Моцарт

Suspiria de profundis

Александр Кириллов

© Александр Кириллов, 2016

ISBN 978-5-4483-6026-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Это книга о Моцарте, которого я бесконечно люблю, и с которым мне посчастливилось прожить несколько незабываемых лет, вчитываясь в семейную переписку, изучая свидетельства его современников, труды исследователей его творчества. Итогом моих усилий и стала эта книга. Но это моё пространство в «империи» Моцартов, куда я с волнением приглашаю и Вас, читатель.

Я задумал её еще в далеком 91-м. В день памяти Моцарта 5 декабря 1991 года по радио из Праги передавали в прямой трансляции оперу «Don Giovanni». Сидя у приемника, мне вдруг захотелось узнать, каким был всем известный, но такой загадочный Вольфганг Амадей, как складывалась его карьера, как жила его семья, чем питалась его душа. Мне показалось тогда, что и он тоже ждет от меня каких-то шагов навстречу. Желание этой встречи было настолько сильным, что, спустя годы, я всё-таки не выдержал — взял ручку, чистый лист бумаги, хотя и испытывал при этом священный трепет, и решил во что бы то ни стало пробиться к нему через пространство, время, моё не-бытие в Зальцбурге, Мюнхене, Мангейме, Аугсбурге, сквозь якобы избитость темы. И с той минуты погружение в житейские будни его семьи сделалось для меня на несколько лет повседневной потребностью. Живой образ Моцарта, увиденный в суете современной нам жизни, постепенно становился всё яснее и яснее: да, с тех пор изменились костюмы, нравы, но чувства, пережитые моим героем во время жизненных перипетий, понятны любому человеку, в какие бы эпохи он ни жил.

Хочется предупредить читателя, что эта книга не исследование музыковеда, автор не ставил себе такой задачи. Её нельзя назвать документальной прозой, хотя при работе над ней использовалось эпистолярное наследие семьи Моцартов. Это многослойный рассказ об авторском переживании жизненной драмы этой семьи и тех событий, которые сопутствовали Моцартам во время путешествия Вольфганга и его матери Анны Марии по Европе в поисках службы при монарших дворах. Осваивая пространство героя, автор постоянно находится в диалоге с ним, его близкими и современниками. Авторский взгляд далеко неоднозначен в оценке взаимоотношений Вольфганга с отцом, женой Констанцой, кузиной Теклой. Автор всматривается в окружающую действительность 18-го века, ищет в деталях её своеобразие, бродит по улицам городов, куда мысленно не раз отправлялся со своим героем. Он вглядывается в портреты Моцарта столь изменчивые и неуловимые, как вся его жизнь, как всё живое. Он вслушивается в слова персонажей, в музыку Моцарта. Он использует свой личный опыт актера, вживаясь в душевные состояния своих героев. Следуя за Вольфгангом, он всегда в движении, эти перемещения имеют место не только в пространстве, но и во времени. На пути автора не только незнакомые города, неведомая эпоха, но и немецкий язык с его словами-тысяченожками. Неприступной изгородью, затянутой колючей проволокой из готических слов, предстают перед ним страницы писем героя, но только в них видится ему та лазейка для иноземца в чужом бытие, куда автор стремится протащить с собой и читателя.

Предваряя знакомство читателей с книгой, хочется заметить, что она, безусловно, потребует от них медленного чтения. Атмосфера каждой главы, по замыслу автора, должна стать для читателя ключом к смыслам. Не забудьте подзаголовок «Suspiria de profundis» (Из глубины вздыхая…). Разные тексты по-разному дышат, и тем, кому удалось попасть в их индивидуальный ритм, будут обязательно вознаграждены.

Портрет В. А. Моцарта

Рисунок Дорис Сток, 1789 г.

Может, для верности суждения о делах, не подлежащих ни полицейскому суду, ни арифметической проверке пристрастие нужнее справедливости. Страсть может не только ослеплять, но и проникать глубже в предмет, обхватывать его своим огнем.

А. И. Герцен «Былое и думы»

Москва

90-тые годы

Я это задумал, как только проснулся. Утро волочилось за мной по пятам, предлагая кофе, омлет, газету, тревожило телефонными звонками, звало вспорхнувшей на балкон синицей, было ярким и снежным… От него некуда было скрыться, оно доставало везде, отвлекая от моих мыслей, от моей боли… Я ждал терпеливо, когда оно отстанет, исчезнет, завьюжится в сумерках, разгонит домашних, и я останусь один. Со сладостным предвкушением запру двери, опущу на окнах шторы — и, наконец, поплачу всласть, как мне казалось в последний раз, — буду оплакивать маму, перебирая в памяти еще свежие мгновения, когда она была жива… Вот я бесчувственно болтаюсь в скором поезде, выкуривая в холодном тамбуре сигарету за сигаретой. Вот я сижу у сестры, веду с нею бессвязный разговор и растягиваю завтрак, чтобы отдалить неизбежную встречу с умирающей… Этих нескольких минут и не хватило мне и ей, чтобы свидеться еще здесь на земле… Я провел с нею сутки, что-то говорил, обещал, клялся, но кто вернет мне этот упущенный миг, единственный и невыразимый, эту ясность взгляда — любимых, обращенных к тебе глаз.

…Поздним вечером включаю приёмник и сразу же, к счастью, попадаю на волну, где звучит музыка; еще не сознаю, что́ это, кто автор, а уже что-то зацепило, сдвинулось в душе, раскололось — зияет, ширясь, бездонная полынья, а льдину несет неумолимо в открытое море… И я, который только что ходил по комнате, — потухший, в едких сумерках, серым силуэтом, — как бы наливаюсь изнутри (я так чувствую) светом. Мне начинает казаться, что я улавливаю в спокойно льющихся из приемника звуках: членораздельную речь, чей-то голос, его неповторимый тембр, его интонации — они заполняют сознание, овладевают душой; и я слышу уже не только интонацию, и без того проникающую в самое сердце, — я понимаю смысл, мне открывается чья-то душа, я ощущаю боль чужого сердца, я ищу слова в ответ, в утешение, слова для собственной исповеди…

Сижу против окна, ранняя зима, светло. Неспешно надвигаются сумерки, мутят день. Всё больше синьки использует вечер. Зажигаю настольную лампу. Холодный синяк окна, бледный, чистый, кристальный, как в витраже католического храма. И яркий искусственный белый свет лампы, будто прожектор, освещает «подмостки» стола. Тепло, весело на сердце и душа тянется к окну, за которым в синеве вечера плавают белые хлопья снега. Вглядываюсь — нет снега; это плавают в свете лампы на фоне окна белые пылинки…

Сумерки. Пронзительно бледное небо над уличной чернью. Малая Бронная — немноголюдная улица даже в пятом часу дня в преддверии часа пик. Одна боль, одно чувство — близость к Москве, нежная любовь к её улицам, к её зданиям, пламенеющим на закате, её воздуху, к её названиям… И вдруг Спиридоновка — улица оттуда, из той эпохи, — ведь здесь жила Авилова, выдворенная сюда революцией из прежней жизни, где осталась её молодость, самодержавие, литература; там можно было встретить Чехова и влюбиться в него; снять шляпу или присесть в реверансе перед Толстым; там, то есть, в той еще жизни, плакал над «Тремя сестрами» Горький, и Гуров спешил в «Славянский базар» на свидание к даме с собачкой… Из жизни русской, из быта русского она была выдворена в нечто, представляющее собой суррогат из прежних понятий, где семейный дом стал коммунальным жилищем, хлеб — продуктом, требуха — субпродуктом, а русский язык… прости нас, Господи, и чем же стал для нас русский язык. Отзвуки той жизни слышатся мне и в названии улицы — Спиридоновка, и в имени жилицы одного из близлежащих домов, в одночасье постаревшей, съёжившейся, захиревшей в своем сыром и холодном углу с печкой «буржуйкой» и горкой поленьев, где не умолкал пилящий шорох жука-древоточца; и радостно ей, что не одинока, что живет с нею рядом, трудится — тоже живое существо (однажды вдруг канувшее куда-то, вытесненное безвременной погребальной тишиной). Так послушает она своего «пильщика» и спустится в магазин за пайкой черного хлеба или мешком мерзлой картошки. Вот этой самой улицей, Спиридоновкой, спешит она по свежевыпавшему снегу, липнущему к подошвам валенок, к подолу платья.

…Перхотью сыплется первый снег — суетятся влажные хлопья, тычутся в гуще себе подобных, ищут на земле место почище, безопасней, где можно с комфортом устроиться на зиму. Желтые фонари, лиловая ссадина неба, на черных улицах бледнолицый снег, липкий, ватный, — где вминается башмаком, где липнет к подошве, оставляя зиять черную скважину ступни на освежённо-оснеженном тротуаре

А приятно выйти из квартиры. В ней холодно, не топлено, сыро, и без движения мерзнешь, как ни кутайся. На улице и светло от снега (не то, что в сумраке комнаты с лампадкой у иконы), и теплее, чем казалось из окна; и люди — хоть и редкие прохожие, и угрюмые, и сгорбленные, и спешащие куда-то, а всё же люди. Оглянешься мельком на них: кто они, куда бегут — в пальто, в полушубках, шубейках, шинелях… И влечет меня за ними, и кто-то водит меня вокруг этих мест, и что-то обещает; я не противлюсь, но крепко держусь за старушку Авилову, она выведет, я знаю, а отпущу её — заблужусь, не выйду, так и не найдя дороги… Только неотступно за нею, Лидией Алексеевной, по мокрому снегу — в магазин и обратно — Спиридоновкой; только бок о бок с этой вещей женщиной, ясновидящей и здравомыслящей женой, хозяйкой дома, бесконечно и тайно любимой когда-то замкнутым, осторожным, одиноким Чеховым; только вслед за нею, поднявшись холодной темной лестницей, блуждая в лабиринте коммуналки и мельком бросив взгляд вглубь одной из нетопленых комнат (в полутьме которой, кутаясь в халат, смотрит из-за клавира юноша) — только здесь вдруг благодарно понимаешь наконец, мысленно отпрянув, — Моцарт.

Крышка клавира открыта. Руки лежат на клавишах, но в комнате тихо, ему не нужен инструмент — он сам звучание, и то, что звучит в нем, убивает его. Он не сочиняет музыку. Она принимает его формы, она усваивает ритмы его сердца, перехватывает дыхание. Его жизненная энергия перетекает в энергию её crescendo-diminuendo, её дьявольских хроматизмов и божественных модуляций: «Голова и руки мои так полны третьим действием, что было бы не удивительно, если бы я сам превратился в третье действие», — в изнеможении пишет он отцу. И как душа покидает тело, покидало его законченное сочинение, уходя от него в мир. Оставляя ему на выбор: либо корчиться в дурацких шутках и безумствах, либо оцепенеть от вселенской пустоты и высочайшей, безысходной боли: «Боже, Боже, для чего ты меня покинул?»

И вдруг — шурх-шурх-шурх-шурх — «пильщик» в куче дров в углу, сопит, трудится, пилит, осыпая полено мелкой пыльцевидной стружкой. Вольфганг оборачивается, слушает, улыбается, представляя себе усердного «пильщика», и уже не дрожит от холода, но, напротив, радостно возбужден. Он хватается за драповый костюм блошиного цвета[1]. Тафта подкладки в камзоле изодралась, но другого нет, он влезает в него, торопливо застегиваясь. Одевшись, минует в легком менуэте комнату Авиловой, выходит на лестницу, тарахтит башмаками по каменным ступенькам, толкает тяжелую парадную дверь и тоже удивляется: снежно, сумеречно, но тепло, — его согревает движение, улыбки прохожих, возбуждение и даже морозный воздух. Он ступает по рыхлому снегу, липнущему к башмакам, и бежит ко мне на встречу, оставляя на тротуаре черные следы… Я давно его жду здесь на углу Спиридоновки и Малой Бронной.

Я боюсь сглазить, спугнуть его, и потому замолкаю и остаюсь один, чтобы встретить его без свидетелей. Я всегда предчувствую, когда он направляется ко мне (видимо, мне передается его настроенность и готовность к встрече). Но если я не увижу, откуда он вышел, и что делал перед тем, как идти ко мне, и взглядом не окину вслед за ним комнату, запираемую им на ключ, мы опять с ним разминемся. Он, не дойдя до меня, может быть, с десяток шагов, свернет в первый на его пути переулок — и… И бесполезно оглядываться, обегать близлежащие улицы — его и след простыл.

Жизнь — сон: мимолетна, эфемерна, беспробудна. Потому и пишешь, чтобы очнуться и дожить то, что не дожил во всей полноте — от спешки, растерянности, суетливости, близорукости; чтобы в полной мере насладиться тем, что проскочил как на «курьерском», оглядываясь, едва не свернув шею, — было, не было? — чтобы крупно, не торопясь, рассмотреть то, что мелькнуло, занозило и исчезло…

Моцарт… Что-то очень знакомое. Но давно, с сотворения мира, ставшее для слуха общим местом. Кажется, кто его не знает? Никтó его не знает — его знают всé. Он — как воздух, свет, отечество, вселенная, космос. Это всё существует где-то на периферии сознания, но оно есть, им можно дышать, жить и не замечать, оно есть — и всё, тут и говорить не о чем. Оно для всех и, значит, ни для кого. Оно всех и ничье, оно общедоступно и потому не имеет спроса, есть и есть. Оно само по себе, а мы сами по себе. Оно в себе и для себя, оно вне нас — наших интересов, желаний, пристрастий: мы ничего о нем не знаем (зная всё!) и знать не хотим. И всё-таки оно, вопреки нам, проникает, протискивается, протыривается в наше сознание, мозолит глаза — как небо, солнце; сопровождает нас с рождения и до смерти — как время. Ты не хотел, ты не интересовался им; ты бессознательно отталкивал его, как отталкивает пловец в море море. И вдруг то, о чем ты и не думал (не мог, не хотел об этом думать, даже в зачатке не имел этого в мыслях), и был не в силах понять, как бы оно могло тебя касаться, — вдруг оказалось такою же частью тебя, как и всё, что составляло твою жизнь. Когда же и каким образом оно проникло в тебя незамеченным, пустило корни и утвердилось в твоей душе — осознанно, навеки? Начинаю ломать голову. Не вспомнить, конечно, когда я услышал в первый раз Моцарта, но хотя бы понять, когда это имя запало в тебя, уйдя в самые глубины памяти…

Дело в том, что Моцарт — нечто вроде одного из предметов домашней утвари — всегда на глазах, всегда под рукой: попался — отодвинул в сторону и забыл. Так может пролежать и до скончания дней на самом виду — невостребованным, ненужным, незапомнившимся, перекладываемым с места на место. А есть у всех! Как же он дает о себе знать в быту, в суете повседневности, где что-то запомнилось не потому, что бросилось в глаза и поразило или, мимоходом услышанное, запало в душу, а от частого изо дня в день мозоленья глаз или долбежки слуха.

Портретов его нигде нет: ни в детсадах, ни в школах, ни в квартирах рядом с «Мишками в лесу», ни в должностных кабинетах по соседству с портретами вождей, ни в казармах, ни на площадях, ни в толпах демонстрантов, когда можно было бы крикнуть: Смотри, вон Моцарт, или: Это кто, мама? — «Моцарт, сынок», или: Вот Моцарт, и вот Моцарт, и вон Моцарт, и там Моцарт, и даже здесь Моцарт, а почему у вас не Моцарт?

Услышать о нем — это было, конечно, для меня вероятней. Протренькало что-то из репродуктора или пропиликало, или проголосило, или всё это вместе — и голосило, и тренькало, и пиликало, и даже дудело, — а в паузе: «Вы слушали концерт из произведений Моцарта». Кто такой? Знакомый, а не знаю. Фамилия дзвонкая, цирковая из парад алле: моц-царт-царт, моц-царт-царт дзенькают тарелки (опять же, арт [art] — искусство, но это информация только для законченных… то бишь, закончивших «иняз»); или, скажем, из «Похищения из сераля» выход янычар — и опять те же: моц-царт-царт, моц-царт-царт; или настоящий цирк в «Так поступают все», когда к невестам являются женихи (переодетые — не то албанцами, не то турками) и пытаются их соблазнить, а в ушах у нас всё еще звучит из предыдущей сцены прощальный квинтет их безутешного расставания, в котором море разливанное сестринских слез спрыснуто хохотком вероломных женихов Феррандо и Гульельмо, с сакраментальным: Idol mio[2], а в паузе: виолончель, контрабас, альт и скрипки — с издёвкой: пам-пам-пам, la sorte incolpa[3], и те же — пам-пам-пам; или… Да что там — или… Первое, что как бытовой шум ударяет в уши — настырно и с воодушевлением: тара-тара-там, тара-тара-там, тара-тара-тара-тара-тара-тара-там, трам-пам-пам-пам, трам-пам-пам-пам, трам-пам-пам-пам, трам-пам-пам… Это наяривают на фортепьяно, баяне, аккордеоне, балалайке, домре, ксилофоне, профессиональные музыканты и детские ансамбли народных инструментов, при ЖЭК’ах, и где только возможно: на концертах в кремлевском дворце, на детских утренниках, в актовом зале по случаю выборов, на борту экскурсионных судов, при трансляции концертов по просьбе слушателей и без их просьб, на бис и в паузах, во время утренней зарядки и в номерах музыкальных эксцентриков, потрясавших зрителей игрой на расческе, горлышках бутылок, двуручной пиле и даже на тубе — эта веселая, сумасшедшая, бравурная, шутливо-пародийная музыка, легкая и порхающая, как стая певчих дроздов, почему-то окрещена в простонародье «турецким маршем» (в оригинале — рондо в турецком стиле). Любимая всеми, всем доступная, ударяющая в голову как забористый портвейн, выметающая из сознания единым махом всё черное, тяжкое, сварокоммунальное, заставляя бездумно дергаться всех в своем, будто морзянку отбивающем, дурашливом ритме, дразнясь, защекочивая, строя рожи и барабанно лупя по клавишам, себя по коленкам, за обедом по столу — оно (рондо) и протащило с собой, удержав в моей памяти имя Моцарта: кто такой — турок? Почему? А турецкий марш, — единственный турецкий марш, известный на всей одной седьмой части земли. И настолько известный, что даже для тонких ценителей (каким бы искусным и проникновенным ни было исполнение, и какой бы одухотворенной фигурой ни казался пианист с мировым именем) ля-мажорная соната, как правило, заканчивается на последнем звуке менуэта, а дальше… перетряхнув рояль, как мешок с костями, не пальцами, а костяшками пальцев, не по клавишам, а по деревянным брусочкам ксилофона, гримасничая, поигрывая хвостом и показывая язык, — из «ничего», как джин из бутылки, а черт из табакерки, — выскакивает в тюрбане Alla turca — и… тара-тара-там, тара-тара-там, тара-тара-тара-тара-тара-тара-там… Нет, дальше слушать сонату нельзя. Можно по-дурацки улыбаться, пристукивать ногами, щелкать языком, либо тупо пережидать этот чудовищный, гибельный для сонаты довесок, камнем утягивающий две первые части в омут popolo (abitantl) musica (pop-music), schlagermusik, откуда и Andante grazioso и Minuet пускают пузыри, бесследно исчезая из сознания, которое захватывает, попирая самые утонченные чувства, затаившиеся от ужаса в потрясенной душе, это самое рондо Alla Turca, сколько бы истинно вдохновенных минут ни пережито было бы до него. Изящнейшая вещь, но зубодробильная для искушенного слуха.

С этого рондо и начался для меня Моцарт — такой живчик, кривляка. В тюрбане, с бутафорской саблей, смешной. Милый и не страшный, не то турецкий подданный, не то туркофил, легко и непринужденно протанцевавший по жизни и злодеем Сальери, отравленный за беспутство. Но это известно не всем поголовно, а только интересующимся музыкой. Между прочим, то, что он был «отравлен» Сальери, далеко не первое, что приходит на ум в связи с именем Моцарта — уж скорее вспоминается его непутевая жизнь. Родился в Вене, был беспутен, умер не то от сифилиса, не то от костного туберкулёза: и только после этого из глубин памяти всплывает: кажется, был кем-то отравлен. И всё это так, если нет желания проявить немного настойчивости и любопытства. А тогда, глядишь, можно докопаться и до существования у Моцарта жены и даже (где-то там, в дальних комнатах, за закрытой дверью) детей, целомудренно упрятанных от пытливых глаз потомков, слоняющихся толпами по мемориальным квартирам. Сколько же их? Детей, то бишь. И не слух ли это, пущенный фундаменталистами-лакировщиками, — раз есть дети, значит, он не беспутный. На слухý — нет у нас такого факта: просто, где-то кто-то что-то услышал и сам не знает — где, от кого, и слышал ли, а не выдумал? И часто так случается, когда уж очень хочется, чтоб оно было; или если, просто так, вдруг подумается — с дури: а не было ли? А уж потом и сам на себя ссылаешься: раз подумал, значит, было, где-то слышал; и вместо «подумал», — для себя сразу решаешь, что да, слышал. Конечно, не в детях дело, а всё-таки они привносят, как ни странно, что-то загадочное в личную жизнь великого человека, что-то терпкое в своей поэтичности, таинственности… Дети Моцарта напоминают нам (вернее, упоминание о них вдруг обнаруживает в нем, усохшем как бабочка, прикнопленная к картону), что он — отец, и так же, как все смертные, не спал ночами, когда его дети болели, и целовал их перед сном, укутывая в одеяло, и рассказывал им сказки, и утирал им слюни, и пел колыбельную: «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни»…

И всё-таки, какая волшебная, за душу берущая мелодия. Ни одна колыбельная не поется так всем сердцем, жалким, нежно толкающимся, осиянным любовью. Шуберт? Кто композитор? «Вольфганг Амадей Моцарт — великий австрийский композитор. Теперь ты знаешь это имя, малыш». И не только малыш не знал, что это Моцарт, но и мать, напевавшая колыбельную, не знала; и её мать, научившая дочь этой колыбельной, не знала. И я, грешный, не знал до сих пор, до седых волос, что это Моцарт. И даже ученые моцартоведы всё спорят о его авторстве — и не знают. А он приходит к нам неназванным, — с мамой, с её голосом, с её теплом, с её любящим взглядом, — и мы не сознаем этого…

Когда же я впервые услышал его? Никто мне о нем не говорил, нéгде мне было его услышать. Он пришел в дом вместе со мной. И как никогда мне не вспомнить момент своего рождения, как не осознать, где находится всё (мы, наша земля, вселенная, всё-всё), — так не уловить и тот миг, когда был впервые услышан Моцарт, когда он вздохнул в нас, как бы из глубины нашей души, из тех её бездн, где уже начинает зарождаться мысль о Боге…

Salzburg

1777

Зальцбург… щёлк выключателем — ничего, щёлк-щёлк… Тогда включился слух: зальц-зальц-зальц-зальц-зальц-зальц-зальц — призывно трезвонят где-то в ночи под ямщицкой дугой колокольцы — очень по-русски. Память услужливо доносит: город, где родился Моцарт. Он так звучит во мне. Для слуха Вольфганга звучание имени родного города совершенно другое: лязгающее, клацающее — как звук замкнувшихся наручников.

Вид Зальцбурга (на офорте, естественно) — это единственно возможное для меня знакомство с ним. Ведь мы такие же крепостные в своем отечестве (всегда и присно… во веки ли веков — не знаю), каким был и Моцарт у архиепископа Коллоредо[4], с одним лишь — но: 28 августа 1777 года, вскоре после подачи прошения об отставке, Вольфганг был отпущен князем на все четыре стороны «продолжать искать, согласно Евангелию, своё счастье». Причем, заметьте, без лишения гражданства, без поражения в правах, без клейма «предателя» и «врага народа», — отпущен «согласно Евангелию, искать своё счастье». Для нас же весь остальной мир, кроме околотка, где живешь, был и по сей день остается несколькими жалкими открытками, из которых я узнаю о нем, как о недосягаемой планете из другой галактики. Даже часть Москвы — исторической Москвы, — только жиденькая стопка открыток в море белых пятен, в мире вечной слепоты — от рождения. Я не зрячий на многие города там, за кордоном моей страны, на их жителей, таких же, как я, мiрян на этой планете. Я не зрячий на Гроб Господний, на Святую землю, по которой ходил Иисус. Для меня мир — в картинках.

Офорт — «Зальцбург, замок (XYIII век)». Справа гора «Фудзияма», куда спроваживают умирать своих стариков, слева «Тауэр», где гноят инакомыслящих. У их подножий веселенький городишко с ратушей, собором и разно-этажными домами мiрных жителей. Я ощущаю сладкий аромат цветов, вижу слепоту солнечных улиц, испытываю приступ легкомысленного весеннего настроения — откуда это? Конечно, от вида прибрежных строений по сю сторону реки. Лучистыми просеками расходятся от реки Зальцах улицы, обсаженные цветущими деревьями; и несколько лодчонок («венецианских гондол») напевно скользят по реке, стальным кольцом стиснувшей город. Внутри кольца, где здания крепостными стенами взбираются к небу, увенчанные замком как княжеской короной, — не может быть весны (так уж укоренилось в моем сознании), там нет дня, нет утра, лишь вечер или ночь с холодным зыбким рассветом.

И когда душа моя хоть на миг переселяется в Зальцбург, она видит оледенелые заснеженные улицы, мрачные громады зданий со слабыми огоньками, тлеющими в узких окнах-бойницах, и разносимый по городу пламень пожара, вспыхнувшего в доме родителей фрау Раухенбихлер, дочери торговца чулками… Я стою, прижавшись к ледяной стене из камня, глядя, как по оплывшему небу со свинцовыми вздутьями ветер гонит через весь город горящие балки и дранку, как всё это с шипением падает вокруг, затухая в глубоком черном снегу… В городе пусто, темно, если не считать отблесков пожарища. Холод сковывает так, что идешь, будто деревянный, с окостеневшей шеей, оглашая улицы гулкими шагами, словно это идет каменный гость, торопясь на званый ужин. Кричу: «куда идешь»? Сначала показалось — себе кричу: «Очнись, это же просто разыгравшееся воображение, химера, ребячество, несбыточная мечта. Возвращайся-ка назад». Но чувствую, как тот, другой (моё второе «я»), кто (по Маяковскому) «из меня вырывается упрямо», вытер об меня ноги, бросив на ходу: «Я ищу дом Хагенауэра», — и свалил. Это похоже на сновидение, внезапно поразившее бодрствующий дух. Я бы и сам хотел отыскать их дом, но я же бессилен, я могу только отсюда, с авторского места, словно глядя в монитор, наблюдать за ним, как кружит мой упрямец по улочкам Зальцбурга и при отблесках пожарища вглядывается в фасады домов. «Это не тот, — руковожу я, — и этот по виду не похож на известный всем дом по Гетрайдегассе 9, но он éсть в этом городе, одна из этих улиц ведет к нему. Меня гонит нетерпение, а я подгоняю упрямца. Я хочу сразу — одновременно — побывать всюду: и в соборе Св. Петра, для которого Моцарт пишет мессы, и в летнем замке Мирабель, где м-ль Женом играла его концерт, и в театре, где тот смотрел спектакли труппы Шиканедера[5], и у дома графини Лодрон, для которой (и её двух дочерей) он написал концерт для 3-х клавиров, и у Лютцов, его давних почитателей, и у Шахтнера — вот где-то здесь по этим улицам спешившего от Моцартов к себе домой за скрипкой, чтобы убедиться, что она, по мнению маленького Вольфганга, настроена на полчетверти тона ниже его детской скрипки…

Мне становится жарко, но я продолжаю следить, нет, уже следовать за моим упрямцем по пятам, уступая его логике, забывшись и всей душой отдаваясь нашему общему неодолимому желанию — осуществить так давно мною задуманную встречу с Моцартом. Еще изредка падают в снег горящие головешки, шкварча как масло на раскаленной сковороде. На соседней улице тарахтит по обледенелой мостовой легкая карета. Звук колес среди городской тишины выводит меня из оцепенения. Я касаюсь рукой, потом щекой крепостной стены, как будто это мои руки и моя щека, — не сплю ли, и мне не кажется это странным. Иногда я забываю о себе совсем и уже как бы сам иду по Зальцбургу, но как только об этом вспоминаю, стараюсь сразу же отстраниться от того, «кто вырывается из меня», меня не спросясь. «Я не ты, — строго объясняю ему, — запомни!» И тут же, опять забывшись, пытаюсь сообразить, где же всё-таки нахожусь, и как я смогу в темноте, ночью, когда на улицах ни души, отыскать дом Хагенауэра, театр, собор Св. Петра — я совсем не знаю Зальцбурга. Но не ждать же до утра, и бывает ли здесь утро (при мне), может быть, тут, как в Арктике, месяцами полярная ночь…

Я иду почти ощупью к дому на Гетрайдегассе 9. Я как в вакууме: бездыханен, оглушен, плыву в невесомости, а не иду. Никаких ощущений — ни земли под ногами, ни встречного ветерка. Всё провалилось куда-то, а вокруг «ничто» — без запаха, беззвучное, непроницаемое…

И невечерний свет затопляет город. Ясно видна земля, закат над чернильной кляксой леса и дорога — в никуда. Людей нет, воздух густеет от дыхания, как остывающий бульон, — нет людей. Есть яти и еры, есть таганрогская гимназия, есть море, к которому ведут все улицы приморского города. Целый день в Таганроге. Я видел его утро и ощутил кожей его жаркий день, и, слегка осоловев подобно старику на завалинке в треухе и чунях, продремал его вечер под неистовым взглядом царя Петра. Я шел по улицам, мне еще не знакомым, с таким чувством, будто иду по городу моего детства. Нет, даже не так, просто иду ребенком пяти-шести лет по городу, где живу — вот такое было у меня чувство. Мне не казалось: боже, как всё здесь невзрачно, запущено. Мне просто вспоминалось: откуда я иду и куда, и что эта малообжитая улица, с пустырем и брошенными сараями, темная и опасная поздними вечерами, выведет меня на решпектабельный прошпект, обсаженный двумя рядами деревьев с такой густой кроной, что за нею невозможно разглядеть на другой стороне улицы номер дома Ионыча, который я ищу. И при этом нет у меня ни благоговения, ни любопытства — дом как дом, тут живет Ионыч, врач. Ну и что? Слава Богу, мне к нему не нужно…

Жарко, и я иду к морю. По пути заглядываю в чеховскую лавку, листаю там тетрадку с его записями: кому и сколько он отпустил товара. Но мне и там ничего не надо, я хочу искупаться. Мимоходом бросаю взгляд на каменные солнечные часы, спускаюсь длинной «потемкинской» лестницей, и я на пляже — без единого кустика или «грибочка» — на диком сером песчаном пляже. Переодеваюсь, обвязавшись полотенцем, и плюх в море. Под ногами или ямы бездонные, или песчаные отмели: то ползаешь коленями по дну, то уходишь с головой в бездонную прорву. Думать не хочется — плыл бы и плыл…

Здесь, в таганрогском городском саду, на закате, с особой остротой вдруг проникаешься чеховской прозой. В раковине летней эстрады задумчиво играет военный духовой оркестр. Старухи с внуками и внучками застыло сидят в первых рядах партера на некрашеных скамейках. По аллеям неспешно прогуливается чистая публика, уплетая мороженое, и бросает обертки и пустые стаканчики себе под ноги. Солнце тускнеет, розовеет и медленно угасает в желтом мареве сумерек…

И снится мне Таганрог, городской вокзал из красного кирпича, на фоне которого улыбается (как на известной фотографии), близоруко щурится Чехов в расстегнутом пальто, измученный дорогой, с несчастным лицом, стоя между двумя неподъемными баулами, которые он сейчас ухватит и поволочет к извозчику (если фотограф не сжалится и не поможет ему). Я сам бы помог, да не слушают ноги, чувствую — горячие влажные глаза. Слёзы обжигают и высыхают, на один только миг дав мне заметить сутулую спину в черном пальто и блеснувшее из-под шляпы пенсне писателя, увозимого на извозчике… Или это?.. протираю глаза… и мельком вижу, метнувшуюся летучей мышью, тень невысокого молодого человека, в парике с черной ленточкой в косичке, перебежавшего площадь и юркнувшего в парадное дома на Гетрайдегассе 9.

Дверь на запоре, дом спит. Дотрагиваюсь до стены — холодной, шершавой, осыпающейся под моими пальцами. С шорохом падают сухие снежинки в «ничто», в черный вакуум космоса, в котором грубым матерьяльным обломком завис (или вечно падает со скоростью земного притяжения) этот дом. Здесь родился Моцарт. Там, наверху, в комнате с освещенным окном, он листает сейчас книгу или, глотнув для бодрости глинтвейна, записывает партитуру концертной симфонии с тягучей мелодией на манер венгерских танцев, выпеваемую под сурдинку то скрипкой, то альтом. Тема звучит тревожно и грустно, и безнадежно, напоминая о чем-то далеком, дорогом, давно ушедшем, отболевшем; и это как бы еще более раннее воспоминание, как бы острое предчувствие этого часа, этой тишины, покаянно звучащей музыки, этого горящего в доме окна и этих воспоминаний…

Боже мой, я, кажется, у цели? Но если это концертная симфония Es-Dur, если я слышу, а так оно и есть, именно её, то это значит, что в спешке меня не туда занесло. Концертная симфония написана не здесь, а на Ганнибалплатц, куда Моцарты переехали в 1773 году.

Еще в письме из Гааги в декабре 1765 года Леопольд обсуждал с Хагенауэром уже очевидную для всех тесноту их квартирки на Гетрайдегассе. «Например, где будет спать моя дочь? А Вольфганг, как пристроить его? Где мне найти ему место для занятий и выполнения заказов, в которых никогда нет недостатка? И где я смогу работать? Мои дети и я рассчитываем каждый на своё личное пространство, чтобы взаимно не стеснять друг друга. Нельзя ли несколько увеличить в размерах комнаты? но без колдовства!» Почти восемь лет ушло на поиск квартиры. Одна мне очень понравилась (квартирка в доме семьи Фрейзауф фон Нодегг, принадлежавшем им с 1676 года). Дом находится на Юденгассе, и, конечно же, n° 13-тый, но зато эта улица продолжение Гетрайдегассе, близко от Хагенауэров, и что в этой квартире для меня было особенно привлекательным — её окна выходят прямо на реку Зальцах. Леопольд тоже отозвался о ней с одобрением. «Квартира в доме Фрейзауф мне совсем не кажется неудачной, хотя бы из соображений мною высказанных раньше, и в особенности из-за покоя и тишины со стороны реки, в чем нуждаются мои дети во время занятий; их отвлекает малейший шум за окном. Правда и то, что тоскливая Юденгассе, улица грязная и мрачная зимой… Но если найдете квартиру более для нас подходящую, мы обсудим это при встрече». Такую нашли им только осенью 1773 года на Ганнибалплатц после их третьей поездки в Италию, но это уже другая песня…

Сейчас мне остается только подняться наверх, позвонить, извиниться, представиться, и кто-то прямо от двери крикнет в комнаты: «Вольфганг, к тебе пришли». Меня даже пот прошиб от ужаса, что всё это может оказаться сном. И как бывает во сне: он выйдет ко мне, а я не сумею даже разглядеть его; буду знать, что это он — и не увижу, ощущая, как слепну от нечеловеческого напряжения. И что-то меня отвлечет, уведет, я буду искать, уже забуду что ищу — и тут вдруг так разволнуюсь, что проснусь…

Я замечаю железные скобы, которыми крепится к дому водосточная труба. Хватаюсь за трубу, и, оторвавшись от земли, ищу хоть какой-нибудь выступ, чтобы зацепиться. Ботинок соскальзывает, чиркает о стену, нога начинает дрожать. Соседний дом — встык, украшен по краям фасада узкими выступами из камня. Ноги, как слепые, ощупывают каждую вмятину, каждый кирпич на прочность; дыхание сбивается, глаза слезятся, в животе, свернувшись ужом, начинает шевелиться страх. Внезапный промах — и над молниеносно разверзнувшейся бездной страх резко змеей взмывает по пищеводу. Я замираю. Во рту сухо, мороз сковывает спину, руки онемели. Щека трется о ржавую трубу, и такой охватывает ужас, что лучше упасть и разбиться… Я вижу рядом окно, оно темное, створки раскрыты, оно совсем близко; я упираюсь в подоконник, цепляюсь за раму, еще усилие — и я в комнате.

Передо мной кровать со стрельчатой спинкой в изголовье, украшенная тремя шарами. Справа «голландка», её поддувало открыто — она упрятана в нишу, белея там высоким каменным шкафом. В комнате холодно. «Я вас прошу проверить пéчи в наших апартаментах. Вы же знаете, печь в гостиной использована уже до такой степени, что зияет трещинами». Не могу с ним не согласиться — холодно в квартире, и это еще одно основание, чтобы съехать. «Наша дорогая мадам Хагенауэр высказала нам через господина Иоганна: она надеется, что мы не останемся в Лондоне навечно. Вопрос, который я выше вам поставил, позволит ей увидеть, что я рассчитываю сидеть в Зальцбурге только возле исправной печки». Как можно яснее донести до хозяев, что семейству хотелось бы иметь теплую квартиру.

Над кроватью смутно темнеют две картины. Под одной из них большое Распятие. Я начинаю молиться и благодарить Бога, что сподобил меня воочию увидеть этот дом (пусть даже так, забравшись как вор), коснуться его стен, пройти по его темным и спящим покоям — это счастье сильнее страха, что обнаружат, схватят, упекут за решетку.

Под ногами скользкие каменные плиты, неровно уложенные, — я на кухне. Белая плита давно остыла. На стенах всякая утварь. Напротив, вплотную придвинутая к поставцу с посудой, широкая скамья. В проеме арочного окна видна часть каменной галереи, сквозной, продуваемой ветрами. Галерея соединяется с домом Хагенауэров. За ней башня местной колокольни с живописным (мне отсюда трудно разглядеть) циферблатом городских часов.

Боже мой, сколько раз смотрел он на всё это из окна, когда скучал, мечтая здесь о заграничных путешествиях, о миланской опере, о барышнях, в которых был тайно влюблен; забьется здесь в угол, прижухнется у окна и смотрит… От окна дует. Он дрожит и не чувствует холода: только бы не зашли, не спугнули, здесь так хорошо, тихо, грустно до слез.

На востоке сквозь рассветную мглу вздувается тревожным винным пятном колокольня. Тараканы, зябко перебирая лапками, бегут по своим щелям. Пятясь, удаляется к себе и таракан, время от времени появляющийся у меня на столе, когда я зажигаю свет и сажусь за работу. Теперь лампа погасла, и значит пора спать… И мне тоже, всю ночь просидевшему над рукописью.

А Вольфгангу пора вставать. В доме у них встают рано. Служанка Трезль уже хлопочет на кухне, растапливая плиту, нагревая в чане воду для умывания. Скрипит в её руках кофемолка, гремят плошки. Слышен мужской голос из комнаты папá, шаркающий шаг со шлепкáми об пол драных истоптанных тапок, плеск воды в медной лохани вперемешку с фырканьем и блаженными вздохами — он ревностен к своему туалету.

В комнате Наннерль тихо — она молится. Утренняя молитва у неё такая длинная еще и потому, что она молится обо всех, особенно о Вольфганге. А он всё еще спит, вернее, всё ещё в постели. Он уже проснулся, но глаз не открывает — не хочет, оттягивает время, укрывшись с головой, шепчет под одеялом молитву, лишь бы не просыпаться. И что может быть слаще, потуже завернувшись в одеяло с головой, погрузиться в себя, выставив нос перископом на поверхность, и залечь так на дно в полной неподвижности на многие лета, не только не желая шевельнуть пальцем, но обретя, наконец, царство свободы и источник жизни. Здесь ты царь, Бог, властелин, простершийся сам-над-собою небесным сводом; плоть от плоти он твой — этот мир вокруг тебя из тебя же и созданный; здесь ты Бог, а там ничто — чужой: себе чужой, всем чужой.

Проснется — и первое, с чем встречает он новый день, не мысль, не видение, не воспоминание, не предчувствие, а ощущение болезни в себе, поразившей всё тело, душу, мозг, и болезнь эта — граф Иеронимус Йозеф Франц де Паула фон Коллоредо, князь-архиепископ зальцбуржский. Он внутри — в порах тела, в хрящах суставов, в токе зараженной им крови, в свинцовой ломоте мозга, отягощенном его призраком, он в зрении, в слухе, в крике, в шепоте, в дыхании — он не осознаваем и, как бацилла, невидим.

Видимый же князь-архиепископ, — вклинивался в его сознание узким лицом и острым подбородком, длинным пёсьим носом с вывороченными ноздрями, большим глумливым ртом и разного размера черными глазами, смахивая в парике с пышной гривой завитых локонов на карикатурного льва или пуделя с орденом на шее за породистость.

Слышимый же, — воплотясь в жестких, бранчливых, повелительных тактах Аллегро (концерта KV 271), — прямо с порога, едва музыканты коснутся смычками струн, а губами мундштуков, заплевывает вам лицо ядовитой, не терпящей возражения крепостнической спесью и грубым окриком. Вздрагиваешь от неожиданности, а сам уже готов тянуть руки по швам. Но в ответ муфтию (прозвище в семье Моцартов архиепископа Коллоредо) звучит передразнивающее, легкомысленное, неуступчивое огрызание клавира: «Si» — настаивает князь-Командор в рясе, «No!» — слышит он ответ упрямца…

И этот кошмар везде и всюду: в очертаниях колокольни, приобретающей в сознании тощие формы князя; на небе, в складывающейся из облаков в виде кукиша его пудельё-львиной физии; и даже там, где его нет, тут же отмечаешь про себя — его здесь нет, мол, пользуйся случаем, лови момент… И трель клавира — долгая, упрямая, затыкает (забивает, так вернее) уши: всё здесь в Зальцбурге не твоё, на всём лежит печать хозяина, Его преосвященства. И что бы ты ни делал, куда бы ни пошел, чем бы ни занялся, всё равно приходишь к нему, пред его равнодушные очи. Угнетает не неприязнь, не ненависть, не глумление — безразличие.

Князь к Вольфгангу безразличен. Он не отличает его от лакея, принимая за одного из тех, кто прислуживает ему за столом: одни подносят свежие кушанья, Вольфганг — «свежие» сочинения; те услаждают желудок, он — слух. Но, главное, что он это делает на княжеской службе не лучше и не хуже других музыкантов. Михаэль Гайдн, Леопольд, Вольфганг — князю без разницы. (Когда-то Чехов благодарно и растроганно написал Григоровичу, заметившему в рассказе «Припадок» описание первого снега, как о самом дорогом для себя подарке… Имеющий глаза, да видит, имеющий уши, да слышит).

Но повсюду, где бы ни играл Моцарт, перед ним вырастал лес из «ослиных ушей», различающих лишь трубный глас да сигнал к трапезе (не забывай об их вкусах, твердил ему в письмах отец). Ослиные уши толпы — твоя немота, ослиные уши хозяина — твоя смерть. Только в одном тоне — резком, беспрекословном, не предполагавшем ответа, говорил с ним князь, но Вольфганг ему отвечал. И упорно добивался этих крамольных бесед при их коротких встречах не для светского развлечения и тем более не из тщеславия плебея, но чтобы князь услышал из «ничего», из «пустоты», в ответ на леденящую усмешку патриция — «Di rider finirai pria dell’aurora!».[6]

«Коллоредо» — это никогда не отпускающий зуд, не рассасывающийся нарыв, та нервная болезненная лихорадка, которая то ошпарит кипятком с головы до ног, то обдаст ледяным холодом с ног до головы, то, как тремоло струнных, едва ощутима легкой дрожью в напряженных нервах. И если, свыкнувшись, о ней удавалось забыть, предавшись радостям жизни — мысль: «Я забыл о князе», тут же пригвождала его к Зальцбургу.

МАДМУАЗЕЛЬ ЖЕНОМ

Новое лицо в Зальцбурге как потрясение, как глоток ключевой воды, как пробуждение после зимней спячки, летаргии, как жизнь после смерти. Смотришь, и не можешь нарадоваться — оно оттуда, из того мира, далекого, таинственного, недоступного. А если это еще и женщина, молодая, интересная, загадочная, да из Парижа — дух захватывает, влюбляешься сразу и не веришь своему счастью.

До чего же она свободна в обращении. Её манеры просты, непринужденны, чуть шокирующие стариков, и в глаза она смотрит не тупясь. О Париже говорит как о повседневной, всегда под рукой лежащей вещице: открыла глаза, проснувшись, глянула в окно — Париж; оделась, вышла из дома — Париж; налево пойдешь — Париж, прямо — Париж, никуда не денешься от Парижа. А стоит лишь ступить на парижскую улицу — навстречу тебе Вольтер (пусть «архиплут и безбожник»), тот, о котором папá, когда они подъезжали к Женеве, им говорил,: «Вы знаете, что знаменитость мсье Вольтер имеет свой дом в ближайших окрестностях Женевы, и место, где он живет, называется Ферней». Они, конечно, не знали — всё у них знает папá. С противоположной стороны Елисейских полей их окликает маэстро Глюк (вот потешался папá, воображая, какой шум вызовет в Вене постановка оперы Вольфганга Мнимая простушка[7]: «Какой? [А представьте себе, каково] видеть сегодня Глюка, сидящим за клавиром, дирижирующим своей оперой, а завтра на его месте — мальчика 12-ти лет? Назло всем завистникам (вдруг завелся папа́) я даже подвигну Глюка нас поддержать, если он сам не сделает этого по доброй воле. И в этом случае они будут лишены всякого основания вредить нам, ибо его [Глюка] защитники как бы уже и наши»). Из-за поворота, внезапно налетев, — «mille pardons», — раскланивается «пройдоха» и «распутник» Бомарше, взлохмаченный и благодушный. Вот удобный случай заполучить либретто «Севильского цирюльника»? Или — Волей свыше — оно уже загодя и до скончания века забито более расторопным Россини?.. Пока раздумываете над этим, глядя вслед Бомарше, едва не попадаете под раззолоченный экипаж, а из него улыбается, качая головой, милый Иоганн Кристиан Бах, с которым обязательно надо встретиться, и… И это может случиться на каждом шагу, в любую минуту, с кем угодно, если тот живет в Париже…

М-ль Женом так к нему доброжелательна, так дружески доверительна, что Вольфганг начинает задумываться, а не влюблена ли она в него? Сам-то он обожает её с первой минуты их знакомства, но, не дай она повода, ему бы и в голову это не пришло. А если всё так, что мешает им всегда быть вместе. Накануне её отъезда он сделает ей предложение, и она увезёт его с собой в Париж. И конец этим затхлым углам, вчерашним лепешкам, конец отцовским выговорам, злословию оркестрантов — всё вон из памяти, из души, из сознания, — он в Париже, на свободе, и с какой женщиной!.. Вот она подходит к нему бесшумной уверенной походкой, садится рядом, потеснив на кушетке, и блаженно вытягивает ноги в жемчужных туфлях. Всё в ней — от пряных духов, шуршащего платья и до случайного жеста — таит в себе отсвет её души. Всё продумано и подчинено её воле, как и эта одежда на ней, соприкасающаяся с недоступным его воображению телом. Какими же привычными жестами, она машинально расправляется с нею, совсем не замечая всех этих тонких, душистых, красивых вещей.

У неё к Вольфгангу просьба. Она много наслышана о его композициях, не сочинит ли он для здешнего её выступления клавирный концерт? Она была бы ему чрезвычайно признательна, и готова уплатить пять дукатов прямо сейчас, если он согласиться исполнить её просьбу.

Он — конечно же… непременно… почтет за честь… с полным для себя удовольствием. А взгляд его ловит едва заметное сияние вокруг её лица, влажный блеск нежно-голубых глаз, выпуклых и живописных, как севрский фарфор.

Стук её туфель, — прощаются! — грудной, с прононсом, теплый голос: «Au revoire» — и сказанное нежно, почти ему на ухо: «Adieu». Он ощутил её губы — сухие, горячие, а в медовых складках рта твердые и гладкие, как очищенный миндаль, зубки. Он еще видит её вздрагивающие от прилива чувств ноздри, приоткрытый рот, уже отсмеявшийся или расцветающий улыбкой, с легкими морщинками в уголках.

Он как хмельной, он невменяем, спешит из комнаты в комнату, не слышит, когда к нему обращаются, злится на глупые просьбы — оставили бы его в покое. Из окна он ещё успевает проводить её взглядом, когда она выходит из парадного и садится в экипаж.

Всё тише цокот копыт, всё меньше силуэт кареты, всё обозримей местность, всё распахнутей горизонты. Там за горами — Париж. Туда по бездорожью умчится вскоре с оказией М-ль. Дохнуло женщиной, от встречи с которой жить в Зальцбурге стало невмоготу, поманило — и показало кукиш. Он-то её не забудет, а она? «Уж сколько их упало в эту бездну, разверзтую вдали».[8] Шепчу я, улыбаясь и сочувствуя ему. Может, и вспомнит она в тряской карете, сыгранный в Зальцбурге концерт, и ей захочется поделиться с попутчицей — от избытка чувств или дорожной скуки. «А вы знаете, — прервет она молчание, — какой изумительный концерт написал мне в Зальцбурге обыкновенный мальчишка». И чем черт не шутит, её попутчицей, подсевшей где-то на перепутье, когда она дремала, может оказаться Марина. Они, конечно, разговорятся. Обе натуры артистические, в чем-то даже богемные. Такие сходятся быстро, особенно в дороге. М-ль Женом не сможет умолчать о зальцбуржском князе-архиепископе, о большой академии, данной в его честь. Тут-то и нарисуется наш Вольфганг. «Представьте себе, пришлось уплатить мальчишке пять дукатов. Смешной такой, колючий, влюбленный, пяти минут не усидит на месте, сыплет вопросами, весь дерганый, дурашливый, но с губ никогда не сходит улыбка — дерзкая, готовая тут же юркнуть в свою норку… Похож? На кого он похож?.. Может быть, на лемура (lémurien), глаза узко посажены и печально-округлые».

Нет уж, от обезьянки в нем… разве что заразительные всплески веселости, игривости, страсть к пародиям, шуткам, актерскому эпатажу. В этом случае м-ль Женом не кажется мне особенно оригинальной в своем сравнении. Если только, конечно, под lémuriens она имела в виду не обезьянок с острова Мадагаскар, а lémures из римской мифологии: докучливых теней, душ преступно убиенных, тревожащих покой благополучных римлян; призраков: неприкаянных, бездомных, недостойно погребенных, насылающих на людей безумие, как бы оно ни называлось, хоть музыкой… Но для этого надо быть провидицей. Хотя, возможно, и не так уж это было трудно «провидеть», если вспомнить хотя бы портрет Вольфганга в зальцбуржском музее (Mozart-Museum) с папским орденом «Золотая Шпора» (1777), сохранившем нам его 21 года от роду. Поражает выражение его глаз — ясность и бесстрастность их печали, не временной, и не суммарной, отражающей не скорбную череду дел и дней, но — человеческой юдоли: печали чистой, изначальной, до опытной (если так можно выразиться); печали, глядящей на нас глазами обезьян, собак, лошадей — всем существом своим знающих о своей смертности, но не сознающих этого, и потому не ведающих о смерти, пока она в свой час не приходит к ним.

