Наталия Миронина

Московский принц для Золушки

Мобильник дрогнул в мокрых руках, проскользнул сквозь пальцы и мягко погрузился в душистую пену. Тата, забыв про длинные рукава халата, кинулась шарить по дну ванны, но тюрбан из полотенца, завязанный на ее вымытых волосах, развернулся и тоже упал в воду.

– Да что ж это такое! – с отчаянием воскликнула Тата, и в этот момент позвонили в дверь.

Скинув с себя мокрый халат и натянув длинную футболку, она кинулась открывать.

– Здравствуй. – На пороге стоял Гена Рябцев. Он был серьезен и даже мрачен.

– Привет! Гена? – проговорила Тата, собирая в узел свои рыжие волосы. – Что это ты так рано?! Хоть бы позвонил!

– Я звонил. Что у тебя с телефоном?

– Он утонул.

Гена почему-то не удивился.

– Ты проходи, я только из ванной, сейчас переоденусь, – засуетилась Тата.

Гена не двинулся с места. Он только поджал губы, потом переступил с ноги на ногу и произнес:

– Наташа, мне кажется, мы не сможем пожениться.

Глава первая

Синие грозди

Есть такая категория женщин – выносливые и спокойные. Что бы им ни предложила Судьба, они это рассмотрят, попробуют на зуб, поморщатся и одолеют. Наташа Белозерова относилась именно к таким. Впрочем, выносливость в глаза не бросалась. Да и спокойствие тоже. У Наташи Белозеровой не было широко распахнутых глаз, наивной улыбки, плавных движений. Она со своими яркими волосами, темными глазами и строгостью худых форм производила впечатление дамы несколько холерической. Но душа ее была спокойной. Это несоответствие сбивало с толку и иногда зло шутило над Татой, как ее звали близкие. Окружающие, впервые столкнувшись с ней, воспринимали ее настороженно и даже опасливо, подозревая в Белозеровой отрицательную энергию. А столкнувшись со спокойным ее нравом, не расслаблялись, а еще больше группировались, уверенные, что Белозерова намеренно усыпляет их бдительность. Как известно, энергичные женщины вызывают обеспокоенность. Только очень близкие люди – мать, подруга Кошкина, жених Гена Рябцев и еще пара знакомых – знали, что же есть на самом деле Наташа Белозерова.

А Наташа, яркая уроженка города Сочи, была натурой благоразумной, работящей и не лишенной здравого авантюризма. И та карьера, которую она сделала к своим тридцати годам, была результатом учебы, трудов и ностальгии по раннему детству.

Детством Наташа считала возраст с четырех лет до шестнадцати (до этого, по ее разумению, было младенчество). Отец умер, когда она заканчивала школу, мама почти сразу же после этого печального события вышла замуж. Тата не одобрила мать, но сказать что-либо не решилась. Только с годами, навещая отчима и мать, удивилась своей прозорливости. Новая жизнь матери была несчастливая, и только нежелание волновать дочь и признаваться в совершенной ошибке удерживали маму от признаний.

Тата в родном городе не задержалась. После школы она уехала в Москву, увозя с собой, кроме двух сшитых у местной портнихи платьев, воспоминания о древесном запахе виноградной лозы, терпкой кожице винограда «Изабелла» и густом аромате молодого вина. В ее сочинском доме вдоль ограды переплетались побеги лозы, а осенью синели спелые грозди. В ее доме отец сам готовил домашнее вино, попутно рассказывая дочери все секреты, которыми овладел. Отец был человеком дотошным и, увлекшись виноделием, собрал большую библиотеку нужной литературы, вырезал из журналов и газет все, что касалось виноградарства. Тата вслед за отцом с интересом изучала эту литературу. Так она очень рано узнала, что, например, в итальянской Апулии, где лоза растет на каменистых почвах и где адриатический воздух теплый и влажный, зреет виноград, гроздья которого очень малы, но зато имеют сильный аромат перца. Или, например, что добавлять в вино лед – дурацкая привычка, которой злоупотребляют многие южане. Но можно чуть подморозить целые ягоды винограда и опустить их в бокал. Много интересного о винограде и вине узнала тогда Тата. Мать же не одобряла этих занятий. Для нее слово «вино», как бы сказали сейчас, имело сугубо отрицательную коннотацию. Но для отца виноделие было искусством, и Тата, взрослея, принимала его сторону.

Со смертью отца атмосфера в доме несколько накалилась.

– Мне надо с тобой поговорить, – как-то сказала мать.

Тата незаметно вздохнула – она знала, о чем пойдет речь.

– Мы с дядей Славой решили пожениться. Мне одной с хозяйством не справиться.

Дядя Слава был соседом.

– Хорошо, мама, – отозвалась Тата, не решаясь что-либо спросить. Но мать тут же произнесла фразу, от которой Тату бросило в дрожь.

– И дом надо продать. Будем жить у Славы, а деньги пойдут на новую веранду, и Славины соседи несколько соток предлагают купить. Это хорошо – чем больше места, тем больше ягоды можно посадить.

«Продать дом» – эти слова показались Тате страшными. Их дом невелик, с белеными стенами, с красной крышей. Эту мягкую черепицу стелил сам отец. «Картинка будет! Моим внукам нужен красивый дом», – приговаривал отец. Тогда Тата любила смотреть, как работает отец. Совершенно неважно было, чем он занимается – ремонтирует крышу, давит виноград или прореживает кусты малины. Один вид его энергичной фигуры придавал жизни надежность и прочность. Тата знала, что их мир в виде семьи, дома, сада и виноградника был в надежных руках. И теперь, когда мать приняла такое решение, возникло ощущение и предательства, и страха за будущее. Тата понимала, что мать уже все решила. Быть может, дядя Слава помог ей принять такое решение, убедил ее в необходимости такого шага. И чудилось в этом что-то неправильное.

– Мама, странно все же… Отец делал… Зачем продавать? Дома не будет, земли не будет, виноградника не будет… – Тату возмутило отсутствие логики. «С хозяйством мать не справится, но дом надо продать».

– Будут хорошие деньги. А ты уедешь учиться. Мне одной не справиться. Содержать накладно. Помощника нанять – тоже дорого, да и не уследишь… Деньги на все нужны. А так все вместе, в доме у дяди Славы…

– Я бы не хотела жить в другом доме. Может, это дядя Слава к нам переберется?

– Ты с ума сошла?! У него дом раза в три больше нашего! Да, там веранда нужна… И в саду кое-что поправить надо. А так… У него лучше.

Тата замолчала. Совсем мало времени прошло со смерти отца, а тут еще такие перемены. Даже не перемены, а мир рушится.

– Ты не думай… Все нормально будет… Дети у дяди Славы, сама знаешь, взрослые. Они живут отдельно уже… Хозяйство у них свое. Так что потом, после тебе все достанется…

Тата хотела сказать, что ей «все» не надо. А нужен старый дом, двор с виноградом. И еще Тата, сама очень доверчивая, удивилась маме. Она понимала, что у дяди Славы есть не только дети, но и годовалые внуки. И конечно, в первую очередь он подумает о них. Спорить с матерью не хотелось – отношения с ней и так были сложными. И если скорое замужество Тата готова была ей простить, то продажу дома и маленького виноградника – нет. И дело тогда было не в том, что Тата оставалась без своего угла. Дело было в памяти об отце и тех самых синих виноградных гроздьях. Тата внутренне приготовилась к борьбе за свое место в этой жизни.

В Москве Тата Белозерова поступила на экономический факультет одного из технических вузов. Тогда, в начале двухтысячных, спрос на финансистов и всяких там бухгалтеров спал, но устроиться на хорошую работу с такой специальностью все же можно было. Тате было не до удовлетворения своих амбиций или желаний. История с замужеством матери и продажей дома разбудила в ней страх. Страх за свое будущее, боязнь зависимости от матери и ее новой семьи. Поэтому, на время забыв об уроках виноделия, которые ей преподал отец, Тата окунулась в вопросы дебеторских задолженностей и кредитования.

Жизнь в Москве была дорогой, но к этому Тата была готова. Поначалу она снимала квартиру на двоих еще с одной приятельницей, некоторый запас одежды и обуви у нее был. И, отказывая себе в развлечениях, она худо-бедно справлялась. Но уже через год пришлось устраиваться на работу – потребовалась теплая одежда, да и захотелось отселиться от соседки, у которой был совершенно беспардонный кот и которая любила шумных гостей.

Тата, не раздумывая, наведалась в ближайший ресторан.

– Посуду будете мыть? – спросила ее директор.

– Не хотелось бы, – честно ответила Белозерова.

– Да? – удивилась директор. – А что-то еще умеешь?

Тата удивилась простоте обращения, на брудершафт она с этой дамой не пила, но глазом не моргнула и ответила:

– Могу официанткой.

– Не выдержишь – у нас клиентов много, работаем допоздна. Народ капризный. Девчонки бегут, несмотря на неплохие чаевые. Поверь, посуду помыл и – свободен. Никаких тебе объяснений с публикой. Тем более, ты – студентка. Заниматься еще надо.

– Не хотелось бы мыть посуду, – терпеливо повторила Тата.

– Ну, хорошо, – сдалась директор, – вот тебе распечатанное меню и карта вин. Она у нас небольшая. Изучи. И выходи на работу послезавтра. Работа – два дня через два.

Тата улыбнулась – ресторан ей нравился. Вроде чисто, народ аккуратный, запахи аппетитные.

С выбором работы она не прогадала. Место было приличным, коллектив вроде бы не склочный. Повара, хоть нос и задирали, к официантам относились по-доброму. Редко когда Тата уходила домой с пустыми руками. То немного выпечки, то фрукты, то что-то из гастрономии перепадало на ужин. В конце концов она нашла малюсенькую квартирку. На занятия и на работу теперь приходилось ездить, но зато по вечерам был покой и порядок.

Получив диплом, она работу в ресторане не бросила, а неспешно подыскивала место экономиста.

– Ну, скоро от нас уйдешь? – спросила директор ресторана, когда Тата принесла ей диплом.

– Ну, не знаю… Посмотрим. Пока я ничего не нашла.

– Ну, и хорошо, работай, – обрадовалась та. Белозерова ей нравилась.

А потом случилась история, которая перевернула ее мир. И Тата вдруг увидела то, что вроде бы знала и раньше, но не принимала во внимание.

Это была пятница, ее смена, и народу в ресторане было полно. В такие дни официанты носились как оголтелые. Тата в этот вечер уже успела принять шесть заказов и теперь ожидала, когда кухня их выполнит.

– Белозерова, зайди к директору, – подошел к ней метрдотель.

Тата поспешила – клиенты за ее столиками ждали горячее.

– Так, у нас полный бардак, – директор нервничала, что с ней бывало редко, – чиновник из префектуры в зале. Не дай бог что-нибудь произойдет. Я хочу, чтобы ты их обслужила.

– Хорошо. Я пойду, у меня люди ждут горячее.

– Сколько уже ждут?

– Минут двадцать. Пока у них закуски.

– Двадцать минут – многовато. Я сейчас пройду на кухню. Ты же смени куртку и передник. Надень все свежее. И столик у окна – твой.

Директор осторожно подняла планку жалюзи и указала на пару, сидящую в эркере.

– Хорошо, – кивнула Тата и, подхватив меню и карту вин, поспешила к столику.

– Добрый вечер, пожалуйста, меню, – Тата положила кожаные папки перед гостями.

– Нет, меню не надо. Я тут наизусть все знаю, – откликнулся дородный мужчина и, обратившись к своей спутнице, добавил: – Не возражаешь, если я сделаю заказ на свое усмотрение?

Дама не возражала, она цепким взглядом оглядывала зал.

– Тогда нам свежие овощи и на горячее – рыбу на пряной «подушке». Ну, понятно, хлебную корзину и всякое там масло.

– Из напитков что желаете? – уточнила Тата.

– Едим рыбу – пьем белое. Так вроде полагается? Я карту вин полистаю, вам скажу.

– Хорошо, – улыбнулась Тата.

Она прошла на кухню и отдала заказ.

Через какое-то время, когда на столе гостей стоял хлеб, сливочное масло, в бокалы была налита минеральная вода, гость, наконец, определился с выбором вина.

– Вот, я тут у вас увидел, – гость повозил пальцем по странице, – Бильбао Мар…

– Да, верно, – пришла на помощь Тата, – есть такое вино. «Рамон Бильбао Мар де Фрадес». Испанское. Мар де Фрадес – переводится как Море Монахов.

– Как оно?

Тата замешкалась – она никогда не пробовала это вино. Бутылка стоила почти две тысячи рублей.

– Я могу сказать, что оно пользуется успехом, – вывернулась Тата, – и это неудивительно. Фруктовый нежный вкус. Груша, яблоко. Сорт винограда – «альбариньо».

– Вы хорошо разбираетесь, – улыбнулась Тате гостья.

– Я рада вам помочь.

– Хорошо, пожалуйста, бутылочку, – кивнул гость с довольным видом.

Тата поспешила на кухню, передала заказ администратору. Через несколько минут та отозвала Белозерову в сторонку.

– У нас этого вина нет!

– Как нет?! Почему же оно в карте значится?

– А черт его знает. Прежняя смена не посмотрела!

– А какое белое есть?

– В том-то и дело – никакого!

– Такого не может быть! – изумилась Тата. – А директор знает?

Она представляла, что скажет этот гость, да и самой такая ситуация была неприятна.

– Уехала только что. И я боюсь звонить ей. Представляешь, что будет?!

Тата представила и ужаснулась.

– Хорошо, но что же делать? – спросила она администратора.

– Иди и скажи что-нибудь! Придумай.

Вообще-то по всем правилам к гостю с таким известием должно было идти начальство. Но администратор с сердитым видом кому-то уже звонила. Тата вздохнула и направилась к столику.

– Простите, к сожалению, вино, на котором вы остановили свой выбор, закончилось.

– Как так?! – возмутился мужчина.

– Извините, наш недочет, – Тата постаралась говорить как можно тише и спокойнее.

– Да мне какая разница, чей недочет. Вы сами так хвалили это вино…

– Да, хвалила, но увы… Я могу вам что-нибудь порекомендовать еще?

– Не можете, а должны! Несите карту вин! – потребовал гость.

Тата протянула ему карту вин. Он стал опять водить пальцем по странице.

– Можно, я дам вам совет? – Тата чуть наклонилась над столиком.

– Давайте, – неожиданно вступила в разговор женщина.

– Отступите от правил. Возьмите к вашему блюду красное вино.

– Деточка, вы издеваетесь?! – хмыкнул гость.

– Вовсе нет. Да, традиционно к рыбе подают белое. Но многое зависит от того, как эта рыба приготовлена.

Тата на мгновение замолчала, пытаясь окончательно отвлечь мужчину от списка отсутствующих белых вин.

– Мы слушаем, слушаем… – отреагировал гость.

– Так вот. Ваш выбор – рыба на пряной «подушке». То есть блюдо будет острым. С румяной корочкой. Вкус рыбы в сочетании с латуком, острым перцем, томатами и оливками достаточно резкий. Белое вино больше подходит к отварной, припущенной рыбе. К морепродуктам – у них деликатный вкус. Красное, мягкое по вкусу, вино отлично подойдет к пряной рыбе.

– Впервые слышу, чтобы к рыбе советовали красное вино, – пожал плечами мужчина.

– Но ведь все логично, – заметила спутница, – можно попробовать.

– Да, ну… Ваше счастье, что у Ольги Сергеевны добрая душа.

– А что из красного вы посоветуете? – спросила Ольга Сергеевна. Тата была готова к этому вопросу. Она вообще о красных винах знала больше, чем о белых.

– У нас есть «Вискара Сенда дель Оро». Это испанское вино. Сорт винограда «тинто фино». Вино с богатым вкусом – это и ягоды, и что-то вроде шоколада. Чувствуется аромат малины.

– Оно к рыбе точно подойдет? Меня смущает вкус шоколада, – улыбнулась Ольга Сергеевна.

– Понимаете, эти характеристики – они достаточно условны. А когда мы говорим о привкусах, ароматах – речь идет скорее о нюансах. Еле заметных. Вот и у этого вина вкус шоколада – это лишь один из мимолетных оттенков. Вы можете его и не различить, но специалисты его отметили. Кстати, это вино подают и к овощам, и свинине, к ягненку. У этого вина пряное послевкусие. Оно будет сочетаться с вашим блюдом.

– Я даже не знаю… – с сомнением протянул гость из префектуры.

Тата улыбнулась:

– Но я могу предложить «пино нуар» из Новой Зеландии. Хорошее вино. Чувствуется вкус чернослива. И совсем чуть-чуть ощущается перечная нота.

– Господи! И чернослив! И перечная нота! – воскликнул мужчина. – Я вот вино пью и могу только сказать – вкусно, не очень, дрянь. Ну, еще – кисло или сладко.

– Ничего удивительного. Обычно так и бывает. Для этого и проводят дегустации – чтобы научить распознавать ноты в аромате и вкусе.

– Девушка, да вы просто кладезь знаний. Сомелье в вашем ресторане нечего делать, – рассмеялась тут Ольга Сергеевна.

– А у нас нет сомелье, – улыбнулась Тата.

– Так пусть вас сделают сомелье. У вас получится.

– Спасибо… – смутилась Тата и подумала, что это просто удача – на статью про «пино нуар» из Новой Зеландии она наткнулась в одном из журналов и решила ее прочесть. Прочитав же, запомнила и сама все удивлялась, как эти самые люди, которые описывали вина, обнаруживают такие нюансы, как, например, слабый вкус чернослива.

Ситуация разрешилась благополучно. Гости остались довольны, Тата получила хорошие чаевые.

А на следующий день ее вызвала к себе директор.

– Ты, говорят, спасла наше лицо.

– Я ничего особенного не сделала. Клиенты оказались спокойными. Хотя, конечно, странно, что все белое вино закончилось и никто не заказал его.

– Оно не закончилось. Вон несколько коробок стоит. Оно не было оформлено. За что кое-кому влетит. Да, тебе спасибо.

– Пожалуйста, – ответила Тата и вдруг спросила: – А вы не хотите сомелье в ресторане иметь?

– А нужно?

– Ну, это не только солидно – повышает статус заведения, но и выгодно.

– Это почему?

– Сомелье должен не только в винах разбираться. Он должен уметь уговорить гостя вино заказать. Официанты же просто предлагают. Не всегда успешно. Вино стоит хороших денег. Хорошее вино стоит больших денег.

Директор с интересом посмотрела на Тату.

– Я подумаю.

После этой истории прошло несколько месяцев. Тата по-прежнему ездила на собеседования в банки, страховые компании, финансовые корпорации. Но то ей не нравились место работы и условия, то она не подходила. В ресторане все текло своим чередом, директор то и дело заводила разговор о сомелье. Тата, воодушевленная, потихоньку изучила запасы вина в ресторане, скачала себе специальную литературу, ездила по винным магазинам и выставкам. Почему ей нравилось все, что связано с виноделием, она толком объяснить не могла. «Наверное, в память о папе. Или это ностальгия по детству – наш двор, стена синего винограда, давильный пресс», – думала Тата. Ей тяжело было вспоминать, что в доме теперь живут чужие люди – мать очень выгодно продала его. Тата старалась не думать, что многие вещи мать так и не забрала к себе. А она сама не могла увезти в Москву, в съемную квартиру. Вот только книги о вине, виноделии, вырезки, выписки Тата успела сохранить, взяв с собой при переезде. И если бы не это, наверное, все бы пропало и не осталось никакой вещественной памяти о том времени. И если бы Тата не потащила с собой в Москву отцовские книжки о виноделии, вырезки и выписки, так и это бы пропало.

Тата потихоньку стала понимать, почему мать продала дом. У той была надежда, что новый муж, новая семья станут родными и для дочери. Но Тата не спешила сдружиться с чужим человеком, да и он не горел желанием. Все чаще у них гостили его дети и внуки. Тата понимала, что мать старается ситуацию подправить, но, видимо, характер дяди Славы был сильнее.

Когда Тата начинала об этом думать, у нее портилось настроение и опускались руки. Хотелось каким-нибудь невероятным образом повернуть время вспять, оживить отца, вернуть дом и семью. И опять проводить теплые вечера в саду под синими гроздями терпкого винограда. Чтобы не расстраивать себя, чтобы не терять присутствия духа в этом огромном и сложном городе, Тата хранила в памяти что-то нужное и полезное из прошлой жизни. Чаще всего вспоминались истории отца с названиями винограда и мест, где его выращивают, звучавшие когда-то ботанико-географической сказкой. Тата почему-то больше всего запомнила рассказ о белом вине, которое называется «гевюрцтрамин». По словам отца, в нем не было ничего необычного, кроме аромата роз и тысячелетнего возраста. Но эти два факта будили воображение Таты.

– А подают его с сырами. С жирными, пахучими сырами, – рассказывал отец.

Тата ходила по московским магазинам, рассматривала прилавки и в уме подбирала вино к еде, а еду к вину. Кстати, сама она к деликатесам, в том числе к сырам, была равнодушна.

В один из дней ей позвонили из банка, где она прошла собеседование.

– Приезжайте, вы нам подходите. Должность небольшая, деньги соответствующие. Однако есть возможность роста, – сказали ей.

– Хорошо, – сказала Тата и поняла, что ей предстоит сделать выбор.

После разговора с начальником отдела кадров, куда ее брали на работу, Тата поехала в ресторан.

– Я бы осталась, если бы можно было работать сомелье, – сказала она директору.

Та отвела взгляд. Несмотря на обещания и частые разговоры, этот вопрос так и не был решен.

– Но у тебя же нет образования. А брать еще одного человека…

– Я бы работала и училась.

– Не знаю, вроде официанты и так справляются…

– Мне нравилось у вас работать, – улыбнулась Тата и положила на стол директору заявление.

– Все-таки уходишь.

– Да, в банк. И пойду учиться. На сомелье.

Говоря это, Тата вдруг испытала непонятный подъем – ее московская жизнь набирала обороты. И хоть пока ничего особенного она не сделала, планы вселяли надежду.

Глава вторая

Дважды два – пять

Банк занимал старое пятиэтажное здание. На фасаде красовались фальшивые колонны, белели вензеля и внушительный растительный орнамент. Тате очень понравилось, что ее новая работа выглядела такой солидной. «А банк таким и должен быть!» – подумала она, разыскивая нужный ей кабинет.

– Да, я помню вас, – сказала ей дама из отдела персонала. – Мы просмотрели анкеты и проанализировали результаты собеседований. Кроме вас, еще три человека станут нашими сотрудниками. Это вообще редкий случай, когда в банке сразу столько вакансий. В нашем случае это объясняется открытием сразу нескольких филиалов.

– Я тоже рада, что буду у вас работать, – вежливо сказала Тата.

– Вот и отлично. Давайте оформляться. В понедельник вы должны быть на рабочем месте. У нас строгая дисциплина.

Дама выдала Тате стопочку бумаг.

– Вот, нужно все внимательно заполнить.

Тата достала документы и принялась заполнять анкету.

В понедельник она вышла на работу.

* * *

Начальник стоял перед Татой и, перекатываясь с каблука на носок, чеканил слова:

– Все клиентские договора вы должны разделить на три части, разместить в папки и на каждую папку наклеить стикер с подробнейшей информацией. Все проблемы, с которыми мы сталкиваемся, проистекают из небрежной систематизации. А то и из ее полного отсутствия.

Звук его голоса заполнял большой кабинет, атмосфера сгущалась.

Впрочем, Тата не переживала. Она уже привыкла к этому необычному баритону. Только на первый взгляд в нем была угроза. Прислушавшись, можно было уловить и нерешительность, и даже мягкость.

– Я вас поняла, – Тата кивнула головой, – сегодня же начну этим заниматься.

– Да, пожалуйста, очень вас прошу. – Начальник отдела подхватил со стола бумаги и исчез в дверях.

Тата, оставшись одна, показала ему вслед язык. «Господи, да вот же зануда! Как с ним жена живет!» – в который раз подумала она о Геннадии Петровиче Рябцеве, своем непосредственном начальнике. Она уже проработала здесь несколько лет, поменяла два отдела, ее повысили до заведующей подразделением. И работа в банке была бы вполне приятной, если бы не этот самый Геннадий Петрович. Будучи старше своих подчиненных всего на несколько лет, он ввел в отделе строжайшую субординацию и принялся наводить порядок. Основным требованием был многоступенчатый учет и систематизация документов. Когда-то, до своего внезапного повышения, Рябцев прослушал курс лекций по оптимизации процессов документооборота и совершенно помешался на этой идее. Въехав в кабинет руководителя, он принялся внедрять идеи в массы.

За глаза Рябцева прозвали «Степлер». В этом прозвище была насмешка и над канцелярским занудством, и над его любовью к офисным инструментам. Карандашики, папочки, линеечки, блокнотики, файлы и дыроколы – все это потреблялось отделом в огромных количествах. Рябцев чувствовал, что его недолюбливают, но не отступал. Он вообще был не из таких – он привык быть упрямым. К тому же была цель – стать финансистом. Настоящим. Умным, дальновидным, способным видеть далекую выгоду и умеющим рисковать. А этого можно было достичь только через планомерный марш по служебной лестнице. У Рябцева не было знакомых, помочь было некому. Впрочем, надо сказать, что прочитанная в подростковом возрасте трилогия Драйзера про Фрэнка Каупервуда сыграла не последнюю роль в становлении Геннадия Петровича и стала своеобразным жизненным компасом. Отвергнув все сомнительные мотивы главного героя, Геннадий из всех книжек почерпнул, как ему казалось, главное – многое зависит от случая, и случай надо разглядеть. А тут еще наступили рисковые времена, появились полукриминальные возможности, друзья вдруг зашуршали купюрами. От всего этого на какой-то миг закружилась голова, но рядом была Мама. Именно так – Мама с большой буквы. Таисия Николаевна Рябцева была неутомимым бойцом невидимого фронта. Даже когда ее сыну казалось, что мама далеко, не видит, не знает, не осудит, Таисия Николаевна была на посту. Один Бог ведает, как ей удавалось это, но при малейшей попытке сына вступить на опасную тропу она «хватала его за шиворот». Так, преодолев все опасности, Гена окончил институт, сменил несколько мест, пока не оказался в банке в ранге руководителя.

– Теперь тебе надо жениться, – скомандовала Таисия Николаевна, а Геннадий Петрович впервые за все время огрызнулся:

– Разберемся!

А причиной такой резкости был интерес к рыжеволосой худенькой сотруднице, которая отзывалась на имя Тата.

Он ее заметил давно, когда она только пришла на собеседование в банк. Из всех, кто в то время побывал у них, она показалась ему самой надежной. В смысле знаний, стремлений и целей. Геннадий Петрович, несмотря на свою относительную молодость, был человеком наблюдательным. И быстро распознавал тех, кто приходил в банк «пересидеть», сделать карьеру через личные отношения, или тех, кому все равно было, чем заниматься. Белозерова произвела на него отличное впечатление не только своими знаниями, но и своей манерой держаться, говорить, а также… своими рыжими волосами.

Тату сначала взяли на маленький оклад в отдел расчетов, потом чуть повысили в должности, а потом вдруг внезапно перевели в клиентский отдел, где начальником был Рябцев. Тата очень удивилась такому росту – и должность была выше, и денег было гораздо больше. Она не знала, что за всем этим стоит Геннадий Петрович, который не переставал следить за ее переездами из кабинета в кабинет. И в подходящий момент перехватил ее у отдела депозитов.

– У них и так штат раздут, а у меня людей не хватает, – сказал он в разговоре с начальством. Начальство, недолго думая, дало добро на переход Таты в отдел обслуживания клиентов.

Геннадий Петрович, сам от себя не ожидавший такого, теперь замирал, когда видел в непосредственной близости рыжие локоны Таты. И все было бы хорошо, если бы не не прекращающиеся маневры Таисии Николаевны.

Здесь надо сказать, что матримониальные планы в отношении сына у Таисии Николаевны созрели давно. И они не имели примитивного характера – жена должна быть работящей, доброй и хотя бы симпатичной. Не носили эти планы и оттенка выгоды. Богатую жену своему сыну Таисия Николаевна тоже не желала. «Зачем мальчику кому-то обязанным быть! Он и сам всего добьется!» – думала мать. Невеста, по ее мнению, могла иметь любой нос, рот и цвет волос, но должна была прожить нелегкую жизнь. «Такие не капризничают, благодарны и не сбегут при первых признаках неудачи», – думала Таисия Николаевна. Что и говорить, подобная точка зрения уязвима, но она уже приняла форму пункта программы. И Таисия Николаевна за год до встречи Таты и Геннадия познакомила сына с девушкой Катей. Анкета у Кати была идеальная – сирота, преодолевшая влияние пьющей тетки, получившая хорошую профессию и открывшая маленькую мастерскую по ремонту одежды. Катя действительно была хорошей, фантастически работящей девушкой. Еще Катя божественно подшивала тонкий шифон, умела перешить старую шубу, и клиенты к ней ехали издалека. И Катя была одинока. Знакомство с Таисией Николаевной – та принесла подшить брюки сына – застало ее врасплох. Доброе внимание, которым Таисия Николаевна окружила девушку, помогло той проникнуться теплыми и благодарными чувствами к маме и к сыну. Разглядев Геннадия – высокий рост, атлетическая фигура, прямой нос и серые глаза, – она в него влюбилась. Таисия Николаевна могла бы довольно потирать руки, если бы не неожиданное сопротивление сына.

– Гена, я так рада, что тебе нравится Катя, – говорила мать, словно бы не замечая раздражения сына. Таисия Николаевна вообще любила этот прием внушения – сомнительные соображения выдавать за очевидность.

Гена обычно отмалчивался, только с некоторых пор избегал гостьи, отговариваясь занятостью. И Таисия Николаевна поняла, что есть кто-то, чье влияние намного сильнее, чем ее, материнское, и Катино, вместе взятые.

* * *

Дело было в маленьком баре, который находился рядом с банком. Вечером здесь можно было выпить и поболтать под тихую музыку, а днем подавали большие горячие бутерброды и бульон в огромных фаянсовых чашках. Цены были божескими, и банковский люд бегал сюда часто. Тата не любила бутерброды, но точно знала, что «первое» надо есть обязательно. Поэтому она брала бульон и, устраиваясь у окна, проводила обеденные полчаса.

– Не помешаю? – поинтересовались у нее, когда она пыталась выловить из бульона горошину перца.

– Нет, – мотнула она головой, удивляясь вопросу. Наспех обедающие обычно занимали места вдоль длинной стойки у широкого окна. Влюбленные, а также любители покоя и одиночества устраивались за малюсенькими столиками в зале.

– Нет, что вы, – повторила Тата и с удивлением обнаружила, что рядом устраивается ее начальник Геннадий Петрович. «Интересно, я обязана с ним разговаривать? Или можно продолжать молчать? И вообще, как надо себя вести? Ограничиться вежливой фразой? А может быть, надо сделать вид, что меня здесь нет? Начальникам ведь тоже нужно отдыхать. И что приятного в разговоре с набитым ртом?» – думала Тата, чувствуя, что у нее начинают гореть щеки.

– Интересно, почему они делают такие огромные сэндвичи? Вилки и ножи к ним не подают, – проговорил с досадой Геннадий Петрович.

Фраза, без сомнения, адресована была Тате.

– Вы просто разделите его на «верх» и «низ». Так легче намного, – посоветовала она.

– Тогда я измажусь в майонезе, – возразил ей Геннадий Петрович.

Тата растерялась.

– Попробуйте аккуратно, – улыбнулась Тата и тут же испугалась. Совет прозвучал несколько иронично.

– Вы правы, так легче, – наконец, произнес Рябцев.

– Приятного аппетита, – пожелала ему Белозерова и с неохотой слезла с высокого табурета. Она так любила эти тридцать минут свободного времени, когда можно было наблюдать из окна шумную улицу. Этот короткий обеденный перерыв в полутемном заведении был передышкой, возвращением к себе, своим мыслям и планам. Но появление начальника все испортило, и Тата сбежала раньше.

К ее сожалению, Геннадий Петрович стал завсегдатаем бара и почти постоянным ее соседом. Во всяком случае, при наличии свободных мест он всегда выбирал то, что было ближе к Тате. Коллектив не мог этого не заметить.

– Белозерова любовница Рябцева, – эта сплетня разнеслась мгновенно и теперь отвлекала коллектив от «систематизации хранения».

Сама Тата долго не могла поверить в то, что все происходящее не случайности и не обман зрения. Геннадий Петрович был таким занудой, таким «сухарем», что ожидать от него хоть проявления человеческого чувства было странно. К тому же Тата не считала себя красавицей.

– Наталья, если вы закончили работу со вчерашними договорами, зайдите ко мне.

«А если нет? Что тогда? Вот я ему сейчас скажу, что еще полно работы и мне некогда бегать в кабинет. Что он сделает?!» – хмыкнула про себя Тата. Вслух же она произнесла:

– Да, я все сделала.

– Вот и отлично.

Пока Белозерова поднималась и шла, за спиной шелестел говор. «Сплетничают. Ну, слава богу, хоть не скучают!» – подумала она и показала язык Елене Федоровне, самой старшей в отделе. На правах «дуайена» Елена Федоровна лепила всем ярлыки и определяла жертву травли.

– Наталья, – сказал Рябцев, когда Тата вошла в кабинет, – я хочу, чтобы вы занялись ВИП-клиентами.

– Хорошо, – кивнула Тата.

– А все свои обычные договора передайте другим. Или распределите, или кому-то одному. На ваше усмотрение.

– То есть я буду заниматься только…

– Да, важными персонами, – кивнул Рябцев. – Еще у меня есть ряд соображений по реорганизации отдела, но это я бы хотел обсудить отдельно.

– Со мной? – вырвалось у Таты.

– Да, с вами, – несколько смутился начальник, – вы хоть и недавно у нас, но я отметил, как вы быстро навели порядок в вашем секторе. Поэтому… поэтому… Поэтому я решил проконсультироваться с вами.

– Я слушаю, – Тата почему-то не удивилась.

– Вы знаете, я сейчас должен к руководству подняться, могли бы мы с вами переговорить после работы? Вы не могли бы задержаться?

– Сегодня могу, – ответила Тата, сделав ударение на «сегодня».

– Тогда давайте в половине седьмого. В нашем… – тут Рябцев запнулся и слегка порозовел, – …в нашем баре.

– Хорошо, – Тата не моргнула глазом, хотя удивилась сильно.

– Отлично, договорились. – На лице Геннадия Петровича опять появилось выражение упрямства.

Когда Тата вернулась в отдел, Елена Федоровна вкрадчиво осведомилась:

– Начальник не сильно вас, Таточка, задержал. С чего бы это?

– У него было всего одно поручение, – охотно отреагировала Тата.

– Какое? – поймалась на удочку Елена Федоровна.

– Он просил передать вам все мои клиентские договора.

– А как же мои?

– И ваши у вас останутся. И мои теперь будут.

– А вы чем заниматься будете?

– ВИП-клиентами, – ласково улыбнулась Тата.

Предоставив коллегам переваривать новость, она уставилась на экран монитора.

В том, что ее пригласили на свидание, она не сомневалась. Просто это было неожиданно и как-то неуклюже. Неужели они будут и вправду обсуждать проблемы реорганизации? Тата задумалась. Конечно, принимая во внимание одержимость «Степлера» работой, может статься, что встреча будет сугубо деловой. Но, с другой стороны, Тата давно чувствовала что-то, чему не могла найти определение, но что заставляло ее по утрам более тщательно укладывать волосы.

«Пожалуй, я уйду минут на пять раньше, загляну в торговый центр, а уж потом пойду в бар. А то совсем нелепо будет выглядеть наша встреча», – подумала Тата и ровно без пяти шесть попрощалась с коллегами. Те проводили ее озадаченными взглядами.

Никогда время не тянулось так медленно. За полчаса, которые у нее были, Тата обошла все отделы верхней одежды и трикотажа, заглянула в товары для дома и посетила парфюмерный отдел. Там она, забывшись, подушилась сразу несколькими ароматами. Когда же она посмотрела на часы, до встречи оставалось еще минут семь. «Так, ходьбы тут пять минут, и надо появиться позже», – подумала она и, изнывая от волнения, еще раз зашла в парфюмерный. Разглядывая флаконы, она вдруг пожалела, что согласилась на эту странную встречу.

В шесть сорок пять Тата подошла к бару. Через больше окно она увидела Рябцева. Тот сидел за столиком и листал какую-то папку. «Значит, работа все-таки!» – подумала Тата и толкнула дверь.

Первое свидание, даже если для него выбран деловой предлог, – это что-то вроде собеседования при трудоустройстве на работу. Обе стороны внимательны, придирчивы, но крайне вежливы и улыбчивы. Увидев Тату, Геннадий Петрович привстал, усадил ее и жестом подозвал официанта.

– Я предлагаю перекусить. Ну, и, если не возражаете, немного вина?

– Не возражаю, – улыбнулась Тата.

Принесли меню.

– Что вы будете пить? – спросил Рябцев.

– Я бы выпила какое-нибудь розовое.

– Что можно даме предложить? – Рябцев посмотрел на официанта.

– У нас есть очень хорошее… Испанское. Рекомендую.

– Отлично, а для меня бокал красного.

В баре обслуживали быстро. Очень скоро им принесли вино и поджаренный стейк.

Тата попробовала вино и нашла взглядом официанта.

– Это не то розовое, о котором вы говорили. Это не Испания. Это Чили. И сюда добавлен сахар. Если можно, принесите мне еще раз меню, я выберу сама.

Официант что-то попытался сказать, но Тата так на него посмотрела, что тот чуть ли не бегом кинулся за меню.

А Геннадий Петрович с удивлением уставился на Белозерову.

– Откуда вы так разбираетесь в винах?

– Это долгая история, – загадочно ответила Тата и поняла, что тем самым совершенно «купила» начальника. Она вдруг на мгновение увидела то, что было скрыто от посторонних глаз. А именно – дикую упорядоченность и предсказуемость жизни Рябцева. Его дни, недели, месяцы и даже годы были похожи на те самые пластмассовые линеечки, которые он так любил видеть на столах подчиненных. В жизни Геннадия Петровича было все разлиновано и расчерчено. Характер ли, привычки ли, страх сбиться с намеченного плана или мама, не упускающая из виду своего взрослого сына, а может, все вместе, делали будни этого человека до ужаса предсказуемыми.

– Нет, правда? Скажете? Как вы определили, что это вино не испанское, а чилийское?

– Почти угадала, – рассмеялась Тата.

– Вы издеваетесь, я же понимаю, что…

– Я учусь на сомелье. Это у меня такое хобби. Пока, во всяком случае, – сказала Тата, опасаясь, что он примет ее за человека уж слишком увлеченного спиртным.

– Да вы что? Сомелье?! – ахнул Рябцев.

– А что в этом странного? – теперь уже удивилась Тата. – В Москве, между прочим, полно школ и курсов, которые дают вполне приличные знания в этой области. Кто-то для себя это изучает, кто-то профессионально хочет этим заниматься. Кто-то собирается коллекционировать вино…

– Да, да, я слышал об этом, – важно сказал Геннадий Петрович, – многие даже специальные холодильники для хранения вина покупают.

– Есть такие. Они просто называются винными шкафами. Но я должна сказать, что в этой области, как и в мире канцелярских товаров, полно забавных вещей.

Рябцев покачал головой.

– Вот и вы смеетесь над моим увлечением офисными принадлежностями. Не отрицайте, – запротестовал он, видя, как Тата собралась что-то возразить, – я совершенно не обижаюсь. У каждого свои заморочки. Вот, например, наша Елена Федоровна все время копирует все документы. Зачем она это делает – ума не приложу. Одного экземпляра вполне достаточно…

– Елена Федоровна вас боится. Боится потерять бумаги. Поэтому и копирует.

– Меня боится?!

– А я не хотела задеть вас, – игнорируя вопрос, – сказала Тата, – я хотела подчеркнуть, что наука о вине очень интересная, а «винные» аксессуары порой забавны.

– Например?

– Например, есть маркеры для бокалов.

– Что?

– Маркеры. А есть еще специальные фломастеры. Ну, представляете корпоратив в банке? Сколько там народу, и все с бокалами ходят с места на место. Можно и перепутать. А специальным фломастером можно подписать бокал. А еще лучше – маркер. Забавный цветочек и фигурка в виде клипсы. И никто не выпьет из чужого бокала.

– Хорошая идея. Почему я никогда такого не видел?

Тата еле удержалась, чтобы не сказать: «Потому что вы на вечеринках не бываете!» Но она промолчала и вместо этого спросила:

– А как по-вашему, зачем столько разных бокалов выпускают? Я не про рюмки или стаканы, я про бокалы для вина.

– Ну, чтобы выбор был. Чтобы красиво было на столе. Я знаю, почему коньячный фужер специальную форму имеет. Чтобы можно было согреть в руках напиток. Он тогда душистый становится.

– Про коньяк правильно. А бокалы разные, потому что даже сухие вина наливают по-разному. Например, красное вино наливают в большие бокалы и всего треть бокала.

– Почему?

– Оно должно подышать. Оно нуждается в воздухе, чтобы раскрылись нюансы. А белое вино можно налить в меньший бокал. Белому вину не требуется столько кислорода. Но есть еще такая штука, как вакуумизатор. Он используется для устранения воздуха из бутылки. Это если необходимо хранить открытую бутылку длительное время.

– Все продумано. Удивительно.

– А есть и полная ерунда, которая, как мне кажется, совершенно не нужна. Такая, как коллектор для винных пробок.

– Коллектор?

– Да, какая-то емкость, коробка… Туда складывают винные пробки. На мой взгляд, сомнительное украшение интерьера.

– А мне кажется, главное, чтобы эта емкость не заполнялась быстро, – рассмеялся Рябцев.

– Очень верное замечание. Кстати, среди сомелье, а также коллекционеров вина нет людей, зависимых от алкоголя. Ничего удивительного. Сомелье пробует вино, но не пьет.

– Интересно, никогда не знал.

– В этой области много удивительного. А какое вино вы любите? – спросила Тата.

Рябцев задумался.

– Не знаю. Я вообще пью мало. И если пью – шампанское. – Он хотел добавить, что если и пьет, то с мамой за столом по праздникам. Например, на свой или ее день рождения. – А вы?

– Я еще не знаю. Я любила вино, которое делал папа. Домашнее. Ну, как любила, мне никто его не давал – мала была. Но я любила смотреть, как давильный пресс работает, как пена появляется, как отец разливает его по бутылкам. Знаете, это такой длительный процесс, начиная с весны, когда лоза просыпается.

– У вас рос виноград?

– Да, я из Сочи, у нас был свой дом и немного винограда.

– А сейчас?

– А сейчас в нашем доме живут чужие люди. Мама решила его продать. Она вышла замуж, у них тоже дом. Но винограда они не выращивают.

Тата вдруг осеклась – никому в Москве она этого не рассказывала. Не потому что что-то секретное было, а просто это касалось ее внутренней жизни и ее планов. Тата, навестив как-то мать и дядю Славу, поняла, что, кроме мамы, никто ее там особенно не ждет. Вложив вырученные от продажи дома деньги в покупку земли, дядя Слава и мать имели теперь огромный участок. У них был сад, огород, домик, который они сдавали отдыхающим. Хозяйство стало богатым, но оно не имело отношения к Тате. И слабая вера, что когда-нибудь она въедет в этот дом, потихоньку улетучилась. Тата никогда и никому не говорила, что, по сути, осталась без крова. И что главная задача в ее жизни – это заработать денег и купить хоть какое-нибудь жилье. Задача почти фантастическая. И вот сейчас она об этом в двух словах рассказала своему начальнику.

– Ой, простите, я вам голову заморочила баснями, – рассмеялась Тата, – мы ведь пришли о делах поговорить.

– Да, – рассеянно ответил Рябцев, – о делах. Виноградник свой, вино свое – это здорово. Это прям как будто книжку читаешь.

– Это здорово, – подтвердила Тата и отпила из бокала, который принес официант. – А вот это хорошее вино. Дорогое. И вкус у него правильный. Подойдет к сыру, красному мясу.

– А что, есть еще какое-то мясо? – удивился Рябцев.

– Есть белое мясо. Есть мясо птицы, курицы…

– И к каждому свое вино?

– В принципе, можно подобрать к каждому.

– А как же вы так… Приехали в Москву… такой дом был… Зачем же допустили… – проговорил Рябцев. Как курсы сомелье, так и продажа родного сочинского дома произвели на него сильное впечатление. В этой истории были страсти!

– Геннадий Петрович, я же не могла запретить маме это сделать! Она оставалась одна, я уезжала. Потом, папа умер. Она… В нее влюбился наш сосед. Ну, понимаете, так это все было сложно…

– Но продать дом?! А как же вы?! А по документам… Где вы прописаны? Что вам осталось…

– Не спрашивайте… – Тата снова отпила из бокала.

Вино действительно было хорошим, и она почувствовала, что захмелела. «О, надо осторожней!» – одернула Тата себя, но тут же сказала:

– Формально я могу там жить. Уж если совсем худо будет. Регистрация есть. Но мне там ничего не принадлежит. Не то чтобы я жадная была или меркантильная, но мама должна была думать, когда все это делала. А я постеснялась с ней поговорить.

– Но вы же были ребенком, закон запрещает.

– Нет, я уже взрослая была, в Москву собиралась ехать учиться. Так что сама виновата…

– Ну, вообще… – развел руками Геннадий Петрович. Он залпом выпил свое вино.

– Я вам так скажу, – наклонилась к нему Тата, – у меня цель. Квартира. Любая. Но своя. Понимаете?

– Понимаю.

– И я двигаюсь к этой цели. Но пока очень медленно.

– Понимаю…

Геннадий Петрович чуть не обнял эту хрупкую рыжеволосую девушку. Удивительную девушку, такую необычную. Такую… такую…

Домой они возвращались на такси. Рябцев довез Тату, помог ей выйти из машины, проводил до подъезда. Там он по-мужски пожал ей руку:

– Спасибо за вечер. Я вами восхищаюсь. Вы – очень необычная девушка. А по вопросу реорганизации отдела мы с вами встретимся еще раз. Отдельно. На днях.

Тата согласно кивнула головой.

Дома Геннадия Петровича встретила мама. Она повела носом и учуяла запах вина, женских духов и жареного мяса.

– Что так поздно? – приблизилась она к сыну.

– Встреча была.

– Деловая?

– Да, – кивнул сын.

– А что пили?

– Красное, сухое, 2012 года. Юг Испании. Название винограда не помню.

– Ты пьян? – изумилась мама, услышав такой ответ.

– С чего ты взяла? Я… Я – удивлен.

Геннадий Петрович, как, впрочем, и Тата, пьян не был. Да, небольшой хмель от терпкого почти фиолетового вина… А еще от разговора, от искренности, от доверия…

– Мама, я пойду спать.

Рябцев наскоро принял душ и свалился в постель. Перед тем как окончательно провалиться в сон, он вспомнил «музыкальное» слово «декантер».

– Но декантер – это кувшин. Для вина, – пробормотал он и уснул.

Тата, стоя в ванной перед зеркалом, задумчиво наносила крем на лицо и думала, что испанское вино, которое они пили, чуть резковатое. И что Геннадий Петрович оказался очень галантным спутником. И жаль, что они не обсудили вопросы реорганизации отдела. И жаль, что она ему так много рассказала о себе.

Мама Геннадия Петровича тоже не спала. Она, закрывшись на кухне, курила в форточку и соображала, как повлиять на ускользающего из ее рук сына.

* * *

Курсы сомелье, на которые ходила Тата, уже были вторыми. Вторым был и сертификат, который она получила. До этого она недолго проучилась в «школе вина». Тоже своего рода курсы, но облегченные, для домохозяек, пенсионеров и тех, кто как-то хочет разнообразить досуг. Тате эта школа дала базу и окончательное понимание, что заниматься вином ей нравится, что она готова сделать из знаний профессию.

После школы Тата нашла курсы сомелье. Это была уже совсем другая ступень – она училась среди людей, которые имели опыт работы с винами, имели специальное образование. И сама учеба, и общение с соучениками дали Тате очень многое.

Занятия эти были удовольствием дорогим, но Тата урезала свои потребности и упрямо повышала квалификацию. Она понимала, что, став специалистом, она сможет уйти из банка, где не было никакого карьерного роста, и устроиться в дорогое заведение, где ее знания в области вина будут востребованы и оценены по достоинству. Тата уже поняла, что в России настоящих сомелье пока очень мало – зачастую работают приезжие итальянцы, испанцы, англичане. И еще меньше среди сомелье женщин. В группе, где она занималась, было только две девушки. Такая перспектива обнадеживала. Тата понимала, что кроме знаний важна внешность, фигура, умение общаться. «Шансы есть, надо поспешить, пока народ не ринулся в эту нишу!» – сказала она сама себе. Да, шансы были. Когда они приходили на практику в какой-нибудь ресторан, Тата понимала, что привлекает внимание. К тому же она действительно хорошо училась – у нее были потрясающие органолептические способности.

Раз в неделю, в субботу или в воскресенье, Тата подрабатывала в ресторане. В том самом, где когда-то трудилась официанткой. Директор ресторана так и не взяла на работу сомелье, но по старой памяти давала Тате практиковаться. Окунувшись в эту среду, Тата поняла, что обучение в этой области может быть бесконечным, реальная работа отличается от того, чему учат, а в ресторане может не быть вина, которое бы соответствовало идеальным представлениям о гастрономии. И поэтому пока Тата поставила себе цель получить еще один диплом и войти в какой-нибудь гастрономический проект, который отвечал бы ее собственным взглядам на работу сомелье. Дело было за малым – надо было сделать так, чтобы в ее знаниях были заинтересованы серьезные люди. Для этого надо было еще немного поучиться и поучаствовать в конкурсах сомелье. Грамота или приз тоже не помешают.

История с «деловым свиданием» немного насмешила Тату и одновременно озадачила. Начальник показался ей совсем не Степлером, а живым, восприимчивым человеком. «Да и симпатичный он, но какой-то задерганный», – подумала она, встретив его на следующий день.

А Геннадий Петрович на следующее утро появился на два часа позже, что было совершенно невероятно. Когда же все-таки появился, все ахнули: начальник был в новом перламутровом галстуке и в новых сияющих ботинках. Не то чтобы Рябцев плохо или неаккуратно одевался, но все же он придерживался принципа незаметности в одежде.

– Что это со Степлером? – хихикнула Елена Федоровна.

– Наверное, сейчас будет объявлять о сокращении штатов, – ради этого и парадная форма одежды, – вслух предположила Тата.

