — по заказу «новорожденной» — «Ромашки»…

— Ромашки? — переспросила Надежда. — Что еще за ромашки?

— Ну, как же — «Ромашки спрятались, завяли лютики…» Пожилые тетеньки эту песню очень любят! Ага, а вот это — зимний сад… Представляешь, какой огромный?

— Да уж… — Надежда с завистливым восхищением разглядывала зимний сад, в котором вполне разместился бы весь дачный участок ее мамы. Но восхищал Надежду не столько размер сада, сколько обилие и прекрасное состояние размещенных в нем растений. Здесь были и пальмы, и монстеры, и апельсиновые и лимонные деревья, покрытые одновременно и цветами, и плодами.

— А это что — неужели попугай? — спросила Надежда, заметив среди ветвей яркое пятно.

— Да, у них там в зимнем саду не меньше десятка попугаев в свободном полете, и все говорящие!

— Представляю, какой там галдеж! — усмехнулась Надежда.

Наконец фотографии зимнего сада закончились, пошли другие помещения.

Здесь был и круглый зал с колоннами из цветного мрамора, и мраморная лестница, на площадке которой стояли две статуи античных богов, и библиотека, стены которой были обшиты резными панелями из мореного дуба. Все помещения были пусты, как видно, покойный Рукавицын выбирал подходящий момент. Не было на снимках ни гостей, ни хозяев, ни охранников, ни прислуги.

— Да, роскошный дом! — проговорила Надежда. — Не удивляюсь, что Володя захотел сделать эти снимки! А это кто?

На следующей фотографии была довольно простая комната, в углу которой стоял белый рояль. Возле этого рояля разговаривали двое — мужчина средних лет в зеленой униформе с бейджем и очень худая темноволосая женщина в строгом темно-синем костюме.

— Это та самая Виктория Павловна, о которой я говорила, помощница Мясникова. А мужчина… Кто он такой, я не знаю, но на нем униформа той фирмы, которая обеспечивала обслуживание на празднике.

— Для официанта он староват! — проговорила Надежда, разглядывая лицо незнакомца. — Но где-то я его, кажется, видела… Хотя нет, просто лицо самое обычное.

Она перелистнула фотографию.

На следующем снимке были запечатлены те же двое, но на этот раз рука женщины лежала на талии мужчины, как будто она его обнимала.

— А у них явно близкие отношения, — пробормотала Надежда. — Ой, нет, она его вовсе не обнимает! Она что-то кладет ему в карман! Одно ясно, — проговорила она, с сожалением оторвавшись от фотографий, — Владимир погиб из-за своей привычки фотографировать все подряд. Кому-то очень не понравилось то, что он сфотографировал, этот кто-то убил его, но по какой-то случайности не смог забрать его телефон. И за тобой следят, потому что думают, что телефон может быть у тебя.

— Говорила я ему, — пригорюнилась Лидия, — ох, твердила все время: Володька, не шныряй по дому, не высматривай, не вынюхивай, застанут тебя, еще подумают, что спереть что-то хочешь! Выставят нас с позором, и такая работа выгодная накроется медным тазом! Так разве мужики эти нас когда-нибудь слушали?

— Это точно! — Надежда энергично закивала головой. — Но ты-то куда смотрела? Стерегла бы его почище сторожевой собаки, никуда от себя не отпускала!

— Да я, понимаешь, с мамой Мясникова разговаривала. Подсела она сама ко мне — да ах, как вы поете, да спасибо вам огромное, и голос у вас такой приятный, и вкус есть, никакой вульгарности!

— Ты и уши развесила, — усмехнулась Надежда.

— Да, а что такого? — обиделась Лидия. — Это, знаешь, теперь редко бывает, чтобы к артисту по-хорошему отнеслись. Обычно нас кем-то вроде прислуги считают, денег сунут — и пошли вон! А тут обошлись по-человечески, такое нужно ценить! Бабулька приветливая такая, только болтливая. Учительница бывшая, русского языка и литературы.

— Ну, этих хлебом не корми — дай поговорить!

— Ага, все мне про себя рассказала, потому что гости Мясникова ее не больно слушали, да и домашним она, видно, своими рассказами надоела.

Я прическу ее похвалила, так она полчаса распиналась, что ходит уже лет двадцать к одному мастеру. В навороченный, говорит, салон невестка пристроила, так там только все испортили, а Раечка моя всегда знает, что нужно. Раз в неделю к ней хожу — и горя не знаю… В общем, заморочила она мне голову, а Володька тут и смылся… Ох, горюшко!

— Ладно, — помолчав немного, сказала Надежда, — ты пока сиди тут тихо и по возможности не высовывай носа на улицу, а если выйдешь — соблюдай все те правила, которым тебя учил старый разведчик. А мне, ты уж извини, нужно домой — у меня кот не кормлен и муж скоро с работы придет.

— Конечно, поезжай, — вздохнула Лидия. — Ты и так на меня столько времени потратила…

Надежде показалось, что в голосе новой подруги прозвучала обида, но она не стала углубляться в вопрос — у нее и правда было мало свободного времени.

Однако приехав домой, Надежда не занялась домашним хозяйством и приготовлением обеда. Даже с котом не стала общаться, хотя он и пытался с ней заигрывать, потому что надоело сидеть одному в четырех стенах.

Надежда прямиком отправилась в комнату, где муж устроил себе кабинет, включила компьютер и сделала запрос на имя Виктор Мясников.

Информация посыпалась на нее как из рога изобилия.

Виктор Иванович Мясников оказался одним из самых богатых людей в нашем городе. Он владел земельными участками и зданиями, транспортными компаниями и станциями технического обслуживания, коттеджными поселками и спортивными комплексами, двумя городскими газетами и одной небольшой телевизионной компанией, но основой его финансового могущества был холдинг ХПМ.

Это сокращение расшифровывается как Химические предприятия Мясникова, и, как явствует из названия, в холдинг ХПМ входят крупный химический комбинат в Невском районе, несколько исследовательских лабораторий и фармацевтическая фабрика. Эта фабрика и приносит господину Мясникову основную часть его доходов, потому что на ней выпускают несколько чрезвычайно популярных лекарств — средства от кашля и от насморка, антидепрессанты и снотворные. Надежда и сама два-три раза в месяц покупала какие-то из этих препаратов, а значит — вносила свою лепту в доходы господина Мясникова.

Узнав, так сказать, базовые данные, Надежда Николаевна стала просматривать прессу, посвященную холдингу ХПМ и лично господину Мясникову — так она надеялась составить о нем более объемное представление.

Она выяснила, что Виктор Мясников широко занимается благотворительностью, материально поддерживает школу для одаренных детей, выплачивает несколько стипендий для начинающих художников и музыкантов. Также он известен как крупный коллекционер советской живописи двадцатых-тридцатых годов (тут Надежда вспомнила о Нине Слепневой).

Еще он вкладывает значительные средства в поиски лекарства от болезни Альцгеймера — этой, как ее называют, болезни двадцать первого века. Правда, автор статьи, из которой Надежда узнала об этом направлении деятельности Мясникова, ехидно замечал, что эти вложения трудно назвать благотворительностью, ведь владелец фармацевтической фирмы, который первым найдет лекарство от болезни Альцгеймера, буквально озолотится.

Среди прочих материалов Надежда Николаевна наткнулась на статью, посвященную проходившему в нашем городе два года назад конгрессу деятелей химико-фармацевтической промышленности Северной Европы.

Большую статью, посвященную открытию этого конгресса, иллюстрировали несколько фотографий. На одной из них, среди руководителей крупнейших фармацевтических фирм, Надежда узнала Мясникова. Она уже запомнила его властное лицо с густыми бровями и широкими скулами степного кочевника.

Рядом с Мясниковым стоял еще один человек — худой, высокий, с нездоровым желчным лицом. Мясников и этот желчный незнакомец косились друг на друга с откровенной неприязнью.

Из подписи под фотографией Надежда узнала, что желчный господин — Борис Неведомский, владелец фармацевтического концерна «Невефарм» и главный конкурент Мясникова.

Она просмотрела еще несколько фотографий с того же конгресса, и вдруг ее взгляд задержался на одном из снимков, на котором не было Мясникова.

На этом снимке господин Неведомский разговаривал с одним из организаторов конгресса. А рядом с ним стоял подтянутый человек средних лет в отлично сшитом костюме. Лицо этого человека было определенно знакомо Надежде, где-то она его только что видела…

Чтобы проверить свою догадку, Надежда достала мобильный телефон Рукавицына, открыла фотоальбом и просмотрела снимки, сделанные в доме Мясникова.

И ее догадка подтвердилась.

Человек, с которым разговаривала Виктория Павловна, человек, в чей карман она что-то незаметно положила, был тот же самый таинственный спутник господина Неведомского.

Теперь Надежда занялась поисками информации о концерне «Невефарм». И очень скоро она нашла того загадочного человека.

Это был Олег Свиридов, заместитель руководителя службы безопасности концерна.

— Вот оно что! — воскликнула Надежда.

Бейсик, который с независимым видом устроился на диване в кабинете, возмущенно фыркнул, спрыгнул с дивана и ушел на кухню.

А Надежда, проводив его взглядом, повторила чуть тише:

— Вот оно что!

Теперь картина событий прояснилась.

Во время празднования дня рождения матери Мясникова Олег Свиридов, сотрудник его главного конкурента, проник в дом под видом то ли официанта, то ли еще кого-то из обслуги. Проник он, чтобы встретиться с помощницей Мясникова Викторией Павловной, которая что-то ему тайком передала.

Причем передала что-то весьма важное, иначе на встречу с ней послали бы рядового работника, а не заместителя шефа службы безопасности.

Что-то настолько важное, что когда участники заговора поняли, что Рукавицын видел и даже сфотографировал их встречу, они самого его устранили, а за его коллегой Лидией установили слежку. Тем не менее по какой-то причине, видимо, чисто случайной, им не удалось завладеть телефоном Рукавицына, который попал в руки Надежде.

«Да уж, — подумала женщина, — очень некстати для них я там оказалась. Стащила телефон, сама того не зная. Прокололись они с Рукавицыным, зря, можно сказать, человека угробили».

И что же ей теперь делать с этим телефоном и с этой попавшей ей в руки взрывоопасной информацией? Как ее использовать, чтобы помочь Лидии, да и саму себя обезопасить?

Вывод напрашивался единственный: нужно встретиться с Мясниковым, раскрыть ему глаза на вероломную помощницу и в обмен на такую ценную информацию попросить, чтобы всемогущий господин Мясников защитил Лидию от преследователей.

Впрочем, если опасная фотография попадет в руки Мясникова, она утратит свою ценность для заговорщиков, и они оставят Лидию в покое. Да и ее, Надежду, тоже.

Вопрос оставался только один, но очень серьезный: как связаться с Мясниковым?

Люди такого уровня тщательно оберегают свое личное пространство, связаться с Мясниковым напрямую не проще, чем с папой римским, а пытаться выйти на него через каких-то сотрудников — смертельно опасно: можно нарваться на того, кто, как Виктория, вовлечен в заговор против шефа.

Что же делать?

Тут Надежда взглянула на часы и поняла, что до возвращения мужа с работы остался всего час. Надо же, как время летит, когда в какое-нибудь расследование ввяжешься… Она тут же оглянулась по сторонам, потому что подумала, что сказала эти слова вслух. Ой, не дай бог, муж узнает, чем она занимается, вот тогда будет полная катастрофа, а сейчас так, мелкие брызги.

Она решила отложить решение глобальных проблем до завтра, вспомнив старую поговорку — утро вечера мудренее, и занялась срочным приготовлением обеда.

Но что приличное можно изготовить за час? К счастью, суп она сварила вчера на два дня, так что за первое стыдно не будет. Пришлось вытащить из морозилки упаковку куриных нагетсов. Надежда свято блюла правило работающей семейной женщины — в холодильнике всегда должны быть продукты, которые можно приготовить быстро. Конечно, кормить мужа готовыми пельменями — это унизительно, но лучше что-то, чем ничего. Так он поворчит, поморщится, но съест. А вот если ничего не будет, тогда неприятностей потом не оберешься. Разумеется, такое нельзя устраивать чаще, чем раз в полгода, в противном случае муж начнет задумываться, для чего он вообще женился, и бог знает, к чему эти мысли могут привести.

Надежда отварила картошки, посыпала ее зеленью и открыла банку маминых маринованных огурчиков. Сан Саныч тещу свою уважал, и не только за заготовки.

К приходу мужа стол был накрыт, и Надежда, причесавшись, глядела невинно, однако Сан Саныч почувствовал исходящую от жены нервозность, а может, предатель Бейсик ему нашептал, что Надежда целыми днями где-то пропадает.

— Надя, — спросил муж, доедая суп, — где ты была днем? Я два раза звонил, никто не подошел. И мобильный выключен был.

— Он разрядился, — ответила Надежда, хотя сама отключила мобильный, когда они с Лидией спасались от слежки, чтобы не зазвонил в неподходящий момент.

Она тут же поставила перед мужем полную тарелку, и он переключился на еду. А когда закончил и выпил еще чаю с печеньем, то забыл все вопросы. Кот тоже был сыт, поэтому двое Надеждиных домочадцев уединились на диване. Кот мурлыкал, а Сан Саныч почесывал ему подбородок и шептал ласковые слова.

Старик Вань Жуй торговал в маленькой лавчонке целебными кореньями и чудодейственными порошками, которые делал тут же, в задней комнате при лавке. Мальчик помогал ему чем мог — прибирал в доме, толок коренья, носил воду. Но что бы он ни делал, старая Мин, жена хозяина, была им недовольна, попрекала его каждым куском.

Вскоре старик сдал комнату в своем доме странному человеку.

Во-первых, у этого человека были удивительно белая кожа, светлые волосы и голубые глаза. Во-вторых, он целыми днями рисовал в своем блокноте все, что видел — старого Вань Жуя, его жену, мальчика, зверька, соседей.

Мальчик и раньше видел художников — но те рисовали тушью на рисовой бумаге или на шелке, и рисовали они только красивое — цветы, драконов, прекрасных женщин в нарядной одежде. Им бы и в голову не пришло рисовать старого торговца или его злую, сварливую жену.

Мальчик наблюдал за странным постояльцем, и с каждым днем тот вызывал у него все больший интерес.

Как-то старая Мин велела ему прибрать в комнате постояльца. Самого странного человека не было дома, он ушел на рынок, где зарисовывал в блокнот рыночных торговцев и нищих побирушек, корзины с овощами и мясные туши.

Прибрав в комнате, мальчик увидел на столе один из блокнотов странного человека. Он не удержался и заглянул в блокнот.

Да, здесь были нарисованы хозяева дома и соседи, рыночные торговцы и их товар, был нарисован сам мальчик и его зверек. Мальчик видел, как постоялец рисует все это, но не знал, что у того получается, потому что постоялец не показывал ему свои рисунки, а сам он прежде не заглядывал в блокнот — покойный Учитель говорил ему, что лезть в чужую жизнь без разрешения некрасиво.

Теперь же мальчик был поражен тем, что увидел.

Ему показалось, что в блокноте постояльца знакомые ему люди и предметы стали гораздо живее и ярче, чем на самом деле. Рыбы в ивовой корзине торговца блестели серебряной чешуей, как будто их только что выловили, и даже, кажется, пахли речной тиной и рассветной заводью, пыльный бурьян у соседского забора дышал густой предгрозовой тревогой, старая Мин, казалось, безуспешно вспоминала свою давно забытую молодость, и только от этого злилась на мужа, на мальчика и на всех остальных.

И все эти люди, все эти животные, все эти вещи, в обычной жизни совершенно неинтересные и некрасивые, в блокноте странного постояльца приобрели незнакомую мальчику, удивительную красоту, как будто бессмертные боги подарили им свое дыхание. Как будто они не напрасно, не случайно появились в подлунном мире, как будто у них есть какой-то тайный смысл.

Мальчик долго смотрел на рисунки постояльца, а потом взял оставленный тем карандаш и попробовал нарисовать на чистой странице блокнота своего зверька.

Зверек вышел некрасивым и совсем не живым.

Мальчик огорчился и хотел вырвать страницу из блокнота, но вдруг почувствовал за спиной чье-то присутствие, а потом услышал голос постояльца:

— Тебе нравится?

Мальчик обернулся, выронил карандаш, покраснел и забормотал, низко кланяясь:

— Простите, добрый господин! Я испортил вашу бумагу… Я отработаю вам этот урон, только не говорите госпоже Мин, а то она меня поколотит!

— Конечно, я ничего не скажу старой ведьме, не бойся, — постоялец улыбнулся. — И ты ничего не испортил. Твой рисунок очень хорош, я его непременно сохраню.

— Мой рисунок никуда не годится! — выпалил мальчик. — Когда вы, добрый господин, рисуете людей или животных, они становятся живыми! Даже больше, чем живыми! А мой зверек на бумаге остался мертвым, он никогда не оживет! Должно быть, добрый господин, вы — великий волшебник! Бессмертные боги подарили вам секрет, который позволяет вам оживлять все, что вы рисуете!

— Боги тут ни при чем, я просто долго учился. А у тебя, малыш, определенно есть талант, и если ты захочешь, я и тебя научу рисовать так, чтобы твои рисунки оживали. Хочешь?

— Больше всего на свете! — выпалил мальчик, но тут же смутился и добавил, вспомнив Прекрасную Императрицу и ее сияющий лик: — Почти больше всего на свете. Если вы согласитесь учить меня своему волшебству, я буду каждый день чистить вашу одежду, носить за вами ваши вещи, я буду вашим верным слугой. — Тут он снова смутился и проговорил: —  Только старая госпожа Мин не позволит…

— Ничего, — постоялец потрепал мальчика по щеке, — со старой ведьмой я как-нибудь договорюсь.

На следующее утро, проводив мужа на работу и клятвенно заверив его, что сегодня целый день будет дома, Надежда со вздохом решила заняться домашними делами, которые, как известно, никогда не кончаются. Для начала она запустила посудомойку и вышла с ведром к мусоропроводу.

Здесь она столкнулась с соседкой Антониной Сергеевной.

Отношения с соседкой у Надежды были не самые лучшие. То есть Надежда ничего против Антонины не имела, но та была особа склочная и скандальная и норовила пошуметь по любому поводу. А если не шумела, то сплетничала и злопыхала насчет соседей. Справедливо полагая, что за ее спиной Антонина также говорит гадости и про нее, Надежда старалась свести общение с Антониной к минимуму. Так что при виде монументальной соседкиной фигуры Надежда расстроилась и хотела поскорее высыпать мусор и вернуться в квартиру, но не тут-то было.

Начать с того, что мусоропровод был переполнен.

Антонина стояла перед ним с ведром, лицо ее было багровым от ярости.

— Безобразие! — воскликнула она, увидев Надежду.

Надежда хотела было ретироваться, но соседка ловким маневром отсекла ее от двери.

Правда, тут же Надежда поняла, что на сей раз гнев Антонины направлен вовсе не на нее, она же нужна только как заинтересованный зритель и слушатель.

— Безобразие! — повторила Антонина. — Эта Верка ничего не делает! Вон уже мусор девать некуда! Скоро грязью зарастем!

— Верка? — переспросила Надежда. — Кто такая Верка?

— Да новая уборщица! Ничего не делает, а деньги получает! Ну ладно, я до нее доберусь! А Валерику позвоню, он им всем натуральную финскую баню устроит!

Тут Надежда вспомнила, что сын Антонины работает в каком-то городском управлении, о чем Антонина регулярно сообщала всем соседям. Жил он отдельно от матери, что при ее характере неудивительно, но Антонина обожала разговаривать с ним по мобильному телефону на лестничной площадке или на скамье перед подъездом, чтобы продемонстрировать соседям свою значительность.

И тут Надежду осенило.

— Спасибо, Антонина Сергеевна, вы мне очень помогли! — проговорила она и ловким маневром проскользнула к себе в квартиру.

Поставив ведро на прежнее место, она переоделась и помчалась к Лидии, забыв данное мужу обещание.

Лидия долго не открывала: она разглядывала Надежду в глазок, чтобы убедиться, что это именно она, а не переодетый злоумышленник. Наконец она впустила Надежду в квартиру.

— Неважно выглядишь, — проговорила Надежда, оглядев ее.

— Глаз не сомкнула, — пожаловалась Лидия. — Вспоминала Володю, думала, как мне теперь выпутаться из этой заварухи.

— Есть у меня кое-какие мысли, — произнесла Надежда и рассказала, что ей удалось выяснить накануне.

— Теперь, по крайней мере, ясно, из-за чего убили Володю и следят за тобой, — подвела она итог своему рассказу.

— Ты уверена, что это Свиридов на фотографии? — протянула Лидия.

— Сама смотри, — Надежда показала ей распечатку из Интернета с фотографией Свиридова и телефон Володи.

Лидия целую минуту разглядывала два снимка и наконец кивнула:

— Да, это он. И что нам с этим делать?

— Не сидеть сложа руки и не ждать у моря погоды! — выдала Надежда свежую сентенцию.

— Ну да, — кивнула Лидия. — И к чему ты клонишь?

И тут Надежда изложила ей идею, на которую натолкнула ее великолепная Антонина Сергеевна.

— Помнится, ты говорила, что мать Мясникова — очень милая старушка, и вы с ней душевно поговорили.

— Ну да, — подтвердила Лидия в задумчивости. — Я ей сказала, что у нее хорошая прическа, она мне — что много лет ходит к одной и той же парикмахерше…

— Вот-вот! — подхватила Надежда. — Как раз о парикмахерше я и хотела поговорить! Давай вспоминай, что тебе старуха говорила про свою парикмахершу! Да напрягись, ничего не упусти!

— Ну, зовут ее Раечка, бабуля с ней знакома лет двадцать, а может, и больше, — добросовестно начала вспоминать Лидия. — Салон, где она работает, называется «Юкка», это растение такое, а как оно выглядит, меня не спрашивай.

— Да знаю я, знаю! — отмахнулась Надежда. — Только это к делу не относится! Давай дальше!

— Там у них этих юкк в каждом углу наставлено. Старуха эта, Татьяна Степановна, говорила, что им туда тоже одну юкку подарила. У них в зимнем саду их сколько угодно.

— Точно, не обеднеют они, — согласилась Надежда.

— Ходит к ней бабуля каждый вторник, по утрам, — продолжала Лидия. — А там уж эта Раечка сама смотрит, что сделать — постричь, подкрасить или просто уложить. Бабуля довольна.

— Так, сегодня у нас что? — деловито осведомилась Надежда.

— Вроде вторник…

— То-то же! Значит, сейчас собираемся и едем в эту «Юкку»! Адрес тебе бабуля не сказала?

— Да она говорила, только я не запомнила. На Петроградской где-то…

Надежда уже искала в своем телефоне по Интернету и через десять минут знала адрес салона «Юкка». Лидия собралась быстро.

Салон был так себе, ничего особенного, собственно, за это мама Мясникова его и ценила. Не стояли перед дверями дорогие машины, возле дверей и стоянки-то не было. Окна выходили на улицу и были зашторены. Внезапно Лидия юркнула за Надежду.

— Ты что?

— Вон смотри, она идет!

Поскольку возле салона не было стоянки, водитель припарковал машину на другой стороне улицы. И теперь через дорогу шла мелкими шажками худенькая старушка под руку с молодым накачанным парнем, явно охранником.

— Не делай резких движений, — Надежда Николаевна медленно отступала от двери, стараясь прикрыть собой Лидию. — Вон этот так глазами и шарит вокруг!

— Ух! — Они заскочили в магазин канцтоваров.

Сквозь окна было видно, как парень довел бабулю до салона и порывался войти внутрь. Она ему это не позволила, рассердилась даже, по руке стукнула легонько. Парень ушел к машине.

— Пора! — Надежда выскочила из магазина. — Ты меня жди вон в том кафе, за углом!

Колокольчик у двери мелодично звякнул.

— Что вы хотели? — Сидевшая за стойкой девушка подняла глаза на Надежду.

— Мне бы с волосами что-нибудь сделать, — смиренно проговорила Надежда.

— У нас вообще-то по записи мастера принимают…

— Девушка, милая, везде по записи, а мне срочно нужно! — продолжала канючить Надежда. — Хотя бы укладку. Понимаете, в том салоне, куда я хожу, ремонт, мастера все в отпуске, а мне вот сейчас как раз срочно понадобилось. Племянница зовет жениха показать. Не могу же я такой шваброй выглядеть!

Надежда тараторила, а сама потихоньку осматривалась. В холле было пустовато, только стояли две юкки в красивых горшках. Слева был шкаф, куда клиенты вешали верхнюю одежду, там тоже был некомплект. Ну, утро, будний день, ясно, что клиентов мало.

— Хорошо, я узнаю, можно ли что-то для вас сделать, — девица за стойкой явно набивала цену.

— Мне вообще-то Раю рекомендовали, — бросила Надежда ей вслед.

Пока девица ходила, она успела раздеться и повесить пальто в шкаф рядом с пальто Мясниковой.

— Рая сейчас занята, у нее большая работа, — сказала девушка, вернувшись. — Вас Люба обслужит. Только подождать немного придется.

Надежду Николаевну провели в крошечный закуток, где стояли два кресла и низкий столик, на котором валялись старые журналы. Она успела бросить взгляд в салон. Мастеров было двое, одна намазывала голову знакомой уже старушке бурой неаппетитной субстанцией, вторая орудовала феном над головой крупной женщины с ярко-рыжими волосами. Старушка вертелась в парикмахерском кресле и все время болтала, перекрикивая шумящий фен.

Надежда пролистала журнал, а потом в закуток явилась старуха, сопровождаемая Раечкой.

— Вот, Татьяна Степановна, посидите минут тридцать, потом я проверю, — сказала Рая. — Кофейку вам сообразить?

— Конечно, и вот даме тоже, — закивала старушка. — Что ж я одна буду пить?

Надежда улыбнулась старушке как можно приветливее и решила ковать железо, пока горячо. Она вытащила мобильник и огорченно цокнула языком:

— Опять разрядился!

— Надо менять, — серьезно заметила старушка, — в наше время без связи нельзя. Вот, кстати, напомнили, позвонить надо…

Она достала из сумочки дорогущий айфон и виновато посмотрела на Надежду.

— Простите, если вам срочно нужно, то звоните, — и протянула айфон Надежде.

— Да нет, что вы! — Надежда замахала руками. — Это подождет! Ой, какие у вас обои красивые… Что же за цветок?

На дисплее телефона была фотография комнатного растения, цветок его был похож на огромный ландыш.

— Это юкка так цветет, — объяснила довольная старушка. — У нас дома сад целый. Я и сюда отросток давала, да только у них света не хватает, не цветет он.

«Ясное дело, — подумала Надежда, — у них же тут нет зимнего сада».

Старушка между тем стала показывать фотографии цветущих растений, Надежда бурно восхищалась, посматривая одним глазом, что там происходит в салоне. Фен замолчал, и она было забеспокоилась, что сейчас ее вызовут, но рыжая клиентка, поглядев на себя в зеркало, заворчала недовольно и заставила что-то там на своей голове переделать.

Раечка тем временем принесла кофе. Старушка болтала без умолку. Мастер проверила ее волосы, нахмурилась и сказала, что нужно подсушить голову под специальной лампой. Старушку увели, телефон она оставила на столике.

Надежда отпила кофе, который оказался жидковат и пахнул сушеными клопами, оглянулась по сторонам и протянула руку к телефону. Так, вот оно, контакты… И как же у нее сын-то записан? Так и записан: Витюша. Что ж, для кого господин Мясников, великий и ужасный, а для матери всегда он будет Витюша.

Чувствуя себя Штирлицем, Надежда запомнила номер бизнесмена и быстро переписала его на телефон Рукавицына. Тут как раз явилась мастер и позвала Надежду.

— Мне только укладку, — заторопилась Надежда, — больше ничего не нужно.

Возможно, мама Мясникова и была довольна Раечкой, но к этому мастеру Надежда доверия не испытывала, тем более что рыжая клиентка ушла мрачная и долго шумела в холле.

Хмурая и недовольная Люба молча принялась за работу. Надежда в зеркале видела, что с головой творится неладное, но молчала, поскольку самым заветным ее желанием было оказаться от этого салона как можно дальше.