Снимок с портрета Вольфганга «Mozart als Ritter von Goldenen Sporn, 1777» оказался неудачным, темным, и я полез в следующую книгу. И так поочередно заглянул во все имевшиеся у меня издания о Моцарте и обнаружил, что при неизменности общей композиции и надписи, сделанной в верхней части портрета «AV. Amadeo Wolfganco Mozart accad. Filarmon: di colon e di verona», изображение Вольфганга отличается на всех снимках не только формой парика и мелкими погрешностями, которые легко можно списать за счет качества печати, но и своим обликом. Было такое чувство, будто в картину с вырезанным вместо лица отверстием просовывались головы разных (весьма, правда, похожих) людей. Например, на одном из снимков портрета губы Вольфганга, чуть дрогнув в уголках, как бы свербят зреющей в них плутоватой улыбкой, и только усилием воли, перекинув вздорную сумасшедшинку в нарочитую невозмутимость взгляда, удается ему сохранить серьезность.

С другого снимка (портрет тот же) смотрит бледное худое лицо с тонкой ниточкой губ. Надменное лицо сероглазого арийца, самолюбивого до сумасшествия, для которого честь превыше всего. Взгляд холодный, пронизывающий насквозь, как лучи Рентгена. Сам князь-архиепископ спасовал бы перед этим беспощадным взглядом.

На снимке в книге Чичерина (тот же портрет): обиженный, но скрывающий это, мальчишка. Парик съехал на сторону, припухлое детское лицо со щёчками, ямочками и надутыми губами. Во взгляде — невыплаканные слезы, нежелание их показать, уязвленность, упрямство, упорство и беззащитность.

А вот — ни то, ни другое, ни третье (снимок того же портрета из книги Alain Gueullette «Mozart retrouvé»): не по летам отягощенное невеселыми мыслями молодое лицо, с глубокими складками (морщинами их не назовешь) на переносице, у крыльев носа, в углах рта — невидящий взгляд, погруженный в себя. Губы твердо сжаты, ни тени превосходства, презрения, усмешки, чувственности или уязвленного самолюбия. Лицо грубоватое и простое. Лицо ремесленника, знающего жизнь и нелегким трудом зарабатывающего свой хлеб.

Мне уже показалось, что возможность новых метаморфоз с этим портретом маловероятна, но тут я раскрываю избранную переписку Моцарта и… всё тот же портрет с Золотой Шпорой (художник неизвестен, Болонья, Музыкальный лицей, 1777). Лицо, изображенное на нем — тонкое, миловидное, скажем больше, тщательно вымытое лицо хорошо воспитанного и прилежного юноши. По характеру меланхолика, сторонящегося приятелей, избегающего шумных компаний, пирушек и смиренно принимающего шутки в свой адрес, при этом сохраняя достойную дистанцию и не позволяя шутникам преступать границы дозволенного.

Теперь я убежден, что если поднять все издания в мире, напечатавшие снимок с этого портрета, то ни один из них не повторит другой. И если даже принять за объяснение этих странных метаморфоз, что перед нами его разные копии, то всё равно остается неясным, каким образом десятки профессиональных художников так далеко ушли от оригинала. И умышленно или бессознательно плодятся под их кистью всё новые и новые Вольфганги, будто примеряя на себя то или иное обличье. Глянет он в зеркало и отбросит с досадой: этот слишком парадный, тот очевидно филистерский, а этот не по возрасту стар в отличие от того, где возраст приравнен к глупости.

Ни свидетельства современников, ни пи́сьма близких, ни даже его собственные пи́сьма нам не дают о нем цельного представления. Он, как и на снимках одного и того же портрета, меняет личину и неуловимо ускользает от нашего слишком пристального и нескромного взгляда. Только в музыке… Но и тут он блистательный мистификатор, остроумец, пересмешник и мастер розыгрышей не дает себя так просто ухватить за хвост. Почти столетие он пускал пыль в глаза нескольким поколениям самовлюбленных ценителей, умилявшихся ангельски-ясной, искрометной, бесхитростно-изящной музыкой, приправленной розоватым сиропом их собственных слюней… Льётся вино, текут пьяные слезы и пьяные восторги заслоняют жизнь: ах, Моцарт, душка, — лезут они целоваться, благодарные, к своему безумцу, «навевавшему им золотые сны». Его музыка им кажется нежной и ребячливой, почти женственной: там всплакнет, тут же расхохочется, шалунья, проказница, ветреница… Как-то Лев Толстой обмолвился, что истинное искусство светит, греет и жжет в зависимости от того, насколько близко душа приближается к его источнику. Больше века музыка Моцарта — «солнечного юноши» — издали сияла одураченным поколениям из-за непроходимых вершин человеческой косности, лености, самодовольства и предрассудков; редких счастливцев согревая, и лишь единиц, как Йозеф Гайдн, обжигая трагическим откровением. Ему отказывают в уме, ссылаясь на либретто его опер (почему?!) и пристрастно роясь в его «маленькой» библиотеке. Его обвиняют в пошлости, мусоля с алчностью эротоманов страницы его интимнейшей переписки; отслеживают каждый шаг, надеясь изобличить в дурном поступке или застукать с очередной любовницей. Но с тем же ханжеством ему отказывают и во всем, что разрушает его образ бездумно и праздно творящего ангела, купидона, с розовой попкой и плутоватой усмешкой, грозящего дамам пальчиком. И это не от злого умысла или недобросовестности — от всеобщей глухоты. Нечто порхающее, бравурное, с хрюканьем медных — слышат. Дальше — глухота, протаранить которую было по силам лишь Бетховену да Вагнеру со всей мощью и голосистостью современного оркестра, или Шопену, умудрявшемуся украдкой проскрестись к ним задушевными трелями, как мышке в ушко спящего…

Но где всеобщая глухота, там и всеобщая слепота, поражавшая художников, и не только в случае с портретом, о котором шла речь, но и во всех прочих изображениях Вольфганга — от самых первых детских. Вы не найдете среди них и двух (написанных почти в одно и то же время), где бы он был похож сам на себя; или хотя бы их схожесть между собой позволяла бы предположить, не прибегая к подсказке под снимками, что это одна и та же личность.

Французский художник Кармонтель пишет акварелью «Леопольд, Вольфганг и Наннерль в 1764» (музей Кондé, Шантиль), и чуть ли не в тот же день набрасывает рисунок «Леопольд и Вольфганг в 1764». Один и тот же художник, те же Леопольд и Вольфганг, но… На акварели Вольфганг выглядит четырехлетним птенчиком, ножки которого, как у куклы, едва свисают с сидения; на рисунке же — это пятнадцатилетний парень, упирающийся ногами в низкую подставку, убери которую, и его ноги свободно достали бы до пола. Как это понимать? На акварели — это «пупса», восторженная кукла с клоунской улыбкой, так и кажется, что переверни его сейчас на спину, он закроет глазки и останется лежать с ручками и ножками, согнутыми в локтях и коленках, а верни его в прежнее положение — пискнет «мама». Смотрим на рисунок: коренастый парень, с итальянской внешностью, чем-то напоминающий молодого Челентано. А год всё тот же (впрочем, Леопольд на рисунке и акварели одинаков).

Вот, словно из овального зеркала, смотрит с картины Ж. Б. Грёза ангелочек-Ульянов (только вместо кудряшек — парик) с выражением невинно убиенного царевича Дмитрия. И вот портрет кисти Пьетро Лоренцони (?) «Вольфганг в парадном костюме» — толстая ряшка старообразного уродца семи лет (если смотреть только на лицо — И.С.Бах в преклонном возрасте), пузатенький, на кривых ножках, румянец во всю щеку плоского широкоскулого лица. А у Я. ван дер Смиссена перед нами хорошенький мальчик, словно с красочной коробки монпансье, в парике французских королей, пышном, ниспадающем золотисто-вьющимися кольцами на плечи. Большие миндалевидные глаза, чуть вздернутый девичий носик, рисованные губки. Он смотрит на вас несколько удивленно и капризно, с выражение избалованных вниманием красавиц, фавориток, принцев, богатых наследников, привыкших к поклонению и к любопытным взглядам.

А перевернув страницу, натыкаемся глазами на портрет Саверио делла Роза «Моцарт в Вероне (1770)». Моцарт как бы играл на клавесине, а его как бы окликнули, и он, не сняв рук с клавиатуры, обернулся на художника. В этом неестественном от долгого позирования, ракурсе, якобы мимолетно схваченном художником, он и запечатлен. Глаза сочатся, словно сосульки в капéль; губы подморожены улыбкой. Нос длинный, глаза узкие, по-монгольски раскосые, мягкий подбородок. Дамочья припухлость вместо скул, паричок жиденький, гладенький, зализанный, — не то мальчик лет четырнадцати, не то сорокалетняя дамочка, любительница сладостей и комплиментов. Выражения никакого — одна окаменелость, остекленелость.

И на той же странице под этим портретом: «Принятие Моцарта в Болонскую Академию» (тот же 1770). Трое молодых людей бездарно разыгрывают в картине дурно сочиненную художником сцену. И дело тут не только в нарочитом позировании фигур, не знающих друг о друге, но и в явном нарушении перспективы в картине. На языке музыки — это похоже на трио, составленное из самостоятельных арий, надерганных из разных опер и насильственно объединенных в один ансамбль (так называемый кошачий концерт). Кто же из этих троих Моцарт? Это еще надо попотеть, чтобы угадать (именно, угадать, а не узнать), хотя у нас перед глазами (под снимком картины) фотография его портрета, в том же году написанного. И угадать тут не просто, его можно только вычислить от противного — это не он, этот тоже не он, значит, если Моцарт, как пишут, изображен на картине, — то вот он. Поэтому решусь предположить, что Моцарт, вероятно, сидит слева в торце стола, тот, который в профиль, справа — явно кто-то постарше двух остальных, предположим, профессор Академии, а в центре, в черной сутане (Моцарт не был посвящен в сан) один из соискателей почетного звания. Итак, Моцарт слева и самый молодой (14 лет), и вид у него почтительно просительный. Левую руку он прижимает к груди — жест молящий о снисхождении к его ответам, а правой протягивает экзаменатору лист исписанной нотной бумаги. Зауженная (дыней) кверху и книзу голова, покатый лоб, крючковатый нос, безвольный подбородок — образуют профиль узкий и острый, как секира, с узкими надрезами вместо глаз — и это всё Моцарт.

Пожалуй, только посмертный его портрет работы Б. Крафта, может быть, близок к оригиналу, но на то он и посмертный. Живой Моцарт не дается никому. Он постоянно мистифицирует окружающих, как на карнавале: пересмешничает, обезьянничает, меняет личины. Вóт он, только что был рядом, и вот уже голос его где-то за тридевять земель. То он серьезен, печален, пронимает всех до слез и тут же осыплет бисером хохотка, как брызнет в лицо водой. Там покажет язык, тут на вас глядит сама скорбь. И в письмах, и в свидетельских показаниях, и в музыке — неуловим, неизъясним, необозрим — оборотень: ни Дон-Жуан, ни Командор, ни Фигаро, ни Альмавива; и Дон-Жуан, и Командор, и Фигаро, и Альмавива, и донна Анна, и Сюзанна, и Мазетто, и Тамино, и Церлина, и Папагено, и Керубино — всё это он, и он — никто. У него нет ни однозначного лица, ни однозначного имени. От его полного имени Иоганн Кризостом Вольфганг Теофил Сигизмунд в неизменном виде остался только Вольфганг. Иоганн Кризостом канули в небытие. Конфирмационное Сигизмунд, изредка всплывавшее в его ранних письмах из Италии, отпало незамеченным. А Теофил, что в переводе с греческого означает Боголюб, видоизменялось на протяжении его короткой жизни то в Готлиб (по-немецки), то в Амадеус, что тот же Боголюб, но уже по-латыни. Его болезнь не имела однозначного диагноза. У него нет своей могилы, не осталось свидетелей его погребения (карета сдвинулась с места и покатилась в сторону кладбища; кто-то проводил её до околицы и отстал, глядя, как она удаляется под мелким колючим дождем (а кто-то утверждает, что день был ясным и солнечным) и исчезает в туманной мороси, как в пучине, навеки. Куда она исчезла, доехала ли до кладбища или растворилась в мутной тяжелой влаге дождливых сумерек — кто нам теперь скажет, нет свидетелей… Никто, кроме Всевышнего и всезнающего сердца. Не верьте всем портретам в мире, всем описаниям, всем свидетельствам, документам и фотографиям (если бы таковая была, думаю, и она оказалась бы размытым мутным пятном, как дагерротип Шопена) — смотрите во все глаза, и да имеющий их — увидит…

День выступления французской пианистки назначили сразу же, как только она получила от Вольфганга ноты его нового сочинения. Всю свою тоску, страсть и надежду вложил он в этот концерт для м-ль Женом — он вырвется на волю, его опять оценят в Париже, как это было в детстве, и вознесут. Вóт чем была для него м-ль Женом и этот концерт, двинувший его как музыканта на много лет вперед.

Итак, в Париж! Тогда, в Зальцбурге, приступая к сочинению финала концерта для м-ль Женом, он еще только предчувствовал эту дорогу: из-под домашнего крова под кров небесный. Но спустя год с небольшим, уже в Париже, он поминал её как свершившийся факт в финале а-moll’ной сонаты. Черное небо — чисто, стерильно, как в операционной, как стерильна смертельной бледностью ампутированная голова луны… Листья пожухли, осыпались, деревья обнажились и поблескивают, точно скелеты, в холодном лунном свете. Призрачный город, призрачный мир… — я слушаю presto a-moll’ной сонаты. Сухо, жестко, как в трескучий мороз, звучит в её финале искаженная тема финального presto концерта Es-dur, — коротко, сдержанно, графически скупо, без отступлений и лирических признаний концерта, без его рондо с менуэтом и чувственной стихией, из которой вдруг возникает удивительный и нежный облик — чей? Сначала лишь промелькнул, пахнув терпким хмелем, и снова показавшись, задержался — и вот уже захватил, заслонил собою всё… М-ль Женом кружится с ним, их пальцы соприкасаются, искрят. Легкая испарина пропитала её тонкое белье, благоухавшее свежестью вымороженной ткани — это всё трется, шуршит на ней, стягивает, топорщится, источает только ей одной присущий аромат — и кружится, кружится, кружится… Где-то сказано — в письмах? в воспоминаниях? чьих? — он еще раз встретится с ней в Париже. И это будет их прощанием. Значит, а-moll’ная соната — это тройное прощание: с матерью, там умершей, с м-ль Женом, за которой он бросился следом спустя полгода, сжигая за собой мосты, обольщенный её женским обаянием, тяжестью её приспущенных век, из-под которых струился отруйный взгляд, и — с тем юношей, максималистки настроенным, написавшим когда-то этот концерт для м-ль. Но что стало с душой, его сочинившей. Её пахучий, нежный, как крылышко бабочки, ярко зеленый и сочный листок — потемнел, кожисто заблестел, стал жестким, ломким, горько пахнувшим темным соком, въевшимся в пальцы…

Но до этого ещё далеко. М-ль Женом сейчас за клавиром в окружении оркестра. В паузах, когда оркестр солирует, она, горбясь, склоняется над инструментом и дышит на руки, отогревая замерзшие пальцы. В зале холодно, окна дворца прихвачены снизу наледью. Ежатся соседи, ежится Вольфганг. Иеронимус Коллоредо, князь-архиепископ, сидит отдельно в кресле у изразцовой печи — ему тепло. В решетчатые окна бьет яркое январское солнце. Вольфганг слепнет от жгучих лучей, и тогда сквозь золотистую пелену прорисовывается опаленный солнцем абрис женской фигуры, склонившейся над клавиром.

Еще очень далеко и до заключительного tutti, и до звучного плескота аплодисментов под сводами Мирабель, летней резиденции архиепископа. Его светлость скучает, рассеянно поглядывая на зал. Свесившейся с кресла рукой машинально тянется к горячим изразцам, обжегшись, тут же отдергивает пальцы.

Вольфганг ерзает, по ногам гуляет сквозняк. Если бы не теплая ладонь матери, время от времени ласково сжимающая ему руки, они бы тоже окоченели.

В лице Анны Марии, недоверчивом и настороженном, есть что-то птичье: беззаботное, неунывающее, беззащитное, — и в узко посаженных глазах, и в маленьких губках сердечком, еще недавно целовавших его по утрам. Таким это было счастьем — доспать в постели матери минуты, оставшиеся ему от утреннего сна, сбросив все ночные страхи и дурные мысли с той же легкостью, с какой он сбрасывал с себя одеяло, кинувшись в родительскую спальню. Зарыться там носом в подушку, и спать — так сладко, так крепко, как спится только в детстве. Пригрев его, мать уходила. Ему слышался за дверью её голос, отчитывавший Трезль, и бубнивое отпирание служанки. Медленно падали за окном хлопья. Сквозь разбухавшую дремоту тонкой струйкой, как в песочных часах, утекало в ничто иссякавшее сознание; и с последней утекшей песчинкой — он засыпал. Детский сон, что бездумное почивание в блаженной тьме материнской утробы, и каждое утро — заново рождение на свет Божий: всё в новость, всё в радость, всё как в первый раз. Безболезненно вспарывается светом утроба тьмы и бездыханное «я» заряжается его энергией: в доли секунды свет творит тебя и — через тебя — всё видимое и невидимое. Мать садится на постель, дует ему в ладошку; он обхватывает её руками, прижимается, замирает и даже зажмуривается… И только смерть (по его мнению, подлинная и лучшая подруга) да мать никогда не оставляли его без утешения.

Рука архиепископа боязливо касается обжигающих изразцов, сжимается в кулак и уже барабанит по глазурным плиткам сухими длинными пальцами в такт музыке. Глубокая пёсья печаль на лице. Глаза неподвижны, широко раскрыты, но внутренний взгляд блуждает, и от этого зеркало глаз запотело, как стекло в бане.

Что ему грезится под звуки Аллегро: бликующего, задыхающегося, кружащего голову и вдруг зависшего на взлете, когда сердце ухает в бездну из ледяных мурашек, а вы парите — бездыханны, бестелесны, в пустоте, в безмыслии, с одним только предчувствием — вот оно, здесь, совсем близко? Отсюда этот жар, этот нерв, этот полет и полуобморочное замирание: молчу, молчу, но ведь вот оно, чувствую, слышу, вижу!..

Княжеская кисть, вздрагивая и шевеля пальцами, упрямо жмется к голубоватым изразцам и, обжегшись, снова тянется к ним, словно мохнатая ночная бабочка бьется об огненное стекло лампы. Князь хмурится, опускает голову, рассматривает ткань своей мантии, носки туфель.

Угол его зрения расширяется, захватывает пол, стены, и вот уже забилась в сетчатке его глаз м-ль Женом за клавиром — истомленная, раскачивающаяся, с приспущенными веками; её пальцы пенным гребнем прокатываются по зыблющейся клавиатуре, зацепившись за крайние клавиши, скользят по ним, точно ноги на крутой скользкой горке, съезжая и замирая затухающим тремоло. Князь откидывается в кресле, прикрывает рукой глаза и вдруг, скакнув мизинцем к носу, быстро, но глубоко, ковыряет в ноздре. Его длинный пуделиный нос розовеет.

Вольфганг косится на отца. Лицо Леопольда невозмутимо: красивое, может быть, чуть надменное. Оно оживляется лишь при общении с сыном, обнаруживая за непроницаемой миной скрытый темперамент. Саркастические отблески нет-нет да и отразятся в его больших, якобы сонных, умных глазах, будто оскоминой прихватив дрогнувшие губы. Архиепископ проницателен, он не случайно не жалует Леопольда своим вниманием.

Вольфганг переводит взгляд с отца на князя. Одежда архиепископа подавляет своей роскошью. Он мысленно раздевает князя, освобождая его сиятельное узкоплечее тело с впалой грудью и округлым нагулянным животом от красивой обертки, и спрашивает себя, чем князь заслужил неограниченную власть унижать их? Кто дал ему право их презирать, высокомерно обращаться с отцом, превосходящим его познаниями, набожностью, великодушием?

Да не будь князь князем, никому бы в голову не пришло даже сравнивать их между собой. «После Боженьки на втором месте Папá», — сказал бы раньше Вольфганг. Но отец больше не был для него тем всесильным Папá, который мог защитить его от всех и всего на свете. Теперь — после Боженьки — на втором месте, к несчастью, был князь.

Зал тонет в сумерках. Стремительно, галопируя, бегут по клавиатуре пальцы м-ль Женом. Их бег сопровождают бесстрастно онанирующие смычки оркестрантов.

И что-то говорит ему — всё кончено, Вольферль, прощайся. Той жизни, всей их прежней зальцбуржской жизни с семейными путешествиями, праздниками, княжескими выволочками, поздним музицированием и неизменным украшением их вечеров «Bolzlschießen»[9] — пришел конец. И случится это тут же, в зале дворца Мирабель, с последним tutti оркестра, с последним отзвучавшим аккордом клавира.

Угол у окна пуст и чёрен от густой и яркой тени. Она отсекла его от остальной части кухни: там черный провал, где он хоронился от домашних, его детская могила. И кухня пуста, и коридор пуст, и комната матери (к чему он уже привык — свыкся), но и комната отца опустела — и пустотело пылится, как закатившаяся за холодную печь яичная скорлупа. Книги, отцовский халат на вате, его скрипка — оставлены, брошены, никому не нужны и пылятся, без нужды оброненные на пол… И это говорит не о том, что он вышел и вот сейчас войдет, или уехал и в конце концов вернется и вдохнет во всё это жизнь — нет, этого уже не будет, этому конец. И как тихо в доме. Тихо — даже злая осенняя муха не жужжит, ошалело торкаясь о стены, не бьется, щекочась, в стекло. Дом безучастен ко всему, как опустевший накануне варварского набега древний город: сжигайте, разрушайте, растаскивайте, разграбьте всё.

Зал почтительно затихает, как бабочка, застывшая на крышке клавира, сложив крылья; складывают смычки и оркестранты — одиноко звучит в тишине каденция Andantino. Единственный концерт, где он, не доверяя пианисту, вписал собственные каденции в партитуру. Ничего он не хочет отдать в этом концерте другим — он и только он, оставшись один на один с клавиром, как бы еще раз обводит прощальным взглядом их дом-нежилец. Здесь ничего еще не тронуто временем, еще всё на своих местах, и так же, как обычно, в ясный зимний день луч солнца ложится на крышку клавира, ослепляя пианиста; звонко, звуковыми фонтанчиками, бьют из-под пальцев короткие трели…

М-ль Женом продолжает сидеть, наслаждаясь тишиной, опустившейся на зал с последним tutti оркестра. Так туман опускается на оцепенелую предрассветную землю.

Когда она поднялась, всё уже двигалось, рукоплескало, теснило Вольфганга, обдавая его терпким запахом духов. М-ль Женом издали цепляла его взглядом. Он ощущал на себе её крепкие, хваткие руки пианистки. Им владело странное, противоречивое чувство. Не без холодной иронии отметил он в её сутуловатой фигуре простолюдинки проявление угодливости в отношениях с князем. Но её глаза, прозрачные до зернышка зрачков, словно переспелые виноградины, хамелеоновские глаза — из зелени вдруг голубеющие до влажной небесной лазури, едва их тронет чувство — полуобморочные глаза наркоманки как бы говорили Вольфгангу: не верь мне, я твоя, милый Вольфганг, слышишь, только твоя, смотри, не упусти. И её осанка была уже царственной, и в мимолетности дежурного поцелуя, при встрече и прощании с ним, чудилось такое, что даже мочки ушей немели от восторга.

М-ль Женом покорно уходила вслед за князем-архиепископом, примкнув к его свите, а Вольфганг был вынужден остаться в толпе гостей и невпопад отвечать настырной барышне Луизе Робиниг фон Роттенфельд. Перед ним стояла хорошенькая злючка с брильянтовой «короной» на гладко зачесанных за уши волосах. С головой совы, орлицы или другой пернатой хищницы — в лучшем случае, в худшем же — с головой ощипанной курицы, надутой и зазябшей до посинения, в красном платье с глубоким декольте, кружевными рукавами и белой шалью, завязанной узлом на груди.

Когда-то, будучи мальчишкой, он был влюблен в неё. В своих письмах к сестре из Италии он, как бы невзначай спрашивая об общих друзьях, интересовался и Луизой Робиниг. И эта напыщенная, воображалистая девица ему когда-то нравилась — чем? Он страдал от каждого её холодного взгляда, пустого слова, брошенного как подачка в его сторону. Но чем напыщенней и воображалистей она была, тем, казалось, еще сильнее нравилась ему, становясь для него всё более недоступной, загадочной, почти неземной. Но с недавних пор всё переменилось. Теперь уже она сама искала его внимания — настойчиво, с плохо скрываемым раздражением «бывшей фаворитки», потерявшей свою власть над чувствами властелина. Она буквально лезла ему в глаза всем своим богато убранным телом, как бы желая этим восполнить весь свой неизрасходованный на него капитал её девичьих чар. Но он, слушая, не замечал её. И Наннерль незаметно толкала его в бок, а Анна Мария, добродушно подшучивая над сыном, забрасывала фрейлейн Робиниг вопросами, деликатно отвлекая её от слишком вольного поведения Вольфганга.

Тем временем зал пустел. Завтра здесь полупьяные музыканты опять сыграют какой-нибудь лёгонький дивертисмент или кассацию. Брунетти, под шумок общего разговора, прокантиленит, пропиццикатит под сурдинку один из его, Вольфганга, скрипичных концертов, а он будет сидеть без дела среди публики, корчась от фальшивых нот, извлекаемых нетвердой рукой кого-нибудь из оркестрантов, словно на свадьбе или похоронах. И на самом деле на похоронах его музыки, его карьеры и его самого.

Холодный белый свет заливал улицы. Отрывистая немецкая речь, неторопливые шаги… «Kinderfräulein… Leben Sie wohl, wir sehn uns wieder»[10]… Закат ослепительной зеленью дырявил окраинные проулки. В слепоте сумерек их обогнал экипаж. Вольфгангу почудилось в окне кареты лицо м-ль Женом. Он прибавил шагу, но все воспротивились, шли медленно, наслаждаясь тишиной и покоем ясного морозного вечера.

У дома неподвижно чернела обогнавшая их карета. Лошади топтались на месте, понурясь и всхрапывая в темноте. На высоких козлах как колодезный журавль клонился тяжелой головой старый кучер. Окошко кареты зашторено: в него подглядывают изнутри экипажа, наблюдая за улицей.

Зимой темнеет рано, но горожане обычно не спешат зажигать свечи. У Моцартов освещены все окна: тени ложатся на занавески бесформенными пятнами, неожиданно фокусируясь в четкий черный силуэт. Это Наннерль смотрит сквозь занавеску на улицу — долго и неподвижно; и как подошла, так же стремительно уходит. Леопольд пробивается к окну боком, крадучись, и мягко упершись удлинившейся макушкой в верхний край занавески, всё уплотняясь, усыхает, сморщась до мумии, до её каменноугольной черноты, и так же, как и Наннерль, надолго застывает в нижнем углу окна резким черным профилем.

Сбивчиво тарахтя колесами по бородавчатой мостовой, проскрипел почтовый дилижанс, спугнув цапавшихся при дороге котов. Отпрыгнув, коты замерли под окнами дома с разинутыми ротищами, подобно галантным кабальеро с уже готовой сорваться с губ серенадой. Дождались, когда дилижанс проехал, и вдруг тягуче, с упоением, почти соприкасаясь озверелыми мордами, завыли медовыми голосами, то затихая, то раскаляясь от избыточных децибел, угрожающе нараставших, отчего их буквально сотрясало. Причем один как сидел, так и продолжал сидеть загадочным сфинксом, растягивая в улыбке вопящий рот, а другой — медленно, со скоростью раскрывающихся лепестков бутона, двигался мимо него, явно проиграв, но соблюдая при этом (что так присуще политикам, дипломатам и женщинам) хорошую мину. Ни разу, — и этот нюанс особенно разителен, — коты не взглянули один на другого.

Метнувшаяся от подъезда тень внезапно оборвала их задушевно-удушливый дуэт. Коты, утробно рыгнув, разбежались. Дверь кареты распахнулась, и тот, кто ввалился в карету в клубах холода, — без шляпы, в концертном костюме, — обжег лицо м-ль Женом горячим дыханием. Кучер, чмокнув, дернул за вожжи и пустил лошадей легкой трусцой.

М-ль Женом улыбалась, сжимая в ладонях его голову. Он так и не осознал, чем же его прельстила эта женщина с матовыми веками, смежающимися, как у птиц. Ему казалось, что лошади не мчались, а, топчась на месте, били о землю копытами. Хотелось крикнуть кучеру: догонят же, опознают, вытащат из кареты и вернут назад! Князь ловко подцепит ухо двумя пальцами и будет крутить его до красноты, до крови. Папá — смотреть на это и беззвучно плакать. Анна Мария безропотно прикладывать примочки. Наннерль испуганно подглядывать из-за двери, а он — ждать минуты, когда окажется один, чтобы, открыв окно… Воображение, с головокружительной явью потянувшее вниз, заставило мысленно отшатнуться. И опять он в чадной квартире, откуда ему видна только галерея соседнего дома да собственное отражение в стекле. А за окном та же вязкая тина сумерек и то же жалкое сумеречное освещение, от которого слезятся и болят глаза. Ворчливый Леопольд снова листает книгу, засадив их разучивать новый квартет, морщится, тычась носом в партитуру: «Ох, глаза, мои бедные глаза», и минуту спустя: «Ох, глаза, бедные мои глаза». И весь вечер — «глаза, глаза, глаза». Что же это за счастье пробудиться однажды и решить для себя — я сегодня уезжаю. Не буду больше спать на этой чёртовой кровати, все пружины которой так изучены боками, что могут проскрипеть любую мелодию. Сколько ночей пришлось пролежать здесь без сна, тычась взглядом в стены и потолок, как пойманное в коробку насекомое, — с «наполеоновскими» планами, без прав, без надежды, без гроша в кармане, и знать, что наступит утро, и опять, перебесившись, сядешь со всеми за стол (надо же есть) и вернешься к дурацким разговорам о долге и долгах. И будешь видеть выцветшие гардины и облупившийся потолок, выщербленный край сахарницы и чахлый цветок в углу. А в соборе как всегда встретят недружелюбные лица коллег-музыкантов, их ядовитые усмешечки, грубые словечки, колкости, брошенные мимоходом. Не забыли они, не простили ребенку легендарного прошлого, ни поездок по Европе, ни опер, заказанных миланским театром, ни звания академика Болоньи, ни кавалера папского ордена «Золотая Шпора», и, конечно же, Парижа…

…Нет ничего слаще для него дорожных снов и дорóги во сне — их карету несут взмыленные лошади, льёт дождь. Мiр то, что перед глазами: Леопольд, Анна Мария, Наннерль. В карете темно, тряско, но сухо и тепло. Карета кренится, вкатываясь в лужу, и плещет фонтаном брызг. Вольфганг валится на Наннерль и щекочет её. Наннерль его отпихивает в объятья матери. Леопольд дремлет, покачиваясь, и пробуждается, чтобы дать Вольфгангу щелчка, в шутку, конечно, чтоб не шалил. Пахнет отсыревшим деревом, влажной кожей, засушенным между страницами цветком… Эти лошади опять везут в Зальцбург, в их квартиру на Ганнибалплатц — с угарными печками, бессонными ночами, ночными пожарами. С неизменно ранним пробуждением на утреннюю литургию пред светлые очи князя-архиепископа… Вольфганг — усилием воли, будто разрывая тяжкий сон, мысленно натягивает вожжи и разворачивает карету.

Колеса опять заплясали по наледи и мерзлым колдобинам.

Много раз представлял он себе эти минуты. Париж ранним зимним утром. Он разглядывает фасады домов — темные, спящие, всё еще по-ночному безмятежные. Смотрит на небо, гадает, откуда начнет светать. Вот и её дом. Хочется есть. Ноздри щекочет горьковатый аромат горячего кофе. Губы ощущают душистую плоть белого хлеба, пропитанного маслом и медом, а вкус горячего молока, яичницы с беконом доводят до обморока.

У дверей дома они останавливаются и, запрокинув головы, ждут появления солнца над соседней крышей. Он спокоен и рассудителен, но сердце… Он чувствует, что не может с ним сладить. Нельзя давать себе воли, иначе оно не выдержит, задохнется, разорвется, загнанное нетерпением.

Так долго не открывают двери, но, наконец, они в квартире. Одежда на полу, машинально сбрасиваемая ими — у порога, посреди комнаты, перед кроватью. Они погружаются в пахучее шелковистое, податливое чрево постели, согревая своими телами ледяные простыни и друг друга. Он тонет, захлебываясь от счастья, и покорно идет на дно с одним единственным желанием — не выплыть никогда. Но он всё-таки всплывает: жаркой волной его выносит к кромке одеяла, из-под которого показывается его сияющая голова.

Где он? И почему ему здесь так хорошо? Хочется тут же убедиться, что это не сон, не бред, не мираж, и он отрывает от подушки голову, ощущая, как приятно холодит затылок волглый воздух в давно нетопленой спальне. Кровать, над нею нежно розовый балдахин. Бронзовые часы с распятием (давно остановившиеся и молчавшие во все дни отсутствия хозяйки) занимают в углу столик с круглой столешницей из розового камня. У двери — кувшин синего стекла и умывальный таз. Два кресла, между ними фарфоровая ваза с восточным рисунком. Там же трюмо, пуф и распятие на стене. Теперь это и его спальня, и квартира его, и этот город, и… наблюдающая за ним, откинувшись на высокую подушку, женщина с зеленовато-розовыми глазами, неловко подвернувшая под себя узкие нежные ступни. Он трется о подушку щекой, перекатывается поближе к м-ль Женом, кладет ей на грудь голову и ищет глазами окно — за окном рассвело, там Париж…

Без этого взгляда на Зальцбург и на себя из окна дорожной кареты, увозящей его вместе с м-ль Женом в Париж, и из окна её парижской квартиры (вернее, из постели её парижской квартиры); без этой тайной и сладостной игры воображения с переселением его души из Зальцбурга на Елисейские Поля был бы немыслим тот небывалый творческий скачок, поразивший всех в концерте Es-dur. Но и сам концерт, и весь характер его сочинения были в своем роде отображением этого невидимого миру переселения души: от сборов и прощальных визитов, опевания всего, что любил, ненавидел, знал и хотел забыть, с чем прощался и никак не мог расстаться… вплоть до отпевания так печально завершившейся карьеры баловня-вундеркинда, которого Париж (праотец всех искусств) заметил, возвысил, да так высоко, что потрясенная его славою маркиза де Помпадур, усадив семилетнего мальчика на стол, с нескрываемым изумлением, как невероятную диковинку, рассматривала его в лорнет… «Сама императрица целовала меня», — с заносчивостью всеобщего любимца крикнул он маркизе, отстраненный её рукой.

Вольферль еще не знал в то время, как недолговечна людская слава, как не мог этого знать и Вольфганг в свои двадцать лет. Это знал Моцарт, болезненно ощущая едва уловимую, тонкую и ранящую, точно лезвие, «кромку конца всего». Моцарт знал, что едет по былым местам своих детских путешествий хоронить Вольферля, своё легендарное детство, свою шумную славу и освященные ею мечты, и, как апофеоз потерянного рая, свою мать. Он ехал, чтобы навсегда опустить их всех вместе в могилу вечности и первым бросить в неё горсть земли. И навсегда схоронить глубоко в сердце от чужих глаз, от «длинных носов», нечистых рук, спрятать, затаить, замуровать в душе на веки вечные, облекая, как в божественную плащаницу, в божественные звуки, и тем самым, освобождая от косной материи, не знающей Бога, не ведающей греха, но не знающей и спасения…

Лёгкую поступь Елисейских Полей чуткое ухо сразу услышит ещё в соль минорной симфонии, написанной 5 октября 1773 года, и только затем в Андантино концерта для м-ль Женом. Но начиная с этого концерта, он будет возвращаться туда постоянно. Ошеломительны эти краткие минуты переселения его души в запредельные пространства. Этот, образующийся вдруг в недрах земного, — вакуум, когда прерывается дыхание, нарушается заданный раз и навсегда биологический ритм, и всякая земная логика теряет свой смысл и силу. Только что шел он еще по твердой каменистой почве, и вдруг — ничего, пропасть, пустота, ничто, и он, переступив свой земной облик и притворив за собой дверь, устремляется в беспределы космоса, удерживаемый вне притяжения земли лишь тонкой, но прочной и искусно свитой им, нитью гармонии. Сейчас, когда гармония разрушена, растлена — нечем больше удерживаться, и мало тех, кто рискнул бы покинуть нашу грешную землю, чтобы не стать навсегда космическим мусором.

Эти «выходы в космос» оставались для него и единственно доступной формой посещения дорогих, но «гибельных» для него мест, которые инстинктивно хочется миновать, может быть, даже забыть, а лучше бы и вовсе не знать — тем слаще боль, тем нестерпимей ожидание…

ДЕТСТВО

Духмяный запах фасолевого супа с телятиной и зеленью обволакивает супницу в виде плетеной корзины, плывущую в руках Трезль, и колючей проволокой внедряется в ноздри.

Рот обжигает полная ложка густой наваристой жидкости, на глазах выступают слезы, в то время как обоняние и осязание правят бал. Но червь сосет по-прежнему, не зная сытости, с еще большей силой, а глаза всё так же жадно поглядывают на дверь. Её створки плотно закрыты, как створки устричной раковины, малейшая щель в них уже кажется спасительной. Наннерль, Анна Мария, отец, их ближайший друг Шахтнер болтают за обедом как ни в чем не бывало, а Вольфганг смотрит на дверь.

После обеда берут в руки инструменты. Наннерль поднимает крышку клавесина, а он, настраивая скрипку, чувствует у себя за спиной дверь.

Наконец Шахтнер уходит, вскрывая обе створки двери локтем и коленом (в руках у него скрипка и ноты), и за ним следом выскальзывает Вольфганг. Он тоже одевается, он весь в волнении. Все вещи уже вынесены и уложены в карету. Он торопится. Отец ворчит, требуя, чтобы Вольфганг оделся тепло. Мать повязывает теплый шарф и вскользь целует сына, а благодушный Шахтнер смешит всех, изображая, как морщится и недовольно кроит лицо Вольфганг.

Они вместе выходят из дома. Шахтнер, простившись, поднимается вверх по улице к замку, подмявшему под себя город, а Вольфганг, обойдя воображаемую карету, загруженную их дорожной поклажей, пускается в путь, следуя за каретой-призраком (сухопутным Летучим голландцем) той же дорогой, которой они уже не раз отправлялись в заграничные путешествия.

Прощай их улица Гетрайдегассе. Прощай косая тень от их дома: до мурашек студеная жарким летним утром, освежающе ласковая теплым осенним днем и мрачно черная, отдающая могильной сыростью, солнечным зимним вечером. Прощай их дом, угрюмый, подслеповатый, пронизанный низким закатным солнцем, гостеприимный как его владелец Лоренц Хагенауэр. И он тоже прощай — добряк с одутловатым, печальным лицом, вдруг начинавший суетиться (с первой упавшей из глаз слезой), оглядываться, склоняться и шарить по карманам камзола, будто потерял что-то важное, ему остро, сию секунду необходимое, посапывая и смешно подергивая головой. Прощай и Каэтан (Доминик), сердобольный и флегматичный, хозяйский сын — весь в отца…

Уже с раннего утра Доминик отирается у дверей Моцартов, пробуждаясь от невозмутимого голоса Леопольда: «хорошо, малыш, еще раз», и снова клюет носом, убаюканный певучими кантиленами скрипки. Но Доминик не ропщет, он готов томиться под дверью сколько угодно из уважения к дарованиям маленького друга, которых, увы, сам был напрочь лишен. Его бесценным даром было смирение, с которым он терпел самые необузданные выходки Вольфганга, всё ему прощал, всегда радостно откликаясь на любые его фантазии. Изловчившись, он мог схватить на лету муху и давал Вольфгангу послушать, как та вибрировала натянутой струной з-з-з у него в кулаке. Он взял за правило провожать друга в собор, где тот заставлял звучно вздыхать орган, или приносил ему свое воздушное ружье, чтобы пострелять в нарисованную мишень. Чувствительный Вольферль завел обычай целоваться с ним при встрече, и безутешно плакал, если Доминик болел, и они были вынуждены, пусть даже на короткое время, разлучаться.

Днем занятия кончались. Вольфганг хватал за руку осоловевшего под дверью Доминика, они бежали на задворки ловить мотыльков, порхавших над медовыми россыпями желтых одуванчиков. Потом прятали свою добычу в жестяную банку с круглой тугой крышкой, которую всякий раз, чтобы открыть, приходилось поддевать подобранной с земли щепкой. Но еще большую радость, чем охота, им доставляли минуты, когда они, наполнив банку, открывали её, позволяя бабочкам выпорхнуть наружу белым шумным роем. Почему-то Вольфганга это возбуждало до такой степени, что он принимался кричать и носиться по двору, взмахивая руками и визжа от восторга, невольно заражая своей энергией и неистовством Доминика, конфузливо улыбавшегося.

Задворки тем и притягательны, что выпадают из условностей светской жизни. Это мир изгоев, культурная целина, мир параллельный официозу. Это забытая земля, потерянный рай, сон среди бела дня, запретная зона, беспредел, черная дыра, где всё можно, всё заманчиво, всё влечет куда-то.

Набежавший порыв ветра подхватывал под руку и тянул за собой, исповедуясь на ухо теплым щекочущим дыханием. Солнце, жарко коснувшись лица, усаживалось напротив, через пестреющую одуванчиками лужайку; шорохи сухих стеблей, дразнящее лопотанье листвы, шум экипажей, приправленный цокотом копыт, будто окликами, — приветствовали, вовлекая в круг неспешной задушевной беседы… И мне слышится, как Вольферль, скучая в компании взрослых или выплакавшись после обидного наказания, вдруг вскакивал, оповестив окружающих: «пойду кузнечиков ловить», — и беззаботно на пару с Домиником отправлялся на задворки.

Не знаю, как поступали в этом случае Леопольд и Анна Мария, но если и оставляли без внимания побег малышей, благодарные любой представившейся им минутке побыть вдвоем — их можно понять. Меня же сразу тянуло к окну, откуда я, хоть издали, оставаясь незамеченным, мог наблюдать за Вольфгангом.

Его голова в белом паричке с косицей, перехваченной черной лентой, едва виднелась из высоких цветущих зарослей. Я так и вижу его, замершим среди этих «джунглей», и пугливо, настороженно озирающемся, словно заблудившийся в чаще олененок. Всё вокруг чужое, устрашающее, но и такое интересное и манящее к себе, что глаза разбегаются, пока о н о не начинало звучать. Набегал какой-то неясный шелест, изнутри затопляло невнятное бормотание. Слов не разобрать, но интонации живые, со вздохами, сердечными сбоями, ритмическими фигурациями: уже не проза, но и не стихи, и не слова вовсе, а чистые звуки, глубже слов и многозначнее стихов. Музыка — хрупкая, как хрупки позвонки, едва удерживавшие большую, не по фигуре, голову Вольфганга.

Маленький Вольфганг, я наблюдаю за тобой, но ты меня не видишь. И потому ты открыт и беззащитен передо мной. Мне кажется, я начинаю тебя понимать, слышать твой шепот, угадывать твои мысли. Тебе плохо сейчас. И я ощущаю твою детскую боль — короткую, безутешную, тут же тобой забытую. Я удивляюсь твоей выдержке, твоей стойкости, твоему жизнелюбию — ведь ты совсем одинок, малыш. Ни Анна Мария, которую ты очень любишь, не ставя ни в грош; ни отец, перед которым ты преклоняешься, но боишься до нервных судорог; ни Наннерль, с которой живешь душа в душу, но остерегаешься пуще всех как папину дочку — не выслушают тебя и не поймут. Ведь они любят своего Вольферля, но не тебя. Любит тебя Доминик (безответный и отзывчивый увалень), у него нет на тебя прав. Вы сходитесь к концу дня и коротаете в сбивчивых мальчишеских беседах ранние зимние сумерки, укрывшись под сводами Св. Петра. Идет служба. Глядят с потолка мученики веры, словно неясные отражения в овальных зеркалах. Воин в металлическом шлеме обернулся и ищет кого-то глазами, будто это они, Вольфганг и Доминик, окликнули его и отвлекли от экзекуции своим перешептыванием. Дети затихают, звучит колокольчик, прихожане, опустившись на колени, беззвучно молятся. Вместе со всеми молятся и они, чтобы не оставил их Боженька. Вольфганг, время от времени вывернув голову, зыркает одним глазком на уставившегося с потолка воина и, встретившись с ним взглядом, отводит глаза.

Серебристый вздрог колокольчика. Время останавливается, внешняя жизнь замирает и только крепкий спиртовóй дух ошкуренного дерева напоминает о ней. Точно лезвием, истончённым до комариного писка, вдруг раскроили ощетинившуюся рецепторами полость — от ноздрей до надбровных дуг, — сунув головы мальчиков в бабушкин буфет. Такой дух у церковной скамьи, рядом с которой молится, стоя на коленях, Вольфганг. Шелестит за порогом собора дождь, — нет слов, нет мыслей, нет чувств. И вдруг радость — жаркий, ошпаривший с ног до головы — с в е т: Он здесь, ты замечен, прощен, обласкан, напутствован и отпущен.

Прихожане поют. Их слабый нестройный хор, как искру в горне, раздувают мощные легкие органа. Доминик не слышит себя, но слышит тонкий дрожащий фальцет Вольфганга, общий фальшивый хор прихожан и высокий мужской голос. Красный от натуги незнакомец в черном плаще с широкополой шляпой в руках «кричит, как в кресле у зубодера», выпучив налитые кровью глаза, «голосом сухим, как доска», со скрытой святотатственной усмешкой.

Но Вольфганг, пересмешник, обычно скорый на острое словцо — молчит, глядя на незнакомца. Этот взгляд друга Доминик хорошо знает. Так смотрят на пожарище, в темноту пещеры или из окна чердака, готовясь броситься вниз.

Доминик, присел на низкую балку чердака, обросшую в палец толщиной жирной пылью, и, дергая Вольфганга за рукав, просит: расскажи, и тот рассказывает…

Император фальшиво играл на скрипке с Вагензайлeм.[11] Вольфгангу стало жаль беднягу, тот очень старался, и, чтобы приободрить императора, Вольфганг крикнул ему: «Браво!» Потом играл Вольфганг, а Вагензайль собственноручно перелистывал ему страницы нотной тетради. «Он сносный композитор, но в музыке смыслит всё же больше императора»… Еще Вольфганг гордился золотыми пряжками на туфлях, которые ему подарили. Кто? Он уже не помнит. Шёнбрунн холодный. Там не побегаешь в удовольствие — скользко, и всем ты нужен, то просят играть на скрипке, то на клавесине, закрыв клавиши тряпицей, то импровизировать, то сочинять. И все пристают с разговорами. Но однажды, он, улучив минуту, погнался по пустым залам дворца за юной эрцгерцогиней Марией Антонией, маленькой ломакой, щиплющейся больно, как гусыня. Загнал её в угол, и, переводя дыхание, долго рассматривал её раскрасневшееся, быстро-быстро моргающее лицо, — такое маленькое, что, когда она морщилась, оно превращалось в кулачок. «Sind Sie prinzessin?» Локоны её растрепались, под носом влажно блестело. Она резким движением утерла нос, хватая ртом воздух, чтобы отдышаться. «Вы славная, — сказал он, — я хочу на вас жениться». Её глаза расширились, она перестала шмыгать носом, и Вольфганг поцеловал её в приоткрытый влажный рот, чуть солоноватый и сладкий. Она сорвала с него парик и принялась больно дергать его за волосы. Он отчаянно сопротивлялся и упал. Он слышал, как бежала она по соседнему залу, пощелкивая туфельками и скользя по гладким паркетинам. Вольфганг сидел на полу — один, в таинственной немоте зала, словно в белоснежной лилии посреди зеркального пруда, тихой лунной ночью…

Доминик был готов его слушать часами, отирая чердачную пыль, забыв о еде, о строго-настрого заказанном отцом опоздании на ужин. Он дает Вольфгангу клятвенное обещание не спускать глаз с маленькой Луизы Робиниг, когда тот уедет в очередной раз из Зальцбурга, и тут же обо всём ему писать в Италию. Особенно быть внимательным к темным кругам у неё под глазами — первому и самому верному признаку измены…

И они шепчутся до темноты. И примолкнув, слушают, как ворчливо, будто старик, бубнит себе под нос, постукивает по крыше пространный дождь. Выкрикнет три-четыре слова громко и отчетливо и опять то же вялое, сонное, нечленораздельное пришепётывание.

И вот они уже спешат домой, поднимая клубы пыли, перешагивая балки и всякую чердачную рухлядь, к смутно угадываемой на белой стене дощатой двери. Захлопнув её за собой, спускаются с небес на землю в свои квартиры: к яркому свету канделябров, к домашним разговорам и накрытому к ужину столу — в суету сует. И все им тут кажутся чудными, и всё не так: слишком яркий свет, слишком громкий разговор, слишком много беготни, слов. Еще оглушенные, еще остраненные, еще не от мира сего, — смотрят они на домашних, трудно, нехотя втягиваясь в хорошо им знакомую жизнь.

В квартире Моцартов, сидя за клавесином, стучит по клавишам одним пальцем Леопольд. Друг дома Шахтнер держит в руках тромбон. Они оглядывается на Вольфганга, и, о чем-то споря между собой, встают со своих мест. Леопольд, изящный, неизменно опрятный, будто весь вылизанный с ног до головы, улыбается сыну и к чему-то его энергично призывает. Шахтнер, простолюдин во всём: в грубоватых остротах и в неуемном хохоте с похлопыванием себя по ляжкам, смешной и нелепый, в кургузом одеянии и в штопаных белых чулках, обтянувших его треугольные каменные икры, — добро подмигивает Вольфгангу, как бы извиняясь. И вдруг поднимает тромбон, прижимается губами к мундштуку и двигается с рычащим раструбом на обезумевшего от ужаса Вольфганга. Медно поблескивая, раструб ревет, ширится, надвигаясь на Вольфганга, и раздувает ему голову, как воздушный шар, который вот-вот готов лопнуть, но всё разбухает, дуется, звенит от напряжения… Неосторожный кикс — и он всё-таки лопается.