– А что, разве сокращение должно быть?! Я ничего не слышала об этом! – перепугалась Елена Федоровна.

Никаких таких слухов не было, но Тата хотела утихомирить коллегу.

В течение дня Тата ловила на себе взгляды Рябцева. Каждый раз, когда он выходил из своего кабинета, он прежде всего смотрел в ее сторону. Тата делала вид, что ничего не замечает. Зато это заметили остальные.

– Геннадий Петрович сегодня какой-то странный, – сошлись все во мнении, а в обеденный перерыв Тата осталась на рабочем месте. Она боялась встречи с Рябцевым – могло получиться неловко, стеснительно. К тому же в баре, где они обедали, было полно банковских сотрудников.

– А почему это вы не обедали? – Геннадий Петрович появился внезапно. Он вернулся с обеда чуть раньше остальных.

– Не успела проголодаться, – улыбнулась Тата.

– Жаль. Бульон сегодня совершенно особенный, – серьезно произнес Рябцев.

– Что же в нем было особенного? – улыбнулась Тата.

– Ну… В общем… – пошевелил пальцами начальник, – сам не знаю.

Тата рассмеялась, вслед за ней засмеялся Геннадий Петрович.

– Жаль, что вы не обедали. Я вам хотел сказать, что приглашаю вас в театр. Спектакль очень известный, нашумевший. Я сегодня утром специально за билетами съездил.

Тата покраснела.

– Да что вы! Неожиданно! Только у меня же занятия, потом я работаю…

– Я тоже. Я работаю в банке. Вы, наверное, могли заметить, – пошутил Рябцев.

– Я еще работаю в ресторане. Один день в неделю. Это обычно выходные. Я там учусь быть сомелье.

– Это как практика?

– Совершенно верно, практика.

– Не волнуйтесь, в театр мы идем в понедельник. То есть это через два дня. Сегодня же пятница.

Выходные Таты неожиданно оказались незанятыми. В ресторане она не работала – одна из сотрудниц попросила ее поменяться. Тата сначала расстроилась, потом даже обрадовалась. Работа с одним выходным днем выматывала, к тому же не хватало времени на домашние дела. Поэтому в субботу с утра Тата мыла, стирала и гладила. Потом сходила в парикмахерскую, чуть подстригла волосы. А в воскресенье Тата проснулась поздно, с приятным чувством выполненного долга. В доме был порядок и чистота. Все дела, которые она так долго откладывала, были сделаны. Тата выглянула на улицу, увидела там солнце и решила поехать погулять. Она уже очень давно не бродила бесцельно по городу.

Только выйдя на улицу, Тата поняла, как соскучилась по свободному времени. По времени, не ограниченному делами. Сегодня в ее распоряжении был целый день, и специально думать, как она его проведет, не хотелось. «Пойду или поеду, куда глаза глядят, и делать буду, что захочу!» – подумала Тата и уже через сорок минут была в парке рядом с работой. «Интересно, а как так получилось?!» – спросила себя Тата. И только когда она пошла по аллее, когда вдохнула сырой запах газона, когда ее обняла тишина, она поняла, почему оказалась здесь. Потому что все ее мысли были заняты тем, что происходило между нею и Рябцевым. Что бы она ни делала, чем бы ни занималась, душу ее не покидала сладкая тревога. «Что происходит? Не кажется ли мне все это? Почему именно я? Правильно ли поступаю?» – вот это все волновало ее, когда она думала о Рябцеве. Штука была в том, что на эти вопросы она пока ответить не могла, а только переживала их, как это делает любой нормальный заинтересованный человек в начале сложных отношений. И именно поэтому она оказалась здесь – близко к месту, которое напоминало ей о Рябцеве.

Тата шла по аллее и сомневалась: «Ну, сходим мы в театр. А дальше что? Впрочем, оказалось, он не женат. Но, может, есть кто-то? И сейчас, в свой выходной, он с ней?!» – думала она, пытаясь быть осторожной и недоверчивой. Но в душе уже появилась и ревность к неизвестной, даже, может, несуществующей сопернице, появилось желание, чтобы быстрее закончились выходные и они вновь встретились в офисе.

В таких сомнениях, не успокоенная, а, наоборот, растревоженная, она добрела до конца аллеи, постояла, посмотрела на Москва-реку, потом прошлась по набережной, дошла до перекрестка и, завернув за угол ближайшего дома… нос к носу столкнулась с Геннадием Петровичем.

– А что вы здесь делаете? – растерялась Тата.

– В парке гуляю, – растерялся Рябцев.

В этот день они оба захотели быть в месте, которое напоминало бы им друг о друге.

Они на мгновение замолчали, потоптались, а потом в один голос произнесли:

– А я хотел…

– А я хотела…

Оба рассмеялись. Дальше они пошли вместе, и каждый радовался и одновременно досадовал. Радовался, потому что хотел видеть другого. Огорчался, потому что есть особенная прелесть в этих одиноких прогулках, полных предвкушения и сомнений.

Вечером в воскресенье, наблюдая, как сын что-то ищет в своем шкафу, Таисия Николаевна не выдержала:

– Гена, мне надо с тобой поговорить. И сейчас самое подходящее время. Ты никуда не спешишь и ничем особенным не занят.

– Мама, а где мои галстуки? Я вижу здесь только синий, серый и этот блестящий. А где остальные?

– Какие – остальные? – спросила Таисия Николаевна, хотя отлично поняла, о чем идет речь, – о безобразно ярких, шелковых, которые она убрала подальше с глаз.

– Остальные галстуки. Их было множество.

– Зачем тебе они? Их на работу нельзя носить.

– Мне – можно. Я руководитель отдела, – отрезал сын.

– Они – наверху, в коробке. Но я не рекомендую их надевать.

– Хорошо, я не буду их носить. Я только раз или два… Примерить хочу…

Геннадий Петрович не спорил с мамой. Он знал, что проиграет. Маму можно было победить, только не тратя сил на полемику и отмалчиваясь, делать по-своему.

– Ну, не знаю. – Таисия Николаевна не вышла из комнаты, как на то очень надеялся сын. Ему еще надо было приготовить рубашку.

– Мама, давай перекусим? – нашел выход из положения Геннадий. Эти слова обычно заставляли мать удалиться на кухню. Но сегодня прием не сработал.

– Не знаю, зачем тебе эти попугайские галстуки и что ты еще там ищешь? Только хочу напомнить, что на неделе к нам придет Катя. И прошу тебя быть дома к этому моменту. Этот ужин мы планировали давно. И должна сказать, что Катя – человек одинокий, ей важно побыть в семье, в тепле… В заботе. Поэтому не забудь об этом.

«Да, кстати, а я ни разу не видел Тату с подругой. Вообще, похоже, она очень одинока. Да, это правда, человеку нужно тепло!» – Слова матери подействовали на Рябцева неожиданным образом.

– Гена, я очень хотела бы, чтобы ты женился на Кате. Поверь мне, это отличная партия. Она хороша собой, хозяйственная, она работящая. Ты посмотри, какую жизнь она прожила, хоть и всего-то ей двадцать семь лет! – разгорячившись, Таисия Николаевна перестала соблюдать осторожность и говорила все, как думала.

Сын ее слушал. Он был воспитан в уважении к старшим. Он слушал, но мыслями был далеко. «Я приглашу ее в театр! – думал он. – В театр. На какой-нибудь известный спектакль. Или лучше в оперу. Я и сам сто лет не был в театре. И еще… Цветы, конфеты…»

Таисия Николаевна сделала круг по комнате и продолжила:

– Понимаешь, в жизни всякое может быть. Я не вечна, рядом с тобой должна быть опора. Плечо. Локоть.

– Или нога, – неосторожно пошутил Геннадия Петрович.

– Ты издеваешься?! – вскинулась Таисия Николаевна. – Чем тебе не угодила Катя?! Еще раз повторяю – симпатичная, работящая, порядочная… Почему ты не хочешь жениться на такой девушке?! Зачем тебе обязательно нужно куда-то вляпаться?!

– Потому что иногда неправильный ответ – верен.

– Что?

– Потому что иногда дважды два – пять! – ответил сын.

– Господи, да о чем ты?! – всплеснула руками мать.

А Геннадий Петрович и сам толком не знал, о чем он. Обуреваемый чувствами, он не мог четко сформулировать мысль. Мысль о том, что иногда можно и нужно сделать то, что всем кажется ошибкой.

Глава третья

Тетя из Киото

В жизни Таты произошло не так много событий. Было печальное – ранний уход отца. Было безнадежное – продажа родного дома. Было радостное – встреча с Геной Рябцевым. Все остальное, что происходило с Белозеровой, можно было назвать рутиной. В самом деле, переезд в Москву, учеба, работа, энология – наука о вине – это то, что должно было произойти, а если бы не произошло, случилось бы что другое, похожее.

Воспоминания о двух первых событиях, об отце и доме, были неразрывно связаны между собой. И даже в каждодневной суматохе забыть про ту часть жизни она не могла. Только появление Геннадия Петровича, его пристальная забота, его стремление быть рядом, пусть не очень афишируя это присутствие, вдруг принесли огромное облегчение. Рябцев никогда ничего не выспрашивал, не допытывался, не выяснял – он принял Тату Белозерову вместе с ее молчанием, с ее возможными тайнами и секретами. И это отсутствие любопытства развязало Тате язык. И как-то, когда они шли после работы к метро, она произнесла:

– Я маму очень люблю, но иногда я ее не понимаю…

Вслед за этим она подробно рассказала Рябцеву то, что произошло перед самым приездом в Москву.

– Понимаешь, у меня в жизни полно задач, которые решить должна только я. И очень хорошо, если бы нашелся человек, который не обиделся бы на такое самоопределение. – Тата рассмеялась над последним словом.

– Что ж, понимаю, – весомо и сдержанно сказал Рябцев, хотя больше всего на свете ему в эту минуту хотелось обнять Тату и защитить, спрятать от невзгод, пообещать полную и безоговорочную верность. Только бы Тата не говорила больше таким голосом – спокойным и прямо-таки обреченным. Гена Рябцев, испытавший диктат Таисии Николаевны, вдруг подумал, что вот она бы никогда так не поступила. Правда, он и представить себе не мог, что мать может еще раз выйти замуж.

– Знаешь, мои родители развелись, когда я совсем маленьким был. Не знаю настоящей причины, никогда не спрашивал у мамы. Думаю, ей неприятно было бы такое любопытство. Но она как-то сказала, что отец не мог допустить, что ребенку уделяется столько внимания.

– Нет, я не хочу сказать, что мама меня не любит, или не заботилась, или не заботится, – отвечала невпопад Татя, поглощенная своими воспоминаниями, – когда я была маленькая, она шила мне платья… И вообще… А сейчас… Сейчас, ты не поверишь, у меня весь балкон и холодильник заставлены компотами, вареньем и овощными консервами. Мама при любом удобном случае ящики передает мне…

– Так моя тоже… Она знает наизусть, когда у меня отчет, совещание… Стоит мне только обмолвиться о проблеме, она готова и выслушать и посоветовать.

– У нас хорошие мамы, – заключила Тата.

– Да, конечно, – с уверенностью согласился Гена.

Они, не опустившись до сплетен и осуждения матерей, замолчали. Каждый понимал, что речь шла не столько о мамах, сколько о них самих. О том, что же такое пасмурное и тревожное иногда скребется в их душах.

Больше эти тему они не поднимали. Они чуть удовлетворили любопытство, приоткрыли прошлое, чтобы было понятнее настоящее. «Он становится очень смешным, когда пытается освободиться от материнского влияния», – думала Тата и ни в коем случае не показывала, что для нее очевидна эта борьба. А Рябцев, как ни желал он окружить Тату тепличной атмосферой, всячески подчеркивал, что уважает стремление молодых женщин к независимости.

Их отношения развивались стремительно – находясь изо дня в день в одних стенах, они умудрялись вечерами до полуночи болтать по телефону, а в выходные Таисия Николаевна перестала готовить полноценный обед.

– Что я буду возиться?! – восклицала она. – Ты появляешься только к вечеру. Я вообще тебя не вижу!

Сын целовал маму, но задобрить не мог. По-прежнему не упуская из виду портниху Катю, такую удобную невесту, Таисия Николаевна замышляла интригу с целью вернуть сына в лоно семьи.

* * *

Телефонный звонок раздался ни свет ни заря. Гена осторожно вытащил свою руку из-под головы Таты и снял трубку.

– Алло! – сказал он тихо.

– Алло, алло, – заверещала трубка. – Татка, что это у тебя такой голос?! Заболела, простудилась… Я же тебе в прошлый раз мешок с сушеным шалфеем выслала! Он там, рядом с вишней и хурмой!

– Простите, – Гена смущенно кашлянул в трубку, а потом растолкал Тату.

– Это, по-моему, тебя.

Тата приоткрыла одни глаз:

– Что? Что случилось? Мама? Что с ней!

– По-моему, ничего не случилось. Она подумала, что я – это ты. Только простуженная, – прошептал Гена.

Тата окончательно проснулась и взяла трубку.

– Мам! – звонко произнесла она.

– Тата?! Кто это был? Кто снял трубку? Мужчина?!

– Да, мама, мужчина. Мужчину зовут Гена. Почему он снял трубку? Телефон зазвонил, и он снял трубку. А почему ты звонишь на городской телефон, а не на мобильный? Звонила? А, наверное, я с вечера звук выключила…

Тата удобно устроилась на постели, понимая, что разговор может быть долгим. Рябцев, не желая мешать, вылез из-под одеяла и скрылся из виду. Тата продолжила разговор:

– Да, мама, мужчина. Да, знакомый. Хороший знакомый. Да, в доме. – Тата терпеливо отвечала на вопросы. – Мама, я тебе говорила. Ты, наверное, не обратила внимания. Нет, я не хочу сказать, что ты невнимательная мать.

Некоторое время Тата молчала. Она слышала, как возмущалась мать и как гремел чашками на кухне Рябцев. Гена уже успел выйти из ванны, накинуть на себя джинсы и, судя по всему, варил кофе. Тата улыбнулась – так приятно было иметь свою собственную жизнь.

– Хорошо, мама, я тебе напишу подробное письмо. И даже вышлю фотографии. Договорились. Я больше не буду так говорить… – включилась опять в разговор Тата. – Мам, а что ты так рано звонила? Случилось что-то? Да? Кто? Куда? Я ее видела когда-нибудь? Она будет в Москве? А почему не в Сочи? Ах, дела у нее тут…

Через час Тата и Рябцев сидели на кухне и завтракали.

– Давай я тебе еще бутерброд сделаю, – сказал Рябцев. Он до сих пор ни слова не спросил про звонок матери. Тата же пребывала в задумчивости.

– Нет, спасибо, – сказала она и опять уставилась в окно.

– Тогда пойду переоденусь, опоздать боюсь. – Рябцев собрал посуду со стола, сложил все в раковину, вытер стол и поправил маленький букетик календулы. Тата улыбнулась этой аккуратности.

– Гена, – сказала она голосом городничего из пьесы «Ревизор», – к нам едет тетя.

– Хорошо, – откликнулся Рябцев, – тетя – это всегда хорошо.

– Тетя из Киото. Из Японии.

– Она – японка? – осведомился Гена.

– Нет. Она просто давно живет в Киото. Была замужем за японцем. Потом японец умер. Она так и осталась там.

– С ума сойти, – присвистнул Рябцев, – это круто!

– Да, – согласилась Тата, – если учесть, что я никогда ее не видела. И вообще ничего не знала про нее. Но, поблагодарим высокие технологии, тетя нашла маму.

– Так она родственница со стороны мамы?

– Нет. Она – со стороны папы. Но дальняя родственница. Что-то вроде его троюродной сестры. И поэтому она – моя дальняя тетя.

– Слушай, давай быстрей одевайся, по дороге обсудим все, – заторопил ее Гена, – тетя из Японии – это здорово. Мы ей Москву покажем.

– Да? – с каким-то умилением Тата посмотрела на Гену. Вот он, идеальный мужчина – никаких проблем для него не существует. Даже тетя, свалившаяся на их голову, не пугает настоящего любящего мужчину!

– Мама сказала, что у тети очень сложный характер. Вот прям-таки ужасный. И поэтому они никогда не поддерживали отношений. Отец хотел этого, пытался, но мама против была. Она так и выразилась: «Это были одни нервы!»

– Ладно, поглядим, что там за нервы… – рассмеялся Рябцев. – Когда она прилетает?

– Через неделю. Надо будет встретить.

– Встретим.

– А вот где она жить будет, я не знаю… Если что, уложу ее на этот диван, сама буду спать в кухне. Там этот маленький диванчик удобный вполне.

– О, как я не подумал… – впервые за все время озадачился Геннадий Петрович. – А как же мы?

Он растерянно развел руками.

– Геночка, ну, она же не на год прилетает. Наверное, на неделю, другую… – успокоила его Тата.

– Будем надеяться, – буркнул Рябцев и добавил: – Как бы грубо это ни прозвучало.

– Надо будет закупить продуктов, купить комплект нового постельного белья. Красивого. И, наконец, купить сковородку. Взамен той, что я сожгла. А то тетя котлеток захочет, а жарить не на чем.

– Купим, не волнуйся, – сказал Рябцев и поцеловал ее в лоб.

Тата получила от матери точную дату и время прилета. До приезда тети Адели у них оставалось пять дней. Тата составила список продуктов и показала его Гене.

– Вот, смотри, думаю, из этого набора мы сможем сделать что-то национальное. Она, думаю, соскучилась по пельменям и блинам.

– Думаю, что пельмени и блины есть и в Японии. Надо купить немного на первое время, а потом выяснить ее пристрастия. И уже только тогда…

– Нет, Геночка, я так не хочу. Я хочу, чтобы у меня было все под рукой. Ну, мало ли.

– Хорошо, сделаем, как ты говоришь, – быстро согласился Рябцев.

Он уже понял, что Тата загорелась ролью хозяйки, принимающей заморскую гостью. Рябцев вообще понял, что Тате захотелось быть хозяйкой. Эта вся суета с мытьем окон, переменой занавесок, с шитьем скатерти на старый стол, спрятанный за дверь кухни, – это было не что иное, как проснувшееся желание своего «гнезда». «Девочки, они такие девочки», – вспомнил услышанную где-то дурацкую фразу Рябцев. Он вздохнул – они были знакомы год. Они прошли: первое свидание, первую размолвку (подумать только – из-за способа варить кофе!), они поцеловались, однажды Гена остался у нее на ночь. Это все произошло быстро, но это было так здорово, и теперь хотелось закрепить все это очень вескими словами. Такими, например, как: «Выходи за меня замуж!» Геннадий Петрович опять вздохнул – вот на работе оценили его упорство, организаторские способности и неплохой аналитический ум. На работе ему предложили повышение. Уже полгода как он заместитель директора департамента. У него персональный водитель, отличный оклад, куча бонусов всяких. Но у него нет до сих пор своей квартиры. Гена не мог себе взять ипотеку или кредит – мама бы этого не пережила. Да и он понимал некоторую невыгодность данного шага. Можно было снять квартиру побольше. И Гена несколько раз хотел об этом заговорить с Татой. Но разговор этот должен был неизменно закончиться предложением руки и сердца или хотя бы решением жить под одной крышей. Но как среагирует на это мама? А мама, Таисия Николаевна, не раз демонстративно принимала пахучие капли, едва заслышав о Тате. И если утром Гена заскакивал домой, в воздухе явственно пахло ландышем и валерианой. Лицо Таисии Николаевны выражало покорность судьбе.

– Там, на столе, завтрак, поешь, – говорила она слабым голосом.

И даже если сын не хотел есть, он садился завтракать.

Еще мама иногда звонила поздно вечером, когда они с Татой уже укладывались спать. Мама долго рассказывала про свой день, про недомогания, про соседей или телевизионные передачи. Гена слушал, глядя, как Тата устраивается на подушке, потом вылезал из постели и шел на кухне. Там он разговаривал с мамой часа полтора. Когда он возвращался назад, Тата уже спала.

– Ничего страшного, она скучает, – Тата проявляла душевность и понимание. Рябцев молчал – он-то знал, что ровно три часа назад, по дороге с работы, обо всем этом он уже с мамой говорил. Но делать было нечего – мама требовала и заслуживала безграничного внимания. Сама Тата ему однажды сказала: «Нас с тобой двое. А ты у нее один. Понимать надо». Геннадию хотелось поделиться с мамой: «Моя Тата такая добрая, такая понимающая!» Но он боялся, что сделает только хуже. Рябцеву очень хотелось жениться на Тате. Но эти два обстоятельства – страх «бросить» маму и невозможность кардинально решить проблему жилья – делали его нерешительным. И вот теперь, глядя на проросшую домовитость Таты, Рябцев страшно переживал. Ему хотелось совершить невероятный поступок. Например, прийти к ней и сказать: «Собирайся, мы переезжаем в нашу собственную квартиру!»

Вместо этого они драили кафель в старой ванной, пытались сделать перестановку и долго уговаривали хозяйку разрешить выбросить с балкона старые деревяшки.

Наконец, все было сделано.

– По-моему, очень неплохо! – Тата обвела взглядом комнату.

– Да, – согласился Гена и не покривил душой.

Он был удивлен, как мелкие ухищрения способны повлиять на внешний вид жилища. В ней и так было всегда чисто и уютно, но теперь появился лоск и какой-то налет богемности.

– Все дело в этих парных настольных лампах, – убежденно сказала Тата. – Нижний свет всегда создает уют.

– Да, – опять согласился Гена, еле-еле сдерживая себя. Хотелось Тату обнять, поцеловать, ну и так далее. «Интересно, так вот всю жизнь люди живут? В таком чаду?» – пытаясь переключиться, впервые подумал Рябцев. Обниматься было нельзя, а нужно было приготовить обед и погладить брюки. Тата потребовала, чтобы тетю из Киото встречали при полном параде. А самое главное – этому Тата придавала особое значение, – надо было поехать и выбрать вино.

– Понимаешь, вино – это не просто алкоголь. Вино – это выражение твоего отношения к миру. Только в этом случае спиртное не сделает из тебя животное, – говорила Тата, наставительно поднимая указательный палец. – И выбор вина при встрече, при знакомстве – это огромная ответственность.

Гена слушал, и ему хотелось хмыкнуть – подобные разговоры походили на игры маркетологов. Но голос Таты звенел такой убежденностью, что Рябцев только осторожно предложил:

– Может, просто шампанское купим? Торжественно. И все такое…

– Можно, конечно, и шампанское… Но… – покачала головой Белозерова.

– А в Японии что обычно пьют? Вам не рассказывали на курсах?

– О, Япония и здесь отличилась! – тут же откликнулась Тата. – Поэтому я так и волнуюсь! Японские сомелье – одни из лучших.

– Но тетя Адель – не сомелье? – осторожно вставил Гена.

– А неважно! Между прочим, японцы очень чувствительны к запахам и вкусам.

– Но тетя Адель – не японка, – опять уточнил Рябцев.

– Не имеет значения, – отмахнулась Тата, – понимаешь, развита у них органолептика! И дегустаторов в Японии больше, чем в любой другой стране. Парадокс – виноград возделывать практически невозможно, а специалистов много! С лозой им не повезло – негде особенно выращивать. Места мало – раз. Климат хоть и не самый холодный, но нестабильный – два. Дожди частые и долгие, туманы. Так что…

– Вообще винограда нет?

– Есть, конечно. Но вот для виноделия они используют либо привозное сырье, либо свое, а его мало, и оно очень дорогое. Сорт винограда такой есть – «косю». Вот это японский виноград. Очень толстокожий. И ягоды у него могут быть и черными, и розовыми, и даже белыми.

– Ого! Даже черного?!

– Ну, видишь ли, черный виноград – не такая редкость. Редкость размеры ягод. Они могут быть огромными. Как мячик для настольного тенниса, например! Кстати все вино, которое делают из местного винограда, называют «кокунайсан». Это, должна сказать, штука дорогая.

– Понятно, если мало винограда, то и цена на вино высокая.

– Знаешь, японцы же еще любят винную ягоду. Они ее едят. То есть не вино пьют, а виноград перебродивший едят. Короче, там все сложно.

– Постой, а вот эти все вина – сливовые, яблочные, персиковые? Японские вина из фруктов – я же сам их видел в магазине?

– Хорошие вина. Особенно «умэ-сю», из сливы. За границу они продают его. А вот виноградное свое, как правило, себе оставляют. – Тата покачала головой. – Я поэтому и хочу удивить тетю. Хочу предложить что-то удивительное. Не обязательно дорогое! Но – вкусное!

После долгих хождений по винным магазинам они приобрели две бутылки «соаве» и бутылку шампанского. Если с шампанским все было понятно, то вино вызвало у Гены интерес.

– Я никогда о таком и не слышал, – сказал Гена, разглядывая этикетку.

– Я тоже. Вернее, я услышала совсем недавно. На курсах рассказывали. Понимаешь, оно недорогое. Итальянское, из провинции Венето. И когда-то было страшно популярным. Его любил, например, Фрэнк Синатра. А потом, знаешь, как бывает, расслабились, и качество стало хуже. Но сейчас, говорят, вроде опять в силу входят.

– Но оно же совсем недорогое.

– Да, дешевле «шабли». И дешевле «шардоне». Но, смотри, здесь есть лучшая категория этого вина. Буковки DOCG именно это и обозначают.

– Но, может, все-таки для тети взять что-нибудь другое?

– Нет, нет, давай попробуем это!

Рябцев рассмеялся – азарт исследователя взял верх над гостеприимством.

– Как скажешь! Думаю, что оно понравится тете. К тому же в запасе есть неплохое шампанское.

Самолет прилетал рано утром, ни свет ни заря Тата и Рябцев были в аэропорту. В толпе ожидающих их можно было найти по огромному букету. Букет был большой, но без претензий – мелкие веселенькие цветочки. Такие цветочки обычно несут «месседж» – мол, рады вам, чувствуйте себя как дома! Тата придирчиво оглядела Рябцева, и ее сердце сладко заныло – Геннадий Петрович был хорош до невозможности. Высокий, стройный, элегантный. Лицо с правильными чертами, спокойное. Тата не удержалась и прижала его руку к себе. Рябцев сначала удивленно повернулся к ней, а потом все понял.

– Я люблю тебя, Татка! – тихо сказал Геннадий Петрович, касаясь губами ее уха.

Так и стояли они, абсолютно счастливые, в этой толпе, пока вдруг Рябцев не спохватился:

– Тата, табличку достань! Как же мы ее узнаем, а она нас?!

Тата ойкнула и полезла в сумку.

– Вот, теперь она нас сразу увидит. – Тата подняла повыше картонку с именем тетки. – И вообще, я как подумаю о ней, мне так жалко ее становится. Понимаешь, муж умер, детей у них не было. Страна, хоть и долго она там прожила, чужая. Думаю, не очень у нее там житье. На поездку наверняка долго деньги копила. Поэтому мы должны о ней позаботиться, покормить вкусненьким, развлечь, Москву показать. Думаю, надо у нее так незаметно выведать, что бы ей хотелось купить, и купить это самим. Чтобы она не тратилась.

Рябцев хотел было согласиться, но в это время откуда-то сбоку послышалось:

– Тата! Копия отца. Особенно в профиль. И рыжая такая же!

Рябцев и Тата оглянулись и увидели кругленькую даму. Дама была в ослепительно розовом костюме, на ногах у нее были мохнатые тапки. Позади дамы маячили носильщики в количестве двух штук. Носильщики толкали две тележки, груженные огромными дорогими чемоданами.

– Тетя Адель?! – спросила Тата растерянно. По сценарию надо бы броситься тетке на шею…

– Здравствуйте, простите, мы, вот… – попытался прийти на выручку Рябцев, – цветы, это вам! С приездом!

– Спасибо, – тетя Адель взяла букет, – ну, рада вас видеть!

– Ой, конечно! – Тата опомнилась. – Нас ждет машина, вы, наверное, устали…

– Ничего я не устала. В бизнес-классе отлично можно выспаться, – возразила тетя Адель и сделала повелительный знак носильщикам.

– Все равно, надо с дороги отдохнуть… У нас все готово для вас, сейчас дома перекусим, потом вы сможете полежать…

– Дома? – переспросила тетя и внимательно посмотрела на Тату. – Нет, ты просто копия отца. Это даже удивительно! Просто женский вариант. И волосы, огненные волосы!

Тата смутилась и, чтобы отвлечь от себя внимания, сказала:

– А мы вам приготовили домашний торт «Наполеон».

– Деточка, «Наполеон» – это прекрасно. Огромное спасибо, но сначала надо заехать в отель и разложить вещи.

Только сейчас Тата внимательно присмотрелась к багажу тети. Четыре чемодана с монограммами, два кофра с платьями, шляпная коробка, дорожный несессер и что-то еще, похожее на кожаный сундук.

– Это все ваше? – спросила Тата, прикидывая, как все поместить в ее малюсенькую квартирку.

– Да, поэтому я и говорю – сначала в отель.

– В какой отель, мы думали… Мы не заказали вам отель… – Тата растерялась.

– Отель я заказала еще два месяца назад. Так что не волнуйтесь.

– Так куда мы едем? – Рябцев сообразил взять еще одно такси, куда был уложен багаж. Сопровождающим был водитель Гены. За руль своей машины сел сам Рябцев, предварительно удобно устроив тетю Адель и Тату.

– Так, давайте договоримся – никакая я не тетя. Я для вас – Адель. Так лучше.

– Согласны! – улыбнулся Рябцев. – Вы на тетю вообще не похожи, надо сказать.

– Сообразительный молодой человек у тебя. И галантный, – определила Адель и наклонилась к Тате: – Или это муж?

– Нет, – смутилась Белозерова, – пока нет.

– Ясно, все еще впереди. Мы это должны обсудить! – и, обращаясь к Гене, сказала: – Пожалуйста, в «Ритц-Карлтон», я буду жить там.

Тата ошалело посмотрела на тетю.

В отеле на Тверской тетю заселили очень быстро. Машину с чемоданами разгрузили в мгновение ока. Пока Адель у стойки подписывала нужные бумаги, вещи быстренько подняли в номер. Тата с Рябцевым, стараясь не выглядеть простофилями, рассматривали грандиозный холл.

– Боже, неужели здесь можно чувствовать себя уютно?! – тихо воскликнула Тата.

– Можно, если видеть такое часто, – невозмутимо отвечал Геннадий Петрович.

Надо сказать, он не потерялся среди этой роскоши. Ум финансиста работал, подсчитывая потраченные на обустройство отеля средства… Содержать, поддерживать это лоск, эту роскошь – стоило недешево. Рябцев допускал, что цены здесь так велики, что с лихвой покрывают все возможные затраты, но вот огромный холл, в котором было от силы человек десять, привел его в недоумение.

– А постояльцев почти нет. – тихо сказал он.

– С чего ты взял? – хмыкнула Тата. – Они сейчас все Москву смотрят.

– Точно, – рассмеялся Рябцев. И, чтобы выглядеть солидно, раскрыл какую-то газету.

Тетя тем временем отдавала распоряжения служащим. Тата слышала ее громкий и требовательный голос.

– Сразу несколько бутылок воды. Без газа. И, пожалуйста, чай, черный. Что-нибудь к чаю. Печенье, кекс. У вас есть кекс?

Тата видела, как девушка, записывающая заказ, почтительно склонилась и что-то произнесла.

– Отлично. Этого пока будет достаточно.

Отпустив служащих, тетя, пошаркивая мохнатыми тапками, направилась к дивану, где сидели Тата и Рябцев:

– Ну, я готова. Предлагаю подняться ко мне. Посмотрим, как тут меня устроили, и заодно обсудим наши планы.

Когда Тата зашла в номер, у нее екнуло сердце – перед ней, как на ладони, был Кремль.

– Здорово, да? – улыбнулась Адель. – Я вот об этом мечтала лет пять. Именно о таком виде из окна. И номер тоже неплохой…

– Еще бы! – вырвалось у Таты. – Только эта одна часть больше всей моей квартиры. Адель, я уж и не знаю, как бы все ваши вещи поместились в комнату.

– Вы планировали поселить меня в вашей квартире?

– Ну, она не наша, – Тата любила точность, – она – съемная. Но очень уютная. Правда, маленькая.

– Спасибо, деточки, – Адель улыбнулась им. – Давайте дождемся чая и немного поболтаем. А уж потом я займусь своими чемоданами.

Чай подали минут через пятнадцать. Еще принесли печенье, пирожные и фрукты. Тетя достала большой портсигар и, раскрыв его, повернулась к Рябцеву.

– Спасибо, я не курю, – развел тот руками.

– Может, и правильно. Я не знаю, – отвечала тетя. – Таточка, ты не представляешь, сколько раз я рассматривала твои детские фото. Ведь, кроме твоего папы и тебя, у меня-то и родственников нет… Так иногда тоскливо от этого становится… Но с другой стороны, я привыкла уже быть одна…

Сидеть в глубоких креслах сливочного цвета было ужасно удобно. Тата пила чай и ела медовый кекс, Адель жаловалась на японскую почту, которая куда-то не туда отправила ее письмо, потом Рябцев рассказывал Адели о себе. Тата их почти не слушала, она наслаждалась видом из окна.

– А там еще одна комната? – наконец, спросила она.

– Спальня, удобства всякие. Хороший номер, я довольна. Две комнаты, чайники, кофеварка, утюг и прочие прелести. Так что можно пить кофе хоть в три ночи, не обременяя служащий персонал.

– Это же – номер люкс, да?

– Тата, если быть точной – это номер «клаб». Во всяком случае, у них тут это так называется. Что удобно – любая еда в любое время суток. А я поесть люблю, – простодушно отозвалась тетя.

– Здорово! И очень красиво! – Тата поставила чашку на стол, и это послужило сигналом Рябцеву.

– Да, очень рады были познакомиться. Отдыхайте. А завтра начнем знакомиться с Москвой.

– Спасибо, что встретили. Завтра я займусь своими неотложными делами. Меня уже ждут адвокат и нотариус. А вот послезавтра с удовольствием поступлю в ваше распоряжение.

– Отлично, – улыбнулась Тата, – но имейте в виду, что в один из дней вы обедаете у нас.

– С удовольствием! Договорились! – Кругленькая тетя Адель подпрыгнула в глубоком кресле.

В машине некоторое время они ехали молча.

– Да, – наконец, произнесла Тата, – похоже, ты был прав. Скромное вино «соаве» можно было не покупать.

– Как фамилия тети? – спросил Рябцев, который сидел рядом с водителем и копался в телефоне.

– Моримото. Адель Моримото.

– Ох, ты ж… – крякнул Рябцев. – Ее покойный муж Моримото был миллионером.

Глава четвертая

Предложение

Появление тети неожиданно нарушило гармонию их отношений. Рябцев первым охарактеризовал проблему:

– Я не умею вести себя с миллионерами.

Тата уставилась на него:

– И вот потому ты все больше отлыниваешь от прогулок, обедов и театров?

– Да, поэтому, – с каким-то упрямством в голосе отвечал Геннадий Петрович.

– А ты пытайся абстрагироваться от этого факта, – посоветовала Тата.

– Это невозможно, она все время норовит заплатить за все и за всех. Я не привык к такому. Мне это не нравится. Я считаю это неприличным! А спорить с ней невозможно!

– Да, тут она перегибает палку. Но, наверное, ей не хочется быть нам в тягость. В материальном смысле, – согласилась Тата.

– И это мне не нравится. Базар какой-то. Дошло до того, что уже не получаю удовольствия от обеда или кофе, только потому что ожидаю, как она снова будет спорить из-за счетов!

Тата помолчала. Рябцев был прав. Тетя Адель и слышать не хотела, чтобы они тратили на нее свои деньги, и устраивала по этому поводу баталии. В конце концов, стесняясь официантов, им приходилось уступать.

– Адель, – как-то сказал Тата. – Вы у нас в гостях. И нам не очень удобна подобная ситуация.

– А мне совестно сидеть на шее двух молодых, в поте лица работающих людей. У вас и без меня полно проблем. Я же это понимаю, – парировала тетя и перевела разговор на другую тему: – Кстати, в Японии меня зовут Тако.

– Тако? – удивилась Тата.

– Адель – значит благородная. А по-японски благородная – Тако. Стало быть, я – Тако Маримото.

– Здорово! Очень красиво. И все логично, – улыбнулась Тата. – Адель, мы уже знаем, что твой муж известный и богатый человек. Но расскажи, почему же ты не приехала в Россию после его смерти. Как ты живешь там?

– Не люблю я на эти темы говорить, но пока твой Гена едет с работы, пару слов скажу. Мой муж – прекрасный человек, он был помешан на работе. Что абсолютно естественно для большинства японских мужчин. Должна сказать, это его и сгубило. Когда я осталась одна, я хотела вернуться в Россию. Но, знаешь, у мужа бизнес огромный был, и все это требовало внимания. Наследников, кроме меня, тоже не было. Думала, дело продам и уеду. А как стала разбираться во всем – понравилось. И даже азарт появился. И, представь, своего мужа покойного поняла, который говорил, что «даже горы не могут спокойно стоять, им извергаться надо». Не может человек жить вот просто так, без дела. А уж коль судьба мне такое дело в руки дала, что ж я его брошу?! Или в чужие руки отдам?

– Ты по России не скучала? Ну, может, что-то такое было, что так хотелось увидеть?! Или с кем-то поговорить? Или, – Тата рассмеялась, – что-то такое съесть. То, что было здесь, но нельзя было достать там.

Адель рассмеялась:

– Глобализация лишает нас права тосковать. Представь, в Японии есть русские магазины. А там, где их нет, обязательно есть приятель, который звонит и говорит: «Я тут недалеко, тебе привезти сгущенки?»

Тата расхохоталась.

– И все же… ну, не может быть, чтобы ты не скучала.

– Я всегда любила зефир. Знаешь, такой, из двух половинок состоящий?

– О, я тоже! – воскликнула Тата.

– Вот, иногда мне его хотелось. Но в Японии такие вкусные десерты, что я очень быстро нашла замену любому лакомству. Я любила рисовые колобки с черным кунжутом и желейные кубики, которые называются «анмитцу».

– Там, наверное, все из желе?

– Да, много, водоросли – основа многих блюд и добавок. Там очень красивые конфеты и десерты. Но самое вкусное, – тут Адель не удержалась и громко проглотила слюну, – но самое мое любимое – это «манжу».

– Странное название.

– Обычное, японское, – махнула рукой тетя. – Понимаешь, это очень сладкий десерт. Вот просто суперсладкий! Слаще халвы. И тягучий.

– Тоже из водорослей? Из агар-агара?

– Нет, из гречневой муки и рисовой пудры. Но там еще начинка из красных бобов. Тоже с сахаром. Очень вкусно, очень сладко. И очень опасно.

– Господи, а это еще почему?

– Каждый год в Японии погибает человек, который подавился этим пирожным. Оно тягучее… К пищеводу может приклеиться.

– Зачем же его есть?!

– Вкус необычный и сладость феноменальная! Просто-таки удушающая сладость…

Тата слушала Адель и старалась незаметно ее рассмотреть. Больше всего она напоминала шарик ртути – круглая, неутомимая, ускользающая и блестящая. Ее короткие волосы были уложены правильными полукольцами. Тетя была энергичной женщиной, и, похоже, здоровье ее пока не подводило. А вот блестящие вещи она точно любила. От маникюра и до пряжек на туфлях все блестело и переливалось. Тата напряженно пыталась вспомнить хоть что-то о модных японских тенденциях, но ничего похожего на образ тети в памяти не всплывало.

– Да, как только я стала вдовой, я плюнула на все эти условности. У меня миллионы, а буду придерживаться этих глупостей? Нет, я этим занималась всю свою жизнь. Не могу сказать, что сильно страдала, но буйства красок мне не хватало. Народ там все больше сдержанный. И вот теперь…

«Понятно, она не всегда была такая… Такая фееричная в смысле одежды! Ну, не самый плохой заскок. Хотя, конечно же, заскок. Ярко-зеленый перламутр с розовым не самое лучшее сочетание», – думала Тата.

– Собственно, вот и вся история. Русский язык, как видишь, я не забыла. В моем доме всегда работает русский канал. Книги читаю. Да и русские знакомые у меня есть.

– А почему вы раньше не приезжали в Москву?

– Не было времени. Бизнес. Ты думаешь, это легко – вокруг одни мужчины. Японские. А ты вдова. Да еще и не японка. Продираться пришлось. Но ничего, сейчас уже все нормально!

Тата с уважением посмотрела на Адель.

– Прямо для журнала история.

– Так обо мне много писали. Разное писали. Только в Японии, – рассмеялась тетя и добавила: – Теперь про себя рассказывай. Ты извини, что так напрямую, но, как мне кажется, я имею право. Твоему отцу я была ближайшей живой родственницей. И как же я теперь могу не волноваться о тебе?

Тата растерялась:

– Не надо волноваться обо мне. Вернее, спасибо большое. Но у меня все хорошо – работа… еще одна работа. А потом учусь на сомелье.

– Погоди, это что же, изучаешь вина? Вот почему у тебя столько бутылок разных и столько разных фужеров?! И эти таблицы…

– Да, я иногда дома занимаюсь. То есть пробую вино и описываю его. Его аромат, вкус, послевкусие…

– Опасное занятие, – протянула Адель, – так недолго и того… Спиться!

– Да что вы! – рассмеялась Тата. – Это же ерунда! Когда дегустируют вино, его не глотают. Его пробуют на язык, перекатывают во рту, полощут им рот. А затем выплевывают! Обязательно! А вот свои впечатления записывают.

– Господи, ты не подумай, я знаю, кто такой сомелье, но мне в голову не приходило, что девушка может этим увлечься.

– Папа любил делать вино. И у нас был свой виноград. Вдоль ограды рос. Папа мне все о винограде рассказал.

– Я не знала. А сейчас кто виноградом занимается?

– Чужие люди. Мама дом продала. Она же замуж вышла. У нее муж… – Тата чуть запнулась, – у нее муж очень деловой человек. У них прям там плантации всего и домище огромный. В общем, хозяйство.

– А ты в Москве и возвращаться не собираешься.

– Пока нет. У меня работа. В банке. В том же, где и Гена работает. Ну, а цель моя – это серьезный профессионал – энолог. То есть специалист по вину. Работу по этой специальности можно сейчас найти.

– Интересно как, – покачала головой тетя. – И ты уже что-то понимаешь в винах?

– А как же! Я же уже одни курсы закончила, работала немного по профилю и вот сейчас готовлюсь к конкурсу. Вот я вам сейчас покажу.

Тата вскочила с кресла и уже минут через пять поставила перед тетей три бокала, стакан воды и ведерко для сплевывания.

– Ну, вот. Сначала вы вдыхаете аромат вина. Потом смотрите его на свет, какое оно – цвет, прозрачность, густота. Потом чуть отпиваете, но не глотаете. Когда вы поймете, что поняли вкус, выплевывайте сюда. Между дегустацией надо пить простую воду. Но у нас «Сурдживы» нет, у нас обычная питьевая. Кстати, знаете, что такое «Сурджива»?

– Нет.

– Это вода из источника в Трентино. Эта вода признана лучшей для процесса дегустации вина. Но у нас этой воды нет, мы с вами будем запивать обычной водой. Без газа. Ну, начнем!

Тетя проделала все под руководством Таты аж три раза – по числу предложенных образцов.

– Ну, для начала скажите, какое вам больше всего понравилось?

– Мне все понравилось, – сказала Адель, облизывая губы. – И не могла бы ты мне налить бокальчик вот того, темно-красного. Пожалуй, оно самое-самое.

Тата рассмеялась:

– Это хорошее вино, вы правы. Оно из подвяленного, заизюмленного винограда. Но грозди не только подсушили, их еще чуть подкоптили. Самую малость. Отсюда этот сладковато-дымчатый вкус.

– Божественно, – согласилась тетя, делая большой глоток.

Прошло еще несколько дней. И Тата поняла, что характер у тети железобетонный. Если она что-то хотела сделать, но что-то мешало осуществить ее планы, тетя превращалась в кругленький бульдозер, обладающий разрушительной силой.

– Не хотел бы я оказаться на ее пути, – задумчиво произнес Гена, наблюдая, как она спорит с охранником, не пропускающим их такси на закрытую территорию торгового комплекса.

– У вас очень странные порядки, – промолвила тетя, когда они, наконец, въехали в запретную зону. – Торговый комплекс есть, стоянка есть, а подъехать на стоянку нельзя! Изволь выходить из машины посреди дороги!

– Это парковка для спецтранспорта, – осторожно пояснил Гена, – понимаете, ну, для пожарных машин или «Скорой помощи». А вообще здесь есть подземная парковка.

– Да?! – удивилась Адель. – А что же вы не сказали?!

– Мы говорили, – улыбнулась Тата.

– Говорил, говорил, – закивал водитель-таджик.

– Вы не обратили внимания.

– А почему же привратник мне ничего не сказал? – еще больше удивилась тетя.

– И он говорил, но его вы тоже не слушали.

В торговом центре они пробыли несколько часов – тетя «изучала российский рынок»!

– Я хочу посмотреть, чем можно торговать у вас.

– Зачем вам это надо? У вас же свой серьезный бизнес в Японии, – удивился Рябцев.

– Интересно. Просто интересно что-то еще придумать! – ответила тетя, и в этом была она вся.

Еще одной важной чертой ее характера была властность и убежденность в том, что ее, тетино, мнение, самое верное.

Тата не раз отмечала, что тетя пытается повлиять на то или иное решение. И очень часто это касалось моментов личных.

– Адель, – сказала ей Тата, – вы же не знаете всего. Может быть, произошедшему есть простое и заслуживающее уважения объяснение.

Этот разговор произошел после обеда, который устроила Адель в своем номере.

– Прошу вас быть в два часа дня. Я решила, что нам приятнее побыть втроем и пообедать на балконе с видом на Красную площадь. Меню я уже составила и сделала заказ.

– Адель, – запротестовала Тата, – вы же обещали к нам приехать!

– Мы вчера у вас ели потрясающую кулебяку. Сегодня я хочу побыть хозяйкой, – это было произнесено тоном, не терпящем возражений.

С утра в этот день Тата съездила, купила красное вино и херес «Амонтильядо». Она уже поняла, что тетя ценит хорошие напитки, а еще тете нравятся винные «истории». Тата выбрала красное из винограда «шираз» производства «Шене». Этот выбор Таты был не случаен. Все вина «Шене» разливаются в бутылки с кривым горлышком. И Тата уже предвкушала, как она расскажет историю про родоначальника винной династии, который принес свое вино Людовику Четырнадцатому. К сожалению, бутылка была с искривленным горлышком. Король рассердился:

– Почему королю подается вино в такой бутылке?

Находчивый винодел ответил:

– Даже стекло склоняется в почтении к вам.

Было это правдой или нет, но с тех пор все вина «Сене» продаются в таких кривых бутылках. Эта история уже стала классикой, но для людей, близких к виноделию. Как и ожидала Тата, тетя, которая не раз видела такие бутылки, но истории не знала, была в восторге от рассказа.

– Отличное вино, – Адель пригубила из бокала.

– Херес тоже хорош. И он может быть аперитивом, а может быть дижестивом. Вообще, это легендарный напиток. Он описан еще Эдгаром По.

– Славно, – отозвалась Адель, вот мы сейчас закончим с крабами и попробуем «амонтильядо».

– Ох, я боюсь, что больше не осилю… – Тата с сомнением посмотрела на огромное блюдо, в котором лежали красные клешни, по размеру похожие на детские хоккейные клюшки.

– Надо, Тата! Чистейший белок! Польза и вкус.

– Ох, Адель, да уже столько съели!

Да, обед продолжался третий час. Когда Тата и Гена вошли в номер к тете, они ахнули. Прямо напротив огромного французского окна был накрыт овальный стол. Стулья были расставлены только лишь по одной стороне – так, чтобы все обедающие сидели лицом к окну и могли наблюдать за Манежной площадью и Красной площадью. День, как специально, был солнечным, и в комнате все словно светилось. От прямых лучей балкон и комнату закрывала большая полосатая «маркиза». Тата, как только вошла в комнату, уловила сложный восточный запах. Аромат свежей зелени, ванили, чего-то пряного витал в комнате.

– Ну, наконец! – Из спальни показалась тетя. Гена с Татой ахнули. Тетя была в кимоно. Шелковая ткань синего цвета с мелкими хризантемами по полю удивительно ладно окутывала круглую фигуру. В районе талии был повязан плотный пояс. «Пояс называется оби», – вспомнила Тата. Вслух она сказала:

– Как же вам идет!

– Да, идет. И очень удобная штука для тех, кто научился носить.

– Это сложно? – Тата пощупала ткань.

– Ну, движения не скованы, ткань тонкая. Для праздничных кимоно. Хотя есть и более простые варианты.

– Оно без пуговиц?

– Японцы пуговицы не любят. Ремешки, тесемки, разные приспособления. С пуговицами там тоже не все так просто – нецке иногда заменяют их.

– Нецке?

– Да, миниатюрные фигурки с отверстием для шнурка.

– Да, я кажется, что-то такое читала. А кимоно запахивается на «мужскую» и на «женскую» стороны? – улыбнулась Тата.

– Нет, запах всегда направо. Для любого кимоно. Кроме… Кроме печальных случаев. Вот мой муж любил говорить: «Когда мое кимоно наденут на меня и запахнут налево…»

– Что тогда? – Рябцев посмотрел на Адель.

– «Мир после смерти противоположен нашему», – так говорят японцы.

– А, понятно, он говорил – когда я умру…

– Верно, – сказала Адель.

Тата поспешила увести разговор от печальной темы:

– А это вам портной шил?

– Да, это – портной. И ткань разрисована вручную. Мелкие хризантемы – это работа художника.

– Прелесть! Какой изящный рисунок! Гена, тебе нужно купить кимоно. Мужское! Ты представляешь себя на совещании директоров в кимоно?

Тата расхохоталась, а Рябцев прыснул.

– Зря смеетесь, мужское кимоно – отличная, удобная одежда, только украшений там не полагается. И шьются из более тяжелых тканей. У меня у мужа было несколько штук. В том числе, оставшихся от его отца.

– А кимоно можно в магазине купить? Наверное, как у нас всякие народные вышитые рубашки и кокошники?

– В магазинах продаются, но чаще их шьют на заказ. Это сложная работа.

– Вроде никаких вытачек и изгибов, – удивилась Тата.

Адель рассмеялась:

– Это очень непростая работа. Кимоно кроится из одного куска ткани. И этот кусок размером примерно одиннадцать сантиметров на одиннадцать метров.