— Готово! — объявила Люба.

— Ой! — Надежда остолбенела, глядя в зеркало.

Там отражалась жуткая рожа с выпученными глазами. Волосы стояли дыбом, как иголки у взбесившегося ежа. Мастер перехватила в зеркале ее взгляд и поджала губы.

— Не нравится? — агрессивно спросила она.

— Нет-нет, все хорошо, — закивала Надежда, — спасибо большое.

Девушка за стойкой, увидев Надежду Николаевну, выронила из рук журнал.

«Дома голову вымою!» — подумала Надежда, расплатившись и припустив прочь из этого треклятого салона.

Войдя в кафе, Надежда прямым ходом устремилась к столику Лидии.

Та сидела как на иголках перед чашкой пустого чая. Оживившись при виде Надежды, она привстала и прошептала:

— Что у тебя с головой?

— Издержки производства! — отмахнулась Надежда. — Пришлось пожертвовать собой! Ну и дыра этот салон красоты, скажу я тебе! Больше никогда сюда не приду!

— Ну что, как все прошло? Удалось?

— Разумеется, — спокойно ответила Надежда. — А что ты шепчешь-то? Тебя что, тот старый разведчик не научил — если хочешь не привлекать к себе внимания, разговаривай спокойно, нормальным голосом, держись уверенно. На тебя сейчас все кафе смотрит.

— Да? — Лидия испуганно огляделась. — Да здесь и нет никого!

— Тем более нет смысла шептаться! Вот он, телефон Мясникова! — Надежда гордо ткнула в нужную строчку в мобильнике Рукавицына. — Сейчас пошлем ему ту фотографию.

— Что — прямо отсюда? — испугалась Лидия.

— Именно отсюда! — отчеканила Надежда. — Не из дома и не со своего собственного телефона. Из кафе и с телефона покойного Володи, тогда нас никто не вычислит! Ты же знаешь, найти человека по номеру его мобильного телефона ничего не стоит, а Володи уже нет на свете, так что ему ничто не угрожает.

Крайне довольная своей предусмотрительностью, Надежда достала мобильный телефон Рукавицына, нашла злополучную фотографию и послала ее по адресу Мясникова.

— Вот и все, дело сделано! — проговорила она гордо. — Теперь мы с тобой можем с чистой совестью выпить кофе. И даже… и даже съесть что-нибудь вкусное. Скажем, вишневый штрудель.

Обычно Надежда очень осторожно относилась к выпечке — она берегла фигуру и боролась не то что за каждый килограмм, а за каждые сто граммов веса. Но сегодня она решила вознаградить себя за успешно проведенную операцию, кроме того, она считала, что затратила массу нервной энергии, а значит, и калорий. И кофе в салоне был отвратительный.

Так или иначе, она заказала большую чашку кофе со сливками и вишневый штрудель. Лидия тоже поддалась на уговоры и со вздохом заказала кофе (правда, черный) и пирожное (правда, сухое).

— Ну, и что теперь будет? — проговорила Лидия, доев свое пирожное.

— Получив эту фотографию, Мясников поймет, что к чему, разберется с Викторией Павловной, и ситуация постепенно урегулируется.

— Так что, мне можно вернуться домой?

— Думаю, торопиться не нужно. Еще два-три дня поживи у своей знакомой, а уже потом…

— Ну ладно, два-три дня я как-нибудь переживу. А потом дочка с внуком возвращаются, так чтобы уж за них не волноваться…

— Ну и хорошо, — Надежда взглянула на часы. — Ой, мне пора домой… Я ведь мужу обещала… Потом мы с тобой созвонимся!

Они дружно поднялись из-за стола, вышли из кафе и уже хотели распрощаться, как вдруг рядом с ними остановилась большая черная машина. Дверцы машины распахнулись, из нее выскочили несколько мужчин в черных костюмах и, ни слова не говоря, втащили перепуганных женщин внутрь.

В отличие от похитителей Надежда громко верещала:

— Отпустите! Отпустите меня немедленно! Кому говорю!

Вместо ответа один из людей в черном ловко заклеил ей рот скотчем.

Обе женщины оказались на заднем сиденье машины, с двух сторон сжатые молчаливыми спутниками.

— Значит, если послать сообщение не из дома и не со своего телефона, то нас никто не вычислит? — угрюмо проговорила Лидия.

— Еиа ауа аео ео… — прогудела Надежда сквозь скотч.

От ее усилий лента отклеилась с одной стороны, повисла, Надежда сдула ее в сторону и повторила:

— Техника шагнула далеко вперед!

— Замолкни, тетя! — прикрикнул на нее сосед справа и приклеил скотч на прежнее место.

Еще минут пятнадцать они ехали в мрачном молчании. Наконец машина остановилась перед красивым трехэтажным особняком дореволюционной постройки, окруженным кованой оградой. Металлические ворота распахнулись, машина въехала за ограду и остановилась перед крыльцом. Надежду и Лидию провели внутрь.

Поднимаясь на крыльцо, Надежда успела прочитать на медной табличке:

«ЗАО ХПМ».

«Добро пожаловать в империю Виктора Мясникова! — подумала она. — Что называется — за что боролись, на то и напоролись!»

Женщин провели через просторный холл, ввели в кабину лифта. Кабина была отделана красным деревом и зеркалами, на полу лежал настоящий персидский ковер. Роскошная кабина плавно поднялась на третий этаж, затем вся группа прошла по устланному ковром коридору и остановилась перед массивной дверью из резного дерева.

Дверь открылась. Женщин провели через приемную в большой, роскошно обставленный кабинет.

Их молчаливые спутники остались за дверью, кроме одного, видимо, старшего по званию.

В глубине кабинета стоял антикварный письменный стол с инкрустацией. За этим столом сидел крупный мужчина лет сорока пяти с широким волевым лицом и густыми бровями, которые придавали ему мрачный сосредоточенный вид.

Надежда сразу же узнала в нем Виктора Ивановича Мясникова, хотя и видела его только на фотографиях в Интернете. Она даже хотела вежливо поздороваться с хозяином кабинета, несмотря на явно вынужденное знакомство, но рот ее был заклеен скотчем, и получилось только нечленораздельное мычание. К тому же она вспомнила, что сотворили сегодня с ее головой, и совсем расстроилась.

— Что это такое! — недовольно проговорил Мясников, показав на заклеенный рот Надежды.

— Извините, Виктор Иванович, — мужчина, сопровождавший Надежду и Лидию, сделал шаг вперед и даже, кажется, щелкнул каблуками. — Шумела очень, ругалась, пришлось заклеить…

— Так отклейте! — сухо приказал Мясников. — И оставьте нас одних!

Мужчина выполнил приказ и безмолвно удалился. Страшно злая Надежда прижала ладонь ко рту — вот теперь еще кожа воспалится!

— Садитесь! — процедил Мясников, показав женщинам на два старинных кожаных кресла, стоящие по другую сторону стола. — И извините за такую форму… ммм… приглашения.

— Да уж, воспитанные люди так не поступают! — проговорила Надежда, удобно устроившись в кресле и тем не менее сердито зыркая на хозяина кабинета.

Она покосилась на Лидию. Та выглядела не лучшим образом — была испугана и подавлена. Однако волосы ее лежали вполне прилично, и губы были накрашены аккуратно. Надежда совсем расстроилась.

— Оставим это! — отмахнулся Мясников. — Лучше скажите, кто вы такие. Я не привык разговаривать с незнакомыми людьми. Хотя… — он пристально взглянул на Лидию: — Кажется, вас я где-то видел…

— Ну да, вы ее видели на юбилее вашей мамы, — затараторила Надежда, чтобы помешать Лидии сказать что-нибудь лишнее. — Пела она, помните? «С тобой, Лили Марлен! Прощай, Лили Марлен!»

— Ах да, действительно, теперь я вспомнил! А вы? Вас я не помню! — Он пристально уставился на Надежду.

Лидия открыла было рот, но Надежда незаметно пнула ее ногой и зачастила:

— А я у вас не была, я петь вообще не умею! У меня с голосом не очень, и слух тоже не абсолютный.

— Я заметил, — прокомментировал Мясников.

— Но вы помните ее спутника — Владимира? Он тоже пел, и на аккордеоне… «Вот кто-то с горочки» и другие старые песни… Так вот, мы с Володей…

Надежда скромно потупилась и как бы невзначай выставила вперед руку с обручальным кольцом.

— А… ну, это меня не касается, — протянул Мясников, потирая переносицу. — Ладно, этот вопрос не так важен. Перейдем, что называется, к песням о главном. Откуда у вас та фотография?

— А это Володя сфотографировал, — поспешно заговорила Надежда, не давая Лидии вставить ни слова. — Он, когда попадает в такие дома, как ваш, обязательно фотографирует. Привычка у него такая. Для пользы дела, чтобы потом новым клиентам показывать. И когда на день рождения вашей мамы приехал — тоже фотографировал. Ну, и снял случайно этих двоих. А потом… потом его убили… — Надежда всхлипнула. — И за ней, — она показала на Лидию, — за ней тоже начали следить. А я очень испугалась, а потом посмотрела фотографии в Володином телефоне и подумала, что это все из-за них, из-за этих фотографий… Ну, и подумала, что лучше их вам послать, вы уж знаете, что нужно делать. Там эта женщина, ваша помощница, странно себя ведет…

— Дайте мне телефон! — Мясников протянул руку, и Надежда без слова отдала ему мобильник Владимира.

Мясников несколько минут просматривал фотографии, потом спрятал телефон в ящик стола и поднял глаза на женщин:

— Ну что ж, вы правильно поступили! Только скажите, вы никому больше не показывали эти фотографии?

— Никому! — честно ответила Надежда. — Ни одной живой душе!

Она ткнула Лидию кулаком, и та закивала часто, как китайский болванчик.

— И никому их не пересылали?

— Только вам!

— И вот еще что… — Мясников нахмурился. — Как вы достали номер моего телефона? Его нет в прямом доступе!

— А это у вашей мамы, — быстро сообщила Надежда. — Мама ваша с Лидой в одну парикмахерскую ходит, так вот мы у нее узнали. Я тоже там была…

— Ох уж эта мама! — еще больше насупился Мясников. — Говорил я ей — нельзя ходить в простые парикмахерские! Ведь любого мастера могу ей на дом пригласить!

— Вы на маму не сердитесь, — произнесла Надежда. — Она нам ничего не говорила. И ей в ту парикмахерскую приятно ходить, она там себя нормальным человеком чувствует.

— Да? — прищурился Мясников и внимательно поглядел на Надежду, отчего ей захотелось немедленно, вот прямо сейчас перенестись в тот салон красоты и придушить там мастера Любу. Против Раи она ничего не имеет, но вот эта Люба…

— Ладно, со своей мамой я как-нибудь сам разберусь, — отмахнулся Мясников и снова взглянул на Надежду Николаевну: — В общем, я вам очень признателен, вы мне здорово помогли. Извините за такую форму приглашения, но я не знал, кто вы такие, думал — мало ли, шантажисты какие-нибудь.

— Так мы можем идти? — обрадовалась Надежда.

— Разумеется. Мои люди вас проводят и отвезут куда вы скажете. Только сначала вы скажите, что я для вас могу сделать. Вы мне действительно помогли, а я не люблю оставаться в долгу.

— Нет, нет! — Надежда замахала руками. — Мне совершенно ничего не нужно!

— Ну, вы же потеряли… близкого человека…

— Но вы же все равно не сможете его вернуть, — вздохнула Надежда. — Вот если вы ей, Лиде, сможете как-то помочь… Ей без Володи трудно придется, они ведь с ним на пару работали, теперь она осталась без партнера.

— Хорошо, я подумаю, что можно для нее сделать. А сейчас…

Вдруг телефон на столе Мясникова зазвонил. Он снял трубку, послушал и снова взглянул на женщин:

— Извините, сейчас сюда придет… один человек, с которым вы не должны встретиться. Эта встреча могла бы нарушить мои планы. Так что я попрошу вас немного подождать в соседней комнате, — он показал на дверь в глубине кабинета. — Это недолго, буквально несколько минут. Потом, как я и обещал, вас отвезут домой.

Женщины послушно поднялись и прошли в соседнее помещение. Мясников закрыл за ними дверь.

Они оказались в небольшой комнате, вся обстановка которой состояла из пары стульев и письменного стола с компьютером и еще какой-то оргтехникой.

— Интересно, кто к нему пришел, — пробормотала Надежда, усевшись на край стола.

Она машинально ткнула пальцем в клавиатуру компьютера.

Экран засветился, но вместо обычной заставки — лесной опушки или морского берега — на нем появился просторный кабинет, обставленный антикварной мебелью.

— Ух ты, — оживилась Надежда. — Это же кабинет Мясникова! У него здесь наблюдательный пункт.

На экране действительно был кабинет Мясникова, и сам Виктор Иванович с невозмутимым видом сидел за столом. Дверь кабинета открылась, на пороге возникла высокая худощавая женщина с гладкой прической, в строгом деловом костюме.

— О, да это Виктория Павловна! — оживилась Лидия.

— Понятно тогда, почему Мясников не хотел, чтобы мы с ней столкнулись! Увидев нас у своего шефа, Виктория поняла бы, что ее игра раскрыта, и приняла соответствующие меры.

— Жалко, что мы не слышим, о чем они говорят, — протянула Лидия, склонившись над экраном.

— Это поправимо. — Надежда настроила звук, прибавила громкость, и до них донеслись голоса.

— Виктор Иванович, — говорила Виктория, перегнувшись через стол. — Сегодня привезут результаты из третьей лаборатории. Мне нужно будет положить их в главный сейф.

— Ну, так положите. — Мясников сделал вид, что оторвался от бумаг, и поднял взгляд на помощницу.

— Тогда мне нужен сегодняшний пароль.

— Ах, ну да, действительно! — Мясников оторвал листок от блокнота, что-то на нем написал, придвинул к Виктории.

— Запомнили?

— Конечно!

Мясников скомкал листок, положил его в пепельницу и поднес к нему зажигалку. Оранжевое пламя мгновенно охватило бумажку, и через долю секунды от нее осталась только горстка пепла. Но Мясников и на этом не остановился — он разворошил пепел концом ручки.

— Зачем же он дал ей пароль, если знает, что она связалась с конкурентами? — прошептала Лидия, не сводя глаз с экрана.

— А по-моему, все ясно, — ответила Надежда. — Пароль — это приманка. И Виктория ее благополучно заглотила. Теперь важно только не спугнуть ее раньше времени.

— Ты думаешь?

— Я уверена. Кстати, думаю, что мы с тобой очень вовремя предупредили Мясникова. Этот пароль меняется каждый день, и, судя по тому, что Виктория пришла за ним именно сегодня, у ее новых друзей на сегодня что-то намечено.

Тем временем Виктория Павловна поблагодарила Мясникова и покинула кабинет.

Надежда поспешно выключила компьютер.

Тут же дверь открылась, и на пороге комнаты появился Виктор Иванович. Надежда к этому моменту уже с самым невинным видом сидела на столе, болтая ногами.

— Надеюсь, вы здесь не успели соскучиться, — проговорил Мясников. — Тот человек ушел, и вы можете выходить.

Он простился с женщинами и вызвал охрану — тех самых людей, которые час назад привезли сюда Надежду и Лидию. Правда, теперь охранники вели себя гораздо более деликатно. Надежда спохватилась, что не успела даже поглядеть на себя в зеркало — здорово ли содрана кожа вокруг рта. О чем она только думала?

Охранники вывели женщин из кабинета Мясникова не через главный вход, а каким-то потайным коридором — видимо, чтобы случайно не столкнуться с Викторией Павловной. Один охранник шел впереди, показывая дорогу, еще двое замыкали процессию. Надежда злобно косилась на того парня, что заклеил ей рот. Он смущенно прятал от нее глаза.

Спустившись по лестнице на первый этаж, все прошли через большую комнату, где работали за компьютерами люди в белых халатах, вышли в очередной коридор…

Дверь справа по коридору открылась, из нее вышел мужчина в таком же белом халате. Вдруг Надежда побледнела, схватила Лидию за руку и спряталась за нее.

— Ты чего? — растерянно спросила артистка.

— Тише! — шикнула на нее Надежда. — Он ушел?

— Кто ушел? Кого ты так испугалась?

— Тот мужчина… в халате… он ушел? — Надежда опасливо выглянула из-за плеча спутницы.

В коридоре, кроме них и охранников, никого не было.

— Да кто это был? — озабоченно переспросила Лидия. — Кого ты так испугалась?

— Это был Георгий, — вполголоса ответила Надежда. — Ну, муж моей знакомой, про которого я тебе рассказывала. Тот человек, который нанял Володю, пригласил его на день рождения жены под видом своего старого друга. Оказывается, он здесь работает!

— А почему ты его так испугалась?

— Сама не знаю, — Надежда растерянно взглянула на спутницу. — Вот представь, действительно не знаю, почему я испугалась.

Надежда вспомнила, как Нина говорила ей, что ее муж работает в крупной фармацевтической фирме. И получается, что он жене не наврал хотя бы в этом. Так тогда почему же у Надежды до сих пор поджилки трясутся?

— Нам сюда, — напомнил о своем существовании охранник, шагавший впереди, и открыл своим ключом неприметную дверь в самом конце коридора.

За этой дверью оказался выход на задний двор особняка. Перед крыльцом стояла машина — не та, на которой их привезли сюда, более неприметная.

Женщин снова усадили на заднее сиденье, на этот раз без охраны. Охранники простились и ушли обратно, остался только один, который сел за руль, повернулся и спросил:

— Куда едем?

Надежда назвала адрес той квартиры, в которой на эти дни поселилась Лидия. Свой адрес она называть не хотела, хотя и понимала, что при сегодняшнем развитии техники выяснить его для людей Мясникова не составит большого труда. Пришлось добираться до дома на частнике, на метро тащиться не было сил.

И все равно получилось очень долго из-за пробок. Надежда нервничала, пока не вспомнила, что сегодня у мужа отчет перед инвесторами, и после этого они, конечно же, пойдут в ресторан, так что муж явится домой позднее, и не голодный.

Кот сидел на пороге с обиженным видом, на его выразительной морде было написано все, что он думает о своей нерадивой хозяйке. И даже несколько больше.

— Подожди, Бейсик, сейчас я тебя накормлю, — проговорила Надежда, нашаривая ногой тапочки и заискивающе глядя на кота.

И в это время зазвонил телефон.

Надежда сняла трубку, поднесла ее к уху.

— Надя? — донесся из трубки знакомый голос. — Это я, Павел.

— А, Паша! — обрадовалась Надежда, узнав мужа Лены Пантюхиной. — Я только вошла…

— Ну, извини! Я думал, ты все время дома.

— Да нет, знаешь, сколько всяких дел… А ты что звонишь-то? С Ленкой что-то случилось или с внуками?

— Да нет, типун тебе на язык! С ними, слава богу, все в порядке. Ты же меня сама просила позвонить, если я что-нибудь узнаю про твоего знакомого.

— Про какого знакомого? — переспросила Надежда Николаевна, которая после бурных событий сегодняшнего дня вообще забыла, о чем просила Пашу.

— Ну, ты даешь! — В Пашином голосе прозвучала плохо скрытая обида. — Сама сказала, что для тебя это очень важно, я всех знакомых на уши поставил, чтобы узнать что-то про Жорку Шмелева, а ты про него уже забыла!

— Ой, Пашенька, извини, — спохватилась Надежда. — Я тут просто с хозяйством закрутилась, тесто у меня не поднимается. — Она решила приврать. — Вот я и не врубилась сразу, о чем речь. А так мне действительно важно все, что ты узнал про Жору — что он собой представляет, чем занимается…

— Тесто? — переспросил Паша, выхватив часть из ее реплики. — Ты пироги печешь? А с чем?

— С капустой, — выпалила Надежда Николаевна первое, что попало на язык.

— О, мои любимые! — завистливо вздохнул Павел. — Ты бы повлияла на Ленку. Может, она тоже пирог испечет.

— Ну уж Ленка у тебя отличная хозяйка! — вступилась Надежда за подругу. — Не знаю, чего тебе еще нужно!

— Пирогов, — честно ответил Паша. — Хозяйка-то она, может, и хорошая, а пирогов с капустой лет пять не печет! Я уж не говорю про пироги с яблоками или, к примеру, с курагой…

— Ой, да ладно тебе! Вы, мужья, вечно чем-то недовольны. Если бы она пекла пироги, ты бы еще что-нибудь придумал. Заявил бы, что хочешь винегрета. Или киселя. Скажи лучше, что тебе удалось узнать про Жору. Где он сейчас живет?

— Нигде, — ответил Павел каким-то странным тоном.

— То есть что значит — нигде? — переспросила Надежда. — Все люди где-нибудь живут, хоть на съемной квартире. Ты хочешь сказать, что у него нет своего жилья?

— Я хочу сказать, что умер Жора Шмелев, — неохотно проговорил Павел. — Такие дела.

— Как — умер? Что значит — умер? Я ведь только…

Она хотела сказать, что только сегодня видела Георгия в офисе фирмы Мясникова, но вовремя прикусила язык.

— Умер — это и значит умер! — изрек Павел философскую сентенцию сомнительной свежести. — Замерз Жора по пьяному делу.

— Как замерз? Сейчас же тепло!

— А кто говорит про сейчас? Он уже пять лет назад замерз, в самые холода.

— Ничего не понимаю! — протянула Надежда.

— А чего тут понимать? Выпивал наш Жора, по пьяному делу и замерз. — Павел сделал подобающую паузу и продолжил: — Он после института в Пскове работал, выпивать тогда уже начал. С одной работы его поперли, потом с другой. Потом, тоже по пьянке, подписал он какие-то бумаги, когда протрезвел, оказалось, что поменял свою квартиру в Пскове на домик-развалюху в деревне. Это еще в девяностые годы было, тогда и не такое случалось.

Ну, делать нечего, переехал в ту деревню, сперва даже немного жизнь у него наладилась — работу нашел в мехколонне, огород развел, даже женщина какая-то у него появилась. А потом снова выпивать начал, в деревне с этим делом просто, самогон все варят. Эта баба его, ясное дело, бросила, ну, Жорка тогда совсем с катушек сошел. В общем, шел он откуда-то пьяненький зимой. Присел отдохнуть, да и заснул в сугробе. Утром уже холодного нашли.

— Ужас какой! — закричала Надежда. — Слушай, Павлик, а это точные сведения?

— Самые верные, — обнадежил ее Павел, — можно сказать, что из первых рук. Говорил я с Толькой Пузанковым, он у них в группе старостой был, ездил в ту деревню Жорку хоронить. Тогда они денег кой-каких собрали, дали кто сколько мог, Толька и отвез. Потому что у Жорки родственников никого не осталось, родители умерли к тому времени, братьев-сестер не было. Говорил — жуткое дело, как человек жил, полная нищета, голые стены.

— Все водка проклятая, — тяжело вздохнула Надежда. — Что же теперь делать?

— А что делать-то? — удивился Павел. — Это пять лет назад было, что ты делать собираешься? Надя, а тебе зачем это все?

— Да оставь, пустое это! Ошиблась я, мало ли на свете Шмелевых? Ладно, Паша, извини, что побеспокоила, Ленке привет!

И Надежда поскорее повесила трубку.

— Не верю я в такие совпадения, — сказала она коту. — Не только имя, фамилия, но еще и возраст, и место рождения, и учился, говорит, в Пскове. Такого просто не бывает, стало быть, Нинкин муж — совсем не тот, за кого себя выдает, то есть живет по чужому паспорту. Ты представляешь, Бейсик?

Кот ответил ей злобным мявом — он хотел есть, и никакие посторонние люди его не интересовали.

И только-только Надежда успела накормить рыжего троглодита, переодеться и убрать очередные следы кошачьего хулиганства (рассыпанные по всей прихожей тюбики крема для обуви и щетки, а также вывалянную в рыжей шерсти теплую вязаную кофту, которую Надежда надевала, когда в квартире отключали отопление), как в замке заскрежетал ключ, и явился муж.

— Надя, я пораньше с работы ушел! — сообщил он. — Надоело там, и чаю хочется.

Надежде хотелось супа. И картошки с мясом. Чаю-кофею она за сегодняшний день напилась под завязку. Но еды в доме не было, вчера все съели.

«Вроде бы нас всего двое, — с тоской думала она, — отчего же я не успеваю обед готовить?»

Ответ подсказал ехидный внутренний голос, но Надежда Николаевна решила его не слушать.

— Надя, а где ты была сегодня? — задал муж традиционный вопрос, отставив пустую чашку. — И что у тебя на голове?

«Еще и это»! — вспомнила Надежда.

— Да представляешь, — нервно заговорила она, — полдня проторчала в парикмахерской, и вот получила такое безобразие! В зеркало страшно на себя смотреть!

— А что? — Муж был сегодня добрым, поскольку квартальный отчет главный инвестор принял благосклонно. — И ничего даже смотришься. Помолодела…

Вечером того же дня Мясников вышел из своего кабинета и направился к лифту. В коридоре он столкнулся с Викторией. Она остановилась, сложила руки по швам, как солдат на плацу, устремила на шефа преданный взгляд и спросила:

— Виктор Иванович, для меня есть еще какие-нибудь поручения?

— Пока никаких, — Мясников скользнул по ней равнодушным взглядом, как по предмету мебели. — Можете отдыхать. Но завтра утром я жду вас у себя к десяти часам, для вас есть срочная работа.

— Слушаюсь. — Виктория Павловна отступила к стене, проводила шефа пристальным взглядом, в котором привычная преданность и исполнительность постепенно сменялись плохо скрытой ненавистью и злорадством.

Мясников вышел из особняка, сел в ожидавшую его возле крыльца машину.

Однако едва машина выехала за ворота и вырулила на проспект, Мясников приказал водителю:

— Игорь, сделай круг и возвращайся к офису, но не к главным воротам, а к задней калитке.

Водитель, приученный ничему не удивляться или, по крайней мере, никак свое удивление не показывать, безмолвно выполнил приказ.

Через пять минут машина сделала круг и остановилась в переулке, куда выходила задняя стена, огораживающая территорию особняка. Мясников вышел из машины, подошел к незаметной со стороны калитке и нажал на кнопку звонка. Калитка тотчас же открылась, за ней шефа поджидал начальник службы безопасности концерна ХПМ Леонид Барзыкин.

— Все готово? — осведомился Мясников.

— Так точно, — по-военному лаконично ответил Барзыкин. Он и правда был в прошлом военным — майором ГРУ.

Вдвоем с шефом они пересекли задний двор, вошли через служебную дверь в особняк. Не встретив никого по дороге (Барзыкин об этом заранее побеспокоился), они поднялись на третий этаж и вошли в заднюю комнату при кабинете Мясникова. Только здесь Барзыкин позволил себе задать шефу вопрос:

— Вы уверены, Виктор Иванович, что они придут сегодня?

— Насколько вообще в чем-то можно быть уверенным. Во всяком случае, Виктория взяла у меня сегодняшний пароль. Завтра утром он сменится, и ее информация потеряет ценность.

— Вы непременно хотите лично участвовать в операции? Она может затянуться, и мы вполне справимся без вас.

— Я хочу сам посмотреть ей в глаза!

Мясников удобно устроился в глубоком кресле, включил компьютер, подсоединенный к системе безопасности, и приготовился к долгому ожиданию. Барзыкин достал переговорное устройство и опросил своих сотрудников, задействованных в операции.

Убедившись, что все они заняли свои места и готовы действовать, Леонид сел на стул рядом с шефом и прикрыл глаза. Он умел отдыхать в любое время и в любых условиях, включаясь в работу по первому сигналу тревоги.

Последние сотрудники покинули офис, только ночные охранники остались на своих постах.

В здании воцарилась глубокая тишина, только изредка нарушаемая короткими рапортами охранников.

Мясников следил за экраном компьютера, на котором последовательно появлялись изображения с камер наблюдения.

Его веки незаметно тяжелели, картинка на экране расплывалась. В какой-то момент Виктору Ивановичу показалось, что на экране мелькнул человек. Он насторожился, пригляделся к экрану, но тут же успокоился: это был не какой-нибудь посторонний человек, не злоумышленник, а друг детства Колька Евтюхов. Колька с удочками шел на рыбалку и по дороге заглянул к нему, к Вите.