Этот вечер навсегда запал ему в душу безотчетным страхом и часто давал о себе знать из глубин подсознания. Казалось, что в нём было особенного. Накрытый к ужину стол, уставленный посудой из толстой белой керамики, баночками со специями, бокалами для вина. Трезль — с обжаренной уткой на блюде. Синие окна за шелковыми занавесками. Наннерль на кушетке, забавлявшаяся с собственной ладонью, порхавшей у неё перед глазами подобно стрекозе. Анна Мария, время от времени попадавшая в поле его зрения, а в углу — у клавесина с канделябром — отец и Шахтнер. Довольное лицо Леопольда, мозолистые кисти Шахтнера, сжимавшие тромбон припухлыми на суставах пальцами. Старые друзья сладко улыбались, перемигиваясь, и с двух сторон надвигались на Вольфганга, выставив перед собой, словно мушкет, длинный ствол тромбона. Медная воронка поблескивала, слепила глаза и втягивала в себя дрожащую душу Вольфганга. Он сопротивлялся, затыкал уши, пятился… Этот сверкающий дулом тромбон и его утробно трубящий, разъяренный рык — так и остались для Вольфганга символом надвигающейся катастрофы, насилия и смерти. Во всяком случае, так звучит он для нас в его операх «Идоменей» и «Дон Жуан».

Успокоился малыш только у Хагенауэрoв. Его забрал к себе добрый папаша Лоренц, заглянувший к Моцартам по щепетильному денежному вопросу. Вольфгангу постелили в детской рядом с Домиником. Не расставаться с другом, болтать с ним до утра было его давнишней мечтой. И папаша Лоренц, печальный толстяк, чем-то похожий на упитанного индюка, бесцельно слоняющегося по двору, судьба которого предрешена, стоял в дверях и желал им доброй ночи, доставая из обшлага домашнего халата батистовый платок.

С тем же платком, но уже осушая им глаза, стоял он в дверях дома на Гетрайдегассе 9, провожая Моцартов в очередное заграничное путешествие, снабдив их на дорогу деньгами и заемными письмами. Из-за его тучной фигуры, уцепившись рукой за отцовскую пуговицу, выглядывал Доминик, и крутил эту пуговицу молча, с ожесточением, пока не отрывал её.

По неведомым для нас причинам Бог не терпел возле Вольфганга самых близких ему друзей и решительно отбирал их у него. За что налагалась такая жестокая епитимья — Бог весть? Но их круг сужался, а обзаводиться новыми друзьями уже не хватало душевных сил. Доминик был первым, утрату которого ему пришлось пережить. Это была не смерть, но вечная разлука. Доминик ушел в монастырь Св. Петра послушником. За глухими стенами вместе с ним укрылся и его Вольфганг, их Зальцбург. Представить себе дом папаши Лоренца без Доминика (и не только дом, но и весь Зальцбург) было для Вольфганга равносильно смерти друга. Их шушуканья в соборе дождливыми холодными вечерами, их откровения на чердаке и длительные прогулки по городу, особенно частые перед отъездом Вольфганга за границу — вот их Зальцбург. В те годы Доминик был его вторым «я». Он крепко-накрепко связывал его невидимой духовной нитью с Зальцбургом. И вдруг всё разом оборвалось. «Вольфганг плакал, когда я читал ему это письмо, и на мой вопрос о причине слез, он ответил, что испытывает боль, так как думает, что никогда больше не увидит его. Нам с трудом удалось вывести сына из этого заблуждения… Вернувшись в Зальцбург, он намерен тут же ехать в монастырь Св. Петра и просить Каэтана [Доминика], чтобы тот поймал для него муху и отправился вместе с ним стрелять по рисованной мишени». Это были его последние отчаянные, еще темные, детские слёзы.

С той самой поры, глядя весной на цыплячью нежность вылупившегося из почки крохотного листика, Вольфганг инстинктивно жалел его — он ведь не доживет до осени и, может быть, уже в начале лета огрубеет, пожелтеет, увянет и отвалится от ветки, став изгоем, так и не дождавшись осеннего листопада, этой естественной поры, когда и смерть красна; его будут топтать до срока, поддевать носками башмаков, под шумящими кронами всё такой же свежей, никогда не вянущей (как ему будет казаться с земли) ярко-зеленой листвы, под которой он будет сохнуть, буреть, пока совсем не превратится в прах.

На всё есть два взгляда — с земли и с небес. Их смена и есть переселение души из этого в лучший из миров. Для Вольфганга они оба стали доступны уже здесь на земле. Отсюда «черствость» его души, которая видит не только участок дороги, но и весь путь. Интуитивно он знает, нельзя приспособиться к тому, что не имеет времени, что есть бессмертие, как нельзя приспособиться к Богу. Всякая внешняя ломка чего бы то ни было — музыкальной формы, взаимоотношений с людьми, образа жизни или государственного устройства (пример его глухоты к французской революции) ему чужда. Его новаторство не в изобретательстве, а в состоянии души. Время уходит только на запись, он сразу знает любое своё творение целиком. Он лишен радости Й. Гайдна усердно кружить по непредсказуемому лабиринту разработок, делая по ходу неожиданные открытия. Его разработки не развитие темы в общепринятом смысле, а сама тема, увиденная во всей своей сложности и полноте. Его ансамбли — не диалоги страстей и мыслей героев, а монологи их судеб.

Говорят, Шостакович был наделен той же способностью слышать свои сочинения не в беглых набросках, а уже завершенными, во всей своей целостности. Но в отличие от Моцарта он был безбожником или, скажем, не пришел к Богу, не дошел до Него, не услышал Его зова. Потому таким невыносимым для него был взгляд на себя из вечности, настолько невыносимым, что лишь в искаженном, сатирическом, пародийном виде он мог еще казаться ему терпимым. Всплески натужной, почти шутовской веселости, бравурности, ёрничества, отчаянного протеста перемежаются в его музыке с приливами сильнейшей душевной депрессии, холодной и мутной меланхолии.

Не миновала сия «чаша» и Вольфганга. Но она была не с цикутой умерщвляющей, как у Шостаковича, сулящей мрак души, небытие, тлен. В «чаше» у Моцарта, как в Св. Потире, кровь Господня, животворная, бальзам вечной жизни. Не старухой с острой косой явится к нему смерть, а Божьей матерью, «Нечаянной Радостью», благословляющей и утешающей, что уже завтра он будет с Ними. А пока отнимались у него дýши, к которым он особенно привязывался; и нужда заставляла его раз за разом съезжать с новой квартиры, едва обжитой. И не случайно ему было отказано в счастье взаимной любви, а жизнь проходила в придорожных гостиницах и почтовых каретах в поисках надежного заработка и постоянного пристанища. «Доколе Я буду с вами?» — вслед за Господом мог бы себе позволить сказать он, вечно кочующий с места на место, как кочуют цыгане.

ОТЪЕЗД

Я написал эту фразу и тут же зазвучала во мне тема Анданте из Концертной симфонии для скрипки и альта (Es-Dur), сочиненной им уже по возвращению в Зальцбург (1779), два года спустя после заказанного м-ль Женом фортепьянного концерта.

Это Анданте и Андантино из концерта для м-ль Женом ведут между собой через годы безутешный и только им понятный диалог. Андантино драматично, так как еще только предчувствует или, точнее, провидит будущее, уготованное Вольфгангу (затрудненное дыхание, местами с приступами настоящего удушья, стесняет неторопливую, словно на исповеди, скорбную речь); Анданте — трагично, но уже без мрачности: покойно, печально, просветленно, потому что всё уже позади, свершилось. И теперь мне понятно, откуда у Моцарта вдруг этот тягучий («таборный») мотив главной темы в Анданте. Это скорбь «Вечного Жида» о навеки утраченном доме, которым был для Моцарта не столько пятачок земли, с населявшим его германским народом, но весь мир. Таким он представлялся ему в Зальцбурге из окна тюремной крепости, куда его снова упрятали, где ждала его всё та же камера, обмятый его боками тюремный тюфяк, неизменный надзиратель в облике отца, изученный им до характерного звука шагов, менявшихся в зависимости от настроения.

До побега — он знал путь на волю, и где та стена, под которой готов был подкоп. После побега — стена выросла внутри него, а за стеной осталось похороненным всё то, что еще недавно с такой силой и обещаниями звало на волю. Он опять несвободен. Но это уже не та несвобода, масштабы которой зависели от прихотей князя-архиепископа, здесь уже явно просматривался Божий Промысел. Открытый космос манил и звал странным жестяным звуком — не то шелестящим, не то позвякивающим, словно связка ключей в руках св. Петра. Даже в ночной тишине касался его кожи сухой металлический шелест и внушал: твой путь — путь «послушника», «путь и́скуса» — иди, иди, не оглядывайся, не зная привязанностей, сожалений, сомнений, страха… а звуки оркестра судорогой стягивали глотку — глубокими, пудовыми, спазматическими вздохами…

У деревенской церкви две могучих ветвистых березы ярко желтеют на синем холодном небе, издавая мелкими золотистыми листочками всё тот же сухой жестяный звук — «день был субботний Иоанн Богослов».[12] От церкви — среди покоя и прохлады — тянутся мерные, глухие удары колокола…

Католический храм полон народа, сидят и стоят вплотную друг к другу — ни разговоров, ни даже шепота — мертвая тишина.

Марина прижалась в углу у входа. Ей странен и звук колокола, и весь облик храма без привычного для православной церкви иконостаса. Стрельчатые окна, дух нагретого солнцем дерева, что-то светское в живописи, в культовых деревянных фигурах, — и каменное молчание прихожан, ни одной согбенной спины, ни одного опущенного лица. «Kyrie eleison», — запел на хорах высокий детский голос и завздыхал по-стариковски, отдуваясь и поспешая за голосом, приземистый орган, сверкая вставной челюстью.

И вдруг, как просыпавшийся на каменный пол бисер, дробный девичий хохоток запрыгал нежными горловыми трелями. Все всколыхнулись, словно оживший «некрополь», и обернулись. Юная прихожанка, привычным движением обмакнув в чашу у входа два пальца, перекрестилась, присев на одно колено. За ней проделал то же самое и так же пóходя её кавалер, ушастый, вихрастый, с мотоциклетным шлемом в руке. Они с благочестивым вниманием дослушали «Agnus Dei», затаившись как две рыбки в коралловых рифах, и вдруг, так же стремительно перекрестившись, окунув пальцы в чашу, вышли из церкви. Рёв мотоцикла, веселые ребячьи голоса; как теплый порыв ветра пахнул в открытые двери храма и растаял в его прохладе и где-то там, в пустынных деревенских улочках…

Проселочная дорога, овражек, выжженный солнцем пригорок. Деловито и целеустремленно, как рыщут бездомные собаки в поисках пищи, летают вороны, едва не задев вас крылом, почти припадая к земле, будто что-то вынюхивая… «Чужое и бесы помáют», — слышится Марине и она убыстряет шаг, торопится, сутулясь, не разбирая дороги, не чувствуя голода, не зная отдыха, одна-одинешенька, ведомая голосом, напутствующим её: «Восстань, возьми одр твой и ходи»… Где-то здесь, сейчас, такой же одинокий на всем белом свете, изъязвив колени о зачерствелую как камень землю, молится Он: «Авва Отче! Всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня». Спят ученики. Никто не спасется опытом другого, каждый стремится на собственную Голгофу. И вечно опаздывает в суете сует как на собственные похороны: вбежал, запыхавшись, расталкивая зевак, а покойника уже и след простыл, ищи-свищи, где теперь свидитесь, в каком из этих миров?.. Совершив свой печальный круг, ушло за горизонт солнце, замыв за собой следы прозеленью с рыжевато-лиловыми разводами. Солнца уже нет, но оно еще долго здесь, удерживая за собой западную окраину неба, как бы поделенного на две стихии. В зените же холодной синевы — раскаленный добела, острый как бритва, серп луны…

К ночи собрался дождь. Зашуршал, завозился в темных лопухах на задворках усадеб, просы́пался сквозь поредевшие кроны яблонь и затерялся в густой зелени смородины, колючего малинника. Если, слушая дождь, закрыть глаза, можно легко представить, что там, за забором, потрескивает горячим плескотом огонь, суетливо и жадно обгладывая уже задымившуюся головешку, подлаживая её то так, то эдак под особо крепкий и острый зуб.

Почтовая карета с зашторенными окнами и одиноким фонарем на козлах, кренясь и брызжа грязью, проследовала через деревню. Марина прижалась к забору, пропуская карету, и оглянулась, приняв её в темноте по близорукости за катафалк. «Сальери» — отозвалось в сердце, ничего не прояснив, и тут же забылось вместе с исчезнувшей в пелене дождя каретой.

Когда вышла за околицу, кто-то шепнул ей на ухо: «Оглянись». Не оглянулась, и спаслась. Шла, не останавливаясь, не присаживаясь, не глядя по сторонам. Сначала проселочной дорогой, заросшей заячьей капустой вдоль обочины; потом полем — узким коридором во ржи; лесной тропкой, пьяно колесившей среди кустов, всё кренившейся и забиравшей вправо, пока не вынесло вдруг на опушку… Если глянуть окрест, то за балкой в низине угадывалась по очерку крыш деревня… Елабуга — будто праздное дышло уперлось ей в спину между лопаток. Впрягись и вези свой воз, — не хочу! Не сейчас! Она торопится, почти бежит — и ушла, и много плутала. Темной дорогой из Болшево на станцию, где звук собственных шагов стучал в висках напряженной ниточкой пульса, пока не впивался в глаза фонарь над дощатой платформой. И зимней дорогой, возвращаясь к себе в Голицыно, мимо заснеженного поля с узловатым безлистым деревом, трясясь от холода, в свой откупленный на время угол-террасу («слишком много стекла, черноты и тоски»), где её держали на виду, как золотую рыбку в аквариуме. Безоглядно уходила она закольцованной дорогой Прага-Вышера-Прага, мотаясь с поезда на поезд, твердо усвоив для себя очевидное: кто боится одиночества, тот просто не знает, что в чьем-то присутствии оно еще невыносимей. И, наконец, Таруса — её нескончаемый путь, где она давным-давно себя похоронила, оплакала, попричитала, как водится, и камень надгробный заказала, и эпитафию сочинила, и с легкой душой ушла…

Плачут, стенают слепые и глухие, уткнувшись лбом в могильную плиту, а она уходит дальше… «дверь открыта и дом мой пуст»… Мысли витают где-то не здесь (может быть, в России — в Борисоглебском; может быть, в Германии — на Унтер-ден-Линден). Русскоязычная немка или германофилка из России. По духу «крестоносец», по делам сестра милосердия, — прошла мимо… Оглянись же! Нет, идет не оглядываясь, теряясь в толпе. Простая серая юбка, стоптанная обувь, ворот блузки расстегнут, на шее ниточка из мелкой бирюзы. Голова опущена, короткая стрижка, сама худая, загорелая, ключицы выпирают под кожей, как ребра зонта, а икры ног полные, отекшие… Уходит, не поднимая головы, вдруг кто-нибудь вломится в её жизнь, разодрав нахальной рожей полог белесого неба: «А подать сюда» — скажет… Почему-то ей виделась именно такая в полнеба хамская рожа. И смотрит сверху эта рожа. Спрячешься в кусты — она осторожно вытянет из кустов двумя пальцами, как насекомое, и опять на дорожку кинет. Залезешь в овраг под сваленное дерево — и оттуда те же два пальца извлекут и на тропинку; не убежать, не спрятаться — всюду достанут два нависших сверху, брезгливо берущих, как котят за шкирку, два холеных княжеских пальца…

Аля спит, не дождавшись мать. Закуталась в старое одеяло, свернувшись калачиком на широкой деревенской кровати, такой же скрипучей и рассохшейся, как встреченная у околицы карета. Темно так, что не сразу определишь, где же в комнате окно. Там на подоконнике керосиновая лампа. Чиркнула спичка — раз, другой, дымит, краснеет серная головка — огня нет. Зажглась, наконец. От света лампы стало спокойно. Я вижу, как Марина, переобувшись, несёт лампу к столу; локтем сдвигает на край столешницы посуду и садится за работу. Непроизвольно тянется рука, машинально жуется хлеб, потрескивает жарким костром за окнами дождь… Уже поздно, но она не ложится спать. Запоздалый грохот мчащегося в депо трамвая отвлекает меня от рукописи, и я смотрю в окно из моей московской квартиры. Марина прислушивается в Иловищах, и её округлый почерк хорошистки выводит в тетради: «Нас родина не позовет! Езжай, мой сын, домой — вперед — в свой край, в свой век, в свой час…» Что пишет? «Поэму конца», «Поэму горы»… «Соль сжигает щеки, Перед глазами креп. — Адрес? Его прочтете В справочнике судеб»…

Ранним сентябрьским утром от дома на Ганнибалплатц отъезжает карета, увозя Вольфганга и Анну Марию в длительное путешествие. На этот раз они уехали без свидетелей. Толстяк Лоренц Хагенауэр уже не мог стоять, опечалясь, на пороге своего дома, судорожно комкая в пухлой ладони платок; не было и Доминика, ушедшего в монастырь; не было даже отца и Наннерль. Леопольд, потрясенный их отъездом, так и не сошел вниз проводить их, а Наннерль, опустив шторы у себя в комнате, весь день прорыдала в постели. «Пимперль печально устроилась рядом с нею».

Леопольд сомнамбулой бродил по опустевшей квартире, время от времени предлагая дочке чай, а ближе к вечеру — обед, приготовленный Трезль. « [С] уходом Буллингерa, — написал он жене на следующий день, — я лег в кровать и провел время в молитвах и чтении… Собака зашла взглянуть на меня, я пробудился, и она дала мне понять, что я должен выйти с нею на прогулку. Я поднялся, взял мою шубу, и, найдя Наннерль крепко спящей, вышел, а вернувшись с прогулки, разбудил дочь, приготовив нам еду». Когда стемнело, заглянул Шахтнер — проведать, помузицировать. Тут же сели за дуэты — не пошло. Глаза у Леопольда слезились, ноты расплывались, а мысли мчались следом за каретой, увозившей жену и сына. Как сквозь стену доносился до него голос Шахтнерa, который, обращаясь к Наннерль, вспоминал…

«Что ты пишешь, малыш?» — спросил его тогда герр Моцарт, застав Вольфганга с пером в руке. Тот ответил, макая в чернильницу перо: «Концерт для клавира». Герр Моцарт протянул руку, желая взять листок и посмотреть, но Вольферль уперся: «Я еще не кончил». Боже мой, что это была за мазня. В своем детском неведении он макал перо до самого дна чернильницы и, всякий раз, касаясь им бумаги, ставил кляксу; потом преспокойно вытирал её ладошкой и писал дальше. Мы, пряча улыбки, потешались, разглядывая эту мазню, и вдруг герр Моцарт замер чем-то пораженный. Я никогда больше не видел у него слез восхищения и радости. «Взгляните, — сказал он мне, — господин Шахтнер, как здесь всё правильно и стройно, только вряд ли это исполнимо. Ведь это написано так необычайно трудно, что ни одному человеку не сыграть». На что Вольфганг заметил: «На то он и концерт. Надо так долго упражняться, пока не получится». И он заиграл, и сумел показать ровно столько, сколько нужно было, чтобы мы поняли его намерения… Он был уверен, наш мальчик, что играть концерт и творить чудеса — это одно и то же… Господи, не оставь его в пути, не лиши своего покровительства и милостей».

Пусто стало, когда ушел Шахтнер — тихо, темно. Изредка Трезль звякала на кухне грязной посудой, и скулила под дверью Пимперль, просясь на прогулку. Так поздно её обычно выводил гулять Вольфганг. Вот Трезль вымоет посуду, оденется и выведет её… Пусть идет, только пусть не скулит так тоскливо Пимперль… и не бегает на каждый стук к входной двери встречать Вольфганга, а потом искать его по комнатам, будто он дух святой — невидимо и бесшумно проникший в дом.

Стукнула дверь, — перемыв посуду, Трезль ушла с собакой. Квартира погрузилась в илистый сумрак. От каменного пола на кухне повеяло холодом. Догоравшие угли в печи тускнели, затягиваясь пепельной пленкой, как веко у птиц. Но сама плита, если к ней прислониться, была еще теплой, даже горячей. Смыкались глаза — не от дремы, от гложущей с утра боли — надоедливой, тянущей, не отпускавшей ни на мгновенье.

Пока шли сборы, мозг был занят множеством обычных при отъезде мелких забот: как упаковать и уложить вещи, и ничего не забыть, предусмотрев всё необходимое в длительном путешествии. Денежные расчеты, рекомендательные письма, бытовые советы занимали его до последней минуты… И вдруг, в момент прощания, нервный срыв, ощущение неизбежной катастрофы, предчувствие вечной разлуки, отчаяние, паника, что назад уже не повернуть. «В то время, когда я укладывал ваш багаж, я был душевно нездоров, причиной тому были страх и боль, я возился внизу около экипажа, у меня не было времени поговорить с вами до вашего отъезда. Я видел её тогда в последний раз!»

И всё же. Еще не всё было потеряно, еще в его силах было удержать их, отложить отъезд. Ему стоило только сказать им — нет. Не дать денег, сказаться смертельно больным — и они не уедут. Сын навсегда останется с ними в Зальцбурге, под его опекой, под присмотром семьи; и будет сохранен, спасен, доживет до глубокой старости, не зная нужды, соблазнов, богемы, унижений, разочарований, предательств, и тем самым продлит им жизнь — ему и Анне Марии.

Леопольд правит копии новой партитуры Вольфганга «Sancta Maria, mater Dei», написанной им в канун рождества Богородицы 9-го сентября. Прощаясь с домом, сын в последний раз снова обратился с молитвой к деве Марии. Пламя свечи заморгало и огненно замерло, как раскаленное стальное перо — не шелохнется, не чадит. Взгляд невольно приковывается к нему, оторвавшись от звучащей ряби нотного стана, и пристально рассматривает это «чудо», пока мимолетный ток воздуха не качнул пламя. Оно дрогнуло, пыхнуло, выпустило тонкую струйку дыма и затрещало, забилось… и теперь уже будет плясать, чадить, вздрагивать, тускнеть и разгораться весь вечер.

Wolferl… es ist nicht vorhánden![13]

Поздно. Леопольд подходит к окну, прислушивается — нет его. Он распознал бы его шаги среди топота толпы, различил бы его юркую худенькую фигуру в кромешной тьме… «Бедные глаза, мои глаза», — причитает Леопольд, вглядываясь в темень за окном.

Вольфганга нет. Он не придет. Леопольд так и не дождется его этим вечером. Не мелькнет перед домом его плащ, не хлопнет дверь в парадном, не будет трезвонить в квартире дверной колокольчик, не будет смеха, шуток, радостных воплей Наннерль, встревоженного ворчания Анны Марии. Сын мокрый от дождя, жалкий, с печальной гримасой на лице трясется и скулит, виртуозно подражая Пимперль, которая тут же, у его ног, радостно отбивает хвостом приветственную дробь… Не будет этого больше. Никогда. Nie!

Сердце останавливается, удушье сковывает грудь. «Польди», — шепчет ему на ухо голос Анны Марии. Он чувствует, как она обхватывает его сзади за плечи, прижимается к нему всем телом. «Польди», — её губы нежно касаются шеи, напрягшейся от щекотки. Она смеется совсем по-девичьи, краснея и пряча глаза, и он слышит её невольно вырвавшееся признание: «Хорошо нам было с тобой, Польди. Разве нет?»

За ужином рюмка красного вина согревает, осветляет голову. Оцепенение проходит, слёзы хоть и текут еще, но горячие и горючие, а не холодные и безутешные. Стараясь не смотреть друг на друга, отец с дочкой играют в «пикет». Игра идет без азарта, не спеша, расчетливо, без обычной радости при выигрыше и огорчений в случае проигрыша. Игра занимает мысли, убивает время, дает чувствам передышку. «Бедные мои глаза», — Леопольд сдавливает веки пальцами. «Как ты думаешь, — спрашивает Наннерль, — они уже въехали в Вассербург?»

ЗЛОСЧАСТНЫЙ ЛЕОПОЛЬД

И опять перед глазами минута, когда карета, отъехав от дома, завернула за угол и покатила вниз к мосту через речку Зальцах. Вывалилось из облаков, как сырой желток из яйца, низкое солнце, засвечивая глаза и отбрасывая на землю расплывшимся йодистым пятном тихий свет… В паутине у́тра заискрился угол пыльного надтреснутого стекла.

Сначала пришло ощущение собственной ненужности, будто озарило темень души ровным холодным светом старости, и вместе с ним сознание: от того, что надвигалось, не отмолиться, не отвертеться, не спрятаться, не сбежать, не проснуться. Потом обнажились корни этого чувства: почти физическое ощущение пустоты, образовавшейся там, где многие годы царило обожание. И это открытие — как приговор, как черный жирный штемпель бюро ритуальных услуг. Всё твое отбирают, увязывают в узел и уносят, оставляя одного в пустом приемном покое, сумрачном и холодном, в чужом — не по росту — застиранном и ветхом больничном белье.

Из-за серебряной полоскательницы выбежал крупный рыжий таракан и замер, ощутив над собою вселенское лицо Леопольда, окаменевшей маской придвинувшееся к нему, как если бы придвинулась вдруг к земле, вечно щерящаяся в небесах луна. Таракан стряхнул оторопь, сделал Леопольду усами «козу» и засеменил дальше от одной сладкой лужицы к другой, от крупинки сахара к капле пролитого соуса. Таракан суетливо двигался у самой кромки плиты, резко меняя направление и, словно щупами, шевелил усами; было отчетливо видно, как загоралась искрой его рыжая желудевая спинка. Леопольд сдернул полотенце и хлестнул по плите. Таракан исчез. Но, приглядевшись, Леопольд тут же обнаружил его на плитах пола: припадая на лапки, таракан бочком уволакивал под защиту плиты полураздавленное тельце. Неужели инстинкт не говорил ему: остановись — попался, придавили, пустили кишки, так уж пусть додавят до конца. Нет, бежит, спасается. И нога уже потянулась хрустнуть его тушку, но в последний момент Леопольд дал ему уползти — зачем? Теперь он забьется где-нибудь под печкой в самом темном и пыльном углу и, шевеля усами, будет обследовать искалеченное брюшко: и если бы мог, зализывал бы ранки, как кошка или собака; или перетягивал бы жгутом, как это делает человек, чтобы остановить кровь. У таракана нет крови, нет жгута и заживляющей слюны — полная беспомощность, лег в щель и жди смерти. Боль нестерпимая, — временами затухает, и это приносит несказанное облегчение, почти блаженство. Нет у него больше с этим миром ни счетов, ни расчетов, никому, ничего и нисколько он не должен — рассчитался со всеми сполна. Когда гибнешь, только и живешь.

Мысли о смерти впервые поразили Леопольда. Казалось, еще только вчера, материнское обожание маленького Польди, безудержное и назойливое, сменилось ревнивым вниманием друзей, приходивших в восторг от его грубоватых шуток, остроумия, простонародной веселости, чем сверх меры были напичканы и его симфонии. Анна Мария затмила друзей своим трепетным благоговением, когда и в рот смотрит, и хороводы водит, и пылинки сдувает. Вершиной для него стало обожание сына — ничем не заменимое, необходимое как воздух. «Это как делается, папá?» — спрашивал малыш, чтобы записать свои первые детские сочинения. И приходил в восторг, когда Леопольд молниеносно, безо всяких усилий, твердой рукой вписывал в его тетрадь нужные по высоте и длительности ноты, бекары, бемоли, паузы, мелизмы. Решал «труднейшие» задачи гармонии, объясняя азы загадочного, еще непостижимого для Вольфганга контрапункта. Музыкант, композитор, мастер, а не просто отец. «За Богом сразу идет Папá», — твердил в восхищении малыш.

И вдруг чувство неловкости. Отец его не понимает, не успевает на слух следить за его мыслью, требует ноты и, слушая, как со шпаргалкой в руках, гневно чёркает в партитуре, раздражаясь непривычной гармонией, режущими слух диссонансами и цепенея от душевной боли сына, буквально захлестнувшей страницы симфонии g-moll (К.183). Эта боль вторгалась в сознание «мамаевой ордой» и в неистовстве рубила всё, что приподнимало от земли голову, что ей пыталось противостоять, — мгновение скорбного созерцания (почти детская жалоба), — и с новой силой, неудержимо, под самый корень, в азарте слепого наваждения, попирая, подминая помраченное сознание копытами… Ошеломленный отец не верил глазам — шутка, розыгрыш, мистификация? Садился за инструмент, что-то невнятно бормотал, напевал, проигрывал, предлагая правку на каждой странице; исключал крамольное, оскорбляющее галантный вкус, нарушающее пристойность салонной музыки. Правил, как будто можно править душевную рану. «То, что тебе не делает чести, пусть лучше останется неизвестным… В более зрелые годы, когда благоразумие возрастет, ты будешь рад, что её [симфонии соль минор] ни у кого нет, даже, если сейчас, когда ты пишешь, ты ею доволен». Вольфганг усердно кивал, соглашался и ничего не менял. У него пропала охота показывать отцу то, что им было написано не по заказу.

Леопольд не заметил этого или сделал вид, что не заметил. Втайне от всех он мучился: неужто вот она — старость. Похвалит сына, тот довольно усмехнется, поругает — пропустит мимо ушей. И Анна Мария ворчит, уже не замечая, что ворчит в его присутствии. И на службе его давно перестали воспринимать как соперника, перестали говорить при нем шепотом.

Что совсем мне непонятно, как не сумел Леопольд сделать карьеру при дворе, хотя имел для этого достаточно оснований: и солидный профессиональный уровень, и талант дипломата, не пил, был окружен друзьями-аристократами, обучая музыке их детей… Леопольд, безусловно, тонкий, глубокий, умный человек, наделенный необычайным музыкальным чутьем. Он, как музыкант, с поразительной быстротой достиг своего потолка и… остановился. Его сочинения отличали изобретательность, вкус, мелодичность, сочный юмор; они говорили о несомненном таланте, но оставались безличными — по плечу любому средней руки композитору. В этом суть: его личность не раскрылась в его сочинениях, превосходя их собственной глубиной, оригинальностью, выразительностью суждений… Это он понял не сразу — и мучился. Это казалось несправедливым. Не было ни одного композитора из его современников, произведения которых он не просмотрел бы в партитуре, если не удавалось услышать в концерте или исполнить самому. Он знал, чем они дышат, он овладел их секретами. К тому же он старательно изучал вкусы публики и умело, с приятностью для слуха им потрафлял… Но большой музыкант только начинает с мастерского подражания авторитетам и угождению публике, потом — переступает через тех и других. Но для Леопольда — тут его потолок. И если для гения он, скажем ему не в обиду, был мелковат и несамостоятелен, то для карьеры — слишком самолюбив и самобытен. Опять же, ну да — немец, а в моде итальянцы, да и характерец… Можно обольстить случайного встречного в охотку или преследуя конкретный интерес — разово, но не тех, с кем многие годы состоишь в одной придворной челяди.

Его истинный талант (и это стало настоящим везением для Вольфганга) проявил себя в преподавании музыки, увенчавшись двумя вершинами: В.А.Моцартом и «Школой скрипичной игры», изданной впервые в 1756 году (год рождения сына) И. Я. Лоттером в Аугсбурге и еще долгие годы после смерти Леопольда остававшейся востребованной в Европе, в том числе и в России.

Кто бы он был без него… (Написав эту безличную фразу, я вдруг понял, что она в такой же степени может относиться как к сыну, так и к отцу.) С сыном всё ясно, но представить себе жизнь Леопольда без Вольфганга — нельзя. Леопольд необычайно амбициозен. Провинциал, приехал в Зальцбург учиться юриспруденции; увлекся музыкой и очень быстро стал делать успехи, причем, неожиданно для самого себя. Он вдруг возомнил себя гением, жертвой обстоятельств, обделенным в детстве музыкальным образованием. И решил, что он сумеет догнать, у него получится. Он не будет ни спать, ни есть, но восполнит то, что недополучил; восполнит — и превзойдет своих сверстников, потом итальянцев, а потом и нынешних модных сочинителей. Подобные признания часто срывались у него с языка: «Ты знаешь, честь и слава — всё для меня… Это всегда было и останется моей целью». Ему льстило внимание «сильных мира». Он всегда гордился своими связями в высшем свете. Но кто бы из них стал водить знакомство с каким-то вице-капельмейстером захолустного оркестра из Зальцбурга, приглашать на обеды, осыпать подарками, вести переписку, если бы не… Этим нектаром, на который слетались все пчелки, шмели, мотыльки, осы, стрекозы, мухи и прочие, был маленький Вольфганг. Без него — никаких поездок по Европе, никаких приемов при европейских дворах Австрии, Франции, Англии, Италии, Пруссии… Да, отец много вложил в него, но и какова отдача? Жизнь провинциального музыканта обрела какой-то высший смысл. Сын стал его глазами, ушами, нервами, через которые он воспринимал мир. Отнять его, значит действительно отнять у отца жизнь.

Если долго и безуспешно о чем-то мечтаешь, не обладая в полной мере качествами, которые могли бы привести к осуществлению мечты, и вдруг это в избытке обнаруживаешь в собственном сыне, стоит лишь приложить немного ума и усилий — как тут не потерять голову. «Школу скрипичной игры» он создал для других, а Вольфганга — для себя. Отпустить его, значило бы для Леопольда, — и здесь он вполне искренен, если иметь в виду духовную сторону жизни, — испустить дух. Тут его нé в чем упрекнуть, можно только посочувствовать. Их связь невольно заставляет нас вспомнить о сиамских близнецах: вместе жить невозможно и порознь уже не совсем жизнь. Разделившись после переезда Вольфганга в Вену и его женитьбы на Констанце, оба быстро сгорели. Отец четыре года спустя, а сын (вполовину его моложе) — через восемь лет. Как тут не вспомнить писание: дом, разделившийся сам в себе, падет. (Лк 11:17) Никто не знает ни истинного смысла собственной жизни, ни промысла Божьего. Интересно было бы понять, что испытывает клетка, делясь на две, если бы она была наделена сознанием и могла бы об этом рассказать?..

Не сумел Леопольд отпустить сына и понять, что они с ним больше не одно целое — у каждого своя судьба. И сколько тому примеров слепого родительского чувства вседозволенности, как же — он отец. Не дай-то бог ослушаться или поступить по-своему. Родитель сразу же утрачивает здравый смысл и в упор перестает видеть что-либо, кроме как покушения на его авторитет, попытку ущемить его в законном праве властвовать над душами своих детей. Леопольда мне искренне жаль. Но если человек встал на путь гибели, им никто уже не будет услышан.

В самом начале знакомства с Веберами сын делает отцу неожиданное признание: «Завтра обязан выйти [после болезни], так как домашняя нимфа м-ль Пьеррон, моя уважаемая ученица, будет долбить концерт графини Лютцов на французском концерте в понедельник. Ради моей величайшей Prostitution[14], я буду также выдавать что-то нарубленное и во всеоружии чеканить Prima fista[15]; ибо я урожденный бренчатель [на клавире] и не знаю ничего другого как лупить по клавишам!» Если это выразить одним словом, то отец услышал бы в его признании sos! Но он не услышал. А за неделю до этого в постскриптуме письма матери Вольфганг в раздражении объясняет отцу: «Естественно, что я не смог закончить заказ… у меня не было ни одной спокойной минуты. Я могу сочинять только ночью. Стало быть, не в состоянии рано вставать и всегда быть расположенным к работе. Я мог бы, конечно, заниматься весь день пачкотней, но… не хочу краснеть, если это будет подписано моим именем. И потом, вы знаете, что я испытываю отвращение, когда пишу для инструмента (который не выношу)».

И опять он не был услышан. А еще раньше, за неделю до этого, он впервые высказал отцу откровенно и недвусмысленно свою позицию в отношении будущего: «Пусть преподавание останется людям, которые ничего больше не могут, как только играть на клавире. Я же композитор, и рожден, чтобы стать капельмейстером. Я не должен (говорю это без фанаберии, ибо я это чувствую как никогда прежде) похоронить свой Talent к композиции, которым Господь, по своей доброте, меня наделил. Но такое может случиться со мной при обилии всякого рода учеников, при том что и сама эта metier[16] слишком беспокойная».

И всё мимо — ни одно его словечко не достигает отцовского сознания. Леопольд перечитывает несколько раз подряд — о чем это сын? Никак не поймет, какая связь между сочинением музыки и карьерой при дворе, например. Первую половину дня стоишь перед князем в поклоне, расплющив нос об пол, и время от времени получаешь пинки, а вторую — вдохновенно пишешь Kyrie и Agnus Dei[17], одно другому не помеха. «Я тебе часто объяснял, что ты ничего не потеряешь, если даже останешься в Зальцбурге до совершеннолетия, потому что у тебя будет возможность, между прочим, обогащать себя полезными знаниями, развивать ум, читая иностранные книги, и совершенствоваться в языках». И настаивает, и капает на мозги, и вкручивает, и в то же время пропускает мимо ушей признание сына: «Мне трудно в Зальцбурге, это правда, я не могу там почти ни за что взяться. Почему? Потому что нет душе удовлетворения… Когда я играю [там] или играют что-нибудь из моих сочинений, мне кажется, что слушают одни столы и стулья». И «пусть архиепископ мне предложит 1000 фл., я их не приму… — сопротивляется Вольфганг. — Князь Брейнер и граф Арко нуждаются в архиепископе, а я нет». Своеволие — хочу, не хочу. И уроки ему хотелось бы «давать исключительно из симпатии» к тем, у кого есть талант. И «обязанность являться к назначенному часу или ждать у себя» высокородных учеников для него невыносима, «даже если это приносит хорошие деньги». А отец в свои пятьдесят учит бренчать княжон и графинек с нуля; и если бы ему платили за это «хорошие деньги», он взялся бы учить и княжеского пса. «Тот, кто поступает иначе, — человек неспособный или легкомысленный, который всегда останется на последних ролях [это он, Леопольд, так понимает] и будет несчастлив, особенно в современном мире, который требует большой сноровки». Всё так, но…

Один испытывает на себе давление таланта, который, не считаясь ни с его желаниями, ни с отцовским воспитанием, тащит его своей дорогой — ухабистой, топкой, всем ветрам и несчастьям открытой. Другой — свой талант сумел укротить, но тот его, надо полагать, и не очень-то мучил, если для него это была только цепью ошибок (от незнания, неумения, от оплошности или несознательности), которых можно было бы опытному человеку избежать. Ну, ненавидел он князя, но сумел же примириться, подстроиться, приспособиться. И так во всём, избегая риска, он, может быть, и добился какого-то минимума стабильности (предсказуемости), но себя потерял. Он не смог стать даже капельмейстером, потому что смирился, как бы заранее согласившись быть вторым. И ничего этим не решил, не добился ни славы, ни денег: «Со дня вашего рождения, и даже раньше, со дня, как я женился… я не только не мог пожертвовать ни единого крейцера на мои личные удовольствия, но без божественной чрезвычайной помощи я не смог бы никогда, несмотря на все мои Speculation [т.е. расчеты и учеты] и все мои силы, достичь жизни без долгов». Таков этот путь — и бесплодный, и конечный.

Но большой талант не в силах ужаться, усохнуть, сколько бы его ни впихивали в рамки — трещат они. Этого не мог понять Леопольд, и это возмущало его больше всего. Учил он, учил сына, всегда был для него примером, а всё напрасно. Даже в мелочах они разные: «Я пишу без помарок, а твои партитуры не прочесть», — возмущается он. Сын вырос оболтусом, гуляет, как хочет, сам по себе, и никак не желает строиться как все. («Когда я думаю, что всё наконец-то встало у тебя на ноги или на пути [к этому], тут же от тебя приходит новость с идеей неожиданной и сумасбродной, или уведомление о том, что ты сделал всё иначе, чем мне об этом писал». И с искренней горечью подытоживает: «Мы всегда [из-за тебя] пребываем между страхом и надеждой». Но я же, думал Леопольд, смог наступить себе на горло, и стал порядочным, умным, ловким, изворотливым, а он, видишь ли, не может, гений, черт возьми. В том-то и дело, герр Моцарт, он не может, он гений. И только поэтому, с редким прямодушием поздравляя вас с днем рождения, он желает вам прожить ровно столько лет, сколько вы еще будете в состоянии сочинять что-нибудь новое.

Словом, как ни привязан он был к отцу, ему кровь из носу надо было вырваться из Зальцбурга — это раз, чтобы самому всё решать за себя, — это два. Он «водолей», а значит, ему нужна деятельность с размахом: создать немецкую оперу или заставить весь мир говорить о гениальности немцев (возможно, этим объясняется и его вступление в масонскую ложу «всемирного братства») — это три. Чувствовать себя свободным в своем творчестве и жить в окружении друзей — четыре, и, наконец, обрести какую-то «определенность» в отношениях с женщинами, создав семью (или вернее, воссоздав через женитьбу их прежнюю, распавшуюся моцартовскую семью). И то, что кажется Леопольду только фантазиями сына, опьяненного страстью, на самом деле, самый, что ни на есть, естественный ход событий. Вопрос в другом, зачем его сыну было послано Господом именно семейство Веберов? Если взглянуть на это с Небес, где царствует Провидение, то ясно, что самым значительным итогом этого знакомства станет его разрыв с семьей, и с отцом, прежде всего. Видимо, Господь, понимал, что Вольфгангу не уйти из-под власти отца иначе, своими силами, и Он посылает ему Веберов, прельстив (в виде наживки) голосом Лиз (Ему-то не знать, Ловцу человеков), а затем, через Констанцу, крепко-накрепко связав его с этим семейством. Как же глубоко увяз Вольфганг в отцовском болоте, если потребовалось семейство Веберoв, чтобы выцарапать его оттуда. И как же он нýжен был Господу, если Тот послал ему такие испытания, как это семейство, чтобы спасти его талант. Словом, Веберы! Отец далеко, и знать об этом не знает, и знать не хочет, и озабочен только долгами, а в письмах продолжает шкóлить сына, как бы говоря ему: мальчик ты хороший, но шалопай; и не понимает, что сына уже не поставишь на табурет, и не заставишь целовать папа́ в нос перед сном. Нет, не найти было лучшего средства, чем Веберы, чтобы вырвать домашнего Вольфганга из рук отца и увести из-под влияния обожаемой им сестры.

Дальше хочется написать… Мучаюсь, и черкаю фразу за фразой, всё не то, не то. Знаю, о чем хочу сказать — нет слов. Übersehen[18] и Überhören[19] — «всевременность целого, открывающегося в сознании одновременно во всех своих моментах» — сродни приходу Командора в момент истины. Еще… Это можно сравнить с утренним пробуждением, когда сознание растекается половодьем за стенами дома и дышит — теплое, нежное, чуткое, хотя и слегка оглушенное бескрайностью. Или — со временем засыпания в бессонную ночь, когда истерзанная за день, ветхая и изношенная до дыр, ткань сознания незаметно сжимается подобно шагреневой коже в плотный округлый черный лоскут, всё уплотняющийся до черной жирной точки, которой оно и держится всю ночь, будто прикнопленное на время сна для сохранности. Или еще… со взглядом в ночное небо — до головокружения, до беспамятства, до шума в ушах, при этом мучаясь детским вопросом, где же находится это всё-всё, и что оно такое? Боже… Нет, не выразить словами этого состояния, когда ты — ничто, чувствуешь себя «всем» в одно и то же время. Слабый маленький человечек — вдруг ощущает, что внутри клокочет вулкан умопомрачительной силы. Состояние — не то погружения, не то парения, не то загустения в горящую восковую свечу или в белоснежный хрупкий гипс, или в древний пористый, повидавший виды, безносый бюст, или, наконец, в памятник — в подтеках зеленоватой патины, выставленный под дождь, ветер, палящее солнце… Одно мгновенье, — длящееся секунду или вечность, — до отрезвляющего чувства голода…

«Ночью 17-го, со вчерашнего на сегодняшний день, то есть нынешней ночью, — пишет сыну Леопольд, — был страшный пожар в Галлейн [небольшом городе в 15 км на юг от Зальцбурга]. Дом родителей фрау Раухенбихлер, торговца чулками, сгорел дотла, в соседнем доме — верхний этаж, а в другом — вся крыша. Ветер гнал через весь город горящие балки и дранку, но, к счастью, шел снег, и на крышах его уже достаточно намело, поэтому летавшие кругом горящие головни затухали, иначе зданию солеварни был бы причинен большой ущерб».

Разумеется, я знаю, что Вольфганг уехал с матерью в сентябре, а не поздним ноябрем. И пожар, о котором пишет Леопольд, был не в 1777, а в 1780 году. Но письмо пишется туда же в Мюнхен, и точно так же, спасаясь от бессонницы, бродит глубокой ночью по дому Наннерль, и так же болят глаза от тусклой свечи у Леопольда, погрузившего руки в тазик с горячей водой. За окном темень. Немота улицы. И снег целую вечность, бесцельно лепит в окна…

Моя радость присутствия здесь неизъяснимая: лишь бы не сбить фокус, не стронуть воздушные стены (вековые, неприступные), не порушить целый мир, вдруг счастливо обретенный мною в блуждании по дому. И всматриваешься в него долго-долго, насколько возможно; и вдруг думаешь, сейчас это случится: совпадут разнопульсирующие жизни, вздрогнут в унисон сердечными сокращениями, и (как случается на мосту, когда рота шагнет в ногу) рухнет вечность и пахнёт в лицо йодистым запахом моря, свежестью женских волос, пряным духом загорелого тела, и цветаевская ладонь в песке с серебряным колечком на пальце — коснется руки…

«На старых каштанах сияют листы,| Как строй геральдических лилий.| Душа моя в узах своей немоты | Звенит от безвольных усилий».[20]

Auf Widersehen, Leopold und Nannerl.

München

1777

Минутная готовность. — Мертвая тишина. — Ключ на старт. — Перестали дышать. Слышно, как струится по лицам и спинам пот. Начинается отсчет времени. Всё цепенеет. Напряжение достигает апогея… Всего восемь с лишним минут надо, чтобы вывести на орбиту космический корабль, но для живых свидетелей и участников подобного запуска наступает вечность… Первая минута — полет проходит нормально… вторая минута — полет проходит нормально… Я сижу у телевизора в гостинице Новосибирска и смотрю на экран. Три часа ночи,… третья минута — полет проходит нормально… Я промакиваю полотенцем пот, шарю в тумбочке, нащупывая таблетки валидола… четвертая минута — полет проходит нормально… Проходит нормально в это мгновенье, но я могу стать свидетелем чего-то ужасного, если, не дай Бог… пятая минута — полет проходит нормально… Господи, я уже весь дрожу от знобящего напряжения, взывая к Богу, — дай им долететь…

Путешествие всегда связано с опасностью. Так и в прежние века люди тщательно готовились к нему, как сейчас снаряжают экспедиции в космос — всё надо учесть. Особенно путешествие зимой: многие часы на холоде, при встречном ветре, в открытом поле, в ненадежных экипажах. Ни с того ни с сего может налететь метель, дороги и без того плохие занесет снегом, лошади встанут — себе и людям на погибель. Увяжется стая волков или нападет банда разбойников, грабящих проезжих, и, наконец, мороз, если и доедешь невредимым, можешь скончаться от жестокой простуды или застудить голову, навсегда оставшись калекой. «Вольфганг должен был провести у себя в комнате 6 дней. Его щеки раздуло изнутри и снаружи так же, как и правый глаз. Он не может ничего есть в продолжение 2-х дней, кроме бульона. Надо хорошо предохранять в полуоткрытом экипаже лицо и уши, холодный воздух бьет непрерывно в лицо, сидящим против ветра. И если не держать ноги в тепле, невозможно потом согреться в течение дня. Она [Наннерль] отправится, конечно, [из Зальцбурга в Мюнхен] в экипаже господина Гешвендтнера. Ей надобно накануне внести [в кухню] меховые сапожки и повесить их в угол у огня, чтобы они хорошенько прогрелись, и надеть только в момент отъезда… Позаботься, чтобы в поездке на ней была добротная шуба, иначе она не выдержит холода… Её голова должна быть тепло закутана, и не забудьте про её ноги. Фетровые ботинки мало ей помогут, она должна надеть меховую обувь, которая в кофре на чердаке… Я надевал фетровую обувь поверх ботинок, и мы прятали ноги в меховой мешок. Мы бы не смогли долго выдержать холода, если бы я на третьей почтовой станции Фрабертшам не покрыл дно кареты большой охапкой сена, и если бы мы полностью не погрузили в сено меховые мешки для обогрева обуви. Знайте, что если поездка длится весь день, холод насквозь пронизывает тело».

Пуститься в путешествие, как пуститься во все тяжкие или сорваться с цепи. Это мое интуитивное ощущение от дороги, взахлеб вам себя предлагающей — снежной, бескрайней, под несмолкаемый свист и крик «э-ге-гей». Кисловато пахнет медвежья полость, покрывая ноги и защищая грудь от встречного ветра, колко, жаляще таранят лицо снежинки. И обрыв всех житейских связей: что было — закончилось и осталось в прошлом, а что будет, еще не завязалось — оно в будущем… Минуты покоя и долгого мирного созерцания, когда Бог обращает на нас свой взгляд.

Незнакомой дорогой, в незнакомой местности, среди незнакомого люда — Он всегда идет неспешной твердой поступью, чуть склонив голову (известный нам всем сюжет), и, кажется, еще одно мгновенье… и можно будет броситься Ему в ноги, коснуться Его теплых запыленных ступней. Лошади скачут из последних сил, Он всё ближе и ближе… Но мало одного усилия воли, мало, нужно что-то еще — путешествие всегда где-то — между. Дорога, в чем-то вечная, в чем-то временная, как в детстве — мой крестный путь: из медовой постели в ужаленный рассветом застенок класса, электрически-ёжистый, с молочными окнами.

Сойдя с поезда, я стою на земле потомков германских племен, вытеснивших некогда на запад и на юг древних кельтов. Вспоминается миф о Нибелунгах и «золоте Рейна», о Зигфриде, Валькирии… В ушах звучит вагнеровская музыка. Блистательный Лоэнгрин вплывает на белом лебеде в плаще стального цвета, характер нордический, глаза серые, лицо бледное, белокурые пряди разметались по лбу. Дрожь пробегает по жилам — от ночной прохлады, от мечтательной истомы, от чувства неизвестности…

У меня за спиной берлинский вокзал (Bahnhof) — до объединения Германии. Темную привокзальную площадь (мы в восточной части Берлина) оживляют освещенные окна небольшого офиса. Это обменный пункт, где ваши три красные десятки… Из недр памяти вдруг выскакивает: «красная десятка, где запропастилась моя красная десятка», а перед глазами: быстро идущий через заснеженный двор в белом халате с непокрытой головой, под заметающую следы мелодию шопеновской «фантазии-экспромт», «загадочный» немецкий актер Отто Фишер с грустной улыбкой и ироничным взглядом всегда усталых глаз (фильм «Я ищу тебя») … где ваши три красные десятки обменяют на девяносто шесть зеленых восточных марок.