– Сколько?!

– Да, большое полотнище. Узкое, но длинное. Раньше иногда перед стиркой кимоно распарывали, стирали, а потом опять сшивали. И все вручную! О, кимоно – это искусство. А еще природа, жизнь. Обычно под кимоно надевают еще одно кимоно – тонкое. На кимоно, которое носят зимой, изображена сосна или бамбук. А летом – вода.

– Осенью листья желтые?

– Верно.

– Сколько же стоит такая одежда? – спросил Рябцев.

– Мое, например, на ваши деньги – пятьсот тысяч рублей.

– Сколько?!

– Пятьсот тысяч! Кимоно – вещь дорогая.

Тата покачала головой, а тетя, пустив пыль в глаза, пояснила:

– Да, у меня кимоно от известного мастера. Но есть дешевле. Не намного. Иногда покупают уже не новые кимоно и носят их. Это не только традиции, но и наука, и искусство.

– Наука при чем тут? – спросил Рябцев.

– Ты попробуй рассчитать все так, чтобы одиннадцать метров ткани не сползали с плеча и не волочились по земле. – Адель взмахнула рукавами. – Вам надо попробовать поносить эту одежду, чтобы понять ее смысл! Но давайте к столу! Все готово! Посмотрите, какая красота.

Да, стол был великолепен. На бежево-золотистой скатерти стояли приборы и бокалы. В центре расположился плоский вытянутый вдоль стола букет из зеленых веток. «Здорово как! – отметила про себя Тата. – Никаких цветов, а стол очень нарядный».

– Прошу к столу, сейчас все подадут, – Адель жестом пригласила к столу.

Гена вручил тете букет цветов и вино. Как только они сели, официант поставил перед каждым закуску.

– Это – устрицы?! – воскликнула Тата, увидев несколько раскрытых раковин.

– Да, очень хорошие устрицы. А рядом икра морских ежей.

Перед каждым стояла темная деревянная плошка со льдом. Поверх льда лежали колючие «скорлупки» ежиных панцирей, наполненные чем-то ярко-оранжевым.

– Это ежи?! – удивился Рябцев.

– Икра ежей, тоже очень вкусно. Вот лимон, вот соус с травами. Приступайте.

Тата и Рябцев осторожно взялись за приборы. Гена недоверчиво рассматривал горку оранжевой игры, Тата смело съела устрицу.

– Вкусно, – покачала она головой.

– Можешь и мою съесть, – заботливо произнес Гена.

Все рассмеялись, понимая, чем вызвана такая забота.

– Ты попробуй, это вкусно, хоть и не совсем привычно.

Когда было покончено с закусками, внесли крабов. Вернее, это были огромные красные клешни. Панцирь уже был расколот вдоль, гостям только оставалось вытащить мясо. К каждой тарелке официант поставил маленькие плошечки с соусами.

– Рекомендую – перечный. Он очень острый, но именно то, что надо. – Адель брала клешни руками и так же руками вытаскивала мясо. Тата, недолго думая, последовала ее примеру.

Некоторое время за столом было относительно тихо. Только Тата с наслаждением ойкала.

– Надо все это запить шампанским, – заметила Адель и опять сделала знак официанту, который налил шампанское из огромной бутылки. Тата присмотрелась к этикетке.

– Это просекко, итальянское игристое.

– По-моему, шампанское, – пожал плечами Гена.

Тата снисходительно улыбнулась.

– Шампанское может быть только во Франции. А это сделано в Италии. Поэтому это – просекко.

– Как сложно все.

– Нет, не сложно, а правильно, – улыбнулась Тата.

Ей было очень хорошо – роскошный номер, роскошный вид из окна, роскошная еда и напитки – это был какой-то удивительный и почти не заслуженный праздник. «А почему праздник надо заслужить? Почему нельзя просто так наслаждаться едой, разговором, природой?» – одернула себя Тата, и в это время у Рябцева зазвонил телефон.

Гена наспех вытер руки влажной салфеткой и кинулся отвечать:

– Алло, да, мама? Привет! Что-то случилось? Нет, все хорошо? Отлично! Мама, можно я тебе позже позвоню? Что? На минутку? – Гена взглядом извинился перед женщинами и вышел из-за стола.

– Это надолго, – улыбнулась Тата. – Давайте продолжать. Гена с мамой беседуют часами.

– Даже когда сын сказал, что ему неудобно говорить? – подняла бровь Адель.

– Даже тогда, – рассмеялась Тата.

– Это плохо.

– Да ну, – отмахнулась Тата, – это же мама. Он у нее – свет в окне. Один сын.

– Конечно, это понять можно. Но он же взрослый мужчина. У него работа, карьера, своя жизнь. Он должен отстоять свои права.

– Адель, я думаю, что это совершенно не страшно. Ну, пусть поговорят. Он же все реже бывает у нее.

– Таточка, дело не в ней. Дело в нем. И никто его не призывает разлюбить маму или быть к ней невнимательным. Речь идет о его самостоятельности!

– Тссс! Тише! – испугалась Тата. Голос Гены раздавался совсем близко.

– Он не услышит, он весь в разговоре, – снисходительно заметила тетя. – Кстати, ведь это не впервые, я и раньше такое замечала. Мама с ним часами разговаривает, словно они одни во вселенной.

– Тетя, вы не знаете ситуации. Не надо так строго судить. И потом, когда мы окончательно съедемся, все будет иначе. Она свыкнется с мыслью, что у него своя семья…

– Ты наивная! – Тетя решительно осушила бокал с просекко.

За исключением вот этой беседы, весь обед прошел замечательно. Только уже поздно вечером, когда они стелили постель, Тата сказала Рябцеву:

– Геночка, почему твоя мама звонит именно тогда, когда ты очень занят?

Рябцев ничего не ответил, только нахмурился. Тата долго еще вертелась, не могла заснуть, ругала себя за обжорство. После крабов она еще съела шоколадный десерт и выпила кофе. Но где-то в глубине таилось раздражение – тетя Адель заметила то, на что Тата пыталась не обращать внимания. «Ладно, потом со всем разберемся. Потом», – подумала, наконец, она, погружаясь в сон.

* * *

Таисия Николаевна отпустила такси и, оглянувшись, вытащила из сумки бумажку с адресом. Сверившись с ней, она, решительно зашагала в нужном направлении. Таисия Николаевна чувствовала себя не то чтобы бодро, она чувствовала себя полководцем, наносящим последний удар. Чтобы не растерять дорогой мужество и кураж, она подпитывала себя тихими возгласами:

– Ну, понятно. Жуткий район. Сплошные помойки. Алкаши на лавках. Качели поломаны. А эта дверь в подъезд?! Убожество! Нет, а что еще ждать!

Так, бормоча, она поднялась на третий этаж и решительно позвонила. Открыли не сразу. А когда все же дверь распахнулась, Таисия Николаевна увидела круглую тетку в канареечно-плюшевом костюме.

– О, – произнесла с подъемом тетка, – вы привезли пиццу?

– Что? – обмерла Таисия Николаевна.

– Пиццу? Вы привезли пиццу? Я заказала уже часа два назад. И все нет и нет. Не подумайте, у ребят полно еды в холодильнике. Но… Сами понимаете, иногда так хочется.

– Никакую пиццу я не привезла. Мне нужна Наталья Белозерова.

– Мне тоже. Но ее нет. Пока. Меня вот оставили. Говорят, что в магазине я устану. Они уехали за какими-то специальными шурупами. Скоро должны быть.

– Уехали?

– Ну да. Он и она. Тата. Кстати, очень хорошая девочка, слов просто нет. Но увы…

– Что значит, увы? – строго спросила Таисия Николаевна.

– Вы проходите, – круглая тетка-канарейка отступила в крошечный коридорчик. Таисия Николаевна, секунду поколебавшись, вошла.

– А вы снимайте плащ, обувь можете не снимать, не Япония у вас, чай, здесь. Бросайте свою тесагэ и садитесь в это изумительное кресло, – тетка указала на старомодное кресло, обитое яркой тканью.

Таисия Николаевна, прижав к себе сумку, которую хозяйка почему-то обозвала «тесагэ», присела на краешек.

– Чаю? – спросила хозяйка.

– Нет, мне нужна Белозерова.

– Сейчас должна быть. Я же вам объяснила про шурупы, а пока ее нет, – довольно потерла руки канареечная тетка, – рекомендую продегустировать. У ваших вкусовых рецепторов будут интересные впечатления.

Она подошла к большому столу и налила в бокал вина янтарного цвета.

Таисия Николаевна пригляделась и ахнула – весь стол, книжные полки и тумбочка были уставлены винными бутылками. Только теперь Таисия Николаевна ощутила вкусный, но сильный запах алкоголя. И только теперь она обратила внимание на жесты это странной тетки. Движения ее были плавными и неточными. «Да она пьяная!» – ужаснулась Таисия Николаевна и теперь решила обязательно дождаться хозяйку этого вертепа и совратительницу ее бедного сына.

– А меня зовут Адель. Но можно просто – Тако. Тако звучит лучше, не правда ли? – Канареечная тетка утонула в кресле напротив, успев положить ногу на ногу. Почти перед глазами Таисии Николаевны оказалась мохнатая тапочка в виде пчелы. «Боже мой!» – только и успела подумать мать Гены Рябцева.

– А вас как зовут?

– Таисия Николаевна.

– А что вы вино не пробуете? Замечательное вино, Таточка объяснила мне все про органолептику. Вы попробуйте, попробуйте! Это, если я не ошибаюсь, выращивают где-то на итальянских островах, где когда-то было извержение вулкана и почва состоит из лавы. Оно имеет особенный вкус.

– Я не хочу. Мне это не интересно. И вообще… У нас в доме не пьют. Вообще ничего и никогда.

– Закодированы? Как давно? Надо было предупредить, голубушка! – Адель предприняла вялую попытку вылезти из кресла, но только расплескала вино в своем бокале.

– Что за ерунда, мы не пьем потому… потому что…

– И почему же? – с интересом спросила Адель.

– Потому что полно других занятий, которые доставляют удовольствие.

– Я в курсе, – как-то двусмысленно ухмыльнулась Адель.

– Послушайте, я не собираюсь здесь сидеть и вести какие-то неприличные разговоры. Мне нужна Белозерова. А вас я не знаю.

– Я вас тоже не знаю. Только ясно, что пиццу вы не привезли.

– Я – Таисия Николаевна. Я мать Геннадия.

– А-а-а! Как удачно, я – тетка Наташи. То есть Таты.

– Я почему-то так и подумала, что вы имеете друг к другу отношение.

– Да? – удивилась Адель. – Мы не похожи.

– Я уловила другую связь. Внутреннюю, – намекнула Таисия Николаевна.

– Не знаю, не знаю… Что же это за связь? – задумчиво протянула Адель. – Объясните!

– И не подумаю, – отрезала Таисия Николаевна.

– Зря. Что за манера говорить загадками! А ваш Геннадий очень приятный. – Адель отпила из своего бокала и добавила: – Я не понимаю, как Татка это все еще не выпила?! Вот, понимаете, у меня так не получается, как у нее. Набрать в рот вина и потом выплюнуть!

– Да что вы? А мне показалось… – Таисия Николаевна постаралась вложить в свой тон и взгляд как можно больше иронии.

Адель иронии не заметила.

– Кстати, – сказала она, – а ваш Гена очень неплохой молодой человек. Он умный, воспитанный. Вы – молодец.

Адель подняла свой бокал, поздравляя Таисию Николаевну с воспитательно-педагогическим успехом.

– Я знаю.

– Ну, правда, надо быть решительнее, самостоятельнее, что ли… Храбрее. Не бояться рисковать. Понимаете, жизнь такая штука, она не терпит черепашьего шага. Она не терпит половинчатости…

Таисия Николаевна не могла вынести критики в адрес сына.

– Не вам судить! Вы откуда знаете моего сына?!

– Мне было достаточно нескольких впечатлений!

– Вы ошибаетесь! – воскликнула Таисия Николаевна и, опомнившись, добавила: – Вас вообще не касается мой сын. И ваше мнение совершенно не играет никакой роли!

– Да как знать! – Адель вдруг выпрямилась и величественно посмотрела на мать Геннадия. Правда, вино, которое она пила, сыграло шутку и вместо величественного взгляда получился немного расфокусированный и от этого игривый.

Но Адель не смутилась и произнесла с вызовом:

– Ему давно пора сделать Тате предложение! Чего он ждет?! Вы бы, как мать, намекнули ему!

– Что?! – Таисия Николаевна схватилась за свой бокал, который отставила еще несколько минут назад. Она сделала большой глоток и выпалила:

– Не бывать этому! Никогда! И пусть ваша Тата отстанет от моего Гены!

– Что? А она и не пристает к нему. Как я могла заметить, он – сам. Все сам. В этом смысле он проявляет самостоятельность. – Адель как-то странно подмигнула.

Таисия Николаевна подскочила.

– Ничего подобного. У него есть девушка. Катя. Она приличная, спокойная девушка. Без вот этого всего, – Таисия Николаевна кивнула на бутылки с вином.

– А что это? – сделала круглые глаза Адель. – Это вино. Хорошее… И, честно говоря, иногда не очень.

Она, наконец, выбралась из кресла и, шаркая тапочками-пчелами, подошла к столу с бутылками. Налила себе еще вина, обернулась к Таисии Николаевне:

– Добавить?

Таисия Николаевна нервно дернулась. Она уже успела выпить свое вино, и на ее щеках загорелся румянец.

– Как хотите, но мне, думаю, надо добавить. Слушая вас, я не перестаю удивляться. Чем вам не нравится наша Тата?

– Она не пара Геннадию. Не о такой жене я мечтала.

– Так женитесь не вы, а он. Вообще, при чем тут вы? Господи, да оставьте вы своего сына в покое. Он и так у вас «рис остывший ест». Это так в Японии раньше говорили о человеке, который излишне медлит.

– Это вообще не ваше дело! Пусть ваша племянница найдет себе другого!

– Вот и не сомневаюсь, что найдет. С ее-то внешностью. У нее волосы одни чего стоят! А что ваш Гена? Хороший молодой человек, но… среднеста-тисти-ческий. – Последнее слово тетя произнесла запинаясь. Она на мгновение замерла, потом повторила: – Среднестатистический!

– Вы на свою Тату посмотрите лучше! Ни кола ни двора! Черт знает чем занимается. И в банке она ни на шаг не продвинулась бы, кабы не Геночка. Только ему она обязана всем!

– Ой, не врите! Никогда не поверю в это… И вообще, что это вы сюда пришли? Скандалить? Так знайте, за Тату есть кому вступиться! Мы ее в обиду не дадим! Ишь, приехали сюда нервы трепать! О сыне лучше подумайте! Катю какую-то придумали! Нужна ему ваша Катя!

Адель с шумом поставила свой бокал на стол и развернулась к Таисии Николаевне.

– Вы не указывайте нам! – отвечала та. – И вообще, я поняла, что здесь делать нечего. С такими, как вы, говорить не о чем! Теперь-то мне это очевидно!

– И уходите! Да и приходить было нечего! – Адель надвигалась на Таисию Николаевну, та отступала в прихожую и что-то пыталась сказать. –   Не надо мне ничего объяснять! – говорила Адель. – Я уже все поняла! Не видать вам нашей Таты! Не видать! Не достойны!

Провозгласив это, Адель попыталась откинуть со лба выбившуюся прядь волос, но случайно задела всю прическу и… И парик слетел с ее головы.

В это время распахнулась дверь, и на пороге появились Тата и Геннадий.

– Чтобы я вас здесь больше не видела! – пытаясь поймать свой парик, воскликнула Адель.

– Да ноги нашей с сыном больше не будет в доме этих алкоголичек! – вскинула голову Таисия Николаевна.

– Мама! – изумился Геннадий.

– Парик?! – глядя на тетю, удивилась Тата.

– Гена, проводи меня, мне плохо!

– Мама, что?! Что с тобой?! Почему ты здесь? – Геннадий выронил из рук пакет с шурупами.

– Геночка, у меня сейчас будет обморок! – Таисия Николаевна прислонилась к двери.

Рябцев кинулся к ней на помощь.

– Тата, я маму везу домой!

– Да, конечно, – пролепетала Тата, ничего не понимая. – Адель, что здесь происходит?

Она повернулась к тетке.

– Ничего такого страшного, кроме того, что с меня слетел парик.

– Бросьте, ерунда, – отмахнулась Тата. – Но как здесь оказалась мама Гены?

– Я вообще думала, что она пиццу привезла.

– Господи, какую пиццу?!

– Обычную. «Маргариту». Я тут вино твое продегустировала… И проголодалась немного.

– Но в холодильнике всего полно!

– Не волнуйся, захотелось пиццы. Знаешь, так бывает!

– Знаю, – машинально отвечала Тата.

Она уже обнаружила беспорядок на своем рабочем столе, выпитые «дегустационные» бутылки и залитые вином тетради.

– Адель, это же моя работа! – воскликнула Тата. – Мне вина не жалко, но тетради!

– Извини, случайно. Я тебе пришлю из Японии специальный такой лэптоп, будешь туда заносить все свои впечатления.

– Не надо… Спасибо, – вздохнула Тата.

Она переоделась и принялась наводить порядок.

Тетя устроилась в кресле и наблюдала за ней. Через некоторое время тетка произнесла:

– Тата, у меня к тебе разговор.

– Адель, давайте потом. Я уберу, отдохну, позвоню Гене, потом поговорим. Да и вы…

– Я не пьяная. Полет парика меня отрезвил, – совершенно ясным голосом произнесла тетка. – Разговор серьезный. Оставь в покое свой веник и тряпки.

– Хорошо, – покорно произнесла Тата. Она уже знала, что с тетей спорить невозможно.

– Вот и отлично. – Адель сделала паузу и произнесла: – Я думаю, что тебе надо бросить Геннадия. Он тебе всю жизнь испортит. Если вообще это будет считаться жизнью.

– Тетя! – подскочила Тата. – Я прошу вас не вмешиваться в мою жизнь!

– Сядь! – властно гаркнула Адель. – Выслушай сначала. Он на тебе не женится! Он женится на своей маме!

– Я не хочу ничего слушать! – Тата заткнула уши.

– Не глупи! Не делай ошибок!

– Мы знакомы всего год с небольшим…

– И слава богу, что не затянули. Лучше сейчас все прекратить! Потом мне спасибо скажешь!

– Я не скажу спасибо. Мы любим друг друга, нам хорошо… мы уважаем друг друга…

– И маму тоже. Кого больше – неизвестно…

– Да что в этом такого?! Дети должны любить матерей. Хуже, если бы все было иначе!

– Тата, его мать приезжала поговорить с тобой и попросить отказаться от него.

– Этого не может быть!

– И есть там какая-то Катя. Мама ее невестой считает.

– Вы специально это говорите! – Тата чуть не плакала. – Мне бы Гена все рассказал.

– Не думаю, он не из решительных мужчин.

Тата на миг затихла, а потом сказала:

– Это все неправда! Он – хороший. И очень даже решительный. Знаете, когда я пришла в банк, он сделал все, чтобы меня взяли на работу… Потом он добился, чтобы меня перевели в его отдел. Он сам со мной познакомился и делал все, чтобы понравиться мне. Он заботился обо мне. Несмотря на маму.

Адель не перебивала Тату.

– И еще. Я все знаю. Я давно поняла, что его мать против меня. Но ведь она меня не знает. Совсем не знает.

– Отчего же за год с лишним таких отношений он не попробовал познакомить вас? Почему он медлит?

– Нужна ситуация. Благоприятная. И ему нужно точно все решить.

– Ну, наконец! За год с лишним Гена ничего не решил? Даже не попытался? Кстати, он занимает хороший пост. Я теперь знаю, сколько получает директор департамента. Почему вы не снимете другое жилье? Более просторное, поновее? За квартиру платишь ты?

– Я, – с вызовом произнесла Тата, – но это мое условие.

– Понимаю, верю. Тут ты права. Но он же должен чувствовать, что так продолжаться не может. Вы не должны зависнуть в этом положении.

– Он сделает мне предложение. Я знаю. Всего лишь год прошел.

– Целый год. И что изменилось в вашей ситуации? Только то, что вы спите вместе.

– Тетя!

– Я понимаю, что год – это мало. И жениться через год никто не станет. Но год – это время планов. Хотя бы разговоров о будущем. Скажи честно, ты слышала от него хоть слово о том, как он видит ваши отношения? Что планирует?

Тата молчала.

– Ок! Год – для мужчины мало, чтобы определиться с будущим. Но хоть поговорить о нем можно?

– Можно, – вдруг произнесла Тата.

Она не могла согласиться с тетей. Но вот об этом она уже как-то думала. Рябцев был заботливым и внимательным, но он жил здесь и сейчас, а Тата, как и всякая молодая женщина, частенько примеряла свадебную фату.

– Без комментариев. Я не хочу показаться идиоткой из прошлого века. Но у меня отличное чутье, – сказала Адель и суровым голосом добавила: – Перестань реветь. Это обычная история. И я должна была с тобой поговорить.

– И все равно вы не правы! – тихо произнесла Тата.

– Погоди, – Адель подошла к ней, обняла, усадила рядом с собой и сказала: – У меня есть предложение. Давай договоримся. Если в течение года Гена не сделает тебе предложения, ты бросаешь его. Честно все говоришь и бросаешь. Больше года ждать нельзя. Поверь мне.

Тата всхлипнула:

– Зачем вы это все говорите?!

– Затем, что я знаю, чем закончится эта история. И еще затем, чтобы уберечь тебя от слез более горьких и долгих.

– Вы же его не знаете!

– Хорошо, – согласилась Адель, – не знаю. Но я готова спорить, что он на тебе не женится. И тут я перехожу ко второй части нашего разговора. Ты меня слушаешь?

– Да, – хлюпнула носом Тата.

– Я хочу сделать тебе подарок. Я же все поняла, хоть ты и тщательно все скрывала.

– Что я скрывала?

– Продажу дома, который построил твой отец.

– Я ничего не скрывала…

– Помолчи. Так вот. Я хочу подарить тебе квартиру.

– Как? Какую? Мне – не надо!

– Господи, да помолчи, – нахмурилась тетка. – Квартира большая. На Ленинском проспекте. Она принадлежит мне, но я напишу дарственную на тебя. Очень скоро наступит пора жить под собственной крышей.

– Тетя, я ничего не понимаю… И я не могу принять этот подарок… И с какой стати вы…

– Тата, твой отец – не чужой мне человек. Но ты дослушай главное. Квартира станет твоей, как только ты выйдешь замуж. Это мое условие. Можешь сердиться на меня, можешь обижаться, но я считаю, что должна быть семья. Поэтому, надеюсь, ты поступишь благоразумно. Семья и дети – это то, что нужно в жизни. И я хочу, чтобы ты это тоже поняла.

– Адель, я даже не могу ничего сказать. Я просто ничего не понимаю. Ты требуешь, чтобы я не встречалась с Геной, но при этом даришь шикарную квартиру при условии, что выйду замуж. Но за кого?! За кого я должна выйти замуж, если я люблю его? И мне никто не нужен? И как понимать этот подарок на таких странных условиях?

– Да как хочешь, так и понимай! Какая разница, какие причины у подобных предложений?! Я хочу тебе плохого? Я учу тебя дурному? Я хочу навредить тебе?

– Нет, что вы! Я просто не понимаю, что же мне делать?!

– Вот и думай! Тем более у тебя есть время. Знаешь, Тата, родственники ведь меня никогда не любили. За мой характер, очень вздорный и переменчивый. И честно тебе скажу, вот сейчас я хочу тебе подарить квартиру при условии, что замуж выйдешь. Но могу и передумать!

– Тетя, может, сразу передумаете? – спросила Тата.

– Не дерзи и не язви. Захочу – передумаю. А пока я тебе обещаю подарок на свадьбу – квартиру.

– Тетя!

– Все! На днях я возвращаюсь домой, в Японию. Я закончила все свои дела. Я повидала тебя, я позаботилась о тебе. Теперь дело за тобой.

Глава пятая

Почти самая короткая

Тетя Адель пронеслась блестящей и шумной кометой на их относительно спокойном небосклоне. И вот наступил день, когда Тата и Рябцев отвезли японскую тетушку в аэропорт, пожелали счастливого пути и пообещали обязательно писать.

– Адель, теперь же так все просто – имейл есть, так хоть каждые две минуты письма шли! – сказал Гена.

– Тетя, я обещаю, буду держать в курсе всех новостей. Но и вы тоже пишите.

Тетя выглядела немного растерянной и усталой. Еще она была молчалива, часто вздыхала. В какой-то момент, когда Гена зачем-то отошел в сторону, Адель сказала:

– Я чувствую вину перед тобой. Нехорошо, что я все рассказала тебе о Таисии Николаевне. Иногда совершенно не нужно знать подробности.

– Не переживайте, – успокоила ее Тата. – Я бы все равно узнала. Давайте не будем сейчас о грустном. Вот, смотрите, я вам хочу подарить вино. Надеюсь, оно вам понравится. Называется «зинфандель».

– Зинфандель? – переспросила тетя.

– Да, это общее название. Я специально выбрала его – у него десятки вкусов! Вот в этой бутылке – миндаль и вишня. А какая история у него! Появилось в Америке в XIX веке, хотя там никогда ничего подобного не росло. После тестов стало ясно, что его «родственники» «живут» на юге Европы. Это черный виноград, который дает бледно-розовое вино. А иногда и красное.

– Деточка! Ты так много знаешь! Ты для меня такой подарок приготовила! – Адель полезла за носовым платком, и Тата испугалась, что тетка сейчас разрыдается. После той неприятной сцены дома и разговора о квартире и замужестве Тата немного разочаровалась в тетке. В поступках Адели ей чудились нервозность, актерство и экзальтированность. «Прям роман какой-то! Она что – не понимает, что вот так, по требованию и из-за посулов, разлюбить нельзя. Зачем эти страсти опереточные?!» – думала Тата.

А Адель уже достаточно долго жила одна. У нее не было детей. И круг общения (деловые японские мужчины, две приятельницы, косметолог и домашний врач) не позволял ей расширить представления о природе отношений. Свои собственные романтические связи были в далеком прошлом и покрылись флером придуманных деталей. Чужие были скрыты от глаз – это же Япония. Оставались книжки, фильмы и отрывочные воспоминания юности. Отсюда и произошел этот странный разговор. Тата, удивившаяся и встретившая в штыки предложение тетки, спустя пару дней уже думала о нем с усмешкой. Так невероятно все прозвучало – и квартира в наследство, и условие, и пророчество. «Ну откуда она это взяла?! Она его не знает, не общалась. Она вообще о наших отношениях не знает ничего. За две недели человека не разгадаешь. Люди живут годами и могут ошибаться», – думала Тата, вспоминая ту убежденность, с которой Адель характеризовала Рябцева. Провожая тетку, она испытывала и досаду на эту бесцеремонность, и раздражение из-за сцены с Таисией Николаевной, но одновременно удивлялась такой неожиданной щедрости и заботе Адели.

Еще, несмотря на такую гамму чувств, Тата тешила себя надеждой, что как только самолет взлетит и возьмет курс на восток, они с Геннадием сядут в машину и, наконец, обсудят все, что давно следовало обсудить.

А им было о чем поговорить. С того самого дня, когда познакомились Таисия Николаевна и Адель, отношения Таты и Геннадия переменились.

– Гена, после работы надо будет в магазин заехать, – звонила Рябцеву Тата.

И тогда они заезжали в магазин, покупали необходимое, завозили домой. Тогда их жизнь была почти точной копией прежней. Но если Тата выпускала из рук инициативу, Геннадий Петрович ближе к вечеру говорил:

– Я домой. Мама неважно себя чувствует.

В большинстве случаев Тата понимающе кивала головой. Она искренне сочувствовала Таисии Николаевне – любовь к сыну сочеталась у той с нетерпимостью. А это прямой путь к страданиям. Так думала Тата и была недалека от истины. Еще Тата верила, что только время и терпение (главным образом, ее и Рябцева) смогут переломить эту ситуацию.

Пока в Москве гостила тетка, эта отстраненность Рябцева в глаза не бросалась. В конце концов, он – начальник. Он не может целыми днями заниматься домашними делами. Отсутствие Гены по вечерам все относили на счет его деликатности – родственницам надо было о многом поговорить.

– Я надеюсь, Геннадий не держит на меня зла за тот разговор с его мамой, – как-то поинтересовалась Адель, узнав, что в театр они пойдут вдвоем, а не втроем.

Тата хотела заметить, что тетю это не должно волновать, поскольку, по убеждению тетки, родственником он никогда не станет. Но вместо этого Тата спокойно сказала:

– У него завтра с утра совещание, он должен подготовиться.

В душе же она расстроилась – в поведении Рябцева произошли изменения.

И вот теперь, после отъезда тети, Тата была намерена обо всем серьезно поговорить и все выяснить.

– Гена, я все хотела тебе сказать, неудобно получилось тогда… Ну, когда тетя с Таисией Николаевной встретились, – начала Тата разговор.

– Еще бы… – буркнул Рябцев. – Я просто не понимаю, как это вообще могло случиться!

– Я тоже, – поторопилась вставить Тата. – Я не понимаю, как твоя мама узнала мой адрес. Ты, кстати, не знаешь?

– Откуда мне знать!

– А зачем она приехала к нам? Ведь это она приехала, а не тетя.

– Тетя зато приехала к тебе, – парировал Рябцев, и Тата удивилась агрессивности его тона.

– Тебя что-то смущает? У тети никого нет, почему ей не навестить меня? И потом, еще неделю назад ты не удивлялся этому обстоятельству.

– В связи с последними событиями пришлось пересмотреть свои взгляды.

– Знаешь, мне не нравится твой тон. Давай попробуем начать все сначала, – мягко сказала Тата.

– Что начать сначала? – не понял Гена.

– Разговор. Он у нас не в ту сторону ушел.

– Попробуем, – пожал плечами Рябцев. Он не удивился предложению Таты.

Это была их «фишка» – когда они чувствовали, что могут поссориться, они «обнуляли» ситуацию. И вот сейчас Тата спросила как ни в чем не бывало:

– Как мама себя чувствует?

– Нормально, – сдержанно произнес Рябцев.

– Нормально – это же не плохо? Нормально – это хорошо? – попыталась пошутить Тата.

– Как «плохо» может быть – «нормально»? – заметил Гена.

– Я тоже так думаю, – ответила Тата. – Плохо – это ненормально. Значит, мы оба «хорошо» причисляем к норме.

Рябцев на секунду отвлекся от дороги и с удивлением посмотрел на нее.

– Ты сегодня как-то странно выглядишь, – заметил он.

– Так всегда бывает, когда мне хочется поговорить о чем-то не очень приятном. Но ты будь внимательнее, – указала ему Белозерова, – дорога оживленная.

– О чем же ты хочешь поговорить?

– Я? Я хотела узнать, почему ты проводишь все больше и больше времени у себя дома. А я одна. Гена, у нас что случилось?

Тата вдруг услышала себя со стороны, и ей стало противно – вот именно так все ее приятельницы выясняли отношения. Во всяком случае, так следовало из их рассказов. Белозерова не уважала такое мелочное цепляние. Но почему-то напрямую вопрос она не задала. Наверное, боялась услышать, что между ними все кончено, – от этой мысли совсем стало неприятно. И она тут же решила исправить свою ошибку:

– Мне вот, например, кажется, ничего не случилось. Кроме того, что тетя выпила лишнего, была неосторожна с париком, а Таисия Николаевна разволновалась.

– Вот это ее волнение и есть причина моего отсутствия у тебя дома по вечерам. Я не знаю, что там наговорила ей Адель, но мама даже и слышать не хочет, что я буду с тобой встречаться.

– Встречаться?! – изумилась Тата. – Милый, мы с тобой больше года живем как муж и жена.

И опять ей стало не по себе – в произнесенных словах послышалась чисто женская претензия.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду. Мама очень тяжело пережила тот разговор. И тетя ее напугала – была пьяной, как-то грубо шутила. И еще эта пицца…

Тата расхохоталась во все горло. Как ни возмутило ее это лживое утверждение, как бы она ни хотела уладить все, но то, что Адель приняла Таисию Николаевну за разносчицу пиццы, – развеселило ее.

– Ничего смешного. Это не оскорбительно – все работы достойны уважения, но моя мать… Человек с таким образованием…

– Да, конечно. Вот только тетя не была пьяна. Она просто смешала вина. И она уж точно не хотела оскорбить Таисию Николаевну. Она понятия не имела, что это твоя мама, – поспешила успокоить его Тата, хотя ничего не видела зазорного в работе курьера. И ничего не видела страшного в такой «комедии положений».

– Это как посмотреть на ситуацию, – упрямо хмурился Рябцев.

– Хорошо, Гена. Давай оставим в покое других людей. Давай поговорим о нас. – Тата замолчала, а потом тихо сказала: – Я скучаю. Ты редко приезжаешь. Еще реже остаешься у меня.

– Но была же тетя…

– Тетя жила в отеле, – мягко напомнила Тата. – Гена, ты понимаешь, о чем я. О нас.

В машине стало тихо.

– Слушай, ты пойми… – наконец, заговорил Рябцев. – Это из-за мамы. Просто я не могу разорваться. И она ужасно нервничает… Я должен ее успокоить…

– Послушай, может быть, лучше все сказать как есть. Именно сейчас. Именно в этот момент. Семь бед – один ответ. Хотя я считаю, что и бед-то нет. Так, досадное недоразумение. Тетя Адель не специально же. И скорее всего, в ответ на что-то. Только мы не знаем, на что…

Здесь Тата слукавила. Она понимала, почему так повела себя тетя. Потому что Таисия Николаевна позволила себе обидеть племянницу. Но так не хотелось сейчас опять превратить разговор в пререкания. Тата хотела понять истинную причину поведения Рябцева и воспользоваться этим разговором, чтобы выяснить, что же он думает об их отношениях. Слова тетки не шли из головы. «У мужчины всегда есть планы. Если в этих планах нет тебя – меняй мужчину!» – это высказывание Адель позволила себе во время одного спора.

– Понимаешь, рано или поздно нам придется разговаривать с твоей мамой. Если, конечно, мы не поссорились. Лучше это сделать сейчас. Она же должна понять тебя.

И опять наступила тишина. Рябцев молчал. Тата ждала, пока они выезжали в веренице машин на МКАД, потом толкались в пробке на съезде, потом пытались пересечь один из перекрестков. «Если он не заговорит до следующего светофора, значит, все кончено. И я дура, что завела эту беседу», – подумала Тата, но в этот момент Рябцев произнес:

– Все нормально. Только маме нельзя сейчас нервничать. Поэтому все объяснения с ней – неуместны.

– Я тебя поняла, – кивнула Тата, и остаток пути они проделали в полном молчании.

Счастье – понятие трудно формулируемое. Сколько всего взаимоисключающего присутствует в этом человеческом ощущении. И для каждого человека счастье – это свой подарочный набор. Философы, народ дотошный, стремящийся все разложить по полочкам или пометить галочкой, до сих пор спорят о том, что же нужно человеку, чтобы называться счастливым. Их споры обычным людям не слышны. Обычные люди больше доверяют своим ощущениям, не заботясь об их классификации.

Разговор немного успокоил Тату. Рябцев почти никогда не врал и не любил уходить от ответа. И ситуацию с Таисией Николаевной она понимала, может быть, даже лучше, чем сам Гена. И, несмотря на краткость (то, что так не любят женщины в объяснениях), ответ Рябцева почти успокоил Тату. Да, мама – это очень важно. Да, не стоит напрягать ситуацию. Она почти согласилась с Рябцевым. И была уже готова отдаться тому замечательному легкому чувству, которое испытывала еще совсем недавно. И все же «что-то» не давало почувствовать себя счастливой. Может быть, сожаление о размолвке или страх перед будущим.

Спустя неделю Рябцев разбудил Тату звонком.

– Да, – прошептала она сонно.

– Знаешь, я бы хотел тебе кое-что сказать, – начал официальным тоном Геннадий Петрович.

– Что? – Сон разом слетел, и гулко забилось сердце. «Сейчас он скажет, что бросает меня. Что мы должны расстаться. Что мама…» – завертелось в голове Таты.

– Выходи за меня замуж.

– Замуж? – переспросила Тата.

– Замуж. Я делаю тебе предложение.

– А как же мама? – выпалила Белозерова.

– Она не согласна. Но ведь главное, что согласна ты.

– Да, это главное, – ответила Тата.

Она швырнула подушку в сторону, задрыгала ногами и громко рассмеялась:

– О-го-го! Я выхожу замуж!

– Тата, Тата, – закричал в трубку Рябцев. – Что с тобой?! Я не понял ни слова!

В этот день Тата опоздала на работу – так тщательно она одевалась и причесывалась. Результат превзошел ожидания – когда она вошла в отдел, повисло молчание, и только через мгновение кто-то шумно выдохнул. Тата довольно улыбнулась. Ее рыжие волосы были уложены в объемный «хвост», челку она зачесала наверх, открыв лоб и подчеркнув таким образом глаза. Сегодня Тата не только накрасила ресницы, но и наложила тени. Густые, коричневые, они придали взгляду глубину. Платье, прямое, без каких-либо украшательств, было цвета темного меда. И весь образ ее был осенний, теплый и вместе с тем очень элегантный.

– Что это за преображение?! – Елена Федоровна с подозрением посмотрела на Тату. Роман между Белозеровой и Рябцевым не только уже перестал быть тайной, но и превратился в скучную тему. Кости перемыли, даже ставки сделали, когда Геннадий Петрович бросит «соблазненную» подчиненную. Время шло, но ничего не случалось. Ни плохого, ни хорошего. Только по-прежнему эти двое приезжали вместе, уезжали вместе и вместе ходили обедать.

– Ты куда это собралась? – Елена Федоровна от любопытства привстала за столом и внимательно посмотрела на ноги Таты. Тата с удовольствием прошлась пружинистым шагом – сегодня на ней были высокие замшевые, в тон платью, сапожки.

– Так куда собралась-то? – Елена Федоровна от любопытства не могла усидеть на месте.

– Я? – рассмеялась Тата. – Я? Да вроде никуда.

Тут ее будто кто-то толкнул под руку, и она зачем-то громко сказала:

– А вообще-то я замуж собралась.

– Да ладно! За Рябцева? – Елена Федоровна теперь еле-еле сдерживала себя, чтобы не сорваться с места и не побежать с такой новостью в другие отделы.

– За Геннадия Петровича, – подтвердила Тата и, взяв мобильник, вышла из отдела. Дойдя до запасной лестницы, она юркнула за дверь и набрала телефон матери.

– Мама, – сказала Тата, когда в трубке послышался голос. – Мама, ты хорошо меня слышишь?

– Да, доча, что-то случилось?

– Нет, мам! Да, случилось! Я выхожу замуж. За Гену. Он сделала мне предложение.

Сначала в трубке было тихо, потом мать заговорила быстро, почти без пауз:

– Подумай, как следует подумай! Кто он?! Ну и что, что встречались. Сейчас время такое – все встречаются, да не все женятся. А может, ему надо что?

– Мама, у меня ничего нет, кроме профессии и… второй профессии. – Тата на днях получила еще один диплом – сомелье.

– На это прожить нельзя… А он кто? Где работает? – кричала мать в трубку.

– Мама, я же тебе говорила! Он директор департамента банка. Раньше я работала в его отделе.

– А что же сейчас? Не работаешь? Почему? Почему он тебя с собой не взял? Вон Светка бухгалтером при муже! Спокойнее.

– Хорошо, мама, я больше не могу говорить. Мне работать надо идти, – устало проговорила Тата. Она ждала радости. Она уже рассказала матери о Рябцеве, ни на йоту не приукрасив, но и не преуменьшая его достоинства. Мать вменяемая, образованная женщина, вполне современная. Откуда же эти причитания и неспособность помнить то, что рассказывала собственная дочь? Тата не хотела думать об этом. Она решила, что мать просто не вникает в московские детали. «Наверно, это от волнения!» – подумала Белозерова и вернулась в отдел. Там словно бы случайно оказались сотрудницы из соседних комнат. В руках они держали какие-то документы, но было очевидно, что все слетелись на новость. И Тата осознала, что совершила ошибку. Не надо было ничего говорить. Не надо было звонить матери. Теперь пойдут разговоры, сплетни, слухи. А еще Гена! Как к этому отнесется Гена?! Все-таки он начальник. Нужна ли ему эта вся огласка? Не хватает проблем с мамой, а тут еще на работе начнут доставать разговорами. Тата знала эту способность огромного коллектива «тихо» отравить жизнь. «Ах ты черт!» – подумала она и совсем поникла духом. Вот он, этот день, который так она ждала. И впереди столько хороших хлопот, столько радости… Она окончательно расстроилась – столько всего мелочного, по большому счету несущественного, надо было держать в голове! И никуда, ни к кому нельзя было пойти с этой радостью.

Тата, односложно ответив на все расспросы коллег, наконец, уселась за свой стол и включила компьютер. Замелькали таблицы, справки, отчеты. Она погрузилась в работу, стараясь думать только о радостных хлопотах, которые им предстояли.

Спустя пару дней они сидели за обеденным столом и составляли список. Тата давно заметила, что все великие начинания, все перемены или судьбоносные решения начинаются с карандаша и листка бумаги. Во всяком случае, так пишут те, кто успешно прошел весь путь к успеху или счастью. Тата не пренебрегала чужим опытом:

– Надо по пунктам перечислить все, что нам надо сделать!

– Хорошо, только вроде ничего особенного делать-то и не надо, – проговорил Гена.

– Как! – воскликнула Тата. – Ты посмотри, сколько покупок надо сделать, друзей и родственников обзвонить. Всех надо заранее предупредить. А еще ресторан, машины…

– Да что ты волнуешься?! Это же такие пустяки…

– Как же пустяки! – обиделась Тата.

Но Гена только обнял ее за плечи. Ему сейчас казалось, что самое важное в этом мероприятии уже свершилось. В каком-то смысле для Рябцева так и было. Никто, кроме него самого, не знал, как дались ему те слова, произнесенные по телефону рано утром. «Выходи за меня замуж», «Будь моей женой!», «Давай поженимся!» – Гена долго выбирал нужное. И пока выбрал – вспотел, разозлился, упал духом и мысленно послал все к черту. Когда же он это произнес вслух и услышал смех Таты, ему показалось, что все уже свершилось. На деле же выходило, что все только начиналось.

– Платье, костюм, туфли. Тебе новые, черные. Сумочка, палантин не нужен. Терпеть не могу. Да, шляпка! Слушай, а сколько человек у нас гостей? Давай считать! Ой, еще ресторан! А давай вот это кафе на бульваре? Помнишь, мы там еще ужинали, а к нам цветочница подошла? Ты так растерялся! А потом все-таки купил розу. Но, вообще, это дурацкая затея у них! Может, у человека денег в обрез?! А они так его выставляют. Да, кстати, а у нас денег хватит?

Рябцев уже даже не слушал Тату. Он вдруг отчетливо понял, как решился на этот шаг.

В тот вечер Геннадий Петрович приехал домой. В доме было сумрачно, тихо, пахло обедом и лекарством.

– Мама, мам, – позвал Рябцев.

Ответа не последовало. Гена не удивился – Таисия Николаевна любила, чтобы он приходил к ней в комнату, садился в кресло, а потом она начинала рассказывать, как провела день. В этот раз было все то же самое. Рябцев разулся, прошел в ванную, сполоснул руки и, не снимая костюма, прошел к матери.

– Что так долго? – спросила Таисия Николаевна тихим недовольным голосом.

– В каком смысле? – удивился сын.

– Что ты так долго делал в прихожей?

– Мам, я руки мыл, причесался. Даже не переоделся, – терпеливо отвечал Гена.

– Ну, иди, переоденься. Я тебя не держу, – пожала плечами мать. Она сморщила лицо и попыталась привстать на постели.

– Давай помогу, – бросился к ней Рябцев.

– Нет, ты иди переодевайся. Сними костюм, а то еще испачкаешься около матери.

– Почему это испачкаюсь? – не понял Гена.

– Сам же сказал, даже не успел переодеться. – Таисия Николаевна обиженно отвернулась.

– Мама, я просто так сказал!

– Я знаю, знаю…

Гена помолчал, а потом, стараясь говорить веселым голосом, предложил:

– А давай окно откроем! И шторы! Там такой замечательный осенний вечер!

– Оставь в покое шторы. В своей комнате делай, как хочешь. А здесь, пока я еще жива…

– Хорошо, мама. Будем сидеть в темноте и духоте. Кстати, относительно этой твоей фразы «пока еще жива!». Доктор сказала, что у тебя ничего серьезного нет. Просто немного шалят нервы. Даже давление у тебя почти в норме.

– У меня ужасное давление… Просто ты этого не понимаешь! Ты не понимаешь, как жить в таком состоянии!

– Почему же, я очень жалею тебя. – Рябцев понизил голос и добавил: – Мам, а я тебе работу нашел! Ну, не нашел, а вот увидел объявление и записал телефон. Нужен репетитор, учитель русского языка. Для школьника пятого класса. В нашем доме. Мам…

– Что?!

– Мам, представляешь, никуда не надо ехать… Заниматься тем, что ты умеешь делать профессионально! Ученик – сосед. И платят они прилично. Я посмотрел, даже чуть выше, чем в среднем по Москве. Как ты думаешь, может, попробовать?!

– Тебе не хватает на мать денег? Большие траты на эту? Которая вино дегустирует без конца? – Голос Таисии Николаевны стал совсем тихим.

– Мам, ну хватит уже. Я тебе все объяснил про вино. И вообще, сколько можно?! – Гена вскочил и зашагал по комнате. – Сколько можно!

– Сядь, у меня будет мигрень от твоего топота! – Мать прикрыла руками глаза.

– Извини, – машинально извинился Рябцев, – но как тебе не надоело?! Я же о тебе думаю! Тебе надо двигаться, ходить, работать, общаться! Зачем ты в этой комнате сидишь все время?

– Если бы не эта алкоголичка, если бы ты не позволил меня оскорбить! Если бы…

– Да неправда все это! Дурацкая ситуация, не более того! Что ты раздула из этого историю?! И себе же хуже сделала! Мама, так нельзя, у нас в доме как в склепе. А еще недавно ты по утрам в парке зарядку делала.

– Делала, – согласилась Таисия Николаевна и добавила: – Но ты довел мать до такого состояния, что она и руки поднять не может!

Внутри Рябцева вспыхнул гнев. Жизнь в доме превратилась в абсурд. Вечные жалобы, вечные извинения. Тишина, запах лекарств, упреки, недовольство. Еще совсем недавно было иначе. Было светло, гости, музыка, передачи, которые обсуждали, соревнуясь в остроумии. Были даже прогулки. Был материнский тихий смех – вечно она с кем-то болтала по телефону. Что же случилось?! «А ничего не случилось! Просто так хочется вести себя. Наказать меня за Тату. Сделать виноватым. Отвадить от нее», – мысленно себе ответил Рябцев и вышел из комнаты.

Ему отчаянно захотелось все рассказать Тате. И она ведь поймет все – всю недосказанность, все ощущения. Ей ничего не надо разжевывать – она чувствует его, как себя. И эти их вечера – с горой книг на диване, и чашками кофе, и крошками от булок. Эти их полночные безобразно вредные ужины. Прогулки в пальто, надетом прямо на пижаму, только чтобы «понюхать» первый теплый дождь, первую грозу, первый снег. Это их молчание – доброе, свойское, родное. А еще там, «у них», можно было выйти ночью на кухню, закурить у окна и просидеть так до утра. И никто не окликнет, не будет дергать, цепляться с вопросами. Никто не будет подозрительно присматриваться к тебе, понимая, что ты имеешь право на личное время и пространство. «Да это от равнодушия, ей плевать на то, о чем ты там думаешь!» – так как-то сказала мать ему. Неправда. Это была злая неправда. Тата любила его и заботилась о нем. Но она давала ему свободу.

– Я хочу к ней! – вдруг вслух произнес Рябцев и плюхнулся на диван, не снимая строгого костюма. Он проспал без сновидений, а наутро сделал Тате предложение…

Сейчас, глядя на то, как Тата старательно составляет план собственной жизни, он удивился тому, как порой отсутствие дневного света и духота способствуют принятию ответственных решений.

– Мы сделаем все, как ты захочешь, – проговорил Рябцев, беря Тату за руку.

* * *

Итак, свадьба должна была состояться в самом конце апреле. «Числа тридцатого. Ну, не в мае же! Зачем же нам маяться всю жизнь!» – резонно заметила Тата. Рябцев, совершенно освоившись с ролью жениха, только кивнул головой. Он был уже согласен на все, что она предложит. Такой страшный еще недавно шаг теперь представился забавным мероприятием.

– Слушай, а зачем откладывать до апреля? Давай хоть завтра, хоть на следующей неделе! – воскликнул Гена.

– Нет, нет! Надо подготовиться. Надо денег подкопить… Столько расходов!

– Тата, у нас есть деньги! Я же получаю очень хорошо, ты же знаешь! – с гордостью воскликнул Рябцев.

– Геночка, знаю. Но без копейки оставаться нельзя. Надо, чтобы был запас. А тут и ресторан, и свадебное путешествие! Потом, платье надо купить. А это долгая история – надо поездить, посмотреть или в интернете поискать. Словом, давай в конце апреля. Совсем немного осталось – ноябрь, декабрь, январь, февраль, март… Ну, и апрель… – Тата посмотрела на загнутые пальцы, – да, полгода. Но зато все будет по-человечески.

– Как знаешь, – умилился Гена такому благоразумию.

Их жизнь вернулась в прежнее русло, но ее течение было теперь быстрым и полноводным.

Тата так была занята мыслями о предстоящей свадьбе, что и занятия в школе сомелье как-то отошли на второй план, и в банке она стала делать ошибки, а опоздание вообще превратилось в норму.