— Пойдем на мельницу! — позвал он друга. — Там такие язи ловятся! Я вчера трех вытащил!

Против такого заманчивого предложения Витя не смог устоять. Он отпросился у бабушки, взял удочку и побежал за Колькой на старую заброшенную мельницу. Там они устроились рядышком, насадили наживку, забросили удочки и замолкли в напряженном ожидании. Витя пристально следил за поплавком, который неподвижно лежал на темной, почти непрозрачной торфяной воде. Вдруг Колька тронул его за плечо и вполголоса проговорил:

— Ты заснул, что ли? У тебя клюет!

— Да где клюет? Поплавок не шелохнулся!

— Да проснись же ты! — повторил Колька. — Проснитесь, Виктор Иванович!

— Какой еще Иванович? — сонно пробормотал Мясников. — Не клюет еще!

— Проснитесь! — повторил рядом знакомый голос.

Мясников вздрогнул — и проснулся.

Рядом с ним стоял Барзыкин и осторожно тряс его за плечо:

— Проснитесь, Виктор Иванович!

— Я заснул? — Мясников недоуменно огляделся. — Что, началось? Я долго спал?

— Минут сорок, — ответил Барзыкин на последний вопрос. — Думаю, что началось. Посмотрите на экран.

Мясников протер глаза и взглянул на экран компьютера. На нем было изображение коридора третьего этажа. Ничего подозрительного Виктор Иванович не заметил.

— А что здесь не так? — спросил он, повернувшись к Леониду. — Я ничего не вижу!

— Я сначала тоже не заметил, — отозвался тот. — А потом посмотрел на часы…

В поле зрения камеры были настенные часы в стиле хай-тек — стальные стрелки на фоне матового стеклянного квадрата.

Мясников пригляделся к часам.

Стальные стрелки стояли на половине двенадцатого, в то время как золотой швейцарский хронометр на руке Мясникова показывал двадцать три сорок.

— Они проникли в систему безопасности и подменили картинку с камеры, — прокомментировал Барзыкин. — Ох и устрою я выволочку Ляпунову! Он клялся, что взломать эту систему невозможно!

— Об этом будешь думать завтра, — процедил Мясников. — Сейчас у нас есть более важные задачи.

— Так точно, — Леонид достал переговорное устройство и проговорил в него:

— Третий, доложи обстановку!

Устройство молчало.

В половине двенадцатого возле ограды особняка остановился зеленый микроавтобус с надписью «Доставка питьевой воды». Из водительской кабины вышел мужчина в голубом комбинезоне, открыл капот и полез в мотор. Тут же из темноты возник охранник в черной униформе с буквами «ХПМ».

— Мужик, — обратился он к водителю микроавтобуса, — ты что, слепой? Не видишь знак — остановка запрещена?

— Вижу! Все я вижу! — огрызнулся водитель. — А что я могу сделать, если у меня движок заглох?

— А это не мое дело! Хоть эвакуатор вызывай, хоть голыми руками свой тарантас толкай, но только чтобы через пять минут твоего катафалка здесь не было!

— Эвакуа-атор! — передразнил охранника водитель. — Да пока он приедет и пока мой автобус погрузит — целый час пройдет, это еще в лучшем случае, я уж не говорю про деньги! Лучше помоги мне завестись, вот, подержи контакт!

— Больше мне делать нечего! Я на посту! — проворчал охранник, но засунул голову под капот и уставился в мотор автобуса.

— Вот здесь, здесь подержи! — Водитель сунул ему в руку провод.

В это время задняя дверца микроавтобуса бесшумно открылась, из него выскользнули две тени в облегающих черных комбинезонах. Одна за другой эти тени по металлической лесенке взлетели на крышу автобуса, оттуда перекинули доску на верхний край ограды и через несколько секунд были уже на территории, примыкающей к особняку.

— Ты смотри, заработало! — с радостным удивлением проговорил водитель микроавтобуса.

Действительно, мотор чихнул, кашлянул и ровно заурчал, как огромный сытый кот.

— Видно, у тебя рука легкая! — Водитель уважительно взглянул на охранника и закрыл крышку капота.

— Ну, не знаю, какая у меня рука, — проворчал тот, разгибая спину. — А только чтобы через минуту тебя здесь не было!

— Все, все, шеф, уже уезжаю! Меня уже нет! — Водитель впрыгнул в кабину и выжал сцепление.

— Что там за шум на улице? — Старший сотрудник службы безопасности, который наблюдал за задней дверью особняка, связался по переговорному устройству с охранником внешнего периметра.

— Да машина возле ограды останавливалась, — ответил тот. — Мотор заглох.

— Ты же знаешь порядок — заглох или не заглох, около ограды останавливаться нельзя!

— Да все уже, он уехал!

Не успев отключить переговорник, старший секьюрити заметил на полу перед дверью яркую игрушечную машинку.

— Это еще что за хрень? — Охранник наклонился, протянул к машинке руку, но та отъехала.

— Да чтоб тебя! — Охранник шагнул вперед, потянулся к машинке, схватил ее…

И тут же упал на пол, пораженный мощным электрическим разрядом.

В ту же секунду дверь особняка бесшумно открылась, и две темные фигуры проскользнули внутрь.

Подхватив бесчувственное тело охранника, они оттащили его от двери и втолкнули в чулан под лестницей. После этого один из незнакомцев в черном достал из кармана комбинезона сложенный вчетверо листок бумаги.

— Здесь нет камер, — проговорил он вполголоса, показывая на коридор, уходящий от двери влево. — Идем двадцать метров, там должен быть кабельный щиток.

Щиток оказался на месте. На этот раз в работу включился второй человек в комбинезоне. Открыв щиток, он перерезал один из проводов и подключил к нему маленький компьютер.

— У тебя сорок секунд, — проговорил его напарник. — Уложишься?

— Обижаешь…

На экране замелькали ровные ряды цифр, и через полминуты компьютерный гений сообщил:

— Все, их камеры отключены.

Две фигуры метнулись к лестнице.

На верхней площадке старший еще раз сверился с планом и скомандовал:

— Вторая дверь налево!

Напарники подкрались к нужной двери. Открыть ее не составило труда, и через несколько минут они стояли в большой темной комнате.

— Свет не включай, — предупредил старший своего напарника. — Нас заметят снаружи. Включи прибор ночного видения.

Напарники опустили на глаза массивные очки, включили питание — и помещение словно озарилось тусклым зеленоватым светом.

В этом свете стало видно, что стены комнаты плотно заставлены шкафами и стеллажами с документами.

— Так, это должно быть здесь, — старший снова заглянул в план и подошел к одному из шкафов.

Сняв с верхней полки несколько папок, он нашел под ними утопленную в стене кнопку. Нажал кнопку, но в первый момент ничего не произошло.

— Что-то не так? — встревожился молодой напарник.

— Она говорила, что здесь установлена временная задержка…

Действительно, прошло несколько секунд, и шкаф плавно отъехал в сторону. За ним открылся темный проход.

Напарники устремились в него.

За шкафом обнаружилась маленькая пустая комната. На противоположной стене виднелись стальная ручка сейфа и клавиатура для набора цифрового кода.

Старший подошел к сейфу, еще раз сверился с листком и набрал на клавиатуре семизначную комбинацию.

Ничего не произошло.

Человек в черном на всякий случай подергал ручку сейфа, но она даже не дрогнула.

— Ты код правильно записал? — растерянно спросил его напарник.

Старший не удостоил его ответом.

— Она нас подставила, — тихо проговорил второй.

И в это мгновение комнату залил ослепительно-яркий свет.

Виктория Павловна не могла заснуть.

Она ворочалась с боку на бок, считала овец, слонов, корпоративных клиентов фирмы — ничего не помогало. Едва она закрывала глаза, перед ней вставало лицо Виктора Мясникова.

Несколько лет своей жизни она положила на алтарь служения этому человеку, у нее не было семьи, не было близких, только работа — но все эти годы Мясников смотрел на нее как на пустое место.

И однажды преданность превратилась в свою противоположность.

Поэтому, когда Викторию подсадил в свою машину сотрудник службы безопасности конкурентов Мясникова и предложил ей предать хозяина, ему не пришлось долго ее уговаривать.

Конечно, большую роль сыграли деньги.

Ей предложили такие деньги, на которые она могла бы безбедно прожить всю оставшуюся жизнь.

Виктория внимательно выслушала предложение и спросила:

— Что я должна сделать?

Требовалось от нее, в общем-то, немного.

Нужно было нарисовать подробный и точный план особняка, в котором располагался головной офис ХПМ, пометить расположение камер видеонаблюдения, а также место, где хранится особенно важная документация, — так называемый главный сейф.

Это было несложно: Виктория, как личный помощник Мясникова, имела доступ во все помещения головного офиса.

Сложнее было другое: в назначенный день она должна была раздобыть и передать конкурентам Мясникова код от главного сейфа.

Дело в том, что этот код менялся каждое утро и действовал только двадцать четыре часа.

Виктория не спрашивала, зачем конкурентам Мясникова нужен доступ в главный сейф: она понимала, что ей все равно не ответят, а вот подозрения у ее новых друзей останутся.

Кроме того, она и сама догадывалась, что их может интересовать: в главном сейфе хранился драгоценный порошок, который может произвести переворот в медицине и фармакологии. Порошок, в котором таится надежда на лечение болезни Альцгеймера.

Как ни странно, вторая часть работы оказалась тоже на удивление легкой.

Сегодня днем на мобильный телефон Виктории пришло условное сообщение. Ее информировали, что в магазин одежды «Диана» поступила новая коллекция.

Это значило, что нужно действовать.

К удивлению Виктории, Мясников по первому требованию сообщил ей код сейфа.

Она вложила листок с кодом в надорванную пачку жевательной резинки и, выйдя с работы, выбросила эту пачку в мусорную урну на другой стороне улицы.

Такой способ передачи гораздо надежнее электронной почты или телефонного звонка — его нельзя проследить или перехватить.

И вот теперь она не находила себе места.

В этот самый момент люди конкурентов проникают в святая святых концерна — в главный сейф.

Если все пойдет по плану, уже завтра на ее счет в небольшом гибралтарском банке поступит кругленькая сумма, и Виктория станет свободным человеком.

Но если все пойдет не по плану…

Об этом не хотелось даже думать.

Виктория поняла, что не заснет, и встала.

Она пошла на кухню, чтобы налить себе чаю, — и в это время зазвонил телефон.

Женщина вздрогнула и застыла на месте как громом пораженная.

Что может значить этот ночной звонок?

Провал операции? Крах всех ее надежд, всех планов? Отмену прекрасного, безоблачного будущего, которое она для себя уже нарисовала?

А может быть, она зря паникует, и это — совершенно безобидный звонок?

Нет, в такой поздний час телефонные звонки не бывают безобидными.

Виктория стояла перед телефоном и смотрела на него, как иногда в ужасе смотришь на змею, безуспешно пытаясь понять, гадюка это или безобидный уж. Безуспешно пытаясь вспомнить, чем они различаются, у кого из них черная глянцевая кожа и яркие пятна на голове.

А телефон звонил и звонил. В конце концов, Виктория не выдержала, сняла трубку, поднесла ее к уху и проговорила:

— Я слушаю.

Она сама не узнала собственный голос — такой он был хриплый и невнятный.

— Виктория Павловна, — донеслось из трубки, — извините, что беспокою вас в такой поздний час, но вы мне срочно нужны.

Вот этот голос она узнала сразу. Она узнала бы его в любой час дня и ночи, в любых, самых невероятных обстоятельствах.

Это был голос ее шефа — Виктора Мясникова.

Мясников довольно часто вызывал ее в самое неподходящее время, в этом не было ничего необычного. Только одно было странно и непривычно: он никогда, ни при каких обстоятельствах не извинялся. Он считал, что платит ей достаточно, чтобы распоряжаться ее временем, что ее время полностью принадлежит ему. Не только ее время — ее чувства, ее настроения, ее мысли и мечты.

Вот в этом он ошибался.

— В чем дело, Виктор Иванович? — проговорила Виктория все тем же хриплым и невнятным голосом. Голосом, который она сама не смогла бы узнать, если бы услышала себя со стороны.

Такой вопрос сам по себе был дикостью, нарушением всех и всяческих правил. Виктория не могла задавать шефу подобных вопросов. Та Виктория, которой она была еще несколько дней назад, должна была послушно ответить: «Да, Виктор Иванович! Я сейчас буду, Виктор Иванович! Мне нужно только пять минут, чтобы одеться и выйти из дома!»

Она должна была послушно мчаться к нему в любое время дня и ночи.

Но Виктория стала другой. Она посмела задать шефу вопрос. И самое поразительное — он этому ничуть не удивился, не возмутился и не разгневался. Он ответил:

— Мне нужно разобраться с подготовкой к завтрашнему совещанию. Без вас я не могу понять некоторые моменты. Приезжайте срочно, машина ждет вас внизу.

На этом разговор закончился, из трубки понеслись короткие гудки отбоя.

А Виктория еще несколько бесконечно долгих секунд стояла и смотрела на телефонную трубку.

Змея оказалась гадюкой.

Хуже — она оказалась гюрзой, коброй, черной мамбой, от укуса которой смерть наступает в считаные секунды.

Операция провалилась. Об этом говорило все — этот ночной звонок, неожиданный вызов Мясникова, а самое главное — его удивительно, непривычно мягкий голос и покладистая интонация.

Виктория наконец ожила. Она быстро, в считаные минуты оделась, собрала самое необходимое — документы и деньги.

Именно на такой случай она держала дома, в хитро замаскированном тайнике, некоторое количество наличных. Такое, чтобы хватило хотя бы на несколько месяцев. Потому что карточкой пользоваться нельзя, по карточке ее мгновенно найдут.

Разложив деньги и документы по карманам, Виктория пошла не в прихожую, а на кухню.

Здесь она поступила очень странно: отодвинула в сторону большой, выше человеческого роста холодильник.

За холодильником обнаружилась дверь.

Виктория жила в старом доме на Петроградской стороне. Как во многих старых квартирах, в ее квартире было два выхода — один, обычный, через прихожую, вел на так называемую парадную лестницу, с широкими мраморными ступенями, деревянными перилами и даже сохранившимися на ступенях медными кольцами. Когда-то очень давно в эти кольца были вставлены медные же стержни, которые придерживали красную ковровую дорожку, устилавшую лестницу снизу доверху. Эта парадная лестница выходила на Малый проспект Петроградской стороны.

Но кроме этого, был в квартире Виктории и второй выход — через кухню. Он вел на черную лестницу — крутую, темную, с ржавыми металлическими перилами, с выщербленными грязными ступеньками. На черной лестнице всегда стоял специфический запах — запах кошек и прокисших щей.

Эта лестница выходила во двор, а оттуда — в один из узких и мрачных переулков, которых так много на Петроградской стороне. В один из тех переулков, в которых легко затеряться.

Многие обитатели дома заколотили вторую дверь, чтобы через нее в квартиру не могли проникнуть злоумышленники, чтобы через нее не могла проникнуть царящая на черной лестнице атмосфера бедности и запустения. Виктория вторую дверь не заколотила. Она просто задвинула ее холодильником, так что никто из немногочисленных посетителей ее квартиры не догадывался о ее существовании.

И вот теперь пришло время воспользоваться этой дверью.

Виктория отодвинула холодильник, отперла старый замок, дернула задвижку и оказалась на черной лестнице.

Заперев дверь за собой (больше по привычке, потому что возвращаться она не собиралась), женщина спустилась по лестнице, спугнув несколько кошек и парочку влюбленных подростков, вышла во двор.

Пройдя мимо ржавеющего в углу двора «Запорожца», мимо мусорных баков и покосившейся скамейки, она проскользнула через темную арку и оказалась в переулке.

И тут же рядом с ней остановилась черная машина, открылась задняя дверца, и знакомый голос проговорил:

— Садитесь, Виктория Павловна!

Это был один из охранников Мясникова, с которым Виктории часто приходилось сталкиваться по работе.

И Виктория не стала спорить, не попыталась убежать — она понимала, что это бесполезно, и продолжила играть по правилам. Как будто и вправду шеф вызвал ее по какой-то служебной необходимости.

Она поздоровалась с охранником, села на заднее сиденье и захлопнула дверцу.

Уже через полчаса она вошла в кабинет Мясникова.

Лицо шефа было, как обычно, непроницаемо.

— Я вам нужна, Виктор Иванович? — проговорила Виктория, продолжая свою бесполезную игру.

— Да, нужны. Пойдемте со мной.

Он встал, вышел в коридор, прошел к той двери, за которой находилась комната с главным сейфом. Возле этой двери их дожидались несколько охранников.

Комнату залил ослепительно-яркий свет.

Двое людей в черных комбинезонах, с приборами ночного видения на глазах на какое-то время ослепли. Один из них отступил к сейфу и прижался к нему спиной, второй потянулся к пистолету.

— Вот этого не надо, — предупредил его охранник Мясникова, который держал незваных гостей на мушке. — Не усложняйте свое положение, оно и так сложное. Руки держите на виду, а еще лучше — заложите за голову!

Его мягкая, уверенная интонация подействовала на злоумышленников сильнее, чем грозный окрик. Они подчинились, подняли руки.

Второй охранник подошел к ним, забрал оружие, поднял очки ночного видения. Злоумышленники прозрели.

Они увидели на пороге комнаты четверых охранников, а за спиной у них — Мясникова и бледную, растерянную Викторию.

— С-сука! — прошипел старший из неудачливых грабителей.

— Вы к ней несправедливы, господин Свиридов, — возразил Мясников, выступая вперед. — Виктория Павловна вас не обманула и не подставила, она честно выполнила свою часть работы. Если к этой работе можно применить слово «честно». Вам просто не повезло.

— Виктор Иванович, — опомнилась Виктория, — я ничего не знаю… Я не знаю этих людей… Не понимаю, как они сюда попали…

— Опомнись, Виктория! — Мясников повернулся к своей бывшей помощнице. — Мы не в суде, так что можешь не врать и не изворачиваться. Я знаю, как было дело, и ты знаешь, что я это знаю.

Он впервые обратился к Виктории Павловне на «ты», и это ее особенно испугало.

Как ни странно, постоялец действительно сумел договориться со старой госпожой. То ли он нашел подход к ее зачерствевшему сердцу, то ли просто прибавил денег. Во всяком случае, мальчик теперь проводил с ним почти все время.

Он прислуживал постояльцу, чистил его одежду, грел воду для омовений (постоялец совершал омовения очень часто, иногда по два раза в день).

Впрочем, теперь мальчик не называл его постояльцем, даже за глаза, теперь он знал его настоящее имя. Правда, произнести это имя целиком было очень трудно, и мальчик называл своего нового учителя господин Поль.

Господин Поль был добр к мальчику, он вовсе не требовал, чтобы тот делал для него трудную работу, больше он хотел, чтобы мальчик учился у него удивительному искусству делать нарисованные вещи и нарисованных людей живыми.

Мальчик очень старался перенять у нового учителя его удивительное искусство.

С каждым днем он рисовал все лучше и лучше, и в один прекрасный день он так хорошо нарисовал своего ручного зверька, что казалось — тот сейчас оживет и спрыгнет с листа.

Он так хорошо нарисовал своего зверька, что живой зверек зашипел, шерсть у него на загривке встала дыбом, он вскочил на плечо хозяину и возбужденно застрекотал:

— Трак-так-так!

— Не волнуйся, Чжуан-Цзы, — успокоил его мальчик. — Это только рисунок!

И тут же он приступил к другому рисунку — к тому, о котором мечтал с того самого дня, когда увидел удивительное волшебство господина Поля.

Он взял чистый лист бумаги и нарисовал на нем женщину. Прекрасную женщину, которую видел всего один раз в своей жизни и сотни раз в своих снах — Прекрасную Императрицу Сяо Линь.

Все эти дни лицо императрицы не давало ему покоя, и только теперь, когда он изобразил его на бумаге, мальчик почувствовал удивительную радостную легкость. Как будто душа его, как птица, была заключена в клетку, и вот — ее выпустили на свободу.

И в тот же день, возвращаясь от колодца, куда он ходил за водой для господина Поля, мальчик увидел на углу чернобородого человека в черном запыленном плаще и стоптанных сапогах. Человек смотрел вслед мальчику так пристально и недобро, что у того от страха сильно забилось сердце.

Когда мальчик, испуганный и взволнованный, вернулся домой, он застал господина Поля стоящим посреди комнаты с рисунком в руке. Лицо его было странным — то ли радостным, то ли испуганным.

— Кто это? — проговорил постоялец, разглядывая рисунок своего ученика. — Кто эта женщина?

— Простите, господин Поль! — Мальчик опустился на колени, сложил руки и повинно склонил голову. — Если вы гневаетесь, я готов принять от вас любое наказание.

— Я ничуть не гневаюсь, с чего бы. Встань, малыш. Встань и скажи мне — кто эта женщина? Мне никогда не доводилось видеть никого прекраснее ее!

— Немудрено, господин Поль, — проговорил мальчик, поднимаясь с колен. — Ведь это — Прекрасная Императрица Сяо Линь, красивейшая из женщин, когда-либо рожденных в Поднебесной!

— Я слышал легенду об императрице Сяо Линь. Но это — всего лишь легенда, а ты нарисовал живую женщину. Живую, но более прекрасную, чем все женщины мира. Где ты видел ее? Ведь такую красоту нельзя нарисовать, если не увидеть ее в жизни!

Мальчик опустил глаза, потом опасливо оглянулся на дверь, понизил голос и проговорил:

— Я видел Прекрасную Императрицу, господин Поль. Я видел ее только один раз, но никогда не забуду ее. Потому я и нарисовал ее лицо, что оно просилось из моей души, как птица просится на свободу из своей клетки. Я не только видел ее, господин Поль — я разговаривал с Прекрасной Императрицей, и она доверила мне великую тайну… Но я никому не могу об этом рассказывать, иначе она разгневается.

— Ты рассказываешь мне какие-то сказки, малыш. Но раз уж не хочешь ничего говорить — не говори, я тебя не неволю.

Господин Поль занялся своими рисунками, однако мальчик до самого вечера замечал, как он то и дело разглядывает портрет Прекрасной Императрицы.

Утром Надежда против обыкновения спала долго. Муж ушел, собираясь тихонько, накормил кота, чтобы тот не мяукал и не царапался под дверью. Наконец Надежда продрала глаза и выползла в прихожую. Проходя мимо большого зеркала, она оторопела. То, что оказалось у нее на голове после сна, назвать волосами было никак нельзя.

— Что это? — растерянно спросила себя Надежда Николаевна. — Взрыв на макаронной фабрике? Побережье Таиланда после цунами? Рождение сверхновой звезды? Чемпионат по рок-н-роллу среди ежей Ленинградской области?

Бейсик взглянул на хозяйку и попятился.

— Дожила, — горько сказала Надежда, — меня боится собственный кот.

После душа стало полегче. Замотав голову полотенцем, Надежда уселась пить кофе. Мысли в голове ворошились какие-то безрадостные и непродуктивные.

Итак, она выяснила, что муж Нины Ч. Георгий Шмелев вовсе не Георгий Шмелев, а совершенно другой человек, поскольку живет по чужим документам. Не может быть никакого совпадения, уж в этом Надежда уверена.

Значит, он связан с криминалом, потому что обычному человеку чужой паспорт и взять неоткуда, да и незачем. Тогда становится понятно, для чего Георгий нанял себе в друзья покойного Рукавицына. Небось Нинка пристала — пригласи друзей, да пригласи, пусть у нас все как у людей будет. А кого он пригласит, если по чужому паспорту живет? Вот он и вышел из положения. Да только пожалел денег, ему и дали в агентстве кого похуже, чья морда примелькалась, Надежда его и узнала в том старом фильме. И узнал он про Рукавицына небось на работе, когда та же Виктория Павловна их с Лидией нанимала. Тут все ясно.

Неясно только, каким образом этот тип на работу устроился в этот самый холдинг ХПМ, к самому Виктору Мясникову. Крупный такой холдинг, своя система безопасности имеется, не валенки небось там сидят. Как же они сотрудника нового не проверили, не просветили рентгеном со всех сторон?

«Ой, да какая там безопасность! — тут же возразила сама себе Надежда. — Когда они вон чуть все секреты не упустили. Мясников-то ишь, как в лице переменился, когда узнал, что Виктория к конкурентам переметнулась! Интересно, что он с ней сделает?»

Надежда представила себе лицо Виктора Ивановича Мясникова и поняла, что у Виктории нет никаких шансов.

— И на месте Мясникова я бы еще всю охрану уволила, — сказала она коту, который умильно посматривал на холодильник и делал вид, что Сан Саныч его утром не кормил. — Это же надо, к нему прямо в дом приперся человек от конкурентов, а охрана и в ус не дует!

В самом деле она, Надежда, человек, можно сказать, посторонний, сразу по фотографии поняла, что на официанта из обслуживающей праздник фирмы этот Олег Свиридов ну никак не тянет. Потому что не слишком молодой и видно, что человек солидный, такой в официанты не пойдет. А эти ничего не заподозрили! Тоже мне, фейсконтроль! Где только таких готовят?

Ну, насчет того, как Георгий в фирму устроился, можно еще допустить следующее: проверили его по базе данных полиции, выяснили, что он не в розыске, а что он вообще пять лет назад умер, про это нигде не сказано. Потому что это только в Штатах всеобщая компьютеризация, по водительским правам можно выяснить, в какие ясли человек ходил и в каком роддоме появился на свет, а в той деревне дальней в Псковской области небось и телевизор только одну программу показывает! Наследства после пьяницы Шмелева никакого не осталось, только потрепанный паспорт, его в дело и пустили.

С одной стороны, вроде бы понятно, для чего этот ложный Георгий женился на Нинке — нужно было якорь бросить, а тут квартира большая, и жена — полная дура, ни о чем не догадается. Но с другой стороны, как объяснить его странную одержимость всем, что связано с Нининой знаменитой бабкой?

А может, он все-таки ненормальный? Сбежал из психушки, купил чужой паспорт, чтобы не разыскивали, женился на Нинке, потому что фанат ее знаменитой бабушки…

Да, но тогда за каким чертом он устроился работать в этот треклятый фармацевтический холдинг? Мясников — не Нина Ч., он работу настоящую требует, просто так человека держать не станет. Надежда хоть и мельком видела там Георгия, но все же успела сообразить, что не простым лаборантом он трудится, пол не метет и пробирки не моет. Вид у него был… сосредоточенный такой вид, озабоченный даже, оттого и Надежду он не заметил. Это к лучшему.

Надежда Николаевна поняла, что просто теряется в пустых догадках и что пока она не выяснит, кто такой этот странный Нинин муженек, она не успокоится.

Она походила по кухне, погладила кота, открыла форточку, затем решила применить старый инженерский прием. Если решение задачи зашло в тупик, следует вернуться на несколько шагов назад и проверить, нет ли другого пути.

Надежда мысленно перебрала предыдущие дни и вспомнила, что последний раз видела Нину Ч. на выставке в Арт-галерее.

Нинку послал туда муж, чтобы выяснить фамилию хозяина автопортрета ее бабушки. Бабушка на картине вовсе не выглядела таковой, она была молодая и красивая.

Хороший портрет, Надежде понравился, непростая была женщина Нинкина бабушка. И, несомненно, талантливая.

Для чего-то Георгию, пока будем для удобства его так называть, понадобилось встретиться с владельцем портрета, что-то он хотел от него узнать важное… Так-так…

В голове Надежды созрел план.

Пальцы уже сами нажимали кнопки на телефоне. Люська ответила сразу:

— Симакова! Что там у вас, почему не отзвонились вчера, как все прошло?

— Ты на дисплей-то погляди, — посоветовала Надежда, — это же я.

— Ой, Надя! А у меня тут запарка такая! — заорала Люська, но голос был радостный.

— У тебя всегда запарка, — констатировала Надежда. — А ты когда-нибудь обедаешь?

— А как же! — серьезно ответила Люся. — Обед — это святое.

— Тогда говори, куда тебе удобно приехать, я приглашаю!

Условились встретиться в два часа в пиццерии на Невском.