Посреди привокзальной площади высится золотистый двухэтажный красавец-автобус. Попавшие внутрь туристы, словно экзотические рыбки в гигантском аквариуме, плавно движутся, слоняясь по голубоватому салону, тычутся лицами в огромные стекла и что-то высматривают на площади. В салоне автобуса приятный полумрак. Не хочется подниматься на второй этаж, где светлее, люднее, открытей. Здесь, внизу, как-то уютней, тише, покойней. Откинулся в кресле, повернул к окну голову — и смотришь как из укрытия. Отъехали плавно и бесшумно. Не сразу сообразишь, что движешься, — смещаются огни, смещаются темные коробки зданий, мешаются тени — всё кру́жится, плывет, размыкается. Чувство подобное безмятежному покачиванию на волнах — лежишь, раскинув руки на морской глади, и будто из глубины себя, как бы со дна души, смотришь в небо.

Гостиница «Гамбург» в западном Берлине, улица Ландграфенштрассе 4, вблизи пересечения её с Курфюрстенштрассе. Фасад мерцает мраморной крошкой, как морская гладь под жарким июльским солнцем, и это завораживает в прохладной тишине ночи, радует глаз, утешает. Хрустнул в руках приветливых хозяев обернутый в целлофан жемчужный букет из мелких нежно-голубых цветов, перехваченный, как горло удавкой, красной шелковой ленточкой.

…Zwei und dréißig, ein und zwánzig, síeben und néunzig[21], — и ключи от номеров исчезают в руках у разморенных дорогой артистов… fünf und dréißig… gleich (сейчас) … ich komm (я иду) … завтра um neun Uhr (в девятом часу) … gehen wir (пойдемте) … ja, der Herbst (да, осень) … nach links (налево) … hier (здесь) … bitte schön (пожалуйста) auf Wíedersehen und Gute nachte (до свидания и доброй ночи) или gute Nacht — страницы учебника в одночасье перелистались перед глазами.

…Снег за окном налипает на стекла, густыми хлопьями шевелится в пространстве. На столе, затеняя белый потолок, горит настольная лампа, бросая на книги желтый кружок света, — укутавшись в плед, я зубрю в Москве немецкий.

«Ist dieses Buch interessánt? — Ja, es ist interessánt»… Ich möchte die werke von Mozart bekommen, — прошу я какое-нибудь из произведений Моцарта в музыкальной лавке, где их давно уже никто не спрашивает. «Что-нибудь продано из моего?» — полюбопытствует он у Francesco Artaria[22], зайдя по пути в издательство, и вдруг услышит: «Да, герр Моцарт, был тут один иностранец, худощавый, с бородой, купил два ваши концерта». Я слышу вздох облегчения, вырвавшийся у Вольфганга. Может быть это добрый знак? Что если это начало нового интереса к нему? Вдруг с легкой руки этого бородатого иностранца опять будут раскупаться его сочинения? У него слегка отлегло от сердца. Я смущен и польщен той ролью невольного «благодетеля», которую сыграл в его судьбе своей скромной покупкой. Я — никто, здесь нет моей заслуги, я только шел мимо…

Я провожаю глазами горничную. Голос Вольфганга всё еще звучит у меня в ушах. Он радуется, отпускает остроты по моему адресу, мол, жопу ему нечем подтирать, а иначе, что с этим делать тому, кто и чижика-пыжика на слух не подберет, задницей в цель стрелять, — шумит, балагурит на чистейшем русском языке, как я потом понимаю, нисколько этому не удивляясь. Часто, когда мне приходилось читать немецкий текст или слышать немецкую речь, я ловил себя на том, что при случае и сам бегло болтал по-немецки, никогда немецкого не знавши и никогда прежде немецкому не обучавшись. Может быть, я всегда говорил по-немецки, изначально, и моя память — это моё знание, откликнувшееся во времени. Разве мы не знáем многое из того, что слышим, как нам кажется, впервые, и тут же забываем за ненадобностью. И бродим испокон веку, не подозревая об этом, в потемках вечности, и, натыкаясь друг на друга, начинаем соперничать или совершать «великие открытия», ставя это себе в заслугу, — и шумим, братцы, шумим, не слыша за шумом собственных витийств голоса Вечности.

Дверь захлопнулась, и меня тут же отрезало от гостиничного коридора, словно, грохнув об пол, упал в театре пожарный занавес. Глухой грохот отбойного молотка врывается в моё сознание — это что? С трудом понимаю — это моё сердцебиение…

Не могу долго свыкнуться с чувством собственной бесплотности: как если бы я покинул себя, оставаясь при себе, как домашний пёс при хозяине… Включаю в прихожей бра, спешу через темный номер к гостиничному окну, отдергиваю штору (запах дорогой ткани, мягкой, нежной, шелковистой, как женские волосы). За окном ночь, ни души, и тот же, что и у нас, кирпично-бетонный пейзаж, тот же «наш» мутный свет, тьма и пустота. И вместо уютного, пригрезившегося номера, у меня за спиной моя квартира — обшарпанная, промозглая, унылая… Меня будто снова швырнуло в самого себя так, что я чуть не отбил пятки в собственных ботинках: стала жать одежда, тянул под мышками плащ, севший от стирок, замаячила бессонницей нескончаемая ночь, когда, пробуждаясь, надо будет отгавкиваться от обступивших кровать доброхотов. Перекосило лицо, свело судорогой рот, будто я разжевал горький перец или съел дольку лимона. Я торопливо отвожу от окна глаза, штора водворена на прежнее место, пахнув в лицо запахом дорогой ткани… Но меня здесь как бы нет, хотя я и сознаю своё присутствие. Да вот же я! — говорю себе, и щелчком пластмассовой кнопки зажигаю настольную лампу. Я — вот он! — повторяю вслух и плюхаюсь в кресло, ткнув пальцем в тумблер телевизора. На экране: профиль, в виде барельефа (как на медалях или монетах) — Элисо Вирсаладзе за фортепьяно крепкими руками прачки вдавливает в клавиши начальные аккорды фортепьянного квартета G-moll Моцарта; словно нахохлившийся голубь, исполняющий брачный танец — Берлинский, токуя, бодается головой из-за грифа виолончели; флегматичный и потный Шебалин, не поспевая за остальными (впечатление обманчивое), уткнул гриф альта себе в колени, свесив нос на квинту; и взвинченный до истерики (внешне совершенно спокойный), едва трогающий смычком струны, как хирург трогает вскрытое и вздрагивающее сердце — Копельман, холодный пот струится по бледному лбу, втягиваются внутрь черепа виски́ и истончается до стального листа профиль…

Ich bin[23], — твержу я без остановки как заклинание: ich bin, ich bin, ich bin. Завтра, проснувшись, спущусь вниз, толкну дверь гостиницы — и вот он, неведомый мир, передо мной. Я радуюсь всему: номеру, креслу, в котором сижу, пятнам света по потолку и стенам, Библии на прикроватной тумбочке, цветному телевизору.

На экране tv аквариум золотисто-изумрудных тонов. В его томную и темную жизнь «вливаются» звуки моцартовского Andante[24] такой чувственной силы и затаенной страсти, что любая боль, самая что ни на есть острая и мучительная, только бы усилила и без того невыносимое по напряжению блаженство. Завораживающий, пульсирующий ток триолей, как ток крови в охваченном жаром теле, упорно проталкивает невинную и греховную в своей невинности сладчайшую кантилену сквозь судорожные вздохи загнанной внутрь страсти. В бирюзовой воде аквариума среди прозрачной зелени водорослей на золотистом песке, наползая и обтекая одна другую, слились две улитки, выставив тугие и изящные рожки своих чернильных головок и соприкоснувшись спирально-закругленными, как у валторн, хрупкими раковинами. И через толщу воды, с обратной стороны аквариума, наблюдает за ними искаженное, раздутое, обезображенное лицо мужчины — потенциального убийцы любовников его нежно любимой юной жены. И еще долго меня преследуют образы рассвета, пробуждения; набухание чернильных, осененных рожками головок жирных улиток, медленно обтекающих одна другую под чувственные вздохи моцартовской кантилены.

Я переоделся в спортивный костюм, в стакане с кипятильником уже пузырится вода. На столе горка бутербродов. По-молодецки вогнав в банку «сгущенки» нож, я ловко цепляю взрезанную им крышку — и ложка с белой густой жидкостью заполняет рот. Пиршество продолжается в смаковании пирожных, купленных на берлинском вокзале; орехов с медом и курагой, захваченных из дома, — именно в смаковании, неторопливом и обстоятельном, которое плавно перетекает в блаженное оцепенение под горячей струей душа. В ванной — светлой, зеркальной, сияющей, ему кажется, будто он завис в объятиях горячих струй, один, в заоблачной высоте: над дождями, над тенями, над сумерками и ночами, надо всем, что имеет меру отсчета во времени и пространстве… Но своей полноты пиршество достигает в медленном засыпании на невесомой, как лебяжий пух, постели; ты, будто паришь, раскинувшись на облаках, овеваемый легким дуновением, радужными мыслями и золотыми снами… И вдруг сознание — «да ведь уже утро!» — пробуждает почти сладострастной судорогой. А следующая мысль — «где я?» И новое открытие — «не дома». И как озарение: «Боже милостивый, я за границей!» И это означало — не просто за пределами страны, но на воле. Или другими словами — не под надзором; а там, где всяк сам себе хозяин. А это — сонмище планов и творческих и житейских, свободный дух в свободном теле.

А есть ли еще в Мюнхене гостиница Zum schwarzen Adler?[25] Меня буквально сбрасывает с постели. Шлепая по комнате босыми ногами, я ищу какой-нибудь справочник или телефонную книгу, и такую нахожу с номерами телефонов гостиниц чуть ли не всех стран мира. Deutschland — есть, München — есть. Палец ползет вниз по странице: нет, нет, нет… есть! Не верю глазам, но вот же, черным по белому: Hotel Zum schwarzen Adler. Снимаю телефонную трубку и успеваю затвердить, судорожно перелистав разговорник, расхожую фразу «Seien Sie so gut…[26]» (я вне себя, не думаю, что я делаю, чем буду расплачиваться за номер, как окажусь в Мюнхене?) Меня соединяют с гостиницей: Zum schwarzen Adler. «Ich verstehe nicht[27]» — долго твердят мне и вешают трубку. Welcher Tag ist heute?[28] Я мог сейчас забронировать номер в гостинице на Kaufingerstrasse n°19 (в наше время n°23), где остановился Моцарт. Улица Kaufingerstrasse — это всё, к моему сожалению, что совпадает с днем прибытия Вольфгана с матерью в Мюнхен: нет там больше никакой гостиницы Zum schwarzen Adler, нет не только гостиницы, но и дома такого под номером 23 — нет. И гостиница Zum schwarzen Adler, куда я дозвонился, оказалась в другом немецком городе, а не в Мюнхене, где в 1777 году остановился Моцарт. Я написал «остановился»? Ничего не знаю, не хочу над этим задумываться… Мне очень хочется верить, что это происходит там сейчас. Я искренне рад за него. Ведь я хорошо понимаю, что означает проснуться без страха получить с первым проблеском сознания удар — а р х и е п и с к о п! — от которого потом весь день мозжит голову.

НЕВОЛЬНАЯ ВОЛЯ

Ах ты, Господи Всемилостивый, — ничего этого нет больше в его жизни!.. Мрачных и безлюдных улиц Зальцбурга, подневольной службы, поденной работы, мелочных придирок князя, мелких и никчемных острот, колкостей собратьев-музыкантов; нет оброненных, как пятак нищему, комплиментов покровительствующей знати; как нет и оскорбительно-хамского недружелюбия княжеской дворни. Здесь — он решает, кем ему быть и с кем. Его талант — вот его визитная карточка, его титул. Только те, кого он найдет достойными, будут допущены к нему в дом; остальные останутся там, за дверью. Здесь он король, он жалует или ввергает в опалу. С этого дня он заводит знакомства только с теми, кто близок ему по духу, по таланту, по уму, по жизненным принципам, по мироощущению.

В Зальцбурге не хотелось просыпаться, вылезать из постели — так и лежал бы весь день, притворившись, что еще не проснулся, оттягивая как можно дольше минуту, когда надо будет переступить почти физически ощутимую для него черту между сном и явью. Уже с утра начиналась принудиловка: месса для службы (короче и проще — требование князя), серенады, кассации и прочая музыка для пищеварения, десятки, сотни менуэтов с контрдансами для балов и княжеских вечеринок, легкие пиески для богатых учениц и ежевечерние музицирования на княжеских приемах.

Можно было прикинуться больным, но и это не спасало от «встречи» с князем — всегда найдутся доброжелатели, которые с удовольствием передадут ядовитые словечки муфтия («сукиного сына»), вскользь им брошенные о Вольфганге, причем с такой брезгливостью, будто князь размазал сапогом плевок. И не было сил удержаться и хотя бы заочно не ответить ему, мысленно вступая в безнадежный спор, защищаясь, оправдываясь, клянча справедливости, которой никогда не было, и нет на земле, а только на небесах… И всё равно — болен, не болен — надо было сочинять к завтрашней службе церковную сонату и дуэт, трио или дивертисмент для увеселений во дворце.

Вольфганг выпростал из-под одеяла (с меткой мюнхенской гостиницы) руку, и она вспорхнула и затрепыхалась перед глазами, легкая, веселая, как выпорхнувшая из клетки птица — пфырх, пфырх (так дурачились они с Наннерль, забираясь по утрам в родительскую кровать). Здесь можно валяться в постели хоть целый день, никто не прибежит, не спросит заказанные князем дуэты или арии. Отец не будет подгонять за завтраком и торопить с посылкой нот, бросать выразительные взгляды на скрипку, молчаливо напоминая сыну, что пора браться за инструмент. Мне тоже захотелось кофе, горячего, сладкого, пока я представлял, как Вольфганг продолжая дурачиться за завтраком, изображал муфтия, подражая его тихому невыразительному голосу: нет, нелегко освободиться от власти князя. Пусть в карнавальном, в карикатурном виде, но тот являлся к Вольфгангу и предъявлял на него свои права. Но и это пройдет. Не сразу, но однажды Вольфганг отвадит его. Закажет ему дорогу к себе. Сначала будет выталкивать за дверь, как шута, надоевшего ему пошлыми остротами; потом, как нищему, подаст милостыню у порога; со временем, случайно столкнувшись в толпе, не сразу узнает, а вспомнив, тут же забудет; и, наконец, настанет день, когда имя графа Иеронимуса фон Коллоредо промелькнет в его сознании как уличная вывеска и бесследно исчезнет.

Выйдя за порог гостиницы, Вольфганг зажмурился. Горьковатый, еще с ночи влажный воздух с примесью дыма от тлевшей неподалеку кучки листьев, как перышком защекотал в носу. Улица, изредка пересекаемая торопящимися на службу чиновниками, или прислугой, спешащей на рынок, была свободна и звала его. Утро ясное и солнечное обещало теплый тихий день, с припеком после полудня и с благодатной прохладой в тени, как и подобает погожим дням ранней золотой осени.

Не объяснить, что творилось в его душе. Это как ожидание подарка в день именин. Только там — от папá, мамá, домовладельца Хагенауэра, старого Шахтнера — в общем, раз, два и обчелся, а тут на каждом шагу. Этот шпиль собора над крышами, давно прописавшийся где-то на тихой узкой улочке — подарок; площадь с фонтаном, у которого что-то пиликает нищий скрипач — подарок; красивая фрейлейн, задевшая взглядом — подарок; собственный легкий шаг, неслышный, порхающий, припекающее веки солнце — подарок; память, что ты в Мюнхене, а не в Зальцбурге, — еще какой подарок; нестерпимое желание немедленно увидеть оперный театр, где был пережит триумф его оперы «Мнимая садовница», и возможность это удовлетворить хоть сейчас — подарок.

МЮНХЕНСКАЯ КРУГОВЕРТЬ

Но где же он? Пока я осматривался на незнакомой улице, догадываясь, что творится у него в душе — Вольфганг исчез. На том месте, где он только что стоял, отраженным светом слепили глаза окна гостиницы. И ни в толпе, собравшейся на улице, ни за углом городской ратуши, ни на площади у фонтана его уже не было. Мюнхен поглотил его, Мюнхен 1777 года последних чисел сентября.

Представляю: а что бы сделал я в первый свой день в городе, где два года тому назад написал оперу, которая принесла мне столько счастливых минут. Бросился бы, конечно, взглянуть на тот дом, где сочинял её, живя там с отцом несколько месяцев. Леопольд, спасибо ему, дотошный мужик, весь путь обозначил до мелочей. «После пересечения Val… Что же это такое — ни табличек с названием улиц, ни номеров домов. И как тут ориентироваться, куда идти? Val — это что? О Боже, это же французское слово. Мало того, что надо разбираться в чужом городе, где на домах нет номеров, а улицы без названий, так еще и сам маршрут у меня в переводе на французский, голова пухнет… А раз так, значит «val» — это долина, скажем, путь или дорога… между воротами Isar Tor и старой Ратушей. Там что-то говорилось об аркаде или арке?], «пройти под аркой моста и выйти на большую площадь» — эту что ли? arche (фр.) — имеется в виду арка моста (если бы просто арка, было бы — arc) — где мост? Или слово неправильно перевели, или мост давно снесли, или я не туда попал. Туда, туда. Вон этот старый мост, его сносили и реконструировали не раз, так что по описанию Леопольда далеко не уйдешь. Тогда зайдем с другой стороны (пока я буду тут шастать по подворотням, он…) ёлки-палки, опять площадь, «если держаться левой стороны, пройти длинный ряд арок»… ага, аркада старой Ратуши (l’Ancien Hôtel-de-Ville), «а потом небольшой переулок, откуда виден рынок скота»… может ему и было видно, а мне что-то нет… «это 5-тый дом, когда выйдешь из переулка. Дом белый, на двери маленькая табличка Saint-François-Xavier, а на уровне 4-го этажа — статуя святой Девы. На третьем этаже живет госпожа фон Дурст. Мы будем там в 2 часа 1/2. N.B.: это 5-тый дом после того, как минуешь переулочек, откуда видна церковь Св. Петра у рынка скота. Он называется Дом Spatzenreuther на площади. Я думаю, что объяснил достаточно ясно».

Возможно, и я бы так думал, если бы застал Вольфганга перед домом на этой самой Spatzenreuther… Нет, это только я могу: вечно в какой-то спешке, сломя голову, сорваться и стремглав нестись — куда? А было бы не неплохо остановиться и подумать: какая госпожа Дурст? Не дýра ли ты сам, парень. Там — у неё — жилá Наннерль. А Вольфганг с отцом остановились у г. фон Перната, каноника, жившего в доме г. фон Бельваля на Frauenplatz 4: «Наши комнаты маленькие, но очень удобные; г. фон Пернат принял нас с большим почетом и любезностью, чего мы не заслуживаем, и я пришел к мнению, что он из чистой дружбы пожертвовал ради нас большею частью своих удобств». Как мило, хороший человек, бывает же!

Frauenplatz 4, это уже легче, хоть есть название. Но, оббегав всю округу с вопросом, не попадалась ли кому на глаза Frauenplatz, я понял по молчаливым улыбкам удивленных горожан, что надо мне спрашивать дом г. фон Бельваля. Но к тому времени, как я его нашел, Вольфганга не было там и в помине. Господин фон Гиловски пригласил их с отцом к г. фон Штюрцеру, где они (по словам Леопольда) ещё только-только сели за стол завтракать, как «явилась Робиниг. Я, однако, отправил слугу г. фон Перната на улицу Tal, что рядом с мостом, дожидаться Наннерль, и он проводит её прямо к госпоже Дурст». Tal — это же улица между воротами Isar Tor и старой Ратушей. В этом месте как раз и переброшен тот самый мост через реку Изар, пройти под аркой которого и надо было мне, чтобы оказаться на площади вблизи дома, где сняли комнату для Наннерль. Фу-ф, круг замкнулся, и все остались при своем уме. «Сегодня, — сообщает жене Леопольд, — я послал ей через слугу приглашение к нам на чашечку кофе. Она его пьет в эту минуту с Вольфгангом». Повезло Наннерль, что у неё есть такие провожатые. Я же без толку набегался по Мюнхену, и сейчас зашел в кофейню, чтобы согреться и заказать чашечку кофе. Погода здесь переменчива: наползла тучка, и уже холод вас пронизывает насквозь. Хотелось передохнуть, потешить себя чем-нибудь сладким и мысленно вернуться к тому, с чего я начал: к гостинице «Черный Орел», у которой я и потерял Вольфганга ранним утром.

ГРАФ ЗЕАУ (SEEAU)

Оперу «Мнимая садовница» (K.196), вне всякого сомнения, играли в театре на Сальваторплатц. Говорят, что голос у певцов просыпается только к 12-ти, так что раньше полудня никого в театре не застанешь. Но я догадываюсь, где его надо искать, — конечно, в доме интенданта придворного театра графа Зэау (Graf Seeau). Но как он туда попал, какой дорогой шел, где останавливался, и к кому заходил по пути (ведь у него со времени постановки Мнимой садовницы в 1775 году оставались в Мюнхене друзья, знакомые, к которым, наверняка, были от Леопольда дружеские письма), теперь мне этого уже не узнать. Словом, от порога гостиницы Черный Орел, где они остановились с Анной Марией, он невидимо для меня, неведомой мне дорогой попал в полутемную приемную графа Зэау, довольно холодную, хотя за окном еще теплынь, и безлюдную, что странно для приемной интенданта придворных театров.

Могильная тишина, ни звука — ни с улицы, ни изнутри дома. Окоченели от неподвижности члены, закисла в жилах кровь. Хоть бы таракан пробежал или мышь зашуршала в углу. Резкий запах кожи от кресел и дивана — единственное, что, как нашатырь, приводит в чувство в этой затхлой, неизменной (за эти два года) обстановке.

Куда ни беги, как высоко ни ставь себя, каких вершин ни достигай — ждать в приемных чиновников под их дверью не обязанность, а сословный рефлекс, подобно тому как дышать, спать, есть. И не унижение в каждом таком случае приводило Вольфганга в ярость — трата его творческой энергии, это бесцеремонное отцеживание её у дверей власть имущих, энергии, которой бы хватило на нескольких «Дон Жуанов». Сидишь, ждешь…

Сначала ждешь спокойно: вот сейчас через минуту выйдут или примут, или позовут, или отпустят восвояси, но нет — не выходят, не зовут, не принимают и не отпускают — ни через минуту, ни час спустя. Нетерпение обостряет все чувства: шорох, скрип половицы, чей-то далекий за дверью голос, смех — всё заставляет вздрагивать, прислушиваться, напрягаться изо всех сил. Тишина раскаляется, начинает звенеть вокруг, как в самый зной посреди несжатого поля; испарина огнем жжет кожу; вертишься на стуле или в кресле, подпираешь спиной стену, — чувство такое, будто с тебя содрали кожу, — невыносимо любое движение, дуновение, прикосновение, даже мысль об этом (как железом по стеклу — мыслями по нервам). И горячечный бред прожектов, слов, побуждений: ворваться, всё высказать, прокричать, схватить за грудки, плюнуть в лицо — и сбежать, не ждать, разорвать, не жить. Неистовство всё испепелило в душе: вместо пронзительной ясности, чистоты, любви — чад и смрад; что-то тлеет, что-то еще полыхает, что-то уже обрушилось и мокнет в грязной луже. Дверь раскрывается — вас приглашают, вам предлагают, с вами занимаются, вас отпускают, но с тем же успехом так можно общаться и с трупом. Сколько теперь понадобится времени, чтобы восстановиться буквально из пепла. Но едва это случается, как вновь где-нибудь, у кого-нибудь, под чьей-то дверью, казалось, забежав на минутку…

«Простите великодушно, что заставил вас ждать», — с этой или с подобной дежурной фразой выйдет, наконец, к Вольфгангу герр интендант в халате и в ночном колпаке. Эксцентричность появления графа в домашнем платье — прямиком из спальни в приемную — вызывает у русского невольную ассоциацию со старым князем Болконским, но этим их сходство и ограничивается. Ни княжеского благородства, ни ума, ни отваги, ни независимых суждений, противопоставивших князя двору, у графа нет и в помине. «Окаянный нахал Зэау» — назвал его Вольфганг в письме из Мангейма, и, по-видимому, не без основания. И внешне это были «разных два лица»: в отличие от жилистого сухопарого князя, граф был полнокровным с большой рыжеватой головой, подергивающейся от тика, и морщинистой в складках шеей как у черепахи. При каждом повороте головы складки перемещались от одного уха к другому, обвисая над воротом халата жамканным брюшком.

Неясны и разноречивы отзывы о графе современников; и даже произнесение фамилии Seeau неоднозначно: у кого-то она звучит по-немецки Зэау, у других на французский манер — Со. Такое озвучивание графской фамилии чаще всего можно встретить у тех, кто особенно много внимания уделяет его интересу к разного рода фрейлейнам, возможно желая таким образом подчеркнуть: то, что совершенно естественно для графа Со, не допустимо для немца Зэау.

Еще когда Вольфганг только входил к графу, из его дома выпорхнула госпожа Ниссер, комедиантка. Она спросила Вольфганга: «Вы хотите, конечно, увидеть граф? — Да. — Он в саду и, Бог знает, когда вернется». Я поинтересовался, известно ли ей, где этот сад? «Да, — ответила она, — и я тоже хотела бы с ним переговорить: пойдемте вместе». Едва мы пересекли портик, граф вышел нам навстречу. С расстояния не более 12 шагов он меня узнал и назвал по имени. Он был чрезвычайно любезен, будучи уже оповещен о моем приезде. Мы не спеша поднялись вместе по лестнице, оставшись одни; я коротко изложил ему часть моих планов, он посоветовал мне напрямую просить аудиенции у Его Курф. Светлости. Если мне не удастся с ним встретиться, что вполне возможно, я должен буду представить, в таком случае, свое дело письменно. Я просил его сохранить это в секрете, и он мне обещал. Когда я сказал, что здесь недостает хорошего композитора, он ответил: «Я это знаю».

Настоятельно советую обратиться с письменной просьбой к курфюрсту, — сказал он на прощание, подергивая головой, и слова его прозвучали при этом с неподдельной доброжелательностью. Непременно (дерг), очень (дерг, дерг) советую (дерг, дерг, дерг), — понизив голос, настойчиво повторил он, недвусмысленно намекая на полный успех. То, как он разволновался, узнав об отставке Вольфганга и о его желании остаться при дворе Максимилиана III, и эта его торопливость, с которой граф подталкивал Вольфганга к немедленной подаче курфюрсту прошения, не могли не обнадеживать. Но к словам графа у Вольфганга давно уже не было той беспечной доверчивости, как в 1775 году при постановке Мнимой садовницы: «Пусть мама не беспокоится, всё идет хорошо. Я очень сожалею, что её посещают подозрения относительно графа Зэау. Этот человек и впрямь весьма приятный и учтивый, и у него больше обходительности, чем у многих ему подобных в Зальцбурге». Дерг-дерг подмигивал сощуренным глазом, улыбаясь, граф Зэау-Со и поглаживал белой, как лягушечье брюшко, ладонью морщинистые складки у подбородка.

И снова улица. Солнце поднялось над крышами, почти лишив тротуар тени, узкой полоской вытянувшейся вдоль зданий. Вольфганг ощупал в кармане контрамарку, любезно пожалованную ему графом. И еще только замаячил впереди Сальватор-театр, а он уже съежился от нарастающего шума, который давил ему на уши. «Она [Мнимая садовница] имела такой успех [вспоминал он в письме к матери], что нет никакой возможности описать тебе эти аплодисменты». Шквал аплодисментов, потные лица актеров, оплывшие гримом; орущая глотка зала, с красным язычком застывших в дверях капельдинеров, поклоны, объятия, счастливые лица папá и Наннерль, крики «Viva Maestro!» «Её светлость курфюрстина и вдова[29] (оказавшиеся со мной vis à vis[30]) мне тоже сказали „браво“, а в тот момент, когда наступила тишина перед началом балета, снова раздались аплодисменты и крики „браво“. И едва всё стихало, как кто-то опять начинал аплодировать — и всё продолжалось. Я вышел затем с папá в фойе, через которое должны были пройти курфюрст и весь двор. Я поцеловал руку их Св. курфюрсту и курфюрстине, а также всем прочим высочествам, которые были ко мне крайне благосклонны. А на следующий день, ранним утром, и Его княжеская светлость епископ Химзэ[31] прислал господина, чтобы поздравить меня с этой оперой, так всем понравившейся. Мы не сразу вернемся, и мама не должна об этом жалеть, ибо она хорошо знает, как важно немного перевести дух — —»

Его тянуло зайти в театр, но там сейчас нечего делать — надо дождаться вечера. А как убить время до вечера? Глазеть на витрины, греться на солнышке, болтаться по улицам? Праздный досуг — не его стихия. Если он не сочинял, то давал уроки; если не пропадал на репетициях, то упражнялся на скрипке; если не был приглашен к знатным поклонникам или поклонницам играть на клавире, то музицировал в семейном кругу; или с увлечением отдавался игре «Bolzlschießen» («Стрельбе в цель»), для которой писал стишки, сочинял куплеты на злобу дня, невзирая на лица, шутливо отмечая всякое событие, вроде падения на уличных ступеньках Катерль Гиловски (подруги Наннерль), оголившийся зад которой и стал очередной мишенью для «Стрельбы в цель». Но это там, в Зальцбурге, он так коротал время, принадлежавшее не ему, а архиепископу. Здесь же в Мюнхене он ощутил себя каторжником, выпущенным на волю до срока. Ворота распахнулись и его, ни о чем не подозревавшего, вытолкнули из крепости, — куда идти, с чего начать, чем занять себя?..

Итак, до встречи с Максимилианом III я не знаю, как Вольфганг провел эти несколько дней после посещения им графа Зэау и епископа Химзэ графа Цайль, который, точно так же как и курфюрстина, хлопотал за него перед курфюрстом. Но, возможно, это моя плохая осведомленность, а вдруг, думаю, я что-то проглядел из того, что могло быть известно другим — и беру книгу… Нет! — что-то тут же воспротивилось во мне. Нет, решаю: в ы ч и т ы в а т ь по диагонали еще какую-нибудь мною пропущенную подробность моцартовской биографии (в том числе о его жизни в Мюнхене в эти несколько дней) — нет! И я намеренно беру книгу «Wolfgang Amadeus Mozart. Briefe»[32] на немецком, которого не знаю, с готической экипировкой шрифта, графической строгостью строк, идеально вымуштрованных, движущихся на меня со страниц четко организованными колонами как на параде, и листаю её, листаю, листаю. Строки скачут перед глазами, а я ищу этой щелки между строк, встаю на цыпочки, вытягиваю шею, приседаю, заглядываю сбоку, перебегаю от страницы к странице, — вдруг повезет, вдруг увижу, вдруг мелькнет в случайно образовавшейся бреши застигнутый врасплох Вольфганг. Зачем мне копаться в русских текстах — нет ничего бессмысленней этого. Сам язык зáстит любую брешь, ничего не зная о народе, который не в состоянии выговорить на этом языке и двух слов не корёжа его. Он настолько чудовищен для слуха немцев, что кажется им нечленораздельным мычанием. Мы для них такие же «немцы», то есть немые, как и они для нас. Человек с человеком сходятся, но язык с языком никогда — это вечные бретёры: отсюда двусмысленности, непереводимая игра слов, подозрительность к словам интернированным[33] (от франц. interner — водворять на жительство, скажем, одним противоборствующим языком слова другого языка). Иной языковой ритм задает иные смыслы, эти непреодолимые «чуть-чуть», а в результате: вызов, дуэль, либо один, либо другой; либо Deutsch, либо русский.

Но человек настырен, он «венец природы», и я раскрываю словарь и с головой окунаюсь в мучительные поиски значений немецких слов — закамуфлированных приставками и суффиксами, сросшихся задами, как «тяни-толкай», нелепых, сучковатых, гусеницеобразных, не поддающихся однозначному прочтению (вне зависимости от контекста). Немец поймет, он с ними родился. Русский смотрит на них, как на бурелом, где черт ногу сломит. Над каждым словом сидишь, как над ребусом: их нельзя понять, их можно только разгадать или угадать, — нанизанные как шашлык на шампуры, разросшиеся в чудовищных тысяченожек, иногда с тремя или с пятью головами, но — какая главнее?.. «Я вчера в половине 11-го был у графа Зэау и нашел его более важным и не столь естественным как в первый раз. Однако всё это притворство. Сегодня я посетил князя Цайль, где меня встретили всё с той же вежливой миной: «Я думаю, пока мы немногого добились» [сказал он] … За обедом (Táfel — таблетка, щит, панно, накрытый стол) — отскакивают в тебя рикошетом, и все эти значения годятся в контексте услышанного Вольфгангом рассказа графа Вальдбург-Цайля (епископа в Химзэ), и менее всего — «накрытый стол», но он-то формально и имеется в виду, то есть: в Нюмфенбурге за обедом Цайль имел разговор с курфюрстом, и тот сказал ему: «сейчас еще рано… он должен отправиться в Италию, и стать там знаменитым. Я ему не отказываю, но еще рано»…

Я иду на ощупь, но как много мне дает, например, перечень значений mahl-en, в том числе и «молоть языком» — не с графом ли Зэау (хорошая характеристика их беседы) … Вот уж, действительно, что может сравниться с этой так много дающей воображению информацией, как богаче она того однозначного перевода, в котором всё сведено к формальному перечню фактов… Едва только мелькнет просвет, не успеешь сунуть нос в словарь, и опять мучительно вглядываешься в непроницаемые значки, колючей проволокой затягивающие страницу. Уже весь исколешься, обессилеешь, в ярости вцепившись в Wort-los[34] ограждение — не сидеть же под ним, сложа руки, зная, что там (без тебя) как раз сейчас и происходят события, о которых ты пишешь…

ДЕБЮТАНТКА КАЙЗЕРИН

«Первую певицу зовут Кайзерин (keiserin), дочь повара одного здешнего графа, приятная (угодная) девушка (служанка), красивая на сцене. Близко я еще не видел её, она уроженка здешних мест. Когда я её?[35]… (или м.б. самку?) Hört…» И опять я в тупике: Hort-e означает — сокровище, защита, убежище, а другого cлова hört-e c umlaut в словаре нет, — значит, тупик, стена, бессмыслица… Нет другого слова, но оно есть. Почему-то вспоминаю Horn — Hornkonzerte (концерт для валторны). Horn — Hоren, и нахожу его в словаре, но только — Hören (слушать). Итак: «… когда я её с л у ш а л, это было всего лишь третье её выступление». А не на той ли сцене пела Кайзерин, где два года тому назад шла (и с успехом!) его Мнимая садовница? Возможно, отблеск того успеха и смягчает его всегдашнюю придирчивость к певцам (вполне справедливую), и он пишет о юной певице нечто невразумительное: что, мол, голос у неё красивый — не сильный, но и не слабый, с чистой интонацией, и расхваливает вовсю её учителя пения. Как жаль, должно быть, вертелось у него в мозгу, что он не знал Кайзерин раньше, во время репетиций Мнимой садовницы. Разве Серпетта не её роль, и не было бы такой нервотрепки перед вторым представлением, и не пришлось бы Мнимую садовницу, принятую на «ура», заменять на оперу Анфосси Cavaliere per amore, унижаться перед третьесортной певицей, вульгарной, фальшивой и вечно хлюпающей носом от бесконечных простуд»… Тут он несправедлив к Терезе Мансервизи. Леопольд не даст соврать: «Никто из зальцбуржцев, здесь находящихся, не сможет услышать оперу Вольфганга, и я об этом очень сожалею, но одна из певиц действительно тяжело больна; у неё сильные боли внизу живота и жестокая лихорадка такой силы, что думают, она опасно инфицирована. Ей ставят клистиры, делают кровопускания» … ну и так далее.

Вольфганг упрямый, но факт вещь упрямей его, и, подумав, он согласился, что Кайзерин еще неопытна. Но он мог бы давать ей уроки. Её голосу всё же не хватает силы необходимой для сцены, да и техники. Но стоит с нею позаниматься месяц, другой и она бы осилила, возможно, и партию Сандрины.

Вольфганг вдруг закатился тихим сдавленным смехом, безудержно и весело, как мог смеяться только он, заметив, что Кайзерин в самом неподходящем месте по своей детской привычке машинально задела собранной в лодочку ладошкой влажный нос и, спохватясь, гордо глянула в зал — «фырк, а я пою такая вся в «дольче габбана»». Эту ручку, смахнувшую с носа капельку пота, он уже обожал; как обожал с этой минуты в этой девушке — всё: и её простенькое платьице, и скованность её жестов, и предательскую красноту щек — смущенной и неловкой дебютантки, «и слезы душат-душат, и я в плену обмана, но я пою такая вся в «дольче габбана». Он был уже готов защищать её от всех и всего — неосторожного слова, хамского поведения, фальшивой ноты. Её голос трогал сердце, а не щекотал ухо искусно исполненными руладами и пассажами. Пусть он ошибается и это всё только игра, но она так естественна, неподражаема, в ней столько чувства и искренности, что хочется опустить глаза, чтобы не видеть её слез и страданий.

Глядя на сцену, Вольфганг представил её, заблудившейся в чаще леса, среди ночных страхов и наваждений, обессиленной, безумной, кого-то ищущей…

Такую Сандрину хотел он видеть и в Мнимой садовнице — влюбленную, простодушную, легко ранимую и безумную — как безумен ребенок, лишившийся близких. А не притворно плачущую (воющую — лучше сказать) в исполнении профессиональной певицы, правдами и неправдами пробившейся в примадонны.

«Прежде чем спеть, хорошенько поразмыслите о смысле и силе слов, чтобы по-настоящему вникнуть в состояние и обстоятельства [героини] … и выразить их так, как будто вы и есть в действительности этот персонаж [здрасте, Константин Сергеич[36]]. Если вы будете настойчиво придерживаться этого пути (с вашим восхитительным голосом и вашей техникой пения), вы очень скоро достигнете совершенства».[37] Он был готов, хоть сейчас, написать для неё арию, может быть, даже оперу, и если курфюрст возьмет его на службу, он устроит Кайзерин в труппу театра. А если не возьмет, они уедут в Италию, где еще помнят его оперы Митридат, царь Понта и Луций Сулла[38], и в первой же заказанной ему опере она будет петь. А потом гастроли по Италии, лучшие оперные театры, заказы со всех сторон. Его оперы нарасхват. И эта девочка, уже не робкая дебютантка, а прославленная певица, любит его и любима им. Ему завидуют, он гордится ею и в тайне тешит себя (пусть тщеславной, но такой сладкой) мыслью, что её создал он, его музыка, его имя, его талант.

За кулисы так просто не пройдешь. Его здесь забыли или делают вид, что не знают. Объяснять, унижаться он, конечно, не станет. А значит, надо ждать у театра, караулить, когда она выйдет, и если не подойти к ней, то хотя бы проследить издали, где её дом.

Завтра он, может быть, проснется в её объятиях: легкая ткань прозрачного пеньюара освежающим ознобом прошелестит по его телу, открыв её локотки, запястья, ключицы, колени и бархатную мягкость нежной груди, упругих бедер, и твердость, будто разъятых от одного куста, розовых сосков. Члены ломит от желания стиснуть это всё так крепко, чтобы оно стало тобой. Лишь бы это не оказалось утренним сном, который, глумясь, испарится с первыми признаками пробуждения… и его постель окажется пустой…

Два желтых листка порхали в темноте под дверью театра, припав к земле и замерев, чтобы тут же, словно стайка жадных воробьев, броситься на хлебные крошки, сталкиваясь и разлетаясь — два желтых, усохших, царапающих камень листка… Проскочив между колесами кареты, они понеслись по темной улице, крутясь под ногами у Вольфганга.

Кайзерин в плаще с капюшоном, скрывавшим её лицо, быстрыми мелкими шажками переходила от здания к зданию, не поднимая головы, не разглядывая фасады домов. Она, как видно, хорошо знала, куда идет. Не успел еще Вольфганг составить первую фразу, с которой собирался подойти к ней, как юная певица остановилась у дома графа Зэау, стукнула в дверь, дверь открылась и её впустили. Эта дисциплинированная наложница сама привела себя в уплату своему благодетелю.

Над головой ползли низкие дождевые тучи. Где-то сейчас, точно так же пиная в темноте камни мостовой, неспешно возвращалась из театра в гостиницу Анна Мария. Он и не подумал о ней — ушла одна и ушла. Его мысли вертелись вокруг Кайзерин… Ветер продувал улицу, переполошив кучку палой листвы, вдруг припустившей по мостовой, как бродяга от полицейского… «А дорогою узкой каждый мускул дрожит», — твердил он чьи-то запавшие в памяти стихи.

Улица и в самом деле была узкой и темной, с кое-где тускло мерцавшими окнами. Приближаясь к родному дому, он всегда искал взглядом теплый свет в окнах зальцбуржской квартиры. Случалось, что Леопольд и Анна Мария уходили в гости к Хагенауэрам, тогда в комнатах было темно. Покинутый близкими дом — со случайно оброненной книгой или забытой на стуле шалью — приводил его в смятение, вызывая в душе панику, подобно той, когда дверь детской притворялась, и его оставляли в одного темной комнате до утра. Небытие, первобытный внутриутробный страх узника напоминало ему одиночество; «не быть» — значит остаться одному на узкой дороге, содрогаясь всем нутром, каждым мускулом…

Это чувство «оставленности» на узкой дороге было суждено прежить им всем, в том числе и отцу: «каждый раз, приближаясь к нашему дому [сокрушался Леопольд], меня охватывает тоска при виде наших окон, ибо я всегда жду, что вот сейчас услышу тебя, играющего там на скрипке»…

Все знают, что такое стоять наказанным в углу или слоняться по комнате, будучи запертым. Это совсем не то, если тебя выставят из класса за дверь или даже отправят домой за родителями. Свободой излечивается тягость наказания. Обруганный, пусть даже выпоротый, но свободный. Понятие свободы у каждого своё. Кто-то её ищет в монастыре, кто-то, разбойничая на больших дорогах, кто-то, сидя на паперти перед храмом — у всякого свой путь. Даже в тюрьме кто-то находит свободу, если жизнь в социуме ему не по силам.

Зальцбуржская жизнь кажется бесконечной. День в своем однообразии неощутим как воздух, а годам не видно конца. «Таких две жизни за одну», мог бы сказать Вольфганг, он готов отдать. В то время как в путешествии день идет за два, столько ярких переживаний, и года выпархивают мотыльками с их коротким веком.

И вдруг трижды, как выигрыш в лотерею, выпадал их семье Мюнхен: трижды за семь лет — с их последней поездки по Европе, закончившейся 25 сентября 1773 года.

ПРЕМЬЕРЫ

Первое, что приходит на память — суматошные письма Наннерль, такие живые, полные энтузиазма, нетерпения, вперемежку с милыми женскими капризами, с настойчивой просьбой — не забыть и проследить, чтобы жилье в Мюнхене, по возможности, хорошо отапливалось. Еще вчера Наннерль вместе с мамá посетила в Зальцбурге графа Зоро, а сейчас уже непринужденно болтает в Мюнхене с подружкой за чашечкой кофе. «Я сплю в комнате с фрау фон Робиниг и с фрейлейн Луизой, и обедаем мы своей компанией». Отец, тонкий дипломат, плетет при дворе курфюрста невидимые сети, чтобы поймать в них недругов Вольфганга. А тот целыми днями пишет оперу, не замечая раскручиваемых интриг, препираясь с сестрой за столом, дурачась и подразнивая её, чтобы сбросить напряжение. Музицирование за полночь в кругу артистов, репетиции, восторги одних, затаенные взгляды недоброжелателей, шумный успех в зале и ощущение провала на сцене — всё это тоже Мюнхен… Но… чтобы представить себе какой была для семьи Моцартов атмосфера Мюнхена 1775-го, надо побывать за кулисами театра во время «генеральной», когда спектакль на выпуске. Определим обстановку тех дней одним словом — закулисье, и обострим — закулисье во время заграничных гастролей. Неразбериха, состояние восторженное, близкое к истерике. Все обо всем спрашивают, ответов никто не слушает. Ничего не успевают, но все достопримечательности уже обегали, и — кто и как устроился, живо и пристрастно обсудили. Все под присмотром, чтобы не упустить чего, чтобы не обделили. Ревнивый глаз на тех, кого знакомят с власть предержащими. Кутерьма с раннего утра до полуночи. Ария пишется в постели, за кофе, посреди ужасающего беспорядка — никто даже не смеет пикнуть, папá ходит на цыпочках. Ария написана и — певицы, певцы, титулованные друзья, переписчики нот из театральной конторы уже столпились в передней. С одними надо переговорить, туда-то съездить на поклон, не забыть перехватить графа Зэау до репетиции — надо оказаться одновременно в пяти местах сразу. «Первая репетиция оперы Вольфганга, состоявшаяся утром в 10 часов, имела такой успех, что премьера была назначено уже на 5-ое января, хотя певцы могли бы и лучше разучить свои роли».

Зальцбуржцы валом валят в Мюнхен, чтобы послушать оперу своего земляка — оживленные, горластые, слегка навеселе. Они заполонили город, подобно нашествию варваров, куда бы ни пришел: плюнь — зальцбуржец. «Как ни удивительно мне было, — взахлеб рассказывает Леопольд жене, — увидеть г. фон Антреттера, входящим к нам вечером, когда я возвратился [в гостиницу] к Альберту, но еще больше я был изумлен, встретив здесь [в Мюнхене] Эберлин Ваберль, которая всё-таки приехала вслед за архиепископом, правда, только к окончанию большой оперы, — при въезде в Мюнхен у них сломалась ось». «Здесь и Г. ф. Мозер, и граф Жозеф Юбераскер; меня заранее известили, что они приедут. Г. ф. Мозер приехал в понедельник, а Юбераскер — во вторник в полдень». Приехала и ты, «мельком» явившись в Мюнхен из письма ко мне лейтенанта гвардии[39], «в котором он шлет тебе комплименты, думая, что ты с нами», — пробует он отшутиться, лишив жену праздника.

Все восторги адресуются мамá в Зальцбург, в глушь, где перемена погоды — уже великое событие. Причем, не в письмах, а в виде коротких отписок, набросанных наспех, мимоходом, ой, это ты: «Я должен немедленно убегать на репетицию, поэтому не могу долго писать. Завтра у меня генеральная, и в пятницу, 13-го, премьера» [Вольфганг]. «Мы собрались сделать несколько визитов, поэтому пишу в спешке, что я здоров, как и все наши» [Леопольд] — и в том же духе.

Предпремьерная лихорадка распространяется стремительней холеры. Трясти всех начинает еще при приближении к Мюнхену (Анну Марию трясет и в Зальцбурге). Особо опасно зараженных свозят в пятницу 13-го в одно место — в театр на Сальваторплатц, где и наступает жесточайший кризис. Опера «имела такой успех, что нет никакой возможности, мама, это описать тебе. Во-первых, театр был настолько полон, что многим [не доставшим билета] пришлось ни с чем вернуться домой. После каждой арии ураган аплодисментов». Сына восторженно перебивает Леопольд: «Опера Вольфганга имела единодушный успех… Воображаю замешательство нашего Князя, когда он будет вынужден об этом услышать [от господ] из окружения курфюрста». Пунцового от похвал Вольфганга не видно за париками и тучными фигурами сиятельных особ, за широченными женскими платьями и ослепительным блеском бриллиантов. «Мы с ним еще не говорили [как во время прямой трансляции кричит в камеру Леопольд], он тесно окружен знатью, пришедшей выразить ему свои комплименты» — и посылает с экрана Анне Марии воздушный поцелуй, промокает платком лоб и сверкает в улыбке бисерными зубами.

Почти до 14-го февраля Моцарты ежедневно посещают все балы. «Я рад, что бал в городской Ратуше прошел хорошо. Этим утром Наннерль едет в [замок] Нюмфенбург в дворцовой карете с лакеем курфюрста в компании Эберлин Ваберль. Они собираются посетить комнаты замка и там позавтракать. После полудня в 3 часа я отправлюсь с Наннерль ко двору, чтобы увидеть внутреннее убранство его залов, сокровища и прочие интересные вещи». «Надо было бы тебе хоть разок побывать здесь на балу, чтобы убедиться, какое это великолепие. Г. ф. Мозер, граф Юбераскер и все мы пошли вчера на бал-маскарад в Кимгартен [сад с кабачком при гостинице, расположенный у ворот Сендлинг, носящих имя их древних владельцев]. В последнее воскресенье исполняли маленькую мессу Вольфганга, я сам дирижировал… Сегодня в первый раз не было бал-маскарада, можно немного передохнуть. Вчера Наннерль надела костюм амазонки, он был ей очень к лицу».

Теперь они жаловались Анне Марии, что устали от балов, встреч, пирушек, фейерверков, бесконечных визитов. Подломились под тяжестью праздной жизни, — перекушали, перепили, извеселились вконец. «Я буду, в самом деле, доволен, когда закончится карнавал, который длится, правда, слишком долго… Фрейлейн фон Шиденхофен сейчас у госпожи фон Паули, и мы вместе ходим в оперу и redoute [на бал-маскарад]. Она весела и мудра, мы храбро танцевали вместе… Первый бал-маскарад в Зальцбурге, разумеется, уже состоялся. Было бы хорошо, чтобы и ты побывала на одном из них».

Это плохое утешение для Анны Марии, к тому же в одном из писем Наннерль отношение к этим зальцбуржским балам в их семье уже прозвучало однажды с презрительной откровенностью: « [Я] слыхала, что… 7 января будет дан первый бал, но я поберегу себя для Мюнхена, а наши балы предоставлю зальцбуржцам, которым неизвестно ничего лучше». Ну и ты можешь пойти повеселиться, разрешили Анне Марии, как Золушке, не забыв, при этом о напутствии. Ворчливом — от Леопольда: «Запирай все комнаты, когда уходишь, чтобы нельзя было ничего украсть», и — с шутливым нареканием — от Наннерль: «Кстати, канарейка жива еще, а синица, а малиновка, или вы дали птичкам умереть от голода?»

Этот карнавал 1775 года с семейными празднествами в связи с постановкой Мнимой садовницы завершился — как это ни прискорбно — без Анны Марии. Их было не так много в её жизни, подобных праздников, за что её лишили этого — из экономии?

Благо, что следующий праздник по поводу постановки оперы «Идоменей», случившийся в Мюнхене спустя пять с лишним лет, не травмировал больше их души — Вольфганга, Наннерль, Леопольда, — Анна Мария наблюдала за ними уже с Небес.