– А Белозерова – того. Того самого… – поделилась своими наблюдениями Елена Федоровна, – в положении. Вот поэтому и свадьба…

То, что свадьба состоится только через шесть месяцев (о чем знали уже все без исключения), ее не смущало. Нет, Тата не была в положении. Тата просто переходила в новую жизнь и пыталась разобраться со своими мыслями. «Интересно, маме Гена понравится? И на свадьбу они с дядей Славой приедут? Или она одна?» – думала Тата, рассеянно глядя на экран монитора. Дома мысли ее не оставляли: «А как Гена объяснился с Таисией Николаевной? Надо обязательно сообщить Адели. Ах да, квартира… Интересно, правда это или она все выдумала. Хорошо бы свою квартиру иметь, да только Гена откажется. Тетя невзлюбила Рябцева. Жаль, что нет папы. Он был бы рад за меня. И вина красного наделал бы на свадьбу, и сели бы все во дворе, рядом с виноградником. А так…» Тата подолгу вертелась, не могла заснуть. А однажды, когда Рябцев остался у дома, у мамы, она вдруг подумала о приданом. Самом обычном, какое еще совсем недавно собирали бабушки и мамы для своих дочерей. Традиция эта со временем, конечно, претерпевала изменения – белье можно было купить самим, а дарили машину или квартиру. Но Тата почему-то задумалась именно о тонких изящных вещицах. Красивом постельном белье с кружевом. Наволочках с оборками, полотенцах с вышитым уголком, скатертях, салфетках и многом другом, чем так гордятся хозяйки дома. Тата знала, что ничего этого у нее нет. В шкафу лежал комплект белья из «Икеи», на кухне – ложки и вилки с пластиковыми рукоятками, сковородка, купленная к приезду тетки, и пара кастрюль. Вспомнив об этом, Тата горько заплакала. Поджав коленки к груди, обняв подушку и укрывшись с головой одеялом, она рыдала, словно в ее жизни не свадьба ожидалась, а случилась беда.

Что-то происходит с нами на пороге перемен. Мы изо всех сил цепляемся за прошлое, но оставаться в нем нельзя, и тут на помощь приходят слезы, с виду беспричинные и выматывающие, а на деле целебные и живительные.

Тата заснула только за полночь. А наутро встала и, взяв отложенные на зимнее пальто деньги, отправилась покупать себе приданое.

Салфеточки, скатерти, маленькие расшитые полотенца, жаккардовое постельное белье с кружевом, большой махровый халат и тапочки с вензелями – все это она выбирала придирчиво, с правильным чувством любви к себе. Поход по магазинам она закончила большой чашкой капучино и куском орехового торта. Разглядывая городскую толпу через огромное окно кафе, Тата решила, что сегодня был один из самых счастливых дней в ее жизни.

Глава шестая

Первую ягоду беру, вторую примечаю

А время летело быстро. То ли хлопоты, то ли эйфория от принятого решения, то ли всепоглощающее чувство победы, то ли все это вместе, но они оглянуться не успели, как наступил март.

– Ты тете написала? – как-то спросил Рябцев.

– Да, – кивнула головой Тата, – отправила письмо по электронке и заказное обычной почтой. Япония. Свет не ближний. Пусть готовится. И возраст у нее не для неожиданностей. Потом, она такая беспокойная. Ты же ее знаешь…

– Да, знаю, – кивнул головой Гена.

«Ничего ты не знаешь!» – подумала про себя Тата, вспомнив пророчество Адели. «Вы никогда не поженитесь. Он не сделает тебе предложения!» – она мысленно повторила слова тетки и так же мысленно порадовалась. Послать приглашение на их с Рябцевым свадьбу было одним из самых больших удовольствий предсвадебной подготовки. Тата намеренно была лаконична. «Дорогая Адель! Приглашаю тебя на свою свадьбу, которая состоится тридцатого апреля сего года! Любящая тебя племянница», – гласила изящная открытка, вложенная в конверт. Тата создала интригу и очень хотела доказать неправоту Адели и насладиться триумфом.

Свое приданое Тата сложила стопочками и перевязала розовыми ленточками. Свадебное платье – цвет слоновой кости, французские кружева беж и расшитый жемчугом воротник – должно было быть доставлено через неделю. Покупку платья уже оплатили и теперь отдали подогнать по фигуре. Тата на нервной почве много ела и, тем не менее, стремительно худела.

– Тебе придется в два раза уменьшить наряд, – заметил как-то Гена. Он, впрочем, не отставал от невесты. Чем ближе был день свадьбы, тем больше становились тени под его глазами, тем мрачнее он делался. Тата отнесла это на счет огромного количества работы.

– Перестань работать на износ. Зачем ты сидишь так поздно на работе? Господи, давай не будем устраивать такой пышный обед! Обойдемся скромными закусками и уедем в путешествие. А можем и не ехать никуда. Проведем дома, хоть отоспимся!

На это Рябцев ничего не говорил, все больше отмалчивался. Тата перестала обращать внимание на будущего мужа. «Приближение свадьбы каждый переживает по-своему. Вроде ничего такого страшного, наоборот, приятное событие, а я худею, он мрачнеет. Все от нервов, все от нервов!» – думала она.

Накануне они съездили в загс. Там заполнили все бумажки, потом их отдавали неприятной тетке, которая с Рябцевым была любезна, а Тату сверлила взглядом. «Я все рассчитала, – сказала еще в декабре Тата, – числа пятого февраля мы подадим заявление, а свадьбу устроим, как и планировали, тридцатого апреля. Как думаешь?» Рябцев ничего не думал – как Тата скажет, так они и сделают. Они так и сделали. Выходя из загса, Тата сказала:

– Завтра отметим это событие. Ты поезжай на работу, а я куплю вкусненького и приготовлю все.

– Тат, я сегодня у мамы останусь? – робко спросил Рябцев.

Тата была великодушна. Впрочем, как обычно. Она понимала остроту момента, а также была совершенно спокойна – Рябцев человек слова и дела. Если он решил жениться, то он женится. Тату не смутило, что вечером Гена не позвонил. И утром тоже. Ее смутило, что он так рано приехал – они договаривались отметить событие дома, тихо и камерно. Но все произошло совсем иначе.

Тата уронила мобильник, замочила рукава халата, уронила в воду полотенце и волосы тоже не успела высушить. И в разгар всех этих мелких неприятностей позвонил в дверь Рябцев. И произнес фразу, которую Тата сразу даже не поняла.

– Как ты сказал? – на всякий случай переспросила она.

– Я сказал, что, наверное, мы не можем пожениться. Что не будет свадьбы, – повторил Рябцев, глядя в пол.

Тата помолчала. Затем вернулась в ванную, там нашла сухое полотенце, обернула им свои длинные рыжие волосы и вернулась в прихожую.

– Ты представляешь, я уронила мобильник в воду, – сказал она, глядя на Гену.

– Ужасно. Я же тебе говорил, не бери в ванную телефон, – ответил Рябцев.

– А я тебя не послушалась.

– Да, – он все так же топтался на коврике в прихожей.

– Ну, ничего, – улыбнулась Тата, – телефон я высушу. Или куплю новый. Потом, попозже. А пока обойдусь без телефона.

– А как же звонить? – недоумевая, спросил Гена.

– Звонить? – удивилась Тата. – Зачем звонить? А звонить не надо. Ты, Гена, сейчас возвращайся домой. А я на днях соберу твои вещи, и ты за ними заедешь. А звонить, нет, не надо.

С этими словами Тата выдворила Рябцева из квартиры и захлопнула дверь.

Напевая какой-то бодрый мотивчик, она развесила халат с мокрыми рукавами, полотенце. Потом феном высушила волосы, тщательно уложила их, сделала маникюр, выбрав лак морковного цвета. Глаза она накрасила не черной тушью, а темно-коричневой и тени нанесла бирюзовые. Посмотрев на себя в зеркало, она добавила румян на щеки. Так, самую малость, чтобы скрыть бледность. И, покопавшись в шкатулочке, выбрала самые яркие, самые вызывающие серьги и вдела их в уши. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела ослепительную рыжеволосую красавицу, с пышной, вечерней прической, роковыми, сильно накрашенными глазами и серьгами до плеч. Вместо вечернего платья на ней была растянутая футболка цвета дохлой мышки и огромные мужские тапки. В собственном облике Тату ничего не смутило, кроме этих тапок. Она аккуратно их сняла, подошла к окну, открыла его и выбросила тапки на улицу. Покончив с ними, она достала из шкафа сверток со своим приданным, развязала розовую ленту и достала шикарный домашний халат и тапочки с вензелями. Облачившись во все это, она накрыла стол. На одну персону.

Красивая салфетка, подсвечник, тарелка из нового сервиза, приборы оттуда же. Немного сыра, немного колбаски, немного копченостей, немного овощей и много (ах, как она хотела отметить поход в загс!), много фруктов, бутылка сладкого «сотерна» из дегустационных запасов и изящный бокал на длинной ножке. Накрытый стол выглядел сейчас так же шикарно, как Тата.

Белозерова села за стол, окинула его взглядом и налила себе вина. «Итак, – сказала Тата про себя, – с победой тебя, с заслуженной и справедливой победой тебя, дорогая тетя Адель! Он никогда не женится на мне! Ты была права!» Тата посмотрела на густую медовую жидкость в бокале и чуть-чуть пригубила. Вино было вкусным, но Тата даже удивилась тому, как не хотелось ей сейчас выпить. Не хотелось заглушить растерянность, боль, обиду. Она знала, что еще немного и это все захлестнет ее с головой, утопит, раздавит. Но все равно не хотелось убежать от этого. А хотелось… есть. Хотелось холодной ветчины, жирного сала с мясной прожилочкой. И черного свежего хлеба захотелось. А еще горчицы к этому и домашний маринованный помидор. Тата оглядела стол, потом решительно встала и выставила на стол все, что было в холодильнике, потом отставила вино, нарезала хлеба и заварила свежий черный чай.

– Вот, это совсем другое дело, – вслух произнесла она, поднесла ко рту высокий бутерброд и… разрыдалась.

А еще через неделю она улетала в Сочи. В родной город она собралась в одночасье. Как только Рябцев вынес последнюю сумку со своими вещами.

– Послушай, хорошо, я уеду и увезу все барахло, но поговорить-то мы можем? – Гена цеплялся за углы багажом, но все равно пятился к двери как рак, пытаясь поймать взгляд Таты.

– Можем, но не сейчас, Рябцев. Мне нечего тебе сказать.

– Но я буду говорить!

– А мне не хочется тебя сейчас слушать! Я имею право делать то, что хочу?

– Имеешь, – отвечал Рябцев, зацепившись рукой за дверной косяк, словно боялся, что Тата будет с ним бороться.

– Геннадий Петрович, оставьте меня в покое! – повысила голос Белозерова. – Я ничего не хочу выяснять. И на работе перестаньте меня донимать. На работе – работают, а не выясняют отношения.

– Раньше ты считала по-другому, – от отчаяния съязвил Рябцев. Он во что бы то ни стало хотел объясниться. Ну, хотя бы поговорить!.

– Гена, все потом. Чуть позже. А сейчас… Сейчас еще рано! Ничего хорошего из этого не выйдет. И, если честно, я знаю все, что ты мне скажешь. Я знаю, почему ты отказался от свадьбы…

– Нет. Да. Ты ошибаешься… Она вообще ничего для меня не значит…

– О? – Тата удивленно посмотрела на Рябцева. – Она – это кто?

– Ты ее не знаешь… И она тут ни при чем. О господи, Татка!

– Не называй меня больше так! Никогда! Я для тебя – Наталья! Никакая не Тата и уже тем более ни Татка! – рассвирепела вдруг Белозерова. – Уходи сейчас же и забудь сюда дорогу, номер моего телефона и мою почту!

Она легонько подтолкнула Рябцева и захлопнула дверь. «Это будет продолжаться без конца. Он будет звонить, писать и бегать по коридору мимо нашего отдела. Я – не выдержу. Я ничего не хочу знать!» – подумала Тата. Она написала заявление на отпуск за свой счет, купила самые дешевые билеты и теперь, сидя в аэропорту, ожидая посадки в самолет, наконец-то по-настоящему задумалась, что же произошло в ее жизни.

Пока народ боялся, ел плюшки, пил кофе и вино в многочисленных кафе, Тата вспоминала совсем недавние события. Она сейчас была как бы между небом и землей. Еще не улетела, но вот к ее самолету уже подогнали трап. Она еще не покинула Москву, но почему-то ясно представляет, как потяжелели почки и бутоны на деревьях в их бывшем саду и на набережной. Она уже закрыла дверь за Рябцевым, но еще долго будет мучиться от обиды и непонимания. И сейчас, когда что-то закончено, а что-то не начато, самое время подумать о случившемся. Тата смотрела в огромное окно, видела, как неповоротливые сигары самолетов выплывают на взлетную полосу, и ей представилось, что вот она точно так же сейчас, лавируя, выруливает туда, где и разбег больше, и пространство шире. Туда, где есть свобода действий, независимость от враждебных тебе людей, и туда, где нет предательства. Туда, где все – решения, цели, результаты – зависит только от тебя. И оторвется самолет и оставит в точке убытия все, что казалось неразрешенным. А там, на высоте, и солнце ярче, небо синее, облака пушистее. Там все проще и яснее. «А ничего и не случилось. Просто купили платье, просто купили много красивых вещей и просто поссорились. А после ссоры люди мирятся, но их отношения могут и не стать такими, какие были раньше. Я не буду ничего выяснять, я не буду обвинять. Я просто пойду дальше», – думала Тата. Она уже удобно устроилась в своем кресле у окна, и московская жизнь ей показалась эпизодом. «Там ждет меня мама, море, детство. Как же я могла так долго не вспоминать все это. А вот случилась неприятность, и спешу туда!» – укоряла себя Тата.

А в родном городе уже было тепло. Февральское солнце уже грело сады, море блестело зеленым стеклом, и казалось, что вода нежная, и даже февральский ветер был мягок и влажен. Тату встречала мать.

– Ах, какая же ты красивая! – Людмила Савельевна обняла дочь и заплакала.

– Мама, ты что?! Я же красивая! И здоровая. И… – Тата запнулась. – И даже счастливая. А ты плачешь!

– Ну, я же соскучилась! И волновалась! Как ты там?!

– Теперь видишь – все хорошо! Даже замечательно! – воскликнула Тата, утешая мать.

– Вижу, вижу, – Людмила Савельевна улыбалась сквозь слезы. – Мы на такси поедем, Славик не смог, у него там дела какие-то.

Конец предложения мать пробормотала как-то тихо-сбивчиво.

– Отлично, на такси! – рассмеялась Тата.

В конце концов, она приехала в свой город почти победительницей – у нее образование, отличная работа, победы на конкурсах сомелье и предложение одного из ресторанов провести тематический вечер, посвященный красным винам Франции. Она сама зарабатывает на жизнь, она красива, умна, она…

– Мама, ты хорошо выглядишь, – прервала свой внутренний монолог Тата.

– Ой, да что ты! Столько дел по хозяйству! И жильцы теперь у нас, и часть огорода сдали. Так все равно смотреть за всем надо. А уж сад, грядки – сама знаешь, как это тяжело, – отмахнулась Людмила Савельевна.

Тата соврала – мать выглядела ужасно. Высохшая, почерневшая старуха, а не цветущая моложавая женщина, которой была совсем недавно.

– Но зимой дел-то меньше, – заметила Тата.

– Как же меньше? – удивилась мать. – А праздники, а гости? Внуков у Славы сколько уже? И все приезжают. Вот на Новый год в доме было шестнадцать человек. И жили все десять дней. Ой, так весело было, детишки носятся… Ну, молодые, конечно, по гостям тут ходили…

Тата слушала мать и гадала: что это? Мать делает вид, притворяется, что это нормально – такая нагрузка на одну женщину.

– Мам, а Сима у вас работает еще?

Сима когда-то приходила к дяде Славе помогать по хозяйству.

– Сима?! Зачем же?! То Славик без хозяйки был, а теперь я… Ну, то есть мы вдвоем…

– Угу, – пробормотала Тата и приняла твердое решение – ничего не рассказывать матери о своих московских делах. «Похоже, у нее здесь хватает своих проблем», – подумала Тата. И все, что произошло в Москве, вдруг стало незначительным и отошло на задний план.

Коттедж дяди Славы был огромен. Тата даже поразилась – в ее воспоминаниях это небольшой двухэтажный домик с какой-то нелепой надстроенной «скворечней». Увидев лицо Таты, Людмила Савельевна рассмеялась:

– Не узнаешь? Немудрено! Все переделали. Все. Нет, не сносили, а достроили, сделали внутри перепланировку, облицевали красивым кирпичом. И на крыше не шифер, а черепица. Настоящая.

– Здорово! – похвалила Тата и, не удержавшись, про себя заметила: «Так вот на что наш дом пошел!» Видимо, что-то отразилось на ее лице, потому что мать как-то сморщилась:

– Дочка, поговорим обо всем, ты только не сердись…

Тата обняла мать.

– Мама, ты что?! Я не сержусь. Я так рада тебя видеть и жалею, что так долго не приезжала сюда.

– Мы зато с тобой в дом отдыха ездили, помнишь?! Как же хорошо там было.

Тата помнила. Какое-то время назад ей так не хотелось приезжать в Сочи, встречаться с этим самым дядей Славой, видеть, как в отцовском доме хозяйничают чужие люди, что либо мать приезжала погостить в Москву, либо они дней на пять-десять ездили отдохнуть куда-нибудь. Тата понимала, что уезжать из Сочи отдохнуть куда-то глупость полная. Но выхода не было, она скучала по матери.

– Мама, мы тогда отлично отдохнули. И еще поедем обязательно! – Тата не могла видеть это виноватое материнское лицо.

– Дочка, только ты не вспоминай ничего. Ну, понимаешь? Мы поговорим, я тебе обещаю. Обо всем. А пока, пока не обращай внимания, ну, если что…

– Мам, договорились. Мне все здесь нравится. И я не буду обращать внимания. Ни на что!

Тата толкнула тяжелую витую калитку и оглянулась. Маленькие скамеечки, стол под большим навесом, вьющийся хмель на заборе – все было словно с журнальной картинки. Замысловатая альпийская горка с вечнозелеными кустиками походила на чью-то кудрявую голову. Кусты роз венком окружали широкое крыльцо с каменными ступенями. Тата и мать поднялись и вошли в дом.

– Дочка, я тебя устроила наверху, около детских. В этой комнате обычно Нелличка с Вадиком, но они…

– Но они приедут через неделю. – Из гостиной вышел дядя Слава.

– Ну, это еще не точно, не точно, они должны позвонить… – засуетилась мать.

– Ну, через неделю – это еще не скоро, – пришла на помощь матери Тата.

– С приездом, – наконец, поздоровался дядя Слава.

– Спасибо, – улыбнулась Тата.

– Ты давай приводи себя в порядок и спускайся, обедать будем, – улыбнулась мать и подхватила чемодан дочери. Дядя Слава не тронулся с места.

– Ой, мама, он же тяжелый, – специально громко воскликнула Тата. – Дядя Слава нам его наверх отнесет. Да, дядя Слава?

Тот, ничего не отвечая, подхватил чемодан и стал подниматься по лестнице. Остановившись на площадке между этажами, он обратился к Людмиле Савельевне:

– До обеда надо в курятник заглянуть. Там грязюка.

– Конечно, Славочка, – воскликнула та, – я все успею.

Обед был вкусный – мать всегда хорошо готовила. В столовой за большим столом их сидело трое – Тата, дядя Слава и мать. Впрочем Людмила Савельевна больше бегала.

– Мам, успокойся, сядь на место. Что ты суетишься? Отдохни. Все очень вкусно. Давайте поговорим. Расскажите, какие у нас тут новости? Кто уехал, кто приехал, кто женился?

Но разговор как-то не заладился. Дядя Слава ел молча, много, только жестами показывая матери – мол, подрежь хлеба, налей вина.

Вино домашнее было вкусным. Тата попробовала и сделала комплимент:

– Дядя Слава, очень хорошее вино у вас получилось. Я ведь теперь диплом сомелье имею. В винах разбираюсь.

– Я и без диплома во всем разбираюсь.

– Вот и папа, – начала Тата и осеклась. Она не знала, как в семье матери реагируют на прошлое.

– Да говори, говори, бить не буду. Отец все же, – хмыкнул дядя Слава.

– А за что же бить? У вас одна была жизнь, у нас с мамой другая. Они пересеклись, но прошлое не исчезло…

– Ну, прошлое тоже… Как прошлогодняя трава. Тяжелая, мокрая, ни к чему не годная.

– Сравнение странное. Прошлое всегда к чему-нибудь пригодится, – миролюбиво заметила Тата и, повернувшись к матери, добавила: – Помнишь, как ты ругалась, когда я помогала отцу виноград давить?

Тата говорила это и видела, что мать почти не реагирует на ее слова. Что она где-то там, в своих мыслях… То ли об обеде, то ли еще где-то…

– Мам, ты слышишь меня? – повторила Тата.

– Слышу, слышу. Еще пресс у нас был старый, от деда достался. Так отец к нему, кроме тебя, никого не подпускал. А ты же маленькая была…

«Уф, слава богу, я уже думала, что она не в себе! – отлегло от сердца у Таты. – Что-то вся съежилась, испуганная какая-то…»

– Славочка, еще баранинки? С помидорчиками? – услышала она голос матери, и в этой интонации вся жизнь дома предстала как на ладони.

В день приезда Тата рано легла спать. Давали себя знать и прошлые события, и перелет, и этот нелегкий разговор за обедом. Засыпая, она слышала, как мать кормит кроликов, как подметает дорожку, как возится на кухне, замешивая тесто. «Неужели она еще и хлеб ему печет домашний!» – подумала Тата, проваливаясь в сон.

Утро ее разбудило громким голосом дяди Славы.

– Я с пяти часов на ногах, что ты там возишься… И яблоки из стружки не все вытащила! – громко выговаривал он. Мать отвечала:

– Так не видны они, ящики глубокие…

– Всему учить надо! – гремел отчим. – Бери по одному, тогда ничего не пропустишь.

Его голос становился все громче.

– Тише, Славочка, тише! Тата еще спит, она устала, перелет… – всполошилась мать.

– Да не тащи эту корзину туда! Вот сейчас это подпилю, на растопку пойдет, – не обращая внимания на ее слова, гаркнул отчим.

Во дворе раздался треск штакетника. Что ответила мать, Тата не расслышала. Она уже полностью проснулась, перевернулась на спину и, разглядывая белый потолок, стала думать, какая была бы жизнь, не продай мать дом. Тата не обвиняла Людмилу Савельевну, она просто сожалела, что та так бездарно распорядились таким богатством. Белозерова припомнила все детали вчерашней встречи – и то, как мать сама пыталась тащить чемодан, и взгляд, который дядя Слава бросил на Людмилу Савельевну. Взгляд пустой, равнодушный. Тата никогда особо не любила этого их соседа. И вся улица считала его человеком с норовом, неприятным. Что мать в нем нашла? Тем более после отца – человека мягкого и покладистого, который и веселиться умел, и работать. А если сердился, то недолго. «Она ничего не нашла. Он ей голову закрутил. Она осталась одна, вдова, меня растить, обучать надо было еще. А этот, вон, вечно строит что-то, продает, покупает… Она и решила, что так лучше будет. Надежнее. А оказалось иначе», – думала Тата, прислушиваясь к голосам.

– Да ты дура, что ли, так развесить сетку! – донеслось со двора.

Тата вскочила и подбежала к окну:

– Дядь Слав, а что это вы так с мамой разговариваете?! – закричала она громко.

– Что? Не вмешивайся, Наталья, у нас тут своя жизнь. А ты приехала, побудешь и уедешь.

– Это я еще погляжу! – Тата уже сбегала в сад, застегивая куртку. – Я, может, не уеду! Буду жить. Тут ведь и моя часть есть. Мама продала наш дом. Хороший дом, и вложила в этот участок, в эти строения. Поэтому если я решу, то я останусь здесь и буду жить. И еще, я не позволю так разговаривать с матерью. Вы из нее прислугу сделали, рабыню. Где ваша помощница по хозяйству? А! Ушла?! Да и зачем вам она, если есть дармовая сила, которой можно не платить!

– Да ты что тут разоралась?! – Дядя Слава опешил на секунду, а потом вдруг покраснел и рявкнул: – Да нет твоего тут ничего. Детей моих это все! Запомни и рот свой на это не разевай.

– Да как же, Слава! – тихо возмутилась Людмила Савельевна. – Как же, мы когда дом перестраивали, ты же сам сказал… И деньги взял, которые я за свой дом выручила!

– Сказать – не оформить! – обернулся к матери дядя Слава. – Ты бумажку видела какую-нибудь?! То-то. Ты мне деньги сама дала. И все! Так что обе заткнитесь!

– Мама, это ты маху дала! Дядя Слава – не отец. Это отец был честен и копейки чужой не взял. Ты, наверное, подумала, что и с этим так можно! А нельзя оказалось! – Тата оглянулась на плачущую мать. Еще она заметила движение у соседей. Но это ее не смутило, даже порадовало. Тата хотела, чтобы вокруг знали, как ведет себя отчим.

– Я не знаю, как вы тут живете, но с матерью разговаривайте вежливо. А что касается маминых денег – это мы еще посмотрим! Я ведь в Москве людей многих знаю. И выхожу замуж за начальника департамента банка. А у него приятель – вице-президент нашего банка. А у того здесь дом. Так что мы еще посмотрим, кто и как у матери деньги забрал!

Тата даже захлебнулась от гнева. Она понимала, что поторопилась с этими разборками, что сию минуту действует неправильно, что надо бы присмотреться, надо получше понять обстановку в доме. Ясно, что дядю Славу не перевоспитать, но как бы хуже матери не сделать. И, да, конечно, она соврала про свадьбу и сочинила остальное – вице-президент банка имел здесь недвижимость, но никакой особой дружбы между ним и Рябцевым не было. Все понимала Тата, но с этим гневом вылилось все, что накопилось за последнее время.

– Мама, бросай эту тяжесть, и пойдем завтракать. Если кому-то надо перетащить ящики с яблоками с одного места на другое, пусть он сам это и делает. Не женское это занятие.

Тата подхватила под руку плачущую мать и увела ее в дом.

Усадив Людмилу Савельевну за стол, Тата сварила кофе, сделала бутерброды и заставила мать все съесть. Ее худоба пугала Тату.

– Мама, ты когда была в поликлинике? Ты диспансеризацию проходила в этом году? – осторожно поинтересовалась она.

– А что?

– Ничего, – пожала плечами Тата. – Я просто хочу, чтобы ты бросила горбатиться на этого урода дядю Славу. Прости, пожалуйста, но он урод.

– Ты не права, он работает, много работает…

– Да мне плевать, что он работает! Он не должен тебя заставлять так работать! Устроился здорово! И готовишь, и убираешь, и за птичником, и за кроликами смотришь. Говоришь, барашков завели?! Тоже на тебе!

– Не, ну они-то что… Они вон, на склоне…

– Мама!!! – вскочила из-за стола Тата. – Какой склон?! Ты молодая женщина! Посмотри на свои руки, на ноги. Что это такое! Ты что, не можешь взять помощницу?! Если уж так вам хочется тут ферму иметь!

– Так это же дорого! Вот Слава говорит…

– Мама, а у тебя есть собственные деньги? – Тата в упор посмотрела на Людмилу Савельевну. Та смутилась:

– Ну, у меня все есть…

– Мама, я про деньги спрашиваю?! У тебя есть собственные деньги? Ты не ходишь на работу. Ты занимаешься хозяйством. Вы сдаете отдыхающим маленький домик, вы продаете мясо, яйца, кур, кроликов. Вы продаете фрукты. Скажи, сколько вы выручаете в месяц и сколько у тебя денег на руках? Мама, мне же подробности не нужны. Мне можно приблизительно сказать.

Людмила Савельевна молчала.

– Я все поняла. Все деньги у дяди Славы. И тебе выдается на питание. Ну, или на хозяйственные нужды. Мама, в этом спортивном костюме, который сейчас на тебе, ты ходила еще при отце.

– Он же чистый, хороший. И я в нем только по хозяйству, – возмутилась мать.

– Его надо выбросить на помойку! Просто потому, что ему двести лет. И еще, а деньги на поликлинику, зубного? Мама, так нельзя!

Тата вскочила и заходила по кухне. Внутри опять все забурлило. Тата только сейчас увидела те мелочи, которые говорили о положении матери.

– Мама, я считаю… – Тата вдруг осеклась.

Она увидела, что мать, отвернувшись к стене, плачет. Плачет почти беззвучно, но плечи и спина ее так содрогались, что Тате стало страшно.

– Мама, сейчас же прекрати! Все, все, ты слышишь? Это я такая дура! Затеяла этот разговор! Ну, ты не слушай меня, мне хотелось вдруг все здесь поменять. А я, может, чего-то не понимаю, не знаю… А этот дядя Слава… Мам, прости меня, я хотела, как лучше!

Тата обняла мать и еще раз ужаснулась ее худобе.

– Тата, я виновата перед тобой. Нельзя было дом продавать. Я же теперь понимаю. Но я хотела как лучше. Отца не стало, я испугалась. И ты росла. Мне казалось, вот и будет у нас большая семья – он, я, ты, его дети. Всем всего хватит. А получилось…

– Как получилось, так получилось… Ты ни в чем не виновата.

Тата понимала, что мать поедом себя ест. И живет в кромешном аду – зависимая от этого человека, от ситуации. Не имеющая возможности куда-либо уйти, потому что станет обузой для дочери. И еще это чувство вины. Конечно, Людмила Савельевна могла пойти работать, но… Тата прекрасно представила, во что бы вылилась эта затея. Отчим бы извел ее.

– Я такая дура была! – с невыразимым отчаянием произнесла мать.

– Значит, так. Мы закрыли эту тему. Мы никогда больше об этом не вспоминаем. Если понадобится, мы отберем у дяди Славы свою долю. Поверь мне, мама. Это можно сделать.

Поймав на себе недоверчивый, но полный надежды взгляд, Тата солидно добавила:

– Я знаю, что я говорю. Мой Рябцев имеет связи.

И упоминание Рябцева вернуло на лицо матери улыбку:

– Тата, у тебя свадьба на носу, а мы тут такое обсуждаем… Господи, да я же подарок приготовила! – Мать как-то странно оглянулась на дверь. – Так показать тебе хочется!

– Мама, погоди. Успеешь, – смутилась Тата, – на свадьбу…

– Ну, да… Верно. А теперь рассказывай про своего Гену. Ну, жаль, что я его так и не увидела до этого, но сама понимаешь…

– Ой, да что ты. Дом, хлопоты, ты еще и самолет плохо переносишь! – подхватила Тата, соображая, как же выходить из положения. Сейчас уже точно нельзя было рассказывать о случившемся в Москве.

– Да, а фотографии у тебя есть? – продолжала мать.

– Мам, конечно, в телефоне. Только давай так. Ты сейчас переоденешься, и мы пойдем в город. Мне надо сделать маникюр, да и ты заодно подстрижешься, волосы уложишь, ногти накрасишь. А потом мы с тобой прогуляемся, и я все тебе расскажу.

– А как же… – мать посмотрела в сторону окна, в котором виднелась фигура дяди Славы.

– А он пусть поработает, – железным голосом произнесла Тата.

Прогулка по родному городу – это еще тот аттракцион. И к нему надо подготовиться. Молва питается крохами – за хлебом выскочишь на босу ногу, а потом весь город говорит, что у тебя денег на колготки не хватает. Тата все это знала. Поэтому она надела все самое модное и лучшее.

– Мам, я готова! Пойдем?! – прокричала Тата.

Людмила Савельевна, возившаяся где-то под крышей дома, ответила что-то нечленораздельное.

– Мам, а ты где? – Тата вышла на лестницу, задрала голову и увидела, что на мансарду ведут узенькие ступени.

– Я здесь, здесь, – отозвалась Людсила Савельевна и принялась спускаться.

– Э… Э… Ты так хочешь пойти? – Тата уставилась на допотопную куртку «привет, 80-е». Огромные плечи, широкий воротник и кокетка в районе бедер.

– Ну, мы тут, недалеко… – смутилась мать.

– А где плащ теплый, который мы с тобой тогда купили? Он очень подойдет. В нем легко, от ветра защищает. И подстежка у него теплая…

– А, он… ну, я его редко надеваю…

– Так, мам! – Тата решительно скинула длинный кашемировый шарф и свое парадное синее пальто. – Так, мама, пошли посмотрим, что у тебя там в шкафу.

– Дочка…

– Мама! Идем! Платяной шкаф у тебя в спальне, правильно… – Тата еще раньше заметила огромную спальню с широкой кроватью и белыми полированными шкафами.

– Тата, подожди… Может, и так хорошо…

– Мама! Нет, не хорошо! Идем, переодеваться.

– Да не туда ты идешь, все мое здесь! – высоким голосом сказала Людмила Савельевна.

– Где – здесь? – задрала голову Тата. Мать по-прежнему стояла на лестнице, ведущей на мансарду.

– Здесь, на третьем этаже …

«О господи!» – подумала про себя Тата и поднялась к матери.

– Вот, я здесь чаще ночую… Знаешь, так покойно здесь, уютно. Потом, я же раньше всех встаю, никого не бужу, иду на кухню.

Тата оглядела комнату. Маленькая, с полукруглым окошком. Диван, накрытый пледом, старое кресло, узкий шкаф. Одно яркое пятно на полу – коврик с цветами. Занавески на окнах тюлевые, легкие. В углу Тата приметила полку с книгами. «Ничего не понимаю. Так, значит, мама живет здесь. Под крышей. В клетушке. А он, барин, спит там, среди белой арабской мебели. Нормально». Тата тянула время, чтобы найти правильные слова в этой ситуации. Семейная жизнь родителей – это табу, но вот удобство, здоровье… Здесь наверняка летом пекло, а кондиционера не видно.

– Как мило, – наконец, вымолвила она.

– Да? Тебе тоже нравится?! – обрадовалась мать. – Ты знаешь, я тут так отдыхаю! Никого не слышно, не видно…

«Ну, еще бы! Сюда ты, мама, доползаешь без ног, когда всех уже накормила, обстирала, за всеми убрала!» – подумала Тата.

– А ты ничего не узнаешь? – мать посмотрела на дочь.

– А что я должна узнать? – Тата оглянулась и тут же вскрикнула: – Стол! Да, папа делал еще его! И диван из его комнаты! Мама, ему столько лет! Как ты его сохранила?!

– Дом не сохранила, а мебель отцовскую сохранила. Твоя мать глупая гусыня.

– Да перестань же! Это так здорово!

Тата только сейчас поняла, что комната в точности повторяет обстановку в их старом доме. Это все стояло в комнате, где любил сидеть отец и листать свои книжки по виноделию.

– И полка его. И журнальный столик. Я в последний момент его из дома забрала. И, знаешь, тут летом бывает жарко, и места немного, но мне здесь очень хорошо.

Тата поняла мать. Эта комната – осколок той старой жизни, который она сохранила для себя. И бог с ней, с этой огромной спальней и белой арабской мебелью, если здесь отдыхаешь душой. «Да, и все же козел он, этот дядя Слава!» – подумала Тата и распахнула платяной шкаф.

Через два часа они, наконец, вышли на улицу. Тата забраковала все, что увидела в шкафу на плечиках, – там не нашлось ни одной новой вещи. Не слушая причитания матери, Тата почти все связала в узлы на выброс, оставив только несколько теплых свитеров.

– Ты наденешь сейчас мою одежду – брюки, джемпер. Она на тебя как раз будет, такая ты… изящная стала. А в городе мы тебе что-нибудь присмотрим, – распорядилась Тата.

Людмила Савельева уже не возражала. И хотя ее давно крашенные волосы были перехвачены цветной резинкой, а щеки алели неестественно ярко, выглядела Людмила Савельевна лучше. Рядом с ней шла красивая и модная дочь. Впереди у них были приятные дела в салоне, погода была теплой, и мир казался не таким выматывающим.

– Ну, что Гена твой? – какой раз спросила мать.

– Гена – хорошо. Работает. Мы же хотели в свадебное путешествие поехать, поэтому ему сейчас надо все дела сделать.

– Так свадьба только в конце апреля? – изумилась мать. – Он что же, не успеет?

– Банковские дела – они такие тягомотные… – расплывчато отвечала Тата. – И потом, начальство тоже требует.

– Так ты говорила, что он у тебя и сам начальник?!

– Да, у него в подчинении целый департамент. Много людей, понимаешь. Это же тоже тяжело, сам сделаешь – спокоен. А вот за другими проследить… – Тата, как могла, уводила разговор из опасной зоны. – Вот ты сама покормишь кроликов и не думаешь ни о чем. А доверь живность постороннему – места себе не найдешь. Но с другой стороны, одной тоже нельзя все делать!

– Не говори! Мне кажется, никто не справится так, как я. Поэтому я и не подпускаю никого… Ни Нелличку, ни Вадика…

«А они и рады!» – отметила про себя Тата. Гена и свадьба были уже забыты, и мать принялась рассказывать про свою жизнь и хозяйство. Тата слушала и приходила к выводу, что она не знала мать как следует. Когда была маленькой, отец был кумиром, а мама была источником строгостей и запретов. Потом уход отца, продажа дома, и опять не было возможности поговорить по душам – не жили, а выживали. Тогда было не до сантиментов. Потом Тата уехала, и появился отчим. Она все-таки не знала мать и теперь удивлялась, слушая ее. Сквозь замотанность и забитость проскальзывали юмор, ум, находчивость. И доброта. Тата просто диву давалась, сколько в этой женщине было прощения, понимания и любви.

– Мам, обещай мне, – Тата перебила мать и остановилась посреди дороги, – обещай, что не будешь так работать! Обещаешь? Что возьмешь помощника или помощницу?

– Хорошо, дочка, потом решим… – отмахнулась Людмила Савельевна.

– Нет, решим сейчас в этот мой приезд.

Массаж лица, маска, прическа, маникюр – все это сделали в одном салоне, и, посмотрев на себя в зеркало, Людмила Савельевна опять собралась плакать.

– Мам, да что ж такое?! Что же ты плачешь все время?! Как плохо, так плачешь! Как непонятно, так плачешь! Как хорошо, так плачешь! Да глаз же не хватит. И потом, глаза у тебя накрашены. Имей в виду.

Людмила Савельевна спохватилась.

– Давай по набережной еще пройдемся, – попросила она. Тата довольно улыбнулась – мероприятие достигло своей цели. К тому же к вечеру здесь собралось полно знакомых.

Домой они вернулись около девяти. Отчим смотрел новости по телевизору. Когда они вошли, он не повернул головы, а, обращаясь к диктору на экране, произнес:

– Ужинать-то будем?

– А я думала, ты покушал? – отважилась ответить мать.

– С чего ты так думала?! – привычно буркнул дядя Слава.

– Я разогрею, мам. А ты иди отдохни. И завтра ничего не планируй, мы с утра поедем в поликлинику.

Если у отчима и были соображения по поводу услышанного, виду он не подал. Ужинать сели втроем, хотя Тата с матерью перекусили в городе, о чем Тата сообщила очень громко.

– А вот чай с пирожными мы будем, правда, мама?

– Будем, – кивнула мать и улыбнулась мужу. – Славик, очень вкусная выпечка в бывшей первой булочной. Жаль, мы с тобой туда не ходим!

– Еще чего!

– Мам, а ты одна ходи. Это же не вечерний бар. Это хорошее место, куда с детьми приходят. Вот и ты кофейку попей, булочку съешь, пройдись вдоль моря… Глядишь, и отдохнула, – со значением проговорила Тата.

– Ну, – неопределенно протянула мать. А отчим с шумом поставил свою тарелку в раковину и вышел.

– Что же он так, – расстроенно посмотрела вслед ему мать. – Никто же ничего плохого не хочет.

– Характер такой. Плюнь. И приучи его вести себя нормально. Ты не рабыня. А если будет обзываться – пожалуйся мне. Я управу найду. – Тата чуть ли не щеки надула.

Неделя пробежала моментально. Тата только и успевала делать необходимые дела – маму в поликлинику (слава богу, все в порядке!), с мамой в кино, купить маме немного одежды – много не получится, деньги заканчивались. Тата прилетела в Сочи в субботу, а в пятницу утром отчим строго сказал:

– Нелька приезжает. И еще там кто-то с ними.

Мать переполошилась, а Тата, которая присутствовала при этом, спокойно сказала:

– Прекрасно. Хорошо, когда в доме гости. Дядя Слава, вы Симу попросите, она обед приготовит и стол накроет, мы с мамой будем заняты целый день, приедем только к праздничному обеду. И, да, думаю, лучше, чтобы Сима осталась на обед. Должен же кто-то принести, подать.

– Таточка! – жалобно произнесла мать.

– Наталья! – загремел дядя Слава.

– Не хотите Симу, пусть ваша Нелли хоть что-то сделает. Она не маленькая и не на сносях. А мама – не прислуга. Это во-первых. А во-вторых, никаких больших нагрузок. Детей своих, ваших внуков, как я понимаю, Нелличка тоже сваливает на мать? Конечно, никто не запрещает помогать, но во всем должна быть мера. И еще, – тут Тата привстала со стула, – прекратите орать на меня. И на маму тоже. Я последний раз предупреждаю вас.

– А то что сделаешь? – прищурился отчим.

– Вы очень удивитесь, узнав, что я могу сделать.

Тот самый ужин по поводу приезда Нелли и Вадика был похож на спектакль. Тата главным образом следила за тем, чтобы Людмила Савельевна не вскочила и не бросилась делать все подряд. Гости, обнаружив Людмилу Савельевну с новой прической, маникюром, в простом, но модном платье, были слегка обескуражены. Еще больше их удивило, что Людмила Савельевна не бегала по кухне, не подавала блюда, не утирала носы детям, а спокойно сидела за столом напротив мужа.

– Что это значит? – спросила Нелли Вадика.

Вадик, обнаруживший, что Тата – женщина привлекательная, откликнулся:

– А что? Нормально. Вон и Сима здесь. Да и у тебя руки не отвалятся, если посуду соберешь грязную!

Отчим, несколько ошарашенный всем происходящим, старался вести себя спокойно, только много пил.

– Мама, Сима прекрасно справляется. Да и Нелли, похоже, мозги прочистили. Вон посуду грязную в кухню тащит.

– Дочка, неудобно все-таки, – прошептала мать.

– Удобно. И я хочу, чтобы впредь было так. Я же понимаю, что без работы ты не можешь. Что, как только я уеду, ты опять кинешься в огород, сад и в птичник. Хорошо, согласна – это уже твое. Но умоляю – не перенапрягайся. Мама, кто же будет воспитывать моих детей?!

Людмила Савельевна всплеснула руками:

– А что? Уже?!

– Мам, нет! Но я надеюсь, что скоро! На кого же мне надеяться, если ты устанешь на этих «галерах»?! Никого же у меня больше нет!

– Дочка, дочка, как же я… все лезу куда-то, все встреваю! Берусь, даже если не просят! А ведь ты права! Как же это я!

Тата слушала мать и думала: «Семь бед – один ответ! Завралась я, но это только ради пользы дела! А там что-нибудь придумаем!»

Уезжала Тата в воскресенье. Она вызвала такси и запретила матери ехать с ней. Погода портилась, да слезы лишние были не нужны. За полчаса до выхода она зашла к отчиму.

– Дядя Слава, надеюсь, что без меня здесь не произойдет ничего такого, что может обидеть или оскорбить маму. Как вы поняли, я против тех нагрузок, которые были у нее до этого. Наймите людей и платите им деньги. Но не заставляйте ее так работать.

– Она сама…

– Я знаю. Но и вы ставите ее в такую ситуацию. Про манеру разговаривать, надеюсь, вы тоже поняли. Не грубите ей и не обзывайте ее. – Тата сделала паузу. – Мне странно говорить об этом мужчине. Мой отец никогда такого себе не позволял.

Пока Тата все это говорила, отчим, отвернувшись, смотрел в окно. Потом, не меняя позы, произнес:

– Вот откуда ты такая умная? С чего ты вдруг решила, что можешь здесь командовать?

– Я дочь и должна защищать мать.

– Ты приехала и с первого же дня стала скандалить. Ты же не знаешь нашей жизни! Тебя не было здесь несколько лет!

– Да, потому что меня сюда не приглашали. А мама – человек деликатный, даже в ущерб своим интересам. В этом смысле она очень удобный человек. Для вас. Не просит – ну и слава богу, нам больше достанется!

– Как тебе не стыдно! Тебя здесь в чем-то ущемляли?! Не кормили, не поили?!

Тата смешалась. Отчим примитивным способом взвывал к ее совести.

– А что, такое возможно было бы? – наконец, с иронией спросила Тата.

– Не язви! Я старше тебя.

– Мне на это наплевать. – Тата чувствовала, что все вскипает в ней: «Не кормили, не поили!» Да что же за неандерталец этот дядя Слава!

– Расплевалась…

– Я с первого дня поняла, что мать в ужасном положении. Поэтому и заступилась за нее.

– Да кто тебе сказал?!

– Я видела. Вы грубили ей, обзывали дурой. Она выполняет в доме мужскую работу. Да и женскую тоже. К тому же вы ее обманули.

– Это как?

– Сами знаете как! С деньгами. В этом доме, как вы сказали, ничего не принадлежит нам. Она продала дом, который строил отец, отдала деньги вам. А вы распорядились ими без учета наших с ней интересов. Представьте, что с вашей дочерью поступили бы так же?!

Отчим молчал.

– Вы думали, что так просто это можно не заметить, – усмехнулась Тата, – ошибаетесь. Я обязательно займусь этим вопросом. Но если я узнаю, что вы отыгрываетесь на матери, я спущу всех московских овчарок на вас. Это вполне в моих силах.

Она вышла из комнаты.

Уже в самолете она немного остыла – нельзя влезать в семью грубо и необдуманно. Тата понимала, что такие, как отчим, не меняются. Ничего не изменится и в положении матери. Все так же она будет тянуть эту лямку, все так же будет он грубить, все так же на ее шее будет висеть весь этот «колхоз». «Да, нет никакого выхода! Только если маму перевезти в Москву. И, если понадобится, я так и сделаю. Ничего, поживем в однокомнатной квартире. Зато все будем здоровы!» – думала Тата, а сама прислушивалась к тихому голосу искусителя.

«Квартира, – шептал искуситель, – квартира, квартира… Стоит только тебе выйти замуж, и будет у тебя квартира. И переедет мама к тебе. И будет у нее нормальная старость… Тата, ты же помнишь обещание тети Адели?!»

Глава седьмая

Кошкина, сестра Собакина

У каждой женщины должен быть хороший гинеколог, хороший косметолог и хорошая подруга. Имея такой ограниченный арсенал, вполне можно выйти победителем в любой сложной ситуации. А вот ограниченность ассортимента компенсируется профессиональными и иными связями – любой хороший врач посоветует хорошего дантиста, любой косметолог посоветует хорошего визажиста, а любая хорошая подруга найдет всех вышеперечисленных.

У Таты была хорошая подруга – Маша Кошкина, соседка по первой съемной квартире. Тогда они разошлись на почве порядка и проведения досуга, но, разъехавшись, поняли, что скучают друг без друга. Этот был тот самый случай, когда «вдвоем тесно, порознь – широко». Дружба, чуть было не почившая безвременно, возродилась и расцвела. Впрочем, это больше красивые слова. И Тата и Маша Кошкина были женщинами деловыми, особого времени для встреч у них не было. Но переписка, обмен селфи и советами шел бесперебойно. Отношения с Рябцевым Тата долго держала в секрете от Кошкиной. Сначала из суеверного чувства, чтобы не сглазить. Потом было не до того – сплошные свидания. А вот когда Тата впервые столкнулась с влиянием Таисии Николаевны, она все рассказала Маше.

– И что такого?! – сказала подруга. – Это же нормально, когда свекровь тебя ненавидит! И считает, что ты сгубила ее замечательного сына.

– А ты откуда знаешь? – машинально спросила Тата.

– Так «аналогичный случай был в нашей деревне»! Я же развелась именно из-за родни мужниной. Вернее, из-за его мамы.

– Ты была замужем?! – изумилась Тата.

– Да, – гордо ответила Маша, – я вообще-то Собакина. А Кошкина я потому, что фамилию мужа оставила.

Надо сказать, это был один из анекдотов Машиной жизни. С детства она не любила собак. Никто из ее родственников или знакомых не мог сказать, отчего это так. Вроде собаки в детстве Машу не кусали, не гнались за ней, не испугали лаем. Но только псов всех пород и размеров Кошкина обходила стороной. Другое дело коты и кошки. Здесь Машина любовь не знала предела. Она любила котов всех пород, готова была их приютить, привечать, кормить, ухаживать за ними и мастерски пристраивала их в добрые руки. Ей удавалось найти такие правильные и тонкие слова, что даже самый хронический аллергик готов был открыть у себя дома кошачий приют. Справедливости ради надо сказать, что Машины зеленые глаза в темных ресницах тоже оказывали определенное воздействие. Да, кстати, мужа, Васю Кошкина, Маша нашла тоже на улице и познакомилась с ним благодаря бездомному коту.

– Вы не могли бы залезть на крышу этого подвала и положить туда бумажечку с кусочком этой селедочки? – обратилась как-то Маша к первому встречному прохожему.

– Зачем? – оторопел прохожий. Это был рослый парень с огромной спортивной сумкой через плечо.

– Там котеночек сидит. Боится на землю спуститься. Он голодный. Я точно знаю. – Тут Маша обратила на парня свои глубокие зеленые глаза. – Я, можно сказать, чувствую. Но поблизости нет магазина, а только столовая вон там, за углом. Я там винегрет с селедкой купила. Овощи сама съела, а селедочку котику принесла. Но я же не могу забраться на эту чертову крышу!

– Не можете, – в каком-то сомнамбулическом состоянии проговорил парень.

Он доставил селедку по назначению, вымазался в прелой листве, которая скопилась на железной крыше, и, забыв про тренировку, на которую спешил, увязался за Машей.

– Вы так всех московских котят кормите? – спросил он.

Маша подозрительно на него уставилась – в словах чудился подвох. Ей и так доставалось насмешек за свое увлечение. Но парень смотрел серьезно, даже слишком серьезно, и Маша рассказала ему о том, как сильно любит этих славных животных.

– Тогда вам надо выйти за меня замуж, – внимательно выслушав ее, произнес парень.

– С чего это? – напряглась Маша.

– Фамилия моя – Кошкин.

– Да что вы?! – Маша внимательнее присмотрелась к парню. И вообще отнеслась к полученной информации очень серьезно.

– Да, могу показать паспорт, – подтвердил парень, – и у нас в роду тоже…

– …были коты… – закончила за него Маша.

– Не смейтесь, Кошкины – это серьезно.

Маше Собакиной пришлось поверить, и вскоре она стала Кошкиной.