Надежда едва не опоздала, потому что минут сорок пыталась замазать раздражение на лице, которое возникло от приклеенного вчера скотча. Какие-то подозрительные вокруг рта были красные пятна, и кожу здорово стянуло.

Люська уже махала ей весело из-за самого дальнего столика.

— Что-то больно ты сияешь, — улыбнулась Надежда.

— Не говори, Надя! — Люська бросилась обниматься. — Счастье подвалило, откуда не ждали! Брат у меня двоюродный разбогател!

— Что — так вдруг? — удивилась Надежда.

— Да нет, он давно еще в Тюмень поехал деньги зарабатывать, там и остался. А теперь вернулся, нужно как-то устраиваться, а у нас дом в Бернгардовке, от деда еще остался. Ну, по наследству сначала мамам нашим перешел, а потом нам с Игорем. Дом старый, конечно, но участок огромный. Задумал братишка там хоромы строить, ну и откупил мою долю. По-честному заплатил. Теперь хватит на квартирку маленькую. А если не хватит — у брата займу, потом отработаю.

— Ну, я за тебя рада! — сказала Надежда, принимая из рук официанта две огромные пиццы.

— А уж я-то как рада! — Люська схватила свою пиццу. — Ужас как хочется покоя!

— Да ну? — недоверчиво прищурилась Надежда. — А я думала — тебе работа нравится.

— Дом свой хочу, — Люся отложила вилку. — Чтобы никто под ногами не толокся, чтобы самой все устроить, чтобы ужинать с сердечным своим другом спокойно, а утром завтракать. Знаешь, как надоело с сыном договариваться, чтобы он попозже пришел. Не могу же я при нем… неудобно как-то. Ой, Надя, какая ты счастливая, что у тебя все хорошо! Муж замечательный, квартира, можно не работать…

— И у тебя все будет теперь хорошо! Раз такие перемены!

— А нашу квартиру сыну младшему оставлю и бывшему своему! — тараторила Люся. — Пускай сами разбираются, мне теперь по барабану.

— Невестка-то небось довольна, что папашу к ним прописывать не надо?

— Ой, не то слово! — засмеялась Люся. — Не веришь — мне сумку итальянскую на радостях подарила, вот смотри!

— Отличная вещь! — восхитилась Надежда. — Хорошая фирма, дорогая.

— Надя, — Люська отодвинула пустую тарелку. — Что мы все обо мне? Ты меня зачем звала? Уж не просто так поболтать…

— По-твоему, я не могу с подругой пообщаться? — вяло ответила Надежда.

— Ой, Надька, все знают, что просто так ты ничего не делаешь! — засмеялась Люся. — Я в том плане, что какие-то у тебя насчет меня есть мысли. Ты, видишь ли, не такая женщина, чтобы от скуки по магазинам болтаться и в кафе рассиживаться, уж это я точно знаю. Надька, не трать свое и мое время, говори, что у тебя на уме!

— Ладно, — Надежда с удовольствием приняла из рук официанта чашку капучино с пышной кремовой пенкой, — можешь ты у своей невестки приватно выяснить имя того человека, который дал на выставку автопортрет Нининой бабки?

— А тебе зачем? — Люська едва не подавилась от удивления.

— Слушай, когда тебе было надо меня на выставку эту вытащить, я же не спрашивала, собралась и приехала! — заворчала Надежда.

— Точно. Только я не хочу, чтобы у Алены неприятности были. Информация-то закрытая, она же говорила. Так что давай уж рассказывай подробно.

— Тут, понимаешь, такое дело… — забормотала Надежда. — Похоже, наша Нина Ч. в неприятности большие угодить может.

Осторожно подбирая слова, она рассказала Люсе про свою встречу с Ниной после выставки.

— Понимаешь, пока сидели, разговаривали, Нинка нормальным человеком казалась, расстроенная, конечно, а так вполне здраво рассуждает. А как только муж позвонил — так сразу голос фальшиво-радостный, меня отшила и бегом к своему Герочке. Люська, ты меня сто лет знаешь, я по пустякам заводиться не стану!

— Точно! — кивнула Люся.

— А я и раньше ловила его на некоторых нестыковках, — ободрилась Надежда, — так что решила это дело прояснить. И позвонила Пашке Пантюхину, он в Псковском политехническом учился. И вот вчера он совершенно определенно сказал, что Георгий Шмелев умер пять лет назад. Замерз где-то в деревне по пьяному делу.

— Точно, муж у Ленки из Пскова… — протянула Люся.

Чтобы не грузить подругу лишней информацией, Надежда решила не касаться подозрительной истории с Рукавицыным, тем более не упоминать Мясникова.

— Получается, что муж у Нинки жулик и хочет оттяпать у нее квартиру, — медленно сказала Люся. — Я так и знала, кто еще на этот дурехе женился бы…

— Да нет, там сложнее… Возможно, он не жулик, а псих. Нинка говорила — он просто помешан на ее покойной бабке: все расспрашивает, выведывает, все ищет по квартире, а чего ищет — ей не говорит. Велел ей связаться с тем человеком, чья картина на выставке. Что уж он там хотел выяснить, не знаю. Вот я и решила сама с тем человеком поговорить. Или хоть узнать, кто он такой.

— Ищет, говоришь? — спросила Люся, глядя перед собой невидящими глазами. — Слушай, Надя, а ведь я, пожалуй, знаю, что он ищет.

— Да откуда ты знаешь?

— Послушай, Надя, что я вспомнила! — Люся схватила подругу за руку. — Надо же, столько лет не вспоминала, а тут вдруг так ясно вспомнила, как перед глазами стоит…

Она молчала и смотрела не на Надежду, а куда-то прямо перед собой, на что-то, что видела только она одна.

— Ну и что ты такое вспомнила? — Надежда напомнила ей о своем существовании.

— Вот что, послушай… — Люся повернулась к подруге, как будто только сейчас ее увидела. — Я тебе не говорила, что раньше, когда учились, мы с Ниной вроде дружили. И время от времени заходили мы к ее бабушке. Только она с меня слово взяла — никому про это не говорить. Ну, интересно мне было — такая большая квартира, картины, скульптуры, прямо как в музее. Нигде больше такого не видела. И вот как-то раз сидим мы с Нинкой, к экзамену готовимся… Вроде бы на следующий день у нас по теормеху экзамен был… или нет, не по теормеху, по физике… или по электронным цепям…

— Ну, неважно, по теормеху или по цветоводству, — подтолкнула ее Надежда. — Не отвлекайся.

— Ну, да… Домработница принесла нам чаю и ушла. Да, у бабки же домработница была — по тем временам настоящее чудо. Правда, противная тетка, злющая и уродливая — настоящая Баба-яга. Ну, ушла она, и тут мне в туалет захотелось. Я примерно помнила, где у них в квартире был туалет. Нинку отвлекать не стала, вышла из комнаты, пошла по коридору, да, видно, не туда куда-то свернула. Ты же помнишь: квартира у них огромная и запутанная, как лабиринт, — коридоры, тупики, двери, еще и лестницы… В общем, чувствую, что заблудилась. Ни туалет не могу найти, ни ту комнату, где мы с Нинкой занимались.

Тут слышу, ковыляет по коридору эта их домработница… Вот, даже имя вспомнила — Шура ее звали. И тут мне так с ней не захотелось сталкиваться! Понимаешь, она и вообще-то жутко противная была, а меня особенно невзлюбила. Так на меня смотрела, как будто я в дом обманом проникла, чтобы украсть что-нибудь. Мне все время казалось, что она после моего ухода ложки чайные пересчитывает. А сейчас, если встретит меня в коридоре, невесть что подумает… В общем, чтобы с ней не столкнуться, юркнула я в ближайшую дверь. И оказалась в мастерской Нинкиной бабушки. Только попала я в нее не через главный вход, а очутилась на галерее, которая проходит вокруг мастерской под самым потолком. Ты ведь там была, помнишь, что в этой мастерской наверху галерея, снизу на нее лесенка ведет…

— Ну да, что-то такое помню.

— Так вот, мне оттуда сверху всю мастерскую хорошо видно было. Нинкина бабушка, тоже Нина, работала перед мольбертом. Отойдет, посмотрит и ударит кистью по холсту, как будто выпад рапирой сделает. Потом опять отойдет, прицелится — и выпад.

Мне интересно — никогда раньше не видела, как художники работают. Но и неловко очень, неудобно — получается, что пробралась тайком и подсматриваю. И уйти боюсь — думаю, что за дверью наткнусь на Шуру, как с ней буду объясняться? Поэтому затаилась я на галерейке и сижу тише мыши. А Нинкина бабушка еще немножко поработала, потом кисти отложила, сняла запачканную краской блузу и подошла к книжному шкафу. Видела там такой огромный книжный шкаф с резными дверцами и с колоннами по бокам?

— Ну да, что-то такое видела.

— Так вот, подошла она к этому шкафу и повернула справа верхнюю часть колонны. И тут у шкафа сбоку откинулась стенка, и открылось что-то вроде тайника, она оттуда достала какую-то толстую тетрадку, села за конторку и стала в этой тетрадке что-то писать.

— А потом что? — не утерпела Надежда.

— А потом я все-таки оттуда ушла. Не сидеть же на этой галерее до вечера.

— Ты это все точно помнишь? — с сомнением спросила Надежда.

— Прямо как будто только что видела! — Люся подозрительно взглянула на подругу. — Ты что, полагаешь, я это все выдумала?

— Да нет, конечно, я так не считаю.

— И на том спасибо! Но вот что я теперь думаю — не иначе, Нинкин муж ищет этот самый бабкин тайник.

— Ты же говоришь, что в тайнике была какая-то тетрадка. Зачем ему могла понадобиться эта тетрадка?

— Я сказала, что бабка достала тетрадку из тайника, но, может, там было еще что-то? Что-то очень ценное? Сама говорила, что он всю квартиру перерывает!

— Это Нинка говорила. Бумажки какие-то рассматривает, фотографии. Альбом, говорит, нашел старый — так два вечера с ним просидел. С лупой!

— Не нравится мне это все, — нахмурилась Люся. — Вот если он эту ценную вещь найдет, то в лучшем случае украдет ее и исчезнет. А Нинка останется ни с чем. А про худший случай я и думать не хочу!

— И что ты предлагаешь?

— Надо Нинку спасать! — решительно сказала Люся. — А то этот тип криминальный найдет тайник, Нинку пристукнет — и поминай как звали! Надя, мы же совестью замучаемся!

— Что ты предлагаешь? Она же нам не поверит, она же влюблена в него как кошка, то есть это он ей внушил.

— Да брось ты! Звони сейчас ей, потому что со мной эта дура разговаривать не станет, думает, что я сразу на ее мужа наброшусь и уведу. Надо больно! Звони домой, она с работы уволилась еще перед свадьбой.

— Ладно, попробую… — Надежда набрала номер.

Трубку долго не брали, наконец послышался слабый, какой-то блеющий голос.

— Алло, могу я Нину попросить? — закричала Надежда в трубку, у нее было такое чувство, что абонент находится где-то в районе звезды альфа Центавра.

— Надя, это я, — прошелестели на том конце.

— Нинка? Ты что — больна? Отчего голос такой?

— Да нет… все хорошо…

Люся, прислушивающаяся к разговору, сделала круглые глаза — дескать, правы мы были, плохо с нашей Ниной Ч.

— Ты одна дома? Муж на работе? — допрашивала Надежда.

— Да… а я тут вот…

— Я к тебе сейчас приду! — заорала Надежда, понукаемая Люсей. — Слушай домофон, а то в вашей квартирке, как в лесу, друг друга не докричишься!

— Надо ехать, — сказала она, — пока этот тип с работы не пришел. Подбросишь меня?

— Я с тобой! — встрепенулась Люся. — Обойдутся без меня полдня!

Нинка долго не открывала, наконец за дверью послышались шаркающие неуверенные шаги.

— Это мы, Нина! — закричала Надежда, не дождавшись, пока спросят. — Мы с Люсей!

Ужасающе долго Нина гремела замками, наконец дверь открылась, и приветливая улыбка застыла на губах Надежды.

Нина и раньше не была красавицей. Однако в последнее время после замужества она не то чтобы сильно похорошела, но стала похожа на нормального человека — чуть похудела, глаза заблестели, она стала чаще улыбаться и одевалась если не со вкусом, то как обычные люди, ничем особенно не выделяясь.

Теперь же перед ними стояла не Нина, а ее бледная тень. Или то, что получится из Нины лет через двадцать, а может, и больше. Волосы висели безжизненными прядями, глаза смотрели тускло, бескровные губы были покрыты серым налетом.

— Нинка, что с тобой случилось? — Люся оттолкнула Надежду и ворвалась в квартиру. — У тебя грипп, что ли?

— Да нет… — Нина поморщилась, как будто прихватила ее застарелая зубная боль. — Так просто, слабость…

— Ты врача вызывала? — теребила Нину Люся. — Да в таком виде только на больничной койке валяться!

Нина запахнула фланелевый застиранный халат, который уж точно был оставлен ей в наследство бабушкой, повернулась и пошла по коридору, шаркая ногами в старых войлочных тапках. Переглянувшись, подруги бросились за ней. Пройдя несколько шагов, Нина вдруг пошатнулась и оперлась о стену.

— Квартира такая большая, — прошептала она, — идти далеко…

Надежда подставила плечо, с другой стороны Нину подхватила Люся, и таким образом они дошли до спальни. Это была не та комната, где в прошлый раз был накрыт стол, эту еще не ремонтировали. Потертые мрачные обои наводили тоску. Мебель была старая, по стенам стояли какие-то темного дерева шкафы и буфеты. В углу — огромная кровать, неубранная, хотя на дворе белый день, третий час уже. Надежда нахмурила брови — она терпеть не могла неубранную постель, созерцание ее сразу навевало мысль о тяжелой болезни. В комнате было душно, пахло лекарством.

— Это что — корвалол? — Надежда звякнула пузырьками на столе. — У тебя сердце болит?

— Да нет… — Нина со стоном опустилась на кровать. — Просто слабость такая…

Постельное белье было несвежее, какого-то серого оттенка. Люся дернула тяжелые плюшевые портьеры, отчего в воздух поднялась туча пыли, но в комнате стало ненамного светлее, потому что окно не мыто было, по представлению Надежды, лет десять. С трудом Люся открыла форточку.

В комнату ворвался холодный и сырой мартовский воздух, Нина зябко повела плечами.

— Что у тебя случилось? — спросила Надежда. — С мужем поссорилась?

— Девочки… — У Нины из глаз вдруг брызнули слезы. — Ой, девочки…

— Ну ладно, ладно. — Надежда погладила ее по плечу. — Ты успокойся, потом нам все расскажешь. Люся, — она выразительно взглянула на подругу, — завари-ка нам, пожалуй, чаю. Нине сейчас очень бы помогла чашка горячего чаю. Горячий чай — это то, что нужно.

— Чай? — удивленно переспросила Люся. — Да я даже не знаю, где у нее чай. Как я найду его в чужой квартире?

— А ты поищи! — Надежда замигала по очереди обоими глазами и выразительно подняла брови, пытаясь передать подруге свои мысли. — Помнишь, о чем мы с тобой говорили?

— Ах, ну да… — Люся вспомнила, ради чего они с Надеждой пришли к Нине, и вышла из комнаты.

Остановившись посреди холла, она огляделась.

Кажется, мастерская покойной Нины Слепневой направо, к ней можно попасть вот по этому темному коридору.

Она пошла в том направлении, свернула направо, налево… Нет, мастерской здесь определенно не было, она забрела не туда. Решила вернуться, но и это не получилось, вместо того чтобы выйти обратно в холл, она забрела в какой-то темный закуток, заваленный холстами на подрамниках.

— Черт, ну и квартира! — пробормотала Люся. — Не квартира, а настоящий лабиринт!

Она вспомнила, как много лет назад точно так же бродила по этой огромной захламленной квартире. Кажется, тогда она тоже забрела в этот тупик.

Люся прикрыла глаза, вызывая в памяти тот далекий день.

Кажется, тогда она пошла направо, потом услышала шаги вредной домработницы, вернулась, открыла дверь…

Она снова проделала все эти маневры, дернула дверную ручку и оказалась на галерее, над мастерской Нины Слепневой.

Облегченно переведя дыхание, Люся спустилась с галереи по скрипучей деревянной лесенке.

В мастерской мало что изменилось с того далекого дня — мольберт с натянутым на него чистым холстом, несколько высохших кистей в керамическом горшке, конторка для записей, книжный шкаф у стены. Громоздкий резной старинный шкаф с двумя колоннами по бокам. Не шкаф, а настоящий античный храм. И, что характерно, многолетней пыли нету, стало быть, Нинкин муженек уж тут похозяйничал. Будем надеяться, что безуспешно.

Люся подошла к шкафу, протянула руку к правой колонне…

И испуганно отдернула ее: на деревянной консоли сидел зверек, пушистый зверек поменьше кошки с темной пятнистой шкуркой и длинным хвостом в черно-белых кольцах. Обычно безобидный, сейчас он угрожающе скалился, обнажив мелкие острые зубы.

— Ты тут еще! — недовольно проговорила Люся. — А ну, пошел вон! Пошел вон, кому я сказала!

Вместо того чтобы послушаться ее совета, зверек принял угрожающую позу и громко прострекотал:

— Трак-так-так!

— А ну, пошел вон! — повторила Люся и замахнулась на своего неожиданного противника.

Но тот метнулся вперед и попытался вцепиться в Люсину руку, она едва успела ее отдернуть.

— Ах ты, маленький паршивец! — Люся огляделась по сторонам, увидела горшок с кистями и взяла самую большую кисть. Волоски кисти давно слиплись и задубели от краски, и кисть превратилась в короткое копье. Люся замахнулась этим импровизированным орудием на зверька, тот злобно и разочарованно зашипел, но понял, что сопротивляться бесполезно, спрыгнул на пол и спрятался за шкаф.

— Вот так-то! — удовлетворенно проговорила женщина и на этот раз без помех взялась за капитель правой колонны.

— Как она это делала? — пробормотала Люся, изо всех сил стараясь повернуть капитель.

Старое дерево скрипнуло и поддалось. Капитель повернулась, с натужным скрипом сдвинулась с места, и в боковой стенке шкафа открылась небольшая дверца.

— Ура, — проговорила Люся не очень громко. — Ну, и что же мы тут имеем?

Она запустила руку в тайник и достала оттуда толстую тетрадь в дерматиновом переплете.

Снова пошарила в тайнике, но больше ничего в нем не нашла. Ничего, кроме многолетней слежавшейся пыли.

— Вот так тайник, — пробормотала Люся, — стало быть, бабуля прятала здесь только эту тетрадочку.

Бумага в тетрадке была желтая, ломкая. Страницы были заполнены четким, крупным, разборчивым почерком, кое-где Люся разглядела даты, как в письмах. По всему выходило, что это дневник Люсиной бабушки. Или какие-то записи личного характера. Люсе совершенно не хотелось их читать, однако она решила предъявить тетрадь Надежде с Ниной. Нинка — прямая родня, пусть она и решает, что с тетрадкой делать.

За время ее отсутствия Надежда успела малость прибраться в комнате и уговорить Нину снять жуткий вылинявший халат и надеть трикотажные спортивные брюки и футболку с длинными рукавами, эти вещи Надежда отыскала тут же, в комнате. Постель теперь была аккуратно заправлена и покрыта клетчатым пледом, все пузырьки с лекарствами и стакан с несвежей водой Надежда вынесла на кухню. Она встретила Люсино появление вопросом в глазах. Люся еле заметно кивнула — нашла тайник, подробности потом.

— Нинуля, пойдем чаю выпьем! — строго сказала Надежда, и Нина поняла, что, если она не пойдет, ее потащат силой.

— Есть ничего не могу, аппетита нет совсем! — произнесла она.

На кухне против ожидания было чисто, в холодильнике полно готовых блюд, как видно, Нинкин муж не рисковал есть ее стряпню и сам заботился о своем пропитании.

— У меня свой чай, травяной! — встрепенулась Нина и достала из буфета баночку с золотистыми иероглифами на крышке. — Это Георгий принес, сказал, что настой целебный, очень помогает от нервов и вообще укрепляюще действует.

— Что-что? — с угрозой заговорила Люся. — Нинка, ты на себя в зеркало-то смотрела? Да ты же еле ходишь, до того укрепилась! Выброси немедленно эту отраву и пей нормальный крепкий чай! Черный, цейлонский! И сахару побольше!

— Что китайцу здорово, то русскому смерть! — припечатала Надежда.

После чая Нина слегка порозовела, съела кусок булки с маслом и смотрела уже не так грустно.

— Причешись, — зудела Надежда, — себя в порядок приведи. И какой, извини, мужик, будет в такой жуткой комнате спать? Вы же ремонт делать собирались…

— Он вообще там не спит, говорит, что ночью работает, переселился в мастерскую.

— За каким чертом такой муж нужен? — фыркнула Люся, но осеклась под взглядом Надежды.

— Девочки, я не знаю, что делать… — жалобно сказала Нина. — Это выше моих сил! Ничего сказать нельзя, он сразу кричит, обругал меня вчера последними словами! Потом, правда, прощения просил… Он… нервный такой, вспыльчивый, я не знаю, как мне с ним… Правда, у меня в этом смысле опыта никакого…

— Выгнать пинком под зад! — Люся была категорична. — На фига козе баян?

В это время зазвонил Нинин мобильник.

— Слушаю! — закричала она. — Кто? Ты, Герочка?

Надежда ткнула Люсю кулаком в бок — ну, сейчас начнется! Нина слушала, что говорит ей собеседник, лицо ее из несчастного и измученного становилось постепенно фальшиво-радостным.

— Да, — повторяла она, — да, дорогой, конечно. Жду тебя с нетерпением.

Она положила телефон и посмотрела на подруг с недоумением — что, мол, вы тут делаете?

— Нина, мы уж пойдем, — Надежда решительно поднялась и дернула Люсю за руку.

— Спасибо, что зашли, — холодно сказала Нина. — Но впредь попрошу вас предупреждать о своем визите звонком.

— Вот как? — оторопела Люся. — Ну, в таком случае не провожай нас, мы сами дорогу найдем!

— Ну ты подумай, а? — Люся первой спускалась по лестнице и все оглядывалась на Надежду. — А я тебе сперва не поверила, что он Нинку зомбирует!

— Теперь веришь? А что ты там, в тайнике, нашла?

— Держи! — Люся протянула Надежде старую тетрадку в черном дерматиновом переплете. — Это все, что там было. Хотела я Нинке отдать, да ей ничего нельзя доверить, она все этому уроду немедленно выболтает. Прочитай, Надя, может, придет тебе в голову, как Нинку спасти? Доведет он ее, ох доведет!

На следующий день мальчик отправился на рынок за овощами.

Возвращаясь домой, он свернул в знакомый переулок, как вдруг из-за угла выскочил высокий чернобородый человек, схватил его за плечо и прошипел:

— Стой, маленький мерзавец!

— Что вам нужно, господин? — испуганно забормотал мальчик. — У меня нет денег… У меня только эта корзинка с овощами, вы можете ее забрать, но тогда мой хозяин разгневается и побьет меня бамбуковой палкой!

— Мне не нужны твои деньги, и тем более мне не нужны твои жалкие овощи! Мне нужно Кольцо Змея!

— Добрый господин! — лепетал мальчик, похолодев от ужаса. — Я не знаю, о чем вы говорите! Я не знаю никакого кольца! Я бедный сирота, у меня ничего нет. Отпустите меня, не то мой господин разгневается!

— Тебе не стоит бояться прогневить своего господина, — прорычал чернобородый, страшно вращая глазами. — Тебе нужно бояться моего гнева! Если ты не отдашь мне Кольцо Змея, тебе придется распроститься со своей жалкой жизнью!

С этими словами он вытащил из складок одежды длинный нож и приставил его к шее мальчика.

— Говори, где Кольцо, иначе не проживешь и минуты!

И тут из-за пазухи у мальчика выскочил зверек. Он прострекотал свой боевой клич — трак-так-так! — и вцепился в руку чернобородого мелкими острыми зубами.

— Ах ты, дрянь! — Мужчина отбросил зверька, потряс прокушенной рукой. — Ах ты, маленькая пакость! Впрочем, я даже благодарен этому мерзкому животному. Ведь это — змеиный сторож, удивительный зверек, который убивает ядовитых змей. Змеиный сторож обладает удивительным чутьем, он чувствует присутствие Кольца Змея, служит ему, как верный раб. Раз у тебя есть этот зверек — значит, у тебя и Кольцо! Я не зря шел за тобой через горы и джунгли! Отдай мне браслет, и я, так и быть, оставлю тебе твою жалкую жизнь!

В это время в нескольких шагах от них распахнулись двери таверны, и на улицу вывалилась гурьба подвыпивших молодых людей.

— Добрые господа, спасите меня! — закричал мальчик что было сил. — Спасите, этот разбойник хочет меня убить!

— Глядите-ка, кажется, этот чернобородый грабит бедную девушку! — воскликнул один из гуляк. — Поможем ей, сделаем доброе дело! Боги отблагодарят нас за это!

Вся ватага кинулась на чернобородого.

Он злобно выругался, ударил мальчика ножом и бросился бежать.

Гуляки не стали его преследовать, они окружили лежащее на земле тело.

— Кто тебе сказал, что это девушка? — разочарованно проговорил один из них. — Это мальчишка, причем нищий. Наверное, он сам виноват — выпрашивал подачку у того человека, вот тот и рассердился на него. А мы только зря потратили время.

— Да немного мы его и потратили, — примирительно проговорил виновник инцидента. — Пойдемте в другую таверну, друзья, я угощу вас подогретым сливовым вином.

И гуляки отправились прочь, оставив на земле истекающего кровью мальчика.

Едва они отошли, из-за пазухи мальчика выбрался зверек. Он озабоченно застрекотал, потом облизал лицо хозяина шершавым языком. Мальчик открыл глаза, приподнялся, затем с трудом встал на ноги, опираясь на стену.

Увидев знакомый переулок, он из последних сил побрел к дому, с трудом взобрался на крыльцо, вошел в комнату господина Поля и только там сполз по стене на пол.

— Господи, малыш, что с тобой? — всполошился художник. — На тебе лица нет! А это что? Это кровь!

Он перенес мальчика на свою кровать, разорвал одну из своих рубашек на бинты, перевязал рану.

— Не нужно, — слабым голосом проговорил мальчик. — Я чувствую, что жизнь уходит из моего тела, и мне уже ничто не поможет. Лучше выслушайте меня… Помните, я говорил вам о Прекрасной Императрице, о том, что я видел ее и она доверила мне свою тайну?

— Не напрягайся, малыш! — пытался остановить его господин Поль. — Лежи спокойно, тогда кровотечение ослабеет.

— Оно слабеет потому, что жизненные силы во мне кончаются. Умоляю вас — выслушайте меня и поверьте!

— Я слушаю, слушаю тебя! Только не беспокойся.

— Прекрасная Императрица Сяо Линь передала мне священный амулет — Кольцо Змея. В этом амулете заключена необычайная сила, дарующая бессмертие.

Мальчик снова заволновался, и кровь сильными толчками потекла сквозь повязку.

— Лежи спокойно…

— Возьмите этот амулет! — взмолился мальчик. — Прошу вас, возьмите его! Он не должен попасть в злые руки, в руки того человека, который… который…

— О ком ты говоришь, малыш?

— Этот человек, — прошептал мальчик слабеющим голосом, — тот человек, который ранил меня, он же привел хунхузов в мою родную деревню… он же убил моего Учителя и шел по моим следам до этого города… он не отступится, пока не завладеет Кольцом Змея… Не дайте ему добиться своего! Возьмите амулет и уезжайте как можно дальше!

— Но как я могу сделать то, о чем ты просишь, если я даже не знаю, где этот амулет?

Мальчик поднял глаза, словно хотел на что-то показать своему собеседнику, но тут же жестокая судорога пробежала по его телу, кровь новым толчком проступила сквозь повязку — и он застыл.

Господин Поль перекрестился.

Он хотел закрыть глаза мальчика, но прежде проследил за его взглядом.