Их последний Мюнхен-80 (год постановки «Идоменея») памятен Моцартам, сменяющимися кадрами шумного перрона: реплики, курьезные происшествия, нежданные встречи, анекдотические истории. До отъезда еще полчаса, еще никто не спешит прощаться, но предчувствие расставания уже носится в воздухе. Проводы, еще никем из них неосознанные, складываются в моем сознании в жалистую картинку с отходящим поездом и Вольфгангом на площадке последнего вагона, куда уже никак не впрыгнуть ни Наннерль, ни тем более Леопольду, ни той же Трезль, ни пёске Пимперль, ни всей их зальцбуржской компании. «Береги свое здоровье, — напутствует сына на всю оставшуюся ему короткую жизнь Леопольд, — не ложись поздно спать, молодые люди, особенно при умственной работе, должны высыпаться, иначе изнашиваются нервы, портится желудок и наступает истощение… это вовсе не шутки». В глазах слезы, но острóты, дурачества, как и раньше, перекрывают всё. Только чувствительная Пимперль, нюхом чует сквознячок разлуки, гуляющий по квартире, и уже не успокоится никогда. На каждый «стук входной двери, пёска, вся превратясь в слух, бросается в прихожую, [думая], что ты идешь, и потом тщетно ищет тебя в твоей комнате».

Осень была поздней в 80-м — бессолнечной, безветренной. Запорошила желтой листвой землю, прощально выглядывавшей из-под первого снега. Сразу в доме стало промозгло, сыро, и сама квартира сузилась, ужалась, нахохлилась. Даже служанка Трезль ощутила свое сиротство. «Она не хочет больше у нас оставаться, потому что нет тебя, так и знай, когда нам пишешь, то напиши что-нибудь и для неё, потому что она жалуется, что ты о ней так мало думаешь», «иначе начнется величайшее томление. Девица-то дура!»

Обошли квартиру — твоя старая обувь, твой детский стульчик, твоя комната; задержались, перешли в гостиную — твое перо на пианофорте, твое место пустующее (любимое) на диване, твой… Обошли дом — твоё окно, твой вид из окна, твои соседи, твоя улица, твой путь в собор Св. Петра, обломанная тобой ветка… Обошли округу — дома твоих друзей (здесь, там, на той стороне), твой храм, твоя ратуша, ворота — твой въезд в город… Обошли город — твой Зальцбург, пустой без тебя, живет, вернее, делает вид, что всё еще живет, если даже близкая смерть императрицы для кое-кого из его жителей уже не кажется событием, а лишь досадным недоразумением. «Она может сыграть с нами преотличную шутку. Если умрет теперь, то опера, еще может быть сыгранной, но если она преставится позднее, всё моё счастье вылетит в трубу». Так, запросто, оттолкнув локтем императрицу, готовую предстать пред Господом, Наннерль помчалась в Мюнхен на их семейный праздник.

Всё, как тогда в 75-м — его новая опера, предпремьерный ажиотаж… «Репетиция прошла исключительно хорошо: было всего шесть скрипок, но духовых — сколько полагалось… Не могу передать, как все радовались и как были ошеломлены… Граф Заинсхайм сказал мне: я вас уверяю, что ожидал многого от вас, но такого поистине не ожидал… Гобоист Рамм признался: никакая музыка не производила на меня такого impression[40], и уверяю вас, что раз 50 я думал о вашем почтенном батюшке, какую радость этот человек испытает, прослушав эту оперу… Рамм и Ланг возвратились в дом в состоянии шока… Последняя репетиция… состоялась в большом зале дворца… На этот раз репетировали всем оркестром… После первого действия курфюрст выкрикнул довольно громко: Bravo. И когда я подошел поцеловать ему руку, [он] сказал: „эта опера будет charmant. Она безусловно его прославит“… Самая большая новость, что опера снова отложена на 8 дней… Лица у Робинигов вытянулись при этом известии… Луиза и Зигмунд охотно останутся, мать… — её легко им будет уговорить, но Лисс — настоящая бестия — с отвратительной зальцбуржской манерой изъясняться глупостями, может свести с ума».

И с каждым днем ожидания напряжение всё нарастало. Не спасали даже радостные хлопоты и переживания, связанные с обустройством семейства на квартире, (ведь вся троица, как и в 75-м, опять будет жить вместе): «В одной из комнат большой альков с двумя кроватями — это charmant для вас и меня. Для моей сестры — другой возможности нет, как только поставить печь в соседней комнате. Это обойдется в 4—5 флоринов. Но если даже топить в моей так, что печка взорвется, оставляя дверь [в её комнату] открытой, всё равно этого будет недостаточно из-за зверского холода». Но всё вышло еще интересней, совсем по богемному: «С печкой не получилось ничего, это обойдется слишком дорого, — я попрошу поставить еще одну кровать в той же комнате, где альков».

Мне грустно, что нигде больше не звучит имя Анны Марии. Его нет в письмах из дома, в их обычной повседневной переписке — «у меня была сильная простуда» жалуется сыну Леопольд… (а дальше, замечаю с горечью, из текста выпали такие привычные строки) мама сделала мне настойку и заставила выпить черного порошка. Но давать порошки и делать настойки больше некому. Надо выкручиваться самим. Анны Марии нет для них. Нет её и в обыденной жизни их дома. «И как ты думаешь, я поступил? Велел послать за цветками бузины, заварил чай, выпил несколько чашек и отправился, тепло одевшись, в театр… Я сидел рядом с Терезией Баризани. Комедия шла 3 1/2 часа, я так пропотел, что должен был сменить дома сорочку. Теперь большой вопрос — бузинный чай или Терезия Баризани вогнали меня в пот?» И в сознании Вольфганга, легко соединившего отца и молоденькую Баризани, мать, как бы отсутствует: «Надеюсь, что вы совсем поправились? Ещё бы, если вас frotter[41] Терезия Баризани, иначе и быть не могло». И здесь нет больше подтрунивания над матерью, что иногда могли себе позволить дети, и нет шутливых намеков на «тайные отцовские романы», раз шутить больше не для кого. Здесь уже очевидное, но еще никем из них не высказанное — осознание жизни без неё. Это ощущается и в фамильярном поддразнивании отца, и в игривых рекомендациях, мол, «к поцелуям вам пора уже привыкать, упражняйтесь с Марескель — здесь — каждый раз, как вы придете к Доротее Вендлинг (где всё на французский манер), вы будете обязаны поцеловать мать и дочь, но N.B.: в подбородок, чтобы не повредить их макияж». Это — и в какой-то нелепой душевной надрывности, с которой ожидают в Мюнхене их приезда: «На днях, папá, я отправился к Каннабиху в экипаже с Леграном (был ужасный снегопад) … Заметив нас в окно, они приняли его за вас. Они на самом деле думали, что я приехал с вами, поэтому до меня не сразу дошло, почему Карл и дети, сбежав по лестнице к нам навстречу и, увидя Леграна, остановились с недовольными лицами, ни слова не сказав».

Им были рады, как в 75-м, так и в 80-м, их ждали с нетерпением, они были в центре событий, благодаря операм Вольфганга Мнимой садовнице — 75 и Идоменея — 80, но… это всё без Анны Марии. Не довелось ей разделить с ними мюнхенский триумф сына. Её приезд с Вольфгангом в 77-м совсем не был похож на триумфальный. Их никто не встречал в 77-м, и никому до них не было дела, кроме симпатизирующего им Альберта, хозяина гостиницы Черный Орел, а то, что им пришлось пережить в этот раз в Мюнхене, не иначе как тягостным чувством — не назовешь.

Не дай вам Бог, оказаться ранним утром в доме вчерашнего собутыльника, протрезвевшего, измученного жаждой, головной болью, с кучей неотложных дел, им вчера забытых за рюмкой… «Мы встали в 7 часов 25-го [на следующий день по приезде в Мюнхен], но так как прическа у мамы была в беспорядке, я не смог появиться у графа Зэау раньше 10 1/2. Мне сказали, что он отправился на охоту. Терпение. Я решил пойти, в таком случае, к канонику Пернат, но он уехал в деревню вместе со Шмидтом. Я нашел г [осподина] фон Бельваля очень занятым, он просил передать вам свои комплименты. Я нанес визит г [оспоже] фон Дурст, которая живет недалеко от францисканцев, но…», и так далее и тому подобное, и это будет продолжаться во все дни их пребывания в Мюнхене модели 77 года. Их будут избегать, им будут обещать, чтобы отвязаться, будут кисло улыбаться при случайных встречах, и врать, врать, врать… «Я был у графа Зэау и нашел его значительно более сдержанным и не таким естественным как в первый раз». Все заняты своими делами и слегка раздражены настойчивостью Вольфганга, справедливо ожидавшего от сиятельных особ вразумительного ответа, который они дать не в состоянии, не сказав ему прямо в лицо, что в вас, извините, не нуждаются (из солидарности ли с графом Коллоредо или по другим неизвестным нам причинам, но…) Нет вакатуры (Vacatur), как выразился, в конце концов, сам курфюрст.

«НЕТ ВАКАТУРЫ»

Вольфганга провели в маленькую узкую комнатку, через которую курфюрст был обязан пройти, направляясь в церковь. Граф Зэау издали на бегу поприветствовал его совсем по-дружески: «к вашим услугам, мой дорогой Моцарт».

Ждать пришлось долго. Каркала ворона, одурев от скуки, запрокинув голову, будто полоскала охрипшую глотку. Потерянно слонялся взад-вперед Вошитка (придворный виолончелист, устроивший Вольфгангу аудиенцию с курфюрстом), таяли минуты, избавляя от лишних мыслей, тишиной заполняя сознание.

Неторопливые шаги, двое мужчин, переговариваясь вполголоса, приблизились, — при этом голоса их не стали громче, а слова — яснее. Вошитка склонился и перестал дышать. На башмаках Вольфганга еще блестели, чудом уцелевшие, капельки росы. «Так совсем из Зальцбурга? — Совсем, Ваше Курф. Высочество, да. — И почему же? Вконец разругались? — Право, Ваше Курф. Высочество, я только просил о разрешении путешествовать, он [князь-архиепископ!] мне отказал, и я был вынужден сделать этот шаг; а впрочем [небрежно заметил Вольфганг], я давно уже намеревался уехать. Зальцбург не место для меня [подумал и добавил], да, это так. — О Боже, молодой человек! Но ведь отец еще в Зальцбурге [иными словами: Боже, так не говорят, когда отец еще в Зальцбурге]? — Да, Ваше Курф. Высочество, он покорнейше припадает. Я уже трижды был в Италии, написал три оперы, я член Болонской академии [откуда такой напор, прочел он в глазах курфюрста. Как?.. — вскрикнул я, — он посмел смотреть курфюрсту в глаза?], мне удалось выдержать испытания, над которыми многие maestri работали и потели по 4—5 часов, я же потратил на всё один час: сие может быть свидетельством того, что я в состоянии служить при любом дворе. Однако моё единственное желание — служить Вашему Курф. Высочеству, который сам является великим… [Обращает на себя внимание, что теперь говорит он один, только он — и столько?!; курфюрст молчит, не задает вопросов, не поощряет к разговору, а Вольфганг говорит и говорит вместо того, чтобы почтительно ждать, если его о чем-то спросят.] — Да, милое дитя, нет Vacatur [вакансии]. Мне жаль, если бы только была Vacatur [да курфюрст и сáм отводит взгляд; как же можно брать на службу музыканта, от которого прячешь взгляд]. — Я заверяю Ваше Курф. Высочество, я сделал бы честь Мюнхену. — Да [мужественно заявляет курфюрст], только всё это пустое — нет Vacatur [и скорей за шляпу да в отъезжие поля травить зайцев, а то ведь, не дай Бог, услышишь что-нибудь такое!]». «Сиé [сообщает отцу Вольфганг] он сказал на ходу. Теперь я во власти Всевышней милости». Вольфганг отвесил прощальный поклон курфюрсту и обнаружил, что остался один.

Как бы низко ни склонялся он в поклоне, как бы часто ни произносил с придыханием почтительное «Ваше Курф. Высочество», — орла не примут за курицу. Этого худенького, нищего, беззлобного юношу боялись — и курфюрсты, и императоры, и «сальери», не отдавая себе отчета, что боятся они его только за то, что он был свободен от них (как бы он ни нуждался в деньгах, какую бы должность ни занимал при дворе) — разве в силах было справиться с этим их рабским мозгам. Да, воистину, если бы только была эта самая вакатур, но где же её взять всемогущему курфюрсту.

Его обогнал кортеж из карет. Максимилиан и курфюрстина оченно благосклонно поприветствовали его, а графиня Салерн, тотчас его узнав, долго делала ему из окна пухленькой ручкой. Курфюрсту был дан — за три месяца до смерти — такой шанс. Ровно три месяца отпустил ему Господь для его, может быть, самого главного поступка в жизни. Но Maximilian III Jósef, Kúrfürst баварский вернул Богу свой талант, не удвоив его

«Я здесь только затем [крикнул прямо с порога Вольфганг, ворвавшись из приемной в покои графа Зэау], чтобы Ваше Превосходительство имело ясное представление обо мне и моем деле. [Граф онемел: его вытянутое в недоумении лицо отпустил даже тик; зато руки плясали так, что он сунул их за пояс халата.] Меня уязвили тем, что я должен поехать в Италию. Я провел 16 месяцев в этой стране, и написал там три оперы, это достаточно известно. Впрочем, Ваше Превосходительство может узнать из этих бумаг всё, как оно было. Я ему [Его Выс. Курфюрсту!] показал мои Diplomata [дипломы] … Я предъявляю их Вам здесь, я говорю с Вашим Превосходительством об этом лишь на тот случай, если вдруг зайдет обо мне разговор и мои интересы будут ущемлены, то Ваше Превосходительство смогли бы с достаточным основанием встать на мою сторону. [Граф тупо смотрел на Вольфганга, желая понять из его слов: что же решил курфюрст в отношении Моцарте после аудиенции, и что, в этой связи, хочет хозяин от него, графа Зэау.]».

«Он [граф Зэау], — пишет отцу Вольфганг, — спросил меня [надо полагать с надеждой!!!], не еду ли я сейчас во Францию? Я сказал, что остался бы еще в Германии; но он понял — в Мюнхене, и сказал мне, смеясь [не иначе как нервно] от радости: итак, вы ещё остаетесь здесь? [Уж, какая тут радость для тёртого калача иметь дело с музыкантом, пусть даже талантливым, который врывается спозаранок в дом и требует защиты от курфюрста у его интенданта] … Я сказал: нет, но я бы охотно остался [ведь так и удар может хватить, я — о графе, конечно], говоря откровенно, единственно для того, чтобы услужить Вашему Превосходительству своими композициями [отчаянный финт, отцовская школа], я готов это сделать и безо всякой выгоды. Мне это доставило бы удовольствие. При этих словах [пишет в Зальцбург Вольфганг] он [Зэау] с силой нахлобучил ночной колпак себе на голову».

Вольфганг вернется в Зальцбург через полтора года без гроша, так нигде и не получив места (хотя вакансий было предостаточно), сведя мать в могилу (думать же так всем не запретишь), и всячески ославив себя при европейских дворах как человека неуживчивого или, скажем, неудобного в общении, легковерного, конфликтного и даже заносчивого. И всему виной — его прямодушие. Ему прямо заявляют от имени курфюрста: «Пусть съездит в Италию снискать себе славу», а он им своё: «если я останусь здесь на год или два, то… скорее двор будет заинтересован во мне, чем я в нем». Вот что беспокоит Леопольда — излишняя импульсивность сына, которого он пытается в каждом письме всячески образумить, предупреждая: «Будь чрезвычайно вежлив со всеми важными персонами, ибо каждое твое слово оговаривается». Потому что прекрасно знает, каким может быть Вольфганг — либо слишком терпеливым (поправляется: вялым, сонливым, подыскивая поточнее определение), слишком ленивым (беззаботным — другой вариант), либо, что с ним чаще случается, слишком гордым (вот тот камушек, о который спотыкаются все, включая отца, когда судят о Вольфганге). И в ответ на его оправдания, что он запирается и целыми днями работает, чтобы собрать как можно больше денег, все только скептически покачивают головами, утверждая вместе с бароном фон Гриммом[42]: «Думая о его карьере, хотелось бы пожелать ему вдвое меньше таланта и в два раза больше житейской смекалки… [и выносят приговор]: [Ему] будет трудно преуспеть… в стране, где столько музыкантов — посредственных и даже совсем бездарных — достигают сказочной удачи…» Спаси его Господи от столь широкой дороги, и дай ему мужество и терпения на его у з к о м пути.

«Мама не в состоянии писать; во-первых… verdrüst [?] — [ей] утомительно [неприятно? тоскливо?]; во-вторых, у неё болит голова! Поэтому приходится мне. Теперь я с господином профессором намерен [besuchen — посетить, бывать у…] мадемуазель Кайзерин. Вчера у нас в доме была устроена geistlich Hochzeit[43] [духовная свадьба?] или altum tempus Eclesiasticum. Танцевали, но я танцевал только 4 менуэта, и в 11 часов уже был опять в своей комнате, ибо среди 50 баб (Frauenzimmer) нашлась одна-единственная, которая танцевала в такт… и это мадемуазель Кэзер (Käser), сестра господина секретаря графа Перуза в Зальцбурге».

Зальцбурженка Кэзер — единственная, с кем он танцевал в такт среди стольких девушек. Поначалу я спутал её с Кайзерин, фамилия которой похожа по звучанию и уже мне примелькалась, пока я вникал в содержание его письма. И эта ошибка вдруг заставила меня вернуться назад — на мюнхенские улицы, в оперный театр. Вернуться, чтобы понять, почему так легко ему танцевалось с Кэзер. Дело здесь не в увлечении или особой симпатии. Она была своя, она оттуда, где он имел дом, где он оставил любовь… Нет, Зальцбург со дня его отъезда в Мюнхен не стал ему ближе — это не ностальгия. Дело в другом. Приехав в Мюнхен, он все эти дни видел город, людей, события, как видит близорукий, почти вплотную приблизясь к ним, нос к носу: одно уходило из поля его зрения, другое входило, — и всё по отдельности, никак между собой не связываясь, не затрагивая его «я», его прошлое, — было почти что обезличено… Кэзер вернула ему зрение. Её говор, манеры, местные словечки, их общие знакомые, наконец — её лицо, зальбуржский тип, вернули назад в Зальцбург, где его зрение всегда отличалось особой остротой. И вот, что он сразу же увидел здесь, в Мюнхене, (я выхватываю, что первым бросилось в глаза): сына хозяина, раздувшегося от чванства; приветливую молодую даму с длинной, как у гусыни, шеей; и глупую старую даму, лезущую к нему с поучениями. Его слух отравляют скабрезности, сплетни, злые характеристики, вроде: «Ах! этот человек и впрямь большой модник. В его домашнем платье я, не краснея, прошелся бы по многолюдной улице. Но выражается он ходульно, к тому же открывает рот [Schnabel — клюв] прежде, чем узнает, о чем идет речь, и тут же закрывает — не найдясь, что сказать»… Его окружают похотливые модницы, так надушенные, что можно задохнуться, стоя рядом. «А эта толста как крестьянка, и едва только начнет потеть — вас может вот-вот вырвать. И обнажена она с такой откровенностью, что и без слов можно прочесть в её глазах: „Я вас прошу, посмотрите сюда, а теперь непременно взгляните сюда, и не забудьте, упаси Бог, обозреть и всё остальное“. Ей-богу, глядя на неё, тут же хочется стать слепым…» И вся эта компания жующих, рыгающих, хохочущих рыл, покровительственно хлопает его по плечу, по спине, а то и по заду, с животами набитыми пометом, которым они охотно испражняются после обильной жратвы.

Анна Мария сидит между ними грустная-грустная, исчерпав весь свой скромный запас шуток и сплетен, вывезенных из Зальцбурга, никому здесь не интересных, как и она сама. Тычет вилкой в тарелку, её толкнут — она обернется и торопливо извинится. Как же она постарела за эти дни, с лица не сходит улыбка и растерянность. Платья на ней уже не модные, и смотрится она среди разряженных дам прислугой — сознает это и терпит ради сына; и спать не ложится из-за него, хоть и видно, что устала смертельно. Только рядом с мужем она могла чувствовать себя уверенной и не теряла бодрости, а оставшись одна, быстро скисала… Без Леопольда ей трудно путешествовать с сыном, неспокойно. Бедная Анна Мария.

И опять сын ловит на себе её умоляющий взгляд: может, нам вернуться домой, пока еще не поздно. Альберт (хозяин гостиницы) славный старик, их с матерью любит, устроил им праздник. Но они здесь живут не Христа ради, они платят ему за комнату, за стол. А останутся без денег? Вот когда надо будет смотреть на настоящего Альбертa (он милый, милый — нету слов). Он будет очень сожалеть, он истечет слезами, но выставит их за дверь «искать счастья согласно Евангелию». А р х и е п и с к о п? Но так ли он справедлив к нему, её сын. Князь его невзлюбил, но жалование платил ежемесячно. Пиши для него заказную музыку, а живи, как хочешь. Ну, парочку менуэтов, парочку хоралов или церковную сонату, кассацию к ужину или там — легкий дивертисмент к приезду титулованного гостя — и всё. И никому нет дела, что ты там еще для себя сочиняешь. А сверх княжеских флоринов всегда имелся приработок: уроки, заказы, кому концерт, кому арию. Нет, так жить можно. И потом, присутствие князя в жизни Моцартов давно уже стало частью природной стихии, как дождь, как ураган, как сильные морозы. Неприятно, но об этом как-то не думают: укрываются под крышей или топят жаркие печи, а в грозу ложатся на пол вповалку, чтобы не убило молнией, и не так всё страшно. И отец под боком, всегда на страже его интересов. Все дрязги, хлопоты, счета, неурядицы — всё на нём. И Наннерль — готовая слушать с утра до ночи, что бы он ни сочинил. И глупая Пимперль, по которой он скучает, особенно вечерами, когда обычно выводил её на прогулку. И Трезль, с которой можно было шутить довольно рискованно… она милая, и очень его любит. Едва ступил на улицу, весь город навстречу. У каждой улицы своя тональность: весело — бежишь в собор по одной, если грустно — медленно бредешь другой, созвучной настроению. Одна улица кокетлива и любит с тобой пофлиртовать, другая — жесткая и холодная, ничего не спускает. Если хочешь развлечься, знаешь к кому пойти; а если нужно утешение, и тут есть дом, где он получит его в любую минуту без вопросов и советов. Здесь же, в Мюнхене, приходится заискивать перед всяким, кто соглашается замолвить о нем словечко курфюрсту. Он за эти несколько дней пережил больше унижений, чем за несколько лет в Зальцбурге. Князь презирал, терпеть его не мог, но с ним считался. Здесь же говорят комплименты, льстят, «лижут ему зад» — и не видят в упор. Чужие улицы, чужие лица; ни своего угла, ни заработка (а деньги тают), все обещают, никто ничего не делает. Надежды призрачны, гостиничный тюфяк, обеды дармовые и скверные. Холодно, мать плачет, хоть и прячет слёзы; и девицы все чванливые и, как Кайзерин, продажные. В доме у интенданта придворных театров прикидываются внучатыми племянницами, оправляя платье, краснея и торопясь выскочить за дверь… А сегодня собрались тонкие ценители гусиной печенки пожрать на дармовщину, и обещают, что будто бы будут платить ему ежемесячно милостыню. Сейчас обещают — под пьяную лавочку, налив зенки, икая и чавкая, облизывая жирные пальцы, а завтра, протрезвев, и не вспомнят о нем. А напомнишь — долго будут мяться, жаться, бекать-мекать, рыться по карманам, отыскивая мелочь, и так изведут, чтобы в другой раз и мысли не возникло прийти к ним за подаянием, ими же установленным.

Это всё так мог бы согласиться Вольфганг, но назад — нет! Ни за что.

Он чувствовал себя в ловушке. Только сочиняя музыку, он был по-настоящему свободен — ни Вольфгангом, ни сыном, ни братом, ни австрийским подданным, ни мужчиной, ни низшим сословием. Эта свобода глубже религиозного экстаза, когда перестают жить для себя и слышат только Бога; потому как музыка в нём — и есть сам Бог. Власть же предержащие пусть себе чванятся, не берут на службу, делая вид, что знать его не знают, хранят свои устои, этикеты, касты, масти, травят анекдоты, расшаркиваются — Бог им судья…

Рассказать бы Анне Марии обо всём — о курфюрсте в первую очередь, и пусть тут же укладывают багаж и уезжают, здесь им больше нечего делать. И не только здесь, хочется сказать, ну да ладно — это уже другое, не будем всё валить в одну кучу… А пока — спать.

Когда Вольфганг ушел в свою комнату, под окном духовые заиграли ночную серенаду. Устроил это всё тот же Альберт в качестве подарка. Вольфганг взял скрипку и, подойдя к окну, сыграл им Адажио из концерта G-dur. «Посылая свой прощальный привет вслед исчезающему сновидению», — как поэтично выразился Герман Аберт[44] об этом Адажио много десятилетий спустя.

И всё-таки уснуть в ту ночь Вольфгангу не пришлось. Холодный рассвет жидко просочился в окно. Ледышками трутся одна о другую, греясь, ступни. Незнакомые мелодии прорастают в нем сочными побегами. Он ждет, когда рассветет настолько, чтобы он смог их записать… В своем углу похрапывает Анна Мария. Перо скрипит, марая бумагу чернильными значками — без паузы, не торопясь, не чёркая и не дописывая…

Это — зарождается в глазах, в отяжелевших веках, в легких порхающих руках, распирает грудь, жжет щеки и, обогатившись гармонией, мурашками пробегает по телу. Первые и вторые скрипки уже давно сотрясает тремоло, контрабасы гудят как орган, удерживая basso ostinato, голоса хора набирают силу до forte и обессилено опадают, пока струнные скользят триолями, словно по лезвию ножа, из тональности в тональность… Знáю, слышу, но нельзя всё записать разом, запись требует очередности, потому и пропустил флейты и гобои, и кларнеты — знаю, что любимые, и что их нет в зальцбуржском оркестре, и фаготы — всегда ироничные до неприличия, и валторны, и даже тромбоны-фаталисты… Нет, это не весело, я знáю, и что сиюминутно — понимáю, налетело и стихло, а потом еще кропать и марать… Но оно-то и есть самое затаенное, самое вкусное, говоря поварским языком, а каким еще может казаться язык, когда речь заходит о музыке, если не кухмистерским, кучерским, сапожницким… Пиши, пиши, ноты не слова, и, слава Богу, они любят твою руку, а рука у тебя твердая, искусная… Sancta Maria или Ave Verum, будто тонкой иглой хирурга, сшивая, всё колют и колют нам сердце, а оно болит, разрывается… Такое напряжение, и так зыбко всё то, что есть «я» и — «остальное». Этот стол, комната, свет лампы — всё плывет. Мне дурно как барышне, напряжение распирает череп — плохо мне, черт возьми. Все очертания прозрачневеют, несет холодом, кислород сжижается, утекает, вакуум растет — или от меня останется мокрое место, или я сойду с ума от напряжения… Я дергаюсь на стуле, не могу больше, пиши скорее, я хочу передохнуть (встал, заварил себе чай), пульс 120, знобит, руки дрожат — та́к-то присутствовать, когда пишется музыка.

Пишу быстро и судорожно — и легче мне. Если вам плохо, хочется забыться и остаться одному, и умолять только об этом: идите, идите, дайте мне покой. Об этом я и прошу теперь Вольфганга, ведь он и сам устал сегодня, почти не спал ночь. Все эти разговоры с графом Зэау, обещания курфюрстины, «что она сделает всё возможное, но очень сомневается в успехе», вечерний спектакль, ночная серенада, устроенная Альбертом… И уже сонно бормочу себе под нос над молчащей машинкой с безжизненным белым листом: иди, Вольфганг, спать, только смотри себе под ноги, тротуары в 18-том веке сам знаешь какие, несмотря на хваленое немецкое качество. Не то, что сейчас — в 21-м. Чистота здешних улиц такая, что я прямо тут же, на асфальте, поставил бы себе кровать, тумбочку, завел бы будильник и забрался бы в постель — так уютно здесь и по-домашнему… И что глазеть по сторонам, домá как дома… Зачем ты приперся к опере? Нет там сейчас никого, и нечего там делать в этот час, надо идти спать. Мне нужно ложиться спать, потому что ночь, уже пятый час, а вам с Анной Марией надо выспаться перед дорогой. Ноги в руки и — nach Hause, или хотя бы — nach der Heimat (на родину отца) к его брату в Аугсбург. Слушайся отца, он справедлив, когда предупреждает: «Ты мог бы жить один в Мюнхене, но какую честь это тебе принесет, и подумай, как будет смеяться архиепископ. Ты можешь это сделать неважно где, но только не в Мюнхене. Не надо тебе опускаться и продаваться так дешево, пока нет такой необходимости». И приводит в письме слова князя, якобы сказанные им однажды (вот, когда оценишь их по достоинству): мол, он терпеть не может [т.е. архиепископ], ежели разъезжают так, попрошайничая». Недурно сказано и, главное, в точку? Плох князь? Нет! Умен. Груб и чванлив, но умен. Ежели разъезжают так, попрошайничая, будто подслушал ненароком Марию Терезию, отговаривавшую сына (правителя Ломбардии) от бродячих музыкантов. Даже сестра Наннерль, всегда сдержанная — вне себя: «Это недостойно тебя оставаться в Мюнхене без ангажемента. Если ты не добился его там, достойней искать место при других княжеских особах». И Йозеф Гайдн возмущен: «Сумей я запечатлеть в душе каждого любителя музыки (особенно же истинного) неподражаемые работы Моцарта с тем глубоким музыкальным разумением и истинным чувством, с каким понимаю и чувствую их я, то нации соревновались бы, чтобы приобрести такое сокровище… Меня охватывает гнев, что сей бесподобный Моцарт еще не приглашен на службу при каком-нибудь императорском или королевском дворе». Прислушайся хотя бы к нему, пусть тебя это утешит и придаст силы.

С утра укладывали вещи, собираясь в дорогу. «Сразу после завтрака, мы с мамой зашли на чашечку кофе к 2 барыш. фон Фрейзингер. Но вместо кофе мама приложилась к 2 бутылкам тирольского вина. В 3 часа она поспешила домой, чтобы сделать еще кой-какие приготовления к отъезду. Что касается меня, то я пошел вместе с 2 барыш. к г. ф. Хамму; 3 барыш. сыграли каждая по концерту, я же — один из концертов Айхнера, prima vista[45], затем импровизации. Учитель барышни Хамм фон Айнфалькастен (Einfaltkasten)[46], некто аббат Шейер. Хороший органист, чего не скажешь о его игре на клавесине. Он всё это время рассматривал меня в лорнет. Человек сухой и мало разговорчивый. Потом ударил меня по плечу, улыбнулся и сказал: да — вы — вы понимаете — да — это правда — какой человек. Кстати, папá не припомнит ли имя Фрейзингер? Отец двух премиленьких барышень сказал, что он очень хорошо знает папá, что он учился вместе с ним. Он вспоминал, между прочим, Вессобрюнне, где папá играл на органе непостижимым способом (это было новостью для меня!). Он сказал: чудовищно было видеть, как накладывались руки и ноги — одна поверх другой, но это было замечательно. Да, этот человек [Леопольд Моцарт] потрясающий. Мой отец относился к нему с большим уважением; а как он посмеивался над кюре и над своей склонностью к этому призванию! Вы его очень напоминаете, каким он был тогда; абсолютно. Но он был еще моложе, когда я с ним познакомился».

Вещи уже собраны и уложены. Анна Мария ждет сына за столом, накрытым на двоих. «Я вспотела до такой степени, занимаясь багажом, — жалуется она Леопольду, — что пот ручьем течет у меня по лицу. К черту все поездки, у меня впечатление, что ноги выходят через рот, так я устала». Она надеялась, что Вольфганг ей поможет, но ему всегда не до неё.

Когда прощались, сожалениям и стенаниям не было конца. Переживали все, да так, что жалко было на них смотреть. Наконец карета отъехала и все вздохнули с облегчением… Конечно, и талантлив, и мил, и мать у него свойская, и музыку пишет душевную — заслушаешься, а хлопот с ним было бы много. Одно дело помечтать в компании, другое — каждый день отнимать у себя время, тратиться, просить за него, кто бы он ни был, хоть бы и Орфей сладкоголосый.

И у Вольфганга с мамá, наконец оставшихся в карете вдвоем, как камень с души свалился, уж Бог знает почему. Вольфганг пересказывал местные сплетни, сыпал анекдотами, похоже изображал курфюрста, графа Зэау и виолончелиста Вошитку, когда тот склонялся перед курфюрстом, словно петух, клюющий зерно, и Альберта, пьяно дирижировавшего под окном гостиницы «ночной серенадой», подражая их голосам, их манере глубокомысленно задумываться, удивляться и смущенно делать ему замечания.

А потом они с матерью прижались друг к дружке, он положил ей на плечо голову. Их немилосердно трясло, подбивая жестким сидением под зад, но привычные к путешествиям они держались мужественно… И в такт дорожным ухабам моя рука дергалась, пока я вписывал это в блокнот, будто мне передался тик Зэау, извините, Со. Утром, спрашиваю себя, разберешь свой почерк? Всё, надо спать — самое милое дело, свернуться калачиком, согреться и незаметно уснуть, будто укрыться (или, как сейчас говорят, упаковаться), как гусеница в кокон — замереть, расслабиться, посапывая в подушку, а процесс идет — что-то в нас накапливается, невидимо обрабатывается, отбрасывается — и рано утром, просветленный, опять выпорхнешь из-под одеяла мотыльком, пока людская братия снова не превратит тебя к концу дня в мохнатую рогатую, бесхребетную гусеницу…

К вечеру низкая облачность, густой мыльной пеной покрывавшая небосвод, истаяла до жидкой клочковатости, как на щеках у Вольфганга, впервые в Мюнхене посетившем брадобрея, и пакостливый озноб во всю взялся хозяйничать под одеждой. Тряска уменьшилась, лошади побежали веселей, и оба почувствовали, что въехали в город. «Что это?» — спросил Вольфганг, очнувшись. «Это… — мать обернулась и посмотрела в окно,…»

Augsburg

12 — 29 октября 1777

Передо мной глухая стена из чистого белого листа. Тьму, черноту можно пробить лучом, отогнать горящей свечой, раздвинуть костром, рассеять лунным светом. Передо мной же сияющей белизны, без единого пятнышка лист бумаги — слепой, безъязыкий, ни щелочки, ни трещинки — монолит: он сам излучает свет, он, как лампа следователя, отупляюще бьёт в глаза, жжет их немилосердно, ничего не высвечивая ни вокруг, ни внутри меня. Это психическое давление светом, вернее, подавление. Подавить, захватив врасплох, ослепить сознание и, тем самым, вытянуть из тебя то, что все от тебя ждут, а не то, что хотел бы ты им сказать. Белый лист падок на ложь. Он вероломен. Его пустота и непроницаемость — это не закрытые наглухо окна, задернутые изнутри плотной шторой; не встреча за закрытыми дверьми, которую можно подслушать; не событие, свидетелем которого ты не был, но о котором тебе могут рассказать другие, нет, — это выпадение памяти, её полная потеря, когда нет ничего — пустота, вместо прожитых лет, белое несмываемое пятно, бельмо слепца, который слышит…

В кромешной тьме октябрьской ночи въезжает на булыжную мостовую (догадываюсь, что Аугсбурга) карета — чеканный цокот копыт и расхлябанный грохот разболтанных на осях колес. По этому грохоту (реже, громче, дробнее, тише) легко следить за сменой улиц — всё ближе и ближе к центру. Где-то в богатом квартале карета останавливается и спустя несколько минут после того, как хлопают её дверцы, уезжает. Я слышу разговор, шаги, учащенное дыхание (под тяжестью вещей). Отдаленное дребезжание колокольчика, скрип отворяемой двери. «Доложите, Анна Мария и Вольфганг Моцарты». Свет, упавший изнутри дома, высветил две одинокие фигурки полноватой женщины и хрупкого подвижного юноши.

Дописал лист и снова слепну от пронзительной белизны следующего — слипаются веки, туманится сознание. Любые усилия тут бессмысленны. Надо успокоиться и ждать, а лучше писать, рисовать, марать его целомудренную белизну… Очень хочется знать, что там происходит у них за дверью. Видеть — не вижу, но соответствующую событию музыку слышу. Странно, но это звучит не Моцарт, а Чимароза (это дуэт «Jo ti laseio, perche uniti»)[47] из «Тайного брака», хотя по обстоятельствам (приезд гостей) должна бы звучать ария «Senza far ceremonie»[48]. Сознаюсь, когда я слышу эту оперу, никогда не забываю, что она написана в январе 1792 года, всего два месяца спустя после смерти Моцарта, и исполнена 7 февраля в том же зале, где, возможно, те же артисты пели для больного Иосифа II Cosi fan tutte (Так поступают все) — божественную музыку на вечный сюжет, точнее, гениальный комментарий на него, сделанный Моцартом.

Эта изысканная опера (что-то вроде постмодернистской, говоря нынешним языком) была холодно принята императором и придворными. Смех смехом, но вашу улыбку вдруг сковывает непонятно откуда взявшаяся тоска. В воздухе ощущается невидимая, неведомая угроза, со сцены веет такой безысходностью — равной только текстам Екклесиаста, что и сегодня я вижу вытянутые лица придворной дворни после последнего tutti. Уже в квинтете «Проводы женихов» — и даже раньше, в дуэте сестер (правда, только в наметке) — звучит затаенная скорбь такой силы, даже теряешься — это что: крик души влюбленных девушек, прощальный привет любимым или отпевание автором этой самой любви. Скорее, последнее, если вспомнить саркастические: «Io crepo se non rido» («Я лопну, если не засмеюсь») дона Альфонсо, в то время как он сочувственно вторит безутешным сестрам: «Пусть всё будет созвучно с нашими желаниями». Так старики смеются над слезами утратившей невинность девушки, не подозревая, что её изнасиловали. Потеря невинности на брачном ложе не повод для слез, но кто утешит попранную насилием душу? Дон Альфонсо только подчеркивает хохотком отчаяние влюбленных девушек, даже сопереживает им в какой-то мере, захваченный силой их чувств. Его холодный смех и безутешная печаль сестер — две стороны одной медали; будучи полярными, смех и печаль здесь — единое целое.

Нечего сказать, повеселил Моцарт умирающего императора напоследок. Впрочем, лучшего напутствия его душе не придумаешь: «И среди мировых вихрей он найдет тихий уголок!» Император умер спустя две недели, и небесный зов из Так поступают все, надеюсь, еще звучал до последней минуты у него в ушах: «Пусть канут на дно стакана все наши заботы, и пусть не останется больше воспоминаний о прошлом в наших сердцах»…

А через два года стены венской придворной оперы услышали изящные куплеты Чимарозы из «Тайного брака». На мой вкус — милые, приторные, по-детски наивные, приятные на слух, легко запоминающиеся. Стоит их раз прослушать: они как заезженная пластинка — и прокручиваются, и прокручиваются в головах, не обремененных мыслями, льстя музыкальной памяти (si, si, Signora Contesstina)[49]. И, главное, не содержат ничего лишнего, никаких подтекстов: если грусть, то только грусть и по самому конкретному поводу; если радость, то без забот, легкая, игривая, подобно гарцующему от сытости жеребенку; а если ссора, то ссора, и больше ничего, и никаких проблем. Придворная публика приняла эту оперу не только с восторгом, но и обязала актеров, дав им передышку, сыграть еще раз после обильного застолья поздней ночью в присутствии императора, младшего брата умершего Иосифа. Это был настоящий триумф. Три недели подряд опера шла с неизменным успехом. И это говорит не столько о качестве музыки Чимарозы, сколько о вкусах самих венцев. Наблюдательный Леопольд так отозвался о них однажды: «Известно, что венцы, в общем, не жадны до спектаклей серьезных и поучительных. Они не вникают в смыслы, а хотят смотреть вещи легкие, танцы, дьявольщину, призраков, волшебство, Гансвурста [букв.: Ганс-колбаса — нем. комич. персонаж], Липперля, Бернардона [персонажи фарса], колдунов и привидения; их театры свидетельствуют об этом каждый день. Сеньор, если он даже увешан орденами, аплодирует непристойностям петрушки или ржёт грубым шуткам, но при мало-мальски серьезной сцене, во время действия особенно трогательного и возвышенного, он болтает с дамой тáк громко, что другие почтенные зрители не могут ни расслышать, ни понять ничего в спектакле».

Ах, Моцарт, ах, poverino[50]… Вот и сейчас, спустя столетия, знакомясь с отзывами об этой опере Моцарта, не перестаю некоторым из них удивляться, скажем, что у него нет ни одного отрывка в операх-буфф по вдохновению и жизнерадостности равных музыке Чимарозы. Не пойму только — в осуждение это говорится или с одобрением, или, просто так, чтобы ему попенять. Мне нечего на это сказать, так поступают все, жизнерадостности которых, в коей они пребывают, можно только позавидовать.

Вагнер назвал, без колебаний, либретто Так поступают все дурновкусием, попросту говоря, пошлятиной, лицемерно похвалив Моцарта только за то, что к такому дрянному тексту, тот не смог сочинить музыки подобно той, что была им написана для Свадьбы Фигаро. «Как позорно обесчестило бы это музыку», — заявил он. Нет, тут что-то явно не так. И вдруг во мне взвился мой упрямец, фанат Моцарта, куда-то запропастившийся до поры до времени. «Суди сам, — обрушился он на меня, — умиляться тому, что гений написал слабую музыку к дрянному тексту, а если бы этого не случилось, то, стало быть, позор для Музыки, — не облукавить бы тут лукавого?»

«Нет, признайся, — хватал он меня за лацканы пиджака, — Вагнер никогда не был твоим идолом. Его музыка и на мой дилетантский слух часто грешит помпезными красивостями музыки советских лет. Кончается увертюра и… всё время ждешь — вот сейчас оно начнется, но ничего не начинается: то крещендо, то пианиссимо — и давит на уши аморфная мелодичность, и это длится и длится, не имея никакого разрешения, что, согласись, раздражает. Как-то я был занят срочными делами, а по радио «Орфей» приглушенно звучала музыка — обычный, умело гармонизированный оркестровый шум, каких много пишут люди, хорошо владеющие ремеслом. И вдруг я замечаю, что ни с того, ни с сего начинаю задыхаться, чувствую — мне нехорошо, лицо горит, воздуху не хватает — боже, смеюсь сам над собой, неужели и на музыку бывает аллергия? Я приглушил приемник, стараясь отвлечь себя — не слушать, но мне стало интересно — чья же это музыка? Гоню предвзятую догадку, а кто-то продолжает мне вкрадчиво нашептывать — это Вагнер. И это очень похоже на правду: взвинченный, доходящий в оркестре до исступления экстаз сменяется полным бессилием увядших инструментов — ни одной свежей идеи, ни одного просвета — мутная, удушливая атмосфера, какая бывает перед грозой, когда посреди асфальтового неба ярко желтеет серный клочок. Но когда-то же она кончится — эта душная, удушливая, удушающая музыка, лишенная подлинной энергетики — в одной увертюре к «Свадьбы Фигаро» её хватило бы на все его оперы. Наконец, узнаю имя композитора, и это, действительно, Вагнер. Нужно иметь «слоновьи» нервы, чтобы выдержать его музыку… И не только музыку, нет конца нелепостям и в его хваленной драматургии. «Педант-драматург возвел на сцене чудовищные горы балласта, объясняя, мотивируя всю предысторию, во всех подробностях». А музыка? — «суховатый диалог, простроченный лейтмотивами». И это уже не я, так считает Ганс Галь — исследователь музыки Вагнера и её поклонник. И трудно с ним не согласиться. Иногда мне кажется, будто в «Лоэнгрине», например, Вагнер «размножил» партию моцартовского Зарастро для всех своих героев. Ни характеров, ни динамики, ни индивидуальной интонации, не говоря уже о полной статичности хоровых вставок, как будто государственный сводный хор исполняет кантату о родине на правительственном концерте. Да в маленьком эпизодике, где Керубино, заметавшись по комнате графини, выпрыгивает в окно, больше драматизма, чем в выспренних страданиях каких-то музейных рыцарей. «Шаляпин между прочим сказал: «Входишь в большой, мрачный, торжественный дом; кругом — самая тяжёлая и мрачная обстановка; тебя встречает нахмуренный хозяин, даже не приглашает сесть, и спешишь скорей уйти прочь — это Вагнер. Идёшь в другой дом, простой, без лишних украшений, уютный, большие окна, море света, кругом зелень, всё приветливо, и тебя встречает радушный хозяин, усаживает тебя, и так хорошо себя чувствуешь, что не хочешь уходить. Это Моцарт»».[51] В целом в жизни мало героики, она, скорее, трагикомична, даже больше смахивает на трагический фарс; мифологию часто культивируют закрытые режимы, вроде советского, для служебного пользования, но живая жизнь всё равно разъедает их. И как много проигрывает нечто, начиненное пафосным содержанием. Вслушайся, как звучит «Патетическая» симфония Чайковского у дирижера Вильгельма Фуртвенглера. Какая же она «патетическая», когда нет уже в душе ни крика, ни слез, когда мир видится глазами забитой лошади, или собаки, которую переехал грузовик, или глазами ребенка из Дахау, идущего в газовую камеру — мир этот яркий, солнечный, прекрасный, но он больше не для них, они прощаются с ним, любуясь. Дурно придуманное название многие годы искажало авторский замысел.

Вагнер оправдал для себя — почему он так пишет, у него множество поклонников и поклонниц — и, слава Богу, а я слишком дорожу этой жизнью, чтобы тратить её, блуждая по его монументальным каменоломням». — «По-моему ты увлекся, друг мой и враг мой, — с трудом прервал я его красноречие. — Так ты меня поссоришь не только с поклонниками Вагнера. Если хочешь знать, я с пониманием отношусь к его славе и месту в истории мировой оперы, но его: «искусство это Я» — вызывает у меня протест, хотя свое субъективное мнение о нем — ты, безусловно, можешь себе позволить иметь».

Любопытно, — думал я, примирившись со своим упрямцем, — никому из тех, кто, как Вагнер, свысока оценивает моцартовскую оперу, и в голову не придет отозваться в подобном тоне о «Тайном браке». А что собой представляет опера Чимарозы, опять же на мой вкус. Заурядный, избитый сюжет, где тщеславный папаша мечтает заполучить в зятья аристократа. Сюжет, приправленный к общему удовольствию мешаниной из банальностей и недоразумений, принят всеми без всяких оговорок, как новаторский (предтеча Россини), — с «восхитительным юмором, богатством музыкальных красок» (особенно всех поразила имитация оркестром скачущих лошадок и неверных шагов пьяного), со «свежестью» тем, лиричностью арий… Может быть! если бы мы не знали год выхода в свет этой оперы — 1792…

Моцарта нет, но звучит его музыка. А это Похищение из Сераля с ариями и дуэтами Осмина и Блондхен, Бельмонте, Констанции; финалы Свадьбы Фигаро и знаменитое «Non piu ondrai» («Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный»), арии Керубино, о которых говорят, что это сама любовь; дуэт Сюзанны и Марселлины; все сцены графа, обаятельный юмор которых лишен грубой карикатуры, вызывая сквозь смех, скорее сочувствие к нему и симпатию. Дон Жуан, Волшебная флейта, Так поступают все… Я просто вспоминаю. Прошу и вас, услышьте снова эту музыку, и взгляните на «Тайный брак» с порога 1792 года, со звучащей в ушах «моцартианой», — дух захватит, и тогда, может быть, вы простите мне, что не нашел я в «Тайном браке» ни одной оригинальной идеи… Да и особо красивых мелодий не услышал я в операх итальянцев — до Моцарта, а вот после — у Россини, у Доницетти, у Верди — да, тут можно было бы говорить и о подражании, вот в чем дело. Шучу!.. или нет?

Герман Аберт, перечисляя все огрехи либретто, вскользь замечает, что это типичные приемы (огрехи, то есть) оперы-буфф. Странно, правда? Если это типичные приемы, которыми грешат авторы во всех итальянских операх-буфф, то почему в опере Моцарта они ставятся ему в вину. Но, оказывается, их бы, ему простить можно было бы, как и фривольность, свойственную жанру, за исключением (простите?) «грубейшего прегрешения против здравого человеческого смысла». * Да, но в этих, т.н., «отклонениях от здравого смысла» и есть Моцарт. Весь «здравый смысл» итальянских «буффов» со временем отшелушится, слава богу, оставив нам ослепительную чистоту моцартовской мысли, а про «человеческое» в характерах — неча и говорить. Но… продолжает Аберт: и отъявленнейшее неправдоподобие можно было бы простить в опере-буфф, если бы только оно было выражено в «форме действенной, имеющей успех у публики». Это уже серьезное обвинение для композитора.

А!.. стало быть, в Так поступают все дело в «неловком и вялом» действии (пять арий во втором акте — одна за другой). Да. Видно, Моцарта зря величают музыкальным драматургом, если он не видит того, что сразу всем бросается в глаза. Но мне скажут, это касается только оперы Так поступают все. И до сего времени принято испытывать к этой опере. Моцарта снисхождение, и потому можно говорить о ней всё подряд, но… (Моцарт всё же!) Кто-то видит в ней пародию на оперу-серия, а кто-то, может, разглядит в ней выраженную в стиле «бурлеска» библейскую притчу. И не будет уж так не прав. А что? Кому лишь бы только экшен, а кому еще и смыслы. И никакими ссылками на якобы пародирование оперы-сериа не объяснить глубокого драматизма отдельных арий и ансамблей, «грешащих» поразительными откровениями. Взгляд с небес на себя и других, внезапные озарения в сознании героев, придают опере в целом пронзительно-исповедальную интонацию (при всей анекдотичности сюжета), вводя людей простодушных, ожидающих традиционно непритязательного развлечения с легкими мотивчиками и забавными перипетиями, в состояние — сначала недоумения, потом раздражения и даже протеста. И это можно понять. Вместо приятной теплой ванны их поставили под ледяной душ. Этого никогда публика не простит автору, который, не спросив её, «повернул глаза ей зрачками в душу»[52]…

Нет, нет, скорее к милому шуту Джеронимо с его «Si, si, singnora contesstina». Так что, никак тут не скажешь, будто публика не услышала в Так поступают все ничего нового. Услышала, и больше, чем была в состоянии вместить и переварить — даже сейчас, спустя двести с лишним лет. И как ей не растеряться, если обычные приемы оперы-буфф здесь не только смешат, но и, скажем, карнавализируют (вó, словечко!) «вечные вопросы», на которые нет однозначных ответов. Впрочем, не моё это дело ломать копья в спорах музыковедов, просто, наболело.