Вася Кошкин, подающий надежды пловец вольным стилем, все время пропадал на сборах. Маша скучала и спасала мяукающую живность. Каждый раз, когда Кошкин появлялся дома, он находил очередное существо с душераздирающей биографией. Перечить Маше было нельзя – как только ей указывали на запах, шерсть, подранные обои, она сначала читала лекцию об эмпатии, потом начинала плакать. Вася сдавался, просил прощения, а Маша обещала больше не таскать кошек с улицы. Продолжалось это до следующих сборов.

Терпение Васи лопнуло через два года после свадьбы. Однажды, вернувшись домой, она застал у Маши гостей. Кстати сказать, гостей Маша тоже любила. И чем больше их было, тем веселее становилась Маша. Она не любила спиртные напитки, но обожала петь хором под гитару. А в хоре, как известно, важно многоголосие. Вася сначала умилился этой Машиной страсти, но потом деликатно попросил, чтобы в их маленькой квартирке больше пятнадцати человек не собирались. Нынешние гости хором не пели, на гитарах не играли. Гости были тихими тетеньками в одинаковых курточках с загадочным словом «Гата» на спинах. Тетеньки чинно распивали чаи и вполголоса о чем-то беседовали. Вася открыл своим ключом дверь, бросил сумку на пол и прокричал:

– Жена, встречай, каравай подавай!

Жена вскочила из комнаты смущенная:

– Васечка, вот, знакомься, это представители кошачьего приюта! Я вызвалась им помочь… У них очень-очень редкий экземпляр! Ну, вот просто редчайший кот! Таких в Москве всего несколько… Но, понимаешь, такая трудность… Кот есть, хозяина пока нет… И вот я решила…

Дальше Вася не слышал, потому что откуда-то сверху спрыгнул страшный лысый зверь. Зверь устроился на спинке любимого Васиного кресла и почесал когти. Вася присмотрелся и обнаружил, что зверь – размером с хорошего пуделя. Правда, на этом сходство с пуделем заканчивалось, потому как на создании, которое, не мигая, смотрело на Васю, не было ни единого волоска, а кожа собиралась в изящные кольца. «Ни дать ни взять, дождевой червь, только на четырех лапах!» – подумал про себя Кошкин. Кот, видимо, обладал качествами телепата, потому что он вдруг ощерил узкую пасть, показал щучьи зубы и громко рыгнул.

– Это у него такой «мяв», – с умилением пояснила Маша.

– Что у него? – не понял Вася.

– Мяв. Ну, то есть он так… мяукает.

– Этот неприличный звук называется мяуканьем? – поинтересовался Кошкин.

– Ну, – смутилась Маша и оглянулась на тихих теток, которые продолжали свое чаепитие.

Кот желтыми глазами наблюдал за мужем и женой. Казалось, никакой тайны в их разговоре для него не было.

– Мне не нравится, как он смотрит на меня, – тихо сказал Вася.

– А что ты хочешь? Ты самец. А он думал, что он главный на этой территории.

– Объясни ему на его языке, что здесь главный – я, – попросил Вася.

– Киса, киса, ну подойди, мы погладим тебя, – засюсюкала Маша.

– Это – не объяснение моего доминирующего положения, – заметил Вася.

– Тогда сам объясни, – тихо огрызнулась Маша и ласково улыбнулась теткам из приюта «Гата».

– Хорошо, – кивнул головой Вася, подошел к коту, сгреб его в охапку и спустил на пол. – Вот здесь твое место. Здесь ходят коты.

Лысый кот, неслышно ступая, спрятался за штору.

– Ой, умный какой! – обрадовалась Маша.

– Жена, я устал, корми… – скомандовал Вася.

Для тихих теток это послужило сигналом.

– Всего хорошего, всего хорошего… Спокойной ночи, время уже позднее, – проворковали они и испарились.

Маша, Вася и лысый кот остались в квартире одни.

– А что это у этих постных теток на спинах написано? – поинтересовался Вася за ужином.

– «Гата» – по-гречески кот. Или кошка. Я уже не помню, – объяснила Маша, добавляя Васе жареной картошечки.

– Угу, – глубокомысленно изрек муж, – они ходят по домам и котов разносят?

– Нет, отчего же? Это я их пригласила. А они случайно котика захватили…

– Прям-таки случайно?

– Да. – Маша посмотрела на Васю своими круглыми зелеными глазами, и Вася сразу же плюнул на теток, на кота-червя, а вспомнил, что ужасно соскучился.

– Мань, я что-то наелся, давай ложиться спать.

Маша чмокнула мужа в нос:

– Зайчик ты мой! Иди в душ, я сейчас посуду грязную уберу.

– Только не задерживайся. – Вася открыл дверь и вошел в ванную.

И оттуда сразу же раздался жуткий вой.

– Вася, что это с тобой? – Маша уронила сковородку и помчалась на звуки.

В ванной комнате она застала мужа с полотенцем в руках и кота, который сидел в белой блестящей ванне и страшно выл.

– Брысь, – говорил Вася.

– Уууи! – отвечал кот, вытянув кольчатую шею. Глаза кота были закрыты.

– А я говорю, пошел отсюда! – повторял Вася и замахивался полотенцем.

Кот прекращал выть, в свою очередь, замахивался лапой, и тогда становились видны его серпообразные когти. Когти были длинными, отточенными.

– Ах ты, зараза, – приговаривал Вася, пытаясь вызволить полотенце из кошачьих когтей. Кот вытягивал из махровой ткани длинные нитки, но с места не трогался. Казалось, он стал частью эмалированной чугунной поверх- ности.

– Вася, аккуратнее, ты испортишь дорогое полотенце, – неосторожно сказала Маша.

– Что?! – взревел муж. – Это я испорчу?! Не этот урод, который непонятно почему поселился в ванной и не дает помыться, а я, который приехал из командировки и устал как собака! Это я испорчу полотенце?!

– Ну, погоди! Не кричи! Ты напугаешь животное! Надо просто взять его на руки и вытащить оттуда.

– Да? – в голосе Васи послышался сарказм. – Я, типа, не пытался это сделать?!

– Наверное, пытался. Но грубо. А животные все чувствуют. – Маша решительно отодвинула мужа в сторону, наклонилась над котом и протянула к нему руки. Кот отпустил полотенце и открыл свои желтые глаза.

– Киса хорошая! Хороший наш котик! – проговорила Маша. – И добавила тише: – Видишь, Вася, он все понимает. А ты его просто напугал своим дурацким полотенцем. Не умеешь ты с животными обращаться!

Кот, прислушиваясь к Машиным словам, наклонил голову набок и осторожно пошевелил хвостом. Маша улыбнулась и присела на корточки.

– Ах, мой испуганный цыпленочек! – Маша протянула руки коту, и в тот же миг кот взмыл в воздух. Так на Байконуре стартуют ракеты – вертикально, без разгона, улетая в стратосферу. Кот оттолкнулся от ванны и, взлетев, впился лапами в обнаженную грудь Васи.

– Ах, ты ж… – заорал Вася и выскочил из ванной. К его груди, как детеныш коалы, прилип кот.

Маша громко заголосила – она увидела расцарапанную грудь мужа. Кот от этого звука свалился на пол, а Василий, что-то приговаривая, помчался в сторону аптечки.

Через два часа в доме воцарилось гробовое молчание, изредка прерываемое Машей:

– Пойми, я не могу… Я же обещала… Его просто некуда деть…

– А я могу?! – вопрошал Вася, указывая на свою облепленную пластырем грудь. – А если он бешеный?!

– Да не бывает в приютах бешеных котиков! Они все там с прививками, а у тебя заживет…

– Ах, так… На мне заживет?! Скажи еще, как на паршивой собаке!!! – Вася остановился и вдруг выдал: – Я ухожу… Я ухожу к… маме…

Маша всплеснула руками, попыталась посмотреть на мужа своими пронзительными зелеными глазами, но это не подействовало. Вася ушел. Они долго не разговаривали, потом Маше звонила свекровь, сильно ругалась и обозвала Машу «полоумной кошатницей». Маша обиделась, сказала об этом Васе, Вася напомнил о своих ранах, и так эта история затянулась, что Маша устала. А устав, она позвонила Васе сказать, что хочет развестись. Вася не поверил, но Маша назло мужу доказала, что умеет держать слово. В общем, та история была глупая, но она случилась и обогатила обе стороны печальным опытом.

– А ты не жалеешь, что так? Из-за кота? Кстати, где он сейчас?

– Кот-то? В хороших руках. Я его пристроила.

– И он еще жив? С таким-то характером?

– Звонила. Живой. Но уже не та прыть. Постарел, – вздохнула Маша. И непонятно было, к кому относится этот печальный вздох – к коту или бывшему мужу.

Вот именно Кошкиной сразу же позвонила Тата, когда вернулась из Сочи.

Они сидела под зажженным торшером и ели ложками компот из абрикосов.

– Ух, как же вкусно, – вздохнула Маша. – Твоя мама просто мастер по компотам.

– Ага, – облизнула свою ложку Тата, – и все абрикосины целенькие, тверденькие.

– И одновременно мягонькие, – согласилась Маша, доставая себе еще пару абрикосов.

– Да, а вот смотри, угораздило ее за этого дядю Славу выйти! – вздохнула Тата.

– Любовь! – заметила Кошкина.

– Да, относительно любви, – сказала Тата. – Мне надо выйти замуж. Желательно в конце апреля. Так, чтобы не пропал заказанный ресторан, свадебное путешествие. Да и платье у меня есть. Подогнали по размеру, сидит тютелька в тютельку.

Кошкина уронила ложку в банку с компотом.

– А… Разве ты не выходишь замуж? За Рябцева? У вас же с ним, вроде…

– Не выхожу.

– Ой! – Маша позабыла про компот и забралась с ногами на диван. – Ну, я тебя слушаю.

– Он пришел ко мне и сказал, что мы не можем пожениться.

– А ты?

– Что – я? Я сказала «ок!». Не можем, значит, не можем!

– Ну ты, дура! Узнала бы, в чем дело.

– Не хочу.

Кошкина задумалась. Тата была иногда очень упрямой. И если она что-то решила, значит, с задуманного не свернет.

– Хорошо, а замуж-то зачем? Вот сию минуту?

– Почему же сию минуту? Это же в конце апреля. Понимаешь, мне маму надо в Москву перевезти. Конечно, можно сюда, в эту квартирку. Но, сама понимаешь, она тут с ума сойдет. Конечно, если выхода не будет, я так и сделаю. Но выход есть. – И Тата выразительно посмотрела на Машу.

– Рассказывай! – потребовала та и поудобней устроилась на диване.

Прошел час. Ровно столько понадобилось Тате для подробного изложения всех событий последнего времени.

– Офигеть, – присвистнула Кошкина. – Тетка – японская миллионерша, отчим – куркуль, жених, который сбегает из-под венца, и несчастная Людмила Савельевна. Это же просто бразильский сериал.

– Это – моя жизнь. И я как-то хочу привести ее в порядок. Понимаешь, мама там долго не протянет. Я, конечно, поговорила там с этим дядей Славой… Но вот я уехала, и все вернется на круги своя. Да и маму уже не изменить – все на себя будет брать.

– Слушай, ну, может, с Рябцевым, того, помириться, а? – Маша посмотрела на Тату.

– Ни за что! Я уже сказала…

– Жаль, если квартира такая пропадет! Вот почему эта твоя тетка так в брак уперлась? Ну, подарила бы до свадьбы!

– Она говорит, что так я вообще замуж могу не выйти. А семья и дети, по ее мнению, – это главное! А еще она сказала, что Рябцев никогда на мне не женится.

– Да ты что?! Так и сказала?! До того, как вы поссорились? Ну, тетка твоя дает, – Маша задумалась, а потом сказала: – Раз она такая умная, значит, и квартиру не просто так после свадьбы только обещала. Знает, о чем говорит. Надо ее слушаться.

– Ой, Кошкина, так за кого выйти замуж? Нельзя же за первого встречного?

Маша задумалась, а потом вдруг сказала:

– За Собакина. За Собакина выходи замуж. А потом разведетесь. Он свой, поймет, я его уговорю. Ну, подпишешь какие нужно документы… Обговоришь там все. Но, главное, свадьба будет, квартира будет, маму перевезешь, сама по-человечески заживешь. И перестань даже сомневаться. Тетка твоя, Адель, все правильно придумала.

– А кто такой Собакин? Где я тебе его возьму?

– Собакин – мой брат. Почти. Сводный, у нас мамы разные. А папа – один. А так мы очень похожи.

– Что, он так же кошек любит? – напряглась Тата.

– Нет, успокойся. Он равнодушен к кошкам. И к собакам тоже. Он – нормальный. У него маленькая игуана. Знаешь, такая ящерка-дракончик?

– Кто? – перепугалась Тата.

– Шучу! Нет у него никого! – рассмеялась Кошкина.

Трехстороннюю встречу – Тата, Кошкина и Собакин – назначили на ближайшее воскресенье в «Шоколаднице» на Пушкинской.

– Машка, я даже не знаю, правильно ли мы делаем?! – до последнего момента сомневалась Тата.

Кошкина была человеком практичным. Ну, если только дело не касалось котиков и кошечек.

– Мы правильно делаем. Не пропадать же деньгам? И квартире тоже!

Деньги, уже потраченные на свадьбу, не давали Белозеровой спать. Она еще до всех событий вела учет расходов и точно знала, кто из них и сколько вложил средств. Не потому что она была мелочной. Тата просто планировала семейную жизнь без долгов, а для этого должен был быть строгий контроль за тратами. И теперь, когда Рябцев, так сказать, выбыл из «проекта», Тата все время думала, как бы ему вернуть его долю. Однажды она ему позвонила.

– Гена, я только лишь решить вопрос с деньгами. Я хочу вернуть тебе то, что ты потратил.

– Та… – Рябцев запнулся. – Наташа, ты ничего не должна возвращать. Если ты ведешь переговоры на деловом языке, то давай считать, что я сорвал сделку, проект и несу заслуженные штрафные санкции. Это если официально. А если не официально, то никогда никаких денег я у тебя не возьму. И прошу, не думай обо мне совсем уж погано.

– И все же…

– Никаких «все же».

Тата замолчала, она вдруг понадеялась, что Гена сейчас заговорит о них, о прошлом, назначит свидание. Тата так этого ждала, что даже не услышала, как Рябцев прощается с ней.

– Наташа, ты где? Ты слышишь меня? – кричал Гена в трубку.

– Слышу, но плохо, – соврала Тата. – Мне, конечно, не очень нравится такое положение, но если ты настаиваешь…

– Да, я настаиваю и считаю, что разговор об этом вести не надо.

– До свидания, – поторопилась сказать Тата, чтобы окончательно не выдать себя.

Она отключила телефон и посмотрела на свои руки. Пальцы были белыми и дрожали, а губы пересохли. «Так вот, значит, как, – подумала она. – Ничегошеньки я не забыла, не успокоилась, а все это время ждала…» Она так и осталась сидеть в кресле – сил заняться какими-то делами у нее не было.

Маша Кошкина отреагировала на слова Рябцева так:

– По-мужски. А с другой стороны, нефиг мероприятие срывать.

Тата только вздохнула. Она боялась показать свои переживания.

Для первой встречи с Собакиным Тата выбрала нейтральный образ – ничего агрессивного, ничего ультрамодного, ничего тоскливого. Конечно, это было не свидание, а деловая встреча, и Собакину она совершенно не должна была нравиться, но все же хотелось чувствовать себя уверенно. Белозерова надела серые брючки, серый джемпер, на шею повязала большую косынку со сложным узором – коричневые зигзаги переплетались с серыми и золотистыми. И рыжие волосы Тата заплела в свободную косу. Стоя перед зеркалом, она решила, что с наступлением тепла она отрежет волосы и сделает совсем короткую прическу. «Надо все неприятности отстричь!» – суеверно подумала Тата. Закончив сборы, она довольно посмотрела на свое отражение – элегантно (серая гамма), не без креатива (сложный рисунок шелковой косынки) и подчеркивает фигуру. Сверху Тата надела легкое стеганое пальто. Им она особенно гордилась – досталось оно ей за смешные семьсот рублей на рынке «Садовод». Цена была такая из-за большой дырки на воротнике. Дома Тата вообще спорола воротник и заменила его на другой, черный, бархатный, который выкроила из старой юбки. Немного подумав, она приделала к пальто и узкие черные манжеты. Из обычного, которых в городе можно было встретить на каждом шагу, пальто превратилось в оригинальное. Для февральской погоды оно подходило как нельзя лучше.

К месту встречи Тата приехала первой. Она посмотрела на часы и завернула в ближайший магазин. Не хотелось быть в роли ожидающей. Обойдя по очереди все отделы, она завернула в обувной и тут нос к носу столкнулась с Кошкиной.

– Машка, это покупать нельзя, это позор. Поищи что-нибудь другое! – раздалось откуда-то сбоку. Оглянувшись, Тата увидела высокого рыжего бородатого парня. Цвет его волос и бороды был точной копией цвета волос Белозеровой.

– О! А мы тут раньше… Решили вот… Тата, знакомься – это мой брат.

Парень кивнул ей и дотронулся пальцами до шляпы, неустойчиво сидевшей на его макушке.

– Дэн, – произнес он.

Голос парня был низким и мужественным.

– Тата, – кивнула Белозерова и, не удержавшись, спросила: – Вот самый настоящий Дэн? Именно Дэн?

Тата терпеть не могла англицизмов.

– А вы, наверное, самая настоящая кукла Тата. Такие имена куклам дают, – съязвил парень, а потом добавил: – Понятно, что я – Денис. Но это длинно. Так что хоть на английский манер, хоть на русский – Дэн.

– Меня Натальей зовут, но Тата я для родных и близких, – отрезала Белозерова.

Маша Кошкина заволновалась:

– А мы, представляешь, приехали рано, решили зайти, посмотреть мне туфли. Скоро уже тепло будет…

– А я так и подумала, что вы здесь, – нарочно сказала Тата. Настроение у нее испортилось – парень с дурацким именем, к тому же хипстер. Пока они шли к «Шоколаднице», Белозерова успела разглядеть узкие подвернутые джинсы, белые полукеды, серое в елочку пальто с рукавом реглан и ту самую шляпу на макушке. Все было предельно аккуратно и щеголевато. Еще Тата увидела, что борода идеально ровная, а из стрижки не выбивается ни один волос. Парень выглядел стильно, но доверия не внушал. Тата всегда обращала внимание на мужчин более консервативных.

– Ой, мне позвонили по поводу котика – того, у которого ушки больные. Я устраивала его в клинику… – Маша продолжала заполнять паузу.

В кафе все сняли пальто, и оказалось, что у Дэна Собакина развитая мускулатура, на которой отлично смотрится темно-синий джемпер в мелкую вязку. У ворота белела кромка футболки. «Он – симпатичный!» – помимо своей воли подумала Тата. Вслух же она сказала:

– Какой февраль теплый, скоро весна.

– Да, в этом году что-то удивительное! Уже почти тепло, – улыбнулся Собакин, и Тата увидела, что зубы у него идеально ровные, но чуть желтоватые. Самую малость, ровно настолько, чтобы выглядеть естественными.

– Да, кстати, я никак не могу понять, некоторые и зимой ходят в кедах на босу ногу, неужели не холодно?

– Нет, только в самый мороз, – заверил ее Дэн.

– По случаю февраля давайте мороженое и кофе! – сказала Маша, и все с ней согласились. Некоторое время еще изучали в меню варианты, потом беседовали с официантом, а сделав заказ, замолчали. Тата смотрела в окно, Машка в телефон, Дэн куда-то в пол. Молчание становилось тягостным. Наконец появился официант с подносом.

– Вот ваш заказ.

– Я люблю шоколадное. – Машка терзала в вазочке снежно-коричневый шарик.

– А я – лимонный шербет, – не отрываясь от своей порции, произнес Собакин.

– А я вообще мороженое не люблю, – произнесла Тата, глядя на свое ванильное.

Машка и Дэн опустили ложки и уставились на Тату. Прошло мгновение, и вдруг Собакин рассмеялся. Кошкина и Тата сначала с удивлением смотрели на него, а потом улыбнулись.

– Что это ты смеешься? – спросила Маша.

– Да, что смешного? – присоединилась к ней Белозерова.

– Ничего, просто смешно. Столько времени изучать меню, обсуждать его и заказать то, что не любишь!

– Я пошла на поводу у Кошкиной, – воинственно сказала Тата и тут же расхохоталась.

– Ну, я же вам говорю, смешнее не придумаешь! – еще больше веселился Собакин.

Кошкина внимательно посмотрела на них и тоже что-то хрюкнула. Этот нечленораздельный смешок, казалось, окончательно добил Тату и Дэна. Они оба от хохота чуть не свалились со стула.

– Ой, не могу, – в изнеможении воскликнула Тата. – Я, кажется, сто лет так не смеялась.

– А это все он, Собакин. Он так всегда – всех до колик доведет! – сказала Маша.

– С чего это ты взяла… – поинтересовался Дэн. – Я всегда серьезный. А тут так смешно получилось!

– Смешно, – согласилась Тата и спросила Собакина: – А вот вы по убеждениям хипстер? Или вам просто нравится так одеваться?

Дэн ответил не сразу. Он помешал кофе маленькой ложечкой, сделал глоток, а потом сказал:

– Видите ли, я вообще против деления людей на какие-либо категории. Не бывает так, чтобы личность соответствовала точному определению. Соответствовала мерке.

– Согласна, но всегда какая-то черта превалирует над остальными. Мне кажется, во всяком случае по внешнему виду, у вас – это отличительные черты хипстеров.

– Надо полагать, что такой вывод вам позволили сделать мои голые лодыжки?

– Да что вы! – смутилась Тата. – Я спросила не поэтому…

– Будет вам, я ваш взгляд заметил.

– Какой взгляд?

– Ну, такой, противный взгляд. Честно скажу. Взгляд презрительно-осуждающий.

– Лодыжки ваши, чего это я буду презирать или осуждать.

– И все же… А про хипстеров я вам так скажу. История эта давняя, первые хипстеры появились еще до войны. Не у нас, конечно… Но зато мы потом стилягами все им компенсировали. – Дэн рассмеялся.

– А судя по всему, это у вас идеологическое, – улыбнулась Тата.

– Нет. Мне нравится мода. Но я могу носить и другую одежду. Совершенно запросто. Мне нравится, что взгляд хипстера на мир – это взгляд человека, который предпочитает игру, подвижность. Не свод жестких правил.

– Это можно отнести ко многим моделям поведения, – заметила Кошкина.

– Верно. Но мне нравится, что хипстеры двигаются не вверх по социальной лестнице, а в сторону. Они могут изменить работу, род занятий, но не стремятся делать карьеру, они – не потребители. Они независимы, постоянно в движении. Они не статичны – они развиваются.

– Вы адвокат этой субкультуры.

– Нет, просто мне не понравилось, что вы сразу поставили мне оценку. И что сразу занесли меня в графу. Но вы ошиблись. Я завтра могу принять любое другое обличье.

Тате стало стыдно – по сути, она сейчас осудила и принялась обсуждать незнакомого человека. Но человек оказался достойным соперником.

– Что вы про какую-то ерунду! – всполошилась Кошкина и толкнула Белозерову ногой. Она почувствовала, что брат раздражен, а Тата никак не желает усмирить свою вредность.

– Да, извините, – Тата улыбнулась, – я была не права. Может, мы тогда сразу поговорим о делах?

– О делах? – переспросил Дэн.

– Да, вот Тата спрашивала, как можно афишу небольшую сделать, – быстро затараторила Кошкина. – У нее же конкурс и тематический вечер. Кроме того, что она банковский работник, она у нас сомелье.

– Да что вы?! – Собакин тоже обрадовался, что разговор вышел из зоны конфликта. – Это же просто удача! Вот так да! Мне так надо было узнать про один напиток. «Вернача»! «Вернача» – ни один из тех, кто должен знать о вине, не рассказал мне, что это все-таки значит!

– Конечно, конечно, я вам все расскажу, – улыбнулась Тата. – Но простите, я должна бежать. Вот у меня так всегда – как интересный разговор, так обязательно срочные дела. Но мы с вами еще увидимся, Дэн. И простите, ради бога!

– Хорошо. – Собакин привстал, потому что Тата уже выскочила из-за стола. – Только вы телефон мне дайте свой. Я обязательно позвоню!

– Ах да. – Тата быстро продиктовала телефон и обратилась к Маше: – Проводи меня до выхода.

Маша засеменила за Татой.

– Так ты ничего ему не сказала?! Ты не объяснила Собакину, зачем мы встречаемся?! – зашипела Тата. – Зачем эти все ужимки, у нас должна была быть деловая встреча! Понимаешь, не смотрины! Они нам не нужны. У нас брак фиктивный будет! А времени на все эти разговоры нет!

Кошкина смутилась:

– Тата, я побоялась. Побоялась спугнуть. Ну, мало ли как он отреагирует. Ты встретишься с ним. Разок, другой и все объяснишь. А то фиг знает, как его это разозлит!

Тата посмотрела на Машу.

– Ох, Кошкина! Ты и есть Кошкина!

Она вышла из кафе, хлопнув дверью.

Через два дня позвонила Маша. Она специально выжидала, зная, что попадать Белозеровой под горячую руку не стоит.

– Тата, ну, как дела? Созванивались с Дэном? – осторожно поинтересовалась она.

– Он мне не звонил, – отчеканила Тата. Сейчас она очень сомневалась в правильности всей этой затеи.

– Позвонит, – успокоила ее Маша, – он сейчас проект сдает, времени совсем нет.

– Я совершенно не волнуюсь, – заверила ее Тата.

На самом деле она нервничала. «По сути, это обман. И тетю Адель я обману, и маму. Да и всех остальных. Что же делать? Бросить это все? Работать и стараться сделать все самой?» – думала Белозерова. И чем больше думала, тем противнее становилось у нее настроение. А тут еще в банке слухи поползли.

– Что это вы с женихом обедать не ходите? Ты все одна да одна? – спросила как-то вездесущая Елена Федоровна.

Ответ Таты показался неубедительным, она кинулась обсуждать это с коллегами, и все вдруг припомнили, что и на работу Тата приезжает одна, и домой уходит в одиночестве, и Рябцев совсем не заглядывает в их отдел. Тата теперь находилась под пристальным вниманием как недоброжелателей, так и сочувствующих. Оптимизма это не прибавляло.

Собакин позвонил через неделю.

– Это вас комитет по распространению хипстерства беспокоит, – раздалось в трубке.

Тата рассмеялась:

– Будет вам, я же уже извинилась!

– Я вам этого не прощу. Накинуться на незнакомого человека только из-за голых ног.

– Я не накинулась. Я удивилась, – оправдывалась Тата.

– Хорошо, я попробую забыть этот ваш выпад. Но с одним условием.

– С каким?

– Мы сегодня встретимся.

– Хорошо. – Тата не удивилась, она подумала, что Маша каким-то образом успела переговорить с братом.

– Давайте в Нескучном саду. Там полно голодных белок.

– Кого там полно? – переспросила удивленная Тата.

– Белок. Знаете, такой зверек, рыжий летом, серый зимой. Сейчас он уже вообще облезлый, тощий и голодный. Зима к концу подходит, все запасы съедены.

Тата хотела отпустить шутку насчет сердобольных хипстеров, да не решилась. В конце концов, нет ничего плохого в том, что кто-то заботится о животных.

– Конечно, давайте в Нескучном саду, только где?

– Да вот лучше всего тот вход, что рядом с площадью Гагарина. Там ворота и сразу же начинаются тропинки.

– Договорились, – сказала Тата и попрощалась.

В этот раз она оделась по-спортивному. Погода была по-весеннему свежей, по небу гуляли облака, и когда скрывалось солнце, становилось зябко. Выйдя на улицу в джинсах и куртке, Белозерова почувствовала себя уютно. В сумке она несла пакет с семечками, немного орехов и домашних сухариков, тщательно нарезанных на квадратики. Эти сухарики Тата делала сама. Она считала их незаменимой добавкой к кремовым супам, до которых была охотницей. Собакин ждал ее у ворот, держа в руках два больших стакана кофе.

– Вот, думаю, не помешает. Река близко, ветер даже среди деревьев, не хватало, чтобы вы замерзли тут, – сказал он, подавая Белозеровой большой бумажный стакан.

– Спасибо, вы словно угадали, что я не успела сварить себе кофе. Позавтракать – позавтракала, а на кофе времени не хватило, – улыбнулась Тата и добавила: – Я захватила еду для белок. И для птиц тоже. Вот…

– Это здорово, но погодите. Прежде чем мы займемся белками, мы выпьем кофе, а вы расскажите мне, что же такое вернача. А то я опять не узнаю!

– Почему вас это так заинтересовало?

– Да вот в гостях был, там обсуждались вина. Но я так и не понял ничего.

– Давайте тогда начнем с самого начала. «Вернача» – это определенные сорта винограда. Кстати, очень ценные. В основном белые. Раньше вино из этого винограда не имело имени, и в Италии просто говорили «вернача». А потом уже стали добавлять название местности. Например, «вернача ди Серрапетрона». Вино из местечка Серрапетрона. Я не зря упомянула именно этот регион – вино из красных сортов винограда, очень редкое и дорогое. А выращивают в коммуне Серрапетроне, провинция Мачерата. Но зря вы не посмотрели всю эту информацию в интернете, – лукаво заметила Тата.

– Я два дня искал там. Но только еще больше запутался. Там написано, что вернача – это местность.

– Не совсем так – слово «вернача» происходит от слова «местный». И раньше им обозначали особенность той или иной деревни, где производили какие-либо продукты. Вино, как я уже сказала, не имело своего обозначения.

– Ой, все! Не надо. Остановитесь. Я опять запутаюсь. Давайте я запомню то, что вы сказали в самом начале. Про сорта винограда и принадлежность к району.

– Давайте, думаю, так лучше будет. Потому что, как я уже сказала, тут есть тонкости. Да, кстати, «вернача» – очень древние вина. Медичи еще пили. Да и до них тоже.

– С ума сойти, как интересно, – присвистнул Собакин.

– Очень. И чем дальше я углубляюсь, тем больше меня затягивает. Вот только не говорите про алкоголизм. Вы не представляете, как много людей смешивают эти два понятия – дегустацию и пьянство!

Собакин рассмеялся.

– Ну, когда я вам ответила на все вопросы, давайте покормим белок! Вон их сколько вокруг.

Да, белки прыгали над их головами, и Тата никак не могла их сосчитать. По крайней мере их было не меньше десяти.

– Вы представляете, – вдруг сказала Тата, – я недавно летала в Сочи, к маме. Так там все уже распускается и скоро цвести будет. А здесь еще полно снега.

– Что ж удивительного! Зато у нас еще впереди вся весна, – бодро ответил Собакин, и Тата поняла, что в этом парне достаточно оптимизма. Она еще ни разу не слышала от него хоть что-то похожее на жалобу.

– Да, я очень люблю весну, – продолжал Собакин. – Самое время всякими делами новыми заниматься. Хотя принято считать, что вроде скоро лето, отпуска, а за новые начинания надо браться потом – осенью… А я так не считаю. Я все самое главное сделал весной и летом.

– Главное? – спросила Тата. – А что это – главное?

– Вышла книжка с моими иллюстрациями. Я рисовал их всю прошлую весну. И часть лета. Это была сложная работа. Но у меня получилось. Книжка зимой получила приз за оформление.

– Ух ты! Я вас поздравляю!

– Спасибо! – Собакин чуть поклонился. – Я очень собой доволен. Еще я участвовал в конкурсе плакатов. И завоевал почетный приз – «За новаторство и смелость».

– Ого! – Тата опять удивилась. Глядя на Собакина, меньше всего можно было представить, что он может часами сидеть перед монитором.

– Да, кстати, я сначала рисую руками, – важно сказал он, словно бы угадывая мысли Таты. – Никаких вам графических программ. Я считаю, что если ты художник, то должен уметь рисовать людей и хотя бы кошек…

– Почему именно кошек? – улыбнулась Тата.

– Сложное животное. С такими характерами попадаются!

– Откуда вы знаете? У вас есть кошка?

– У Машки есть кошки, а я иногда ее выручаю, беру на побывку к себе. Машка, бедная, уехать на три дня не может – вся в заботах. Неправильно это. Она ведь добро делает. Но отдых тоже нужен.

– Верно, – согласилась Белозерова.

Собакин удивлял ее все больше и больше.

Белок они покормили – те оказались ручными и точно голодными. Домашние сухарики Собакин забраковал:

– Белкам не стоит, хотя они сейчас готовы все съесть. Но лучше покормим сухариками птиц. Я где-то читал, что и белый-то хлеб городским зверям и птицам не стоит давать. Но когда вопрос стоит, чтобы выжить…

– Да, наверное, все-таки не так страшно… – Тата не была знакома с правилами кормления. В Сочи птиц и зверей никто не подкармливал, да и холода там такого не было, на деревьях обязательно оставались плоды прошлогоднего урожая.

– Вот, а это мое самое любимое место. – Они вышли на высокий берег Москвы-реки. На другой стороне, по Фрунзенской набережной, бежали машины. Солнце было уже довольно низко и совсем не грело. Тата посмотрела на пейзаж, потом перевела взгляд на Собакина. Его нос покраснел, а уши слегка побелели.

– Слушайте, Дэн, вы окоченели в этом вашем классном прикиде, – сказала Тата. – Мы отлично погуляли, давайте зайдем в тепло. Ну, чаю, например, попить. Иначе вы простудитесь.

Собакин смутился.

– Понимаете, я, к сожалению, не очень богат нынче. Ну, на чай, конечно, хватит…

– О господи! – воскликнула Тата. – Да что вы такое говорите! Мы же свои люди, Машка – моя лучшая подруга, какие счеты могут быть!

– Нет, – упрямо произнес Собакин. – Дело не в счетах, как вы выразились, дело в принципе.

– Вы не представляете, как я не люблю, когда мужчины произносят это слово!

– Жаль, вы лишаете другую сторону опоры. Потому что принципы – это опора любого человека, тем более мужчины.

Тата подавила улыбку – вид посиневшего от холода рыжего Собакина и высокий стиль, которым он вдруг стал изъясняться, никак не сочетались.

– Пожалуй, вы правы, – только чтобы не затягивать пребывание на мартовском холоде, согласилась Тата. – Тогда я хочу пригласить вас на чашку чая к себе домой. Правда, живу я далеко, но вот по Ленинскому проспекту ходит замечательно теплый автобус, который довезет нас почти до подъезда.

– Что вы говорите?! Прямо до подъезда. Мне очень неловко, что я не могу вас усадить в теплое авто, но поверьте, это исключительная ситуация. Я обычно при деньгах.

– Я вам верю, – серьезно сказала Тата.

Отрезок пути до остановки они преодолели почти бегом. Собакин так замерз, что летел, словно на крыльях.

– Ох, отличный транспорт, оказывается, в Москве, – тихо сказал он, когда они устроились в самом конце теплого салона.

– А вы что, никогда не ездили на автобусе? – удивилась Тата.

– Нет, или на метро, или в такси.

– Понятно. А я так всю Москву изъездила. Как на экскурсии. Едешь, в окно смотришь, места интересные запоминаешь. Мне нравилось. Я же Москву совсем не знала, а теперь все удивляются, когда узнают, что из Сочи.

– Я – москвич. И тоже любил всякие экскурсии. Но только пешком. И когда тепло.

– Дэн, надо просто нормально одеваться, а не ходить с голыми лодыжками. Климат здесь не тот.

– Вот вы опять… Дались вам мои кеды и носки.

– Я без умысла, – поспешила сказать Тата. – Простудиться ничего не стоит, а болеть весной – не самая хорошая идея.

– Тут вы правы. Да, кстати, я вас сейчас угощу потрясающей штукой. Очень полезной. Ее еще ацтеки ели и пили, а потом европейцы к себе увезли. Сейчас это делают только в одном городе – в Модике.

– А это где?

– Сицилия, Италия. – Собакин полез в свою огромную сумку и вытащил плоскую жестяную коробку. Открыв ее, он достал плитку шоколада в фольге.

– Он так в коробке и продавался?

– Да, вот, угощайтесь, – Дэн протянул Тате плитку.

Та отломила кусочек. Действительно шоколад был необычным – разлом блестел песчинками сахара, словно слюда в куске темно-коричневого мрамора.

– Какой необычный вкус. И он зернистый… И очень острый! Что это?

– Да, это шоколад. И рецепт его, говорят, очень старый. Из Мексики вывезен. Я точно не знаю, так ли это… Но на Сицилии его готовят специальным образом. Там смесь из какао-бобов плавят всего при тридцати-сорока градусах. Поэтому остаются крупинки самой смеси и сахара. И когда он застывает, получается такой вот необычный вкус. Их много сортов, но я выбрал себе с перцем и кардамоном.

– Очень вкусно. И сытно. И не приторно! – Тата съела кусочек моментально. – И он не тает в руках!

– Да, все натуральное. Никаких добавок. Сицилианцы хотели запатентовать это изделие. Они не повторили точь-в-точь ацтеков, а добавили свое. Но им не разрешили.

– Почему же?

– А какао не растет в Италии. Следовательно, продукт нельзя считать местным.

– Жаль, но это очень вкусно!

– Оставляйте себе эту коробку. Следующий раз я вам принесу шоколад с розовыми лепестками. Это дамское угощение. Я его купил просто из интереса.

– Дэн, вы его привезли из Сицилии?

– Ну да, я там был две недели, пока проходил конкурс промышленных дизайнеров.

– И в нем вы тоже принимали участие?

– А как же! Я представлял собственный проект упаковки для детского питания. Очень интересная работа. Там же полно ограничений. По производству, материалам, пожароопасность должна быть учтена. Ой, да масса всего. Но чем сложнее, тем интереснее.

– И как ваше участие?

– Плохо, я не прошел на третий тур. А поехал туда просто посмотреть, что сумели сделать другие. Хорошая школа, между прочим. Хоть и третье место, а съездил не зря. Я считаю, что художникам, да и вообще всем, кто хочет себя образовывать, стоит посетить Италию.

– Согласна. Я все мечтаю по знаменитым итальянским производителям проехать. Там же что ни коммуна, так просто шедевр винный. Но пока не могу. Для меня это дорого. Разве кто из рестораторов пошлет за свой счет.

– Да, и билеты дорогие. Но я жил в хостеле. Совсем дешево и очень прилично. Чисто. Родственники предлагали помочь деньгами, но я отказался. Не люблю. И потом, я хорошо зарабатываю. Я еще и уроки рисования даю. Тоже доход. Это вот сейчас, в связи с некоторыми обстоятельствами, я без денег. Но завтра-послезавтра все будет.

Тата помолчала – выходило, что этот рыжий в кедах и с голыми щиколотками просто какай-то азартный трудоголик.

– Послушайте, Тата, я вас вот так не очень галантно проводил, вы уже у дверей вашего дома. Поэтому я, наверное, пойду, – сказал Собакин, когда они подошли к подъезду.

– Да не выдумывайте, пожалуйста, – возмутилась Тата. – А как насчет того, чтобы попробовать вино? То самое, о котором я рассказывала.

– Что? У вас есть эта самая «вернача»?! «Вернача ди Серрапетрона»?

– Нет, – честно сказала Белозерова. – У меня есть Вернача ди Джиминьяно. Это вино более распространенное. Но все же дает представление об этой категории вин.

Собакин замялся:

– Неудобно. Как-то я с пустыми руками.

– А шоколад? Это же просто фантастическое сочетание. Мы с вами устроим вечер Италии.

– Да, – промолвил Дэн, а Тата, заметив, что нос спутника опять краснеет, подтолкнула его к двери.

Дома было хорошо. Тепло, уютно. Горел торшер. Диван, накрытый узорчатой тканью, делал комнату похожей на театральную декорацию. Кругом было множество мелочей, милых, пустячных, но непошлых, которые создавали уют.

– У вас здорово! Как будто дизайну обучались, – резюмировал Собакин, оглядевшись. И, заметив, насмешливый взгляд Таты, добавил: – Я не вру, не подлизываюсь.

– Я ничего такого и не подумала, – рассмеялась Тата. – Давайте есть гречневую кашу с сардельками и пить чай. Все очень простое, но свежее.

– Да, – Собакин облизнулся, – а я голодный.

– Вот и отлично.

Они пообедали, попили чаю, потом Тата убрала посуду и застелила красивой салфеткой маленький столик. На него она поставила два бокала и неполную бутылку вина.

– Вот это и есть «вернача»? – спросил Собакин.

– Да, пробуйте маленькими глотками. Это вино достаточно сладкое. Оно из подвяленного винограда. И вполне годится в качестве дижестива.

– Вкусно, очень вкусно. Жаль, я не привез из Италии такое вино.

– Его можно и в Москве купить, дорого только. Хотя есть варианты… Разброс цен среди вида существует. А чем ты сейчас занимаешься? У тебя какие-то работы есть? – спросила она Собакина.

– Да, несколько сразу. Две книги, оформление выставочного пространства и… Самое главное, я открываю свою галерею. Там будут и картины, и скульптура, и книги. И выставляться там будут не только известные люди, но и начинающие художники. Я знаю, что это такое – долгое время не мог продать ни одной работы. Это сейчас несколько моих графических работ находятся в одном из музеев Праги.

– Что?! – удивилась Тата.

– Да, а разве Машка тебе не рассказывала? Это же была целая история, вся семья тогда повеселилась…

– Я ничего не знаю. Кошкина не рассказывала!

– А дело было так…

Тата слушала Собакина и удивлялась – оказалось, что этот парень не только трудоголик. Он талантлив, и его талант получил признание. Он вполне известный в некоторых кругах художник, а сейчас еще и станет владельцем галереи. «Нет, пожалуй, я не смогу рассказать ему о своей затее. Не тот человек. Да и непонятно, какими словами все описать!» – размышляла Тата, слушая рассказ про то, как одно из чешских издательств купило у Собакина иллюстрации к «Бравому солдату Швейку». Купило, сделало их частью экспозиции, посвященной Ярославу Гашеку, а потом передало в городской музей. Так теперь они там и висят.

– А почему же семья волновалась? – спросила Тата.

– Так мои работы я не подписал. Они болтались в сети. Они меня разыскивали. Родители перепугались, думали, что натворил что-то.

Собакин уехал поздно. Они успели поговорить о художниках, о винах, о родителях и о друзьях. Тата с удивлением узнала, что у Собакина, кроме сестры Кошкиной, есть еще одна сестра, Лиза. «Она мелкая и ужасно глупая. За ней глаз да глаз нужен!» – деловито сказал Собакин, чем страшно растрогал Белозерову. Еще они варили кофе, и Собакин выгнал из кухни Тату:

– Я лучше справлюсь. Во всяком случае, во всех модных фильмах кофе варят мужчины. Не будем отступать от моды.

– Я не смотрю модные фильмы, – сказала Тата, но кухню покинула.

Кофе, который Собакин подал на маленьком подносе в малюсеньких чашечках, был абсолютно невкусным, но Тата «сделала вид».

– Да, интересно, – сказала она вежливо, отпив глоток.

– Вот, я же говорил, что у нас, мужиков, кофе вкусный.

Тата рассмеялась, но спохватилась и перевела разговор:

– А вы меня пригласите на открытие галереи? И вообще, я мало и плохо разбираюсь в картинах.

– Это же хорошо! – воскликнул Собакин, стоящий уже в дверях. – Это отлично, потому что мы можем увидеться еще раз. Давайте в музей сходим?! Можно в будни.

– Конечно, с удовольствием! Но дело в том, что я работаю, и у нас рабочий день заканчивается в пять часов вечера. Правда, у меня много отгулов накопилось. Я думаю, что смогу освободить день-другой.

– Вот и отлично! Кстати, музей до семи. А галерея открывается уже в эту пятницу.

– В пятницу?

– Да, мы специально выбрали такой день – все раньше заканчивают работу и идут куда-нибудь отдохнуть.

– Логично. Это правильно вы рассчитали, – похвалила она Дэна.

– Тогда до пятницы. Я вам позвоню и все подробно объясню, – сказал Собакин и поскакал вниз по лестнице.

Тата дождалась, пока хлопнет внизу входная дверь. Потом подошла к окну и увидела удаляющуюся фигуру в сером пальто. «Он, по-моему, хороший», – подумала Тата. Она хотела позвонить Кошкиной, но раздумала. Не зажигая свет, плюхнулась на диван и лежала до тех пор, пока глаза не начали слипаться.

Когда мы встречаем непохожих на нас людей, мы настораживаемся. Конечно, речь идет о непохожести внутренней, той, которая именуется умным словом «менталитет». Мы настораживаемся и ищем хоть что-то общее, что позволит сблизиться. Кто же все-таки подстроится, кто подладится, кто сделает тот самый шаг, который позволит сосуществовать таким разным людям. Жизнь показывает, что оба идут навстречу, но чей-то шаг шире, а готовность стремительнее.

Тата и Собакин были абсолютно разными людьми. И дело было не в том, что Собакин умел рисовать и для него существовало по меньшей мере два десятка оттенков голубого. И дело было не в том, что для Таты красное вино имело десяток вкусовых особенностей. Дело было в том, что Собакин предпочитал парить над землей, с ее заботами и хлопотами. Он любил делать только то, что было приятно и доставляло ему удовольствие, то есть рисовать. Или работать. Что было, по сути, одно и то же.

– У тебя интересный брат, – сказала Тата Кошкиной.

– Очень. Он талантлив. Он умен. И он все делает сам.

«О! – подумала Белозерова. – Вот это уже «горячее». Я тоже все делаю сама. Или почти все. Квартиру я хочу добыть при помощи тети Адели».

Тата продолжала жить с этой неразрешенной и очень соблазнительной идеей.

К пятнице Тата приготовила три наряда, посидела на однодневной кефирной диете и сделала «парадный» маникюр. Ровно в три часа она уже была дома и вертелась перед зеркалом. Настроение у нее было приподнятое. «Что удивительного?! – сказала она себе. – Новые люди, новые знакомства. И вообще, галерея – это для меня что-то новое». Тата не признавалась себе, что настроение было приподнятым оттого, что Геннадий Петрович Рябцев сегодня три раза встретился ей в коридорах банка и два раза пытался что-то сказать. Тата изобразила страшную занятость. «Путь подергается, если что-то серьезное, так и третий раз попробует! – решила она про себя. – Тем более, меня ждет Собакин и открытие галереи». Белозерова немного врала себе, но никто же об этом не знал. Встреча с Дэном была приятным предвкушением, частью делового плана, но душевно совершенно не тревожила. В то время как ищущий и какой-то обеспокоенный взгляд Рябцева запал в душу.

Выбрав, наконец, все черное, Тата сильно накрасилась и повесила на себя много украшений. Они были недорогими, но авторскими. «Вот я думаю, для богемной артистичной публики вполне сойдет!» – Она показала язык своему отражению. Тата словно не понимала, как шикарно она выглядит. Сочетание строгого черного, блеска украшений и ослепительного рыжего, волной поднимающегося над ее головой, делало ей роскошной.

Ровно в семь она стояла перед входом в небольшое помещение в районе Лялина переулка. Это была квартира в первом этаже старого доходного дома. Отдельно был сделан вход с навесом над низким крыльцом, по обе стороны которого высились два старых уличных фонаря. Фонари не горели. «Для украшения, – решила Тата и подумала, что аренда здесь «золотая».

Внутри был приглушенный свет, белые стены, яркие картины, подсвеченные маленькими светильниками. Огромное пространство с парой небольших ниш, в которых стояли скульптуры. Тата задержала на них взгляд. «Понятно, что ничего не понятно», – резюмировала она при виде изогнутых деревяшек и консервных крышек.

– Эта фигура символизирует печальную перспективу будущего, погрязшего в продуктах человеческой жизнедеятельности, – произнес рядом хорошо поставленный голос. Тата обернулась. Перед ней стояла востроносенькая, в круглых очочках, девушка с высоким белоснежным лбом и длинными светлыми волосами, собранными на макушке в хвост. Девушка была одета во все черное. «Я не ошиблась с выбором костюма!» – подумала Тата, а вслух сказала:

– Продукты человеческой жизнедеятельности? Это же…

– Нет, – вежливо поправила ее девушка. – То, о чем вы говорите, – это продукты жизнедеятельности человеческого организма. А здесь речь идет о загрязнении среды отходами производства, например.

– Простите. Я невнимательно вас слушала, – отозвалась Тата.

– Да, здесь немного шумно, вы не расслышали. Позвольте спросить, вы к Дэнчику?

– К кому? – не поняла Тата.

– К Дэнчику?

– Дэнчику? Ах да, я к нему, к Дэнчику.

– А как вас зовут?

– Ну, если я к Дэнчику, то меня зовут Тата.

– Тата? – востроносенькая девушка, подняв аккуратные бровки, повторила имя и как бы прислушалась к тому, что сама произнесла.

– Тата, – подтвердила Белозерова.

– Отлично. Тата. А меня зовут Женя. Я – распорядитель на этом мероприятии. Поэтому позвольте вас проводить и немного рассказать о художниках, картины которых вы видите на стенах.

– Простите, а можно про художников потом? Сейчас я хочу просто походить и посмотреть. Если что-то захочется узнать, я обязательно спрошу.

– Конечно, – не моргнув глазом отвечала Женя, – и угощайтесь, пожалуйста! Шампанское, вино, вода и закуски. Вечер у нас долгий, совершенно не помешает подкрепиться.

Она подвела Тату к накрытым столам. На круглых подносах стояли фужеры и бокалы с напитками. На тарелках были разложены маленькие тарталетки и прочая снедь.

– Шампанское – с удовольствием, – улыбнулась Тата. Они взяли по бокалу и отправились смотреть картины.

– Здесь в основном выставлены картины наших друзей – тех, с кем мы учились, потом участвовали в различных проектах. То есть работы близких нам людей. Это очень важно – сплотить вокруг себя единомышленников. Так считает Дэн.

– Это очень правильно, – одобрила Тата, отпила из бокала и осторожно сказала: – Какие интересные картины! Вот, например, вроде бы афиша, но не афиша, а как бы изображение афиши. Но вместо названия спектакля лозунг «Победим муравьев!» и игрушечный театральный бинокль.

– О, это работа нашего сокурсника. Он подписывается Огурец.

– Как?! – Тата наклонилась к картине и точно, в углу увидела изображение огурца. Маленького, в пупырышках и страшно аппетитного.

– Женя, глядя на эту картину, я бы подумала, что художник не умеет рисовать. Или плохо рисует. Все достаточно приблизительно изображено, но вот этот огурец… Это же просто шедевр!

– Саша – прекрасный художник, а эта манера – всего лишь манера. Он – концептуалист.

– А, – Тата спешно глотнула шампанского.