Прямо над мальчиком была потемневшая от времени балка. Господин Поль протянул руку, запустил ее за балку и нащупал там небольшой сверток. Развернув ткань, он увидел золотой браслет — змейку с изумрудными глазами, кусающую себя за хвост.

Он понял, что мальчик ничего не выдумал, и в этот же день купил каюту на голландском корабле, который возвращался из Японии в Роттердам и по дороге должен был зайти в Марсель.

Вещей у него было немного. Кроме собственных пожитков и блокнотов с рисунками, он взял рисунки мальчика и сверток с золотым браслетом — кусающей себя за хвост змейкой с изумрудными глазами.

— Как жаль, Бейсик, что ты не умеешь открывать двери! — Надежда, отдуваясь, втащила в прихожую два тяжеленных пакета с продуктами и ногой захлопнула дверь.

Кот против обыкновения встретил ее в прихожей, обычно днем он спокойно спал на диване в гостиной. Надежда все поняла правильно — из пакета торчал рыбий хвост. Кот втянул носом воздух и подобрался.

— Даже и не думай! — закричала Надежда. — Даже и не мечтай!

Она бросила сумку на пуфик и наклонилась, чтобы расшнуровать ботинки. И отвлеклась на полминутки, а когда подняла глаза, то оторопела.

Кот распушил шерсть, причем увеличился в размерах примерно втрое. Раньше Надежда такое преображение кота воспринимала с гордостью, уж очень красив был котище, куда там персидскому с его плоской мордой. Теперь же, набравшись опыта, она знала, что такая метаморфоза означает: кот находится в крайней степени ярости и лучше не попадаться ему под горячую лапу. В последний раз это было года два назад, когда коту пришлось сосуществовать в одной квартире с сенбернаром Арчи [1]. Кот третировал несчастного Арчибальда несколько недель, пока не сменил гнев на милость.

Надежда оглядела прихожую. Не было никакой собаки, все было на месте, все как обычно.

— Бейсик, с чего это тебя так разобрало? — спросила она с недоумением.

Кот не ответил, переступил лапами, издал утробное рычание, какое, верно, издает тигр перед охотой, и стал красться, прижавшись к полу. И каково же было изумление Надежды, когда кот миновал пакет с рыбой, даже не взглянув в ту сторону, и мягким прыжком взвился на пуфик. Пуфик носил на себе следы пребывания кота в квартире, Бейсик прыгал на него, топтался лапами, а иногда даже потачивал об него когти — так, для интереса. Надежда уже смирилась и перестала лупить кота полотенцем.

Но в данном случае дело было куда серьезнее — кот покусился на сумку. Хорошая сумка, почти новая, не такая дорогая, как у Люськи, но все же Надежда купила ее совсем недавно. Кот уже выпустил когти, чтобы разодрать сумку в клочья, но хозяйка налетела коршуном и успела выхватить сумку.

— Да что с тобой такое! — Она замахнулась на кота той же сумкой. Из сумки что-то выпало, Бейсик прижал уши, зашипел, но вдруг тонко, испуганно мяукнул и убежал на кухню, поджав хвост.

— Что творится с котом! — удивленно проговорила Надежда. — Наверное, весна на него так действует! В марте все кошки сходят с ума…

Она наклонилась, чтобы подобрать то, что выпало из сумки.

Эта была та тетрадь, которую отдала ей Люся, — толстая тетрадь в потертом дерматиновом переплете.

Ах да, это же дневник Нинкиной знаменитой бабушки!

Тетрадь случайно открылась, Надежда увидела страницы, исписанные выцветшими лиловыми чернилами, крупным, отчетливым почерком с сильным наклоном. Надежда прочитала несколько слов:

«…там, в его мастерской, среди загрунтованных холстов и неоконченных картин, мы с Полем впервые стали близки. Все случилось как-то внезапно, я сама не поняла, как нас кинуло друг к другу. Потом мы лежали рядом, за окном в кроне дерева глухо ухала горлинка. Поль смотрел на меня сквозь полуопущенные ресницы и молчал. Потом, когда горлинка улетела, он тихо проговорил:

— Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои — глаза голубиные. Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленная моя между девицами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

Я рассмеялась:

— Что ты такое говоришь, Поль? Я что — похожа на дерево?

— Это — „Песнь песней“, лучшие стихи на земле…»

— А бабушка-то была не промах, — проговорила Надежда. — Надо почитать, только не в коридоре.

Она переоделась, прошла на кухню, где разобрала пакеты с продуктами, причем кот не явился, даже когда Надежда разделывала рыбу. Надежда мимоходом удивилась такому поведению, но некогда было расслабляться. Так что она обсыпала рыбину пряными травами, завернула в фольгу и запихнула в духовку, после чего села за стол и открыла тетрадь на первой странице.

Те же выцветшие чернила, тот же крупный, решительный почерк с сильным наклоном. К счастью, почерк был вполне разборчивый, и даже старая орфография не слишком мешала.

«Неужели я в Париже? Поверить не могу! Париж, Париж, столица мира! До сих пор удивляюсь, как меня выпустили из России. До сих пор вижу лицо того комиссара, который разглядывал меня с неприязнью, как какую-то букашку. Ведь я для него — не человек, а представитель обреченного класса… Он хотел уже забрать мои документы, как вдруг вошел высокий седой человек со шрамом через всю щеку, взглянул на меня и спросил хриплым голосом бывалого солдата:

— Кто такая?

Мой комиссар (как это смешно звучит!) вскочил, вытянулся по швам и отрапортовал:

— Гражданка Слепнева, просит выпустить в Париж якобы для обучения!

— Почему „якобы“?

— Врет, нутром чую! У меня чутье на контру!

— Чему собираетесь учиться? — спросил седой, повернувшись ко мне.

— Живописи.

— Выпустить! — Седой мельком взглянул на „моего комиссара“ и вышел из комнаты, вышел из моей судьбы.

И вот я иду по Латинскому кварталу, и вокруг меня звучит упоительная французская речь…

Все вокруг так странно, так непривычно. На улице стоят певцы с нотами в руках, поют что-то грустное, трогательное. Вокруг них толпятся зеваки, подпевают, не всегда попадая в мелодию, бросают серебряные монеты. Прямо на тротуарах выставлены кровати, стулья, зеркальные шкафы — так здесь торгуют мебелью. Прохожие как ни в чем не бывало лавируют между креслами и буфетами. Повсюду, прямо на улицах, стоят многочисленные писсуары, на них — рекламные плакаты: шоколад „Карл Фацер“, какао ван Гуттена. На улице холодно, но парижане не спешат: они не идут по делам, а гуляют. Очень много кафе, и возле каждого, несмотря на холод, выставлены столики, за ними сидят люди, пьют кофе или ликер, кутаясь в пледы. Тут же чадят жаровни, чтобы обогреть смелых посетителей, а по сути — протопить улицу. Вокруг носятся мальчишки-газетчики, отчаянно кричат сорванными голосами: „Ля патри!“, „Ля пресс!“, „Либерасьон!“

— Столица мира! — говорит Серж, мой новый знакомый, в недавнем прошлом — петербургский студент. — С виду — столица мира, а на самом деле — сумасшедший дом!

— Вот в России — и вправду сумасшедший дом! — возражаю я и замолкаю: я знаю, что Серж воевал добровольцем у Деникина, чудом вырвался в Константинополь, так что про нынешнюю Россию знает не меньше моего.

В одном из кафе за столиком сидят мужчина и женщина, едят свинину с бобами. Вдруг отрываются от еды, целуются и как ни в чем не бывало продолжают есть.

— Бог мой, как это некрасиво! Как это безнравственно! — возмущаюсь я, отводя взгляд.

— Вы зря кипятитесь, — возражает Серж. — Это другой народ, другие обычаи, не судите их по нашим законам. Для них поцелуй — это что-то вроде ласкового слова или приветливого взгляда, в нем нет ничего интимного, ничего, требующего уединения.

— Но все же к этому трудно привыкнуть!

— Все дело в том, что любой народ считает свои обычаи, свой образ поведения единственно правильным, а все, что от него отличается, с ходу признает безнравственным…»

Надежда оторвалась от записей и зажмурила утомленные глаза — все же трудновато разбирать чужой почерк, да и чернила выцвели.

— Очень уж неторопливо! — проговорила она. — Стоило ли из-за таких путевых заметок прятать тетрадку в тайнике?

Она перевернула несколько страниц и снова начала читать.

«…Поль не молод, даже затрудняюсь сказать, сколько ему лет: сорок? Пятьдесят? Но в нем есть что-то удивительно трогательное, мальчишеское. И как великолепны его картины! Как глубоко он умеет проникать в суть вещей! Кажется, он рисует не дерево, не дом, озаренный лучами закатного солнца, а душу дерева, душу дома. Что уж говорить о его портретах! Ах, если бы он написал мой портрет! В этом случае я знала бы, что не исчезну навсегда, что от меня что-то останется в этом вечном мире…»

Перелистнув еще несколько страниц, Надежда наткнулась на знакомый уже фрагмент — «…там, в его мастерской, среди загрунтованных холстов и неоконченных картин, пахнущих свежей краской, мы с Полем впервые стали близки. Все случилось как-то внезапно, я сама не поняла, как нас кинуло друг к другу…»

Этот фрагмент она тоже пропустила, перевернула пару страниц.

«…Поль рассказал мне о своей поездке в Китай, рассказал о мальчике, с которым там столкнулся. О том, как тот был талантлив, как быстро и хорошо схватывал все навыки рисунка и живописи. Показал мне несколько рисунков того мальчика — рыба на столе, старый китаец с лицом, изрезанным морщинами, куст чертополоха. Хорошие рисунки, но ничего особенного я в них не увидела. Сам Поль рисует куда лучше. Вдруг среди этих рисунков я увидела набросок женского лица — и у меня вмиг пересохло во рту.

— Кто это? — проговорила я, невольно отстранившись от листа, как будто боясь обжечься.

— А, тебя тоже зацепило! — Поль улыбнулся нежно, по-детски, как только он умеет. — Это тоже рисунок того мальчика.

— Но кто модель?

— Модель? Он уверял меня, что это — Прекрасная Императрица Сяо Линь, персонаж старинных китайских легенд. Если верить легендам, она жила на свете несколько тысяч лет назад, но мой китайский ученик уверял, что императрица бессмертна, он видел ее воочию и нарисовал этот портрет по памяти.

— Я готова в это поверить, глядя на этот рисунок!

И вправду женщина на рисунке была так красива, как не может быть красив живой человек. И это не была сусальная открыточная красота китаянок, каких рисуют на веерах из рисовой бумаги и на коробках чая. Это была красота живая, подлинная, пронизывающая всякого, кто видел ее, до глубины души, будь то мужчина или женщина. Увидев такую красоту хоть раз, забыть ее невозможно…»

— Нинкина бабушка не только художником была, она еще и писала, да еще как красиво! — проговорила Надежда, оторвавшись от чтения. — Но все равно мне непонятно, зачем было прятать эту тетрадку! Ну, воспоминания, которые по большому счету неинтересны никому, кроме самой Нины Слепневой…

— Надя, с кем это ты разговариваешь? — послышался голос мужа из прихожей. — И что это такое?

Надежда мигом убрала тетрадку в ящик кухонного стола и кинулась к духовке. Надо же, едва рыбу не передержала!

Муж с изумлением разглядывал Надеждины ботинки, валявшиеся посредине прихожей. Шнурки из них были вытащены и изжеваны в лохмотья.

— Где этот негодяй? — мгновенно озверела Надежда. — Убью!

Вихрем она понеслась в гостиную, но муж оказался быстрее и перехватил ее возле дивана, на котором, надо сказать, остались только клочья рыжей шерсти.

— Пусти! — пыхтела Надежда. — Пусти меня!

— Немедленно прекрати! — приказал муж. — Из-за старых ботинок готова причинить вред животному!

— А ты купи новые! — тут же заорала Надежда. — Вечно у тебя на все выпрашивать надо!

Это была заведомая вопиющая ложь, Сан Саныч был человеком не жадным, жену свою любил и даже баловал, в разумных пределах, конечно. И никогда не контролировал Надежду в небольших тратах. И обуви у нее было достаточно, просто сейчас, в конце марта, в городе грязновато, и Надежда надела брюки и удобные ботинки.

— Ну, знаешь! — Муж даже не сразу нашел, что ответить на такие беспочвенные обвинения. — Ну, знаешь! Если бы ты поддерживала в квартире порядок и не разбрасывала свои…

Ох, не нужно ему этого было говорить, ох, не нужно! В оправдание Сан Саныча можно только заметить, что он только что пришел с работы, то есть был очень усталый и голодный. А в таком состоянии редко какой мужчина способен контролировать свои эмоции и фильтровать поток сознания.

— Ах вот как? — зловеще проскрипела Надежда. — Значит, я не поддерживаю в квартире порядок? Не готовлю тебе еду, не глажу тебе рубашки, не бегаю по магазинам? В общем, мало того что я сижу на твоей шее, так еще и дармоедствую, так?

— Надя… — Муж попытался взять ее за руку, что опять-таки говорило в его пользу, — успокойся…

— Завтра же устраиваюсь на работу! — Надежда сбросила его руку. — Не берут по специальности — хоть консьержкой, хоть в регистратуру районной поликлиники!

— Ну, возьми себя в руки! — Муж фыркнул. — При твоем темпераменте ты в первый же день перекусаешь всех больных!

— Уборщицей в супермаркет! — Надежда никак не хотела или не могла остановиться.

— Ну, хватит уже… — Муж утомленно потер виски.

— Дворником на полставки!

— Тьфу ты! — Муж развернулся и ушел в кабинет.

Кот нашелся на кухне — он сидел на столе и пытался когтями развернуть фольгу, в которую была завернута запеченная рыба.

— Кушай, Бейсинька, — фальшиво заулыбалась Надежда, не делая никаких попыток согнать кота со стола. — Ты съешь всю рыбу и лопнешь, а твой хозяин сегодня ляжет спать голодным.

— Ах ты, паршивец! — Это уже голодный муж, возмущенный таким беспардонным поведением, шуганул кота со стола. — Надя, ты куда смотришь?

Ужинали супруги в полном молчании, потом Сан Саныч ушел к своему компьютеру, а Надежда достала из ящика старую тетрадку.

Она перелистнула страницы и начала читать:

«…Мы с Полем вошли в „Клозери де лиля“. Нам помахал высокий человек в светлом пиджаке, позвал к своему столу.

— Кто это? — вполголоса спросила я Поля, пока мы пробирались между столиками.

— Прекрасный испанский художник, его зовут Пабло Пикассо. О нем сейчас все говорят.

Кажется, я от кого-то слышала это имя. Во всяком случае, Пабло показался мне милым и удивительно простым. Он поздоровался с Полем, Поль представил меня.

— Нина — художник, — сообщил он доверительно.

— Мне кажется, сейчас в Париже каждый второй — художник, — Пабло смущенно улыбнулся. — Не обижайтесь, моя дорогая, я уверен, что вы — прекрасный художник. Вы ведь из России?

Я подтвердила его догадку, он снова улыбнулся и продолжил:

— Сейчас у вас в России происходят удивительные дела. Однако, мне кажется, большевики допускают большую ошибку. Они хотят сделать людей равными, а это не приведет ни к чему хорошему. Природа создает людей разными — красивыми и безобразными, талантливыми и бездарными, умными и не очень, и в этом есть высший смысл. Если все станут одинаковыми, жизнь сделается необыкновенно скучной. И потом, они приносят слишком большие жертвы, руководствуясь девизом Макиавелли — цель оправдывает средства. Это неправда, никакая цель не оправдывает грязные и кровавые средства, такие средства осквернят любую, самую высокую цель. Кроме того, велика вероятность, что пока добиваешься этой цели, она тебя разочарует, ты поймешь, что зря потратил жизнь. И вообще цель — это не главное…

— А что вы считаете главным?

— Главное — это чтобы человек был счастлив и чтобы по возможности его счастье делало счастливыми других…»

— Надо же, она встречалась с Пикассо, — пробормотала Надежда. — Надо будет порекомендовать Нине попробовать издать эти воспоминания, возможно, эти мемуары помогут историкам, но пока я не вижу ничего действительно важного, ничего такого, из-за чего стоило бы прятать эту тетрадку в тайник.

Она торопливо перевернула еще несколько страниц и снова погрузилась в чтение.

«…Последние дни Поль стал озабоченным и рассеянным. Кажется, его что-то беспокоит. Однако, когда я прямо спросила его о причинах беспокойства, он улыбнулся своей очаровательной детской улыбкой и проговорил:

— Все в порядке, малыш. Тебе кажется.

Улыбка сделала его прежним — милым и ласковым, и я подумала, что ошибаюсь, что он просто устал.

Однако сегодня он вернулся домой очень встревоженным, торопливо взбежал по лестнице, запер дверь на засов и долго не мог отдышаться. На мои озабоченные вопросы он наконец проговорил усталым, измученным голосом:

— Они выследили меня.

— Они? Кто они? — переспросила я в испуге.

— Помнишь, я рассказывал тебе о китайском мальчике? О том, который говорил, что видел своими глазами Прекрасную Императрицу Сяо Линь?

— Ну да, помню, — я не понимала, какое отношение тот забавный рассказ имеет к нашим сегодняшним тревогам.

— Так вот, как ты понимаешь, я не поверил в его историю. А потом… потом мальчика убили, и перед смертью он передал мне одну вещь. И попросил сохранить ее.

— Что это за вещь? — спросила я в недоумении.

— Браслет. Старинный золотой браслет. Мальчик сказал, что он называется Кольцо Змея и что этот браслет дала ему сама Прекрасная Императрица.

— До чего красивая история! — воскликнула я. — Слишком красивая, чтобы быть правдой.

— Мне тоже так казалось, — прошептал Поль, и в его глазах я увидела печаль и безнадежность.

— Казалось? Значит, сейчас твое мнение изменилось?

— Увы, да… Тогда я не принял его слова всерьез, посчитал, что это — бред умирающего. Но поскольку мальчик очень просил меня, а предсмертная просьба священна, я сохранил тот браслет, привез его во Францию… Лучше бы я этого не делал!

— Да в чем же наконец дело?

— Они выследили меня, — Поль снова перешел на шепот, — точнее, не меня, а браслет.

— Они? Кто такие эти „они“? — повторила я свой вопрос.

— Я не знаю. Только уже несколько дней меня преследует странный человек. Он ходит за мной по пятам, караулит меня возле дома. А сегодня он догнал меня в переулке за церковью Сен-Сюльпис, приставил к моей груди нож и сказал, что убьет меня, если я не отдам ему Кольцо Змея. К счастью, в это время возле нас остановился автомобиль, из него вышли какие-то люди, я сумел воспользоваться замешательством того человека и сбежал. Но в следующий раз мне так не повезет.

— А отчего ты не хочешь пойти в полицию?

— В полицию? — Поль горько усмехнулся. — Ты думаешь, что меня станут там слушать? Думаешь, кто-нибудь поверит в мою историю? Особенно если я расскажу о звере…

— О звере? — удивленно переспросила я. — О каком звере? Ты ничего мне о нем не говорил…»

Дальше несколько страниц было вырвано.

Надежда разочарованно вздохнула:

— Вот как дошло до дела, так и ничего не сохранилось.

После утраченной части текст продолжался:

«…столько событий. Кажется, эти дни вместили в себя целую жизнь. Главное — они вместили в себя смерть, смерть Поля. Не знаю, как я буду жить дальше. Но в любом случае — ничего не будет прежнего. Прежняя жизнь закончена, она перевернута, как прочитанная страница книги. Сейчас поезд уносит меня обратно в Россию, к новой, неизвестной жизни. Мне страшно, я боюсь того, что ждет меня впереди, но еще больше боюсь того, что осталось за моей спиной, того, что, кажется, дышит мне в затылок.

Последние дни мне было не до дневника — слишком много всего происходило, слишком мучительны были перемены в моей жизни. Но теперь у меня есть время, и я опишу события последних дней. Не для кого-то, кто прочтет мой дневник, а для себя, для того, чтобы отстраниться от этих событий, взглянуть на них со стороны и понять, понять наконец. Если только все это поддается пониманию.

Начну по порядку.

После того как Поль рассказал мне о китайском браслете и о человеке, который преследует его, чтобы отнять этот браслет силой или хитростью, два дня прошли относительно спокойно. Я уже начала думать, что Поль если не выдумал всю эту историю, то, по крайней мере, преувеличил ее серьезность и опасность.

Однако на третий день…

Мы шли по бульвару Монпарнас с художником, новым знакомым Поля. Фамилия его Сутин, он родом откуда-то из Белоруссии. У него мастерская возле площади Данфер-Рошро, мы с Полем заходили в эту мастерскую. Его живопись поразила меня — сплошь окровавленные бычьи и свиные туши, но как выразительно написаны!

Зачем я стала писать о Сутине? Только из неосознанного желания оттянуть, отложить, отстранить от себя то, что произошло дальше. Задержаться в том благополучном, счастливом, беззаботном времени, которое больше не вернется, не вернется никогда! Но все, я возьму себя в руки и перейду к делу.

Мы шли втроем по бульвару Монпарнас, как вдруг распахнулась дверь маленького ресторана, и оттуда вывалился пьяный человек. Он налетел на нас, обхватил Поля и понес какую-то чушь — про долги, которые нужно отдавать, и про тайну вечной жизни. Лицо Поля удивительно переменилось — на нем был такой ужас, как будто он увидел привидение… нет, как будто он увидел собственную смерть!

Если бы я знала, что это так и есть…

Поль был так парализован страхом, что даже не мог сопротивляться, не мог оттолкнуть пьяного дебошира. Тогда Сутин, человек крепкий, несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, решительно схватил пьяного незнакомца за плечи, оторвал от Поля и толкнул в ближайшую подворотню.

Мы пошли дальше, но Поль хмуро молчал, опустив глаза, не поддерживал разговора, а потом сказал, что плохо себя чувствует и хочет пойти домой.

Мы попрощались с Сутиным и ушли к себе.

Поль сразу лег в постель.

Он и вправду очень плохо себя чувствовал, его бросало то в жар, то в холод, лицо покрылось пятнами нездорового румянца. Потом он заснул и проспал несколько часов. Я обрадовалась, решила, что сон его исцелит. Однако около полуночи он проснулся.

Лицо Поля было удивительно бледным, губы его посинели, дыхание стало слабым и хриплым. Он позвал меня, приподнялся на подушках и заговорил так тихо, что мне пришлось склониться к самым его губам, чтобы не пропустить ни слова.

— Он сделал свое дело! — прошептал Поль.

— Кто? — переспросила я удивленно.

— Тот человек, с которым мы столкнулись на бульваре… тот человек, который уже несколько дней преследовал меня… человек, которому нужно Кольцо Змея…

— Ты хочешь сказать, что это — тот же самый человек?

— Да, несомненно… И он сделал то, что обещал — он убил меня. Я еще жив, но это ненадолго. Может быть, я проживу до утра, а может, и меньше…

— Не говори так! — оборвала я его. — Ты выздоровеешь! Возможно, у тебя грипп… И при чем тут тот человек?

— Очень даже при чем. — Поль закатал рукав и показал мне свою левую руку. — Он чем-то уколол меня, и яд делает свое дело.

Я увидела на его руке, около локтя, небольшую треугольную ранку. Казалось, она нанесена стилетом и совсем неглубока, но края ее были воспалены и приобрели мертвенный синеватый оттенок.

— Это яд, — повторил Поль уверенно. — Я умираю. И перед смертью я хочу отдать тебе то, что получил от китайского мальчика, — браслет Прекрасной Императрицы, Кольцо Змея.

Я решила, что он бредит под действием болезни, но не стала спорить, чтобы не отнимать у него последние силы.

— Видишь ту лампу на столе? — проговорил Поль, приподнявшись на локте, — поверни башню в ее основании.

Я не стала перечить ему.

На столе стояла старинная лампа с изящным медным основанием в виде средневекового рыцарского замка с башней и подъемным мостом. Я повернула зубчатую башню — и тут же мост поднялся, под ним обнаружилось потайное углубление, в котором лежал тонкий, очень изящный золотой браслет в форме змеи с изумрудными глазами, змеи, кусающей себя за хвост.

Значит, хотя бы отчасти слова Поля были правдой, а не порождением бреда…

— Ты видишь его? — проговорил Поль, не сводя с меня глаз. — Это и есть Кольцо Змея.

— Отчего ты не отдал его тому человеку? — воскликнула я в отчаянии. — Пусть бы он забрал его, а тебя оставил в покое!

— Я не мог этого сделать, — тихо и печально ответил Поль. — Мне доверена важная миссия, и я должен был ее выполнить, пусть даже ценой своей жизни. Кольцо Змея не должно попасть в руки тому человеку! Ни в коем случае не должно попасть к нему! Сбереги его… сбереги в память обо мне!

— За что? — выдохнула я. — За что ты так поступаешь со мной? За что взваливаешь на меня эту непосильную ношу?

Поль ничего не ответил.

Я подошла к нему — и увидела, что он уже не дышит.

Я кинулась к консьержке, та вызвала жившего по соседству врача. Он пришел скоро, поцокал языком и сказал, что сделать ничего нельзя, Поль уже мертв. Я спросила о причине смерти, сказала, что всего несколько часов назад Поль был совершенно здоров. Врач ответил, что испанский грипп — очень коварная болезнь и в считаные часы уносит вполне здоровых людей.

Несколько дней я была занята только похоронами и всевозможными формальностями.

Последний разговор с Полем забылся, мне снова стало казаться, что это — предсмертный бред. Но на третий день меня остановил на улице незнакомый человек и проговорил с каким-то странным акцентом, сверля меня маленькими темными глазами:

— Вы думаете, мадам, что все кончилось? Нет, это не так! Если вы хотите уцелеть, отдайте мне то, что вам не принадлежит! Лучше отдайте!

Я отстранилась от него, ничего не понимая, и воскликнула:

— Оставьте меня в покое, или я позову полицейского!

— Никого вы не позовете! Отдайте мне Кольцо Змея, если не хотите отправиться следом за месье Полем!

Я вскрикнула и бросилась бежать. Он меня не преследовал: должно быть, понимал, что отравил меня самым сильным, самым коварным ядом — ядом страха.

Вернувшись домой, я не находила себе места, думая, что делать.

В конце концов, я пришла к единственному и очевидному выводу: нужно избавиться от проклятого браслета, избавиться, пока не поздно.

Приняв это решение, я достала браслет из тайника и отправилась в лавку антиквара Месье Дюранталя на улице Пасси. Мы с Полем часто проходили мимо этой лавки и иногда Поль вежливо раскланивался с ее владельцем.

Правда, когда я вышла из дома, со мной случилось что-то непонятное.

Ноги мои налились свинцом, каждый шаг давался мне с трудом. Мне отчего-то удивительно не хотелось идти к антиквару, как будто я совершала непоправимую ошибку.

Кое-как я добрела до лавки, вошла в нее.

Дверной колокольчик звякнул.

Я почувствовала ни с чем не сравнимый запах антикварной лавки — запах времени, запах минувшего.

Навстречу мне из-за шкафа с мейсенским и севрским фарфором показался антиквар — сгорбленный старик с круглой плешью и козлиной бородкой.

— Приветствую вас, мадемуазель! — проговорил он скрипучим голосом. — Вы мне что-то принесли или хотите что-нибудь купить?

— Да, я вам принесла… принесла одну вещь, — я достала из кармана браслет, протянула ему.

Это было невероятно тяжело, мне казалось, что браслет весит несколько пудов. Сам воздух лавки уплотнился и сопротивлялся каждому моему движению.

— Позвольте-ка… — Старик взял у меня браслет, подошел к прилавку, положил браслет на него и принялся разглядывать через старинную лупу в позеленевшей от времени медной оправе.

Я неожиданно почувствовала тоску и опустошенность — как будто лишилась части себя.

— Интересная вещь, — проговорил наконец антиквар. — Очень интересная. Я могу вам заплатить за нее, скажем, пятьдесят франков.

Наверняка это была грабительская цена, но мне было все равно, сколько он заплатит.

Я равнодушно взяла деньги, вышла из лавки.

Я ощущала опустошенность, но вместе с тем и облегчение: слава богу, я избавилась от браслета, избавилась от нависшего над ним проклятия. Поля не вернешь, но сама я смогу жить дальше.