Я достал пластинки с записью Так поступают все (дирижер Герберт фон Караян, поёт Элизабет Шварцкопф) и стал слушать. Думал ограничиться первой частью, прослушал всю оперу на одном дыхании. Слушаю, а рука не выдерживает, хватает карандаш и строчит, спорит, стараясь доказать очевидное.

Метаморфозы героев — это некий, едва заметный, пространственно-временной сдвиг — и в их сознании, и в сознании их невест, а не только костюмированный розыгрыш, незатейливый карнавал. Неаполитанские влюбленные преобразились не то в албанцев, не то в турок; феррарские дамы — обернулись не то амазонками, не то нимфами, а цивилизованный город превратился в дикую первобытную пустыню. Та же чертовщина и с переодеванием служанки Деспины. Сама Венера, а не переодетая Деспинетта, скрепляет брачный контракт; и в сцене отравления перед нами — богиня, а не пройдоха горничная (хоть без стрел Эроса, но с магнетизмом Месмера[53]). С этой критической точки всё им видится иначе: другие — они, всё другое, и не тяготят больше дýши прежние условности. Глаза открылись, всё зашаталось… Древние города в одно мгновенье стали не менее призрачными, чем укоренившиеся вековые традиции, житейские устои. Легкий толчок — и мы голы, одиноки, в пустыне, в эпицентре взбунтовавшихся собственных чувств. Мираж в душе или вокруг нас? Сердце подсказывает, что вокруг.

А всё началось с «пари», с лабораторного эксперимента «соблазнения жертв растлителями», грубо говоря. Обоюдный теракт, доказывающий, что нет абсолютной стойкости, а есть нравственные пределы, преступать которые не надо, иначе человек оказывается в лапах животной алчности, животного инстинкта — плодиться и размножаться. Так в чем же хотят убедиться влюбленные, что все мы под пытками разрушаемся, что пытки похотью губят душу? Она либо ломается, либо ожесточается (опускается), тиражируя из джульетт «опущенок», и нам остается только молить о забвении, ибо жить с этим нельзя. Так фашисты проводили свои эксперименты над человеческой плотью и душой, ни во что не ставя человеческую личность. Но там, где требуется забвение, чтобы вступить на этот путь, лучшим выходом окажется смерть.

В опере Так поступают все (и не только в ней одной) Моцарту слышится голос Рока, Судьбы, если идти от русского понимания этого слова — «суда над душой». (Кстати, у Карла Херклотса, в одном из вариантов названий оперы, есть и такое: «Роковое пари» («Die verhangnisvolle Wette»). Музыка Моцарта хочет сказать нам: прислушайтесь к себе, сбросьте пелену с глаз, речь идет не о дурных или хороших поступках, и не в верности или изменах дело, суть в фатальности и трагичности этих отношений, в их неразрешимости… Мужчина лишь жалкое насекомое, околдованное ароматом женской любви. Да, он пьет её нектар, пока от неё исходит этот аромат, но женская любовь, подобно цветку, самодостаточна. Она зарождается от собственных фантазий и умирает без посторонней помощи, и тогда, вместо нектара, она источает яд. Вот почему основная интонация оперы светла и безутешна одновременно, упоительна и трагична, но в ней нет пессимизма — такова жизнь, будь лишь её достоин.

Всё то, что в «Тайном браке» или в «Севильском цирюльнике» (одной из моих любимых опер) с избытком присутствует на уровне коммуналки и здравого смысла — и тόлько; в Так поступают все исподволь оборачивается почти библейской историей о грехопадении Любви и изгнании Её из Рая. И участниками здесь являются не «будничные создания с убогой судьбой», как отзываются о героях оперы, а мы, все мы, просто люди, не подвижники и не подонки, — люди, не стадо и не толпа, а мы с вами, оставшиеся наедине с собою перед лицом Бога и вечности. И герои оперы такие же, как и мы — люди, причем еще очень молодые, еще наивные, еще невинные, еще влюбленные. Они еще только топчутся у чертогов Венеры, и богиня распахивает перед ними свои двери. Они вваливаются туда, как в «райские врата», а там, за порогом, кипят котлы, и мы долго варимся в них, пока нас не выбросят вываренных до белых костей и жил назад за ворота «искать своё счастье согласно Евангелию».

Именно этот взгляд композитора и сбивает с толку простодушных слушателей, внимание которых занято исключительно любовной интригой, анатомией флирта. Вспомним терцет сестер и дона Альфонса из финала 2-ой картины, разве там звучат стенания покинутых невест, что хотелось бы услышать публике? Нет, это плач по вечной разлуке, разобщенности и оставленному Раю. Даже циник дон Альфонсо присоединяется к их горестным мольбам и с искренним чувством грустит с ними (да, только грустит, потому что знает всю дорогу целиком и тщету всему). Ведь суть обмана не в том, что задумали трое мужчин, а в том, на что мы трусливо, всем обществом, закрываем глаза, используя «попсовую» мораль: «все так делают, у всех так». Но будем честны, как бы сильно мужчина ни желал женщину, только в редкие минуты озарения (или просветления), когда ему открывается в его женщине её судьба, любовь пускает свой слабый росток. Он забывает о себе, как мать, растворившись в своем ребенке, и начинает страдать её болью, радоваться её счастьем, видеть её мир и её саму — её глазами. С этим и приходит к нему желание её, как единственной.

Нет, не забавы ради взялся Моцарт за этот сюжет, и не по долгу придворной службы в качестве камер-композитора. Но, как и в фильме «Казанова» Феллини было бы, по меньшей мере, наивно искать историю сокрушителя женских сердец вместо истории бесконечных адюльтеров художника с властью, с музой, с природой, с заказным вдохновением и так далее, так и здесь, в Так поступают все, мы имеем не историю двух парочек, сыгравших в любовную рулетку и в обоих случаях проигравших, но историю бесплодного совокупления Эроса с призраком, состоящим вместо плоти из верности, чести, целомудрия, любви до гроба. Как ни смешны, ни эксцентричны сцены отравления и ухаживаний молодых людей, обменявшихся невестами, их пронизывает общая для всей оперы бесконечная печаль. Музыка в ней — сродни Всевышнему, а текст — это мы с вами. Можно смотреть на нашу жизнь изнутри (на уровне текста), а можно подняться над нею и увидеть её со всеми началами и концами как видит её Бог. Это и есть опера Моцарта. Она освящена особым смыслом, высшим смыслом, и потому «счастливый», разрешающий все конфликты конец, здесь ничего не разрешает и не сулит в будущем счастья. Её аромат: осенний сад студеным утром, яркое солнце, душистые крепкие яблоки, прихваченные первыми заморозками; всё призрачно, словно где-то в горах; длинные платья — сад наполнен этими существами — мягкая походка, ленивые движения, и улыбки, усмешки, хохоток заполняют сад, растворяясь в шорохе листьев, в солнечных отблесках, — и над всем витает терпкий и жаркий плотский душок… Реальны, нахальны, они повсюду, их кажется много больше, чем глаз с поволокой и лиц с румянцем на щеках.

Когда я в первый раз услышал оперу Так поступают все, я поймал себя на том, что глубоко сочувствую вновь воссоединившимся в финале парам; и не потому, что им пришлось пройти через испытание изменой прежде, чем они вновь обрели друг друга, а что воссоединились. Ведь Фьордилиджи схожа с пушкинской Татьяной, а эпикуреец и циник Гульельмо — это еще молодой Онегин «во дни веселий и желаний… стыдлив и дерзок, а порой»…

Открыл «Онегина», чтобы уточнить цитату, и читаю, читаю… Это как разговор со старым другом, откуда ни начни, невозможно остановиться. Столько общих воспоминаний самой лучшей поры. Разговор и возвышенный, и временами циничный, и шутливый, и откровенный, и злой, и сердечный, но всегда живой и предельно искренний. Ведь старый друг — это последнее, что еще осталось в жизни из всех-всех иллюзий, вместе пережитых и изжитых на глазах друг у друга с отрочества до седых волос. «А милый пол, как пух легок», — разве это не о тебе, Дорабелла, взбалмошной хохотушке, никогда не сознающей, что творит зло, легко увлекающейся и так же легко забывающей свои увлечения. «Мой бедный Ленский! изнывая, не долго плакала она. Увы! невеста молодая своей печали неверна. Другой увлек её…» Если бы они вздумали стреляться, такая же участь ждала бы и Феррандо. Эти образы в таком раскладе не случайно пересекаются у Пушкина и Моцарта — они вечны, и Фьордилиджи всегда найдет своего Онегина, а Ольга вскружит голову Феррандо. Только во время карнавала, в тени маскерада, когда говорят одни чувства, они меняются местами: Татьяна сближается с духовно ей более близким Ленским, а Онегин волочится за Ольгой, девушкой вполне в его вкусе, без затей и проблем. Но карнавал закончился, маски сброшены — глаза видят хуже, чем сердца. Татьяна снова возвращается к мечтам о выдуманном ею Онегине («Уж, не пародия ли он?»), а Ольга отдается (не без тщеславия) романтической страсти Ленского — героям, по сути, им обеим чуждым и непонятным. Но и Феррандо с Гульельмо не уступают невестам в самообольщении: «Зато любовь красавиц нежных надежней дружбы и родства; над нею и средь бур мятежных вы сохраняете права». И слышат в ответ ироничный голос дона Альфонсо: «Конечно так. Но вихорь моды, но своенравие природы, но мненья светского поток… А милый пол, как пух легок»… и продолжает: «Человек, который основывает свои надежды на женском сердце, пашет море и засевает песок, надеясь поймать в сети непостоянный ветер». «Они не стоят ни страстей, ни песен ими вдохновенных» — сетует автор «Онегина»; и дон Альфонсо, спевшись с ним, урезонивает чужой цитатой своих друзей: «Слова и взор волшебниц сих обманчивы… как ножки их».

«Кого ж любить? Кому же верить?» «Как наказать их? — задаются они вечными вопросами. — Женитесь на них, и берите их такими, какие они есть. Природа не могла сделать исключение из милости к вам». «Призрáка суетный искатель, трудов напрасных не губя, любите самого себя». Так поступают все — в этом Пушкин и Моцарт единодушны. Моцарт во спасение посылает своим героям терцет, полный предчувствий и откровений свыше, а Пушкин милостиво переносит их браки на небеса.

Всякий, кто любил, знает этот предгрозовой ветер, когда в удушливой атмосфере из сомнений, страхов, неприязни, похоти, вместе со свежими порывами страсти и живительной прохладой, поднимается много всякого сора. И как часто брачный контракт — звучит приговором Любви, вот он и представлен в опере в шутовском колпаке нотариуса.

А что себе представляют под словом «любовь» некоторые оценщики опер Моцарта — не знаю. Должно быть, что-то высокое и фундаментальное, вроде обелиска или алтаря с жертвенником, где в религиозном экстазе Любовь и совершает над собой аутодафé, в восторге предаваясь самосожжению. Но мы люди маленькие, мы хотим не горения, а ласк и участия — или гореть, или любить; «aut bibat, aut abeat» («или пей, или уходи»), — говорили римляне. И отчаянно боремся сами с собой, не всегда понимая, на каком мы свете. «Но любовь… раскроет нам глаза не раньше, чем закуёт наш дух в цепи и лишит его свободы» — утешает свою сестру Дорабелла. И мы слышим, как бьётся в своей «одиночке» сердце Фьордилиджи. «Сжалься, и прости меня», — говорит она сердцу, как посторонняя, не находя выхода из «карцера души». Они противостоят друг другу — любящее сердце и феррарская дама из знатного рода, одержимая похотью.

Страшно, когда вдруг обнажится подноготная души. И никакие заклинания вроде — пошлость, театр, пьеска, пустышка — тут не помогут. Приятно думать, что так бывает только у кого-то, где-то там — у плохих, пустых, пошлых, развратных, а не у тебя здесь и сейчас, потому что все мы таковы (Cosi fan tutte).

«Скажи, откуда ты приходишь, красота,

Твой взор — лазурь небес иль порожденье ада?»

«Так возникает комедия всечеловеческой слабости» — сетует на авторов Аберт. И — всечеловеческой трагедии, добавлю я, когда исход её уже предрешен.

Мне не случайно вспомнились вдруг «Три сестры», пьеса, которая показалась Суворину невероятно скучной, вялой, с героями мелкими, пошлыми и в чем-то даже подлыми; уж не говоря об однообразии монологов, длиннотах, повторах, отсутствию юмора, который, по его мнению, еще как-то скрашивает у Гоголя никчемность характеров и ситуаций… «Лишь легкий галантный хоровод, в котором пары меняются местами… фальшивые, будничные создания с убогой судьбой; волевой импульс и мимолетное настроение заменяют им глубокое чувство», — таков приговор и Аберта опере Так поступают все. А Суворин[54] подытоживает: «Три сестры на сцене плачут, но публика нимало. Всё какая-то дрянь на сцене. Уходишь из театра с удовольствием, освободившись от кошмара, от глупых и пошлых людей, от мелкой суеты и измен». Ах, вы, подумалось мне, о Господи, и это о шедеврах. Но я, кажется, заговорил вдруг языком музыковедов. Даже аббревиатура здесь абсурдна — ведать музыкой может только Бог.

Теперь мне ясно, почему я слышу за дверью Франца Алоиса, дядюшки Вольфганга, — не из Моцарта, а из Чимарозы. И, слава Богу. Жаль только, что не привелось мне увидеть встречу племянника с дядюшкой. А впрочем, думаю, в ней не было ничего особенного. Кто для него «баламут» Вольфганг, бедный родственник, музыкантишка, скитающийся в поисках места. А почему ушел от князя-архиепископа? Или нет, так вопрос стоять не мог. Почему взашей был выгнан князем? Вот так оно понятней. Анна Мария, конечно, в разговоре постаралась как-то внятно объяснить их отъезд из Зальцбурга, но кто ей поверит.

Этот обед в честь приезда гостей не очень-то удался. Разговор не клеился, суп подали почти остывшим. А гуся Вольфганг терпеть не мог. К тому же сильно задувало от окна, и он, сидя к окну спиной, то и дело передергивался знобливой судорогой. И повод приезда родственников не воодушевил хозяев к искренним знакам внимания. Дурное расположение духа еще усугубилось обычным в это время года обострением старых болячек, что и провоцировало всех к опасным пикировкам.

Нет, это вам не обед на летней террасе жарким июньским днем 1763 года, когда они всей семьей останавливались у дядюшки по пути в Париж (сколько же прошло с тех пор?). Леопольд тогда вынашивал далеко идущие планы, исподволь прикармливая европейскую знать разнообразными талантами своего чудо-ребенка. Он рассчитывал в скором будущем выклянчить для него место при каком-нибудь сиятельном дворе, что ему, казалось, почти удалось спустя 8 лет на празднествах, устроенных в честь свадьбы эрцгерцога Фердинанда, если бы… Он и предположить тогда не мог, какое письмо эрцгерцог получит от матери императрицы Марии Терезии в ответ на высказанное им намерение взять к себе на службу Вольфганга: «Если только Вам это доставит удовольствие, я не стану Вам препятствовать. Если я заговорила об этом, то только для того, чтобы Вы не обременяли себя бесполезными людьми, и никогда не благоволили к людям подобного сорта. Это унижает тех, кто берет к себе на службу людей, разъезжающих по миру как нищие».

Время затягивает нас круговертью так называемой повседневности, а мы, как кошка на хозяйских руках, вертим головой туда-сюда, воображая себя на вольных хлебах «вольными каменщиками»: тем временем кто-то придвинулся к нам так близко, что видны поры на коже, другой нарисовался где-то там на периферии, упал на него свет — вглядываешься, а легла тень — и уже забыл. Он может снова приблизиться, даже стать для тебя всем, заполнить всё твое пространство, а может маячить на расстоянии и всю жизнь мучить своим присутствием, оставшись недостижимой, как его Лиз. Но может и явиться из сутолоки радостной встречи сквозь дрему и слипающиеся веки, как это было летом 1763 года в день их приезда в Аугсбург к дядюшке Францу Алоису, — и оказаться маленькой Тёклой, сестричкой «Bäsle», четырех лет от роду, драчливой и занозистой, к которой Вольфганг задирался, не упуская случая уязвить её или обидно высмеять. Кузина бы сумела постоять за себя, но Вольфганга почему-то смущалась и позволяла ему безнаказанно себя тиранить. Вольферль маленький тиран

Потом она надолго исчезла из его жизни, оставшись где-то там, в придуманном отцом Аугсбурге, якобы где-то существующем, провинциальном и захолустном, в котором будто бы папá родился (что бы это значило?), как отголосок смутных детских воспоминаний, связанных с дядей Алоисом. И вдруг является ему из плоти и крови, а не как нечто, скажем, умственное, безóбразное, давнее воспоминание о той дремотной постельке, случившейся на его пути в Париж.

Это Тёкла играет «Моцарта», едва касаясь клавиш, и его душа отзывается под её пальцами дрожью стальных струн. Взгляд у Тёклы невидящий, голова запрокинута, а пальцы похотливо блуждают по черно-белым клавишам. Есть места особенно любимые, и она по несколько раз возвращается к ним, в смятении погружаясь в упругую клавиатуру, щиплется, гладит, щекочет с блаженной улыбкой на губах, и снова на ощупь, с большой осторожностью пробирается дальше… Темно. Уже слепят сумерки, и как у слепых котят в её душе прорезаются глаза. Звуки уходят глубже, всё глубже — кончики пальцев горят, вздрагивают, немеют от наслаждения, и вдруг ранят, причиняя боль, впиваются до крови, царапают, колют острыми ногтями. И чем больней, тем слаще, тем ожесточенней, тем безучастней к чужому страданию — хочу еще, еще, еще…

Мне больно, пусти, — пытается она высвободить пальцы, прихлопнутые крышкой клавесина, и злится, застигнутая врасплох за игрой, подкравшимся сзади Вольфгангом. Дышит шумно, губы сжаты, вздымается грудь, взгляд дерзкий, а глаза блестят от нескрываемой любви к нему, говоря — бери, твоя. Он смеётся, и долго не отпускает, притиснув к инструменту. Ты садист, mein Gott, — морщась, сопротивляется Тёкла, — я всё поняла. А где твоя «золотая шпора»?[55] Теперь смеется онá, а Вольфганг, бледный, не отвечает. — Неужели мнение злых дураков что-то для тебя значит? Ты меня слышишь, эй! Неприятно, когда кто-то тычет пальцем в свежую рану, неприятно вдвойне, когда это человек близкий, мнением которого дорожишь. «Этот молодой осел Kurzenmantel»[56] [Вольфганг двумя пальцами потянул кверху подол её платья] «был очень вежлив… Он мне сказал: я действительно думал, что ноги вашей [и он скользнул взглядом по аппетитной ножке кузины, открывшейся до колена] здесь больше не будет, я даже думал, что вы обижены [Текла оправила платье] из-за той шутки на днях [и пихнула Вольфганга в грудь]. Бог мой! [сел он на пол] сказал я, вы еще молоды, но обратите внимание, у меня нет привычки к таким шуткам [притворно кривясь от боли, поднялся он с пола, потирая ушибленное место]. И, по сути, ваши насмешки [он взялся за верхнюю пуговицу камзола] не делают вам чести, вы не достигли своей цели, ибо я всё еще ношу крест [и он расстегнул пуговицу, предъявив кузине папский орден]. Я вас уверяю, сказал молодой Лангенмантель, это только мой шурин, кот… Довольно об этом», — прервал себя Вольфганг, заметив гримасу на лице кузины, и сел за клавесин. Одна мысль сменялась другой. Налетело какое-то воспоминание, звуковым облачком окутало новорожденную мелодию, теперь уже едва угадываемую. Чей-то образ вспыхнул вдруг, взвинтив нервы, — и тотчас пальцы откликнулись, и отверзся огромный черный зияющий звуковой ров, и потребовались новые силы, чтобы, карабкаясь, противостоять ему. Эта музыка кажется нам такой же естественной, как естественна для нас наша тайная духовная жизнь, которую лишь изредка, и только в кризисные минуты, вдруг обнаруживаешь в себе.

ЛИТУРГИЯ[57] «ОГЛАШЕННЫХ»

Двери, двери![58] Этот призыв так же трудно расслышать на литургии, как и в самой жизни. Вдруг приходишь в себя, как после обморока, а кругом — выжженная пустыня и посреди неё дверь, и треугольная тень на песке. Обойти её мóжно, но войти в неё — нет. И Леопольд знает об этом, но не Вольфганг. « [Твой] визит к бургом. Longotaborro[59] совпал с моими ожиданиями. Я очень смеялся», — ответил отец. А Вольфганг сокрушается, что его «дядя, достойный и приятный человек… имел честь ждать наверху в вестибюле, словно лакей, пока я находился у великого бургомистра». Для Леопольда случившееся непохвально, но в порядке вещей: «То, что мой брат был вынужден ждать в вестибюле, мне кажется странным, как и тебе, но не Алоису. Все буржуа Зальцбурга, даже первые среди коммерсантов, обязаны являться перед мэром, и он их заставляет ждать — особенно простых буржуа — в вестибюле, порой не один час. И всё-таки мэр — это только мэр, а не царствующая особа. Тогда как аугсбуржский бургомистр — их маленький бубновый король. Люди, там проживающие, готовы засвидетельствовать ему всяческое уважение, потому что для них нет более великого правителя. Сам же он не знает, как надо разговаривать с людьми, потому что привык обращаться со своими подчиненными и с буржуа с высоты своего насиженного трона, а они — являться к нему лишь за его распоряжениями или чтобы просить о какой-нибудь милости. Точно так же поступают и так называемые знатные особы в вольных городах Империи».

Двери, двери! Пусть для всех, но не для Вольфганга. «Могу сказать, что если бы не славный г. дядюшка и тетушка, и такая милая кузина, я бы очень раскаялся, что приехал в Аугсбург». С того самого дня, как он себя помнит, обласканный знатью, дрыгавший ножками на коленях императрицы и запросто, как наследный принц (Sie ist brav, ich will sie heiraten[60]), целовавшийся с эрцгерцогиней Антонией, будущей королевой Франции, — все двери казались ему настежь распахнутыми, а нет: так он и сам мог отворить их своей туфлею. «Я не упустил случая в первую очередь передать [бургомистру Аугсбурга] знаки уважения от папá. Он был так добр, что всё вспомнил, и спросил меня: как этот Господин чувствует себя всё это время? Я ему немедленно ответил: хвала Богу, очень хорошо, и, я надеюсь, что и вы равно так же хорошо себя чувствуете. Он стал после этого более вежлив, и сказал: вы; на что я ему сказал: Ваша Честь, как я и хотел сделать с самого начала… Всё прошло исключительно любезно, и я тоже был очень вежлив, ибо мой обычай вести себя с людьми тáк, как они со мной».

Двери. Двери! Леопольд уже давно не так самонадеян. Сколько он помнил себя, его место — как указывали ему — всегда было в передней, хоть изредка он и представал пред чьи-нибудь светлые очи. Всю их любезность и все их слова, льющиеся патокой, он не ставил ни в грош. «Сейчас мне пришло на ум, и я должен тебе напомнить [спохватившись, шлёт он сыну вдогонку в Мюнхен свои соображения, решив ценным советом облегчить ему пребывание среди своих земляков], что папа Климент XIV, который пожаловал тебе орден, один из знаменитых и влиятельных пап… Надо, чтобы ты [его орден] носил». Он был уверен, что это впечатлит аугсбуржцев и придаст вес его сыну в их глазах. Ему хорошо запомнились пышные чествования Вольфганга в день присуждения ему папского ордена, и общее смятение, когда слух об этом распространился среди знати, им покровительствовавшей. «Нас ждет завтра известие, которое, если это правда, вас поразит. Кардинал Паллавичини, действительно, и в этом никто не сомневается, получил распоряжение от папы вручить Вольфгангу орденский крест и диплом». Сам Леопольд был, безусловно, поражен. «Это тот же орден, которого был удостоен Глюк [ликовал он] … И можешь себе представить, Анель, как я смеялся, когда услышал, обращенное к нему [Вольфгангу]: синьор Кавалер. Ты знаешь, что в либретто оперы, отпечатанном при венском дворе, всегда можно прочесть: сеньор Кавалер Глюк. Это свидетельствует, что этот орден известен даже при императорском дворе». Это-то и ввело его в заблуждение. При императорском дворе, конечно, орден известен, и там ему знают цену, но не в провинциальном Аугсбурге. Заявитесь куда-нибудь в забытый Богом угол и представьтесь там местным жителям лауреатом нобелевской премии.

Двери, двери! «Мы тоже должны заполучить такой крестик, чтобы состоять в incorporit [т.е. стать на равных, в одном братстве] c рыцарем Моцартом [прицепился к Вольфгангу сын бургомистра молодой Лангенмантель, заметив у него папский орден „Золотой Шпоры“. Только двумя вещами можно достать человека до печенок: смотреть на него как на пустое место, когда он к вам обращается, либо досаждать ему таким преувеличенным вниманием, чтобы он почувствовал себя голым, выставленным на ярмарочной площади] … Рыцарь, мосье Шпора [наперебой окликали Вольфганга молодой Лангенмантель и его шурин], так нýжно иметь разрешение, чтобы его носить? Такое разрешение стоит дéнег? [Наседали на него два здоровых оболтуса.] Надо заполучить нам этот крестик [впились они Вольфгангу в грудь горящими взглядами]. Я пошлю кое-кого к вам, а вы, будьте так добры, одолжите мне ваш крестик на короткое время, я вам его тотчас же верну [дыша в затылок, приклеился как банный лист молодой Лангенмантель]. Это исключительно для того, чтобы я смог услышать о нем мнение ювелира. Я уверен, что если я спрошу, во сколько он оценит его (этот любопытный человек), он мне ответит: примерно в целый баварский талер [кузен отвлек на себя внимание Вольфганга, а молодой Лангенмантель вскользь щелкнул по „Шпоре“]. Он же дороже не стоит, конечно, вроде — не золотой, скорее медный. Но очень эффектно выглядит на такой, как у вас, богатой одежде».

Двери, двери! Вольфганг уходил… Либо бить, крушить, сжечь дотла поганцев, либо уйти. «Бог с вами [Вольфганг уже спускался по лестнице], это жесть». — «Но скажите, я ведь не обязан носить «Шпору?» [наступал Вольфгангу на пятки молодой Лангенмантель] — «О нет, в этом нет нужды [уходил, уходил, уходил Вольфганг], она уже и так застряла у вас в мозгах». Он всё-таки ушел, к счастью для всех нас, пока ушел, не написав в Аугсбурге, родном городе отца, ни единой вещицы, кроме сонаты, сыгранной им (как импровизация) для сестрички Тёклы на концерте.

Он только и делал в жизни, что уходил. Уходил из Зальцбурга, оставляя на дверных ручках частички примерзшей кожи от ладоней, стараясь сбросить сидящего на закорках князя-архиепископа. Уходил из мюнхенской толпы «благожелателей», которой понравилось пить и закусывать под Моцарта. Уходил из Аугсбурга, утираясь от заплевавших шею и уши нестерпимо болтливых господ аристократов. Уходил из Мангейма, из Парижа, снова из Зальцбурга, Вены, Берлина… Проталкиваясь, отбиваясь, укрываясь, отшучиваясь, «отстреливаясь», оплакивая и погребая по пути самых близких, пока и сам не был «отравлен» нетерпеливыми попутчиками, жадными до сенсаций. Смерть, его «лучшая подруга», не так спешила прибрать его к рукам, как многочисленные дружки, покровители, любовницы, ученики… «Нет пророка в своем отечестве», и нет отечества для пророка. Вспомним Пушкина: «везде была ему дорога»…И это счастье для нас, что он всегда на пути к нам.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Предчувствие встречи, как сезонный рецидив, дает о себе знать погожим майским утром. Солнце поджаривает, словно карасей на большой асфальтовой сковородке; щеки пылают, как у тургеневских барышень, а с заходом солнца их остужает ночной ветерок в темных подворотнях или на сквозняке гоголевского бульвара под марганцовым светом уличных фонарей.

Я помню очередь в консерваторскую кассу (очередь долгую, ночную). Мы грелись в соседних подъездах и совершали глубокой ночью ритуальные пляски, промерзши до костей. Я помню жаркие лужи перламутрового солнца, перевалившего к полудню через консерваторскую крышу. Мы прятались под лепными карнизами и выступами балконов, оплывая, как свечи, беспричинным счастьем, осоловелые, но оглашенные.

Сутки жили мы в предвкушении этой встречи, поднимаясь по мраморной лестнице в толпе меломанов, сидя в сумраке зала с солнечными окнами под самым потолком.

Тревога нарастала, сгущалась, сверкая всполохами инструментов и какофонией звуков. И тут судорожным взмахом взлетела к небу рука дирижера, и…

«Милиционер родился», — проскочило в сознании.

Он сидел рядом, касаясь локтем твоего локтя, отрывисто дышал, осыпая твое плечо и колени пудрой с парика. Не скашивай глаза, не верти головой; делай вид, что ничего не замечаешь, он не любит, когда отвлекаются.

Это знает и маленькая Штейн[61]. Её руки бегло снуют по клавишам, спотыкаясь о трудный пассаж, а её любимый Вольфганг, слегка шлепнув Наннетт по руке, терпеливо восстанавливает в пассаже единственно правильную очередность сахарных пальчиков. Девочка вздыхает, машинально заправляет за ухо развившийся локон и снова погружается в вереницу триолей. «Она сидит прямо против дискантов, а не посередине, чтобы иметь возможность раскачиваться и строить гримасы. При этом закатывает глаза, и ошибается. Но особенно восхитительно, когда в пассаже (который должен скользить как по маслу) надо сменить палец. Она не берет это в голову; но когда момент настает, отпускает клавишу, поднимает руку и снова удобно встраивается в споткнувшийся пассаж. Надежный способ схватить фальшивую ноту и произвести курьезный эффект». Тёкла не выдерживает и сдавленно прыскает. Маленькая Штейн поднимает взгляд от пианофорте и, повернув к Вольфгангу хорошенькую головку, о чем-то спрашивает (капризно и чуть кокетливо). В ответ слышен его ободряющий голос: «Если хорошенько поупражняться, сыграть можно всё». И он снова устанавливает в должной очередности нежные и влажные, как стебелёк, пальчики фрейлейн Штейн, и урок продолжается.

Тёкла нетерпеливо ёрзает в кресле, прислушивается — не бьют ли в соседней зале часы, и ревниво наблюдает как Вольфганг, склонившись над пианофорте, почти касается щекой маленькой Наннетт.

Как его можно к ней ревновать?

«Мне казалось, что ты уже вырос из того возраста, когда ухаживают за семилетними», — язвит Тёкла. Она сознательно убавляет год фрейлейн Штейн. В ответ Вольфганг смеётся, щиплет кузину за круглый задик, та краснеет и, поймав его руку, легко выкручивает ему за спину.

Они идут по Аугсбургу. Я с детства люблю городские улицы — их сутолоку в часы пик и сонное безлюдье на рассвете. Улица дарит нам свободу и надежду, потому что откуда-то ты уже уходишь и куда-то ещё только придешь. И это куда-то всегда кажется лучшим и, уж во всяком случае, не обманет, как обмануло то, откуда идешь.

Идешь… из духоты помещения, от неприятного разговора, с экзамена, из тюрьмы, от постылой любовницы… Улица не порабощает, ей ни до кого нет дела. Можно глазеть на витрины, можно зайти к друзьям, встретить старых знакомых или столкнуться с любимой, которую ждал полжизни. Можно затеряться в парке или пересидеть грусть-тоску в кино, или бродить здесь до вечера по бульварам, а то — достать машину и укатить в Париж, — всё можно, пока еще на улице, пока не прибился ни к чему.

Это Тёкла, конечно, затащила Вольфганга в сквер на городской площади, неподалеку от ратуши и кафедрального собора. Земля так прокалилась за день, что усохшие листья при слабом ветре скрипят о гладкие камни, точно перья по бумаге. И пока Тёкла и Вольфганг там болтают, осоловелый ветерок навевает ему золотые сны об Италии — с её погожими днями и его детским триумфом… Сеньор рыцарь — почтительно обращались к нему в доме кардинала, а им с отцом всё казалось, что это шутка… «Золотая Шпора» занозила сердце, оно трескалось и щемило в груди… «надо ехать к химзэйскому епископу, упасть ему в ноги, просить покровительства при дворе, раз есть вакансия. Да, он хочет и он делает — он еще раз встретится с курфюрстом, а что дальше? Отправиться в Италию, чтобы поднатореть в Неаполе, набраться ума-разума у maestri?.»

Ты как барышня, — возмущается Тёкла, слушая Вольфганга. — Наплюй и забудь. Меня это бесит не меньше твоего. Вот, потрогай, как колотится сердце, — и она твердой рукой прижала его ладонь к своему сердцу чуть пониже левой груди…

Ну и вечер выдался. Теплынь, тишь, благодать. Они притихли, закрыв глаза, откинувшись на спинку скамьи. Ему слышится далекий шум моря, ей — ночной стрекот цикад, втягивающий в пространство, как ночное небо втягивает россыпью мерцающих звезд. Душистое тепло солнца проникает сквозь одежду. Благовонием цветов дышит разморенное тело, дурманя сознание, пыхом улетучивается счастливое, призрачно-легкое ощущение и на смену приходит привычная одурь, спячка души. Это растление человека — это «бабье лето».

Его ладонь нежится на нагретой солнцем деревянной скамье, а в другой руке, которую приятно холодит металлическая виньетка, зажато письмо отца. «И впрямь осень много лучше, чем можно было бы желать? Здесь цены уже готовы подняться на хлеб и мукý из-за сухой погоды и жары». Текла слушает, прижавшись к нему. Кругом ни души. «Слышал, что „ты весело позабавился там с дочерью моего…“ Её ноздри слегка раздуваются, густо краснеет шея. Раскованность, приправленная острым словцом, способность краснеть на вырвавшиеся в разговоре „задница“ или более ласковое „попка“ — только усиливают его влечение к ней. Он был молодым, тот кебальеро? — В летах. — И как он тебя взял? — Врасплох: сначала сунул кольцо, потом… Тёкла шутливо дает ему подзатыльника и сбрасывает его руку колен — отстань…» — «Хочешь знать, я очень задет этим…» — «Чем же?» — «Язвительностью в письме моего отца по поводу тебя»… — «и… что ты напишешь в ответ? — „…ничего“ — „…отсутствие ответа — тоже ответ“ — „…так значит…“ — да… отстань ты, наконец! Там люди» — «Этот?» — шепчет, дурачась, Вольфганг. — Хотя бы и этот, — оглядывается Тёкла на остановившегося невдалеке тощего с бородкой случайного прохожего…

АНТРАКТ

Я оставил их на площади, на городской скамейке, дурачившихся на виду у всего Аугсбурга под закатным октябрьским солнцем. Я оставил их надолго, более чем нá год. Думаю, это были для них счастливые дни, растянувшиеся во времени по воле обстоятельств. Может быть, это последние деньки их беспечной вольной жизни.

«Ну, нет» — возмутится Вольфганг.

А всё же, давайте посмотрим.

Отца, как бы нет. Он éсть, конечно, но далеко, и даже самый хороший совет не заменит его самого. А впереди: поиск службы, сыновни хлопоты об Анне Марии, устройство в гостиницах, денежные расчеты в трактирах, торги с наемным кучером, переговоры с устроителями академий (без папá) и, как примета уже вполне сформировавшегося мужчины, — мысли о хлебе насущном и томный призрак женитьбы на пороге.

Конечно, еще нет чувства ответственности. Еще папá строчит из Зальцбурга длиннющие письма, где расписывает каждый шаг, уточняя еще и еще раз, в какой последовательности, кого и как посетить — фортепьянного мастера г. Штейна, к примеру.

Визит к нему может благотворно сказаться на организации выгодной музыкальной академии, но при этом «избегай в разговоре с ним каких бы то ни было оценок наших инструментов Gera[62], ибо он ревнует». Коммерсанта такого-то, который при должном к нему внимании может написать о нем в аугсбургскую газету (так оно и случилось). К бургомистру хорошо бы явиться в сопровождении дядюшки Алоиса; и если необязательно носить папский орден «Золотая Шпора» в других городах, в Аугсбурге никогда его не снимать. (Этот совет Леопольда стоил сыну немало неприятных и унизительных минут.) Предостерегая от возможных интриг, отец дает подробнейшие советы, что говорить при встрече с курфюрстом, бургомистром, наконец, распорядителем театра. Советы на всякий вкус и по всякому поводу (не заводи ни с кем дружбы, не доверяйся никому, внимательно следи за багажом, никому не показывай денег, храни твои лекарства в ночном столике, не забывай просить слугу вставлять в твои сапоги на ночь сапожные колодки, где бы ты ни останавливался), вплоть до рекомендации тех мест, где можно дешево купить дюжину носовых платков (но не голубых, так как они линяют и неприятно раздражают грубой тканью нос). Самостоятельность пьянит Вольфганга и кажется ему уже неоспоримой, но всё-таки еще папá принимает решения, легко быть свободным под его неусыпным оком.

…Утекло много воды за это время (иносказательно и буквально) с мутными дождевыми потоками, пока 235 лист моей рукописи пылился среди прочих бумаг незаконченным.

У «СВЯТОГО КРЕСТА»

Испортилась погода и в Аугсбурге. Вместо теплых и ясных дней задождило и зазнобило; ветер пригнал тучи и холодный скупой дождик посёк опустевшие улицы. По ночам заблестела при тусклом свете площадь перед ратушей, схваченная заморозками. Застылые лица нимф на фонтане покрылись серебристой изморозью, а темные деревья поблескивают глянцевитой корой и тоненькими, будто завернутыми в целлофан, веточками, которые при каждом легком прикосновении попискивают в ледяной обертке. По счастью, Моцарты всё еще здесь, и я узнаю от Анны Марии, что Вольфганг сегодня завтракает у Св. Креста. «Я тоже была приглашена, — кутается она в плед, — но из-за этих холодов у меня болит живот, и я осталась дома. В Зальцбурге такой же холод как здесь, где всё замерзло, будто пришла зима».

Вольфганг и Текла, продрогшие до костей, жмутся друг к другу под высокими сводами полупустого собора. Пальцы у Тёклы ледяные, они чутко вздрагивают, крепко стиснутые ладонью кузена, изредка выскальзывая из неё, чтобы она могла осенить себя крестным знамением. Их головы почти соприкасаются. Её милое лицо с пухлыми губками и преданным взглядом отчетливо видно мне сквозь яркий свет настольной лампы, и я, так же ёжась от утренней сырости, перебираюсь к ним поближе. Переместиться в собор для меня дело совсем нехитрое. Для этого не надо мне никаких особых усилий — он всегда у меня перед глазами: я делаю мысленно шаг, и уже там, среди прихожан, как если бы прикрыл за собой массивную железную дверь.

Дети-служки, серьезные и ловкие, помогая священнику на протяжении всей мессы, неспешно двигаются в пределах алтаря, замирая, опускаясь на колени, исчезая, и вдруг снова появляясь, с деловитостью и ненавязчивостью официантов или частных детективов. Месса закончится, и они, переодевшись, аккуратно сложив церковные одеяния, прошмыгнут в толпе прихожан к дверям храма, шушукаясь и толкаясь, как все мальчишки в мире. А мне… Мне так сейчас хочется за ними… догнать, напроситься в гости, оказаться в их доме, сесть за один стол — чем живут, что едят, о чем говорят… Легко сказать. С частным жилищем дело обстоит много сложнее, туда так просто не попасть.

Я долго стою в кромешной тьме, пока не проедет чья-нибудь карета и не высветит мне незнакомую улицу. Тогда я напрягаю зрение, разглядывая фасады зданий, я ищу нужный дом с табличкой Нr. Stein. Горожане расходятся после мессы, когда уже совсем рассвело. За окнами в доме Штейнов слышен оркестр… «Это было 19-го, — напишет отцу в письме Вольфганг, — мы репетировали несколько симфоний для концерта. Затем я завтракал у Св. Креста с моим дядей. Во время завтрака звучала Musique. Как ни плохо они играли на скрипках, монастырская музыка мне нравится всё же больше, чем аугсбургский оркестр».

Я так ясно себе представляю этот завтрак. «У нас хороший оркестр», — утверждает Лангенмантель-старший, поднимая бокал. «Мне приходилось слышать и хуже», — с вежливым поклоном отвечает бургомистру Вольфганг.

Он в потертом перелицованном сюртуке с плохо выведенным пятном на обшлаге. Увлекшись разговором, может, как ребенок, макнуть рукавом в тарелку, опрокинуть рюмку и не заметить, или машинально потереть салфеткой испачканное место. Конечно, он краснеет, злится, если замечает это за собой, и тем сильнее злится, чем старательней пытаются скрыть своё смущение окружающие. Выручает музыка. Как только добрался до пианофорте и пальцы легли на клавиши — он хозяин: он и курфюрст, и капельмейстер, и архиепископ, и богач, красивый и статный, с торсом Аполлона и манерами царедворца. Легкое вино согревает, в зале шумно и весело, лица гостей улыбаются, все учтивы, радушны и предупредительны.

Располагайтесь и вы среди них — senza far ceremonie — это так легко, стоит лишь захотеть. Ведь вы бывали в мемориальных музеях, где сохранилась подлинная мебель хозяев, пусть и столетней давности. Помните этот чарующий запах потертой материи на креслах и кушетках и особый дух сухой древесины, холодных стен и потолков, осиротелость пустой посуды на банкетном столе и китайский фарфор в шкафах, едкий спиртовой амбрé, исходящий от натертого паркета. Почему-то в мемориальных комнатах всегда полумрак и прохладно даже в самый солнечный и жаркий день. Случайный косой луч облюбует ближний от окна угол или дальний — за рабочим бюро, и замрет там, пока не угаснет. В такой квартире всегда нега, тишина, покой. Вечности там уютно, как уютно в доме, где прошло детство. Это твоя вечность. С нею ты опять можешь стать мальчишкой, из неё никогда не уйдет твоя мама, и так легко там столкнуться лицом к лицу с Моцартом.

Он играл целый день 19-го в монастыре Св. Креста. Гости вместе с настоятелем сидели кружком в нескольких шагах от оркестра. С монастырскими музыкантами Вольфганг сыграл симфонию и скрипичный концерт Ванхалля, и уже ближе к ночи за ужином свой страсбургский (никто так и не знает — это четвертый или пятый из его скрипичных концертов, а живых свидетелей этого вечера, как понимаете, увы…).

По просьбе настоятеля принесли маленькие клавикорды. Его стали забрасывать темами для фуг, а он с легкостью парировал их, как искусный фехтовальщик. «А я бы хотел еще услышать напоследок эту сонату, — и настоятель взял из рук монаха приготовленные ноты, — она сложна, правда, своим многоголосием, но я думаю…» — «Да, это уже слишком, — признался Вольфганг, — я не смогу сыграть эту сонату вот так сразу». — «И я так полагаю, — согласился настоятель, всей душою радеющий за Вольфганга, — нет такого музыканта, которому это было по силам». — «А впрочем, — сказал Вольфганг, подумав, — я всё-таки попробую». Настоятель сидел позади него и, слушая игру Моцарта, восхищенно причитал: «Ах Ты, архиплут! Ах Ты, мошенник! Ах Ты, Ты!»

В одиннадцать стали расходиться. Всегда грустно, когда что-то подходит к концу — вечер, силы, любовь, жизнь… Разъехались гости, погашены свечи, слуги унесли остатки ужина. Вольфганг подошел к клавикордам и пальцем ткнул в клавишу. Потом присел на краешек стула, легко пробежал трудный пассаж. Гоняя пальцы по клавиатуре туда-сюда, пытался выудить из сталкивающихся звуков тему, но едва наметил её, вертел и так и сяк, будто ощупывая, процеживая, прицениваясь — и вдруг одним росчерком пальцев закрепил её и, ухватив за хвост, вывернул наизнанку: она вздрогнула, забилась под его пальцами, но теперь — всё, попалась, голубушка, не уйдешь… Кто не слышал его импровизаций, тот не слышал Моцарта. Так говорил он сам, так говорили его друзья, и все те, кому хоть раз довелось присутствовать во время его импровизаций. Поразительно, что речь шла о композиторе, в послужном списке которого сотни гениальных сочинений.

Мне не пришлось его слышать — невосполнимая утрата или нет? Или нам всё же осталось что-то: пусть намек, что угодно, нам бы только вполуха, одним глазком, как во сне — дай это, Господи, раз не было в те времена магнитной пленки. Пусть бы сквозь шум, треск, шипение стершихся валиков мы бы услышали обрывки его импровизаций прямо из первых рук.

Конечно, мне возразят, что запись, оставленная на магнитной ленте, передаст нам манеру, стиль, вкус исполнителя, но — это как бы на уровне губ или кончиков пальцев. Живое дыхание, высокий накал сиюминутности, когда звук зависает и звучит в случайно встретившихся взглядах и, отраженный душой, благодарно возвращается к творцу — такое не зафиксирует ни одна магнитная лента. Как «морзянка» — содержание донесено, обаяние и пыл остались на том конце провода.

Я вспоминаю своё первое впечатление от игры Рахманинова (записи 30-тых годов) — сухость, скупость, ускоренные темпы; никакой романтики, поэзии (а мне тогда было 14), никакого парения — жестко и просто сыгранные концерты. Меня это поначалу разочаровало. Только спустя годы я смог оценить глубину, ясность и скрытую мощь его игры, её затаенный драматизм, дофантазировав именно то, что не смогла запечатлеть магнитная лента.

Пианист еще не начал играть, прикрыв на миг глаза, а ваша душа уже знобко вибрирует, томясь ожиданием, она готова принять в себя первые упавшие со сцены «звучащие зерна», из которых вот-вот даст побег либо томный ноктюрн, либо соната, либо фортепьянный концерт. А чего душа ждет, сама не знает. Ты на пороге тайны. А тайна манка, привлекательна и непостижима для разума как первородный грех, через который проходит всякий смертный, шагнув из рая детства в мытарства взрослой жизни, из детского ощущения бессмертия в борьбу за выживание со смертельным исходом. Это тайна великая. Есть самая великая — Бог. А есть тайны маленькие, как, например, актерский талант Михаила Чехова.

С маниакальным упорством пытался я проникнуть в его тайну, в тайну его знаменитых ПЖ (психологических жестов), заставлявших публику вздрагивать от ужаса или смеяться до колик. Я с жадностью вслушивался в рассказы очевидцев (вы его видели, Боже, расскажите), боясь упустить малейшую деталь из их сбивчивых воспоминаний. Я расспрашивал, выспрашивал, я мог донимать счастливца часами, выуживая всё, что сохранила его память о Михаиле Чехове. Мне удалось узнать много: и в чем он был одет, и как дурачился в «Гамлете», отвернувшись от зала к партнерам, строя им рожи в те самые минуты, когда публика, видя только его спину, — плакала; как он накладывал на лицо грим; его ученик имитировал для меня интонации его голоса; я узнал, где он жил, что пил и чем опохмелялся, кого любил, как острил, чем болел; мне были известны его приступы меланхолии, его едкие ответы Станиславскому на репетициях, его «квадратный» арбуз в «Ревизоре»; вплоть до детских фотографий, где он сидит на коленях у А.П.Чехова… И я не узнал ничего, не узнал его главной тайны — обаяние его таланта.

Помню нетерпение, с которым я бросился смотреть протазановский фильм «Человек из ресторана». Фильм немой, и не только из-за отсутствия звука. На экране «кривлялся» маленький человечек. Где же великий актер Михаил Чехов? Тайна, увы, уже недоступная, непостижимая. Родилась новая легенда в этом призрачном мире земных богов, которую ни подтвердить, ни опровергнуть уже нельзя.

НА ЮРÝ

Человек чувствует дыхание прошлого, он слышит голоса давно умерших, позабытых или позабывших, он входит в весенний лес, наполненный голосами юношеских настроений — там нет конца чудесам, и самому яркому чуду из чудес — его первой любви: либо душа разбивается о неё вдребезги, либо, окрыленная, стремится дальше к тем самым последним тайнам — смерти и воскрешению.

Порог жизни, порог смерти, — мы всегда на пороге… счастья или катастрофы, — переступив его, перестаем это понимать. Душа Вольфганга интуитивно и обостренно чувствовала это в самом раннем детстве. Благоразумный Леопольд не подпускал его к этой опасной черте. И если оно исподволь стихийно врывалось у Вольфганга в его музыку (как в юношеской симфонии g-moll), она попадала под строжайший запрет на веки вечные. Не дай Бог, кто-нибудь услышит его — криком кричащего save our soul[63].

Самые пронзительные по красоте и чувству темы он всегда отдавал в своих операх героям, внезапно застигнутым где-то на пороге. Бельмонте — перед воротами паши Селима, за которыми томится похищенная Констанца в ожидании своего спасителя. От волнения толчки сердца в оркестре прорывают музыкальную ткань арии, взвинчивая нервы — что же дальше? А дальше открываются ворота, и закрутится интрига похищения из сераля… Юный Керубино — между небом и землей — на краю подоконника перед прыжком из окна. Даже в повисшей музыкальной паузе слышим мы этот холодок, пробежавший по жилам и перехвативший горло сухим коротким вздохом, — и полетел он кувырком в свои несчастья. Донна Анна, Церлина, Донна Эльвира, Дон Оттавио, Мазетто, загнав Дон Жуана в угол: на пороге отмщения, — вдруг, словно громом пораженные, узнают слугу в хозяйском плаще (из них разом вышибло дух, секундная немота громче всякого крика), помертвелыми губами они выдыхают: Dei! Leporello?!! (Боже! Лепорелло!!) У меня всегда в этом месте обрывалось сердце, будто я рухнул вместе с ними в дьявольскую пропасть. И всякий раз я испытывал одновременно с болезненным изумлением сладчайший восторг, слыша после могильной паузы, их едва уловимое: Dei! Leporello?!! Нет секстета красивее, где бы так тонко сочетались реальность и мистика. Ведь всё началось с конкретной погони, с желания догнать и отомстить (палкой, шпагой, кинжалом), а кончилось Che impensata novita![64] — вопросом к вечности.

Это не редкие примеры того, как любил Вольфганг подобные остановки в своих операх: мгновения раздумий, собирания всех сил, осмысления себя и всего сущего перед решительным шагом, круто менявшим порой не только сложившуюся вокруг ситуацию, но и саму судьбу. Позже этот мотив «порога» в его операх стал приобретать почти философский оттенок. Речь уже шла об осмыслении сущности жизни, её основных начал, тленности земного и света вечности, любви людской и Божьей.