– Концептуализм – это такой стиль, когда идея – главное. А вот способ, средства передачи, выражения идеи могут быть различными. Иногда в композицию включают реальные предметы. А иногда картины вообще может не быть, а будет видео. Или арт-объект, типа кастрюли с гвоздями.

– О господи, – промолвила тихо Белозерова.

– Но вот в данном случае, у Саши, это афиша, – продолжала востроносенькая Женя, – то есть объявление, предупреждение, противостояние с чем-то мелочным, не видимым невооруженным взглядом. Поэтому и бинокль.

– Ага, понятно.

– Кстати, Дэн тоже сначала тяготел к этому стилю. У него любимая группа художников «Коллективные действия». Но потом он как-то переключился на другое.

– Насколько я могла заметить, Денис Собакин вообще очень разносторонняя личность, – улыбнулась Тата. Ей намного легче было обсуждать человека, чем идейные направления в живописи.

– Да. Вы правы. Кстати, вы давно знакомы? – Девушка смешно скосила глаза.

– Мы? Ну как сказать, ну… А вы, наверное, учились вместе? – неловко вывернулась Тата.

С момента, как эта симпатичная девушка взяла ее под свою опеку, Тату мучило любопытство и беспокойство. Она не могла ревновать Собакина – они едва знакомы. Но в мыслях она почему-то уже рисовала страшно чувственный роман между Собакиным и этой красоткой. И эти душевные терзания отвлекали ее от того, что происходило вокруг.

Между тем многочисленная публика уже наполнила пространство галереи. Да, людей было уже немало, они оживленно переговаривались, громко приветствовали друг друга, что-то обсуждали, над чем-то смеялись. Атмосфера здесь была приятной – простой, дружеской. И только Тата не могла ее вполне оценить. Потому что никого не знала и потому что все гадала, кто эта говорливая Женя с длинным конским хвостом? Соратник, помощник, однокашник или близкая подруга? Тата почувствовала себя неуютно – Дэна нигде не было видно, а о чем разговаривать с этой красавицей, Тата не знала. Внезапно на одной из стен Белозерова увидела картину – огромный букет полевых цветов в трехлитровой банке, стоящей на обычном табурете. После всех непонятных художественных намеков и аллюзий это изображение показалось ей верхом совершенства.

– Какая красота! Как же здорово и как просто! – воскликнула она совершенно искренне.

– Вам нравится? – спросила Женя.

– Очень! Вы не представляете, как это мне нравится!

– Это моя картина. – Женя скептически оглядела свое творение. – Мне тоже нравится, но Дэн меня просто поедом ест. Утверждает, что это просто пошло и даже не вторично! А третично и прочее. Банка, табурет, полевые цветы – это такая неприличная тавтология, так он утверждает. «Масло масляное».

– Я не знаю ничего про тавтологию, я знаю, что это очень красиво. Очень душевно, очень по-человечески. Понимаете, вот те самые муравьи с биноклем – по мне, так полная ерунда и заумь. Ни уму, ни душе. Вы этого художнику, этому вашему Огурцу, не передавайте. Но вот если бы он нарисовал…

– Написал, – поправила машинально Женя.

– Да, верно, – написал натюрморт с овощами, ей-богу, смысла и пользы гораздо больше было бы. Из всего, что там изображено, подпись в виде огурца самая клевая!

– Во как вы! – изумилась Женя.

– Да, простите. Наверное, на открытии галереи это не самый уместный спич.

– Мне понравилось, – заверила ее Женя, – ведь вы похвалили меня.

– Я – от души, – сказала Тата и, оглянувшись на толпу, которая сновала вдоль стен, спросила: – А где же Денис?

– Что-то в подсобке приколачивает, – ответила та, но уже все собрались, поэтому…

В этот момент в галерее вспыхнул яркий свет, и все увидели микрофон на длинной ноге, который стоял у огромной яркой картины. Тате показалось, что на холст выплеснули ведро краски.

По залу прошел механический гул – это выключили музыку и включили микрофон. Какой-то парень суетливо повертелся около него, щелкнул по нему пальцем, что-то крякнул, и этот звук разлетелся по углам.

– Начинайте уже, – раздался откуда-то возглас, и все с готовностью рассмеялись.

Откуда-то сбоку появился Собакин. Он был одет в узкие брючки, шикарные коричневые штиблеты. Вместо футболки на нем была белая рубашка с галстуком. Собакин смущался, и это было очень заметно. Тата посочувствовала ему.

– Простите, я вас покину, мне надо быть там. – Женя указала на Дэна и тех, кто уже стоял рядом.

– Конечно, – кивнула Тата и теперь уже позавидовала девушке. Что-то притягательное было в такой корпоративности.

Тем временем Собакин сделал шаг к микрофону, потер переносицу и произнес:

– Я благодарю всех, кто в этот день стоит рядом со мной. Тех, кто был моим помощником все это время. Я благодарю всех, кто стоит сейчас напротив меня с бокалами шампанского. Здесь собрались друзья, а именно они знают, каков был путь к этим дверям. Спасибо вам за поддержку, которую вы оказывали все это время. Сегодня мы будем праздновать открытие галереи. Мы будем смотреть картины, разговаривать, пить, закусывать, слушать классную музыку и танцевать. У нас на сегодня огромные планы. Поэтому я не буду говорить долго. Только скажу, что это место, где всегда будут собираться друзья, единомышленники. Место, куда мы приглашаем наших идейных противников, чтобы найти любые точки соприкосновения. Это место, где будет жить творчество тех, кто только начинает путь, или заблудился в поисках себя, или, наконец, стал творцом. Это место – наше с вами! Поэтому я поздравляю не только нашу группу, но и вас всех!

«Ура!» – прозвучало нестройно, но громко. И в этот момент раздался голос:

– Прошу слова!

Собакин нахмурился и протянул нарочито плаксивым голосом:

– Ну, па-а-а-п!

Все засмеялись, а к микрофону вышел полноватый человек с рыжей шевелюрой.

– Да, – сказал он, наклонившись к микрофону, – я – папа и страшно горжусь этим. Мой сын сделал все сам. Сам нашел помещение, сам вел переговоры, сам, ну почти сам сделал ремонт. Вы скажете, мол, что же в этом удивительного?! Он же взрослый мужик, ему тридцать лет. Соглашусь, но моя гордость от этого меньше не становится. К тому же я знаю, как он шел к этому. Как зарабатывал на все это деньги. И, заработав, он не купил машину, одежду, не поехал отдыхать, путешествовать. Поверьте, взрослому человеку в тридцать лет, после нескольких лет упорного труда, неудач и железной дисциплины, ох как хочется расслабиться! Но у моего сына была цель. И он не предал ее ради удовольствия. И он сделал все, чтобы это место, наконец, появилось. Я очень горжусь им и желаю ему успеха.

Тата оглохла от криков и возгласов одобрения. Отец Дэна смеялся вместе со всеми, но потом сделал знак рукой. Стало опять тихо.

– А еще надо поздравить Татьяну Васильевну – маму Дениса. Его победы – ее победы! Танечка, поздравляю!

Тата вытянула шею и увидела, куда обращены взгляды всех присутствующих. Все смотрели на высокую худую женщину в трикотажном платье. Ее волосы были зачесаны наверх, а из украшений был только кулон на длинной цепочке. Глядя на нее, было ясно, что тонкие черты лица Собакин позаимствовал от матери, ослепительную рыжину – от отца. «Она – приятная», – подумала Тата и тут же увидела другую даму. Та была полной противоположностью первой. Яркий макияж, чуть оплывшая фигура, не очень удачно затянутая в дорогой брючный костюм, сумка с большой пряжкой. Рядом с этой дамой стояла девушка – ее волосы были чуть-чуть рыжими, самую малость, просто с отливом. Но Тата сразу поняла, что это и есть та самая Лизка, которая, по словам Собакина, «совсем мелкая». Тате она «мелкой» не показалось. Ни в каком смысле. Девушка была рослой, не полной, но крепкой. «А фигурой она и в отца и в мать. Может сильно располнеть», – подумала Тата. Увиденное ее удивило. Похоже, что глава огромного семейства Собакин-старший сумел сохранить со всеми женами, матерями своих детей, отличные отношения, которые не нарушает и нынешняя супруга. Тата увидела, как мать Лизы приобняла мать Дэна. «Офигеть! Это просто высокое искусство мирного сосуществования!» – подумала Тата и, как всегда некстати, вспомнила дядю Славу и его детей. В этот момент ее кто-то дернул на руку.

– Привет, подруга!

Это была Маша Кошкина, сияющая и благоухающая дорогим парфюмом.

– Привет! – обрадовалась Тата. Хоть кто-то из знакомых оказался рядом.

– Ну, каков мой братец?! Вот молодец! Собакин вообще очень целеустремленный!

– Маша, а твоя мама… – на всякий случай оглядываясь, поинтересовалась Белозерова.

– Будет, только позже. Как же она пропустит такую тусовку! И Дэна надо поздравить. Да и все свои не так часто собираются.

«Все свои»: три жены, две бывшие, одна настоящая, и дети – трое детей! «Может, так и должно быть?» – спросила себя Белозерова.

А приглашенные меж тем вовсю пили и ели – на столах все появлялись и появлялись закуски. Бутерброды, сэндвичи, слоеные пирожки – все было красивым, вкусным, но совершенно простым, что очень порадовало Тату. Деликатесы она особо не любила.

– Ну, как у вас с ним – с братцем моим? – раздалось над ухом. Это была Машка, но уже с бокалом шампанского.

– Нормально, – пожала плечами Тата. – Он – хороший. Ну, конечно, художник, человек творческий. Удивляет иногда…

– А ты как хотела? Тебя Рябцев не удивлял?

Белозерова задумалась:

– Нет. Рябцев меня почти не удивлял. Даже когда мы были едва знакомы. И даже тогда, когда я узнала его очень хорошо.

– И это нормально, по-твоему?

– Я не знаю, но это как-то…

– Ладно, Тат. Ты не заморачивайся. Зря я о Рябцеве спросила.

– Да брось. Я все равно о нем думаю. И все жду, что позвонит.

– Что?! Ты же послала его?! Ты же не стала ничего выяснять?! А теперь чего-то ждешь?!

– Да. Именно так. Но… Мне кажется, что я жду.

– Ну, ты даешь!

– А как же иначе?! Ты как себе это представляешь?! Человек в разгар подготовки к свадьбе заявляется и говорит, что все, детка, ничего не получится?! Это – нормально?

– Тихо-тихо, не шуми! – Машка оглянулась вокруг и потащила Тату к окну. Там было не так многолюдно и можно было спокойно поговорить.

– Я спокойна. Только мне интересно…

– Так узнай!

– Подожди ты! Он не ответит все равно! Потому что сам, думаю, не знает. Мне интересно, как можно все вот так взять и бросить?! На что он рассчитывал? Что я разведу руками, и все останется, как прежде? Ну, тогда он дурак.

– Он дурак не поэтому. Он дурак, что упустил тебя, – сказала Кошкина. – Понимаешь, он такой скучный, такой предсказуемый… А ты… Ты… Вот и вином занимаешься, и вкус у тебя художественный есть, и не боишься ты ничего…

– Ошибаешься, я, Кошкина, очень боюсь…

– Господи, чего же?

– Многого. В основном боюсь не успеть. Не успею маме жизнь нормальную устроить. Ты не представляешь, как она ужасно выглядит. А ведь молодая еще.

– Ты голову этим не забивай, – сурово сказала Машка. – Ты делаешь все возможное. И это, можно сказать, святая цель – помогать родителям. Поэтому и нет ничего плохого в… Ну, сама знаешь, в чем… Эта тетина квартира нужна вам. И если ты бы рассказала тетке все, как есть, про дядю Славу и прочее, она бы все поняла и помогла вам.

– Нет, ничего рассказывать не буду. Рассказать – это значит разжалобить, попросить. А до этих пор это ее идея. Ее предложение, ее условие. И мне решать, как поступить. Но я не буду просителем. К тому же раньше мама не любила тетю Адель. И отношения у них были сложными. Вернее, никаких, насколько я правильно поняла. И последняя, думаю, об этом догадывалась.

– Давай я тебе вина принесу. – Кошкина метнулась к столам и тут же вернулась с бокалом красного.

– Вот, пей и прекращай терзаться. Хоть сейчас. Праздник все-таки!

– Вот вы где?! Забились в угол и шепчетесь, – голос Собакина прозвучал прям над ухом у Таты.

– Мы давно не виделись, – рассмеялась Кошкина, целуя брата. – Вы теперь встречаетесь чаще, чем мы с Таткой.

– С кем это ты встречаешься чаще? – пробасил Собакин-старший. Несмотря на плотную фигуру, в толпе гостей он двигался энергично и подошел незаметно.

– Пап, познакомься, Наташа. Но как я – Дэн, так она – Тата.

– Очень приятно, Тата – Наташа, – отец Дэна кивнул головой. – А я Никита Сергеевич. Вот у меня очень звучное имя-отчество.

– И, я бы сказала, гармоничное сочетание имени и отчества.

– Верно. Есть такие имена, не громоздкие, не банальные и не пижонские. А вы чем, Тата, занимаетесь?

– Я работаю в банке.

– Пап, она не только в банке работает, она уже окончила школу сомелье. Имеет дипломы, грамоты, награды различных конкурсов и соревнований в этой области.

– Ого! – Отец Дэна с интересом посмотрел на Тату. – Вот серьезно разбираетесь во всех этих винах, коньяках и шампанских? И можете вот, например, сказать, что вы пьете?

– Могу. Я сейчас пью бордо две тысячи четырнадцатого года. Из винограда «мерло». Произведено в Шато Ле Жубер. Вино сухое, хороший мягкий вкус, послевкусие немного сладко-терпкое. Виноград не подвяленный.

– Вот это да! – Собакин восхищенно покачал головой. – Вы просто специалист.

– Да, папа, я же тебе говорил! Ладно, мы подойдем к маме и потом к ребятам!

Собакин потянул Тату за собой.

– Ну, ты даешь! Как это ты?! И шато, и послевкусие… Слушай, ты – крутая!

– Успокойся, бутылки из-под вина стоят на полу у окна. Я успела все прочитать, пока с Машкой болтала.

Собакин расхохотался:

– Господи, умоляю, только не признавайся никому. Люди не любят, когда их так дурачат!

– Я не люблю, когда из меня дрессированную обезьянку делают. Так уже было. Почему-то все считают своим долгом меня проэкзаменовать. В то время как специалист по винам – не жонглер, не фокусник, не ясновидец. Он – исследователь. И он часами проводит время с микроскопическими дозами вина, чтобы услышать, понять, почувствовать тончайшую разницу. А не для того, чтобы в «угадайку» играть. Это такая же профессия, как любая другая. А из нее устраивают аттракцион.

Собакин серьезно посмотрел на Белозерову.

– Кажется, я тебя понял. Только на отца не обижайся. Он, наоборот, хотел польстить тебе, и я видел, он был искренне удивлен, что такая красивая особа занимается таким крутым делом.

– Будет тебе. Я не обиделась. Я просто знала, что если об этом зайдет разговор, меня начнут экзаменовать.

– И часто так бывает? Достали, наверное, тебя такие ситуации.

– Есть немного. Это как всех летчиков и стюардесс спрашивают: «А вам не страшно летать?»

Собакин, пытаясь успокоить, обнял ее за плечи, и этот жест Тата восприняла совершенно спокойно. Здесь, среди этих веселящихся людей, она, наконец, почувствовала себя комфортно. К тому же заиграл маленький оркестр, приглашая к танцам, и все вдруг потихоньку разбились на пары или сплотились в кружки. Поэтому этот жест близости, принадлежности друг другу не выглядел как-то вызывающе на общем фоне. Они с Собакиным шли через толпу, его окликали, но и Тата улыбалась в ответ, словно они теперь были одно целое и словно все люди вокруг были ее знакомые, да вот только имена их она подзабыла. Оказавшись на другом конце зала, они попали в еще один круг, где спорили и смеялись, и здесь ее приняли как свою – задавали вопросы, обращались, и она кому-то улыбалась, кому-то передавала тарелку, с кем-то обменивалась мнением. Рядом все время был Собакин, и ее теперь совершенно не смущало, что она находится в центре внимания. И когда, наконец, Дэн подвел Тату к Татьяне Васильевне, она совершенно спокойно сказала:

– У вас очень талантливый сын. И очень обаятельный.

Мать Дэна довольно улыбнулась:

– Как же приятно слушать такое о собственном ребенке. – Потом, повернувшись к сыну, добавила: – Денис, веселитесь, а папа отвезет меня домой.

Тата сделала шаг назад, дав возможность попрощаться матери и сыну. Она сделала вид, что разглядывает картину, а сама думала: «Что это? Высшая степень равнодушия? Воспитание, благородство? Или просто здравый смысл и житейская практичность? На чем держится весь этот «клан»?»

Домой Тата приехала поздно. Ее провожал Собакин, который изрядно выпил, но выглядел почти трезвым.

– У меня все ушло в энергию организации. В эту дурацкую мельтешню. Поэтому я и не заметил, сколько выпил.

– А еще танцы и перекур на улице. И кто-то кого-то провожал до метро. А еще пытался снять картину, чтобы показать искусственный, как его?.. Слово такое смешное? Так вороны каркают…

– Кракелюр. Сама ты, Татка, ворона. Кракелюр – это трещина.

– Да, точно, кракелюр. Ты же целый вечер носился как угорелый.

– Но все получилось отлично. – Собакин откинулся на спинку сиденья. – Осталось главное – не профукать эту затею.

– Погоди волноваться – только открылся.

– Ну, – протянул Дэн, – рухнуть можно в одночасье.

– И все равно сегодня об этом не стоит говорить. Ну, я на месте. Спасибо, что проводил. – Тата собралась выходить из машины.

– Мы завтра увидимся? – Собакин совершенно серьезно и трезво посмотрел на нее.

– Завтра – может быть. Сегодня – вряд ли. Потому что уже четыре утра. Сегодня, которое завтра, уже наступило. Я хочу отоспаться. А в воскресенье можно погулять.

– Хорошо. Но вопрос с сегодня, которое было завтра, остается все-таки открытым. – Собакин взял ее за руку. – Скажи, вот как это вдруг Машка нас познакомила? Вот просто взяла и познакомила? За ней такого никогда не водилось. Мы, Собакины, вообще, пока не позовут на помощь, в личных делах дистанцию держим. А она не просто так тогда меня потащила по магазинам, а потом еще и мороженого захотела. Как ты думаешь?

– Ты намекаешь, что это я ее подговорила?

– Ты подговорила? – прищурился Собакин. – Нет, не думаю. Ты не похожа на таких.

– Каких?

– Ну, тех, которые подговаривают. Знаешь, все эти штучки разыгрывают – ах, извините, какое совпадение! И потом Машка мне сразу же сказала, что у тебя такой крутой мужик. Начальник какой-то финансовый. Поэтому нет… Наверное, дело не в тебе… В ней, в Машке… Хотя… – Собакин покрутил головой и неожиданно признался: – Я все-таки пьяный.

Тата рассмеялась:

– Думаю, да. Поэтому поезжай домой спать.

– И ты тоже.

– Я и тоже, – рассмеялась Белозерова и, выйдя из машины, направилась к своему подъезду.

Дома она неторопливо привела себя в порядок – душ, маска на лицо, питательный крем, патчи на глаза, десять взмахов щеткой для массажа головы. Когда она, наконец, улеглась в постель, она смогла подвести итог такому удивительному вечеру. «Мы – разные. Я ближе к Рябцеву, чем к Собакину. И дело не в том, что он умеет писать маслом, а дело в том, что иначе смотрит на мир. Он его любит, а я его опасаюсь. И даже понятна причина этого различия. За ним огромная семья, за мной никого нет. И благородство, которое может себе позволить Денис, – она не захотела сейчас употребить это короткое, словно кличка, имя, – для меня окажется непозволительной роскошью. И это ему не понравится. Он чувствителен не только к благородному, он чувствителен к некрасивому. А поступки иногда бывают именно некрасивыми», – на этой сумбурной мысли она заснула. А за окном уже синело февральское утро.

Глава восьмая

Ветер в паруса

Первое марта выдалось снежным. Как будто не было сияющего февраля. Со дня открытия галереи Собакина прошло чуть больше недели. И за эту неделю Тата виделась с ним раз десять. Предлоги были разные.

– Давай в музей сходим? – звонил Дэн.

– У приятеля в мастерской собираются, поехали.

– Надо кисти купить, за компанию не хочешь?

Тата как-то пыталась объяснить, что в банке не положено отлучаться в середине дня. И уходить раньше тоже нежелательно. И что ей надо высыпаться, иначе наделает ошибок в отчетности. Собакин все это слушал, потом начинал говорить, и получалось как-то так, что, несмотря на обстоятельства, они встречались.

– Когда ты работаешь? Ну, ты же должен что-то делать? – сказала Белозерова Дэну.

– Во-первых, с первым днем весны, – сказал Собакин и вручил букетик маленьких фиалок, – дождались. Хоть и со снегом. Во-вторых, должен сказать, я работаю. Вот на днях продал картину. Не свою. Но процент свой заработал. А еще ездил в издательство, вел переговоры. Может, буду книжку еще одну делать.

– Это хорошо, но у тебя столько свободного времени! – Тата развела руками.

– Понимаешь, я работаю. Но это не значит, что я стою у станка или сижу за письменным столом восемь часов с перерывом на обед. И еще я должен иногда что-то видеть, где-то бывать. У меня должны быть впечатления. Ну, все равно как у писателя. Понимаешь, творческие профессии – они подразумевают небольшую свободу. Но при этом никто не освобождает меня от занятий рисунком, от класса живописи.

– Ты ходишь на классы живописи?

– Да, конечно. Надо писать маслом, писать пейзажи, натюрморты, людей. Я могу работать ночью, утром, поздним вечером. У меня ненормированный рабочий день. А иногда у меня три выходных подряд. Кстати, вчера я закончил картину. И когда она высохнет, я повезу ее заказчику.

– Ты мне ее покажешь?

– Обязательно!

Они поехали в галерею, где подсобные помещения Собакин превратил в свою рабочую студию.

– Мама жаловалась – растворители, масло пахнет. И все пропитывается этим запахом. Тяжело дышать. Теперь я работаю здесь, – пояснил Собакин, уходя за большую портьеру. –   Вот, ты только внимательно смотри. И сначала ничего не говори.

Картина была яркой – Собакин, видимо, любил сочные тона. Это был городской пейзаж, небольшой переулочек, упирающийся в какое-то старинное здание.

– Это – Италия, – поняла Тата, – я, конечно, не знаю, что это за город, но догадалась по краскам и архитектуре, по кронам деревьев.

– Верно. Это Сиена. Уголок, где встречаются старый город и новый. Хотя применимо к Италии сказать новый город – сложно. Мне кажется, что там все старое.

Когда Собакин ставил картину на мольберт, Тата заметила на его руке перстень. Маленький, круглый, без камня. Этакая плоская печатка.

– Как интересно! Что это за кольцо? – спросила она.

– Это? – Собакин улыбнулся. – Это я сам эскиз нарисовал, сам герб придумал.

– Герб? Какой? Чей?

– Это будет герб моей семьи, рода Собакиных.

Тата прыснула:

– Прости. Ты очень это важно сказал.

– Прощаю, – великодушно произнес Дэн. – Да, это мой герб. Две собаки стоят в профиль на задних лапах и держат палитру и кисть.

– Потому что ты – художник?

– Конечно. По этому эскизу мой приятель сделал это кольцо. Оно золотое, только проба высокая, поэтому оно желтое, плюс, я его попросил состарить.

– А состарить-то зачем?

– А, не знаю. Сам теперь жалею. Дешевые понты. Вот перстень – не понты. Я хочу его когда-нибудь своему сыну передать. А он своему. И будет у нас в роду Собакиных своя реликвия. Вот как раньше было – кто-то что-то наследовал. Необязательно какое-то несметное богатство, а что-то небольшое, но ценное. Ну, и конечно, красивое.

Тата в замешательстве молчала. На первый взгляд блажь и дурь какая-то книжно-романтическая. А с другой стороны, что же в этом плохого – семья, сын, перстень по наследству, история предков, заветы и наказы…

– Интересно, как тебе это в голову пришло?

– Портрет писал. Ученого одного. К юбилею. Старенький дедушка такой. Всю жизнь какие-то семечки проращивал, а потом открытие сделал, такое, что после его применения урожаи стремительно стали расти. Я, если честно, ничего не понял из того, что он рассказал.

– Он тебе позировал?

– Ну да, в своем кабинете. И вот я у него на руке увидел перстень. Небольшой, квадратный. Спросил, что это, откуда. А он отвечает: «Это мне папа мой когда-то дал. Он уже болел. Так вот снял с руки, отдал и сказал, чтобы я никогда из Москвы не уезжал. Здесь, он сказал, наша сила вся, потому что все предки в этой земле лежат». И вот рассказывает он мне об отце, а ему же 90 лет! Понимаешь – девяносто, а он так и произносит – «мой папа». Не отец, не батя, а мой папа. Мне так жалко его стало. И завидно. И даже страшно. Вот как такую жизнь прожить, чтобы о тебе твой девяностолетний ребенок такие слова говорил.

Тата подумала об отце. Наверное, она его будет так же вспоминать. И вообще, люди не могут забыть родителей. Об этом она и сказала Собакину.

– Конечно, это у нас на генном уровне, – согласился он. – У нас, нормальных. Но, понимаешь, должно быть еще ощущение клана, рода. Даже если этот клан состоит из одного человека. Вот как у этого ученого старенького.

– Наш клан состоит из двух человек. Из меня и мамы.

– Или двух, – согласился Собакин.

– Ты давно так о семье думаешь? И почему еще не женился?

– О семье я думаю давно. Мы же с Машкой сводные брат и сестра. И с Лизкой тоже…

– Как? Я думала, что это твоя родная младшая сестра?

– Нет, отец женился. Опять. Сначала от Машки ушел, потом от меня. Как колобок какой.

– Он же не от вас уходил. Он от женщин уходил. А это совсем другое дело, – сказала Тата.

– Это тебе так кажется. Он из семьи уходил. А семья – это все. Но знаешь, я как-то не сержусь на отца. Он – хороший, добрый. Всем старается помочь. С ним всегда разговаривать хорошо. Но, понимаешь, обаятельный и остроумный и пользуется успехом у теток.

Тата улыбнулась – Собакин ей чем-то напомнил обиженного подростка.

– А ты чего смеешься. Я же серьезно.

– Я не смеюсь. Я улыбаюсь. Похоже, у вас классная семья!

– Это – да. Мы все умудряемся дружить. И я надеюсь, что от Лизки отец не уйдет. Для нее это будет трагедией. Поздний ребенок и все такое. Она маленькая у нас, несмотря на возраст.

– Как же хорошо, когда люди умеют ладить, – осторожно удивилась Тата. На ум пришел дядя Слава и его дети.

– Да это очень cool! Ну, Машку ты знаешь. Она мне очень помогла. Хоть и разница у нас маленькая, но она умница. Только вот кошек любит. Я Лизку люблю – учу ее уму-разуму. Моя мама ничего не имеет против наших встреч. Она вообще никогда не ревновала отца.

– Этого не может быть, – мягко сказала Тата. – Женщины не могут не ревновать. Особенно в такой ситуации. Просто твоя мама очень умная и совсем не эгоцентрик. Она понимает, что у сына должна быть семья. Клан. То, о чем говорил ты. Теперь, кстати, я не удивляюсь ни твоему перстню, ни твоим разговорам о сыновьях.

– А что, раньше удивлялась? Пока я тебе не рассказал о нас?

– Ну, мне показалось странным, что парень в тридцать лет так думает.

– Тридцать лет – это много. Я и так чуть отстаю от своих собственных планов. Но пока я выбирал себе профессию… Хорошо, Машка по мозгам дала.

– И ты занялся иллюстрацией?

– Честно говоря, я стараюсь заниматься всем. Мне все ужасно нравится.

– Слушай, а мама замуж не вышла?

– Нет, но у нее есть друг. Не знаю, как у них там дела, но она всегда спокойная и веселая. Значит, можно считать, все хорошо.

– Наверное. – Тата даже растерялась от всех этих сложных, но таких душевных отношений в рамках одной семьи.

Весна, которую так ждешь в конце зимы, действительно наступила. Капель на солнце, весенние запахи – все это создавало приподнятое настроение, и Тата вдруг решила окончательно забыть Рябцева. «Все. Больше никаких «а вдруг!» и «а если!». Все в прошлом!» – скомандовала она себе и пошла увольняться из банка.

Написала заявление, отнесла его непосредственному начальству. Начальство выпучило глаза и забеспокоилось: «Белозерова была отличным сотрудником и классным специалистом». Закрыть опустевшую позицию в отделе, конечно, можно было, но вряд ли новый сотрудник смог бы полноценно заменить специалиста такого уровня, каким была Тата.

– Вы знаете, нам надо подумать. Конечно, не отпустить вас мы не можем. Вы закроете все проекты, которые ведете, отработаете положенный после написания заявления срок, и пожалуйста. Но… – тут начальница встала из-за стола и прошлась по кабинету, – подумайте. У вас же перспективы хорошие. Вы карьеру делаете…

– Я бы хотела делать карьеру в другой области, – отвечала Тата.

– Понимаю, – начальство было в курсе ее увлечения энологией.

Договорились, что к разговору вернутся через неделю, а пока Тата работает в прежнем режиме.

Ровно через два часа после этого в отдел заглянул Рябцев.

– Наталья Николаевна, вас можно на минуточку? – сурово проговорил он.

«Господи, как Гена не понимает, что вот бегать, с таким заговорщицким лицом заглядывать в отдел начальнику департамента не пристало», – подумала Тата и, краснея, вышла в коридор.

– Геннадий Петрович, что вы хотели?

– Ты что, уходишь из банка?

– Уже сообщили? Да, не хочу здесь работать.

– Ты переходишь в другой банк? – Рябцев навис над ней, и Тата невольно отодвинулась – мимо сновали люди.

– Нет, я не перехожу в другой банк. Я просто хочу заняться другим делом.

– Понятно, вином.

– Да, вином. Рябцев, не дави на меня. Я уже приняла решение.

– Я – не давлю. Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Ты ошалел?! Что значит, что ты не хочешь?! Это же мое дело.

– Мне спокойнее, когда ты на глазах.

– Смешно. Мне нянька не нужна.

– Не нужна, – эхом повторил Рябцев, а Тата увидела в его глазах то выражение, которое появлялось, когда они оставались совсем одни. Выражение нежности и испуга.

– Ты с ума сошел. Все, Гена, все закончилось, не надо…

– Я знаю, но…

– Господи, да что «но»?! Господи, да как же ты не понимаешь…

Тата сорвалась с места и юркнула в дамский туалет. Там она разрыдалась. Ей с таким трудом далось это решение, она так долго писала на бумажках «за» и «против», она считала денежные потери и пыталась хоть приблизительно представить свой будущий бюджет. Она все это делала, и ей казалось, что без этого шага, без увольнения, она не сможет идти вперед.

Отплакав, она умылась, немного подождала, чтобы прошли красные пятна, и вернулась в отдел. Сослуживцы встретили ее любопытствующими взглядами. Тата села за свой стол и прямо-таки спиной почувствовала интерес Елены Федоровны. «Если она что-нибудь ляпнет, я ей отвечу так, что мало не покажется», – подумала Тата. Но, к ее удивлению, Елена Федоровна промолчала, только перестала что-то писать, грузно вылезла из-за стола и направилась в «архивную». В этой маленькой комнатке иногда во время авралов «наскоро», тайком от начальства перекусывали и пили чай. В «архиве» Елена Федоровна гремела чашкой, щелкала чайником, шуршала пакетами.

– Тата, поди сюда, что-то не вижу я тут ничего… – внезапно позвала она Белозерову. «О господи! Не могут оставить в покое», – подумала Тата и поспешила на помощь.

– Ты дверь закрой, – попросила Елена Федоровна.

Тата послушалась.

– Теперь вот на, выпей и послушай меня, – Елена Федоровна подала ей чашку со свежим чаем.

– Спасибо, не хочу.

– Не выдумывай, пей. Глотательные движения помогают при стрессах. Снимают напряжение.

Тата, неожиданно для себя, послушалась и сделала два глотка. Чай был обычным, горячим, но от тепла чашки исчез нервный озноб.

– Зря ты написала заявление. Зря.

– Какое ваше… Простите, почему вы думаете, что зря? – Тата посмотрела на Елену Федоровну. Та выглядела невозмутимо, только в глазах читалась жалость.

– Сама посуди. Ты идешь на принцип. Но ты подумай, как будешь платить за аренду квартиры, на что будешь жить, как будешь матери помогать?

– Я все прикинула, – ответила Тата, но мысленно согласилась с Еленой Федоровной. Думать, что работа сомелье ее прокормит, – это безумно наивно. Да, она сможет заработать деньги, но на тот уровень жизни, который она ведет сейчас, ей точно не хватит. Когда еще она завоюет прочное и обеспеченное положение в этой сфере?!

– Ну, ты поняла меня. Я же не говорю, чтобы ты все бросала. Нет. Но будь умной. И практичной. Ты же глава семьи, насколько я понимаю.

– Мама у меня совершенно самостоятельная. – Тата вдруг обиделась за мать. – У нее хозяйство огромное, и она с ним справляется.

– Хорошо, значит, будь умной и практичной для себя. И еще, – Елена Федоровна откашлялась, – ты на Геннадия Петровича-то плюнь. Не пара он тебе. Хоть и деловой мужик. Ты на голову выше его.

Тата молчала. Елена Федоровна удивляла, возмущала ее, но уходить от этой толстой тетки, которая заботливо подливала ей чай, не хотелось. «Какая, в сущности, разница, все равно все всё уже знают», – подумала Тата, а вслух спросила:

– Как, как можно плюнуть, если уже и платье свадебное куплено?!

– И что? Ко мне мой муж в роддом не приехал, потому что сбежал, испугался, не захотел, смалодушничал.

– Как это?

– Так. Сын родился с заболеванием сердца. Врачи сказали, что в первые годы жизни нужны будут операции. Несколько операций. Вот он и сбежал.

– И что же?

– Ничего! – рассмеялась Елена Федоровна. – Сын вон уже внучку мне родил, а бывший муж все пороги обивает.

– Здорово. Здорово, что с сыном все благополучно.

– Все остальное тоже здорово. Я просто знаю, что нельзя требовать от жизни многого. И от людей тоже нельзя. И лучше всего рассчитывать только на себя. Кто бы рядом ни был.

– Вы правы. И, конечно, я поторопилась с заявлением. Но как теперь отыграть все назад?

– Не переживай, к начальству я сама схожу. Прямо сейчас.

– Удобно ли?

– Удобно. И вообще об этом лучше не думать. Главное – дело делать.

Елена Федоровна выхватила с полки первую попавшуюся папку:

– Вот, для вида. Мы же с тобой что-то искали здесь!

Елена Федоровна подмигнула и вышла из «архивной». Тата с удовольствием допила третью чашку чая и улыбнулась вслед коллеге. Как иногда интересно ведут себя люди. Елена Федоровна, эта вездесущая сплетница и интриганка, сейчас оказалась чутким и сочувствующим другом. Она поддержала, позаботилась, дала совет и рассказала о себе то, что держала в тайне от окружающих. И даже вызвалась помочь, забрав заявление у начальника отдела. Но именно в этом шаге Тата увидела прежнюю, обычную Елену Федоровну, желающую быть на острие всех интриг. Но это никак не уменьшило благодарность за ее поддержку и совет.

Прошло какое-то время. Тата, которая осталась в банке, старалась не выходить из отдела. Она знала, что Рябцев ищет встреч с ней. «Странный он. Сделал то ли глупость, то ли подлость, объясниться не желает. Или духу не хватает. И на что-то еще рассчитывает!» – сказала по этому поводу Маша Кошкина.

Да, Рябцев чего-то добивался, но чего – Тата понять не могла, а поэтому избегала его. Впрочем, однажды они столкнулись в том самом баре, с которого началось их знакомство.

– Я рад, что ты остаешься, – сказал Геннадий Петрович, еле шевеля губами, словно разведчик при встрече ос своим агентом.

– Гена, начальники департамента сюда обедать не ходят. Им не по чину, – улыбнулась Тата.

– Я хотел увидеть тебя, – так же конспиративно произнес Рябцев.

– Увидел? – улыбнулась Тата. – А теперь – пока! Мне надо бежать. За мной приехали.

Тата указала на Собакина, который вылез из такси и озирался в поисках бара, где они договорились встретиться.

– Еще же рабочий день не закончился, – строго произнес Рябцев, внимательно изучая соперника.

– Я взяла пару отгулов. У меня их на отпуск накопилось, так что всего хорошего. – Тата слезла с высокого табурета, подхватила сумку и вышла на улицу. Она знала, что Рябцев наблюдает за ней в большое окно. Поэтому она окликнула Собакина, а когда тот подошел к ней, Тата поднялась на цыпочки, обвила рукой его шею и крепко поцеловала.

– Ого! – выдохнул Собакин, обнял и поцеловал в ответ.

Рябцев, видевший все это, набрал телефон мамы, чтобы узнать о ее самочувствии.

Собакин был старше Таты на два года. Но, странное дело, Белозерова совершенно не чувствовала этой разницы. Более того, иногда ей казалось, что она – старше. В чем была причина, откуда шло это чувство возрастного превосходства, сказать сложно. Может, потому что она знала, что вокруг Собакина множество родственников, и это создавало образ любимого всеми ребенка. Пусть большого, взрослого, но ребенка. Может, потому что поведение Собакина иногда было легкомысленным, во всяком случае, его внешние проявления. Или, может, манера одеваться, стиль, выбранный им, делал его «вечным мальчиком». Нельзя сказать, что это роняло Собакина в глазах Таты. Но чувство превосходства она иногда не могла подавить.

Они встретились в центре утром в среду. Март полностью вступил в свои права – снега в городе почти не осталось. По этому случаю Собакин был одет очень легко.

– Послушай, только восьмое марта, а ты уже в легкой куртке, – попеняла ему Тата.

– Это я специально, чтобы ты проявила заботу обо мне. Это так приятно! – скорчил физиономию Дэн и вручил ей огромный букет тюльпанов. – Я рад, что сегодня ты не в своем банке. И очень рад, что ты позвонила.

– Между прочим, выходные. Хотя некоторые у нас работают. А я свободна два дня. Но из двух дней четыре часа я посвящаю немецким винам. Тем самым, что производят в долине Рейна.

– У тебя занятия? Или работа?

– У меня семинар, в четверг, в два часа дня. Я давно подала заявку на участие.

– Здорово, но жаль, что не целых два дня!

– Мне тоже, но после семинара можем встретиться!

– Да, конечно! – Собакин уже повеселел, что неожиданно расстроило Тату. «Быстро он утешается! – по-женски ревниво подумала она. – Вот Рябцев бы…»

Что бы в этом случае сделал Рябцев – никому не известно, только Тата еще не знала, что Собакин не относится к эгоистам, диктаторам и уважает чужие интересы. Конечно, в начале отношений хотелось бы страстей, обид, построенных на ревности и привязанности, но никто из тех, кто получает удовольствие от таких вещей, не задумывается, как будет потом, в нормальной, повседневной жизни. Вот и Тата, слегка обидевшись на то, что Собакин спокойно отпускает ее на четыре часа заниматься своими делами, не подумала, что это хороший знак.

Собакин, между тем, что-то искал в телефоне, а найдя, поднял на Тату глаза и сказал:

– Я отпущу тебя к твоим винам, но сегодня мы с тобой уезжаем.

– Куда это?

– На этюды.

– Это ты на этюды, а я? – рассмеялась Тата.

– А ты – со мной.

– И куда же едем на этюды?

– На дачу. К отцу. Там тепло, есть камин и отличный вид с холма на Пахру.

Тата внимательно посмотрела на Собакина. Тот сначала отвернулся, помолчал, а потом просто сказал:

– Знаешь, мы знакомы с тобой…

– Месяц, почти месяц, – закончила за него фразу Тата.

– Да… Поэтому… Поэтому мы вполне можем вместе поехать на этюды.

Белозерова рассмеялась. Она и так все поняла. Они встречались, они нравились друг другу. Они уже целовались, тяжело расставались. В конце концов, они были взрослыми людьми, но… Собакин жил с мамой. (Ох уж эти мамы!) И что-то мешало ему воспользоваться гостеприимством Таты для «решающего» свидания. А такой замечательный предлог, как этюды в весеннем подмосковном лесу, – это ли не удача.

– Ты на этюды на отцовскую дачу часто ездишь? – лукаво спросила Тата.

И честный Собакин ответил:

– Часто. И один. Только раз там была гостья.

– Женя. Девушка с высоким белым лбом и длинным белым хвостом.

Собакин прыснул:

– Что ж ты так о ней? Как о лошадке…

Воспитанный и деликатный Собакин не мог произнести слово «кобыла».

– Она – хорошая, стильная, – смилостивилась Тата.

– Послушай, нам обязательно говорить сейчас о ком-то еще? Давай быстро заедем к тебе, ты возьмешь все необходимое, и поедем в Пахру?

– Давай, – согласилась Тата. От Собакина исходила какая-то совершенно безумная энергия. «Он просто мальчишка! Как это можно объяснить?!» – подумала она и прижалась щекой к его руке.

Хоть и был март, темнело еще рано. Они добрались до дачи, успели подмерзнуть, потом включали отопление, потом грели чай, потом Тата затеяла горячий ужин, потом они разожгли камин, надышались дымом, проветрили и, наконец, в теплых носках и свитерах устроились на диване.

– Вот тебе и этюды, – сказала Тата, устраиваясь у Собакина под боком.

– Этюды будут завтра, рано утром, когда хороший свет и тени, – с каким-то предвкушением ответил Собакин.

– Ты любишь то, чем занимаешься, – резюмировала Белозерова.

– Очень, – просто ответил Дэн.

– А я не люблю. Я не люблю банк, я там просто зарабатываю деньги.

– Ты любишь заниматься вином.

– Да, и думаю, что это просто память об отце. Понимаешь, я так сохранила связь с прошлым.

– Не думаю. Ты преуменьшаешь собственные желания. Это неправильно. Тебе нравится это занятие, но, как и везде, есть взлеты и падения. В наших увлечениях все точно так же. И потом, иногда жизнь очень отвлекает.

– Ты меня отвлекаешь, – вдруг призналась Тата.

– Это плохо? – Собакин погладил ее волосы и улыбнулся. – Мы с тобой рыжие. И это очень объединяет. Он привстал на локте, наклонился над Татой и поцеловал ее.

– Э-тю-ды! – по слогам произнесла Белозерова.

– Они самые, – ответил Собакин и принялся стаскивать с нее теплый свитер.

– Я же замерзну, – пробормотала она.

– Ничего, мы сейчас согреемся, – отвечал Собакин.

* * *

«А он был прав. Виды здесь сумасшедшие». Тата в трусиках и теплых носках подошла к окну. Там, за тонкими ветками, все было ослепительно синим и желтым. Осевший снег впитал в себя и солнце и небо. Тата в комнате была одна. Еще совсем ранним утром она слышала, как Собакин осторожно вылез из постели и, подхватив одежду, спустился вниз. Потом там лилась вода, шумел душ, слышалось фырканье, свистел чайник, и все это сопровождалось стуком веток в окно. Этот добрый и уютный шум Тата слушала сквозь дрему и совершенно не сердилась, что ее почти разбудили. Прошедшая ночь была такой прекрасной, а радость единения была такой головокружительной, что даже сейчас, утром, ее сердце казалось еще расплавленным от нежности. Потом Собакин ушел – хлопнула дверь, и с улицы послышалось шуршание шагов. Потом стукнула калитка, и наступила тишина. Это были незнакомые места и чужой дом. Это была первая ночь с мужчиной, который уже очень нравился, но от которого отвлекали совсем недавние отношения и болезненный разрыв. Тата сейчас старалась не думать о затее с квартирой, о свадьбе и о том, что руководило ею, когда она, пойдя на поводу у Машки, знакомилась с Собакиным. Тата просто хотела сейчас продлить это утро.

Наблюдая за небом в окне, она не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, солнце было в зените.

Ей нужно было это время – время сладкого и короткого одиночества. Когда можно подумать о случившемся. Ночью ей было хорошо. И ощущение собственной взрослости исчезло и теперь вообще казалось смешным и надуманным. Собакин мужественный и умелый, ласковый и заботливый. Тата на секунду замерла и произнесла вслух: «Собакин». Она что же, тоже станет Собакиной? Белозерова расхохоталась. Вот откуда это ощущение детства, мальчишества – от этой фамилии, смешной, почти мультяшной. А сам Денис сложный и порой очень закрытый человек. Тата сейчас вспоминала все их встречи и невольно сравнивала Собакина и Рябцева. Рябцев был понятен, Тата иногда знала, что он ответит, как посмотрит, как поступит. С Собакиным все было иначе – ей приходилось настраиваться на его волну. И эта совершенно новая среда, в которой она оказалась, общаясь с Собакиным, заставляла ее меняться. «Но это же правильно. Люди не могут оставаться прежними», – думала Тата, понимая, что она уже попала под влияние Собакина. А это было влияние человека сильного своей внутренней свободой, стремящегося в первую очередь понять и предпочитающего равенство. Да, он был из другого мира – в этом мире было больше красок, больше простора, больше пространства. Там, где привык быть Собакин, главенствовало воображение и фантазия. Он был человеком творчества, и это неизбежно отражалось на стиле жизни, на отношениях с людьми и отношении к жизни.

Тата невольно подумала о Рябцеве – почти предсказуемом, очень спокойном и живущем в «рамках». Тата сейчас, лежа в постели и разглядывая в окно ветки старых яблонь, даже представила эти границы. «Дом – дети – работа – мама – отпуск». Границы надежные своей привычностью. «Но это не так плохо. А что же Собакин? Семейная жизнь с ее графиками и неизбежной упорядоченностью, жизнь, полная ограничений и добровольных ущемлений интересов и желаний может оказаться Собакину не по плечу», – подумала она и поежилась.

В доме было тепло, за ночь он прогрелся. Но Тата вылезла из-под одеяла, натянула на себя тонкий свитерок и опять улеглась. Так хорошо было лежать в этой комнате с широким окном, думать и ждать Собакина, который наверняка мерз на своих этюдах.

«Да, рамки могут быть не для него. Но это беспокойное, творческое начало соседствует с широтой восприятия и допущениями. Догмы – это страшно! – подумала Тата и вспомнила, как однажды они с Собакиным ехали в автобусе. Пассажиров почти не было, в салоне было тепло и тихо. И вдруг кто-то тронул Собакина за плечо.

– Вы видели, какой заяц проскакал, когда мы на Тверскую выехали? – спросил странного вида мужичок.

Собакин замешкался, а потом ответил:

– Нет, к сожалению. И большой заяц?

– Огромный. Я таких только в зоопарке видел. Там же их гормонами кормят.

Тата прислушалась к разговору, и на мгновение ей стало дурно. Собеседник Собакина был самым настоящим безумцем. Из тех городских сумасшедших, которые внешне не выглядят подозрительно. Тата все ждала, когда Денис потянет ее к выходу – любая встреча с неадекватностью чревата неловкостью. Но Собакин как ни в чем не бывало вел беседу. Так они доехали до своей остановки.

– Всего вам хорошего, – совершенно серьезно обратился Собакин к безумцу. Тата обернулась, скомканно попрощалась, и когда ее глаза на мгновение встретились с глазами этого человека, она увидела в них ясность и полное понимание происходящего.

– Слушай, он же… Он же…

– Да, проблески ума и здравого смысла.

– Я все понимаю, но как, как ты умеешь это делать? Как у тебя получается так общаться с сумасшедшим? Тебе не мешает эта разница между ненормальностью и нормой?

Собакин пожал плечами и ответил цитатой:

– «Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается».

В этой фразе, где-то им вычитанной, была суть его восприятия мира и людей – все, случившееся в том мире, старайся понять. И опять она невольно сравнила Собакина и Рябцева. И опять вздохнула, потому что чаши весов застыли на одном уровне. «Дура! – внезапно обругала себя Белозерова. – Какой Рябцев?! Нет никакого Рябцева. Когда-то был. И вообще, почему я сейчас думаю о нем?» Но Тата понимала, почему – такие обиды быстро не проходят, а сомнения – извечный спутник любви.

Собакин вернулся, когда солнце чуть потускнело и появился красноватый налет на легких облаках.

– Извини, я все помню! Тебе надо ехать! Но я заработался! Сейчас вызову такси, и полетим в Москву, – прокричал он, войдя в дом.

– Не надо, – спокойно ответила Тата, выходя из кухни, – я уже позвонила и сказала, что не приеду. И я позвонила в банк и взяла еще один отгул. На пятницу. Так что мы можем здесь пробыть до субботы.

– Ты не шутишь? – Замерзший Собакин обнял Тату.

– Ой, иди согрей руки сначала, – взвизгнула она. – Ты же просто ледяной!

– Да, прости. – Собакин спрятал руки за спиной и потянулся к Тате губами. Она мельком ответила на поцелуй и умчалась в кухню. Собакин отправился принимать горячий душ. Через полчаса они сидели за столом.

– Как ты умудрилась приготовить полноценный обед – у нас ничего такого не было, – удивился Собакин, глядя на тарелку с супом.

– Здесь есть запасы. Я рискнула ими воспользоваться.

– Это правильно. Суп – это то, что надо. Я просто околел.

– Что же так долго?

– Пошло, – улыбаясь, проговорил Собакин, и по его улыбке Тата поняла, что он собой доволен.

– Я рада, – сказал она тихо. – Я так понимаю, что это такое, когда собой доволен.

– Правда? – обрадовался Денис. – Классная штука – довольство собой. Но вредная.

– Перестань, это – стимул. Это награда. И это потом руководит тобой.

– Верно. – Собакин глянул на Тату и произнес: – Знаешь, я ужасно рад, что мы здесь пробудем еще два дня. Это так неожиданно и так здорово! Я даже не думал, что получится. Но…

– Что – но? – напряглась Тата.

– Понимаешь, довольство собой. Работа… Ты не будешь потом злиться, что осталась здесь, а не поехала на семинар? Я уже понял, как ты все это любишь. И, если надо, мы еще успеем. Ну, почти успеем.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? Чтобы мы уехали?

– Я не хочу, чтобы ты из-за меня бросала то, что очень любишь, то, чем дорожишь. И вообще, эту профессию ты отвоевала.