Вдруг я услышала за спиной торопливые, неровные шаги, перемежающиеся сухим деревянным стуком.

Обернувшись, я увидела месье Дюранталя, который спешил за мной, опираясь на палку с серебряной рукоятью.

— Постойте, мадемуазель! — воскликнул антиквар, преодолевая одышку. — Постойте, мне трудно идти так быстро.

— Что случилось? — проговорила я, остановившись.

— Возьмите обратно свой браслет! — Старик протянул мне предмет, завернутый в коричневую бумагу. — Я не могу оставить его у себя. Ни в коем случае не могу!

— Но почему? — спросила я, пряча руки за спину. — Ведь вы его уже купили!..

— Я не разглядел его сразу. Это слишком опасная вещь, мадемуазель, от нее пахнет кровью, большой кровью. Конечно, я уже стар, мадемуазель, мне осталось жить совсем недолго, но тем дороже для меня это оставшееся время.

Я не хотела брать браслет, но руки уже сами потянулись за ним, схватили его и спрятали за пазуху.

Антиквар облегченно вздохнул, повернулся и заковылял прочь, постукивая своей палкой. Даже его сгорбленная спина выражала облегчение.

Только когда он скрылся за дверью своей лавки, я осознала, что он не взял обратно свои деньги.

Для старого антиквара поступок совершенно немыслимый.

Я припустила за ним, но когда подошла к лавке, увидела, что на двери висит табличка „Закрыто“. Подергала ручку, но дверь и правда была заперта. Я постучала, но на мой стук никто не отозвался, хотя за дверью мелькнула какая-то тень…»

— Надя, а мы чай будем пить? — Муж топтался на пороге кухни и глядел робко.

Надежда хотела рявкнуть, чтобы сам себе наливал, а она на ночь есть ничего не будет, и так вон лишний вес, но поглядела на мужа и усовестилась. Он так много работает, чтобы обеспечить семью, а ведь уже не молод, на пять лет старше ее…

— Я сейчас заварю, только не крепкий, а то на ночь вредно, — засуетилась она. — Но коту ничего не дам, и не проси! Он наказан.

«Нужен мне ваш чай!» — фыркнул Бейсик.

Надежда проснулась среди ночи. Было жарко, и сердце колотилось. Она посидела немного, соображая, что же ее так испугало.

Ага, она видела сон. Как будто сотни рядов терракотовых воинов из Китая, вся армия древнего императора Шихуанди, которую он повелел оставить поблизости от своего мавзолея, стройными рядами марширует по улицам Парижа.

Надежда никогда не была в китайском городе Сиане, а малую часть терракотовых воинов видела в Москве, на выставке. В Париже она была и узнала во сне площадь Согласия, и Елисейские Поля, и сад Тюильри, и Эйфелеву башню. Терракотовое воинство шло с глухим грозным топотом, и Надежда проснулась.

«Приснится же такое, — удивилась она, — наверное, бабушкин дневник навеял. Там много написано про Китай и про Париж…»

Она взбила подушку и улеглась поудобнее, но сон не шел. Ну просто ни в одном глазу!

Поворочавшись еще минут двадцать, Надежда встала и пошла на кухню. Выпила водички, поглядела в окно на темный двор. Потом завернулась в теплый халат и достала из ящика тетрадку.

«…Я шла по улицам не разбирая дороги. Мною владели странные чувства — страх, что проклятие, заключенное в браслете и уже принесшее смерть Полю, навис теперь надо мной, и вместе с тем радость от того, что браслет вернулся ко мне. Я уже стала чувствовать его частью себя, важной частью… Нет, я стала чувствовать, что отвечаю за этот браслет перед какими-то высшими силами.

Так довольно долго я шла куда глядели глаза, точнее — куда несли меня ноги, пока не остановилась, чтобы оглядеться и понять, где нахожусь.

Рядом со мной громоздилась мощная приземистая махина церкви Сен-Эсташ, чуть дальше сновали плечистые носильщики с ящиками и корзинами, гремели по булыжной мостовой тележки торговцев — это жил своей шумной и беззастенчивой жизнью рынок Ле Аль, знаменитое чрево Парижа.

Я свернула, чтобы обойти это грязное и опасное место, и тут навстречу мне шагнул тщедушный господинчик в поношенном костюме, удивительно похожий на драного облезлого кота, обитающего на городской свалке. Наглый вороватый взгляд, которым он, казалось, мгновенно раздел меня, самоуверенные вульгарные манеры, жалкая щеточка усов над верхней губой — все говорило о том, что это один из мелких жуликов, обитающих в окрестностях рынка. Мелкий хищник, однако весьма опасный.

— Мадемуазель, не желаете ли купить порцию кокаина? — проговорил он наглым гнусавым голосом. — У Гастона есть самый лучший очищенный кокаин…

— Нет, мне ничего не нужно, — ответила я раздраженно и попыталась обойти его.

— А может, мадемуазель предпочитает опиум? Гастон знает тут неподалеку отличную курильню! Гастон проводит вас туда за пару су! Вы не пожалеете.

— Нет, ничего не нужно! Пропустите меня!

— Зря вы отказываетесь! Гастон может помочь вам в любом деле, Гастон может продать и купить все, что угодно!

И тут мне в голову пришла неожиданная мысль.

Антиквар с улицы Пасси вернул мне китайский браслет, почувствовав исходящую от него опасность. А что, если сбагрить браслет этому жулику?

— Я ничего не хочу покупать, — проговорила я, пристально глядя в глаза жулика. — А вот продать кое-что я бы хотела.

Гастон тут же приосанился, превращение из продавца в покупателя придало ему веса в собственных глазах. Он подкрутил свои жалкие усики и промурлыкал:

— Ну, покажите, что у вас есть! Небось какая-нибудь дрянь, не стоящая внимания.

— Отчего же дрянь? — Я достала сверток, развернула бумагу и показала жулику браслет.

Его маленькие наглые глазки вспыхнули хищным огнем, который он тут же притушил, чтобы сбить цену.

— Ну, мадемуазель, если вы хотите убедить меня, что это — настоящее золото, так вы не на того напали. Гастон понимает толк в настоящих вещах! Это — накладное золото, американская работа. Так и быть, я заплачу вам за него пять франков.

Он уже потянулся за браслетом, но я отдернула руку.

Мне живо представилось, как его сальные руки с грязными ногтями коснутся Кольца Змея, как он положит священный талисман в свой грязный карман — и на меня накатила волна отвращения. Нет, только не это! Поль перевернется в гробу!

— Хорошо, мадемуазель, пусть это будет семь франков! — не сдавался жулик. — Исключительно по доброте душевной! Семь франков, и я добавлю вам немного кокаина!

— Нет, нет! — Я снова завернула браслет в бумагу.

— Ну, так и быть — десять франков! Это разорит меня, но таков Гастон — он щедр и благороден! Десять франков! Это прекрасное предложение! Я по глазам вижу, что вы согласны!

— Нет, я передумала продавать его! — Я сунула сверток за пазуху и отступила в сторону.

— Нет, мадемуазель, так дела не делаются! — С лица жулика сползла угодливая улыбка, глаза стали злыми и колючими, кошачьи усы встали дыбом. — Гастон — не какой-нибудь, у Гастона есть достоинство! Его нельзя водить за нос! Если не хотите по-хорошему продать мне свой браслет, отдадите его даром!

Он сунул руку в карман и тут же вытащил ее.

В руке Гастона блеснуло лезвие опасной бритвы.

— Отдавай браслет, сучка! — прошипел он и двинулся ко мне.

Все это произошло так быстро, что я не успела ничего сделать, не успела даже толком испугаться. Я переводила взгляд с лезвия бритвы на маленькие злые глазки Гастона, как вдруг из-за угла с жутким грохотом выкатила телега, запряженная двумя могучими першеронами. Телега эта была нагружена ящиками с овощами, которые везли на рынок. Возница, длинноусый бретонец, дремал на передке, сжимая в руках вожжи. Вдруг переднее колесо телеги попало в выбоину мостовой. Першероны дернули, возница от толчка проснулся и, спросонья не разобравшись в ситуации, принялся понукать лошадей:

— Что встали, ленивые черти? Нам осталось совсем немного, вон уже виден рынок!

Лошади рванули вперед с новой силой, застрявшее колесо отвалилось, телега накренилась, и ящики с капустой и кабачками полетели на мостовую. Я успела вовремя отскочить, но Гастон стоял спиной к телеге и не заметил угрозу. Один из ящиков пролетел рядом с ним, и крупный кочан капусты ударил жулика по голове.

Гастон вскрикнул, выпучил глаза и свалился на брусчатку. Я не стала терять времени, резко развернулась и бросилась наутек, остановившись только возле самого дома.

День или два прошли в тревоге и колебаниях, но потом меня снова остановил на улице прежний человек — тот самый, который угрожал мне расправой, если я не отдам ему браслет.

Он очень испугал меня, и я уже думала отдать ему Кольцо Змея, но той же ночью мне явился во сне Поль. Он был печален и подавлен, и он сказал мне, что, если я отдам тому человеку браслет, жизнь Поля окажется потерянной напрасно и он будет обречен на вечные страдания.

Утром я долго лежала, не зная, на что решиться. И вдруг я поняла, что есть только одно место, где я смогу укрыться от того человека, лишь одно место, где он меня не достанет.

Это было неожиданно и безрассудно, однако в тот же день, сама не знаю как, я оказалась в приемной эмиссара большевистской России.

Это оказался нервный, чем-то напуганный человек лет пятидесяти.

Узнав, что я хочу вернуться на родину, он начал задавать мне бесчисленные и бессмысленные вопросы — о происхождении, о друзьях и родственниках, о профессиональных интересах, о причинах моего возвращения. Отчего-то упорно допытывался, не бывала ли я в Женеве. Я отвечала как могла коротко и правдиво, стараясь, однако, не говорить лишнего. Потом он куда-то ушел, попросив обождать несколько минут, однако отсутствовал более часа.

Вернувшись, посмотрел на меня благосклонно и сказал, что моя просьба будет удовлетворена.

И правда, мне очень скоро выдали документы, и вот теперь я еду в Россию и не знаю, не совершаю ли я самую серьезную ошибку в своей жизни. Впрочем, как бы то ни было, решение уже принято, и менять что-либо поздно. Во всяком случае, я исполнила волю Поля — сохранила китайский браслет и сейчас увожу его все дальше и дальше от того страшного человека, который лишил Поля жизни…»

— Стало быть, бабушка привезла браслет в Россию. — Надежда оторвалась от тетрадки и потерла виски.

Что-то большое и мягкое шевельнулось. Оказывается, кот давно уже дремал у нее на коленях, а Надежда так увлеклась чтением, что и не заметила его.

— Браслет очень ценный, раз на него шла такая охота, — сказала Надежда и почесала кота за ухом. Не открывая глаз, Бейсик зубами прихватил ее палец, продолжая спать.

— Отпусти! — рассмеялась Надежда. — Теперь он подхалимствует! А кто ботинки испортил?

Кот отрыл глаза и потянулся. Потом посмотрел с укором.

«Ничего-то ты не понимаешь!» — говорил его взгляд.

Надежда пожала плечами и обратилась к своим мыслям.

«И не этот ли браслет так упорно ищет Нинкин муженек? Оставим пока вопрос, за каким чертом он ему нужен. Хотя вещь ценная, древняя, китайской императрице принадлежала… Явно он хочет его заграбастать. Что у них еще красть-то? Не бабушкины же портреты передовиков производства…»

Тут Надежда заметила, что дверь кухни потихоньку открывается. Некогда было выдвигать ящик, и она молниеносно подсунула тетрадку под себя.

— Надя, отчего ты не спишь? — спросил муж.

— Да так, бессонница одолела…

Муж поглядел с подозрением, когда же он заметил у нее на коленях кота, то и вовсе помрачнел, он ревновал кота даже к Надежде.

— Возьми его, он мне все ноги отлежал! — взмолилась она.

С котом на руках муж потерял бдительность, и Надежда смогла спрятать тетрадку.

На следующее утро едва Надежда проводила мужа на работу, раздался телефонный звонок.

— Ну, кто еще там… — ворчала она сердито, потому что голова была чугунная от бессонной ночи, — ну что за спешка…

— Ушел он уже! — буркнула она в трубку. — Звоните на мобильник!

— Кто ушел? Надя, это я! — крикнула в трубку Люся Симакова. — Ты меня не узнала?

— А-а… — оттаяла Надежда. — Что еще случилось?

— Да ничего, ты же просила, чтобы невестка тебя с тем человеком свела, который портрет Слепневой выставлял?

— Просила! — С Надежды мигом слетели остатки сна. — Ну, что, есть новости?

— Ага, он сегодня приезжает в галерею свою картину забирать, потому что выставка закрывается, так что сможешь с ним напрямую пообщаться! А у тебя есть что ему сказать? Выудила что-нибудь нужное из того старого дневника?

— Да что там, — вздохнула Надежда, — в основном там описано, как бабуля с Пикассо да с Матиссом встречалась, опять же с любовниками общалась…

— Вот уж Нинка не в бабушку пошла! — вздохнула Люся. — Ей с мужиками не везет! Значит, приходи к двум, он как раз будет. Зовут его Сергей Сергеич.

Разумеется, Надежда опоздала. Вроде и вышла пораньше, но в метро случилась авария, простояли минут двадцать в темном туннеле. А потом долго ждала маршрутку, той все не было, Надежда отчаялась и решила пробежать две остановки пешком. И только было припустила вперед, как ее обогнала та самая маршрутка, и водитель нарочно торопливо проскочил перекресток и был таков.

Когда она влетела в галерею, там, в холле, никого не было. Охранник нахмурился и сказал, что они закрыты, экспозицию меняют.

— А я по делу… — запыхалась Надежда Николаевна, — у меня встреча назначена с…

В волнении она забыла, как зовут Люськину невестку.

— С кем? — Охранник нахмурился, встрепанный вид Надежды не внушал ему доверия.

— С Сергеем Сергеевичем! — выпалила Надежда. — Это насчет картины!

— Со Стрижаковым? — уважительно спросил охранник. — Здесь он, пройдите налево по коридору, там и будет дверь.

У Надежды хватило сообразительности завернуть в туалет, чтобы причесаться и подкрасить губы.

Сергей Сергеевич оказался маленьким аккуратным старичком в добротно сшитом костюме и дорогущих итальянских ботинках. Он сидел в кресле и внимательно смотрел на автопортрет Нины Слепневой, приставленный к стене.

— Здравствуйте-здравствуйте! — обрадовался он. — Давно хотел с вами познакомиться. Позвольте представиться! — тараторил он, тряся Надеждину руку, — Стрижаков! А вы совсем не похожи на свою бабушку!

— Но я… — растерялась Надежда, — я не…

— Ну, это, конечно, ни о чем не говорит! — перебил ее Сергей Сергеевич. — Вы ведь хотели узнать что-то о картине… Понимаю ваш интерес, портрет поразительный!

— Да-да, — слабо кивнула Надежда.

— Вам интересно, наверное, узнать, как работа вашей бабушки появилась в нашей семье? — старичок забегал по комнате. — Этот портрет был подарен моему отцу, Стрижакову Сергею Петровичу в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году. В семье известно, что у вашей бабушки с моим отцом был не слишком длинный, но бурный роман. Отец мой был в то время человеком при власти, поэтому этот дар любви не афишировался, отец держал его в кабинете и показывал только близким друзьям. Ведь ясно же, что женщина на портрете — его возлюбленная.

— Ага… — Надежда все кивала, ощущая растущее беспокойство. Вот сейчас войдет в комнату Люсина невестка и выдаст ее, она-то прекрасно знает настоящую внучку Нины Слепневой. Но как теперь признаться… Старик, конечно, рассердится, заподозрит ее во всех грехах, еще полицию вызовет…

— После смерти отца его коллекция перешла ко мне, — говорил Сергей Сергеевич, — и, скажу без преувеличения, этот портрет занимает в ней одно из главных мест. Талант вашей бабушки был признан при ее жизни, однако сейчас она незаслуженно забыта!

— Да-да… — Надежда подумала, не отвалится ли ее голова от частых киваний.

Дверь открылась, и сердце Надежды стремительно ушло в пятки. Но на пороге стоял крепкий мужчина, про которого все было ясно — водитель и охранник.

— Забирать, Сергей Сергеевич? — спросила он, кивнул на картину.

— Подожди, Михаил! — бросил ему старичок. — Мы скоро.

— Я хотел вам еще кое-что показать, — он доверительно наклонился к Надежде. — Эта картина, она особенная… Дело в том, что, когда чинили раму, в ней нашли тайник.

— Да что вы говорите? — воскликнула Надежда.

— Ну да, — довольно засмеялся Сергей Сергеевич. — Доски рассохлись, и мастер сумел обнаружить тайничок.

— И что же, что в нем было? — сердце у Надежды замерло, неужели бабушка положила в тайник тот самый браслет?

— Письма, — старичок благоговейно поднял глаза на картину, — несколько писем вашей бабушки к моему отцу.

«Ох, и любила бабуля писать!» — с досадой подумала Надежда.

— Я храню их в этом тайнике, — старичок провел руками по раме в левом нижнем углу, и что-то сдвинулось, и открылось узкое пустое пространство, — но на время выставки оставил их дома.

— Скажите, а картина всегда хранилась у вас дома? — спросила Надежда. — Ну, тогда такое время было беспокойное…

— Отец мой умер в глубокой старости, жизнь его была успешной и относительно спокойной, — ответил старик, — мы жили в одной и той же квартире многие годы, даже в блокаду отец оставался в городе, работал в Смольном и выжил.

— Ему повезло, — вздохнула Надежда.

— Еще одно… — старик явно не хотел ее отпускать, — этот мастер, который чинил раму, сказал мне, что первоначально рама была двойная. Мастер был старый, теперь таких уж нету, и он рассказывал мне про картины с секретом. Знаете, когда в одной раме две картины. И сделан такой механизм, что можно то одну смотреть, то другую.

— Что-то такое слышала… — проговорила Надежда.

Интуиция подсказывала, что нужно срочно уходить.

— Вы ничего не можете мне сказать, была ли другая картина? — приступал старичок.

— Впервые от вас об этом слышу, — честно ответила Надежда.

— Ну что ж, приятно было с вами познакомиться, Нина Евгеньевна… — старичок потряс ее руку и крикнул в дверь: —  Миша, забирай!

Водитель взял картину, и тут на пороге комнаты появилась Люсина невестка. Сергей Сергеевич подскочил к ней и залопотал что-то приветственное. Надежда, прикрываясь картиной, бросилась прочь из комнаты. Михаил ее не видел, опять-таки из-за картины. Таким манером они проскочили холл, а на улице Надежда припустила прочь как можно быстрее.

Едва вернувшись домой, она схватила тетрадку и нашла то самое место, где остановилась вчера. На этом месте часть страниц была вырвана. Наконец Надежда нашла продолжение. Но теперь чернила были другие, тускло-зеленые, они куда сильнее выцвели, и Надежда с большим трудом смогла продолжить чтение:

«…в отличие от того, который расспрашивал меня в Париже, этот был груб и самодоволен. Однако вопросы он задавал почти те же самые — о друзьях, родственниках, о причинах возвращения, и снова — не бывала ли я в Женеве. В его тоне сквозили подозрительность и угроза, и мне уже начало казаться, что из этого кабинета меня прямиком отправят в тюрьму, как и предупреждал меня тот старик на вокзале.

Однако через два или три часа после начала допроса комиссар куда-то вышел. Вернулся он весьма раздосадованный и проговорил, не глядя мне в глаза, что я могу быть свободна.

Прежний солдат проводил меня до выхода, сдал с рук на руки часовому, тот забрал у меня пропуск, и я оказалась наконец на улице, точнее — на Литейном проспекте.

За время моего отсутствия Петроград значительно переменился.

На улицах не было уже страшных революционных матросов, обмотанных пулеметными лентами, люди не выглядели такими голодными и запуганными, в их глазах и движениях появилась какая-то непривычная суетливость. Казалось, все озабочены вопросом, где бы достать или выменять что-либо съестное или полезное в хозяйстве. Выменивали книги на дрова, одежду на муку, домашнюю утварь на керосин. Ко мне тут же подошел какой-то господин средних лет с представительной внешностью бывшего лакея и предложил четыре фунта сельди в обмен на мою меховую муфту…»

Надежда решила, что эта часть дневника, может быть, и познавательна для любителя истории, но не имеет практического интереса, и пропустила несколько страниц. Потом еще несколько опять были вырваны — должно быть, из соображений безопасности. Наконец записи продолжились. Цвет чернил снова сменился — теперь они стали синими и лучше качеством. Кроме того, немного изменился почерк — он стал тверже, увереннее, крупнее. Из этих признаков Надежда сделала вывод, что эти записи отделяет от прежних значительный перерыв:

«Я думала, что не испытаю ничего подобного после смерти Поля. С. вернул мне радость и смысл жизни, вернул мне веру в себя. Какой он сильный, решительный, яркий человек! Рядом с ним и я чувствую себя значительнее и ярче, даже работать я стала лучше, во мне словно проснулось второе дыхание. Кстати, С. вовсе не разделяет тех вульгарных представлений об искусстве, которые процветают среди новых властителей России. Он знает и любит французскую живопись, хвалит Кончаловского и Машкова и меня поощряет к поиску новых путей. Он считает, что через десять-пятнадцать лет жизнь в России кардинально изменится, люди станут лучше, чище душой, даже внешне красивее. Под влиянием нашей любви я начала новую большую работу — свой автопортрет. Это будет не просто автопортрет… Впрочем, говорить и тем более писать об этом рано».

— С. — значит Стрижаков! — обрадовалась Надежда. — Отец Сергея Сергеевича!

После короткого перерыва записи продолжались:

«Что ж, получилось вовсе не дурно. С. говорит, что это — лучшее, что я создала. Возможно, возможно. Впрочем, он прав, половину работы я не смогу нигде выставить, по крайней мере в ближайшие годы. Его коллеги, все эти твердолобые партийные крестоносцы, излишне строго относятся к красоте женского тела. Они считают это проявлением буржуазного перерождения. Я невольно вспоминаю великого испанца с его прекрасной подругой Марией дель Пилар Тересой, вспоминаю двойную картину на шарнирах во дворце князя Мануэля Годоя и хочу создать нечто похожее. Тем более что у нас сейчас такие же пуританские нравы, как тогда в Испании. С. говорит, что у него есть мастер, который вполне может сделать такую раму…»

— Интересно, о ком это она пишет? — вслух проговорила Надежда. — Что за великий испанец? И кто такая его подруга Мария дель Пилар и как-то там дальше?

В голове у нее что-то вертелось, какая-то мысль, но никак не удавалось ее вытащить на поверхность.

Она снова вернулась к записям:

«Мастер, которого рекомендовал С., оказался просто волшебником. Превращение картины происходит в долю секунды, это настоящее чудо. Мы с С. делаем это по десять раз на дню и веселимся, как дети. Эта рама даже лучше, чем та, что принадлежала Годою: ее можно разделить, и в каждой половине устроен замечательный тайник. Да, этот мастер — настоящий волшебник…»

— Вот это уже очень интересно! — Надежда перечитала последнюю страницу и бросилась к компьютеру.

Она включила поисковую программу и начала вводить запрос:

«Мария дель Пилар Тереса».

Программа подхватила набор и сама продолжила:

«Мария дель Пилар Тереса Каэтана де Сильва и Альварес де Толедо — герцогиня Альба, испанская аристократка, владелица многочисленных титулов и поместий, женщина удивительной красоты и образованности. Наиболее известна как покровительница и муза великого испанского художника Франсиско Гойи. Долго обсуждался слух, что именно она послужила моделью для двух знаменитых картин Гойи — „Маха одетая“ и „Маха обнаженная“»…

Надежда пропустила часть статьи и продолжила читать, увидев знакомое имя:

«Обе картины Гойи после смерти художника приобрел премьер-министр Испании Мануэль Годой. Он заказал для этих картин специальную раму на шарнирах. Обычно на виду была „Маха одетая“, однако для особенно близких друзей министр приводил в действие секретный механизм, картина поворачивалась на шарнирах, и вместо вполне приличной картины появлялась „Маха обнаженная“».

— Ясно! — оживилась Надежда. — Значит, Нинкина бабушка тоже сделала две картины, два автопортрета — в одетом виде и в голом, и заказала двойную раму с хитрым шарнирным механизмом. Прав был Сергей Сергеевич — картины было две, но куда же делась вторая…

Она снова обратилась к тетрадке, пролистнула несколько страниц:

«…и вот мы расстались, расстались окончательно. При последней нашей встрече я сказала, что ни о чем не жалею, что его любовь дала мне многое, прежде всего она подвигла меня на творчество, что я даже не подозревала в себе такого потенциала. Двойной автопортрет — лучшее, что я создала, и хотя я еще молода и буду долго и много работать, такое мне больше никогда не сотворить…»

— Нинкина бабушка умерла явно не от скромности, — пробормотала Надежда. — Впрочем, если судить по тому портрету, она имела право так говорить.

«…Я оставила ему на память только один портрет, второй я спрятала, надежно спрятала. Так может поступить только художник. Я не хочу видеть его, он будет напоминать мне о тех счастливых днях, когда я была молода, красива и любима. При нем, этом портрете, мне будет очень больно стареть, больно замечать ежедневные необратимые изменения. Пускай же текстильщики порадуются жизни!»

— И куда она его дела? — У Надежды уже вошло в привычку задавать вопросы вслух. — Надо думать, в мастерской его нет. И вполне возможно, что браслет спрятан в картине. И тогда Георгий его никогда не найдет. Так ему и надо! При чем тут текстильщики…

На следующий день Надежда твердо решила взять себя в руки. В конце концов, чем она занимается? Ищет какой-то мифический браслет. Да был ли он вообще? И самое главное — Надежде он абсолютно не нужен. Но он нужен Георгию, с этой целью он рыщет по мастерской Нинкиной бабушки. Ограбить хочет бедную доверчивую Нинку. Этого Надежда с Люсей ему не позволят. Но что будет, если Георгий так и не найдет браслета? На Нину уже смотреть страшно, как бы он ее не уморил совсем.

Но Надежда понятия не имеет, что тут можно сделать. Все ее поиски пока что зашли в тупик. Так что нужно заняться домашними делами, чтобы отвлечься.

Она собралась и отправилась по магазинам. И для начала зашла в овощной на углу.

В этом овощном магазинчике работала симпатичная женщина по имени Анзурат, не так давно вместе с братьями приехавшая на заработки из бывшей союзной среднеазиатской республики. С Надеждой Николаевной эту женщину связывали особые доверительные отношения: когда Анзурат только начала работать в этом магазинчике, у нее были большие проблемы с русским языком, и она несколько раз просила Надежду написать для нее ценники. Надежда ей никогда не отказывала и таким образом превратилась в любимую клиентку Анзурат.

— Помидоры вот эти берите, — посоветовала Анзурат Надежде. — Спелый, хороший, только что привезли!

Надежда задумчиво разглядывала помидоры, как вдруг боковым зрением заметила за спиной приближающуюся мужскую фигуру. Она скосила глаза в стеклянную крышку витрины и узнала того человека, который похищал ее по приказу Мясникова. Один из тех типов в черных костюмах. Он был уже совсем рядом.

— Опять! — закричала Надежда не своим голосом, схватила с прилавка первое, что попалось под руку (это оказался крупный спелый ананас с густым плюмажем колючих листьев), развернулась и огрела мужчину ананасом по голове. В следующую секунду она швырнула ему в лицо перезрелый гранат и крикнула испуганной продавщице:

— Анзурат, братьев зови!

Анзурат еще и пикнуть не успела, а один из ее братьев уже показался из подсобки. Лицо у него было мрачное.

— Кто это тут хулиганство нарушает? — осведомился плечистый гастарбайтер.

— Никто тут ничего не нарушает! — отозвался парень в черном костюме, отряхиваясь от ананасных листьев. — Мужик, остынь, если не хочешь неприятностей! А вы, Надежда Николаевна, зачем шум поднимаете? Зачем ананасами кидаетесь? Виктор Иванович с вами просто поговорить хочет, послал меня вас пригласить.