В «Дон Жуане»: и Донна Анна, и Донна Эльвира (в сопровождении Оттавио) оказываются перед самым что ни на есть реальным порогом, который им надо перешагнуть — порог дома Дон Жуана. Моцарт сочинил для них, жаждущих мести, трио на текст, в котором звучит обычный призыв к Небу: укрепить силы и дух, придать сердцу решимости, чтобы отомстить за поруганные честь и любовь. Причем отомстить Дон Жуану за конкретные поступки: убийство Командора, вероломство, предательство в отношение обесчещенных им девушек… Но как только трио зазвучало, музыка Моцарта всё преобразила — и текст, и смысл сцены. И речь уже идет не о пороге чьего бы то ни было дома. Перед ними возникает нечто вроде метапорога[65] — и нравственного, и философского одновременно, порога между Небом и Геенной (потому-то и нет сил его переступить). Действие останавливается, и — высоко, с такой пронизывающей сердце печалью устремляются к Небу голоса, как если бы Святой Дух снизошел на них. Этот порог переступают уже не жертвы обольстителя и убийцы, а жрицы. Они в масках («Singnore maschere» — приглашает их в замок Лепорелло), и этим как бы снимается личный мотив с отмщения — это возмездие, как и в случае с появлением статуи Командора.

И то же чувство, — поднявшегося заоблачного храма, — возникает у меня и в финале оперы Так поступают все, когда я слышу исполненную смирения «молитву» влюбленных перед подписанием брачного договора. Это мы, грешные, входим в храм Любви, как и во всякий другой храм, чтобы покаяться, пролить слёзы и причаститься — с надеждой вкусить любви вечной, какой она и представляется нам в самом начале.

Первая любовь действительно знает всё о чувственном Рае и Аде, как зерно о растении — его жизни и смерти, как музыка Моцарта о Боге и дьяволе. Это и есть та узенькая щелка, через которую можно заглянуть нам в тот вечер, когда Вольфганг импровизировал до поздней ночи для настоятеля монастыря Св. Креста. Кто был по-настоящему влюблен (и я вдруг задумался о степени, но разве у подлинного чувства есть мера), тот кое-что знает и об импровизациях Моцарта. Этой потери мне жаль. Эта боль неосуществления, эфемерности и скоротечности, как первая любовь, не дает покоя. Её всем хотелось бы вернуть. Но как вернуть юность — и в этом смысле мне жаль её дó смерти.

КОНЦЕРТ В ЗАЛЕ ГРАФА ФУГГЕРА

Он вскочил в кровати, разбуженный настойчивым стуком в дверь. Взглянув на визитную карточку графа Вольфегга (Volfegg),[66] переданную лакеем, он бросился одеваться, приплясывая, корча рожи и напевая на ходу «яволь[67], яволь, фа ми ля соль». С графом Вольфеггом он столкнулся в дверях гостиницы. Не дожидаясь визита, тот сам к нему пожаловал: «Вы сыграете здесь, обещаю вам. Это дань уважения не только вашему таланту, хотя здешние буржуа недостойны услышать такого виртуоза, но и мой долг перед вашим батюшкой, которого я чрезвычайно уважаю». Яволь, яволь фа ми ля соль — так и подмывало его тут же благодарно пропеть графу в ответ, но Вольфганг лишь мурлыкнул это себе под нос, признательно склонил голову и распрощался с графом. Он летел как на крыльях в маленький салон, чтобы сообщить эту радостную новость Анне Марии. «Там же [он] встретил кузину Теклу и с пылу, с жару, чмокнув её в щечку, пересказал предложение графа устроить в зале Фуггера концерт… Некто П. Эмилиан, надменный осел и глупый профессиональный шут… [приставший к ним в салоне как банный лист] хотел без конца насмехаться над маленькой кузиной, но это она, скорее, посмеялась над ним, когда, захмелев, что с ним случилось довольно скоро, он принялся говорить о музыке. Спел канон и пафосно объявил: я не слышал в жизни ничего более прекрасного. Я сказал: я сожалею, но не смогу петь вместе с вами, ибо пою фальшиво от природы. Это не имеет значения, возразил он, и начал. Я был третьим, но вставил на музыку совсем другой текст: П.Э., олух, лизни меня в зад; sotto vоce (второй голос) остался за моей кузиной, которая потешалась над ним в течение ещё получаса. Он мне сказал: если бы мы смогли пообщаться несколько дольше, мне было бы интересно поспорить с вами об искусстве композиции. Я сказал: мы быстро бы закончили спорить об этом — накося выкуси». И это было адресовано не только П. Эмилиану, но и всем аугсбуржцам, известным «знатокам» музыки из той же породы.

Злоключения Вольфганга в Аугсбурге, родном городе отца, оставили тягостный осадок, послевкусие, которое ничем невозможно было перебить. И ведь ничего же якобы криминального не случилось — ну, позубоскалили, не проявив к нему должного интереса, да просто проигнорировали (!) его приезд. Наверное, в этом и было дело. А иначе, что заставило Вольфганга так болезненно переживать хамство так называемых «патрициев», которых он, пройдя школу зальцбуржского архиепископа, презирал. Однако его это мучило, не давало покоя, приставив нож к горлу, — отомсти, и долго их истязай, наблюдая с улыбкой Лангенмантеля-младшего на лице. Не обошлось тут, конечно, без спеси и гордыни, мол, вон-он я, такой знаменитый, а мной тут брезгуют. Но, как знать, может, просто стыдно стало перед дядюшкой и кузиной Тёклой, что их знаменитый родственник совсем не знаменит, раз не хотят организовать академию, где бы он выступил с концертом. Живой Моцарт приехал — и никаких эмоций. А если (и это, может быть, самое главное) дело в том, что он сын Леопольда, и оскорбили не его, а, скорее, отца? Отец с бургомистром дружили, вместе учились, вместе отправились в Зальцбург. Друг отца не желает с высоты своего положения мараться о сына бывшего приятеля-неудачника, не сделавшего карьеры? И теперь, как бургомистр, он может позволить себе безнаказанно издеваться над его сыном, и ухмыляться, когда «жертва произвола» требует справедливости под объективами телекамер — изысканнейшее наслаждение. Нечто подобное пережил я когда-то, приехав на гастроли в город, где обитали мои близкие родственники. Не считаясь со временем, я разыскал их, вручил от мамы сувениры, пригласил на спектакль, и обещал обязательно быть у них, как только выдастся свободная минутка. Надо было это мне, успею ли? — такое даже не обсуждалось, не просчитывалось в голове — да! — и точка, и только так! Мы же родственники, и мама очень просила повидаться. Являюсь к ним в промежутке между спектаклями, как и было договорено. Звоню в дверь, мне долго не открывают. Я уже сомневаюсь — туда ли пришел? Наконец открыли, слава богу; радуюсь, значит туда. Вхожу — в квартире тишина. А где?.. — Тссс, тихо, все спят. Главный мой родственник отдыхает, он в городе глава администрации — спит… Я сижу — один в комнате, теряю время — жизнь остановилась. Жду неизвестно чего. Тихой сапой подбирается ко мне бешенство. Нельзя же так. Только спустя полчаса выходит мой главный родственник, сонный, в майке, в пижамных брюках, в шлепанцах на босу ногу. Жмет мне руку: «давай», говорит, «сейчас всё устроим». И несут что-то из кухни накрывать на стол. Мне уже уходить, а я сижу и провожаю взглядом то одного, то другого, лениво расхаживающих из комнаты в комнату… Стол накрыли, я даже успел что-то съесть, куда едем дальше — спросили, и привет маме передали. Я вылетел пробкой из их дома, я себя чувствовал оплеванным с ног до головы. В жизни, клялся я, с ними больше никогда не увижусь. Зачем мне это? Я не мог всего рассказать моей матери, щадил её, знал, что её обида может быть острее, чем моя… Родные всё-таки, это же нечто фундаментальное, как и должно быть в основе отношений между близкими — иначе «всё позволено», всё обесценится… и окажешься на огромной жизненной свалке, где и еду можно раздобыть, и одежду прихватить, и даже меблишкой обзавестись… Но чем жить — спрашивается?

Догадываюсь, что и Вольфганг был охвачен тем же чувством — бежать и никогда сюда не возвращаться. «Я бы ни за что не поверил, что в Аугсбурге, на родине моего отца, будут устраивать такой афронт сыну». Но не в аугсбуржцах тут дело. Куда бы он ни попал, в какой бы среде ни обитал — всюду он торчит как палка посреди пустыни — не защищенный, всем стихиям открытый, ни с кем и ни с чем не сочетающийся, инородный, иногородний, иномирный… И беда тут не в кастах, кланах или в его неуживчивом характере, и не в таланте, и не в «синдроме Сальери», распространенном в среде музыкантов, — он иной изначально, от рождения. Сама личность его представляла собой нестандарт, а его творчество, его музыка для многих его современников (особенно для тех, кто её заказывал) часто являла собой неформат, как принято говорить сейчас, она явно возвышается над товарами повседневного спроса.

Он взял первую ноту[68], и, как камень, брошенный в воду, побежали круги, распространяясь и захватывая пространство концертного зала, всех тех, кто отказал ему в устройстве академии, всех этих лангенмантелей, спесивых детей Хама, вроде «молодого осла Алоиса Карла фон Лангенмантеля, музыкального распорядителя частного кружка аугсбурской гильдии патрициев», который мог бы устроить концерт, как обещал, но, «отправив ко мне утром слугу предупредить, что ждет меня к 11-и с партитурой, [при встрече] долго жеманничал со мной, чтобы, наконец, равнодушно мне отказать: О! Вчера я так ругался из-за вас! М. М. Патриции говорят, что их касса пуста. И что вы не тот виртуоз, чтобы устраивать souveren d’or (осыпать золотом) … После чего мне пришлось откровенно высказать г. Штейну, г. Гиньо, мсье директору… что всё это отвратительно, они заливают мне о концерте, ничего при этом не предпринимая… [Э] ти 3 [трое] мсье, причитая, кипели от злости. Надо, чтобы вы дали концерт, мы не нуждаемся в патрициях! Но я, сохранив всю свою решимость, им сказал: да, для нескольких моих лучших друзей, которые знают в этом толк, я дам маленький прощальный концерт у г. Штейна. «Это ужасно, заявил опечаленный директор, это позор. Кто мог предположить такое от Лангенмантеля? Черт возьми…» всех этих… а «уж знати сегодня в зале навалом: и герцогиня Толстожопель, и графиня Обоссунья, и княгиня Говновонь с дочерьми, которые замужем за двумя принцами Пустобрехом фон Свинохряком», но что всего обидней, примкнувший к ним незримо Леопольд, который обрушился на сына за то, что тот якобы «поступил с мальчишкой фон Лангенмантлем подло — ни больше ни меньше. Я же просто вел себя естественно, и только; может папа считает, что он еще юнец, но ему уже 21 или 22 года, и он женат. Разве можно быть мальчишкой, если ты женат?..» Скрип половиц в паузе отзвучавшего клавира — кто-то, запоздалый, вошел в зал и остановился в проходе. Скрестив руки, молодой Лангенмантель хихикал, или нет — насвистывал, или нет — сопел, запалённый, едва переводя дыхание… Вольфганг глотнул влажной горечи, занесенной в зал с запахом дождя, и снова тронул клавиши… «Еще немного, — скалился «молодой осёл Карл», — и мы бы не имели удовольствие вас видеть». — «Да если бы не г. Штейн, я бы не пришел, и скажу откровенно, явился я к вам только для того, чтобы аугсбуржцы не стали для всех посмешищем, если им вдруг придется рассказать, что я провел 8 дней на родине моего отца, а они пальцем не двинули, чтобы меня услышать».

Не сидится ему за клавиром, в тесном зале нечем дышать. Кто там притаился за креслами — ему не видно… Некто одетый с иголочки, с безупречными манерами, поразивший Теклу всем своим видом. Чужеземец отличался особой сдержанностью, отстраненностью, непричастностью к местному обществу малообразованных буржуа, кичившихся своим состоянием или положением в свете, болтливых, хвастливых, громко смеявшихся и невнимательно слушавших Вольфганга, в то время как чужеземец не сводил с юноши глаз. Он так выделялся, что оставалось необъяснимым, как Вольфганг и Анна Мария могли его не заметить в толпе слушателей. «Какая бы это была радость для этого господина и для вас, если бы он прибыл вóвремя, и пришел на концерт», — сожалел Леопольд. Он был, был на этом концерте герр Моцарт, но предпочел сразу же удалиться после его окончания, чтобы в тот же вечер (когда Вольфганг с Тёклой забредут в кондитерскую) продолжить путешествие. «Куда он отправился теперь? [или: Где его носит теперь?] Один Бог знает; может быть, ты и встретишь его где-нибудь еще, но и того достаточно, что вы знаете, что он в дороге».[69]

Случайный свидетель (барон фон Гримм) — фигура беспристрастная, всегда козырь в руках обвинения: сам факт его присутствия как свидетеля их флирта уже несет в себе осуждение.

«Вы знали, что в тот самый день, когда ты играл, наш превосходной друг г. Гримм поселился в „3 Маврах“, [гостинице] рядом с концертным залом?»[70] Вот и играл он в тот день, как оказалось, для него, тыча пальцами в черно-белую клавиатуру железнодорожного полотна, запустив длинный-предлинный состав со всякой всячиной, который тарахтит в ушах, стык-о-стык, а свистки поют — Париж, Париж… Из окна вагона взгляд падает на железнодорожный переезд, оставшийся где-то далеко позади (чего? того места, куда нас занесло вместе с поездом, или, где мы с вами оказались сейчас?) — у шлагбаума одинокая женщина, провожающая «скорый»; мысль, никогда её больше не увидеть ни в этой, ни в другой жизни — поражает осознанием неизбежности происходящего, своим бессилием перед ним. Я ощущаю это, как вызов всей нашей якобы упорядоченной жизни, всей якобы разумной устроенности мира. Всё зыбко в нем, случайно, непредсказуемо; всё уплывает из рук, исчезает из памяти, уходит из жизни, точно так же, как и та, случайно увиденная, мелькнувшая у шлагбаума женщина. Кто она? — спрашивает в тебе кто-то, а зачем это знать — не ясно, но знать хочется, и думаю, что исключительно в знак протеста: не может и не хочет наше сознание смириться с собственной мимолетностью, если из великого множества неосознанных и неосуществленных встреч и прощаний на веки вечные и состоит наша жизнь. Нескончаемые встречи — как тот вечный шум, к которому глаз и ухо всегда избирательны: что-то остается повседневным фоном, что-то насторожит отдаленной грозой, а что-то вдруг жахнет по барабанным перепонкам немыслимыми децибелами и перевернет всю жизнь… Не начать ли с вопроса: всё ли в порядке у кузины со spuni cuni fait, зацепив эту белую клавишу и приперев её черными двумя… От сладкого шоколада вязкий дух. Они двигают столик, сквознячок шерстит между ног под столом, задувает и гуляет у Теклы под юбкой и зад примерзает к стулу, пальцы ищут среди клавиш близких родственников, минуя знакомых, случайных прохожих и друзей, натыкаясь на очередного недруга — резкий, голый диссонанс, спицей воткнувшийся в тесто разомлевшего зала… Бежит за окном юноша, черным силуэтом в беломутном снегопаде, режет фальшивой нотой семейную идиллию: хряс ножницами наискосок фóтку — и нет больше сладкого темного шоколада, бултыхавшегося в белой фарфоровой чашке, — белой, как зубы кузины, смеющейся ему в лицо. «Штейн от восторга корчит рожи и гримасничает [Вольфганг изобразил Тёкле, какие рожи корчил Штейн после концерта]. Граф Вольффег бегает по залу и говорит: „Ничего подобного за всю мою жизнь я не слышал, я скажу об этом Вашему отцу, как приеду в Зальцбург“. А г. Деммлер смеется не переставая. Курьезный человек, если что-то ему понравится, будет смеяться до колик. Со мной он даже начал ругаться». Завидная чернота под ногтями у Тёклы на белых-белых пальчиках, выстукивавших на столе его сонату, сыгранную для неё импровизационно, а как иначе охарактеризовать то, что вдруг вырвалось у него в минуту желания, пробравши до костей, как в жестокий мороз.

Их головы (Вольфганга и Тёклы) совсем близко. Когда шепчутся, ощущают на щеке дыхание другого, ловят его неповторимый аромат (правда, сейчас всё перебивает сладковатый запах шоколада). Чужое тепло из приоткрытых губ волнует обоих. Эффект горного эха, почему-то такой гетевский, сопровождает эту парочку повсюду — на улице, в храме, в доме дядюшки и здесь, в салоне кондитерской, где они, забившись за угловым столиком с недопитыми чашками шоколада, перешептываются. Bäsle Häsle (кузина и зайчиха) рифмуются у них так же запросто, как кузен и спаситель (Vetter Rétter). Бас и ненависть (Baß Haß), письмо и капать (Brief Trief) — и так же исполнены подлинного смысла, как прелат салат (Prälat Salat) — шутки, а папá ха-хá (Papá hahá) — озорства. Вольфганг заказал вина, чтобы унять дрожь. [Об этом вечере они вспомнят в салоне магазина Йозефа Хагенауэра, болтая за чашкой шоколада в компании хозяина и Наннерль. А год спустя Вольфганг опять напомнит о нём кузиночке, уже в связи со смертью гостеприимного Йозефa. «У меня нет никаких новостей, разве что умер Йозеф Хагенауэр (мы пили шоколад — вы, моя сестра и я в маленьком салоне его магазина.)]

В окнах кондитерской синим-синё. Теплый свет множества свечей за толстыми витринными стеклами притягивает зевак, что-то им обещая. Разговор течёт неторопливо, вполголоса. Народу в зале немного, все заняты собой. Давайте пристроимся и мы за соседним столиком, закажем чашку горячего шоколада.

Сегодня в Аугсбурге промозгло. Мелкий сырой снег с дождем. Ветер задувает во все щелочки наглухо, внахлест запахнутых плащей. Хочется горячего кофе, теплой дружеской компании. Глядя на Вольфганга и Теклу со стороны, может показаться, что нет ничего волнующей и задушевней, чем беседа с женщиной-другом. В отличие от нервных объяснений с любовницей, где тривиальная ревность часто зáстит свет. Не говоря уже о мучительных объяснениях с женой, в отношениях с которой заоблачные выси давно сменила «миргородская лужа», которую ни обойти, ни объехать, ни одолеть вплавь, неистребимую в самую засушливую пору…

За нашим столом тут же завязался спор, какую из сонат до мажор или ре мажор Вольфганг исполнил (как он писал отцу — «из головы») на концерте 22 октября, устроенного благодаря стараниям графа Вольфегга. В аусбуржской газете «Augburgische Staats- und Gelehrtenzeitung» от 24.Х. — ничего нет об этом: «Вечер прошлой среды… Господин рыцарь Моцарт, сын прославленного… в зале графа Фуггерa… познакомить с трудным концертом… господин рыцарь сыграл сонату и контрапунктическую фантазию без аккомпанемента… и еще начальную и заключительную симфонию своей композиции… полно вкуса и достойно изумления… гармония полна, могуча, неожиданна, так возвышенна… мелодия столь приятна, увлекательна и всегда столь нова… исполнение на фортепьяно… чисто… полно выражения… стремительно… шедевры творчества…» — ничего конкретного.

Но в письме к отцу, перечисляя исполненные на концерте произведения, Вольфганг совершенно определенно упоминает: «…и вдруг, так, из ничего [сыграл] роскошную сонату в до мажор с рондо напоследок…» Потом он присочинил в Мангейме Анданте, зашифровав в звуках портрет м-ль Розы, дочери Каннабиха[71] — а это уже известная нам соната по каталогу Людвига фон Кёхеля n° 309. Сам фон Кёхель[72] настаивал на этом, поддержанный коллегами Ноттембомом и Дайтерсом[73].

Опустошая корзиночку с печеньем, эти два господина заказали уже по третьей чашке кофе. Господин А. Хойс, недоверчивый и дотошный во всем, прислушиваясь к их доводам, задумчиво крошил печенье в блюдечко, но в конце концов присоединился к ним. Ни за что не хотел с ними согласиться вздорный господин Л. Шайблер, даже не притронувшись к уже остывшему шоколаду, и со свойственным ему энтузиазмом доказывал, что этой сонатой может быть, скорее всего, соната ре мажор (K. 311), при этом он напевал и выстукивал что-то на столе. Раздосадованный таким упорством господин Деннерлайн всучил им свою книгу: «Der unbekannte Mozart» («Неизвестный Моцарт»), и поклялся, что проведенный им тщательный анализ, заставит господина Шайблера, например, изменить свое мнение.

Меня так воодушевил их спор, что я и сам решил погадать на кофейной гуще, осмелясь предположить, что если для Вольфганга было возможно в одной из сонат изобразить маленькую Розу, то почему бы ему не сделать то же самое в сонате, заказанной ему фрейлейн Фрейзингер[74], набросав в анданте портрет уже другой девушки, с которой он с таким трудом расстался — его кузины. Анданте сонаты ре мажор готово заставить меня задуматься об этой тайне, будто, прислушавшись, я в какой-то момент слышу его голос: «Теперь немного умственного» — и звучит побочная тема: простая, задушевная и ностальгически щемящая. В подтверждение мне вспомнились слова Штейна, что «прощание с фрейлейн кузиной было горестным и надсадным». Не хочу гадать, из какой душевной смуты выпевалась эта тема у Вольфганга — здесь могли быть и воспоминания о Бёзль, и о Мюнхене 1775 года, когда еще не было отбоя от приглашений и слава по-прежнему баловала, и многое другое… ревность, например, к «золотобóйцу» г. Шмидту, обожателю кузины, который служит в книжной лавке… Откуда я взял?..

Вы видели когда-нибудь Анну Марию Тёклу (Бёзль)? Высокий лоб, глаза цвета морской волны, ясные, ласкающие, крупноватый нос и большой сочный красиво очерченный рот с ямочкой на подбородке. Она нравится мужчинам и стройной фигуркой, и красивой грудью, и тонкой талией, несмотря на свой маленький росточек. К тому же в ней столько бесхитростности, — она всем кажется легко доступной из-за своей отзывчивости и телячьего взгляда, что располагает мужчин к грубоватым шуткам и вселяет весьма смелые надежды. Тёклу красавицей не назовешь, но Вольфганг и не ищет в женщине красоты. Ему нужна любимая, близкий друг, от которой ему нечего скрывать, перед которой не надо стыдиться — ни слабостей своих, ни положения в свете, ни чудачеств.

Он не доиграл в детстве, и, в сущности, всё еще ребенок, и ждет от подруги такого же ребячества, а взрослая вышколенность ему претит. Он любит дурачества, обожает розыгрыши, он искусный актер, его пародии забавны, остры и похожи. Тёкла такая же, она его понимает. «Я надеюсь, что на портрете (который она ему обещала прислать) вы будете, как я вас об этом просил, в костюме француженки» — не отрыжка ли это его полубреда о м-ль Женом, т.е. не рецидив ли того, о чем мечталось, и что не случилось?

Вольфганг ищет самые чувствительные — черные и белые — косточки на клавиатуре, перебирает их, как считает ребрышки, и доводит до истерики хохочущую Тёклу, дрыгающую в изнеможении под столом маленькой ножкой. Все оглядываются, и мы оглядываемся — все те, кто забежал в кондитерскую погреться и выпить кофе или шоколада. Кто-то опрокинул рюмку, кто-то вскочил на ноги, кто-то хлопнул дверью — всё задвигалось, запестрело, перемещаясь из одного угла кондитерской в другой, от столика к столику, перекликаясь со стремительными пассажами Вольфганга, как на углях сидящего за фортепьяно.

Легкими аккордами он утихомирил расходившиеся страсти, растворив их в приливах и отливах модуляций, родственных, как седьмая вода на киселе. «Der eine hat den Beutel der ander das Geld», — лукаво смотрит он на кузину. («Кому кошель, а кому деньги» — перевожу я для себя). Отсюда заметно, как она краснеет, как ясный взгляд её становится глубоким и темным.

Подождем, когда она обернется. Может быть, она совсем другая и мое первое впечатление обманчиво. «Je vous le fais bien, — переходит Вольфганг на французский, — a vous, si vous voulez, pourquoi pas? Pourquoi ne vous le ferais-je pas? Curieux! Pourquoi pas? Je ne saurais vraiment pas pourquoi… A propos[75] — и Вольфганг вернулся к немецкому, — mögten sie nicht bald wieder zum h. Gold”schmidt gehen…[76] И мне слышится, как он, имитируя удары молота о наковальню, трижды повторил со значением: Gold”schmi”ied. Намек понятный только им обоим, и не доставшийся вечно голодным моцартоведам. Кто же он, этот золотой кузнец счастья, и почему его имя (скрытое от нас) занимало мысли Вольфганга? Это такая же живая тайна (нераскрытая, не выпотрошенная), как и сакральные «nun den Spuni Cuni fait[77] fragen halt, прикрывающие своим загадочным смыслом, как фиговым листком, возможно интимнейшую часть их странных отношений.

Warum nicht?.. was? — почему бы нет?

БЕСПЛОДНЫЕ УСИЛИЯ ЛУНЫ

Меня разбудила луна. Я все ещё испытывал темное топкое желание, ослепленный луной. О, Боже, где я? что это со мной? Ночью всё утихает — одиноко виднеется посреди темного запущенного сада безмолвная женская фигура, и луна, взойдя на небо, серебрится в её открытых глазах…

Вольфганг стоит, едва переступив порог комнаты. Пожелав ему «спокойной ночи», призраком удалился дядюшка Алоис. Вот тóлько сейчас еще были слышны его шаги. Лунный свет проник в комнату. Перед Вольфгангом кровать, туго запеленатая покрывалом. Жесткие, словно затянутые в корсет подушки, стены холодные, белые. Пьяная тень от горящей свечи. Если забраться под одеяло с головой, можно согреться. Но тоска пробирает нестерпимей любого холода и никаким одеялом не отгородиться от неё — вдруг стиснет там, стервозина, в коконе из черных мыслей (это луна, я не отвечаю за это) … Сиди — дрожи хоть всю ночь, нахлобучив на голову край одеяла, нет пути назад, даже за дверь не выйти — коридор темен и пуст, дом спит, только глаза — всё так же открыты и блестят.

Льдинка луны растаяла горькой пилюлей во рту и наконец-то бренная жизнь отпустила его, и вот-он óн — желанный мир… Скрипнула дверь. По лестнице вверх…

«Можно? Я тихо, тихо», — на цыпочках по ледяному полу к ней в кровать. Теперь оба сидят под одеялом, осиянные луной, и дрожат. Она: Вольфганг, он: Тёкла. — Какие у тебя холодные ноги, — шепчет Тёкла. — А у тебя, как горячие пирожки. — Ты éсть хочешь? — Особенно ночью. — Я принесу кусок пирога. — Обойдусь. (Конечно, сон, конечно, так не бывает, если только в мечтах желание вдруг перенесет вас за тридевять земель.) Полная луна притягивает, отталкивая металлическим блеском, держит на поводке. Ноги ледяные как у лягушек, вздрагивают. Они, разгорячившись, пинают друг дружку, не поймешь — не то в шутку, не то уже всерьез. Пятки, пальцы, лодыжки, подколенки и опять пятки. Ноги скользят, срываются — вдруг… Тёкла застыла, и он, точно парализованный… Что смотришь? — спокойно спрашивает Тёкла. Вольфганг пристыжен и болезненно щурится от ядовитого лунного света. Отмечаю про себя, сколько в его чертах материнского, женского, лукавого…

Один описывает жизнь, другой, что ему в ней привиделось, и неизвестно, что реальней. Это как стрела Эроса — вонзается в самое сердце, и я сдаюсь. Ничего всё это не значит, ни о чем не говорит. Если — с точки зрения документов, — их, слава богу, нет. Как нет у меня и чувства вины, что вошел к ним без спроса и разрешения, и брожу по коридорам, комнатам, лесам и почтовым трактам. Пишу что-то — и ухожу от этого в недоумении, в раздражении; пишу о другом — и опять тот же протест, недовольство собой; спешу дальше — может быть, там или там, может быть, где-нибудь и найду ту ариаднину ниточку, которую потерял. И не для того, чтобы делать далеко идущие выводы, или, упаси боже, обнаружить некий тайный смысл, или, уж это и вовсе нет, чтобы, не дай бог, уличить в чем-то. Это всё на моей совести, но… они мне так велели, они и этот преломляющий очевидное в невероятное лунный свет… Вон они сидят и разговаривают всю ночь. Тон ночи исповедальный. Они не стесняются друг друга, не подыскивают слова, не боятся молчания, им вместе легко. Они смеются, вспомнив, как их уложили в одну постель спать (родители засиделись зá полночь), а они, дурачась, толкались, ябедничали взрослым один на другого и наконец, обнявшись, заснули. Кто же напрудил в постель? — Тёкла усмехается. Вольфганг с возмущением отрицает: никогда за ним этого не водилось. Спроси у мамы, — и сам тут же начинает хохотать над той серьезностью, с которой только что отстаивал свою честь.

Сóлнце светит для всех. Лунный свет — он индивидуальный, только для вас, только вас достает он в постели, когда вы спите, — он ищет свою душу среди тьмы. Луна полна иголок, впивающихся в сердце, в зрачки, щекочущих нос; исколов, измучив свою жертву, переползши с одного края постели на другой, луна исчезает, закатывается, но не за горизонт, она вдруг выпадает из окна. Обессиленные, как после пыток, вы лежите, блаженствуя, что отпустила, перестала мучить, дала уснуть.

Но луна не устает вливать вам в уши яд фантазий. Может присоседиться и, поддакивая, ввести вас незаметно в грех. Её рассеянный свет сеется вам на голову, как дождевая морось — не дождь, но не укрыться от него — состояние белой горячки, словно болезненный выкидыш лунного света.

Луна манит за собой, как крысолов, увлекая на подоконник, балкон, чердачную крышу: всё сияет кругом, серебрится, дышит прохладой, соблазняет отдаться пространству и парить, парить…

Их ноги под одеялом снова скрестились, но теперь уже не в драке, а в нежном дружеском прикосновении. «Когда ты станешь капельмейстером, — говорит Тёкла, — я уйду из дома и поселюсь у тебя… хоть экономкой. Буду вести твоё хозяйство и слушать твою музыку, а если нужно — переписывать твои ноты». — «Мы с тобой наймем большой дом, каждый вечер будем принимать гостей, спаивать их и укладывать спать без разбору, кто с кем попадет… Вот будет хохоту утром, когда они продерут глаза и бросятся искать в чужих постелях своих жен». — «Зачем это тебе, дурачок?» — «Все вокруг такие важные, будто знают о жизни невесть что, важничают, чванятся, раздуваются, а на самом деле пустобрехи. Разве стоит эта жизнь такого скотского серьеза. Мне иногда кажется, что я по ошибке попал в чужой дом или даже на другую планету, потому что не понимаю, чем они все живут. Мне ничего не нужно из того… чего все так жадно добиваются. Если бы не папá… Слепые уроды, знали бы они, что ничего нет в этой жизни, ничего, кроме этой минуты и Господа Бога, нас утешающего, что все мы смертны…»

Тень от луны надежное укрытие, куда всегда можно уползти. Её свет блестит в глазах невысказанным желанием, свет пеленает тела, мутит рассудок, лунной дорожкой сближает нерешительных, соединяет решившихся, выстилая ложе белоснежной простыней. Оба едва дышат. Он паникует — вот сейчас она совсем близко придвинется к нему и почувствует то, чего он стыдится больше всего, что было его мучением… Она уже приблизилась. Она уже почувствовала, но не оскорбилась. Его оставили силы… временами он слышал её дыхание, чувствовал её руки, такие нежные, такие ласковые, такие заботливые… Вдруг плоть в ней раскрылась, как гортань у певицы в минуту сладчайшей, невообразимой по красоте и высоте, почти поднебесной ноты, образуя божественной формы купол, всё раскрывающийся и вздымающийся по мере нарастания страсти.

«17-го утром, пишу и утверждаю, что наша двоюродная сестричка прекрасна, рассудительна. Мила, ловка и весела, и потому о ней порядком посплетничали, имея в виду её пребывание в Мюнхене. Это правда, нам действительно было хорошо вместе, ибо она тоже немного плутовка».

Письма к Тёкле с самого их опубликования воспринимались в эпистолярном наследии Моцарта каким-то «срамным» местом. О них либо стыдливо не упоминали, либо еще более стыдливо прикрывали пространными комментариями, либо изымали из собрания писем. Но чем сильнее их старались скрыть, тем упрямее выпячивались они, первыми привлекая к себе внимание, и только, пролистав их, утолив свое любопытство, публика принималась за другие.

Вольфганг писал ей грубые, непристойные письма — явно казня (не её, нет) то, что могло быть между ними. Он пинал, унижал, высмеивал… (здесь нужно грубое слово). Этого не мог он забыть. «Кстати, с тех пор как я уехал из Аугсбурга, я никогда не снимаю мои штаны, кроме как на ночь, перед тем как идти в постель» — любопытное замечание сестренке. Это ревность, вывернутая наизнанку, что тоже в его духе, как и проявление той же ревности в мимоходом брошенных им фразочках «изящного» диалога: «Чем вы это держите? [далее нарисована рука с частицей творительного падежа mit перед нею], не правда ли? Хур-са-са, кузнец, ухвати меня, молодец, только не жми, подержи мне, милок, только не жми, мне жопу оближи, кузнец. Да, это правда, счастливчик тот, кто в это верит, а тот, кто не верит в это, попадет на небо». Злато-кузнец Goldschmidt занозил его в самое сердце, грубо спустив с пьедестала его «милейшую девицу-сестрицу» или, как он еще величал её, Ваше Наилюбимейшее Девичество Сестрица. А нет обожествления, нет и любви.

Тело покрывает клейкая испарина — испарина становится главной; губы оставляют во рту вкус её слюны — слюна становится главной; непристойные звуки, грубые прикосновения, сопение, сморкание, хлюпанье — это становится главным без любви, это всегда хочется раздавить, как мокрицу, иронией и фекальным жаргоном. «Вы всё еще любите меня, как я вас [?] Так мы никогда не перестанем любить друг друга, даже если лев, таящийся повсюду в крепостных стенах, когда сомненья тяжкая победа уже была близка, и тирания бесчинствовавших на нет сходила, так [мудрый] Кодрус, в философии искусный, пожирает мерзость» (перевод, чей?). О чем это он?

Всё о том же, что хорошо понятно ему и Тёкле, привыкшим говорить друг с другом иносказаниями — это игра, в которую оба играют со страстью. «Когда мой юмор занемог [стал дурным, злым], я писал красиво [каллиграфически] и серьезно; сегодня я в хорошем расположении духа, пишу необузданно [незаконно], вкривь и вкось. Теперь всё зависит от Вас, что Вам больше нравится. Вам придется выбирать одно из двух, ибо у меня нет возможности — и красиво [как все], и дико <винно> [против правил, от сердца, как я]; прямо или вкривь-вкось; важнецки [с ослиным серьезом и усердием (Ernst)] или весело [и карнавально — от меня]: либо 3 первых слова [со всеми их значениями и смыслами], либо 3 последних. Я жду вашего решения».

Я ничего не выдумываю, избави меня Боже, всё приходит ко мне в нужную минуту, и поражает меня так же, как и всякого другого. И вдруг в письме к сестричке читаю: «Behüte dich Gott Füß, auf dem Fenster liegt d’Hachsen». Эта южно-немецкая присказка мне попалась намного позже того, как сложилось в моей голове их ночное свидание. «Да сохранит тебя Стопа Господа, а дальше: Fenster — окно, liegt — лежать, d’Hachsen или, может быть, Hácken (Hácke) — пятка, но и кирка, мотыга, а Hácker — землекоп, — и восстает из якобы бессмыслицы (перевод присказки затруднен из-за непереводимой игры слов) целая, живая, детальная картина их свидания в духе рембрантовских полутеней, отбрасываемых старым южнонемецким словом Hachsen. Понять это — не пустое любопытство, для которого фирменный знак замочная скважина. Ключ и скважина, и «урожденная Ключеделка», и «Анна Мария-Замочница» — всё присутствует в словесном поносе писем Вольфганга к Тёкле, и он явно наслаждается их тайной, мимоходом прикасаясь к самым сокровенным зонам их отношений. «Dieu te protége, mon pied, mes jarrets sont á la fenêtre». Так звучит на французском эта южно-немецкая присказка. «Господь, благослови [спаси и сохрани] мою ступню, мои подколенки в окне [и подколенки — тут как тут]». Разве это не чистой воды лунатизм. Он пронизывает своим излучением их отношения. И проявляется, как на фотопленке, в письмах Вольфганга. Большинство мест из его писем к кузине можно рассматривать как фрагменты редчайших полотен в стиле кубизма (особенно, Пикассо, если корректно такое сравнение, когда речь идет о слове), созданных Вольфгангом еще в те времена. Всё у него расколото, рассыпано, и всё — каждая мелочь, крошечный осколок, завитушка, — содержат в себе общий замысел единой и цельной картины, и этот якобы «словесный понос» оборачивается шутовски разъятой и особым образом спаянной его тайной исповедью.

Нет, это еще не была любовь, но — бражка из смутных настроений, страха и безропотного послушания, в одно мгновенье превратившаяся в чистый спирт свободной воли — хмельной, огненный, и тем опасный, и, безусловно, заряженный решимостью к действию и к самостоятельным решениям. Уже скоро их потребует от него настоящая и взрослая любовь к Алоизии Вебере (его Лиз). Он созрел для подвигов, и будет их совершать теперь один за другим, пока не разнесет всё вокруг и не вытащит себя за волосы из «обслуги» в вечность.

Вольфганг стал мужчиной. Что бы это значило для комнат… чуть было не написал для комнатной собачки… во всяком случае, для юноши при родителях. Хотя многие его сверстники уже сражались где-то на чужбине, нанюхавшись и пороха, и крови, и женского пота. Он и сам не сразу осознал, что ему наконец-то удалось перегрызть пуповину, удерживавшую его в мире отцовских ценностей. «Может быть, я и смогу вам [то есть отцу] сообщить в следующем письме что-нибудь — для вáс — очень хорошее, что мне здесь представляется просто хорошим; или [напротив] что-нибудь на вáш взгляд очень плохое, но вполне даже приемлемое на мой; или что-нибудь посредственное для вáс и в то же время очень хорошее, восхитительное и драгоценное, дорогое для меня.

Это, не правда ли, очень похоже на пророчества? Темно, но понятно, несмотря ни на что… Впрочем, для меня как бы всё равно, так как это одно и то же: жру ли я дерьмо или папá его высирает. Я не умею яснее выразиться! Я хотел сказать: это всё едино, что папá высирает дерьмо, что я его жру!».

Мне важно только заметить здесь, что всё это творится в его сознании ещё до встречи с Лиз. Он разбужен другой. И, конечно, тут совершенно предсказуем вопль отца: «После того, что я здесь прочел, мы [больше] не понимаем друг друга».

Еще бы, кукла перестала пищать мама и заговорила: «Я воображаю, как все те вещи, о которых я вам пишу, должны показаться вам странными, когда живешь в городе, где как правило имеешь глупых врагов, безвольных и простоватых друзей, которые всегда поджимают свой хвост, потому что не могут обходиться без унылой оплеухи — [скудного хлеба][78] <зальцбуржцев>, по несколько раз на день меняющих своё мнение. Вот вам объяснение, почему я пишу вам всегда по-ребячески, о пустяках, и мало о вещах серьезных»[79].

И с каждой новой, им произнесенной фразой, мы, словно завороженные, наблюдаем, как он мужает у нас на глазах, еще вчера послушный и легкомысленный. «Сегодня утром получил Ваше письмо… в котором Вы осыпаете нас множеством незаслуженных упреков… Но мыслимо ли, чтобы тáк говорил мой отец. Если Вы возлагаете ответственность за всё на мою небрежность, беспечность и мою леность, я могу только поблагодарить Вас за это — хорошего же Вы обо мне мнения, и от всего сердца пожалеть, что Вы не знаете Вашего сына. Я не беспечен, я лишь готов ко всякому несчастью, а стало быть, могу всего ожидать, и терпеливо выносить, если только от этого не пострадает моя честь и моё доброе имя Моцарта. А уж если чему должно случиться, то так тому и быть. «Вы же, в отличие от меня, не в состоянии адаптироваться ни к счастью, ни к несчастью, если, по воле случая, что-то из этого свалится на нас. […] Но я прошу Вас — наперед, раньше времени не радоваться и не огорчаться… важно оставаться в добром здравии. На самом деле… мы никогда не были — все четверо — ни счастливы, ни несчастны, и я благодарю за это Бога… счастье существует единственно в нашем воображении [т.е. как иллюзия, идеальная субстанция], что об этом беспокоиться… Я мог бы ответить на все пункты вашего последнего письма и представить многие возражения, но моя maxima: если что-то не задевает меня, то и не стоит труда, чтобы я об этом говорил. Ничего не могу с этим поделать — я такой». Браво, сказала бы Текла, услышав от него такой ответ отцу, а подумав, приуныла бы.

До самой смерти хранила она овальную миниатюру из слоновой кости с портретом Вольфганга, обещанного ей и присланного в пору их сердечной близости, заглядывая иногда в свой альбом и перечитывая, сделанную рукой Вольфганга, запись по-французски: «Если вы любите то, что люблю я, значит, вы любите саму себя. Ваш сердечно любящий Племянник. Вольфганг Амадей Моцарт. Аугсбург 25 окт. 77».

Никогда не выйдя замуж, она спустя шесть лет родила от канонника Теодора Франца фон Райбера внебрачную дочь Жозефу, оставив в церковной книге регистраций запись о рождении ребенка, подписанную вполне по моцартовски, в привычном стиле переписки с ним: Maria Anna Trazin (от Mozartin). Но мир, таки, подсмотрел их «тайный брак» наивными глазами господина Штейна, простодушно, безо всякой задней мысли, поделившегося с Леопольдом своими наблюдениями. [Господин Штейн] сообщил мне, что вы уехали в воскресенье, и что прощание с ф [рейлейн] твоей кузиной было очень горестным и надсадным. Маленькая кузина опечалена твоим отъездом, вне всякого сомнения. Отъезд мамы не надрывал бы ей так душу, к тому же, она торжественно, со всей серьезностью заявила, что она не «поповский лакомый кусочек».

Прощание их не осталось незамеченным в семье. На следующий день мишенью для вечерней «стрельбы» была выбрана в доме Моцартов сцена расставания кузена и кузины в Аугсбурге. «Она [мишень] очаровательна. Справа изображена молодая аугсбуржка, которая предлагает посох странника, украшенный цветами, молодому человеку в сапогах, собравшемуся в путь. В другой руке у неё необъятный носовой платок, волочащийся по земле, которым она утирает глаза. У молодого человека точно такой же и для тех же целей. Другой рукой он сжимает свою шляпу, на которой находится мишень, ибо она более заметна, чем посох странника. Сверху надпись:

Прощай моя маленькая кузина! — Прощай мой дорогой кузен!

Я тебе желаю счастливого пути, здоровья и хорошей погоды.

Мы провели так радостно 15 дней.

Это-то и делает таким печальным наше расставание.

Злосчастная судьба! — Ах! — Едва найдя друг друга;

Они уже снова расстаются! — У кого глаза останутся сухими?

Нет, не случайно послышалась мне из-за двери дома дядюшки в день приезда Вольфганга в Аугсбург ария из «Тайного брака» Чимарозы: «Jo ti laseio, perche uniti» («Я тебя покидаю, ибо мы соединены»).

Mannheim

30 окт. 1777 г. — 14 марта 1778 г.

Я ничего не ждал от этой поездки. Доконала усталость после утомительного театрального сезона. Не было желания ни куда-то ехать, ни даже пошевелить пальцем. Забраться бы под корягу и залечь там на весь отпуск — оцепенело, сонно, как рыба. Охоты нет, но неволя пуще, и я поволокся через весь город, в жару (было начало августа), по пыльным загазованным улицам, обливаясь пóтом в духоте метро и троллейбусов. Меня толкали, я шел, не сопротивляясь, и только старался, чтобы толкали меня в нужном направлении. Руки у пассажиров были влажные, майки и сорочки липли к телу, лица угрюмые, пышущие жаром, в капельках пота.

Я добрался до киностудии почти бездыханный, отравленный выхлопными газами, с пудовыми ногами, с песком на зубах, будто пересек Сахару. В автобус забрался первым и без сил привалился к окну. Смотрел бесчувственно, дышал по инерции. Ждали кого-то, втаскивали коробки с костюмами, реквизитом. Наконец отъехали от киностудии и, подолгу простаивая в пробках, покатили в аэропорт… В ушах шумело, меня несло вместе с автобусом, волокло куда-то, крутило, укачивало, заваливало на перекрестках, встряхивало, обдувало из окна — глаза смыкались. Я увидел у себя перед носом яблоко — большое, желтое в красноватых меридианах (как на глобусе). Его протягивала мне с переднего сидения женская рука с черным колечком на среднем пальце. Мне улыбнулись, яблоко придвинулось ближе. Я взял.

За окном запестрели желто-зеленые поля, огороды. Люди ковырялись в земле, обжигаемые солнцем. В автобусе было прохладно, занавески на окнах задерживали солнечные лучи, вздуваясь и пропуская свежесть и запахи леса… Я задышал, исчезли сонливость и шум в ушах. Окинув взглядом автобус, я задержался на той, которая угостила меня яблоком.

Солнце, проникая в щелку между занавесками, поджигало её рыжие волосы, перетянутые бледно-голубой лентой. Пальцы ныли от желания прикоснуться к ним, ощутить их воздушную шелковистость, их пылающую прохладу, тающую в руках. Я старался смотреть в окно, а видел её белую шею в золотистых веснушках и простенький ситцевый сарафан.

«Ах, обмануть тебя не трудно», — вздохнул во мне тот, кто, оттесняя автора, всё «рвется из меня упрямо». «Куда же ты, — хотелось мне сказать, — поперёд батьки?» Не слышит. Мне трудно с ним сладить. Он внутри события, он видит всё, как есть, то бишь, как есть в тот самый миг, когда он смотрит. И хоть я за всем наблюдаю издалека, и мне легче, сопоставив факты и обобщив их, сделать более адекватный вывод, имея перед глазами весь путь целиком, он не хочет этого признать. «Сколько ни анализируй свои поступки, сколько ни тычь себя мордой в собственную дурь, — ухмыляется он, — всё впустую. Случайно брошенный взгляд, приветливая улыбка, ласковый жест — и опять всё сначала. Ты снова витаешь где-то там, на небесах, и не желаешь отказываться от воскресшей мечты. А мечта исподволь толкается в нас „ножками“. Мы долго её вынашиваем, прячем от сглаза, ложимся на „сохранение“, шепчемся за бутылкой с друзьями, придумываем ей имя. Она созревает, дает о себе знать тошнотами, влияет на наш вкус, побуждая то к кисленькому, то к острому, то к экзотическому райскому плоду, в одночасье ставшему для нас самым-самым. С нами говорят осторожно; на нас смотрят сочувственно, нам всё прощают — нас ожидают роды, и кто знает, что нам уготовано после них. И вдруг они наступают: мучительные, болезненные, безобразные, что-то рвется внутри нас, мы истекаем кровью, мы тужимся, выталкиваем из себя созревшую мечту, с ужасом и омерзением глядя на окровавленный выкидыш. Мечта всегда мертворожденная. Нам памятен только отзвук счастья, нас истомивший, пока её вынашивали».

Не могу согласиться с моим упрямцем, но и не могу его оспорить.

«Алоизия Вебер (Aloysia Weber), — обращает моё внимание режиссер, — это и есть твоя воплотившаяся мечта. Вот она стоит перед тобой, твоя Лиз, в гостиной Веберов: заспанная физия, непричесанная, чуть попахивает несвежей постелью и бельем. Она теперь встает поздно, далеко за полдень. Раньше выскакивала в гостиную, щебетала, строила глазки, льстила… Пухленькое миловидное личико смято, в уголках глаз желтоватые корочки, вздернутый коротенький нос, небольшой припухлый рот, обкусанный, исцелованный. Черные глаза, когда-то обольстившие тебя взглядом с „чертовинкой“, а попросту — косившие. „Guten Tag“[80]. И оба дышите… „Guten Tag“. Лицо у неё… Что стало с её лицом? — ты не веришь своим глазам. Его надо видеть. Это лицо… вдовы над трупом нелюбимого мужа, с которым прожита жизнь. Это уже не лицо, но, как бы это сказать помягче, физия. Звучит грубо, но такое у её лица выражение… Оно похоже на то, как если бы в вашем присутствии, простите дамы, бзднули, совсем уже с вами не церемонясь, продолжая как ни в чем не бывало вести светскую беседу. Такое лицо не забыть».

Я шокирован. Услышать такое от режиссера, эстета с аристократичными манерами, изысканной речью, в костюме модельного дома Gucci, на съемках фильма о Моцарте! А может, так оно и должно быть, когда оказываешься на «территории» Моцарта, где изыск легко сочетается с хулиганством.

Режиссер, с лицом немецкого актера Отто Фишера, почмокал трубку, глядя в окно автобуса, вздохнул и закончил: «У мужчин не бывает таких лиц. Вся жизнь мужчины — вечное оправдание перед женщиной. За всё! И за то, что он мужчина, и за то, что разлюбил, и за то, что она ему изменила, и за то, что не богат, и за то, что такой, а не другой — не знаменит, не „хапнул“, не сделал открытий, не умер, да разве всё перечтешь — за что».

Я прислушиваюсь к его словам, и не замечаю, что любуюсь ярко рыжей головкой девушки, моей будущей Констанцы, жующей яблоко. Её зовут Агнией, диковинно и диковато для русского уха — огонь, агония сразу приходит на ум. «Никогда не слышал», удивляюсь я. «Почему же, — рассеянно отвечает она, — „оторвали мишке лапу“, — Агния Барто! Ну, конечно, слышал, но… как одно целое „Агниябарто“». — «Домашние меня зовут Агнешкой, если вам так привычней, у мамы польские корни». Я соглашаюсь, и машинально ищу в ней признаки потенциальной хищницы, которая будет клевать мою печень почти девять лет нашей семейной жизни. Агния тут в самый раз, думаю, и снова бросаю на неё взгляд исподтишка. Её волосы убраны кверху, от затылка по шее струится рыжеватый пушок — она сама нежность. Нет, Агнешка ей больше к лицу.

«Женское зрение удивительное, — продолжает размышлять режиссер, — оно видит всё, что окружает мужчину, в чем он одет, даже нимб славы вокруг его головы, но совсем не видит его самого. Самый горький упрек мужчине: „Ты изменился“ — не по адресу. Изменилось его окружение, угас нимб, обветшал костюм, растаяли деньги. „У любви, как у пташки, крылья“, но у неё есть еще и коготки, и крепкий клюв, она прожорлива, и гнездо вьёт только на время брачных утех и выкармливания птенцов. Занозу корысти или новой страсти, если она застрянет в их женских головках, уже не вытащить. Ранка скоро начнет саднить, нарывать, воспаляться. Боль забирает всю женщину целиком. Лучше не слышать, как она отзывается в эти минуты о когда-то любимом мужчине (даже не в словах дело — в интонации). Какой-то мерзкий холодок поселяется в вас и гуляет там, как у приговоренного перед казнью. Боже, думаешь, глядя на очередное хорошенькое личико, в умненькие ясные глаза, спаси и сохрани, не дай мне забыть, что передо мной просто женщина — женщина, и больше ничего».