– Я не буду жалеть. Я сама так захотела. И здесь с тобой очень хорошо. Ощущение дома… – Тата чуть не сказала семьи, но вовремя осеклась. Она вообще-то не имела в виду муж-жена, она имела в виду – очаг, рядом с которым тепло и уютно. А отношение к Собакину было сейчас не таким спокойным и умиротворенным. Тата, глядя, как он ест суп из консервированного лосося, вдруг вспомнила прошлую ночь, и внутри у нее сладко заныло.

– Собакин, ты очень медленно лопаешь, – сказала она и посмотрела на него невинным взглядом.

Денис опустил ложку:

– Ну, хоть чаю налей тогда. Горячего.

Тата встала за чашкой, но на пути к шкафу ее перехватил Собакин. Он ее обнял и прижался к животу:

– А может, к чертям и чай? Пошли наверх.

– Господи, наконец-то, поесть всегда успеешь, – рассмеялась она.

В Москву они возвращались вечером в субботу. Время было позднее. В багажнике такси были мольберт, торба с кучей художественных принадлежностей и сумка с вещами. Тата ехала, положив голову на плечо Собакина. Она слышала, как он разговаривал с отцом, потом с матерью, потом звонил в галерею. Белозеровой было неудобно лежать на его плече, но ей не хотелось отпускать Собакина в московскую жизнь. В эти дни произошло многое. Она обнаружила, что заниматься любовью можно совершенно не стесняясь и не притворяясь сдержанной. Она поняла, что Собакин одержим, что работает, забывая обо всем, даже о ней. И это порадовало ее. Ничто так не ценит настоящая женщина в настоящем мужчине, как одержимость. Тата поняла, что, несмотря на кажущуюся легкомысленность, Собакин настоящий трудоголик, рвущийся к успеху. А еще Тата осознала, что ей очень не хватает дома. Дома в смысле стен, дома в смысле неодиноких вечеров и дома в смысле верного плеча. Такого, на котором она сейчас дремала.

– Собакин, поехали ко мне, – вдруг сказала она.

– Завтра. Обязательно завтра.

– Нет, ты меня не понял. – Белозерова забыла, что их может слышать водитель. – Переезжай ко мне.

Она даже не испугалась, не застеснялась, сказав это.

Собакин обнял ее.

– Мы вместе переедем. Я не буду жить в твоей квартире. Я сниму другую для нас с тобой.

– Почему, у меня так хорошо?

– Да, но так не годится. Я сам. Чуть потерпи.

– Хорошо, – почему-то не удивилась Тата, – я потерплю. И смотри, я уже приехала, пока.

– До завтра? – Собакин помог ей выйти из машины.

– Конечно, любимый.

Выйдя из машины, она вдохнула городской воздух и подумала, что теперь на всю жизнь эти мартовские дни в Пахре будут днями полного счастья. Чем бы ни закончилась эта история с Собакиным.

Кто и когда заметил, что весенний ветер – это ветер перемен? На этот вопрос ответа нет. Можно сказать только одно – это действительно так. Хотя наш мир меняется и в июне, и в сентябре, и декабре. Каждый раз мир меняется в соответствии с сезоном, но только в марте мы так сильно ощущаем это дыхание жизни.

В тот день Тата заглянула в галерею к Собакину.

– Представляешь, я ездила в филиал, подписала все бумаги, а мне позвонили и сказали, что могу ехать домой. Я и решила навестить тебя.

Собакин поцеловал Тату в щеку:

– И правильно сделала.

Белозерова глупо улыбнулась – она никак не могла привыкнуть к этой «тактильной свободе», которой так любил пользоваться Собакин. Для Дениса не было ничего странного или неудобного в том, чтобы на людях поцеловаться, держаться за руку или как-то выказывать свою близость. Нет, он всегда соблюдал приличия, и чувство меры его не подводило, но в отличие от «зашоренного» Рябцева Собакин не стеснялся «чувств».

– Ты еще долго будешь здесь? – спросила Тата, глядя, как рабочие развешивают по стенам новые картины.

– Допоздна, завтра в пять надо обязательно открыть вернисаж. Я уже даже прессу пригласил. И, надеюсь, будут с телевидения.

– Ого! – воскликнула Тата.

– Да, Женя вот позаботилась.

Женя. Опять Женя. Снова Женя. Если и были какие-либо трения между ними, то выглядели они как эта самая девушка с высоким лбом и хвостом белых волос. Тата ужасно ревновала Собакина к ней, но помалкивала. Белозерова понимала, что история отношений (какими бы они ни были) этой девушки и Собакина намного старше, чем ее собственные. Она понимала, что Женя в профессиональном смысле близка к Денису и что это может быть полезно ему. К тому же Женя была самым активным помощником Собакина в галерее, и иногда свидания и встречи были возможны, потому что Женя могла полноценно заменить Собакина на рабочем месте. Одним словом, Тата все понимала, держала себя в руках, но эту Женю ей частенько хотелось придушить. А сейчас, когда отношения с Собакиным превратились во что-то безумно нежное и страстное, гнев против Жени только усилился.

– Да, Женя умеет… – ехидно начала Тата, а Собакин тут же подхватил:

– Да, заметила? Я даже не представляю, как это ей удается договариваться?! Это просто талант!

– Ну, она, как мне кажется, вообще разносторонне одаренный человек. Рисует, маркетингом занимается. Что она еще умеет делать, Собакин?

Денис иронии опять не заметил, а потому с воодушевлением произнес:

– Не представляешь, это она нарисовала схему размещения картин на этом вернисаже. Причем так хитро и продуманно, что покупатель попадает в ловушку – его как бы завлекают. Обычно ударное полотно размещают на виду, ну, это стандартный ход. А Женя предложила сначала повесить всякие аннотации, биографии художников и прочее. Посетитель может это все и не читать, но он обязательно пойдет дальше, в остальные помещения – ну, не за бумажками он же сюда приехал. А в главном зале на него «обрушатся» ударные вещи. Прям вот сразу, оглушающе… И Женька…

Вот этого Тата уже стерпеть не смогла.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду…

– Куда? – спросил Собакин, не отрывая глаз от картины, которую только что повесили.

– Домой.

– Постой… – остановил он Тату и тут же закричал рабочим: – Нет, вешайте на старое место! Женя права была – сюда лучше что-то еще!

Тата не стала дожидаться и быстро пошла к выходу. Собакин на минуту растерялся, потом бросился за ней.

– Ты куда?! Ты что это? Ничего не понимаю… – говорил он, пытаясь ее удержать.

– Тебе не надо ничего понимать… – пробормотала Тата, пытаясь найти перчатки.

– Что случилось?! Можешь объяснить? Не лететь куда-то как угорелая, а объяснить. Нет, погоди, перестань возиться, посмотри на меня! Что произошло?

Тата пыхтела, шаря на дне своей огромной сумки.

– Я сюда приехала не для того, чтобы слушать про эту твою Женю. Женя, Женя, Женя! Тошнит! Сколько можно!

Собакин секунду-другую молчал, а потом произнес:

– Во я дурак!

– Ты?! Да! Это же очевидно! – вдруг взъярилась Тата.

В горячности она поняла фразу Собакина по-своему. Мол, дурак такой, связался с этой… А вот Женя, Женечка…

– Очевидно? Что очевидно?! – растерялся Собакин.

– Да ты хоть женись на этой своей Жене! – прокричала она, мало заботясь о присутствии рабочих в соседнем помещении. – Женись, только оставь меня в покое! На черта я тебе нужна, если эта твоя Женя. Да, вот женись на ней!

Собакин со злости пнул коробку, лежащую под ногами, и произнес:

– Да не хочу я жениться на ней. Я на тебе хочу жениться!

Тата замерла и пришла в себя. Злость, гнев, слезы куда-то испарились. И появилась усталость.

– Не надо на мне жениться. Это ты сгоряча. Потому что я повела себя как идиотка. Я ревновала тебя к ней. Извини. Слушай, я поеду домой. Не самая лучшая идея была приехать сегодня сюда.

Белозерова толкнула дверь и вышла на улицу. Собакин последовал за ней.

– Слушай, иди. Холодно, – сказала она ему.

– Тата, я сделал тебе предложение. И никаких «случайно», «нарочно» и прочего нет. Я не знаю, когда я тебе это сказал бы. Завтра, через неделю или через месяц. Но я рад, что получилось сказать сегодня.

– Ты не в своем уме, – усмехнулась Тата, – мы знакомы не так долго, я – немосквичка. И еще вопрос: как отнесутся твои родные к этому.

– Мы знакомы ровно столько, чтобы я мог понять, что мне без тебя плохо. Вот я представил, что ты уехала. Да хоть на неделю. И все. И мне уже плохо, даже от одной этой мысли. Ты немосквичка? Да, думаю, мои родные немного помусолят эту тему, да и успокоятся. Пусть, на то они и родные. Им положено волноваться из-за ерунды. А может, они вообще даже не подумают об этом. Главное, что думаем и делаем мы. А мы-то сделаем так, как нам надо. Тата, я самостоятельный человек. Я умею работать, семью я прокормлю. Тата, эта галерея взята мною в ипотеку. Но первый взнос был достаточно большим. Думаю, пару лет – и я полностью рассчитаюсь. Понимаешь, у нас есть помещение, которое мы сможем использовать сами или сдавать. Это статья дохода. Даже если мы возьмем самый плохой вариант – кризис, не везет, то все равно выкрутимся. Но и тут есть выход: я могу преподавать рисование и писать портреты на улицах. Это если ты сомневаешься… И да, мне все равно, откуда ты приехала. Главное, что мы встретились и что я тебя люблю. Тата, все это говорю совершенно серьезно.

Белозерова слушала и не знала, что делать. Она совершенно не ждала этого. Она думала об этом, представляла, как и когда это может произойти, но ей и в голову не приходило, что случится это так скоро. «Я боюсь», – подумала она про себя и уткнулась головой в Собакина.

– Ну, слава богу! Пойдем, пойдем, а то получишь мужа с бронхитом. Вечер действительно холодный.

В галерее, где рабочие уже заканчивали работать, они согрели чай и устроились в дальней комнате, которая была теперь мастерской Собакина.

– А ты почему до сих пор не женился? – вдруг спросила Тата.

– Я боялся.

– Чего ты боялся?

– Знаешь, был такой художник – Дега? Так вот его однажды спросили, почему у него нет жены. Он ответил, что всегда боялся, что жена будет говорить о его живописи «мило».

Тата рассмеялась.

– Если серьезно, мне было некогда – сначала я просто учился, потом я учился работать, потом я учился строить бизнес. Галерея – это прежде всего деловые отношения. Галерея – это не о творчестве.

– Я поняла тебя. – Тата посмотрела на Собакина. – Ты извини меня, я была не права. Но должна предупредить тебя, что я ревнива.

Сказав это, Тата вдруг вспомнила, что Рябцева она не ревновала вовсе. «Даже странно», – сама себе удивилась Тата. А Собакин заметил:

– А я не знаю, ревнив я или нет. Я вот только обманов не люблю. Мелкого такого хитрованства. Крупных обманов тоже. Вот не получается у меня в таких ситуациях дальше общаться с людьми.

– Я сегодня не права была. В конце концов, у всех нас что-то есть за спиной. И глупо к этому ревновать.

– Да, мои родители как-то прошли через все коллизии мирно. Ну, не то чтобы мирно, во всяком случае, они общаются и заботятся друг о друге. – Собакин улыбнулся. – И ты знаешь, мы все от этого только выиграли. Нас, Собакиных, много. И мы друг за друга горой.

– Это же здорово, – позавидовала Тата. – Это такое искусство – ладить с людьми.

– В нашем случае это воспитание и здравый смысл. Чем мы точно можем похвастаться, так это выдержкой и манерами, – рассмеялся Собакин.

И в его словах Тата смогла убедиться в ближайшее воскресенье.

– Завтра мы обедаем у нас, – сообщил Собакин в субботу.

– У вас?

– Да, ты с мамой знакома, вчера я сказал, что сделал тебе предложение. Мама сказала, что по этому поводу приготовит праздничный обед. Чтобы мы обязательно были.

– Что-то мне это напоминает, – рассмеялась Тата. – Фильм «Москва слезам не верит».

– Я не любитель кино, но об этом представление имею. И должен заметить, ничего общего. Там сплошные неловкости и некрасивые ситуации. А у нас все нормально.

– Согласна. Я с удовольствием приду на обед. Может, мне что-нибудь приготовить?

– Нет, дай маме развернуться! В такой ситуации не должно быть соперниц!

Тата виду не подала, но предстоящий визит в дом Собакина ее волновал. Начиная с того, что надеть, и заканчивая тем, как и что говорить. Белозерова понимала, что к ней буду присматриваться и оценивать. С одной стороны, это нормально, с другой – вызывало протест и раздражение. «Моя мама не зовет к себе Собакина на «смотрины»!» – думала Тата, хотя и понимала, что будь ее мама в Москве, она давно бы уже с Денисом познакомилась. «А я особенно стараться не буду. Какая есть, такая есть!» – сказала она себе и… провозилась весь вечер субботы, примеряя платья.

В воскресенье утром ей позвонил Собакин.

– Я в галерее, может, ты приедешь сюда, а потом вместе поедем к нам.

Тата оценила деликатность и находчивость Дениса. Одно дело одной входить в дом, подчеркивая значимость момента, и быть под прицелом хозяйских взглядов. Другое дело – приехать вдвоем, нарушив торжественность момента.

Они так и сделали. Пробыв в галерее пару часов и поругавшись с представителем кейтеринговой компании, они поехали к Собакиным.

– Я вот не понимаю, как так можно работать – заказывали одно, в счете другое, а в пятницу, на открытии вернисажа, по факту будет третье! Надо найти других. При такой конкуренции они непозволительно невнимательны.

– Да, и потом, я посмотрела, какое вино и шампанское. Дорого и плохо.

– Тат, возьми на себя этот вопрос, – попросил Собакин. – Хуже нет, когда плохое вино на столах.

Так, обсуждая дела, они доехали до дома Собакина. Тихие улицы в районе Войковской, девятиэтажный дом времен 80-х.

– Тебе повезло, ты попала к нам после длительной войны за ремонт подъезда и после самого ремонта.

– У вас тут здорово! – одобрила Тата. И действительно, в доме, где она снимала квартиру, царила почти разруха.

– Это было настоящее сражение. Но результат превзошел все ожидания. Современный вид, чисто и удобно.

Собакины жили на четвертом этаже. На лестнице вкусно пахло.

– Мама готовила, – кивнул Собакин, а Тата от волнения только мотнула головой.

Но волновалась она зря – в квартиру они зашли шумно, Собакин помог ей раздеться, а из кухни донесся голос Татьяны Васильевны:

– Проходите и сразу за стол! Вы так долго ехали, что все уже остыло.

– Хорошо, мам! – Собакин проворно проскочил в гостиную и отодвинул стулья от стола. – Прошу!

– Нет, погоди, давай дождемся Татьяну Васильевну! Тем более у меня есть для нее маленький подарочек.

– Давай, только Татьяна Васильевна будет очень сердиться, если не увидит нас за столом с повязанными салфеточками.

Тата рассмеялась и, повысив голос, спросила:

– Татьяна Васильевна, давайте я вам помогу?

– Нет, спасибо, я уже здесь.

– Здорово! – Тата кивнула на круглый румяный пирог, который хозяйка дома поставила на стол. – Но прежде чем сесть, я бы хотела вам кое-что вручить.

– Ой, как приятно, – улыбнулась мать Дениса.

Тата вытащила из сумки круглый сверток.

– Вот, я где-то читала, что дама даме не должна дарить вино. Это с одной стороны. С другой стороны, меня папа всегда учил: идешь в гости – обязательно порадуй хозяев. Он всегда дарил хорошее вино и шоколад. Я же рискнула принести в подарок вот это! – Тата развернула сверток, и все увидели бутылку с тягучей жидкостью. Внутри бутылки поместилась огромная груша.

– Что это? И как это попало туда?! – изумилась мать Собакина.

– Это ликер, или скорее сладкая настойка. Рецепт старый, монастырский, двенадцатый век, Италия. Очень сладкий, очень крепкий. Плод помещали в бутылку еще на дереве. А потом срывали и заливали спиртом. Долго настаивали, сливали, процеживали, опять заливали… В общем, там своя технология отработана веками. Ликер, конечно, можно попробовать, – Тата улыбнулась, – но он очень крепкий. В Италии его используют для кондитерских изделий, для тортов, мороженого. Денис сказал мне, что вы любите готовить, надеюсь, это вам очень пригодится.

– Спасибо огромное! Груша внутри бутылки впечатляет! И да, для кремов такая добавка незаменима!

– Кстати, когда настойка закончится, можете долить водки и дать настояться месяц. Получите почти такой же продукт.

– Спасибо, как хозяйка хозяйке говорю вам огромное спасибо! – Да, я рада, что вы поженитесь, – сказала Татьяна Васильевна просто. – Конечно, мы с вами мало знакомы, но главное, что, похоже, вы отлично понимаете Дениса.

Тата улыбнулась, а про себя подумала, что даже самые идеальные мамы и свекрови думают прежде всего о своих сыновьях.

– Я надеюсь, что я его понимаю, – ответила Тата.

– Она меня очень понимает. Но если что, – добавил Собакин, – у нас еще время, чтобы сгладить всевозможные шероховатости.

Мать Дениса расхохоталась:

– Вы совершенно взрослые, но такие наивные. Можно прожить всю жизнь и не суметь это сделать. А вы хотите все решить в одночасье. За какое время вы хотите довести до совершенства ваши взаимоотношения?

– За полтора месяца, – выпалила Тата, – ну, не в мае же расписываться!

Белозерова сказала это и испугалась. Точно так же говорила перед несостоявшейся свадьбой с Рябцевым.

За столом повисла пауза.

– Да, мы так решили! В конце апреля, мама, очень удобно! У меня на май столько всего запланировано… – спохватился Собакин.

– Ну, если запланировано, – улыбнулась Татьяна Васильевна. Тата покраснела: «Она подумала, что я в положении! И зачем я только вылезла. Господи!»

Впрочем, несмотря на эту небольшую неловкость, обед прошел замечательно.

Уезжала Тата уже поздно вечером. Они успели обсудить и картины Собакина, и работу галереи, Тата рассказала про маму, отца и ответила на все вопросы Татьяны Васильевны о профессии сомелье.

– Тата, обязательно приезжайте, с вами очень интересно, а еще нужно решить всякие организационные вопросы. Понимаю, вы все сами захотите делать, но мне же тоже интересно!

– Обязательно, не волнуйтесь! Прямо по списку пройдемся, каждый пункт обсудим!

Они попрощались, спустились к такси, и в машине Собакин спросил:

– А что это было? Про конец апреля?

– Ты против? У меня это как-то само собой получилось. Сам посуди, – Тата догадалась чмокнуть Собакина в щеку, – в мае нельзя, примета есть, а июня ждать долго!

Собакин рассмеялся и прижал Тату к себе:

– Какая ты у меня славная! Я тебя люблю! Конец апреля – самое лучшее время для свадьбы!

Маша Кошкина позвонила Тате через два дня.

– Подруга, и такие новости я узнаю не от тебя, а от родственников?! – прокричала она в телефон.

– Я собиралась к тебе приехать, по телефону не хотела все рассказывать.

– Так приезжай! Сегодня же!

Тата приехала вечером после работы. Маша ее ждала с ужином и полным чайником свежего черного чая.

– Ого! Разговор будет долгим! – сказала Тата, увидев яркий пузатый чайник на столе.

– Ты же меня знаешь – кофе я не люблю, вина много выпить не могу, а чаи гонять под разговоры душевные – самое милое дело! Рассказывай все по порядку.

Тата глубоко вздохнула:

– Ты понимаешь, все так произошло внезапно. Я его приревновала к этой самой Жене.

– Глаз-алмаз, – кивнула Маша. – Но это прошлое. Давно уже нет ничего. Так, друзья.

– Он так и сказал, но я не поверила. Эта Женя красивая, интересная и крутится рядом. И в галерее правая рука. И вообще…

– Зря ты так. Собакину можно верить. – Маша подлила себе чаю. – Понимаешь, в нашем таком разнородном семействе мужчины очень похожи…

– Ох, не пугай меня, у вашего папы три брака.

– Зато он никогда не жил на два дома. И все честно рассказывал женам. Ну, то есть влюблялся и уходил. Не бегал по бабам.

– Утешает, – саркастически заметила Тата.

– Как сказать… Можно считать, что улучшенный вариант этого мужского типа. Но должна сказать, что Собакин все-таки не отец. Знаешь, мой сводный брат всегда был немного странным – он всегда хотел иметь еще брата или сестру. Как будто и так мало. И он отлично ладит с мамой Лизы. А последняя жена папы – не подарок. Понимаешь, Собакин старается делать все правильно. Вот убей, не понимаю, в кого он у нас такой.

– В свою маму, – заметила Тата. – Татьяна Васильевна образец всего нормального, спокойного и стабильного.

– Да, пожалуй, ты права. Вот ведь штука – она такая незаметная, что никто даже не принимает в расчет, что Денис может быть похож на нее. Все обращают внимание на отца – яркого, громкого, харизматичного. А Татьяна Васильевна – такая вся тихая, скромная…

– Она – стильная. Очень стильная женщина. И совершенно не удивляюсь, что отец Дэна обратил на нее внимание. – Тата вдруг сообразила, что сказала бестактность.

– Брось, – рассмеялась Кошкина, заметив, как покраснела подруга, – все давно уже зажило. Причем у всех.

– Ну, слава богу. Кстати, отца вашего я почти не знаю – вот только на открытии галереи виделись, поэтому сложно сказать, может, характером Денис больше на него похож.

– Они похожи цветом волос, любовью к прямоте и нелюбовью к лукавству. Ну, впрочем, я же тебе это уже сказала.

– Да, – как-то замялась Белозерова.

– Да, надо все сказать. Тата, не тяни. Обязательно все расскажи Собакину. И про Рябцева, и про платье свадебное… ну, сама понимаешь.

– Конечно, – кивнула Тата. – У меня два важных дела – разобраться с Рябцевым и все рассказать Собакину.

Маша Кошкина серьезно посмотрела на подругу:

– Не знаю, что ты там с Рябцевым затеяла, но с Денисом поговори обязательно.

На следующий день Тата еле дождалась обеденного перерыва. Как только коллеги разбежались по кафе, Тата набрала номер Рябцева:

– Геннадий Петрович, очень надо поговорить. Только в каком-нибудь тихом месте.

Рябцев Тату понял как надо, и уже через десять минут они сидели у него в машине.

– Мы отъедем к парку. Там уж точно никто нас не застукает, – предложил Гена.

– Да, – кивнула Тата и добавила: – Вопрос ерундовый, на пару минут.

– Слушаю тебя.

Рябцев припарковал машину, сел вполоборота и внимательно посмотрел на Тату. А та сидела и не могла решиться на то, что планировала всю ночь. Не могла решиться, потому что, оказавшись в одной машине с Рябцевым, вспомнила все, что совсем недавно между ними было. И еще этот знакомый запах мужской туалетной воды.

– Я слушаю тебя, – как-то по-особенному сказал Рябцев, и Тата с ужасом подумала, что он ее сейчас поцелует и она не сможет воспротивиться этому.

– Гена, – сказала Белозерова, готовая сию минуту выскочить из машины, – Гена, вот, это твои деньги. Твоя часть, которую ты потратил на свадебные приготовления. Я все посчитала, да и чеки же у меня остались, квитанции там всякие. Так что не сомневайся.

Тата положила конверт с деньгами. Рябцев не шелохнулся.

– Зря ты так, – наконец сказал он.

– Нет, это не зря. Это честно.

– Зря ты так поступаешь, – повторил Рябцев.

– Да нет же… Не зря… Это простая математика…

– Зря ты выходишь замуж. Я же правильно все понимаю? – сказал Рябцев, словно не слыша ее.

Тата опустила плечи, а в душе у нее заскребли кошки.

– Что я должна делать, по-твоему? Гадать, почему ты так поступил? Ждать, пока ты соизволишь объяснить что-либо? А может, ты предлагаешь оставить все как есть? И будем мы с тобой жить – вроде муж с женой, вроде бы нет! Пойми, мне же не штамп в паспорте нужен, мне уверенность была нужна. А ее нет. Я шла словно по мокрому песку. Знаешь, какое я сопротивление чувствовала? И, самое главное, я до конца не была уверена, что ты будешь на моей стороне.

– Я не мог быть на твоей стороне.

– Я подозревала это.

– И на стороне мамы я тоже не мог быть. Я тебя любил. И сейчас люблю. Но, понимаешь, меня поставили перед выбором. И я не смог… Я вообще не знаю, кто бы смог в такой ситуации достойно выйти из положения. Я выбрал покой и здоровье мамы.

– Так вот из-за чего.

– Да, она не ставила мне условия, она вообще ничего не говорила. Она просто заболела. Понимаешь, я не мог смотреть на то, что с ней происходит.

– Ты уверен, что с ней что-то происходило? – улыбнулась Тата, у нее все кипело внутри. Она ни минуты не сомневалась, что Таисия Николаевна по-прежнему мастерски манипулирует сыном.

– Перестань, ты же хорошая и добрая. Зачем же так?

– Именно потому, что я хорошая и, главное, добрая, ты со мной так и поступил. А была бы я стерва, то ты бы смог с мамой договориться. Прощай, Рябцев.

Тата выскочила из машины и помчалась в сторону работы. Ей казалось, что давно, все давно позади – и эти обиды, и эти разговоры, и вообще все, что связано с фамилией Рябцев. Но оказалось, что это не так. Самолюбие ее было уязвлено, и она никак не могла взять себя в руки и успокоиться.

В отдел она вошла немного успокоенной. Но бдительная Елена Федоровна мельком взглянула в ее сторону и тихо сказала:

– Поделом ему. Нечего разбрасываться.

Тата не могла не улыбнуться – женская солидарность иногда выше склок и дрязг.

Загс – территория заблуждений. Все пришедшие туда так или иначе рано или поздно соглашаются с этим утверждением. Те, кто только собирается связать себя узами брака, заблуждаются относительно незыблемости чувств. Те, кто пришел разводиться, заблуждаются относительно конца отношений. Ибо бывшие узы, шлейф чувств, чужие привычки, ставшие твоими собственными, будут преследовать бывшую пару еще очень долго. Те же, кто приходит в загс за справками, заблуждаются, что получат быстро и без проблем.

Тата отлично помнила ту тетеньку, которая принимала у них с Рябцевым документы. Тетенька имела на лице понимающую улыбочку – мол, пришла провинциалка (Тата) окольцевать видного и солидного москвича (Рябцев). Тата тогда сразу напряглась, насупилась и стала вести себя по-дурацки. Даже Рябцев потом удивился. Сейчас перед Татой стояла совершенно невозможная задача – сделать так, чтобы можно было подать заявление с Собакиным и при этом сохранить старую дату. Как подойти к этой проблеме деликатно, Тата пока не знала.

В холле загса была очередь. Выглядела она забавно. Молодожены, хихикая, заполняли нужные формы, ошибались, комкали бланки и ежеминутно целовались. Две дамы меняли фамилии и рассказывали друг другу о причинах этого шага.

– Она, эта его бывшая, будет носить его фамилию, а я – дура такая, оставлю свою прежнюю?! – говорила одна.

– А что же не взяли, когда бракосочетались? – удивилась вторая.

– Говорю же, дура! – отозвалась первая.

Но самое душераздирающее зрелище являли собой те, кто пришел подать заявление на развод. Тата с ужасом и смятением увидела в глазах этих людей смущение, раздражение и злость. Все эти эмоции каким-то образом могли сочетаться. Они когда-то были так же счастливы и беззаботны, как та влюбленная пара, которая за поцелуями никак не могла заполнить нужные бумажки. Они приходили сюда, полные надежд и, как теперь оказывается, заблуждений. Тата подумала, что самое ужасное для этих людей было не сохранить тепло. Здесь, сейчас они выглядели обмороженными – казалось, их тела при нечаянном столкновении будут издавать ледяной звон. «Избави бог от такого!» – подумала Тата. Тут подошла ее очередь.

– Я слушаю вас, – в окне была та же тетка. Тата попыталась определить, помнит ли она ее, но тетка произнесла:

– У вас что-то изменилось? Бракосочетания не будет? – И на ее лице появилась совсем другая улыбка. Улыбка тихой радости. Мол, не удалось, не окрутила заезжая нашего местного молодца.

– Да, изменилось. Я выхожу замуж за другого. Только когда мы с ним приедем подавать заявление, можно нам назначат эту же дату?

– Как? – удивилась тетка. – С какой стати? Новое заявление, новый брак! Мы назначим вам другую дату.

– Я вас очень прошу! – Тата сделала «лицо». – Понимаете, такие обстоятельства…

– Какие могут быть обстоятельства?! Если есть правила! – воздела руки к небесам тетка.

– Но мы же все люди, мы же можем ошибаться…

– Я вас не понимаю, что вам мешает поступить по-человечески? По правилам? – недоумевала сотрудница загса.

«А что мне мешает так поступить? – подумала про себя Тата и тут же мысленно ответила на свой вопрос: – Во-первых, я уже обо всем написала тете. Я хочу, чтобы она приехала. Мне надо, чтобы она приехала. Во-вторых, мама. Представляю, что она подумает об этой ситуации, а заодно и все остальные, включая дядю Славу. «Боже сохрани от этого позора!» – как говорила наша соседка. Это в Москве никто ничего не помнит и не знает. Это москвичам все равно, они независимые и плевать хотели на слухи. А у нас, провинциалов, другие законы. У нас в Сочи, даром что город не самый маленький, – уже все знают, что у дочери Белозеровых свадьба тридцатого апреля. Во-вторых, заказан ресторан, внесена предоплата. Что еще? Еще… Еще я вообще ничего не хочу откладывать!»

– Приходите с вашим новым женихом, подавайте заявление, как полагается! – громко говорила тетка, и все присутствующие с удовольствием и интересом вникали в ситуацию.

– Понимаете, мне очень надо… Уже все заказано, ресторан… И все уже знают, что тридцатого у меня свадьба!

– Ну, скажете, что все поменялось! – пожала плечами тетка.

– Да не могу я! Не могу! – воскликнула Тата, теперь уже совершенно уверенная, что перенос свадьбы на другую дату – это просто катастрофа.

– А потом, извините, вы встретите другого уже за неделю до свадьбы и опять придете просить!

– Зачем вы так?! – возмутилась Тата. – Бывают же обстоятельства!

– Почему они должны касаться правил?!

– Где ваше руководство?! – Белозерова закусила удила. «В конце концов, я ни о чем таком не прошу!» – подумала она и решила во что бы то ни стало добиться своего.

– Пожалуйста, вторая направо дверь по коридору. Следующий, проходите! – фыркнула тетка.

Тата пошла искать дверь. Дверь она нашла, а еще по дороге встретила корпулентную даму в чалме из серого песца. Дама, подхватив сумки, двинулась в сторону выхода. Тата уступила даме дорогу и толкнула нужную дверь. Дверь была заперта. «А вот эта в зимней шапке, несмотря на весну, наверное, и есть заведующая! Тетка в окошке знала, что она уже уйдет или даже ушла. Поэтому так быстро и ответила», – подумала Белозерова и опрометью бросилась вдогонку.

– Простите, вы уже закончили работу? – закричала Тата в спину даме.

Та замешкалась с ответом. Дело в том, что Белозерова, сама того не подозревая, поставила вопрос очень каверзно. Если бы заведующая ответила, что закончила работу – она бы соврала. Оставалось еще полтора часа рабочего времени, и получалось, что она нарушает трудовую дисциплину.

– Я – в местную командировку, – как-то неуверенно ответила дама.

– Тогда я вас очень прошу задержаться на минутку. Понимаете, моему жениху запретили жениться…

– Что? – оторопела заведующая.

– Запретила. Мама.

– Вы что, это серьезно?

– Абсолютно, – Тата воспользовалась удивлением заведующей. – Понимаете, она расстроила наши отношения. А мы должны были тридцатого расписаться.

– А что от меня нужно?

– Понимаете, так получилось, что встретила другого. Вернее, он меня встретил. Нет, не так. Нас… нас подруга познакомила. Это ее брат. И вдруг… так случилось… Ну, бывает же! Вот мы решили пожениться. Но мне стыдно перед родными, они в другом городе… Сами понимаете, разговоры пойдут, что жених сбежал. Можно нам оставить дату росписи прежнюю? Мы буквально завтра придем подавать заявление, а дата останется прежней. Я вас очень прошу. Иначе мало что жених бросил, так еще и вся эта возня с рестораном, с гостями. Как я им всем объясню – приезжайте в Москву не тридцатого, а через месяц?!

– Так что с этим вашим первым женихом? – переспросила заведующая.

– Мама. Мама поставила перед выбором – или она, или я. Он выбрал маму. Представляете?! – Тата почти хлюпнула носом.

– Что ж вы плачете, если встретили другого и даже уже замуж собрались?! – резонно заметила заведующая.

– От обиды. И несправедливости. А еще мне страшно, что придется переносить дату свадьбы. Это в нашем городе просто позор!

– Да, – заведующая задумалась.

– Пожалуйста, помогите. Ведь нет ничего такого незаконного в этом.

– Не по правилам, – задумчиво ответила заведующая.

– Но так же бывает! Раз и все не по правилам. А жить как-то надо…

– Это верно. Мне вообще кажется, что получается только не по правилам… – вздохнула заведующая. – Скажите Ларисе, что я в курсе. Пусть пометит – как вы заявление придете подавать – мы заново все оформим только с новым паспортом. Думаю… Ладно, идите… Только – женская солидарность. Свекрови – это нечто! – произнесла горестно заведующая и, кивнув своим роскошным песцом, пошла в сторону метро.

Тата вернулась к окошку.

– Я все решила. Вам завтра все скажут. Мы завтра придем подавать заявление, вы нам поставите ту же дату.

– Ну, как скажут, так и поставлю, – не сдала позиций тетенька.

– Скажут, не переживайте! – улыбнулась Тата.

Впервые Тата видела робкого Собакина. «Да он сейчас сбежит отсюда!» – вдруг испугалась Белозерова, глядя, как Собакин озирается по сторонам. Помещение загса, слава богу, в это время было пустынным.

– Давай бумажки заполним. – Тата подсела к столу.

– А много бумажек? – задал дурацкий вопрос Денис.

– Да нет, а что? – удивилась Тата. Она видела, что жених оробел от канцелярщины в таком романтическом деле, как любовь.

– Нет, все нормально, – поежился Собакин. – Что где писать надо?

– Послушай, – у Таты не выдержали нервы, – в чем дело? Если ты раздумал, поехали домой.

– Да не раздумал я! Просто здесь все так строго очень. А с документами я сроду не в ладах!

– Ладно, я все сама заполню, ты только все прочитай и подпиши.

Тата управилась быстро, и они пошли отдавать заявление. «Если сейчас будет прежняя тетенька и если она хоть что-то скажет, я ее «закопаю»!» – подумала Белозерова. У нее все сжалось внутри – одного намека сейчас, казалось, одного слова достаточно, чтобы Собакин сбежал из загса, словно заяц с огорода.

Но им повезло – сотрудница была другая, занятая какими-то своими мыслями. Она рассеянно просмотрела все, потом заглянула в какую-то папку и сказала:

– Вы, Белозерова, к заведующей зайдите. Пока она на месте.

– Это, наверное, с регистрацией связано, – нашлась Тата.

– А, – ответил Собакин и углубился в свой телефон.

Тата заглянула в кабинет заведующей.

– Пришли? Хорошо. Все нормально, я там дала распоряжение. Тридцатого роспись. Мы просто аннулировали предыдущее заявление. И вместо него будет теперь ваше сегодняшнее.

– Спасибо вам огромное. Может, вы к нам на свадьбу придете? – улыбнулась Тата. – Я вам обязательно приглашение привезу!

– Ой, да что вы! – засмущалась та, но в глазах промелькнуло недоверие. Сколько счастливых влюбленных ей это обещало, да и благополучно забыло в вихре праздничной суеты.

– Серьезно! Сами же понимаете…

– Понимаю – не то слово! – с чувством откликнулась заведующая и добавила: – А регистрировать вас буду я. Так что за приглашение спасибо, но сами понимаете, работа! А свекрови – это ад!

Заведующая загсом тяжело вздохнула.

Но все-таки на будущую свекровь Таты, на Татьяну Васильевну, такое жесткое определение не распространялось. И первое впечатление тоже не было обманчивым. Мать Дениса придерживалась тех же разумных родительских рамок, которые обозначила в самом начале. Она только поинтересовалась деньгами, тем, что бы хотели молодые получить в качестве подарка и сколько приблизительно человек вообще будет на свадьбе.

И снова Тата удивила Собакина. Дело происходило опять в доме Дениса, опять все сидели за столом и на этот раз поедали восхитительный плов Татьяны Васильевны.

– Все дело в головке чеснока, вы правы! – сказала Тата, вздыхая. Она только что съела огромную тарелку и не могла дышать.

– Да, да. Несколько больших головок чеснока полагается разрезать и добавить в обжаренное уже мясо. И дать чесноку и мясу отдохнуть вместе. Иногда делают ошибку – жарят в кипящем масле, но от этого масло становится горьким. – Татьяна Васильевна улыбнулась и продолжила: – Относительно «горько» – помощь с рестораном нужна? И, может, список гостей составим?

– Список, да, хорошо бы, а помощь не нужна, я все уже сделала.

– Что? – поперхнулся пловом Собакин. Татьяна Васильевна тоже посмотрела на Тату с удивлением.

– Ну, так я уже просмотрела сайты ресторанов, кое-что наметила, осталось съездить посмотреть, выбрать, а потом все показать вам. Ну, чтобы время не тратить… – нашлась Тата.

– А, – протянула мать Собакина, и Тата впервые заметила в ее глазах смятение. Казалось, Татьяна Васильевна озадачена прытью будущей невестки. Собакин же просто положил вилку на стол, чего вообще никогда не де- лал.

– Я, наверно, должна была посоветоваться, но такой выбор и такое предложение, что я решила сначала все… Да, я поторопилась, но только чтобы… Денис в галерее, на вас, Татьяна Васильевна, все сваливать тоже нехорошо. Я решила помочь по мере сил… – Тата, как могла, спасала положение.

– Ой, ну, конечно же, ты только успокойся, просто так неожиданно. А я хотела сегодня обсудить гостей с нашей стороны.

Тата на самом деле уже все продумала – она понимала, что число гостей если и увеличится, то не намного. И есть еще время обо всем этом сообщить в ресторан. Конечно, эта «двойная бухгалтерия», как она про себя называла ситуацию, действовала на нервы. Но менять уже ничего не хотелось. Сейчас, впервые за все время, Тата была близка к «провалу» так же, как и Штирлиц в анекдотах.

Впрочем, остаток вечера прошел спокойно – и список обсудили, и Татьяна Васильевна показала свое новое платье, приготовленное к торжеству.

– Вот, знаю, время еще есть, можно было что-то еще поискать, но оно мне очень понравилось, – она принесла гипюровое на чехле платье василькового цвета. К круглому воротнику уже была приколота брошь в виде букета ландышей. «Вот точно в ее стиле. Все очень просто. И со вкусом. Но… немного старообразно», – подумала Тата, а вслух сказала:

– Очень красивая брошь, но я бы использовала что-нибудь более агрессивное.

– Вот агрессивное я как раз и не люблю. – Татьяна Васильевна погладила эмалевый букетик.

Когда Тата с Собакиным вышли на улицу, Денис произнес ожидаемую фразу:

– Я ничего не понимаю, ты как-то умудряешься делать все тайно! Я терпеть этого не могу! Почему ты мне ничего не сказала про рестораны?!

Тата была уже готова к его упрекам:

– Тебе? Сказать? Про рестораны? Денис, я тебе раз пять про них говорила. И что же ты отвечал?

– И что я отвечал? – озадаченно спросил Собакин. Он ничего такого не помнил, но уверенный тон Таты заставил его усомниться в собственной правоте.

– Что у тебя встреча в художественном колледже и тебе надо подготовиться. Что ты приглашен на персональную выставку, тебе надо сказать пару слов, и ты сейчас занят. Что тебе некогда, надо на этюды. После этюдов ты спишь, потом телефон, потом встречи, и так до бесконечности. Я же все понимаю. Я даже не обижаюсь. Конечно, хотелось бы все вместе делать, но раз у тебя такой сейчас период… Я скажу больше, я даже выбрала ресторан, даже уже переговорила с менеджером и узнала приблизительную цену на примерное необходимое количество людей. Так что считай, что с рестораном почти решен вопрос. Да, мне обидно, что так получилось… Но я же все понимаю…

Собакин озадаченно молчал – оказалось, что во всем виноват он. Но так устроена жизнь – любящий человек легко внушаем.

– А деньги? Где ты взяла на это все деньги?

– Слушай, я же работаю. Потом, это предоплата лишь. Я тебе обязательно скажу, когда надо будет все заплатить! Ты понял?

– Понял, – пробормотал Собакин и тут же воскликнул: – Господи, да за что же мне такое?!

– Такое наказание? – обиженно посмотрела на него Тата.

– Да нет же. Такое счастье! Татка, ты просто удивительная!

Дома Белозерова перевела дух. Ей было противно водить за нос Собакина, но и посвящать во все тонкости не хотелось. Она просто не понимала, как все объяснить. Где-то в памяти «звучали» слова Маши Кошкиной: «Ты обязательно поговори с Собакиным. Все расскажи. Обязательно!» Но Тата предпочла «затолкнуть» это предупреждение подальше. Что-то было в самом Денисе такое, что делало признательный разговор невозможным. Так думала Тата. Но сторонний наблюдатель имел бы другое мнение. Стороннего наблюдателя не убедило бы житейски оправданное желание помочь матери, да и себе тоже, воспользовавшись щедрым предложением тети Адели. Он поморщился бы, видя, как изворачивается Тата. Впрочем, стороннему наблюдателю рассуждать легко – ему, скорее всего, не приходилось бороться за место под московским солнцем, которое порой намного ярче и горячее сочинского. Ему, вполне вероятно, не приходилось слышать от жениха: «Свадьбы не будет!», когда все близкие уже купили билеты, чтобы приехать. К тому же Тата уже переступила эту внутреннюю грань, которая отделяет «хорошо бы так сделать» от «да ладно, никто ничего не заметил». Мысленно Тата уже получала из рук тетки Адели ключи от квартиры на Ленинском проспекте в качестве свадебного подарка. Тата не была натурой, склонной к фантазиям, но порой представляла себе, как они с мужем и мамой празднуют новоселье. И Тата совершенно не задумывалась, какое впечатление произведет на Собакина все случившееся. Например, как тот отнесется к подарку тетки, найдет ли он общий язык с тещей, Людмилой Васильевной. Белозерова представляла желаемый результат, забывая, что их семья – это не союз двадцатилетних, когда еще и свои привычки-то окончательно не сложились, что в их будущей семье они оба люди взрослые и почти состоявшиеся.

Однажды на работе Тата столкнулась с Рябцевым. После той их последней встречи они почти не виделись. И теперь Белозерова удивилась тому спокойствию, какому-то приятному равновесию, которое чувствовалось в облике Геннадия Петровича. «Что с ним? Он другой какой-то стал?» – удивилась она про себя. Ей и в голову не пришло, что метаморфоза в поведении и облике связана с тем, что Рябцев больше не метался, не раздваивался, не кроил, не перекраивал свою жизнь и обстоятельства и не пытался соединить противоположности. Но что самое главное, Рябцев не пытался ничего ни от кого утаить, отмалчиваться и лукавить. И его внутреннее спокойствие добавило ему обаяния. Тата даже загляделась, как Рябцев, улыбаясь, ровно и весело общается с кем-то из сотрудников. Белозерова почувствовала злость.

– Геннадий Петрович, отлично выглядишь, – обратилась она к нему, дождавшись, когда Рябцев останется один.

– Спасибо, ты тоже. – Это прозвучало искренне. Тата улыбнулась.

– Мне полагается. Я же невеста.

– Я догадался. Еще тогда.

– Да, и представляешь, я расписываюсь в тот же день, в тот же час. Просто удивительно, какие бывают совпадения, – произнесла Тата и увидела, что Рябцев изменился в лице. «Вот так тебе и надо!» – Белозерова прикусила губу.

– Я так рад за тебя. И за того, кто будет с тобой в тот день в загсе, – вежливо сказал Рябцев, церемонно наклонил голову и отбыл в свой кабинет. Тата посмотрела ему вслед. Ее мелкая женская месть радости ей не принесла. Впрочем, утешилась она быстро – на электронной почте ее ждало сообщение. Тетя Адель еще раз подтверждала свой приезд. «Я буду строго тридцатого апреля. Прилечу ночью. Встречать не надо. Пробыть смогу всего один-два дня», – писала тетя Адель. «Что ж, отлично! До свадьбы осталось немногим больше месяца. Будем держать кулаки!» – подумала Тата и подмигнула бдительной Елене Федоровне. Та понимающе улыбнулась.

Глава девятая

Каждой невесте – свой жених

Татьяна Васильевна налила себе кофе и села за стол. Она любила это свое место – маленькая кухня, красивая скатерть, красивая чашка. И окно. В окно она видела часть двора, часть дороги и немного воды. Серо-зеленой воды канала, который потихоньку начинали закрывать новостройки. Татьяна Васильевна вздыхала по этому поводу – когда-то давно они с мужем и маленьким Денисом переехали сюда, сделали ремонт и счастливо жили. Только не очень долго. Пока отец Дениса не ушел к другой. Почему-то каждый раз, когда Татьяна Васильевна садилась за этот стол у этого окна, она воспоминала, как все случилось. А случилось совершенно просто и очень неожиданно. Никита Сергеевич пришел с работы и объявил: «Таня, мы не можем жить под одной крышей. У меня появилась другая женщина!» Сейчас Татьяна Васильевна улыбалась, вспоминая это. А тогда она онемела, руки похолодели, а на душе стало как-то гадко. И еще Денис, которому было тогда неполных семь лет, обрадовался отцу, запрыгал по комнатам, что-то выкрикивая, не понимая, что с этого момента жизнь станет совершенно иной.

– Я тебя не оставлю вниманием. Ты даже не беспокойся. Вы не будете нуждаться, – сказал Собакин-старший. А Татьяна Васильевна и не сомневалась. Перед глазами был пример первой семьи мужа, где росла дочка Маша. Собакин честно делил все доходы между двумя семьями. И Татьяна Васильевна ни разу слова не сказала. Тем более что чувствовала свою вину. Из той семьи Собакин-старший ушел к ней, а вот теперь от нее уходит к другой. Но ох как плохо ей тогда было. Впрочем, никто и никогда об этом не узнал – свое лицо Татьяна Васильевна никогда не теряла. И отношения с мужем не выясняла и не корила его. Она очень хорошо знала Собакина и полюбила его в свое время за какую-то удивительную мужскую прямоту и честность. Никита Сергеевич никогда не юлил, не ловчил, всегда называл вещи своими именами. И поэтому все неприятное, что случалось с ними, исчезало в коротких и честных разговорах. Татьяна Васильевна осталась в этой квартире, которую они когда-то вместе тщательно ремонтировали и украшали. Она привыкла к соседям, к магазинам, к пейзажу за окном. И наверно, это все помогло ей справиться с той болью. А бывший муж заезжал часто, привозил продукты, оставался ужинать, возился с сыном. И иногда было ощущение, что никуда он не уходил и нет никакой другой семьи. А потом родилась дочь Лиза. И когда она подросла, отец познакомил их, всех своих детей – Машу, Дениса и Лизу. И подружил их, объединил своей любовью. И все это он сделал не таясь, открыто. И в этой неестественной открытости было столько простоты, что все стало восприниматься нормой. «Никита, скажи, как так у нас получилось? Мы не стали врагами, мы все дружим. Дети наши близки!» – спросила как-то Татьяна Васильевна бывшего мужа. «А врать не надо! И все будет хорошо!» – коротко ответил муж. Да, врать не надо. И Татьяна Васильевна с удовольствием замечает, что это качество передалось Денису. Денис не любил сочинять, не мог обманывать, не мог ловчить. Татьяна Васильевна гордилась этим обстоятельством, но не могла понять, почему именно сейчас подумала об этом. Она вертела в руках кофейную ложечку, посматривала на бегущие над каналом облака и отчего-то беспокоилась. «Наверное, потому что Денис женится. Какая я смешная мать. Гадаю, отчего беспокоюсь! Конечно. Только эта причина. Жаль отпускать, хотя на деле давно уже отпустила и у него совсем другая жизнь. Пора. Пора жениться. И девушка эта…» – Татьяна Васильевна опять посмотрела в окно и увидела, как дворник сгребает остатки снега. А из-под снега неожиданно появились прошлогодние желто-бурые листья. «Тата. Тата – имя ласковое, хорошее. Что там было в ее прошлом, что заставляет ее так спешить?» – Татьяна Васильевна вздохнула и допила свой кофе.

Денис Собакин весь день пробегал по магазинам. Он понимал, что такое дело, как покупка подарка невесте, откладывать «на потом» нельзя. Он понимал, что чем дальше, тем больше дел возникнет, больше суеты. Он все это понимал, но так ничего и не сделал в эти почти полтора месяца. Он не купил подарок, не выбрал костюм, не заказал букет. Нет, не свадебный, который несет невеста в руках, а тот самый букет, который выразит всю его любовь к Тате Белозеровой. И вот в этот последний день он метался как угорелый, но время шло, а подходящего подарка не находилось, все флористы только расстраивали своей вопиющей безвкусицей, да и костюм, купленный утром, был еще не готов – в ателье как раз подгоняли брюки. В отчаянии Собакин забежал в еще одни ювелирный, помыкался там, навис над одной из витрин, поглядел на кольцо с бирюзой и вышел, так ничего и не купив.

– Маш, ты дома? – он в отчаянии набрал номер Кошкиной. Сводная сестра в его глазах была эталоном практичности и здравого смысла. Опять же, когда дело не касалось котиков и кошечек. «Она сейчас мне поможет!» – подумал Собакин.

– Дома. Приезжай! – Кошкина понимала, что накануне свадьбы брат просто так не позвонит.

– Нет, Маш, уж лучше ты ко мне, сюда, в центр. Мне до семи надо костюм из ателье забрать, еще подарок Татке купить и букет заказать. Такой настоящий букет.

– Хорошо, жди, буду на Пушке через минут сорок. – Маша тут же поняла уровень проблем.