— Знаю я, как он приглашает! — недовольно фыркнула Надежда. — Помню, как ты мне прошлый раз рот скотчем заклеил — до сих пор на губах ссадины!

— Надежда Николаевна, я ведь перед вами за это уже извинился… Ну пожалуйста, поедемте со мной — Виктор Иванович очень просил!

— Надя-джан, ты знаешь этого человека? — подозрительно осведомилась Анзурат. — Если надо, Махмуд друзей позовет…

— Спасибо, не надо! — проговорила Надежда и мрачно взглянула на человека Мясникова: — За ананас заплати! И за гранат тоже!

На улице их ждала знакомая черная машина.

Когда Надежда со своим спутником устроилась на заднем сиденье, водитель взглянул в зеркало заднего вида и осведомился:

— Серый, что это у тебя с волосами?

— Ничего… Это в той лавке ананасы с веток падают, — и охранник покосился на Надежду Николаевну. Она ответила недобрым взглядом — мол, никто не забыт, и ничто не забыто.

Виктор Иванович Мясников дожидался ее в своем кабинете.

— И чего вы от меня хотите на этот раз? — строго проговорила Надежда в ответ на его приветствие. — Кажется, мы в прошлый раз уже обо всем с вами поговорили.

— В прошлый раз, Надежда Николаевна, вы мне, извините, запудрили мозги. Да вы садитесь, садитесь, разговор у нас будет долгий!

— Долго я не могу, у меня дел много, — сообщила Надежда, опускаясь в кресло. — И вообще, что вы имеете в виду? Насколько я помню, прошлый раз я открыла вам глаза на вашу помощницу Викторию, чем заслужила вашу благодарность.

— Разумеется, я вам очень признателен! — Мясников поднял руки, как бы капитулируя. — Но я имею в виду, что вы мне тогда сказали, что являетесь… являлись… гм… спутницей жизни покойного Владимира Рукавицына. Однако потом, в разговоре с вашей подругой Лидией, я выяснил, что это не совсем так, точнее — совсем не так.

— Вот зараза Лидия! — возмутилась Надежда. — Помогай после этого людям!

— Вы на нее не сердитесь, Лидия в отличие от вас не умеет врать.

— Что за намеки?!

— Надежда Николаевна, не горячитесь! Узнав, что вы… сказали мне не всю правду, я навел о вас справки.

— Это незаконно! — воскликнула Надежда. — Это вторжение в частную жизнь!

— Да что вы говорите? — Мясников усмехнулся и скосил глаза на Надеждиного спутника: — Сергей, доложи, что тебе удалось выяснить насчет Надежды Николаевны.

Надежда повернулась к Сергею и с необъяснимым злорадством заметила, что на щеке у него от соприкосновения с ананасом остались очень заметные ссадины, а под глазом проступает синяк.

Он сделал шаг вперед и заговорил, как отличник перед доской:

— Надежда Николаевна Лебедева, в прошлом — инженер оборонного института…

— Старший инженер! — гордо поправила его Надежда.

— В настоящее время — домашняя хозяйка, — продолжал Сергей, не обратив внимания на ее реплику, — замужем, брак второй. В свободное время в качестве хобби занимается самодеятельными расследованиями различных криминальных событий.

— Сам ты самодеятельный фокусник! — фыркнула Надежда.

— При этом имеются положительные отзывы от заслуживающих внимания источников. Часто действует не вполне законными средствами, не останавливается перед вторжением в частную жизнь.

— Достаточно, Сережа! — Мясников жестом остановил своего человека. — Как видите, я действовал вашими же методами.

— И чего вы от меня хотите? — осведомилась Надежда. — Почему вас так заинтересовало мое, как он выразился, хобби?

— Разумеется, ваши занятия меня совершенно не касаются, но когда мне стало известно, что вас интересует один мой сотрудник — Георгий Шмелев, — я захотел выяснить причину вашего интереса.

— Ну, вы что — Лиде сыворотку правды вкололи? — простонала Надежда. — Ну все выложила!

— Не будем понапрасну терять времени, — строго сказал Мясников. — Что за причина?

— Причина очень простая, — Надежда сложила руки на груди. — Этот, как вы его назвали, Георгий женился на моей институтской подруге. И когда я узнала — совершенно случайно, — что он не тот, за кого себя выдает, я решила выяснить о нем все, что можно.

— Не тот? — удивленно переспросил Мясников. — Как это не тот?

— А вы ничего не знали? — Надежда усмехнулась и покосилась на Сергея, который молча стоял у двери. — Вам нужно поменять свою службу безопасности! Она никуда не годится! Влезть в частную жизнь безобидной домохозяйки — это они могут, а прошляпить сотрудника, который живет под чужим именем…

— Надежда Николаевна, что вы имеете в виду? — Мясников привстал. — Георгий Шмелев — не Георгий Шмелев?

— Ну, я не поручусь — может, он и Георгий, имя это не такое уж редкое, но точно не Шмелев!

— Вы уверены?

— Абсолютно! Настоящий Георгий Шмелев несколько лет назад замерз по пьяному делу в деревне под Псковом. Мой знакомый был на его похоронах.

Мясников повернулся к Сергею. Глаза его метали молнии:

— Как же так? Почему я узнаю такие важные вещи от посторонних людей?

— Я не в курсе, шеф, — ответил тот, хлопая глазами. — Шмелев — это не мой уровень допуска, он проходит под грифом «А-4». Даже если бы я захотел его проверить, мне бы отказали в доступе к информации.

— Ну да, правильно, что я у тебя спрашиваю… — поморщился Мясников. — Это вопрос к твоему шефу.

— Извините, Виктор Иванович, — обратилась Надежда к Мясникову, — не скажете ли вы мне, чем конкретно занимается в вашей фирме фальшивый Шмелев? Может быть, тогда у меня появятся какие-то идеи, и я смогу вам помочь?

— Вы? — Мясников уставился на нее с сомнением. — Хотя… вас характеризуют с лучшей стороны, и то, что вы помогли мне раскрыть Викторию… А, в конце концов, была не была, вы и так очень много выяснили по этому делу! — Он снова повернулся к Сергею и приказал: —  Оставь нас! Подожди пока в приемной!

Сергей по-военному четко развернулся и вышел из кабинета.

— Итак, — проговорила Надежда, едва за ним закрылась дверь.

— Итак… Вы знаете, что основной профиль моей фирмы — фармакология. Мы выпускаем много очень ходовых лекарств и постоянно ищем новые перспективные препараты. Одно из самых важных направлений исследований — поиск лекарства от болезни Альцгеймера. Вы, наверное, знаете, что борьба с этой болезнью считается сейчас одной из самых приоритетных целей медицины, и тот, кто найдет лекарство от нее, займет ведущее положение в науке.

— И заработает миллионы, — вставила Надежда язвительную реплику.

— Вы правы, — кивнул Мясников, — только не миллионы — миллиарды.

Так вот, Георгий Шмелев — или кто он там на самом деле — пришел в нашу фирму с препаратом, который, по его словам, может совершить переворот в этом направлении. Сначала к нему отнеслись недоверчиво, но он представил убедительные результаты, ему разрешили поставить серию опытов — и они тоже прошли удачно.

— Не на людях, я надеюсь? — прищурилась Надежда.

— Разумеется, — покосился на нее Мясников. — Как вы могли подумать! На мышах, само собой!

— Бедные мыши!

— Так вот, опыты на мышах прошли удачно, но когда мы перешли к экспериментам с приматами, у препарата обнаружилось очень тяжелое побочное действие, которое исключает его лечебное применение на людях.

— Вот как!

— В принципе в этом нет ничего необычного. Как правило, так и происходит разработка всех новых, революционных лекарств: сначала находят какой-то действенный препарат, а затем начинают его дорабатывать — избавляются от побочных действий и противопоказаний, определяют оптимальную дозу, проводят клинические испытания. Короче, мы приняли Шмелева в штат фирмы, назначили ему высокий оклад и поставили во главе группы химиков, которая должна была довести новый препарат до клинических испытаний. В случае успеха этих испытаний я обязался выплатить Шмелеву очень значительную премию, но самое главное — он будет получать процент от прибыли.

— А это уже очень серьезные деньги! — сообразила Надежда.

— Очень, — подтвердил Мясников. — Я вам рассказал много, пожалуй, даже слишком много. Теперь я надеюсь, что и вы поделитесь со мной информацией.

— Да, собственно, я уже все вам рассказала… или почти все. Георгий — или кто он там на самом деле — женился на моей подруге… Скорее не подруге, а просто знакомой. Нина — внучка художницы Нины Слепневой, но она ничуть не похожа на свою бабушку. Ее бабушка была женщина умная и волевая, Нина же — небольшого ума и совершенно бесхарактерная, так что Георгий крутит ей как хочет, она смотрит ему в рот и не замечает даже очевидных вещей.

— Зато вы все замечаете, — подкинул реплику Мясников, ехидно взглянув на собеседницу.

— Ну, все — не все, но кое-что замечаю!

— А именно?

— Я замечаю, что Георгий с самой свадьбы, а наверное, и раньше что-то ищет, что-то выведывает, и это что-то наверняка связано с Нининой бабушкой, художницей Слепневой. Но вот что именно, я не могу понять. Причем после того, что вы мне рассказали, картина ничуть не прояснилась, наоборот, стала еще более непонятной. Если Георгий сейчас напряженно работает над новым лекарством, которое должно его буквально озолотить, зачем ему продолжать поиски в квартире Нины Слепневой? Совершенно непонятно! Если только…

— Ладно, думаю, что вы все равно не сможете с ходу найти ответ на этот вопрос.

«Если только ему для того, чтобы достичь результата, не нужен браслет», — подумала Надежда. Она тут же отогнала эту мысль, не стоит даже и намекать Мясникову на такое. У него огромный холдинг, серьезная разработка, при чем здесь какая-то мистика?

Мясников поднялся, вышел в приемную. При его появлении Сергей, который вполголоса разговаривал с секретаршей, вскочил и вытянулся, сложив руки по швам.

— Вот что, — проговорил Мясников решительно, — найди Георгия Шмелева и приведи ко мне. Причем сделай это деликатно — так, чтобы ни сам Шмелев, ни кто другой в фирме не понял, что происходит что-то необычное. Скажи, что я хочу поговорить с ним о продвижении его работы. Но не спускай с него глаз!

— Слушаюсь, — Сергей развернулся и вышел.

Надежда оглядела приемную.

На стене против двери висела большая картина, на которой загорелые дети в тюбетейках и красных галстуках сновали по огромному полю хлопчатника.

— Странная картина, — осторожно проговорила Надежда Николаевна. — Я знаю, что вы увлекаетесь советским искусством, но все же покупать такие вещи… Вряд ли эти узбекские пионеры соответствуют вашему представлению о прекрасном.

— А я ее не покупал, — Мясников усмехнулся. — Она мне досталась вместе с этим особняком. В нем ведь раньше находился дом культуры работников текстильной промышленности, вот и висела соответствующая картина. Между прочим, это работа Нины Слепневой, называется «Пионеры Узбекистана на уборке хлопка». Ну, я и решил — пусть висит, все-таки Слепнева… Конечно, это далеко не лучшая ее работа, но все же представляет определенный исторический интерес…

— Дом культуры текстильщиков? — переспросила Надежда. — И размер подходящий… На глаз, конечно… надо бы проверить…

— О чем это вы? — вяло поинтересовался Мясников.

— Виктор Иванович, а у вас случайно нет каталога той выставки советской живописи, на которой выставлялся автопортрет Слепневой? — Глаза у Надежды загорелись.

— Случайно есть, кураторы выставки мне прислали, как известному коллекционеру. — Мясников принес из кабинета цветной альбомчик. — А в чем дело? Вы меня заинтриговали!

— Сейчас, сейчас! — Надежда торопливо перелистала каталог, нашла автопортрет Нинкиной бабушки, прочитала аннотацию: — Холст, масло, сто десять на восемьдесят сантиметров… Простите, а рулеточки у вас не найдется?

— Что? Рулетки? Да объясните же наконец, в чем дело!

— Сейчас объясню! Так есть рулетка?

— Лариса, у вас есть рулетка? — обратился Мясников к секретарше, которая наблюдала за происходящим с безмолвным удивлением.

— Сейчас… — Лариса выдвинула нижний ящик и протянула Надежде портновский метр. — Это подойдет?

— Сойдет! — Надежда схватила метр и вскочила на стол, откуда можно было легко дотянуться до картины.

Мясников и его секретарша следили за ней с удивлением.

— Так… так… — Надежда обмерила картину по ширине и по высоте и повернулась к Мясникову с гордым видом: —  Сто десять на восемьдесят! Что и требовалось доказать!

— Да объясните же наконец, в чем дело! — потребовал Мясников.

— Вот в чем, — Надежда довольно ловко спрыгнула со стола, отдала метр секретарше и повернулась к Мясникову: — В дневнике Нины Слепневой написано, что она создала в одно и то же время два своих автопортрета — один в полуодетом виде, другой в обнаженном. Первый автопортрет был представлен на этой выставке, — Надежда помахала в воздухе каталогом. — Он принадлежит сыну Сергея Стрижакова, партийного деятеля, у которого в то время был бурный роман с художницей. Второй автопортрет считается утерянным.

— Ну да, времена были тяжелые… — проговорил Мясников. — Люди, не то что картины, семьи теряли.

— Конечно, — поддакнула Надежда, — однако Слепнева в своем дневнике пишет, что надежно спрятала второй автопортрет, причем упоминает текстильщиков. Пускай, говорит, они порадуются. Я еще понять не могла — при чем тут текстильщики? И еще она пишет, что оба портрета — одинакового размера.

— Что вы хотите сказать? — Мясников явно заинтересовался.

— Я думаю, что она спрятала свой автопортрет так, как может спрятать картину только художник — написав сверху другую картину, а именно — вот этих самых пионеров в тюбетейках на уборке хлопка. И подарила картину новому дому культуры текстильщиков! Картина-то в тему им оказалась — все-таки хлопок.

— Вы уверены?

— Уверена! — Если у Надежды и были какие-то сомнения, она их спрятала поглубже, туда, где Мясников не смог бы их заметить. — Я же сказала вам — одинаковый размер картин, примерно одно и то же время создания, и главное — упоминание в дневнике текстильщиков… Впрочем, зачем гадать, если мы можем очень просто проверить мою догадку!

— Проверить? Как?

— Ну, у вас же химическая фирма, в штате наверняка есть специалист, который сможет аккуратно снять верхний слой краски, чтобы посмотреть, что под ним.

Мясников еще колебался.

— Да что вас останавливает? — не сдавалась Надежда. — Эти узбекские пионеры не представляют большой художественной ценности, да они и не слишком пострадают, если расчистить маленький участок холста. Зато если под ними обнаружится автопортрет Нины Слепневой, это будет настоящее открытие!

— Ладно, уговорили! — Мясников повернулся к секретарше: — Лариса, попросите Балояна зайти ко мне. И скажите, чтобы прихватил набор растворителей.

Секретарша переговорила с кем-то по телефону, и через несколько минут в приемную вошел невысокий человек средних лет, с выразительными темными глазами и маленькой аккуратной бородкой, в белом халате, с чемоданчиком в руке.

— Левон Акопович, — обратился к нему Мясников. — Видите эту картину? Постарайтесь расчистить маленький фрагмент, не повредив то, что под ним. У нас возникло предположение, что там, под верхним красочным слоем, находится другая картина.

Химик открыл свой чемоданчик и, не задавая лишних вопросов, приступил к работе.

Надежда смотрела через его плечо на картину.

Хотя она и была уверена в своей гипотезе, но какие-то сомнения все же оставались, и она волновалась — как бы не оказаться обманщицей в глазах Мясникова.

— Ну что, получается? — осведомился через несколько минут Мясников.

— Должно получиться, — ответил химик. — Верхний слой не закреплен лаком, так что снять его будет несложно.

Балоян нанес ватным тампоном на маленький фрагмент картины бесцветную жидкость. Масляная краска размягчилась, красный галстук одного из узбекских пионеров превратился в бесформенное пятно буро-зеленого цвета. Затем химик осторожно смыл краску другим тампоном, расчистил участок холста и отошел в сторону.

Надежда пригляделась к картине.

На расчищенном участке проступила темно-каштановая прядь.

Надежда схватила каталог выставки, нашла автопортрет Слепневой и уставилась на фрагмент портрета, соответствующий расчищенному участку холста.

Там тоже были распущенные волосы художницы.

Надежда почувствовала торжество.

— Вы видите?! — Она показала репродукцию Мясникову. — Тут тоже ее волосы! Под этой картиной — второй автопортрет Нины Слепневой!

— Да, вы правы! — оживился Мясников. — Это очень интересно! Я приглашу профессионального реставратора, чтобы он полностью расчистил автопортрет… Однако… — он взглянул на часы. — Где же Сергей? И где Георгий Шмелев?

И в это самое мгновение дверь приемной открылась.

На пороге стоял Сергей с вытянутым лицом.

— В чем дело? — недовольно осведомился Мясников. — Где Шмелев? Почему ты один?

— Дело в том… — замялся Сергей, опустив глаза. — Дело в том, что я его не нашел.

— Что значит — не нашел? Как это не нашел? Что за детский ответ? За что я тебе деньги плачу?

— Извините, Виктор Иванович… в его отделе сказали, что он ушел в технический отдел, в техническом — что он в бухгалтерии, но туда он даже не заходил. Такое впечатление, что он сбежал.

— Вот как? — Мясников помрачнел больше прежнего, повернулся к Надежде и проговорил:

— Боюсь, Надежда Николаевна, что вы и здесь оказались правы! Извините, мы вас на какое-то время покинем. Лариса, пойдемте, вы мне понадобитесь!

Вся компания во главе с Мясниковым покинула приемную.

Надежда осталась в одиночестве.

Она встала, подошла к картине и остановилась перед ней.

Вот он, тот второй автопортрет, о котором она читала в дневнике Слепневой. Часть двойной картины, хитрая рама которой позволяла заменять один портрет другим, в зависимости от обстоятельств.

Слепнева писала, что сложная рама может быть разделена на две части, и в каждой из этих частей устроен тайник. Сергей Сергеевич Стрижаков нашел тайник в своей части картины, но в этом тайнике не было ничего интересного, кроме писем покойной художницы.

Так, может, в этой части картины тоже есть тайник?

Надежда осмотрела массивную раму.

Темное дерево в изящной резьбе. На первый взгляд никаких подозрительных неровностей, никаких щелей или зазоров, никаких потайных кнопок и рычажков.

Надежда пробежалась руками по тщательно отшлифованной деревянной поверхности.

Что говорил Стрижаков? Где он нашел тайник? Кажется, в левом нижнем углу…

Надежда прощупала этот угол миллиметр за миллиметром — но не нашла там ничего подозрительного. Только тщательно вырезанные деревянные завитки.

Она отступила от картины на шаг и задумалась.

Как говорится, трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет.

Может быть, в этой раме и нет никакого тайника, и она только понапрасну тратит время?

А если есть?

Надежда задумалась — где бы она сама разместила тайник, если бы в нем хранилось что-то по-настоящему ценное, а не просто пачка старых писем?

В нижней части рамы — это слишком доступно. Особенно если учесть, что картина долгие годы висела в доме культуры, где к ней мог подойти кто угодно.

Вот верхняя часть — это более надежно.

Кроме того, если во второй раме тайник сделан снизу, устраивать второй тайник на том же уровне просто физически неудобно — подвижные части рам, закрывающие два тайника, могут задевать друг за друга, и механизм выйдет из строя.

Оглянувшись на дверь, Надежда снова взобралась на стол и ощупала верхнюю часть рамы.

Сначала ей показалось, что здесь тоже нет ничего необычного, но затем она почувствовала, что один завиток немного выступает над краем рамы. Она нажала на него посильнее, потом сдвинула в сторону, как ручку щеколды, — и часть рамы отъехала в сторону, как крышка шкатулки.

С трудом сдерживая волнение, Надежда запустила руку в образовавшуюся пустоту и нащупала там небольшой замшевый мешочек, внутри которого находился какой-то твердый предмет.

Она вынула свою находку из тайника и внимательно ее оглядела.

Это был мешочек из черной замши, горловину которого стягивал шелковый шнурок. Дернув этот шнурок, Надежда вытряхнула на ладонь содержимое мешочка.

У нее на ладони лежал золотой браслет, выполненный в форме змейки с изумрудными глазами, кусающей себя за хвост. Несомненно, тот самый браслет, о котором писала в своем дневнике Нина Слепнева.

Браслет был удивительно красив и изящен, но кроме того, он производил впечатление действительно необычного древнего артефакта, от него веяло подлинной стариной.

Надежда благоговейно разглядывала браслет.

Тут до нее дошло, что в любую минуту может вернуться Мясников со своими людьми, и в каком виде они ее застанут — на столе, с золотым браслетом в руках…

Она закрыла тайник в раме, слезла со стола и задумалась.

Отдать браслет Мясникову?

Картина, несомненно, принадлежит ему, но браслет… с какой стати? Браслет — это собственность художницы, а теперь, после ее смерти, — собственность ее единственной наследницы, Нины.

Значит, Нине и надо его отдать!

Надежда спрятала замшевый мешочек с браслетом в карман куртки и снова опустилась в кресло.

Отсюда она могла разглядывать картину. Трудолюбивые узбекские пионеры работали на хлопковом поле под палящим солнцем… Впрочем, им осталось работать не так уж долго, скоро опытный реставратор снимет с картины верхний слой, чтобы расчистить автопортрет Слепневой, и от пионеров останется только воспоминание.

В этот момент дверь приемной открылась, и на пороге появился озабоченный Мясников в сопровождении нескольких человек из службы безопасности.

«Может быть, все-таки отдать ему браслет? — подумала Надежда. — Все же картина принадлежит ему…»

— Извините, Надежда Николаевна, — нетерпеливо бросил ей Мясников. — Судя по всему, Георгий Шмелев действительно сбежал, так что нам сейчас придется заниматься его поисками. Так что, если у вас нет ко мне никаких срочных дел…

— Да я и сама уже хотела уйти, — заспешила Надежда. — У меня тоже времени мало!.. Кот некормленный, и муж скоро с работы придет…

«Шиш я отдам тебе браслет! — подумала она, выходя из приемной. — Надо же, когда я ему открыла глаза на его вероломных сотрудников, он меня внимательно слушал и на ус мотал, а как получил свое — так выставил за дверь… Ну ладно, отдам браслет Нинке, он ведь по справедливости ей принадлежит».

Она уже не вспоминала о домашних делах, на которые сослалась в приемной Мясникова. Домашние дела — они на то и домашние, что никуда не денутся. Однако ей очень не понравился внимательный взгляд Сергея. С подозрением он на нее посмотрел — мол, всякого можно от этой тетки ожидать, и на месте Мясникова он бы Надежду без наблюдения одну не оставил и просто так не отпустил.

«Ты — не Мясников и вряд ли им станешь», — злорадно подумала Надежда и проскользнула к выходу.

«Спокойствие… — уговаривала себя она, бочком пробираясь по коридору, — только спокойствие. Так, где у них тут камеры?»

Она удачно миновала одну, затем, как заправский преступник, дождалась, когда камера над входом повернется в другую сторону, и выскользнула наружу. Никто ее не остановил, и Надежда скорым шагом пошла прочь от офиса Мясникова, прижимая к боку карман, в котором лежал замшевый потертый мешочек с браслетом.

«Вы уж, господин Мясников, как-нибудь сами со своим сотрудником разберитесь, — она подавила попытку оглянуться, чтобы не вызвать подозрений, — а браслетик-то я приберу… Это — вещь наследственная, Нинкиной бабушке принадлежала, Нинке ее и отдам. А вам только покажи, потом не допросишься. Начнется разбирательство — чья картина, да чей офис, подключите вы свой юридический отдел — только и видела Нинка браслетик тот! Судиться с вами никто не посмеет. Вы, может, себе его и не возьмете, но передадите торжественно в музей! Набегут телевизионщики с камерами, журналисты интервью брать станут — отчего не распиариться за чужой счет? Нет, отдам я его наследнице, а там уж будем решать, что дальше делать».

Надежда завернула за угол, прошла два квартала и только потом села во вторую по счету остановившуюся машину, которая и подвезла ее к Нининому дому.

На пятый этаж Надежда взлетела единым духом, даже не запыхалась. Она подняла руку к звонку, но тут заметила, что дверь приоткрыта. Вот так номер… Внутренний голос кричал ей, чтобы ни в коем случае не входила в квартиру — мало ли что… Надежда вытащила мобильный телефон, чтобы позвонить Нине, и увидела мертвый дисплей. Ну, так и есть, забыла поставить вчера телефон на зарядку! Теперь даже полицию не вызвать… Хотя насчет полиции Надежда погорячилась — наверняка Нинка, эта растяпа, просто забыла запереть дверь.

Надежда вспомнила, в каком виде они с Люсей застали Нину в прошлый раз, и забеспокоилась.

— Нина! — крикнула она, приоткрыв дверь. — Ты дома?

Разумеется, никто не отозвался. Но это ни о чем не говорило — в этой квартирке, как в лесу, никто не услышит.

Надежда потопталась на пороге и, оглянувшись по сторонам, вошла в прихожую. Там был относительный порядок — вешалка на месте, обувь не разбросана, грязных следов на полу нет.

Надежда подумала, не взять ли с собой для самообороны старый зонтик, что стоял в углу. Судя по внешнему виду, он вполне мог принадлежать Нининой бабушке, винтажная вещь. Но зонтик был такой пыльный, что Надежда брезгливо бросила его обратно в угол. Она пошла по коридору вперед, время от времени выкрикивая: «Нина, ты где? Нина, у тебя дверь не закрыта…»

Никто не отзывался, и Надежде стало жутко. Голос ее против воли слабел, и она даже остановилась, потому что ноги вдруг стали ватными. Мелькнула мысль развернуться и бежать из этой сумасшедшей квартирки прочь, как можно быстрее. Но Надежда сжала зубы и пошла вперед. В конце концов, надо выяснить, что же случилось с Ниной. И где-то в квартире должен быть телефон…

Может, Нина в спальне? Заснула, потеряла сознание? Как они шли в спальню в прошлый раз? Кажется, нужно свернуть налево. А если прямо пойти, то будет гостиная, а не доходя до нее — кухня.

Надежда свернула было налево и даже остановилась перед плотно закрытой дверью спальни. И тут оробела. Мало ли чем могут заниматься люди за закрытой дверью спальни? И ничего не значит, что сейчас день, раз дверь закрыта — значит, входить нельзя.

Здравый смысл подсказывал ей, что тут совершенно не тот случай, что не в том Нинка состоянии, чтобы с мужем любовью заниматься, он и ночью-то спит в другой комнате, но хорошее воспитание взяло верх, и Надежда не стала даже стучать в дверь.

Она решила поискать Нину в гостиной или на кухне, а если и там никого нету, то положить браслет в тайник в мастерской. Как его открыть, уж она сообразит, раз Люська сообразила. А то не дело это — разгуливать по чужой квартире в отсутствие хозяев, еще воровкой объявят, а если еще и браслет при ней найдут, не миновать неприятностей.

Надежда двинулась вперед по коридору, намереваясь свернуть в какую-то из дверей, чтобы попасть в мастерскую, как вдруг из гостиной выскочил человек и едва не сбил ее с ног.

— Георгий! — испуганно вскрикнула Надежда. — Что вы тут делаете?

— А вы? — тут же спросил он хриплым голосом.

Надежда пригляделась к Нининому мужу. Вроде бы видела она его всего пару раз, но запомнила хорошо. Невысокий, с виду хлипкий, узкоплечий, но это только на первый взгляд. А как присмотришься, то видишь, что в этом человеке есть сила. Незнакомая сила и недобрая. А если еще посмотрит пронзительно, то и вовсе страшновато делается, взглядом просвечивает, что твой рентгеновский аппарат.

Но сейчас Георгий выглядел не так страшно. Был он какой-то нервный, суетливый, глаза бегали.

— Я здесь вообще-то у себя дома, — сказал он, отвечая, надо полагать, на недоверчивый взгляд Надежды. — А вы?

«Врешь ты все, — подумала она, — это Нинин дом, а ты тут сбоку припека. У тебя своего ничего нет, даже паспорт чужой».