И действительно через сорок минут Кошкина подхватила брата под локоть.

– Так, с подарком все просто – она любит серьги. Простые, типа колец. Она мне рассказывала, что отец когда-то ей подарил такие, но она одну серьгу потеряла.

– Я видел такие, но они совсем дешевые. Мне хотелось бы…

– Не говори ерунды. Главное, чтобы понравилось. А Татка отца очень любила, эти серьги – память о нем. Вот если бы такие найти, вообще идеально было бы.

– А как мы их найдем? Я их никогда у нее не видел.

– Я видела на фотографии старой. Она показывала мне. Надо в магазине так и спросить – серьги-кольца, полумесяц. – Машка быстро покопалась в телефоне: – Так вот, совсем недалеко отсюда есть магазин. У них на сайте такие. Или, если хочешь, вернемся в тот магазин, где ты видел похожие.

– Решай ты! Нам еще костюм из ателье получать. И букет заказать на завтра.

– Ой, ерунда. Успеем, даже не парься. – Машка уже чувствовала себя в своей стихии – она обожала спасать и выручать.

Действительно, серьги они купили быстро, и Собакин даже удивился, что покупка ювелирных изделий такое простое дело.

– Понимаешь, мне казалось, что золото, проба, работа – все надо учитывать…

– Собакин, когда ты окончательно разбогатеешь, тогда будешь обращать на это внимание. А пока ты покупаешь серийное производство. Поэтому успокойся.

Букет они тоже заказали быстро – Маша отложила портфолио, которое ей предложили флористы в студии, а коротко отдала распоряжение:

– Розы и ромашки.

– Что? – удивилась девушка, которая оформляла заказ.

– Букет из роз и ромашек. Ну, вот тех, тепличных, – Маша указала на охапку неестественно больших желто-белых цветов.

– Думаете, что это будет хорошо?

– Отлично будет. Такое в журнале видела.

– Как скажете.

Когда они вышли на улицу, Кошкина сказал:

– Так, до того, как тебе сделают брюки, у нас есть два часа, предлагаю перекусить.

Собакин согласился, и они завернули в кафе.

– Знаешь, тебе повезло, – сказала Маша после того, как они сделали заказ и им принесли целых два подноса еды.

– В смысле? – удивился Собакин.

– В смысле Татки. Она классная. И рыжая. Совсем как ты.

– А, да! – рассмеялся Собакин, жуя. – Она рыжая. И мне это ужасно нравится.

– И еще она сама идет по жизни, она многого добилась. Без посторонней помощи.

– Да, и это тоже здорово, – кивнул Собакин. Он так проголодался, пока бегал по городу, что сейчас был готов больше слушать, чем говорить.

– И еще она выносливая. Такая история с этим злополучным домом.

– С домом?

– Ну, мама продала дом, а мамин новый муж как-то ухитрился пустить деньги на строительство своего дома.

– Это как?

– Ну, перестроил свой дом, а Татка и ее мама вроде и ни при чем здесь.

– Да, она как-то обмолвилась. Но я не стал расспрашивать. Подумал, ей, может, неприятно будет.

– Правильно. Она вообще такая… Самостоятельная. И не любит проблемами делиться. Да, тебе Собакин повезло. Хотя некоторые считают, что ты поторопился. – Машка ехидно ухмыльнулась.

– Мне, как завтрашнему мужу, не пристало слушать подобные разговоры, – солидно пробасил уже сытый Собакин. – А если кто так и считает, пусть считает.

– Вот! За это тебя люблю. За независимость суждений. Я очень горжусь тобой, братец! Знаю, ты Тату не обидишь. Ей вот и так досталось. Вообще, вот как же наша эта жизнь хитро устроена! – Машка отставила пустой бокал. – Вот эта ее история про несостоявшееся замужество… Ну, сам знаешь! Пень порядочный этот Рябцев. Додумался – отказался от невесты, когда уже все – предложение сделано, заявление подано, дата росписи известна. Ресторан заказан!!! Собакин, ты только представь, что она чувствовала?! Слушай, я понимаю, что, может, тебе не очень приятно опять про это слушать, но… Во-первых, мало ли чего в жизни не бывает. А во-вторых, Татка честная, и она сама тебе обо всем рассказала. Ну, а в-третьих, это вообще ужасно!

Собакин выпрямился и посмотрел на сестру:

– Да, это ужасно!

– Ну?! Хорошо, что ты это понимаешь! Это же просто катастрофа!

– Катастрофа, – подтвердил Собакин ровным голосом.

– Что я тебе рассказываю – сам все знаешь. И я тобой горжусь! Другой бы взбеленился… Хотя? Что в том такого? И тетя уже из Японии должна приехать! Зачем все это менять?!

– Зачем это все менять? – задумчиво повторил Собакин.

– Да, история просто супер! Столько всего переплелось, и мы с Таткой подруги… И вы с ней случайно познакомились…

– Машка, ты поезжай домой, – вдруг сказал Собакин. – Я костюм сам заберу.

– Ты что? – удивилась Кошкина. – Я подожду…

– Нет, поезжай, у тебя же полно дел, наверное…

Машка помолчала, прислушиваясь к себе.

– Да, пожалуй, поеду, братец. Надо еще к завтрашнему твоему бракосочетанию приготовиться.

Кошкина вскочила, чмокнула брата в щеку и убежала. Собакин остался сидеть в кафе. В большое окно второго этажа он видел, как сестра перебежала дорогу и вошла в метро. Еще он видел, как ветер качает ветки лип. Ветки были уже темными и тяжелыми. На них уже набухли почки, вот-вот проклюнутся листья. Еще в окно была видна часть сквера, где бродили толпы людей. Близлежащие учреждения заканчивали работу, и народ хлынул на улицу. Собакин сразу ухватил взглядом это пестрое пятно и попытался запомнить. Сочетание серо-голубого вечера и ярких фигур для него уже было почти законченной картинкой. «И расположить горизонтально, небо сделать низким», – машинально прикидывал он. Собакин еще прикидывал, что можно сделать из увиденного, но уже отсчитывал деньги, чтобы расплатиться. Через несколько минут он уже был на улице. Толпа тем временем стала сплошной, Денис, двигавшийся против течения, вынужден был замедлить ход, а потом и вовсе остановился. Оглядевшись, он поймал первое попавшееся такси и юркнул в машину.

Город в час пик – это испытание медлительностью и теснотой. Машина поначалу лавировала в потоке, потом тихо ползла от светофора к светофору, потом подолгу застревала на месте. Собакин посматривал на часы и нервничал.

– Остановите, здесь я пешком! – наконец, не выдержал он.

– Так дождь же! – пожал плечами таксист.

– Ничего, – буркнул Собакин.

По улице он уже бежал. Подъезд, где жила Тата, был, как всегда, нараспашку. Собакин нащупал в кармане ключ – он был у него уже давно. Тата настояла, чтобы он взял у нее дубликат.

Перед дверью Собакин замер. Он стоял в нерешительности, словно предстояло сделать последний шаг, за которым последует совсем иная жизнь. И этот шаг сейчас ему казался намного сложнее и серьезнее, чем решение жениться. Собакин потоптался у двери, но когда за соседней дверью послышался шорох, он словно испугался чего-то и решительно нажал на звонок. Ему никто не открыл. Собакин позвонил еще раз и только после этого отпер дверь своим ключом.

В доме никого не было. Собакин вспомнил, что Тата должна была с матерью (Людмила Савельевна прилетела накануне) поехать по магазинам, потом в салон – сделать прическу и маникюр. Обо всем об этом она ему еще сказала еще вчера и писала сегодня днем. «Буду дома поздно – у нас с мамой много дел. Увидимся уже завтра, дорогой жених!» – свое сообщение она украсила смайликами и картинками на свадебную тему. Сейчас Собакин прислушивался к квартирной тишине, потом скинул ботинки и прошел в комнату. Здесь он огляделся – большой шкаф-купе, диван, кресло, любимый торшер Таты, стол с бутылками, бокалами, тетрадями и книгами – все для изучения вина. «Она давно не ездила на свои занятия. И пропустила очередной конкурс сомелье», – почему-то вспомнил Собакин. Квартира была маленькой и тесной, но в ней всегда был порядок. Денис вспомнил слова сестры: «И что? Что можно делать в этой малюсенькой квартире?!» – «Жить. В этой квартире можно было бы жить», – ответил мысленно Собакин. Он еще раз окинул взглядом комнату, потом пошел к шкафу и открыл его. Пахнуло духами. Тата не любила сильные запахи, она выбирала ароматы терпкие, но слабые. Собакин дотронулся до висящей одежды – каждая вещь была в тонком полиэтиленовом чехле – Тата была аккуратисткой во всем. Собакину показалось, что шкаф бездонный, бескрайний – чего только не было там. «Перелистывая» блузки, кофточки и юбки, он вдруг увидел плотный непрозрачный чехол на молнии. «Вот оно, это платье», – подумал он и расстегнул молнию. Собакин хоть и был художником, но все же был мужчиной до мозга костей – оценить красоту одежды он мог только на женщине. Свадебное платье, которое он вытащил из чехла, показалось ему грудой чего шуршащего и холодного. К тому же, когда он его высвобождал, огромный картонный ценник хлестнул его по лицу. Собакин ухватил «обидчика» двумя пальцами и попытался прочитать мелкий шрифт. Цена Собакина вообще не интересовала, он не знал, что такое дорогое платье, а что такое дешевое. Он искал дату – то, что есть на каждом ценнике. Он ее нашел. После чего постарался аккуратно упаковать платье обратно. «Машка говорила, что есть какая-то примета насчет свадебного платья», – подумал Собакин и, повесив платье на место, задвинул дверцу шкафа-купе. На какое-то мгновение в зеркальной части шкафа появилась его бледная физиономия. Собакин поморщился.

Довершил он свое падение, открыв письменный стол Таты – там хранились квитанции и чеки. Она сама ему об этом сказала. Содержимое одной из коробок он вывалил на стол, придвинул стул, уселся и стал внимательно перебирать. Он даже не понимал, что ищет. Он просто читал названия магазинов, суммы, даты. Собакин ничего из этого не запоминал, просто перебирал маленькие листочки. Счет с предоплатой из ресторана оказался розовой бумажкой с перфорированным краем. Собакин долго смотрел на цифры, дату, какую-то неразличимую печать. Потом положил счет в коробку, коробку вернул на место – в ящик письменного стола. Денис еще немного посидел в кресле перед столом. Сидеть не двигаясь было приятно – казалось, что превратился в часть обстановки, которая ничего не чувствует и ни о чем не думает. Прошло еще немного времени, и опять шум соседей побудил его к действиям. Собакин встал, поправил ящик стола, дверь шкафа, поставил ровно кресло перед столом, а потом покинул квартиру. Дубликат ключа он опустил в почтовый ящик.

Тата была довольна – за рекордно короткий срок они с мамой успели купить все необходимое: костюм и платье для Людмилы Савельевны (привезенное из Сочи Тата деликатно забраковала), туфли на маленьком каблучке.

– Мама, совсем без каблука нельзя, платье у тебя удлиненное, – сказала Тата матери, которая что-то ворчала о лишней трате денег.

Потом Тата купила новую тушь для ресниц, какую-то пудру и кучу всяких женских мело- чей.

После они зашли выпить кофе. И опять Людмила Савельевна противилась и говорила что-то об экономии.

– Мама, я зарабатываю деньги. И мы можем с тобой это себе позволить – тут и говорить даже не о чем.

Белозерова говорила правду – она сейчас зарабатывала хорошо. В банке ей повысили зарплату и стали выплачивать приличные премии. К тому же при каждом удобном случае Тата старалась зарабатывать как сомелье. Ее уже знали во многих ресторанах, она иногда рассказывала о винах на различных курсах и консультировала солидные кейтеринговые компании. Им иногда была нужна помощь при составлении торжественных меню. Своих сомелье они не держали, работали с приглашенными. Деньги, полученные таким образом, Тата откладывала. Свадьба была полностью оплачена, небольшую сумму мелкими купюрами Тата приготовила для неожиданных трат. Сейчас она была рада, что отдала Рябцеву его часть денег. Иногда ее терзали сомнения по поводу того, что свадьба устроена каким-то странным, не самым простым образом и что Собакин все же заслуживает правды. Что Дениса хоть и нельзя назвать человеком широких взглядов, но он ко многому относится снисходительно, постарается понять и простить. Правдивый разговор Тата все откладывала, потом наступил момент, когда Собакин принес ей пачку денег и банковскую карту.

– Вот, это на все свадебные расходы. Делай, как надо, ты же знаешь, я в этих делах полный профан.

Именно в этот момент Тата собралась ему все рассказать и объяснить все моменты с датами, рестораном и прочим. Но она не смогла – не нашла в себе решимости начать разговор, сказать первое самое важное слово. А потом, взяв эти деньги и устраивая дела, она уже считала, что как-то все «обойдется». «Собственно, и обходиться нечему! – думала она потом. – Просто та же дата, тот же ресторан. Почему? Да потому что уже все решено, сделано, и тетя Адель должна прилететь из Японии. А Япония – это не ближний свет. А потому менять даты не стоит!» Однако совесть упрямо твердила, что менять, может, и не стоит, но объясниться с новым женихом желательно. Так или иначе, разговор этот не состоялся, и теперь, в самый канун свадьбы, Тата запретила себе думать о том, что может испортить ей настроение. К тому же приехала мама, и Тата постаралась окружить ее заботой и побаловать.

– Мама, – сказала Белозерова, когда уже на столе стоял кофе и пирожные, – ты, главное, не переживай. Гостей будет не очень много. Родители Дениса, его сводные сестры. О Машке я тебе рассказывала. С Лизой познакомишься. Татьяна Васильевна очень спокойная и доброжелательная. Отец – само здравомыслие.

– Он же три раза женат, – улыбнулась на это Людмила Савельевна.

– Как-то сочетается, – кивнула головой Тата.

– Жаль, что Дениса твоего я так мало видела. Только пока из аэропорта ехали. И поговорить толком не успели.

– Мам, успеете. Ты же понимаешь, кроме свадьбы еще работа и куча других забот.

– Ну, свадьба – это главное. И потом, ты как так быстро рассталась с Геной, – вздохнула Людмила Савельевна, и это кольнуло Тату. Она опять некстати вспомнила про несостоявшийся разговор.

– Мам, еще будет один сюрприз. На свадьбе будет тетя Адель. Мы с ней очень подружились в тот ее приезд. И она… – Тата запнулась, – она сказала, чтобы я ее обязательно пригласила на свадьбу. Я ей написала, она ответила, что прилетит.

– О, она такая… – сказала Людмила Савельевна, – такая резкая…

– Мама, она нормальная. Просто импульсивная, уверенная в себе. И она очень деловая.

– Не сомневаюсь. – Людмила Савельевна поджала губы. «Ого, главное, чтобы мама с тетушкой не повздорили!» – подумала про себя Тата.

– Ты не беспокойся, все будет нормально! Это же свадьба! – сказала Тата.

– А когда же она прилетит?! – удивилась Людмила Савельевна. – Уже времени совсем не осталось.

– Она написала, прилетит почти в день свадьбы. Встречать не надо. Просила только точные адреса – загса, ресторана.

– Действительно, деловая!

Тата укоризненно посмотрела на мать:

– Да, она везет на себе весь бизнес мужа. А там не родная для нее Россия. Там Япония. И конкуренты – мужчины. И правила там несколько отличаются от наших. Так что она молодец. И, потом, мам, что вам делить?

– Ничего. Только она всегда была очень самоуверенная. И вечно лезла со своими советами.

– Надо сказать, что советы у нее иногда странные, это да. Но может, и дельные. Только сразу это не оценишь.

Тата совершенно не волновалась за тетю. Она знала, что та человек слова. Что Адель обязательно сообщила бы, если бы не смогла прилететь. Еще Тата догадалась, что тетя поездкой в Москву совмещает два дела – свадьбу и какие-то свои бизнес-встречи. Именно поэтому последовала просьба не встречать. Тата знала, что завтра в загсе тетя будет вовремя. «А мне ее сейчас не хватает, – вдруг подумала Белозерова. – Не хватает ее уверенности. Ну, завтра все будет уже в порядке».

Из кафе они вышли поздно.

– Дочка, когда же ты будешь собираться?! – волновалась Людмила Савельевна.

– Мам, что тут собираться – платье готово! Букет утром будет, глаза накрашу, и я уже готова!

Мать покачала головой. По ее мнению, во всем не чувствовалось основательности, не было знакомства с родителями жениха, не было обсуждений, разговоров о житье-бытье. Пусть формальных, но таких сближающих. Не было суеты, волнений, беготни, телефонных переговоров, оханий, аханий. Все было так буднично, так спокойно. Вот только купили новые наряды. На что Людмила Савельевна тоже обиделась – она в Сочи специально сшила платье к этому событию. И из-за этого платья поссорилась с мужем.

– В Москве купишь, зачем тебе здесь у этой нашей Анжелики шить?! – говорил дядя Слава.

Людмила Савельевна, пожалуй, впервые во втором браке настояла на своем.

– Свадьба – это событие. Я поеду со своим платьем.

Пришлось дяде Славе раскошелиться. И вот в Москве Тата, похвалив платье с широкой оборкой, повезла маму покупать новое. Одним словом, Людмила Савельевна, хоть и помалкивала, многое не одобряла. Ей понравился Денис – веселый, ровный и даже рыжий, как дочь. Но одет он был как-то странно, и выглядел совсем мальчишкой, и говорил про не очень понятные вещи – галерея, вернисаж, выставка. То есть Людмила Савельевна обо всем этом знала, но какие доходы это может принести, она не понимала. А потому ей казалось, что дочь торопится и вообще делает «не по уму». Но с Татой спорить она не смела. Общий вид «московской жизни» впечатлил мать. К тому же сильнейшее чувство вины из-за проданного дома не оставляло Людмилу Савельевну. Поэтому она молчала.

Дома Тата достала свадебное платье.

– Ох, – только и сказала Людмила Савельевна.

– Да, платье шикарное! – довольно улыбнулась Тата. – И свадьба будет шикарная, хоть и небольшая.

– Ну, дай-то бог! – Людмила Савельевна покачала головой и добавила: – Денис хороший, но художник все-таки…

– И? – обернулась к матери Тата.

– А ты точно его любишь?

– Мам! Я завтра выходу замуж! Если бы я его не любила, разве я бы пошла на это?

– Может, ты просто торопишься, боишься чего-то…

– Давай ложиться спать. Завтра Машка с утра за нами заедет, а она все любит заранее делать. Примчится ни свет ни заря.

Тата приготовила белье, чулки, проверила сумочку, теплую накидку и туфли. Она сейчас не хотела ни о чем думать и не хотела ни в чем сомневаться. Она знала, что стоит только дать себе волю и невозможно будет удержать бессмысленные теперь сожаления. Все, что она сделала сейчас, она сделала не только ради себя. И не только из меркантильных соображений. На лукавство и обман она пошла ради мамы (так она говорила себе), из-за женского страха и от усталости. Тата, сама того не замечая, прожила эти московские годы в таком напряженном ритме, что иным их хватило бы на пару жизней. Она же умудрилась вместить в несколько лет многое – образование, одни отношения, другие, тоску по отцу, новую профессию и беспокойство за мать. К этому надо было добавить все коллизии, связанные с арендой жилья, регистрацией, поликлиниками и прочими бытовыми вопросами.

– Видишь ли, – сказала ей как-то раз Маша Кошкина, – это путь почти всех, кто приезжает в Москву. Это нам, москвичам, повезло в определенном смысле. Мы подчас очень расслаблены. А остальным приходится вкалывать до пота, до кровавых мозолей, до неврозов и депрессий.

Тата ничего не ответила тогда, но про себя подумала: «Да, верно. И ты, Маша, захотела жить отдельно и поэтому сняла квартиру. Тебе всегда есть куда вернуться. Мне – некуда. В Сочи? Где нет ничего уже родного? И потом, какое мне дело до остальных?! Мне дело до себя. И я хочу нормальной жизни! С мужем, в своей квартире. И с мамой, которая не будет горбатиться на семью какого-то дяди Славы!» Тата Белозерова была не дурой, все понимала, но ради собственных интересов вполне допускала отклонения от прямого пути. Так или иначе, сейчас, накануне свадьбы, Тата уже ни о чем не думала – все сомнения были позади.

Утро тридцатого апреля было теплым. Весна в этом году вообще была очень солнечной. Тата проснулась рано. Спешить ей не хотелось. «Еще немного, и стану Собакиной, – подумала она и тут же ойкнула про себя. – Тата Собакина? Нет! Это же звучит ужасно! Останусь Белозеровой. Надо будет только Дениса уговорить. Собакиных и так очень много. Только я знаю три семьи!»

Причесываясь, подкрашивая глаза, примеряя серьги и вообще занимаясь тем, что вызывает трепет почти у всех девушек, Тата недоумевала. «Почему в кино всегда показывают эту безумную суету с подругами-дурочками, подругами-завистницами, подругами-простофилями? Почему все эти сборы под венец наполнены дурацким кривлянием?!» – думала она. Сама Тата собиралась сейчас точно так же, как собиралась каждый день на работу в банк. Только вот платье сегодня было поистине королевским.

– Таточка! Какая же ты красивая! И платье! Платье просто прекрасное! – воскликнула Людмила Савельевна.

Сама она тоже уже была готова и выглядела очень элегантно в костюме, купленном накануне.

– Да, все как надо! – Тата посмотрела на себя в зеркало. Впрочем, ее замечание относилось не к собственному отражению, а к предстоящему событию.

Кошкина позвонила вовремя.

– Невеста, спускайся! – торжественно провозгласила она.

– Спускаюсь! – рассмеялась в ответ Тата.

Когда она вышла во двор, она прям-таки почувствовала десятки взглядов, которые проводили ее из соседских окон.

– Королевишна! – Машка осторожно поправила платье Таты и поздоровалась с Людмилой Савельевной: – Доброе утро! Поздравляю вас с таким событием.

– Спасибо, – засмущалась Людмила Савельевна.

– Не за что, – рассмеялась Машка. – Вы меня тоже можете поздравить. Я – сестра жениха.

– Ой, да, я же знаю, мне Тата рассказывала о вас и… – Людмила Савельевна запнулась.

– И о нашей большой, непростой семье! – закончила фразу Машка.

Тут уже все рассмеялись. Пока они ехали, Людмила Савельевна рассматривала город и беседовала с Машей. Тата все больше молчала – на какое-то мгновение она почувствовала страх. Страх, что где-то ошиблась, что-то сделала не так, в чем-то просчиталась. Тата отчетливо вдруг поняла, что сегодняшнее событие было подготовлено давно, еще «при Рябцеве», с его помощью, а все изменения внесла она сама, своей рукой. В силу известных обстоятельств она и близко не подпустила Собакина к предсвадебным мероприятиям. Справедливости ради надо сказать, что он особо и не рвался.

– Тата, раз ты уж начала, делай все сама. У тебя лучше получится, а все деньги в твоем распоряжении, – сказал как-то Денис.

Белозеровой это и надо было. Нет, не деньги, а вот эта свобода действий и отсутствие необходимости что-либо объяснять. Сейчас, подъезжая к загсу, Тата испугалась, что могла что-то упустить из виду.

– Так, отлично! Мы вовремя и даже немного раньше. Это хорошо. Пока слегка причешемся, губы накрасим, появятся остальные, – взяла на себя роль распорядительницы Маша.

Тата вошла в загс и ахнула. Яблоку негде было упасть – сплошные женихи и невесты.

– Понятное дело, никто не хочет в мае расписываться, все в апреле явились, – сообщила шедшая мимо заведующая. Та самая дама, с которой договаривалась Тата. Заведующая была с высокой красивой прической и в строгом платье.

– Зачем же маяться, – рассмеялась Белозерова и добавила: – Мы вас ждем, в приглашении все написано.

– Я работаю до вечера, – смутилась заведующая.

– Так мы вечером и собираемся это дело отметить! Обязательно приезжайте. А еще мы можем прислать за вами машину.

– Ой, что вы! – испугалась заведующая. – Скажут, что служебным положением пользуюсь.

– А просто, из дружеских побуждений и теплых чувств? Такое наши инструкции не подразумевают? – покачала головой Тата.

– Ох, вы же все понимаете! – вздохнула заведующая и добавила: – Вы отлично выглядите. Поздравляю вас.

– Спасибо, – поблагодарила Тата. – Приглашение в силе, мы вас будем ждать!

Их разъединила веселая толпа вновь прибывших. Толпа была уже несколько пьяной и очень громкой.

– Так, давайте ближе к залу. Скоро наша очередь! – Кошкина почему-то суетилась сверх меры.

– Жениха еще нет, куда спешить? – рассмеялась Тата.

– Вот-вот будет! Уже с минуты на минуту. – Маша посмотрела в телефон.

– Таточка, а что, кроме меня и Маши, с твоей стороны никого больше не будет? – спросила Людмила Савельевна, оглядываясь вокруг.

– Мам, – ответила Тата, – а кроме тебя и Машки, у меня нет близких людей.

Людмила Савельевна охнула про себя. И если еще вчера она совсем немножко осуждала дочь за эту странную перемену жениха, за эту скрытность, какую-то торопливость, то сейчас ее поняла. Да, так сложилось, что Тата чувствовала себя одинокой. Тетя – в Японии, мать – в другом городе. И разве можно корить ее за то, что она хочет мужа, тепло семьи, уверенность в завтрашнем дне?!

– Но часть гостей приедут в загс! Да, вот и они! – услышала она возглас Таты и оглянулась. К ним, продираясь сквозь толчею, подходили нарядные оживленные люди. Тата принялась всех знакомить, но Людмила Савельевна поняла только, что часть людей была из банка, часть из какой-то галереи. Между собой они знакомы не были, поэтому вся группа держалась молчаливо и напряженно. «Господи, где же Собакин? – подумала про себя Тата. – Так хочется уже покончить со всем этим!»

– Тата, наша очередь. – Откуда ни возьмись возникла Кошкина. – Проходим в зал! Собакин с родителями через секунду будут.

– Пробки, наверное, – пробормотала Тата, подхватывая платье.

Она сделала шаг вперед, очутилась в большом зале, за ней проследовали те, кто смог добраться без дорожных приключений.

Зал был большой, и не было в нем помпезности – все было просто, красиво. Много живых цветов, светлый стол, на окнах светлые портьеры.

– Жениха и невесту прошу подойти поближе, гостей отступить в эту сторону, – сказала заведующая и улыбнулась.

Тата опять подхватила платье и подошла к столу.

– Жених в пробке стоит, – сказала тихо Тата. – И тети нет. Тетя из Японии. Но она уже должна была прилететь. Тоже еще не приехала. Наверное, весь центр стоит…

– О, – на секунду растерялась заведующая, но потом спохватилась: – Ничего, у нас есть еще несколько минут. Я вам все сейчас объясню.

Гости, оставшиеся позади, о чем-то тихо гудели. Тата слышала, как Машка кому-то звонила и сетовала, что нет связи или никто не отвечает. «Господи, Собакин! – проговорила про себя Тата. – Ладно Адель! После дороги, перелет, возраст. Но ты, Собакин! Неужели нельзя было выехать пораньше. Чтобы не опоздать на собственную свадьбу!» Белозерова понимала, что одна-две минуты – и все пойдет своим чередом. Тата совершенно не волновалась из-за этого досадного недоразумения. Она даже не прислушивалась к перешептыванию гостей, столпившихся за ее спиной. Она только оглянулась на звук открывающихся дверей – кто-то вошел, но она поняла, что это не Собакин. «Кто-то из гостей тоже опоздал. Значит, действительно пробки», – подумала она и посмотрела на заведующую.

– Могу еще чуть-чуть подождать, – одними губами произнесла та.

– Пожалуйста, – так же ответила Тата.

– Уважаемые гости! – чтобы чем-то занять время, обратилась ко всем заведующая. – Сейчас начнем церемонию. Обращаю ваше внимание, что когда я попрошу свидетелей подойти, они должны занять место у стола, но пусть не спешат хвататься за ручку. Я дам знак, когда это сделать.

– Да, да, понятно, – подала голос Кошкина – свидетельница со стороны Таты. – А вот жених со свидетелем опаздывают. И родители жениха.

– Ну, так позвоните им еще раз! – чуть повысила голос заведующая.

– Звонили – связи нет.

Тата слегка повернула голову и увидела, как мать достала из сумочки какие-то таблетки. «Валидол», – подумала Тата и в это же самое мгновение поняла, что Собакин в загс не приедет. Она осталась стоять так же ровно и внешне спокойно, как стояла секунду назад. Она так же ровно дышала, равнодушно прислушиваясь к шепоту гостей. А шепот становился громче, громче, а потом внезапно стих. И повисло гробовое молчание. Это молчание указывало на то, что еще мгновение назад осознала Тата – жених не приедет, и никакой свадьбы не будет.

– Что же такое? – растерянно произнесла заведующая. Похоже, она пожалела, что ввязалась в эту странную историю. Что-то не так было с этой рыжеволосой невестой, если один жених передумал, а второй просто не приехал в назначенный день. Не приехал, не известив, не предупредив, не позвонив. «А вдруг что-то случилось?! С женихом! С машиной… на дороге…» – подумала заведующая и посмотрела на невесту. Тата стояла все так же спокойно. В ее позе не было горя, отчаяния, растерянности. Казалось, она стоит и прикидывает, сколько же еще ждать нерадивого жениха. Но заведующая видела ее глаза. В них была боль и обреченность. В них было понимание и принятие этого странного наказания. И заведующая опять пожалела Тату.

– Давайте я перенесу вашу церемонию. Зайдете чуть позже. После следующих. Может, правда что-то произошло… Не дай бог… Но и машина могла сломаться, и телефон можно забыть. В такой день мужчины теряют голову даже чаще, чем женщины.

– Спасибо. Но не надо ничего переносить… – пробормотала Тата. Она больше всего боялась за мать. Судя по тому, что происходило сейчас за спиной Таты, Людмила Савельевна была близка к обмороку. –   Не надо ничего переносить… – повторила она, и в этот момент со стороны гостей раздался какой-то шум.

– Не надо ничего переносить! Жених на месте. Вот я!

Кто-то подошел и встал рядом с Татой. Она повернула голову и увидела Рябцева.

– Ты? Откуда? Как? – вырвалось у Таты.

– Что тебя удивляет, мы же сами выбрали эту дату?

Заведующая открыла рот, потом кашлянула, потом тихо сказал:

– Господи, Белозерова, у вас по жизни такие чудеса происходят?! Жених прежний… И вообще, я так не могу…

– Жених – прежний, Рябцев Геннадий Петрович.

– Я помню, только у нас подготовлено все для… – заведующая запнулась.

– Это ошибка. Ваши сотрудники все перепутали. Так бывает, – нахально улыбнулся Рябцев.

– А где ваши кольца и свидетели?

– Колец с собой нет. А мой свидетель… – Рябцев оглянулся, поискал глазами среди ошалелых гостей и кивнул кому-то. Тот неуверенно подошел к Рябцеву.

– Будете моим свидетелем, – приказал Геннадий Петрович.

– Хорошо, – покорно кивнул гость.

– А как зовут вашего свидетеля? И где его паспорт? – спросила заведующая.

– Свидетель, как вас зовут? И где ваш паспорт, – обратился, в свою очередь, Рябцев.

– Миша, паспорт – вот, – сказал свидетель безропотно.

И вообще, все, что происходило, было похоже на водевиль с привкусом трагедии.

– Так нельзя, я нарушаю все правила! Господи, да что ж это такое! – тихо воскликнула заведующая.

– Пожалуйста, очень вас прошу. Мы не делаем ничего плохого, – попросил Рябцев и взял Тату под локоть. Тата руку не отдернула, она даже не посмотрела на Рябцева.

– Маша, где вы бегаете? Вы же свидетель! – угадал Геннадий Петрович. Испуганная Кошкина послушно встала рядом с Татой.

Само появление, вид и голос этого солидного и очень симпатичного мужчины ввели заведующую в ступор. Она выпрямила спину, откашлялась и заговорила речитативом положенные слова. Потом сделала знак свидетелям, и те точно так же, в каком-то полусне поставили свои подписи.

– Обязательно зайдите на неделе, надо все эти документы привести в нормальный вид. Меня уволят или вообще под суд отдадут! – тихо приказала заведующая и громко произнесла, обращаясь к Рябцеву:

– Вы согласны взять в жены Наталью Белозерову?

– Согласен, – выдохнул Рябцев.

– Вы согласны стать женой Геннадия Рябцева? – повернулась заведующая к Тате.

– Согласна, – прошептала Белозерова.

– Объявляю вас мужем и женой! – провозгласила заведующая и, комкая всю церемонию, включила музыку.

Тата, наконец, повернулась к Рябцеву, посмотрела ему в лицо и через мгновение грохнулась в обморок.

Эпилог

Прошло три года. Это немалый срок для людей, запутавшихся в собственных отношениях. Три года – это срок для семейных историй и легенд.

– Так как же это все произошло? – этот вопрос любили задавать не только люди, хорошо знавшие семью Рябцевых. Этот вопрос задавали и сами Рябцевы. Особенно по вечерам, когда уже спала маленькая, но толстенькая копия Геннадия Петровича – Архип.

– Как же ты оказался там, в загсе? – спрашивала Тата, устроившись на диване подле мужа.

– Сам не знаю. Наверное, мне хотелось посмотреть на тебя. Или испытать чувство сожаления. Знаешь, это как языком потрогать больной зуб. Больно, но удержаться не можешь.

– Ты жалел, что мы тогда поссорились?

– А мы не ссорились. Это я дураком был…

– Нет, ну ты же из-за мамы? – говорила Тата и заглядывала в глаза Рябцеву, словно проверяя, не было ли еще каких тайных мотивов.

– Мама. Да. Она переживала. Но надо было поговорить с ней. Проявить терпение и решительность. А я сплоховал.

– Но ты любил меня, да? По-прежнему, да? – говорила Тата, предвкушая душераздирающий рассказа мужа о том, как бросил все и примчался в загс.

– Любил. Я и не переставал любить, – отвечал Рябцев и принимался гладить жену по плечу. Плечо обычно было одето в мягкий махровый халатик, пахнущий манной кашей, Архипом и чем-то еще ужасно приятным.

– А я обомлела, когда увидела тебя рядом.

– Ты даже бровью не повела. У тебя всегда была железная выдержка.

– Да? В самом деле? – довольно переспрашивала Тата. – Со стороны ничего не было заметно?

– Ничего!

– Но потом я потеряла сознание!

– Да, а я тебя подхватил. И подбежала твоя мама, а Кошкина бегала вокруг и приговаривала: «Собакин, я тебя убью!»

Да, именно так все и было. И еще потом случилось очень многое, что сейчас вспоминать было почти весело. Но тогда все казалось сюжетом из сумасшедшего дома.

Тата расспрашивала мужа о тех событиях, но на самом деле в ее памяти сохранилось все, что произошло после того, как она очнулась на диване в кабинете заведующей загсом. Она видела, как над ней склонились Рябцев, мама и сама заведующая. Она слышала, как Кошкина требовала врача: «Невесте плохо! Есть ли доктор среди присутствующих!» Потом какая-то девушка в шляпке-таблетке и фате измеряла ей давление и поясняла: «Ничего страшного. Давление в норме. Это от перенапряжения! Пусть немного в тишине отдохнет». Белозерова поняла, что эта девушка, откликнувшаяся на истеричный призыв Кошкиной, тоже невеста и работает врачом.

Самое удивительное, что, полежав на диване, глотнув из распахнутого окна свежего весеннего воздуха, Тата почувствовала себя почти прекрасно. И самое удивительное, что ее первой «трезвой» мыслью было: «Все-таки я вышла замуж. За Рябцева. И тетя Адель проиграла». Что же должно было происходить в душе этой тридцатилетней женщины, если загадочное отсутствие жениха, паника среди гостей, тревога матери и собственное нездоровье не отвлекли ее от главного – от цели, поставленной ею самой же. Каким же стержнем, какой энергией должны обладать эти женщины, рассчитывающие только на себя и тоскующие по крепким стенам! Вряд ли кто их осудит за то, что они сами куют свою собственную судьбу. В Москву Тата Белозерова приехала без высшего образования, без навыков самостоятельной жизни, с ощущением, что родного дома больше нет. И за эти годы она сумела «сделать себя», пройдя путь сложный и честный. И только в отношениях с мужчинами, только соблазнившись тетушкиными посулами, она слегка покривила душой. Так имела ли она право на это? Можно ли ее осуждать? Нет, конечно, нет. И хотя Тата чувствовала некоторое смущение, оправившись от обморока, она появилась перед гостями с очаровательной улыбкой.

– Прошу меня извинить. Все эти хлопоты… – сказала она, опираясь на руку Рябцева, – но сейчас нас ждет торжественный обед. Дорогие гости, прошу в автобус, он доставит вас в ресторан.

Гости, среди которых было несколько человек из окружения Собакина, послушно проследовали в автобус. Никто не думал отказываться. Утомительная сцена ожидания, появление нового жениха и обморок невесты – все это требовало осмысления и желательно не на трезвую голову.

– Мама, это Гена Рябцев, – Тата подвела мужа к матери.

– Я уже поняла, – вздохнула Людмила Савельевна и добавила: – Надеюсь, повседневная жизнь у вас будет не такая бурная.

– Я тоже на это надеюсь, – отвечал Рябцев. На его лице была улыбка, которую, похоже, не могли стереть никакие житейские коллизии.

В ресторане, и это тоже отлично помнила Тата, все страшно напились. И произносили прочувствованные, но «обтекаемые» речи. Все желали счастья, благополучия, но не уточняли, кому желают – Собакиным или Рябцевым. Да, пили много, стараясь понять, как отреагировать на случившиеся. Впрочем, не было драк, выяснений обстоятельств, обид и прочего свадебного ассортимента. Но захмелели все быстро и только в таком состоянии принялись обсуждать произошедшее.

– Дорогие молодожены! – сказал один из гостей. – Я мало что понял из произошедшего. Но все равно поздравляю вас. Желаю счастья и детей. Понимаю, что вопрос о Собакине неуместен, но за его здоровье тоже можно выпить. Ура!

Все послушно крикнули «ура» и выпили.

– А правда, где Собакин? – прошептала Кошкина так, чтобы ее слышала только Тата.

– Не могу сказать, что очень интересно теперь, – съязвила Тата, – но, надеюсь, ничего фатального не произошло.

– Ошибаешься, – Кошкина хмыкнула, – фатальное произошло. Произошло судьбоносное. Ты вышла замуж за того, за кого хотела выйти. И это, наверное, правильно.

– Я и за Собакина хотела выйти замуж.

– Тебе так казалось. Синдром отмены. Не стало рядом Рябцева, заменили Собакиным.

Разъехались все поздно. И Тата с Рябцевым всех провожали, благодарили, приглашали в гости.

– Ну, вот, теперь можно и нам отдохнуть, – вздохнула Тата, когда уехал последний гость.

– Да, – немало не смутившись, откликнулся Рябцев, – тещу мы забросим домой…

– А… – заикнулась Тата. Она еле держалась на ногах.

– А сами поедем в отель. Слава богу, в Москве с этим проблем нет.

Тата махнула рукой – ей все равно было, где пройдет эта ночь. Лишь бы можно было сбросить туфли на шпильках и пышное платье.

Людмила Савельевна, так и не пришедшая в себя после дневных событий, прощаясь с новоиспеченными супругами, промолвила:

– Ведите там себя хорошо!

Тата хихикнула, а Рябцев серьезно пообещал лично следить за дисциплиной.

Как только они появились в отеле, все присутствующие в лобби зааплодировали – молодожены всегда вызывают трогательный восторг.

– Дорогой, а ты не против, если мы все обсудим утром? – поинтересовалась Тата, выйдя из душа.

– Не против, – отвечал Рябцев. Он уложил жену в постель, подоткнул одеяло и погасил свет. Потом лежал и слушал дыхание Таты.

– Ну, что ты не спишь, – пробормотала Белозерова сквозь сон. – Спи. Завтра столько всего будет…

Рябцев засмеялся, обнял ее и заснул.

Машу Кошкину удивить было трудно.

– Да, странно это все. Но кто бы мог подумать, что так все выйдет.

– Ты же сама нас познакомила с Собакиным, – напомнила ей Тата.

– Мне хотелось тебе помочь, – вздохнула Кошкина и спросила: – И все же, неужели тебе не интересно, куда подевались все Собакины? Почему они не приехали? Ты ни разу об этом не заговорила!

Ей было интересно. Но ответ она предпочла бы услышать от самого Собакина. И Тата его услышала.

Они встретились через две недели после свадьбы. Причем встретились случайно – так иногда бывает, – большой город иногда расставляет ловушки. И Тата, заглянувшая в хозяйственный магазин, нос к носу столкнулась с бывшим женихом.

– Привет, – промолвила она растерянно.

– Здравствуй. – Собакин говорил отрывисто и вообще был очень собран.

– Э… – произнесла Тата.

– Я не люблю, когда мне морочат голову. Я терпеть не могу ложь, лукавство, неточности, неправду… Можно подобрать еще много синонимов. Но в любом случае я это не приемлю.

– Я тебя поняла, – покраснела Тата, – я хотела…

– Ничего ты не хотела. Ты бы никогда мне не рассказала, что наша свадьба – это несостоявшаяся свадьба с Рябцевым. Твое платье, купленное с ним, ресторан, заказанный с ним, даже дата бракосочетания – это та самая дата, которая была назначена вам. Мы бы поженились, и ты уже никогда бы мне ничего не рассказала. А я бы жил и не подозревал, что я что-то вроде суррогата в твоей жизни.

– Но это же не так, я тебя… ты мне нравился, мне хорошо было с тобой… Просто мне важно было, чтобы… Понимаешь, тетя… Она могла передумать…

– О, еще одна тайна, загадка… И я о ней тоже ничего не знаю. И это тоже мне не нравится. Вернее, сейчас мне все равно, как ты понимаешь.

– В этом нет ничего такого…

– Если это скрывается – значит есть.

– Послушай, ты не так все понял… И потом, почему ты не позвонил, не рассказал, что ты все узнал… Или догадался. Зачем надо было так? Делая мне больно при свидетелях. В такой день.

Собакин помолчал. А потом улыбнулся:

– Почему-то я был уверен, что ты выкрутишься.

Тата вспыхнула – слово «выкрутишься» делало ее какой-то ловкачкой, особой мутной и без принципов.

– Я не выкрутилась. Просто случилось все так, как, наверное, и должно было случиться, – отомстила Собакину Тата.

– Таким образом, все претензии снимаются, – улыбнулся Денис.

– Но родители? Твои родители? – Тата хотела получить ответы на все вопросы.

– Я накануне сказал, что мы перенесли дату свадьбы. Что сообщим потом. Что всякие дела, что-то не успеваем.

– Но неужели Машка не позвонила им из загса?!

– Я предупредил ее, чтобы она не беспокоила их. Сказал, что все и так нервничают. Она и боялась лишний раз позвонить.

– Ах, понятно, – с досадой прервала его Тата.

Действительно, тот день был построен из случайностей, волнений, недоразумений и ее личного полуобмана, полулукавства.

Собакин смотрел на нее, улыбаясь.

– Знаешь, я так и не решил, правильно ли я поступил тогда. Наверное, не очень красиво. Надо было позвонить тебе. Но я не люблю все эти выяснения. И потом, доверие. Я жил и живу в такой семье, где это главное слово. Даже не любовь, а доверие. Я художник, надо мной все смеются, что я такой впечатлительный. Но какой есть. И я бы не смог тебе верить, а значит, мы бы долго не протянули.

– Я тоже так думаю, – сказала Тата. – Я рада, что так все случилось. Рябцев – это то, что мне нужно.

Тата произнесла фразу и пожалела. Но было уже поздно, на лице Собакина появилась улыбка.

Тата поняла, что Собакин ее не простил. Еще она поняла, что никогда не узнает, как он добрался до этой ее, в общем-то, мелкой тайны. И никогда у нее с Денисом не будет тех отношений, которые так ценятся в его большой семье. Отношений доверительных, простых и искренних, несмотря ни на какие обстоятельства. Белозерова пожалела об этом – Собакин был интересен и приятен ей. Даже сейчас, после всего произошедшего.

Отношения со свекровью у Таты не наладились даже после рождения Архипа. Таисия Николаевна жила, «поджав губы», как метко заметила Людмила Савельевна.

– Ничего страшного. Главное, чтобы не было вражды. А там, может, как-то оттает. И потом, вы же не вместе живете, – успокоила мать Тату.

Да, они жили не вместе. Рябцев почти сразу после свадьбы купил большую квартиру, где не было тесно, даже когда гостила теща.

– Маму надо перетащить в Москву, – твердила Тата. Рябцев не возражал – Людмила Савельевна была спокойной, приятной в общении и к тому же отлично справлялась с Архипом.

– Я перееду, вот только сделаю… – отвечала мать Таты, и дальше шло перечисление дел, которые имеют обыкновение никогда не заканчиваться. Но внешне Людмила Савельевна очень изменилась – в ней появилась уверенность, спокойствие и исчезло заискивающее выражение лица, когда она вспоминала своего «дядю Славу». Может быть, эти события – замужество дочери, рождение внука – повлияли на нее, а может, распрямилась та пружина, которая есть в каждой женщине, стремящейся сохранить семейный покой любой ценой.

Жизнь Таты после появления сына стала тоже иной. Работа в банке на время была забыта, про работу сомелье даже думать не хотелось – как-никак, Тата была кормящая мать. Но то свободное время, которого было немного, она теперь уделяла учебе.

– Я пойду получать второе высшее, – объявила она как-то Рябцеву. – Я хочу заниматься виноделием серьезно. И сейчас самое время – смотри, как популярность наших вин растет.

Геннадий Петрович не спорил. Он обожал Тату и корил себя за то, что когда-то чуть не «упустил» ее. В его глазах жена была всегда на пьедестале.

– Конечно, только пусть Архипка немного подрастет, – серьезно отвечал он.

Все загадки той весны были разгаданы, все ответы были получены. Кроме одного – куда же пропала тетушка из Японии. Почему Адель так и не приехала на свадьбу, не наградила Тату обещанным подарком? Почему она даже ничего не написала? И почему она не отвечала ни на одно из тех многочисленных писем, которые посылала ей Тата?

– Она всегда была такой. Своенравной и непостоянной, – напомнила Людмила Савельевна.

– Слушай, да мало ли обстоятельств бывает в бизнесе! Не смогла прилететь. У нее миллионные дела. Это тоже надо учитывать! – сказал Рябцев.

«Жаль. Она – отличная тетя. Многому научила. И не нужна мне никакая квартира. У нас с Рябцевым все и так замечательно. Просто хорошо, когда есть родственники. Как у Собакиных, например», – подумала Белозерова, и тетю, не отвечающую на письма, потихоньку стали забывать.

Но однажды, когда Тата усаживала в машину неповоротливого из-за зимней одежды Архипа, ее окликнул почтальон.

– Заказной пакет. Вот извещение. Получите обязательно, – он вручил Тате листочек.

– Хорошо, – испугалась Тата. Она всегда боялась писем и всякой корреспонденции – не дай бог, что-то случилось с мамой.

На почте ей вручили огромный толстый пакет – из Японии. «Ну, наконец-то! Тетя Адель объявилась! А у нас уже столько здесь новостей! Дома почитаю все не спеша», – улыбнулась она.

Но дома ее ждал сюрприз. Письмо было от тетушкиного поверенного. Тот сообщал о кончине Адели Маримото. И о том, что согласно оставленному завещанию и японским законам, единственной и полноправной наследницей ее является она, Наталья Белозерова.

Тата два раза перечитала письмо – оно было сразу на трех языках. Тата сразу отложила японский вариант, внимательно изучила английский и не торопясь прочитала русский. Да, сомнений не оставалось – она наследница немалого состояния тети Адели. И вот ответ на последний вопрос той ее свадебной истории – когда Тата падала в обморок и расписывалась с Рябцевым, тети уже не было в живых. Потом следовали долгие выяснения всех обстоятельств, поиски родственников, долгие процедуры оценки имущества и бизнеса. И вот теперь Тату официально просили вступить в права наследования.

Тата еще раз внимательно изучила бумаги. Потом зашла в детскую и посмотрела на спящего сына. «Ему скоро будет четыре года. Он почти большой. И надо подумать о его будущем. А потому надо лететь в Японию!» – подумала она.

* * *

И она полетела. И провожал ее муж. Рябцев был серьезен – жена улетала, на его руках оставался сын.

– Мы справимся, – говорил он, – и ты справишься. Даже не переживай. И подумай о японских винах. Сама же говорила – наш рынок не все про них знает.

Тата кивала головой, а потом подняла глаза на мужа:

– Ты у меня такой хороший. И ты все понимаешь. И я очень рада, что мы вместе. Спасибо тебе за все.

Рябцев покраснел:

– Я люблю тебя, жена. И там, в этой Японии, не забывай об этом.

– Никогда, – поклялась Тата.

Вскоре самолет взмыл в воздух, Тата закрыла глаза и стала думать про свою такую удивительную жизнь. А Рябцев тем временем выруливал на шоссе и вспоминал, что обещал Архипу купить мандарины.

В то же самое время Маша Кошкина (по большому секрету) рассказывала Собакину историю про японское наследство. Собакин слушал вполуха – его больше интересовало, почему небо на последнем его пейзаже такое тусклое. Он был рад за Тату, как обычно радуются за чужую футбольную команду. Мол, молодцы, и все.

В городе Сочи дядя Слава недоверчиво внимал повествованию Людмилы Савельевны и думал, что таким выскочкам, как эта Тата, везет незаслуженно.

В Москве Таисия Николаевна, убедившись, что нелюбимая невестка вылетела в сторону Японских островов, набрала телефон подруги.

– Думаю, мои скоро уедут в Японию, – сказала она небрежно. – Я, конечно, против. Геночка делает здесь такую блестящую карьеру!

И только маленький Архип ничего не думал про Японию. Он пальцем ковырял пластмассовый глаз плюшевого зайца и ждал, когда папа привезет ему мандарины.

Content

Наталия Миронина
Московский принц для Золушки

Глава первая Синие грозди

Глава вторая Дважды два – пять

Глава третья Тетя из Киото

Глава четвертая Предложение

Глава пятая Почти самая короткая

Глава шестая Первую ягоду беру, вторую примечаю

Глава седьмая Кошкина, сестра Собакина

Глава восьмая Ветер в паруса

Глава девятая Каждой невесте – свой жених

Эпилог