Однако она решила пока не заедаться.

— Я Нину пришла навестить, — произнесла она, — а у вас дверь нараспашку. Думала, может, ей плохо, вот и вошла. Где Нина?

— Она… она тут… где-то… — Георгий отвернулся.

— Что значит — где-то? — наступала Надежда. — Вы что — жену в квартире потеряли?

— Спокойнее! — Он, казалось, принял какое-то решение. — Я вас провожу к ней!

И протянул руку в сторону гостиной. Надежда помедлила, что-то ей не понравилось в его глазах.

— Что же вы? — спросил он насмешливо. — Вроде хотели Нину увидеть, а сами…

И тут в коридоре появился еще один персонаж. Надежда уловила сбоку какое-то шевеление, затем мелькнуло что-то пушистое. Кошка? Она не знала, что у Нины есть кошка. Зверек вскарабкался по пыльной портьере и уселся рядом с Надеждой на тумбочку.

Как она могла принять его за кошку, совсем не похож! Юркий, узкий, черно-белый пятнистый зверек, хвост длинный, полосатыми колечками.

— Ой, кто это… — отшатнулась Надежда.

Зверек оскалил зубы и застрекотал сердито:

— Трак-так-так!

Затем вдруг прыгнул на Надежду и вцепился лапами в куртку. Надежда Николаевна была женщина закаленная благодаря своему коту Бейсику. Разумеется, как всякая женщина, она боялась мышей и крыс, а также безобидных небольших змеек, называемых желтопузиками. Хомяков и морских свинок она не боялась, но относилась к ним с прохладцей. Однако кот Бейсик вот уже в течение десяти с лишним лет приучал ее летом к виду дохлых мышей и кротов на тропинке, поэтому при виде крошечного мышонка Надежда не скакала на стол и не визжала наподобие пароходной сирены.

В данный момент все случилось очень неожиданно. Надежда ойкнула и попыталась оторвать от себя зверька. Он неприятно пахнул, да еще скалился злобно и непрерывно стрекотал.

— Что такое, что? — Георгий как-то странно взглянул на нее и придвинулся ближе.

Зверек прямо по Надежде двинулся к ее карману, при этом больно задел ее плечо. Да у него когти острые, куртку порвет, а вдруг еще в лицо вцепится?

Надежда завертелась на месте, инстинктивно прикрыв глаза, зверек при этом остервенело рвал ее карман. Под руку попалась пыльная портьера, Надежда дернула, и ветхая ткань порвалась. Надежда накинула кусок портьеры на зверька, с трудом оторвала его от себя и отбросила непрерывно стрекочущий сверток как можно дальше.

— Что же вы? — повернулась она к Георгию. — Помочь не могли?

Однако Георгия на месте не оказалось.

— Что вообще происходит? — по инерции спросила Надежда и хотела развернуться и уходить из этой опасной квартиры, но вдруг что-то тяжелое опустилось на затылок, и свет померк в ее глазах.

Надежда пришла в себя от резкого звука удара и боли в щеке.

Над ней стоял Георгий с мрачной физиономией.

— Очнись! — Он наклонился над ней и ударил по другой щеке.

— С ума сошел? — пролепетала Надежда слабым голосом. — Больно же!

В голове гудело, как в пустой бочке, и Георгий перед глазами то появлялся, то пропадал.

— Очнулась! — обрадовался он. — Отлично! На-ка, выпей! — Он поднес к ее губам чашку с какой-то бесцветной жидкостью.

От чашки пахло болотной тиной.

— Что это? — пролепетала Надежда, едва ворочая языком.

— Пей, пей! Это замечательный китайский чай, укрепляющий и тонизирующий!

Надежда вспомнила «укрепляющий чай», которым Георгий поил свою жену, и то, до какого ужасного состояния он довел Нину. Ну уж нет, не будет она пить этот чай!

— Пей же! — Георгий силой влил чай в рот Надежде.

Она почувствовала во рту вкус болотной тины и тухлой рыбы, поперхнулась и выплюнула отвратительную жидкость на Георгия.

— Ах ты, зараза! — прошипел он, отскочив, и принялся вытирать одежду полотенцем. — Ну ничего, ты у меня все выпьешь!

Надежда приподняла голову и огляделась.

Она полулежала в глубоком кресле посреди гостиной, рядом с кадкой, в которой увядал чахлый фикус.

Нина в такой же позе находилась в соседнем кресле. Глаза ее были бессмысленно направлены в потолок, подбородок отвис, по нему сползала ниточка слюны.

«Ужас какой!» — невольно содрогнулась Надежда, представив, что она может выглядеть так же, при этом голова ее отозвалась жуткой болью. Надежда с трудом подняла руку и пощупала затылок, там назревала приличных размеров шишка. Значит, этот гад приложил ее чем-то тяжелым по голове! И Нинку тоже, хотя Нинку он долго опаивал этой своей гадостью.

«Вот до чего такой чаек доводит! — подумала Надежда. — Нет, ни за что не буду его пить!»

Георгий тем временем привел себя в порядок и снова подошел к Надежде с полной чашкой вонючего чая.

— Пей! — приказал он, поднеся чашку к губам Надежды.

— Ни за что! — прошептала она и сжала губы.

— Выпьешь! — Георгий двумя пальцами сжал ее челюсти.

Рот Надежды приоткрылся, и Георгий влил в него приличную порцию чая. Из последних сил женщина перекрыла глотку языком, чтобы удержать чай во рту, не проглотив его.

В это время позади Георгия раздался слабый голос Нины:

— Ге… Гера… Герочка… помоги мне, мне так плохо!

— Да что там с тобой? — раздраженно процедил Георгий и повернулся к жене. Надежда воспользовалась этой паузой и быстро выплюнула чай в кадку фикуса.

«Все равно он вянет, от этого чая ему хуже не станет!» — подумала она.

Георгий тем временем вернулся к ней.

Надежда постаралась изобразить полную прострацию: вылупила глаза в потолок, отвесила челюсть, как Нина, вот со слюной не получилось.

— Ух ты, как быстро подействовало! — удовлетворенно проговорил Георгий, — С виду — такая волевая женщина, а сломалась быстрее Нинки!

Он хотел уже отойти, но Надежда застонала и слабым, едва слышным голосом проговорила:

— Что это со мной? Я совсем лишилась сил!

— Ничего, не умрешь! — усмехнулся Георгий. — Только активности поубавится! Перестанешь совать нос не в свое дело!

— Но зачем… — прошептала Надежда. — Зачем все это?

— Зачем? — переспросил Георгий, склонившись над ней. — Ну до чего же сильно в тебе любопытство! Все точно Нинка про тебя говорила, что спать спокойно не можешь, если любопытство свое не удовлетворишь! Ну ладно, так и быть, объясню, я же не садист! Тем более что сведениями этими ты воспользоваться не сумеешь…

Такое злорадство прозвучало в голосе Нининого мужа, что Надежда испугалась не на шутку, однако постаралась, чтобы на лице ее ничего не отразилось.

Георгий выпрямился, криво усмехнулся и проговорил:

— Ты хочешь знать зачем? Причина та же, что всегда и везде: деньги, большие деньги! — Он вздохнул и продолжил, видно, ему самому хотелось выговориться: —  Я работал в частной химической лаборатории на Дальнем Востоке. Эта лаборатория принадлежала мне на пару с одним человеком. Мы были друзьями… По крайней мере, он так считал. У нас там Китай рядом, и в наши руки часто попадали китайские рукописи. Народная медицина, лекарственные растения и прочая лабуда. В Средние века в Китае, как и в Европе, было много алхимиков, которые пытались найти философский камень и лекарство от всех болезней. Мой компаньон очень всем этим увлекался, а я ему не мешал — каждый сходит с ума по-своему. Но как-то ему попал в руки очень старинный трактат, в котором приводился рецепт лекарства от старости. Мне показалось, что это — очередная болтовня, но мой компаньон сделал лекарство по этому рецепту, провел серию опытов на мышах — и результаты были просто ошеломляющие! Старые мыши на глазах молодели, приносили потомство… Я понял, что это может совершить переворот в медицине, а значит — принести огромные деньги, и включился в работу. Правда, у препарата оказались тяжелые побочные последствия, но в трактате говорилось, что их можно устранить при помощи древнего амулета — Кольца Змея. И еще там говорилось, что для того, чтобы найти этот амулет, нужен особенный зверек — в трактате его называют змеиным сторожем, и он якобы безошибочно чует Кольцо Змея и может найти его для своего хозяина.

— Что-то я не понимаю, — Надежда решила потянуть время, — с одной стороны — серьезное лекарство, а с другой — амулеты, Кольцо Змея, мистика какая-то! Вы всерьез решили использовать в промышленности бра… этот амулет?

— У всякой мистики есть рациональное объяснение. Этот амулет мог играть роль катализатора, который устраняет или хотя бы уменьшает побочные последствия лекарства. А уж действие этого лекарства просто фантастическое! Если бы ты видела этих мышей… — скривился Георгий, — такое можно объяснить только мистикой. Но мыши-то были самые обычные, лабораторные. Мой компаньон буквально заболел этой идеей и заразил меня. Мы проконсультировались с известным зоологом, и он объяснил нам, что змеиным сторожем в старом Китае называли малую циветту — хищного зверька из семейства виверровых.

— Ну надо же… — протянула Надежда.

— Я купил такого зверька у подпольного торговца животными — он мог достать любое животное, даже находящееся в Красной книге, только плати деньги.

И тут мы поссорились с компаньоном…

Георгий замолчал, видно было, что ему не хочется вспоминать об этом. Затем он процедил с плохо скрытым раздражением:

— Он сам виноват! Нечего было спорить со мной! Молокосос! Чистоплюй! Он не хотел признать, что цель оправдывает средства!

— Вы… вы убили его? — догадалась Надежда.

— Это вышло случайно! — выпалил Георгий. — Я не хотел!

— Поэтому вам и пришлось жить под чужим именем! — припечатала Надежда. — Купили у жуликов паспорт умершего человека и сбежали, потому что там вас небось ищут.

Георгий не ответил, но само его молчание подтвердило ее догадку.

Надежде внезапно стало очень неуютно — в этой несуразной комнате, наедине с убийцей. Ведь он сам признался.

— А как же вы оказались здесь? — пролепетала она.

— Как-как, — буркнул он, — молча. Я пошел по следу Кольца Змея и выяснил, что это — браслет древней императрицы Сяо Линь. Про него известно довольно много, в частности, есть записи… В общем, я выяснил, что в начале двадцатого века браслет вывезли из Китая во Францию.

«Точно, все сходится», — подумала Надежда, вспомнив про дневник Нины Слепневой.

Георгий вдруг подозрительно взглянул на нее своим пронзительным, рентгеновским взглядом, она поскорее прикрыла глаза и вывалила язык, как собака в жару.

— Там, среди той богемной братии, вертелась в то время одна молодая русская художница, одно время даже жила с тем французским художником Полем… как его… забыл фамилию, но это неважно. В общем, как только этот художник умер, она вернулась в Россию. Учитывая тогдашнюю ситуацию, у нее должна была быть веская причина для возвращения. А тут я благодаря Интернету очень быстро нашел одну искусствоведшу, которая в свое время писала диссертацию по творчеству Нины Слепневой. Она знала про нее все. Или почти все. Мы встретились с ней в морском круизе, и она очень быстро и подробно ответила на все мои вопросы. Потом с ней произошел несчастный случай…

Последнюю фразу он произнес так зловеще, что Надежда похолодела: она ясно поняла, что ту женщину этот злодей тоже убил.

— Ладно, — проговорил Георгий раздраженно. — Мы и так слишком долго разговаривали. Пора перейти к делу. Итак, где Кольцо Змея, где браслет?

— Браслет? — переспросила Надежда слабым голосом. — Какой браслет? Я понятия не имею, о чем вы говорите!

В голове у нее одна за другой проносились тревожные мысли.

Если он спрашивает ее о браслете — значит, он его еще не нашел, что само по себе странно: пока она была без сознания, у Георгия были все возможности ее обыскать. Но тогда понятно, почему он до сих пор здесь, а не ударился в бега: ему нужен браслет… и он его, конечно, найдет, если тщательно ее обыщет, а как только он его найдет, и она сама, и Нина больше не будут ему нужны, и он избавится от них как от опасных свидетелей. Потому он так и разоткровенничался перед ней, что не собирается оставлять ее в живых.

— Еще раз спрашиваю — где браслет? — процедил Георгий.

— Не… не знаю, о чем вы говорите, — пролепетала Надежда, изображая полное безволие и покорность. — Почему вы решили, что я что-то знаю про этот браслет?

— Да потому, что ты все время вертелась рядом! — заорал Георгий. — Потому что Нинка — полная дура, но и до нее дошло, что ты обожаешь расследовать криминальные истории и у тебя это получается! Все знакомые знают!

«Этак и до Саши дойдет!» — привычно испугалась Надежда, но тут же поняла, что в данный момент это несущественно.

Сначала нужно живой из этой передряги выбраться, а уж потом думать, как скрыть от мужа ее приключения.

— И всюду она! На выставке — она портретом любуется, Нинку караулит, на работу ко мне — и то приперлась! — злился Георгий. — А самое главное — поведение Чжуан-Цзы! Ясно, что ты выяснила что-то! Где браслет?

— Пошел на фиг! Не знаю ничего! — заорала Надежда.

— Странно, вроде бы чай на нее подействовал… — Георгий склонился над ней, вглядываясь в лицо. — Придется добавить еще порцию.

Надежда отстранилась от него, вжавшись в кресло, и вдруг почувствовала, что в ее левую ягодицу впилось что-то жесткое.

И тут она вспомнила, что еще две недели назад обнаружила дырку во внутреннем кармане своей старой куртки. Через эту дырку мелкие предметы и монеты проваливались за подкладку, откуда их потом приходилось вытряхивать. Она тогда еще хотела зашить эту дырку, да все руки не доходили. Сегодня, отправившись в магазин, она надела именно эту куртку, с дырой в кармане.

«Ужас какой, — подумала Надежда. — Это выходит, я в таком затрапезном виде предстала перед Мясниковым? Ну да ладно, его люди меня фактически похитили, так что моей вины здесь нет. Что же, в новом пальто по ларькам бегать?»

Итак, на ней была куртка с дырой в кармане, и именно в этот карман она сунула браслет, который нашла в тайнике. А дальше все ясно: браслет провалился в дыру, завалился за подкладку, и сейчас оказался в самом неудобном месте. Зато его не нашел Георгий.

Но найдет, если поищет как следует. И если Надежда раньше ничего не успеет придумать.

Георгий тем временем отошел к столу и начал колдовать над термосом, в котором заваривался его отвратительный чай.

Надежда проследила за ним взглядом.

Он стоял, склонившись над столом, а прямо над его головой свисала тяжелая старинная лампа с подъемным механизмом.

И тут в голове у Надежды мелькнула спасительная мысль.

Собственно, эта мысль еще не успела оформиться, она только вынырнула из подсознания, мелькнув серебристым плавником, а Надежда уже действовала.

Действие от нее понадобилось самое простое: она изо всех сил пнула ногой кадку с фикусом.

«Все равно он не жилец после того, как я вылила в него ядовитый чай Георгия!» — успела подумать Надежда.

Кадка накренилась, фикус покачнулся и упал, задев своей разлапистой верхушкой чугунный противовес, поддерживающий в равновесии подъемный механизм лампы. Противовес качнулся, лампа пришла в движение и всем весом опустилась на голову Георгия. Георгий охнул и без сознания свалился на пол возле стола.

— Ура! — выпалила Надежда и вскочила с кресла. — Получилось!

Первым делом она огляделась, нашла кухонное полотенце в красных петухах и этим полотенцем связала Георгию руки.

Теперь она могла не беспокоиться о том, что он в любую секунду может прийти в себя. У нее оставались две заботы: оказать возможную помощь Нине и решить, что делать с браслетом.

Она подошла к своей несчастной приятельнице и похлопала ее по щекам.

Голова Нины перекатывалась из стороны в сторону, но в пустых глазах не появилось даже признака мысли.

— Да что же с ней делать? — проговорила Надежда, оглядываясь по сторонам. — Неужели она останется такой навсегда? Конечно, дура она, во многом сама виновата, но все же такую судьбу не заслужила.

— Конечно, не заслужила, — раздался совсем рядом незнакомый голос.

Надежда вздрогнула и оглянулась.

Первой ее мыслью было, что это Георгий очухался и сумел освободиться от пут. Однако он лежал на прежнем месте и не подавал никаких признаков жизни.

Зато в том кресле, в котором только что лежала Надежда, теперь сидел худенький старичок с острой седенькой бородкой и узкими, словно прищуренными глазами. Он был маленький, как подросток, и едва доставал ногами до пола.

— Кто вы? — испуганно вскрикнула Надежда. — Как вы здесь оказались?

— Сложные вопросы вы задаете, — старичок покачал головой. — Кто я — действительно, кто? В прошлой жизни я был китайским мальчиком, учеником старого мудреца. Учитель поручил мне беречь древний амулет, Кольцо Змея, но я не справился с этим поручением. Я был слишком молод и неопытен для такого трудного задания. В результате амулет затерялся в человеческом море, оказался сначала во Франции, потом в России. К счастью, он не попал в дурные руки — и за это я отчасти должен поблагодарить вас… А если мне удастся вернуть амулет, моя благодарность не будет иметь предела.

«Ох, дурит он меня! — подумала Надежда, недоверчиво разглядывая старичка. — Такую историю сочинил — с ума сойти!»

Тем не менее от странного старичка исходило чувство уверенности, силы и покоя, и недоверие в душе Надежды постепенно сменилось симпатией.

«А что, в самом деле, — подумала она, — вернуть амулет и забыть о нем как о страшном сне. Во всяком случае, одной заботой меньше…»

Она сняла куртку, перевернула ее и потрясла. Золотая змейка выпала ей на ладонь.

— Не знаю, может быть, я делаю ошибку… — проговорила Надежда и протянула браслет старичку.

Старичок благодарно улыбнулся, спрятал браслет в карман, затем выбрался из кресла, подошел к Нине. В его маленьких ручках появилось несколько тонких золотых игл, он ловко воткнул их в шею и лицо Нины и что-то зашептал. Потом он откуда-то из воздуха извлек небольшой фарфоровый сосуд, из которого тут же повалил густой зеленоватый дым. Надежда почувствовала странный аромат — острый смолистый запах можжевельника, запах каких-то ароматных трав и еще чего-то знакомого, но давно забытого.

Старичок снова что-то забормотал.

Нина чихнула, встряхнула головой и огляделась.

Глаза ее стали вполне осмысленными.

— Надя, — проговорила она удивленно, — что со мной было?

Надежда повернулась к старичку… Но того уже не было. И дым рассеялся — остался только легкий запах можжевельника и пряной, душистой травы.

— Ты болела, — ответила Надежда. — Но сейчас, кажется, выздоровела.

— А чем это пахнет? — спросила Нина, принюхиваясь. — Какой приятный запах!

— А это я приправу купила, к мясу очень хорошо подходит. Если соберешься готовить мясо, я с тобой поделюсь.

Тут взгляд Нины упал на Георгия. По лицу ее, сменяя друг друга, пробежали несколько противоречивых выражений — испуг, робость, растерянность и, наконец, отвращение.

— Надо же, какой я была дурой, — проговорила она, покачав головой. — Как это он сумел мне так задурить голову!

— Ну, молодец старичок! — пробормотала Надежда. — От всех болезней сразу ее вылечил!

— О ком это ты? — переспросила Нина. — О каком старичке?

— А, это я о том продавце, у которого купила эту приправу. Он сказал, что она не только вкусная…

Она не успела договорить: в комнату внезапно вбежали несколько подтянутых мужчин в темных костюмах, с каменными непроницаемыми лицами. В одном из них она узнала своего старого знакомого Сергея — того самого охранника Мясникова, который при первой встрече заклеил ей рот скотчем.

— Явились — не запылились! — ехидно проговорила Надежда. — Не прошло и часа.

— Где Шмелев? — озабоченно спросил Сергей и тут увидел на полу связанное тело. — Кто это его?

— А вы как думаете? — Надежда усмехнулась. — Как видите, вы немного опоздали: я управилась без вас!

В дверях появился сам Мясников. Он успел расслышать последнюю фразу Надежды и одним взглядом оценил ситуацию.

— Вы не перестаете меня удивлять, Надежда Николаевна! — проговорил он уважительно. — Я уже подумываю разогнать свою службу безопасности и взять вас на работу. Вы управляетесь куда лучше моих орлов. Впрочем, — добавил он после небольшой выразительной паузы, — на что-то и они годны. Во всяком случае, они смогли выяснить, кто на самом деле этот человек. Зовут его действительно Георгий, но настоящая фамилия его — Комаровский, он — химик…

— Работал на Дальнем Востоке, — подхватила Надежда, — убил там своего компаньона, после чего им овладела охота к перемене мест, а заодно он решил поменять и фамилию.

— Так вы и это уже знаете? — разочарованно протянул Мясников. — Ну, вы просто удивительная женщина! Все действительно так, как вы сказали. Правда, доказать, что это он убил своего компаньона, будет непросто.

— И не слишком сложно, — возразила Надежда. — Он мне сам только что в этом признался. И еще одну женщину он убил — искусствоведа, которая диссертацию по творчеству твоей, Нина, бабушки писала.

— Ольгу Левицкую? — ахнула Нина. — Она же буквально полгода назад мне звонила…

— Разберемся, — насупился Мясников, — во всем разберемся… В общем, мы его забираем, сперва сами с ним поговорим по-своему, а потом передадим его полиции.

— В одном только хочу вас огорчить, Виктор Иванович, — сообщила Надежда, — лекарство от болезни Альцгеймера вам вряд ли удастся получить. Того артефакта, на который так рассчитывал Георгий, больше нет, да он и не годился для ваших целей.

— Ну, это мы еще посмотрим. Честно говоря, я не слишком рассчитывал на Георгия, и параллельно тем же вопросом у нас занималась другая группа ученых. Уже без всякой мистики, — ответил Мясников. — А вас, Надежда Николаевна, я хотел бы отблагодарить.

— Ни боже мой! — Надежда замахала руками. — Мне ничего не нужно!

— Так не делается, — Мясников нахмурился. — Я не люблю быть в долгу. Ни перед кем.

— А тогда, — Надежду осенило, — тогда посодействуйте Лидии Сушковой с квартирой. У нее зять нанял подлеца-адвоката и отобрал квартиру. Так что вы уж восстановите справедливость, сделайте доброе дело. Тем более ваша мама к Лидии очень хорошо относится.

На этом разговор закончился.

Люди Мясникова забрали Георгия и отбыли вместе со своим шефом.

Нина и Надежда остались одни.

— Вот так вот, — пробормотала Нина, — вот и кончилась моя, с позволения сказать, семейная жизнь…

— Стоит ли жалеть? — Надежда подняла брови.

— Не стоит, — согласилась Нина, — забуду ее как страшный сон. Уже забыла.

— Ну, мне, пожалуй, тоже пора отправляться домой, — засобиралась Надежда. — Моя-то семейная жизнь продолжается. Муж скоро придет, и кот некормленный…

— Кстати, о коте… — робко заговорила Нина. — Я тебе очень благодарна, Надя, наверное, ты мне жизнь спасла… Но есть еще кое-что… этот зверь… Я не могу с ним остаться, он слишком напоминает мне обо всем, что здесь произошло.

С этими словами она показала на кресло, из-под которого выглядывала остренькая мордочка с двумя живыми бусинами глаз.

— То есть ты хочешь, чтобы я его забрала? — удивленно осведомилась Надежда.

— Ну да, я понимаю, что прошу у тебя слишком многого, но я просто не могу остаться с ним наедине… А у тебя так много знакомых, наверняка кто-нибудь захочет его взять… В общем, если ты его не возьмешь — я его просто выгоню на улицу, и пускай сам борется за выживание! Видеть его не могу, до того надоел! Веришь ли — хуже муженька моего!

— Ну, так все-таки нельзя… — Надежда с сомнением взглянула на зверька. — Он наверняка редкий и ценный, а на улице его тут же загрызут собаки…

— Возьми его, я тебя умоляю! Вон видишь — переноска, в которой Георгий его принес.

— Ну, не знаю… пойдет ли он ко мне? Как ты его собираешься ловить?

Как ни странно, зверек доверчиво посмотрел на Надежду и сам забрался в переноску.

— Ну, ты видишь? — лебезила Нина. — Он сам к тебе пошел! Это судьба, ты должна взять его к себе!

— Ну, о том, чтобы взять его домой, не может быть и речи, но в соседнем доме есть частный детский сад, а у них — живой уголок. Пожалуй, они его охотно возьмут… А не возьмут, так хоть в зоопарк пристроят.

Однако когда Надежда добралась до дома, детский сад был уже закрыт, и ей пришлось принести зверька домой: не бросать же у порога, он ведь замерзнет.

Бейсик и муж встретили ее в коридоре.

Кот при виде переноски вздыбил шерсть на загривке, зашипел… но тут же попятился и с пристыженным видом ретировался на кухню. Зверек в переноске вел себя совершенно спокойно, на кота даже не взглянул.

Муж спросил было, где она пропадала, но тут увидел зверька, и глаза его загорелись:

— Надя, откуда у тебя карликовая циветта?

— Кто? — переспросила Надежда.

— Ну, вот этот зверек — это карликовая циветта, очень редкое животное!

— Да понимаешь, — принялась импровизировать Надежда, — одна моя знакомая уезжает на курорт, а зверька оставить не с кем, вот она меня и попросила его куда-нибудь пристроить. А я хотела устроить его в живой уголок детского сада, но там уже никого нет, вот я и подумала — может быть, он побудет у нас до утра?

— Ну, конечно! — немедленно согласился Сан Саныч. — Не оставлять же такое редкое животное на улице! А что он ест?

— Не знаю, может, кошачий корм… — неуверенно предложила Надежда и тотчас услышала из-под стола шипение Бейсика.

— Жадина! — с укором сказала она. — Разве так поступают с гостями?

Она заглянула под стол и восхитилась — кот снова стал похож на персидского, до того распушился. Бейсик глядел злобно и дал понять, что он таких гостей на завтрак ест, и нечего приносить в дом разных-всяких, не спросив разрешения.

— Нет, так нельзя, — сказал муж, не обратив никакого внимания на терзания кота, — пойду в Интернете почитаю, чем циветта питается.

На ночь кота заперли в гостиной, а переноску с циветтой оставили на кухне.

Утром муж разбудил Надежду.

— Надя, — проговорил он смущенно, — извини, что я тебя бужу, но я хотел выпить кофе, а его нет…

— Как нет? — проворчала Надежда недовольным спросонья голосом. — Я только вчера купила зерен… ну, не вчера, а дня три назад… Неужели они уже кончились?

Тут же она устыдилась: муж уходит на работу, а она даже не встала его проводить!

Она вскочила и отправилась на кухню.

— Да вот же они… — проговорила, доставая из шкафчика пакет с этикеткой в виде кофейного зерна.

И тут же осеклась.

Пакет был пуст, на дне оставалось последнее одинокое зернышко.

В первый момент она не могла найти этому объяснения, но потом заметила, что край пакета прогрызен мелкими острыми зубами.

Надежда кинулась к переноске — она была пуста, за ночь их гость умудрился перегрызть несколько прутьев и вышел на свободу.

— Ах он, паршивец! — возмутилась Надежда. — Прогрыз пакет и съел все зерна! Вот уж не думала, что он их любит… Не знаю, что теперь делать…

— А ведь знаешь, Надя, — оживился муж, — я читал, что у себя на родине циветты поедают кофейные зерна, после чего местные жители собирают их экскременты и извлекают зерна. Пройдя через пищеварительную систему циветт, кофейные зерна приобретают необычный вкус, и этот сорт кофе — самый дорогой в мире.

— Ага, и что же ты мне предлагаешь, — возмущенно фыркнула Надежда, — собирать его экскременты? Если очень хочешь — можешь заняться, а я лично отказываюсь!

— Трак-так-так! — весело прострекотал зверек с буфета.

1

См. роман Н. Александровой «Змеиный поцелуй».

Content

Наталья Николаевна Александрова
Украшение китайской бабушки