«Кажется, тут что-то личное, — неожиданно приходит мне в голову, я тут же цепляю его взглядом. — Нет, вроде, спокоен и самоуверен, посасывает пустую трубку. Разве что брезглив, но, может, это и есть отрыжка личной драмы?»

Актриса, будущая Алоизия Вебер (Лиз), — дремлет. Копна светлых волос с пышной длинной челкой, как у маленьких собачонок, почти скрывает её ореховые глаза. Две большие заколки в виде ромашек. Летнее платьице без рукавов на лямочках, расшитое по подолу крупными цветами, схвачено под грудью цветным пояском. Она полулежит в кресле, подложив под голову розовую подушечку в виде сердечка, и как бы открыто предлагает всем — любуйтесь, я такая. Временами на её лицо набегает тень улыбки…

«Лиз, — продолжает набрасывать нам сцену режиссер, вынув изо рта трубку, — равнодушно листает подаренную ей арию „Народ Фессалии“, даже напевает кое-что из неё, будто ничего особенного не произошло. Сыплет перлами скудоумия, дешевых острот, утонченных комплиментов, как ей кажется, тем временем Вольфганг, подойдя к клавесину и склонившись над клавишами, вдруг разражается таким южно-немецким ругательством, которое не выдержит ни один язык, кроме русского. „Leck mir das Mensch im A-, das mich nicht will“[81], — поет он, чтобы не грохнуть об пол стоящую рядом вазу. Да ради бога, хоть протарань он головой стену, её этим не смутишь — вид у Лиз самый что ни на есть важнецкий, — и режиссер, изображая нам её, смешно вертит головой и поглядывает на меня, как курица на петуха, пойманного под нож. — Со дня её переезда в Мюнхен и поступления в оперный придворный театр с жалованием в 600 флоринов — он стал ей не нужен. Уж она-то, поверь, — говорит мне режиссер, — не постесняется ни грубой лести, ни откровенного заигрывания с сильными мира, к которым ты, — ткнул он в меня трубкой, — увы, не принадлежишь. Такая выдаст очередную порцию рабского подхалимажа и отойдет с улыбкой — и полыхает довольная собой, и цветет, точно Сенека или Цицерон после удачного спича».

«Нет, — решил я, — тут явно что-то глубоко личное», и чтобы оправдать свой пристальный взгляд, спросил: «Неужели еще в Мангейме он что-то предчувствовал, если вызвал из Аугсбурга кузину?»

Автобус подъехал к аэропорту, и мой вопрос повис в воздухе.

Там, в воздухе, когда меня укачало в самолете — пришла она, моя кузина Текла, и отпоила меня чаем с мятой. Губастая, милая, временами красивая, синеглазая отóрва. Никогда не теряет драйва по жизни. Жирно сурьмит брови, пудрит пухлый носик и только хихикает с закрытым ртом, стесняясь неровных зубов. Сердце у неё доброе, легкий характер. Иной раз может показаться даже загадочной и тогда в ней проглядывает что-то мистическое. Ведьма с распущенными волосами, обнаженной грудью и ниткой деревянных бус в виде амулета, охватывавших шею. Прямо сейчас её и сожгут. Ей так страшно, что тело от макушки до пяток пронизывает кликушеский восторг. Но чаще она совсем домашняя: маячит аппетитным задом у плиты, вкусно готовит. Согреет постель, разденет, искупает и бухнется к тебе под одеяло нежной пышкой. Озорство и тайная грусть борются в ней. Она то нуждается в утешении, то сама готова утешить, принеся себя в жертву. Она ненавязчива, но как «пожарная» или «скорая» — всегда наготове. Я проникся к ней, пока снимали наши эпизоды, и очень привязался, и уже искал её, если она вдруг куда-то исчезала. Она предупредительна, всегда знает, чем тебя порадовать. Но если задеть в ней чувство достоинства, ни за что не отступит, будет отстаивать его до конца. Сейчас мне уже трудно отделить актрису от Тёклы. За время съемок, пока снимали наши сцены, мы почти не расставались, вкалывая по две смены, — и я уже не мог отличить, когда она выхаживала Вольфганга как Текла, а когда отпаивала чаем с мятой меня как своего партнера.

Декабрь! Текла мерзнет на улице, дожидаясь, чем всё кончится у Веберов. «Не надо забывать, что она его любит, — напоминает ей режиссер, — и при этом сумела не растерять к нему дружеских чувств, черта редкой женщины. Но нет правил без исключения, так и объясним это для себя, или мы здесь что-то упустили и уже никогда не узнаем. Он пришел к Лиз с подружкой детства, а уйдет — с родственницей из колена Моцартов».

Тёкла мерзнет на улице, такой темной, что, выйдя из дома Веберов, я едва различаю её у перекрестка среди топчущихся теней. Мы приближаемся к ней вместе с камерой. «Физиономия „обманутой любви“, — настраивает меня режиссер перед съемкой, попутно раздражаясь на пиротехников за чахлый дымок, — физиономия крови и сыплющихся из глаз искр, — и вдруг оглушает меня оплеухой и осатанело орет в ухо, — у тебя тупое и сладостное желание ввязаться во что-то безобразное с привкусом катастрофы», — и со всего маху я, вытолкнутый им, врезаюсь в группу мужчин. Один из них оглядывается и бьет меня в лицо. Снег мне кажется сладким и освежающим, и что-то скрипит на зубах. Мне становится легче, я даже не чувствую боли. Я её не чувствую и тогда, когда все трое принимаются за меня. Они бьют по голове, пинают, толкают от одного к другому, а мне хочется ещё, ещё, ещё… Не усердствуй они так по своей воле, я должен был бы сам их просить об этом… Тёкла норовит втиснуться между нами, но её отпихивают в сторону, и хладнокровно продолжают меня бить… «Так! Так его!» — орет в экстазе режиссер. Голова у меня гудит, уши, будто заткнуты ватой, кровь щиплет глаза. Боже, хочется крикнуть мне, как это здорово!.. Меня морозит от встречного ветра. На месте сердца зияет тянущая ледяная пустота. «Стоп, снято».

Дубль за дублем мы смотрим отснятый материал: Тёкла втаскивает Вольфганга в какой-то дом, помогает ему раздеться, умыться. Он, обжигаясь, пьет горячий напиток с красным вином. Тёкла болтает всякую всячину и сама прикладывается к глинтвейну.

«Страсть не знает удержу, — слышу я свой голос за кадром, — томит, электризует, накаляет весь организм и, подобно аллергии, вызывает нестерпимый зуд — на голос, на внешность, даже на имя любимой. И если перетерпеть безысходное „хочу“, доводящее до нервных судорог, до желания содрать с себя живьем кожу, то постепенно зуд страсти утихнет. Но если дать волю чувствам, или хотя бы слегка расчесать еще крошечный очажок отвергнутой страсти, зуд начнет нарастать, делаясь всё ненасытней, захватывая новые участки, — его неутоленная глотка будет раскрываться всё шире, прожорливо поглощая в любовной истерии всё подряд. А потом долго мучительно ныть и зализывать раны там, где еще совсем недавно самозабвенно наслаждалась».

Тёкла пахнет, как телка, парным молоком. Одеваясь на французский манер, она носит нижнее белье, желтовато-коричневое с черной ажурной отделкой, а чулки с желтыми подвязками. Поначалу он возбуждается, глядя на неё, целуется до крови, одурманенный, забываясь на время, а очнувшись, безмолвно плачет — тихо, безутешно, потерянно. Текла, как может, утешает, обещая, что не оставит его, что в Зальцбург они поедут вместе, и он благодарно прижимается к ней. Ему кажется, что нет, и не может быть на свете ничего, что могло бы помочь ему пережить эту боль; собственная смерть представляется слаще — как единственный выход.

Свеча сонно моргает на каминной полке рядом с расписными тарелками, косо бросая на клавиатуру меркнущий свет. По стенам мерещатся голландцы (17-ый век), их обывательская жизнь на жанровых картинах: сиюминутные занятия (вязание, полоскание белья, раскуривание трубки, пьяная трапеза) — длящиеся вечность. У камина — старое пианофорте, почти придвинутое вплотную. Рядом в кресле — Тёкла. Пальцы Вольфганга машинально ощупывают черно-белые клавиши. Они отзываются безучастно, едва слышно проговаривая исполненную невыразимой скорби мелодию… Свет выхватывает из темноты руки кузины, которые, методично двигаясь, перебирают нитки, пришивая к красному камзолу оторванные черные пуговицы…

Мой голос за кадром: «Им кажется — Бог отвернулся, забыл, потерял их из виду. Но это они забыли о Нём, — ослабели, одеревенели, помрачились сознанием, — и сразу же стали чужими этому миру, а мир к ним враждебным и жестоким».

ТЕНЕТА ЛЮБВИ

«Каждую ночь маленький Вольферль ждáл их. И они прилетали к нему прямо в постель — лунные девы струились из залитого светом окна в темную комнату. Он их чуял, слышал, прикасался к ним. Наваждение тайное, глубоко интимное. Они заполняли собой пространство, населяя весь мир. Они порхали, толкались, щебетали. Отовсюду его дразнили их розовые ушки, увлажненные чувством глаза, взмахи черных ресниц, губки — надутые, в улыбке, строго сомкнутые, дразнящие розовым язычком. Их бледные пальчики в прохладной испарине, вот-вот готовые растаять в его жаркой ладони, и выбившаяся прядка волос, и душистое испарение — всё говорило: опасность, болото…»

Это место в сценарии, царапнув, сковырнуло струп моих детских воспоминаний. Слава Богу, что мальчишки, достигнув возраста любви, застенчивы, глупы и нерешительны до такой степени, что тех, кто запустил свой пальчик в их сердце, они боязливо обходят стороной, больше всего на свете опасаясь, что их чувства будут обнаружены единственной, что она всё прочтет у них на лице. Их нервная система как бы обкатывается перед этим непростым испытанием — крещением любовью настоящей.

Но, избегая тех, в кого они влюблены, мальчишки не могут уберечься от прочих, кто влюблен в них. Чаще всего, исстрадавшись по идеальной возлюбленной, они уступают тем, кто рядом; и первое реальное любовное приключение случается с девушкой, в которую они, на самом деле, не влюблены. Они еще не догадываются об этом. Они еще не сознают, что волнует их само соприкосновение с девочкой-женщиной. Серьезность таких свиданий с приглашением в «Макдональдс», с гулянием до темноты, с разговорами о вещах взрослых, а не щипки, шуточки или грубости, — пробуждает в них мужчину, заставляя по-новому оценить себя, вырасти в собственных глазах. В первом поцелуе бóльше сокровенной интимности, чем даже в первой близости: одна планета столкнулась с другой — космический ужас, а не горячка похоти, когда не соображают, не помнят — что и как — беспомощность с обеих сторон, недоумение, стыд и полное разочарование. К несчастью, в юности, мы все ошибочно принимаем разбухшие семенные железы за роковую страсть, за любовь, над которой смеёмся, повзрослев. И Вольфганг в одном из своих писем вспомнит о своей детской возлюбленной, дочки булочника, и язвительно расскажет отцу, как они танцевали с нею в кабачке «Штерн», и как им казалось, что они никогда не расстанутся. Но наступило утро, очарование рассеялось, лица посерели, чувства отяжелели, всё заволокла физическая усталость. Мария Оттилия Файерль (1755 — 1796) — брошенная им и осмеянная, была бы совсем забытой, если бы не её возвращение из монастыря и слухи о том, что она это сделала ради Вольфганга, чтобы удержать его в Зальцбурге…

Она прожила недолго, умерла пять лет спустя после смерти Моцарта.

Очень рано я понял, что девочки бывают двух родов: одни ничем от тебя не отличаются, кроме половых признаков, но это любопытство легко удовлетворить — с ними у меня никогда ничего не было, кроме жалких приступов похоти, о чем всегда вспоминаю со стыдом. Но есть среди них такие, которые принадлежат к особой касте — они не от мира твоего, непостижимы, таинственны. С такими можно прожить жизнь, опускаясь временами до бытовых ссор и разборок, но однажды, оглянувшись, ахнуть: Боже, это ведь она — и она со мной, как это могло случиться; она — из плоти и крови, я живу с нею рядом — уму непостижимо…

Это было под Новый год. Едва познакомившись, я привел её к моему хорошему другу. «Это, старый, другое дело» — сказал он, увидев её. От моих прежних подружек он впадал в уныние. Я думаю, что если бы Вольфганг привел ко мне Лиз под Новый год — румяную с мороза, сверкающую снежинками в волосах, я бы тоже сказал ему: «это, старый, другое дело».

…Я помню темные Знаменские переулки, низкие дома начала позапрошлого века или середины предыдущего. В окнах ёлки, тени, люстры. В одном из них — настольная лампа под зеленым абажуром, и мужчина, склонившийся над листом ватмана (почему-то очень я ему позавидовал). И мне захотелось с моей «Лиз» тоже оказаться сейчас в полутьме комнаты со старинной мебелью. Пусть играет музыка, лучше фортепьяно, лучше Моцарта. Мы с нею говорим, мы держимся за руки, мы смотрим в окно на новогоднюю Москву. Мы не смеем целоваться. Нам хочется разделить радость нашей встречи с друзьями, мы идем в гости. Темными дворами, мимо белых сугробов, заляпанных светом, под хруст снега — к подъезду. Дверь с трудом поддается, удерживаемая ржавой пружиной, и резко захлопывается у нас за спиной. Ступеньки отбиты, внутри воняет кошками. «Дзынь» — и дверь квартиры открывается. Вольфганг, пропустив нас, шепчет мне на ухо: «Это, старый, другое дело». Я смеюсь над собственными фантазиями, и мне хорошо.

Конечно, — думаю я, — после булочницы Марии Файерль, после ледышки Луизы Робиниг, после толстухи Баризани, после всех девочек-учениц, включая Розу Каннабих, Алоизия Вебер — это, старый, другое дело. Обычно робкая, неловкая, молчаливая, Лиз моментально преображалась, оказавшись в центре внимания. Она вспыхивала, её глаза начинали блестеть, взгляд делался дерзким, походка величавой, — одним словом, из пены комплиментов рождалась царица. Вольфганг сиял в её компании как именинник, балагурил и задирался ко всем, был остроумен и едок, не отходил от неё ни на шаг, изредка бросая в её сторону (когда этого никто не видит) взгляд триумфатора.

В павильоне, куда мы были приглашены, чтобы обсудить завтрашнюю съемку, нас встретили дуэтом Дон Жуана и Церлины. Еще при входе я услышал музыку и сомнамбулой устремился на неё. Наш режиссер, сидя за аутентичными клавикордами 18 века, аккомпанировал певцам из оперного театра. Следом за мною один за другим прибились к клавикордам и члены съемочной группы. «А вам известно, что Толстой, — обернулся режиссер, оставив клавикорды, — как только слышал „La ci darem la mano“, покорно, как дети на зов флейты гамельнского крысолова, шел на звуки этого дуэта. Завораживающий дуэт, да? У меня всякий раз едва не перехватывает дыхание, даже давление подскакивает. Испытываешь блаженство и полуобморочное состояние, как в первую брачную ночь. Вся магия соблазнения в этом дуэте. А механизм простой: эротичной мелодии придан маршеобразный ритм, жесткий, агрессивный, который соответствует характеру и образу мышления Дон Жуана, овладевающего женщиной. Мы почти физически это ощущаем, когда слушаем дуэт. Моцарт никогда не писал музыку к тексту и никогда не подбирал к музыке текст, как это частенько случалось, например, у того же Верди, который ничтоже сумняшеся на вальсообразную или даже галопирующую мелодию, главное, красивую, укладывал героический текст. Моцарт драматург. Музыка и текст в его операх равноправны — они либо дополняют друг друга, либо на контрасте обнажают новые смыслы, либо комментируют по ходу сцены, придавая нейтральным репликам индивидуальный голос… Нет, вы вслушайтесь, — и он опять заиграл с самого начала, — какой напор, а какой градус чувственности. Здесь для меня подлинный Вольфганг, с его темпераментом и каким-то зверским аппетитом к жизни. „Природа говорит во мне, — писал он отцу, — не меньше, а то и больше, чем в каком-нибудь здоровом плебее“. Конечно, Вольфганг бежал из Зальцбурга в поисках престижного места при дворе курфюрста, но сердцем — вот что надо понять! — он втайне от всех и от самого себя отправился в путешествие за возлюбленной… Если очень ждешь любви, она придет (будет расплата, но потом). А пока, — обернулся он ко мне, — ты только вступаешь в её фантастическую страну, где слышно как дышат предметы и отсекаются здравые (по мнению обывателя) мысли, где не надо думать о карьере, нé о чем больше печься, нéзачем искать выгоды, строить планы, оглядываться на других, что они скажут; здесь — ты вне осуждения или одобрения, ты в свободном полете… Ты ждал этой встречи, ты был готов к ней. Она повсюду мерещилась тебе — и вот это случилось. Ты вошел с переписчиком нот Фридолином Вебером к нему в дом и, как говорится, в зобу дыханье сперло. Перед тобой мадонна Рафаэля, лет шестнадцати. На ней серое платье с жемчужно-белым верхом из ажурной ткани, с высоким вырезом под самую шейку, украшенную ниткой дымчатых самоцветов — всё как на её портрете. Когда вы вошли в залу, Лиз вся запунцóвилась, ноздри и ресницы дрогнули. Она неопытна, ловит каждое твое слово, отзывчива и застенчива. Её улыбка, будто свет, просочившийся из глубин её души. Бросила на тебя взгляд — лукавый и оценивающий (так могло бы показаться Леопольду, но не Вольфгангу). Леопольд подумал бы: какой бесстыжий взгляд, а ты: какая непосредственность, сколько в ней наивности. Леопольд не преминул бы обратить внимание на грязные манжетки, а у тебя увлажнились глаза от нежности к этим потрепанным, застиранным рукавчикам. Ты и лица её не смог толком разглядеть. Ты воспринял её целиком: вместе с табуреткой, клавикордами, у которых она поет, с госпожой Вебер (мамашей), обменявшейся с тобой любезностями. Сознание затянул розовый туман, кончики пальцев занемели — хочу всё, говорит что-то в тебе, могу всё, беру всё! Лиз для тебя не просто барышня, как дочка булочника, с которой ты танцевал в кабачке „Штерн“. У той и пушок над губой, и дышит тебе в лицо капустой с мясом, и ногу отдавила, и смеётся как дура. Разве у Лиз ноги растут из того же места? Разве она может капризничать, скучать или, прости нас Господи, кричать. Разве одежда на ней не занавес, за которым скрывается чудо — ослепительное, неземное. Разве она, коснувшись стопой земли, не дает жизнь цветам. Разве её дыхание, заполняя пространство, не благоуханный источник всего живого. Разве её взгляд, поднятый на мужчину, не отражается в каждом из нас ослепительным солнцем… Здесь тот особый случай, когда небесный жар, едва воспламенясь при встрече с хорошенькой мещаночкой, не угас, но всё разгорался. Кузина Текла всего лишь хорошенькая телочка, вся физиологически функциональна. Губы раздвигаются, чтобы есть; для слуха в ушах отверстия, для глаз в черепе впадинки и щелка в промежностях — всё функционально. Совсем не так с Лиз. Ты видишь её побелевшие ноготки (восторг!), кровь приливает к лицу — как легко, изящно они скользят по клавишам. Этими пальчиками она застегивает одежду, держит вилку, листает ноты, книги, машинально слюнявя кончик указательного. На ней всё как на рождественской открытке — можно только любоваться, даже петелька вызывает у тебя вожделенный восторг».

Режиссер почмокал трубку, вминая большим пальцем свежий табак. «Леопольд, — и он обернулся к актеру, утвержденному на эту роль, — окинет взглядом обшарпанную квартирку и четырех сестер за столом в немом ожидании глазеющих на Вольфганга и разведет руками. Что их ждет, полуголодных девочек? Как их сбыть замуж, когда бедность налицо? Вольфганг, конечно, незавидный жених, без денег, без титулов, но с талантом, сам, чай, пристроится и девочку пристроит, — думает мамаша Вебер. Готов заниматься с Лиз вокалом бесплатно, пишет ей арию, представит при дворе как певицу. Леопольд очень хорошо понимает их надежды, даже из Зальцбурга он видит их заискивающие взгляды».

«Но Лиз не одна из них, — оживился я, входя в роль, …из этих девочек, тупящих глазки, когда к ним обращаются с вопросом?»

«Она и не сестра им, и даже не дочь старикам Веберам. Белоснежный лебедь, залетевший в теплый уютный курятник. Что может быть общего между этой царственной птицей и „Серой Шейкой“, например, их третьей дочерью. Разве что разрез глаз, который Констанца унаследовала от матери. „Серая Шейка“ — ключница, цыплячья грудь, нервный тик, если волнуется, когда к ней обращаются, начинает быстро-быстро моргать, лицо искажает детская мольба — не троньте меня, я ничего не знаю, плохо вас слышу, еще хуже понимаю… что-что-что-что… что вы хотите? [Агния вскинула глаза на режиссера, но промолчала] Констанца грубый шарж на Лиз. Уж очень надо ей примелькаться, чтобы в ней разглядели сестру его принцессы… А где она, наша Лиз? [и ассистентка, подскочив к режиссеру, затараторила вполголоса, оглядываясь на артистов] Я ей разрешил?.. приходить только на съемки? Вызвать! Я должен метать бисер… перед кем? [каблучки ассистентки, торопливо удаляясь, стучали уже где-то там, у дверей павильона] Перед кем… тьфу… кто там еще?.. [нервно массирует он пальцы] Старшая Жозефа? Да, грубая, ревнивая, неуклюжая, ну, очень большая, руки, как у прачки. Поёт, но разве у неё голос Лиз. О младшей замарашке Софи говорить нечего. И разве может Лиз быть дочерью этой уважаемой женщины — костлявой, с желтой шеей, почерневшим лицом, с опушкой темных волосков над губой? И отец её больше похож на истопника или садовника. Умный Леопольд сказал бы о нем: „тряпка“. Тык-мык по жизни и — всё мимо денег, хорошего места, уважения супруги».

«Это я́ их так вижу? — осмеливаюсь влезть я с вопросом, меня задели его язвительные характеристики. — Касательно Лиз, её сестер, матери — да [краем глаза я поймал на себе взгляд Агнии], но кроме Констанцы. И уж точно, сам Вебер мне нравится [и я пролистал сценарий]. Вот: „За исключением внешности, вы похожи [с господином Вебером] и в ваших характерах, и в манере мыслить… Я слышал человека, говорящего, как вы“, — он его сравнивает со своим отцом, для него это не пустые слова. Врать он не умеет и в корысти его точно не заподозришь, а богатая жена — синоним корысти. Нет, я „ни за что не женюсь на деньгах“. Я хочу сам сделать свою жену счастливой. Да, у меня нет поместья, нет богатого наследства, но у меня есть талант; а если хорошо потрудиться, то и фортуна будет благосклонна — моя жена ни в чем не будет нуждаться. Богач может разориться, наследство можно легко пустить по ветру. Но „наше богатство умирает вместе с нами, оно у нас в голове, его никто не может отнять, ни один человек, разве что отсекут нам голову, а тогда уже всё равно“. Нет, скупердяем он не стал и в партии карьеристов не состоял, не вероломен, не злопамятен, не мелочен».

«Простота, говорят, хуже воровства, ну да ладно, — благодушествует режиссер, — меня это в тебе устраивает. Так, значит, нет денег, но есть талант. Счастливое время, — вздыхает режиссер, ухмыляясь, — когда чувства «правят бал». Только Леопольда не обманешь: «Я издали вижу яснее, чем ты, и лучше сужу о людях, которые у тебя под носом». Он-то знает, что талант сам по себе Голгофа. Но он знает и женщин. Талант, который не приносит денег, ими не ценится. Нужен в хозяйстве — потерпим, нет — ищи себе счастья согласно Евангелию, — говорит женщина.

Все вежливо улыбаются, расположившись вокруг тесной группкой. Замечаю среди них Агнию — взгляд временами протестующий, вид отсутствующий. Интересно, думаю, что скрывается за фасадом её невозмутимого лица. Тайно подсматриваю за ней. И вдруг ловлю себя на мысли, что именно такой мне представляется моя Лиз — рыжей, в веснушках, голубоглазой, независимой в суждениях. В массе её огненных волос, перехваченных темной прозрачной лентой, черный цветок. Откуда здесь Констанца, с какого бодуна взяли её на эту роль. Я вспоминаю характеристику режиссера, смотрю на Агнию — и вижу Лиз. В ней всё от неё. Красива, поет как ангел, ей, кажется, едва минуло шестнадцать. Я бы мог, я обязан составить её счастье, и вместе с нею начать новую жизнь. Вот ради кого я, Вольфганг, готов рисковать, не спросив отца, на свой страх, как взрослый самостоятельный мужчина. И всё понеслось, вихрем кружась и кружа мне голову, и как пьяного швыряя от борта к борту. И я уже не-я, и я уже не здесь, в съемочном павильоне, а в зале у Веберов сижу за клавикордами, аккомпанирую Лиз, мне так не хочется уходить; и я со звериной тоскою объявляю ей, что буду вынужден прервать наши занятие из-за поездки в Кирххайм-Боланд по приглашению принцессы Оранской. Лиз меня выслушала, ничуточки не расстроилась, только заметила, что «если бы и её пригласили, она бы там спела мою замечательную арию». Этой шутке я рассмеялся от души, представив Лиз, поющей во дворце, а себя аккомпанирующем ей на стареньком клавире. И вдруг жгучий жар как плетью ожег меня, да так, что мне едва хватило воздуха, чтобы не задохнуться. Мысли заплясали вокруг, словно языки пламени. Я знаю, что обречен эту ночь ворочаться как на вéртеле, видя себя идущим вместе с Лиз рука óб руку по залам дворца — её платье скользит по паркету, наплывая мне на туфель, и она, склонив голову и чуть приблизясь, шепчет мне как близкому человеку: «Не наступи на платье, Вольфганг». Как дождаться утра?!. И не бежать, а лететь к дому Веберов. Если даже передо мной и захлопнуть сейчас все двери, не пуская к Лиз, я пролезу в замочную скважину. Такого еще не было со мной никогда. Я не узнавал себя.

Любовь не меньшее потрясение, чем война, и таит в себе столько же опасностей, граничащих со смертью, если не телесной, то духовной, и биться за свою любовь надо не на жизнь, а на смерть. Человек влюбляется от нестерпимого удушья — жизни без любви. Но страсть, как агония, не может длиться вечно. Пройдет не один год, когда и я, завздыхав о былых временах, вернусь мыслями к старым увлечениям. Как подумаешь, столько сил было отдано, столько душевных мук пережито. И мне захотелось понять, а что же это было? Я менялся (или метался), я искал точку опоры, доверчиво следовал взаимоисключающим философиям и умонастроениям, я бунтовал и был смиренным, упирался в тупики, без оглядки вверял себя страстям и пятился назад в безысходном любовном лабиринте. Я искал правды. Я искал настоящих чувств, любви. Меня сотрясали страсти, но была ли там любовь? Я оставлял своих подруг не без горечи, но и не без разочарования. И каждый раз, ввергнувшись в новый роман, по окончанию его испытывал одно и тоже чувство — тупика, и мне было жаль безвозвратно упущенного времени… Кажется, всё, хватит, пора взяться за ум, но что-то говорит не будет этого никогда, не в этом смысл любви, а в состоянии, в котором ты пребываешь, когда влюблен; в этом ни с чем не сравнимом чувстве освобождения, очищения, как после глубокого искреннего покаяния или выздоровления после тяжелой болезни, когда силы прибывают с каждой минутой, а тяжелый безысходный морок неотвязных повседневных дел, казавшихся непреодолимыми, отступает. Их разметала любовь в клочья как дым. Любовь перепахивает все твои планы, привычную жизнь, твою судьбу. Проснешься — в окно бьет солнце. Каждая жилочка дрожит от желания перевернуть мир. Море идей, зверский аппетит на жизнь, а ты, позавтракав, тащишься всё по тому же известному маршруту на службу или к ученикам, чтобы вечером оказаться где-нибудь в пивной или на вечеринке — посудачить, позлословить, выпить свой бокал вина, рухнуть дома в постель и забыться до утра. А с рассветом снова включиться в эту «тягловую жизнь»… И вдруг «война»: и в одно мгновенье все ценности обесценены, всё выводится за скобки лишь бы победить, выстоять, выжить, теперь не до семейных и мирно житейских проблем. «Стоп!» — всем принятым на себя обязательствам до лучших времен. Межвременье — короткое и пьянящее — одно кончилось, другое еще не началось, и в этом сладком промежутке — свобода, возможность нового выбора, принятия решений, снова открытость миру. Потому и связаны так для человека любовь и дорога — из этой паскудной жизни в иной лучший мир, где успех, блаженство и «манна небесная».

Лиз, моя Лиз, поймала мой взгляд. Не отрываясь, всматриваемся друг в друга, осторожно, с интересом и страхом, будто столкнулись с внезапной опасностью, о которой нас предупреждали, но в существование которой мы не хотели верить. Глаза в глаза — и нет для нас ничего, что важнее сейчас этой минуты… Но раздались шаги. Все обернулись. Из глубины павильона неспешной походкой приближалась «настоящая» Лиз. Вид у неё был сонной, человека, которого подняли из теплой постели. Она смотрела на всех сочувственно, будто это нас разбудили, силком приведя в павильон. Вам этого очень хочется, говорил её взгляд, чтобы я была с вами — вот она я — берите и пользуйтесь. Я принимаю вас и прощаю. Гладкую густую челку задевают наклеенные ресницы. Волосы распущенны, не до конца расчесаны, спутанными кончиками подрагивают, касаясь груди. На лице вопрос и детская невинность, будто о чем-то догадавшись, она еще не понимает, в чем проблема. В ней поражает что-то неуловимо соблазнительное: губы слегка улыбаются, а глаза зазывают, ничего не обещая, но и не лишая надежды. Режиссер поднялся ей на встречу, проводил её взглядом до места. Ничего не сказал, подошел и поцеловал ей руку.

ПОЕЗДКА В КИРХХАЙМ-БОЛАНД

На следующий день снимали поездку к принцессе Оранской Каролине фон Нассау-Вайльбург. Всю дорогу в Кирххайм-Боланд между мной и Лиз продолжается беззвучный обмен взглядами под аккомпанемент светской болтовни. С нами едет её отец г. Вебер. Лиз не смущается, не тупит глазки, а смотрит откровенно, склонив набок головку и сложив ручки на коленях как пай-девочка. В ней нет тайны, как у Агнии. Изгиб темных бровей, открытый взгляд. Леопольд бы сказал: смотрит нагло как кошка, поймавшая мышь за жиденький хвостик, в раздумье: съесть сразу, помучить или отпустить по лености, придушив напоследок. Но Вольфганг, думаю, отметил бы только то, что за ним наблюдают, что он в поле её внимания, ей интересен — и старался бы изо всех сил. Они едут в теплой четырехместной карете. Экипаж удобный, закрытый, мягкий, и тоже впервые в его жизни. Обычно его зад горел от жестких сидений; и в последний путь его снова повезут на обычных дрогах. Они болтают об Италии, он передразнивает курфюрста, мечтает вслух об опере с Лиз-примадонной. Конечно, об итальянской, не о немецкой же — фу, грубо, площадно, зингшпилевато. Лиз принимает его похвалы, сдобренные «итальянской перспективой», как само собой разумеющееся. Папаша Вебер, пригубив бутылочку вина, пускает её по кругу. Лиз капризничает. Облизав губы, пробует горлышко язычком, сделав глоток, и передает Вольфгангу.

Выехав в восемь из Мангейма, в четыре они уже въезжают в Кирххайм-Боланд. По прибытию на место он сам расплачивается с кучером, договаривается насчет комнат в гостинице, распоряжается, что приготовить им к ужину, отправляет в замок визитные карточки с их именами. Он умеет отлично ладить с людьми — его искренность, открытость и природная доброта обезоруживают (вспомним таможню, когда, при угрожавших семье осложнениях, семилетний мальчик вынул скрипку и заиграл — их беспрепятственно пропустили). Он везде поспевает, заказывает, угощает, ободряет, развлекает — моцарт-перпетуум-мобиле. Пока есть в кошельке деньги, он, не задумываясь, их тратит. И пусть деньги на исходе, пусть страдает от разлуки с отцом Анна Мария, а в очередном письме его ждет новая взбучка от отца — он счастлив… Он хмелеет от собственной значительности, от близости Лиз, от льстивых слов её папаши… Он, мягко говоря, игнорирует Леопольда, заметив скороговоркой: «Они внимают всему, что бы я им ни говорил, ибо очень высокого мнения обо мне… я голоден», — влюбившись, он больше не хочет над собой ничьей власти, теперь любые путы, даже в виде отцовского здравомыслия, для него невыносимы.

…Во дворце в ответ на просьбу принцессы Оранской сыграть для гостей, Веберша в испуге хватает его за руку. Её кисть мышкой хоронится в его сильной ладони, он укрывает её, успокаивает и отпускает как теплую верткую ласточку, а она, выпорхнув из его рук, в отчаянии забилась о клавиши, словно об оконное стекло… Разве не тает сердце от нежности к ней, глядя, как серьéзна она за клавиром, с каким детским старанием, высунув язычок, играет его сонату, полыхая от волнения, с безумной сосредоточенностью вглядываясь в страницы… Высокий белый парик с веточкой искусственных цветов, совсем по-детски выбиваются из-под него короткие прядки как у пажа при принцессе. Конечно, Лиз играет слабо, ему хочется приласкать старательную девочку, отвлечь от неё оценивающие взгляды принцессы и сиятельных гостей. Он подсаживается к ней, подхватывает одной рукой мелодию, импровизируя, переходя на игру в четыре руки, и они с Лиз с блеском заканчивают сонату. Этим вдохновением он обязан ей — этой нахмурившейся девчонке, на глазах у которой блестят слезы. Лиз чертовски самолюбива, она косится сквозь слезы на принцессу. Она ревнива к его игре, к его таланту и готова соперничать с ним. Но он уже объявляет всем, что она будет петь его новую арию «Non so d’onde viene». И она поет чисто, ангельски трогательно (это ты, Вольфганг, вызвал в ней этот порыв вдохновения, твоя музыка, твоё присутствие, твоя любовь). Восхищенные взгляды, искренний восторг принцессы — и они примирились.

«Пусть она снится тебе — той — из Кирххайм-Боланд, думаю я, когда ты видел её такой счастливой в те несколько дней вашего первого и последнего совместного путешествия. Ты был влюблен в неё — страстно, восторженно, ты желал её больше всего на свете. Вы бродили по парку, держась за руки, мечтали об Италии, где ты будешь великим маэстро, а она знаменитой примадонной. Ты же не можешь сказать, что у вас не было всего этого, что вы не сидели бок о бок в темноте, при слабо мерцавшем огарке свечи, слушая, как стучит сердце, как замирает дыхание, как клонится её голова, щекотно скользя прядками по твоей щеке… Такого больше не будет. Будут другие встречи, страсти, влюбленности, но такой абсолютно счастливой любви, о которой знаете только ты и она — не будет. Об этом и только об этом думаю я, глядя на экран, где нам показывают материал уже отснятой сцены, сгорая от желания встречи с Агнией — весь в мыслях о ней.

НОЧНОЙ БАР

Если бы в те годы при гостинице Кирххайм-Боланда был ночной бар, они, конечно же, отправились бы туда с Лиз ужинать, как это сделал я, присоединившись к съемочной группе. «А вы разве не идете с нами?» — удивилась Агнешка. Всё-таки это имя, как мне казалось, ей шло больше, чем церемонное Агния. В ней не было ни тени занудства, ханжества. Она танцевала с такой жадностью, что, казалось, никогда не сможет насытиться. Пила и курила, будто это наша последняя ночь, будто за стенами бара — космос и об этом изо всех сил надо было забыть. И действительно, что-то траурное читалось и в её платье, сером в черных разводах с открытым лифом, удерживаемом на шее черной петлей, и в традиционном черном цветке в волосах. Мы не слышали слов, переговариваясь мимикой и знаками. Помню её раскрытые «в тебя» глаза, острый запах свежести, распространяемый её волосами.

Помню ночь, холодную, темную, россыпи звезд над головою, ухабистую тропинку, по которой мы, спотыкаясь, шли в отель. Помню утро, свежее, солнечное, и сознание величайшего счастья, разметавшее сон. Это утро вместе с солнцем, холодной росой, шумящими деревьями и рекой на горизонте хотелось взять и, как на подносе, преподнести ей в виде свадебного подарка прямо в постель… Но я принес ей всего-навсего огромный арбуз, купленный на ближайшем рынке. Едва я приоткрыл дверь, розовая постель засияла в жарком солнце. Желтые пятна света, как ананасное желе, всколыхнули стены и часть потолка. Агнешка обхватила меня рукой за шею, потерлась о лицо щекой, глаза заспанные, счастливые. Из-под краешка одеяла показались две маленькие ступни с розовыми ноготками. Она встала, запахнула халат и ушла в ванную. Если бы она всегда оставалась такой. Вчерашней компанией все снова собрались в её номере. Ели арбуз, пили кофе, смеялись и дурачились — как это делают здоровые счастливые люди. Впереди еще два месяца съемок, а там, почему-то казалось, начнется другая жизнь. Она должна была начаться, потому что прежняя уже кончилась, изжита, вычадила, развеяна как пепел. И от этого такая легкость, безоблачное настроение, желание говорить взахлеб, строить планы, а может быть, уехать куда-нибудь и начать всё сначала. Бескрайнее поле, пустое, с уже пожухлой кое-где травой. Вóроны — черные, огромные — покрывают поле молчаливой стаей; острыми, как у стервятников, глазами поглядывают вокруг и топчутся взад-вперед. Всей компанией мы спешим к белеющему вдалеке храму. Мы с Агнешкой отстали, сели в траву, а потом улеглись на живот, глядя, как всё дальше уходят остальные, смеясь и размахивая руками.

Мы не хотели прежней жизни. Мы мечтали уехать в степь, в девятнадцатый век, в чеховскую усадьбу — и жить там, скучать, любить, страдать, но никуда не спешить и ни от кого не зависеть. Агнешка, серьезная, обстоятельная, с нею было надежно. Лёжа в траве, я нежно гладил её ладонь, белую и воздушную как крыло голубки; она раскрывала её под моими пальцами и снова сжимала в кулачок. Мы парили над полем, рассекая грудью травы, вслед за всеми — к древней церкви. Легкий ветерок порхал по полю, поднимая с цветка бабочку, сносил цепляющуюся за воздух прозрачную стрекозу, задевал и нас, приникших друг к другу. Мы собрались путешествовать через всю Европу от Скандинавии до Испании, через Польшу, Германию, завернув по дороге в Мангейм и Кирххайм-Боланд, и поселиться в Италии. Будем останавливаться в маленьких семейных гостиницах, знакомиться с людьми, с кем-то подружимся, а о ком-то скоро забудем. Каждый городок уходит корнями в многовековую древность, так захватывающе было бы проникнуть в его «родовую» тайну.

Ты мне снишься время от времени, тревожа и обжигая каким-то забытым детским счастьем. Мои щеки начинают сухо гореть. И как всегда во сне, мы, зная обо всём, что с нами случилось, снова ищем пути к сближению… Недомолвки, внезапные подозрения, предчувствие неминуемого разрыва, горькие примирения; мы от кого-то уходили, нас настигали, но мы отбалтывались, отбрёхивались, отбивались — и я опять завоёвывал тебя. Я дрался, как дрался и Вольфганг с отцом — за Лиз… В эту ночь ты опять пришла в мой сон ненавязчиво и настороженно. И вдруг я подумал, какое счастье, что это было у нас, подумал из такого далёка, где нас уже — тех — нет, где уже всё нам известно — от начала до конца… И пусть сердце, вспоминая, уже давно не бьется учащенно, и пусть всё забыло тебя, и твой запах, и твой шепот, но это было с нами… Люби, Вольфганг, свою Лиз, не важно, что станет с вами завтра, сейчас она твоя, еще тебе искренне рада, и, скажи, разве это не счастье, вспомнив её, вдруг понять ни с того ни с сего, что жизнь удалась…

Но Господь был милостив к Вольфгангу, подумалось мне, когда я наблюдал за Лиз во время наших съемок. Ну и взгляд: из-под челки с ухмылкой смотрят на тебя ослепительно красивые глаза маленькой стервозы — смотрят и всех предупреждают, что еще одно слово против и вы получите ужасную истерику. И ты постоянно настороже, не зная что будет в следующую минуту: либо она улыбнется тебе во весь рот, либо закричит во всё горло — и так постоянно, всё время на грани — красный-зеленый, красный-зеленый. Это были самые трудные для меня сцены в Кирххайм-Боланд. Мне иногда хотелось воткнуть шпильку в роскошный зад моей неписаной красавицы. Но всё имеет конец, и мы, слава Богу, не рассорившись, благополучно покинули «Кирххайм-Боланд». Подлинная же Алоизия Вебер, получив ангажемент в придворном театре, тут же перестала интересоваться Вольфгангом. Этот хлипкий безалаберный музыкантишка, может быть и талантливый, не имел ни хлебного места, ни влиятельных покровителей. Его приглашали в аристократические дома развлекать гостей, но никогда не принимали всерьёз, отделываясь пустыми обещаниями, советами и сочувствием. Кроме того, временами в нем просыпался дерзкий, злой и амбициозный юноша. Кто потерпит, когда вам дают почувствовать собственную бездарность или награждают меткими характеристиками, иногда очень язвительными, порой циничными. Безусловно, он далеко не баловень судьбы. Может быть, даже вечный неудачник, который частенько принимает желаемое за действительное. Но, — говорю я себе, — встает солнце, и с ним заново рождается на свет гений Моцарта — весь в стихии звуков, рефлексии, изменчивых настроений и призрачной игры женских глаз, — и всё это пронизывает и питает его до такой степени, что он может, не покривив душой, предупредить сестру: «Все мои мысли поглощены оперой, и я сильно рискую написать тебе вместо слов, сочиняемую мной арию».

ЗАЛЬЦБУРГСКИЙ УЖАС ЛЕОПОЛЬДА

Перед самым рассветом мы с Агнешкой проснулись почти одновременно. В дверь моего номера громко стучали, хотя осознание этого пришло не сразу. Агнешка затаилась, настороженно глядя на дверь, а я спросонья стал хвататься то за брюки, то за рубашку, невпопад застегивал пуговицы и совал правую ногу в левый ботинок. Этот ужас (а именно это чувство я испытал) был вызван внезапным пробуждением, когда неясно на каком ты свете — и от этого растерянность и ощущение беззащитности. Даже после того, как я выглянул за дверь, успокоив Агнешку, что кто-то просто ошибся номером, мы еще долго сидели, глядя друг на друга, не в состоянии прийти в себя. Конечно, у каждого был свой мотив внезапного панического состояния, но не в этом дело. Я вдруг всем существом прочувствовал, как был бы потрясен Вольфганг, если бы его отец, вместо письма, сам, собственной персоной явился бы в Мангейм.

Могу себе представить, как мечется в панике Леопольд по пустой зальцбургской квартире, снова и снова перечитывая отчет сына о поездке в Кирххайм-Боланд с Лиз и г. Вебером. За окном быстро темнеет, впереди его ждет долгая бессонная ночь. Как уберечь сына от надвигающегося несчастья — он в отчаянии. Леопольд окидывает взглядом комнату, постель, покрытую саваном бессонницы, столик со свечой, удушливо чадящей и вот-вот готовой испустить дух… Всю ночь он будет вскакивать с постели к столу, хвататься за перо и обессилено бухаться назад в постель, чтобы снова вскочить и кричать, кричать, будто сыну грозит смертельная опасность. Это как в дурном сне, когда бежишь от кого-то, не зная куда, и ждешь удара, неизвестно откуда. Всё — «винт свинтился». Он бросает перо и хватается за одежду, чтобы успеть к почтовому дилижансу, после обеда отправлявшемуся в Мангейм. Не предупредив Наннерль, бросив на ходу Трезль: «не ждите меня ни к ужину, ни к завтраку», он, запыхавшись, влезает в дилижанс. На рассвете дверь комнаты Вольфганга сотрясается от стука. Леопольд врывается в номер с воспаленными от бессонной ночи глазами: «Ты околдован какой-то бабенкой, ты хочешь закончить свои дни в чулане с кучей голодных детей на соломенном матрасе». Ни здрасьте, не снимая верхней одежды, кричит он на сына с присущим ему темпераментом, даже не заметив, как тот трясется от страха, а жена, появившаяся в дверях, стойко ждет, зная по опыту, что сейчас он ко всем глух. «Ты отправился в Мюнхен. Там ты питал поразительную симпатию к маленькой певичке из театра, ты ничего больше не желал, кроме как помочь немецкому театру встать на ноги; теперь ты заявляешь, что никогда бы не позволил себе написать комическую оперу».

«Герр Леопольд, — кинулся было я к нему, умоляя, пока не поздно, не обобщать, не увязывать так оскорбительно для сына разные его высказывания. — Оно, может быть, сейчас для вас и выгодно, но вы лучше меня знаете, что ваш сын имеет в виду. Он говорит, что не позволит себе написать комическую оперу бесплатно. Не по заказу двора, а «как неизвестный с улицы, на свой страх и риск». И впрямь, разве он ни признанный в мире музыкант и композитор? Но при дворе сожалеют, что «незнаком он с нашим петухом, а-то бы боле навострился, когда б в Италии немного поучился». И не надо всякое лыко в строку. Он тоже самолюбив, он сын своего отца, он еще молод. Ему простительны слова, вроде: «Я думаю, что его благородие [Франц Р. фон Хойфельд[82]] не должен был [такое] писать вашему сыну, и не только вашему сыну. Мой Бог, он настоящий венский негодяй; или он думает, что мне всё еще 12 лет».

Агнешка, лежа лицом к стене, оторвала от подушки голову и обернулась ко мне. Огромный синий глаз смотрел на меня из-под взлохмаченных волос, упавших ей на лицо. «Ты спятил?»

«В Аугсбурге ты весело позабавился с дочерью моего брата», — продолжал я за Леопольда отчитывать Вольфганга, даже не удостоив Агнешку взглядом.

Она села, в недоумении глядя на меня, потом поманила пальцем, заглянула в сценарий, который лежал у меня на коленях, и с ходу включилась в игру: «Мне досадно, что вы с такой язвительностью говорите о моей дурашливой болтовне с дочкой вашего брата, всё было не так, как вы себе воображаете. Но если вам кажется иначе, мне нечего на это возразить». Это было сказано ею учтиво, с глазами опущенными долу, как и подобает вести себя послушному сыну. Я поплыл.

«Тсс, тихо, — шепчу я, незаметно подавая ей от себя знак: молчи, мол, — твое возмущение красноречивей всякого молчания. А сам продолжаю:

«В Валлерштайне ты позволил себе множество дурачеств. Схватив скрипку, выскочил из-за стола, танцуя и играя, и носился по залу маленькой обезьянкой, всем на забаву, как тебя изобразили тем, кто при этом не присутствовал».

«Не знаю, что [вам] на это сказать, — и в мимолетной паузе я сразу оценил в Агнешке тонкую актрису, — за офицерским столом я сидел с должным auctorite [возможно, austérité (фр.) т.е. — строгостью], и словом ни с кем не обмолвился» — сказала, как отрезала. И я ей поверил.

«В Мангейме, — кричал я, всё поднимая градус моего возмущения, — ты осыпал похвалами м-ль дочь г. Каннабиха, в Adagio сонаты дал её портрет, короче, она была излюбленной персоной… Новое знакомство — и всё предшествующее забыто. Теперь уже эта семья — наичистосердечнейшая, наихристианская, а их дόчь — главный персонаж трагедии, разыгрываемой между нашими семьями. И всё, что ты вообразил себе в опьянении, кажется тебе… совершенно естественным ходом событий».

Агнешка в шоке. На её лице боль, в глазах слезы. Она вцепилась руками в спутанные волосы не в силах шевельнуть пересохшими губами.

«Бога ради, попридержите язык, герр Леопольд, — аккуратно вмешиваюсь я, чтобы слегка приструнить его (и себя). — Изволите видеть, он и сам далеко не в восторге от всего, что вытворяет. Но… зачем же так горячиться, выдержкой можно достичь бóльшего. Я бы не забывал, что он вспыльчив и малоопытен, ведь, правда? — спросил я взглядом у Агнешки, — даже если мне возразят, что мы все были молоды, и что сердце у всех нас было готово поддаться искушениям, но мы все же действовали с осторожностью, обдумывая последствия до мелочей… Кто же с этим будет спорить, герр Моцарт?..

Между тем, Агнешка, сбросив одеяло, нагишом разгуливает по номеру. Достает из сумочки гребенку, расчесывает всклокоченные волосы. В ней вдруг просыпается строптивый чертенок. Она садится, закинув ногу на ногу, берет у меня из рук сценарий и заявляет мне, глядя в упор: «Мой совет моей Веберше ехать в Италию. [И вдруг мне приходит в голову, что Агнешка сама могла бы блестяще сыграть Вольфганга! Выбор её на Констанцу, конечно, не случаен. Даже Вольфганг когда-то сказал: „Констанца — моё второе я“. ] Вот почему я хочу просить вас, отец, написать, и лучше раньше, чем позже, нашему доброму другу Луджати и поинтересоваться, какую в Вероне самую высокую плату может запросить примадонна?»

«Что-что?» — брови у Леопольда взлетели б под самый парик. А я прямо онемел. Мне показалось, что я ослышался. Нет, только подумайте, не просто узнать — есть ли у неё шанс поступить к кому-нибудь из знаменитостей в ученицы, а с ходу выяснить — сколько платят в Вероне примадонне, и по максимуму».

«И чем больше, тем лучше, — прибавила Агнешка, подобрав под себя ноги, упершись руками в постель, — сбавить можно всегда». [Я шалею, она неподражаема эта Констанция-Вольфганг]

«Чýдно, — бормочу я, — или чуднó?» Ну и Вольфганг, что тут скажешь: солнечный удар, ослепление, помрачение.

«А нельзя ли тепéрь получить также Ascenza[83]?» — живо интересуется Агнешка.

«То есть, — оторвавшись взглядом от сценария, смотрю я на неё, — ты хочешь сказать, выступить во время карнавала в Венеции какой-то замороченной немочке? — И уже кричу от имени Леопольда: «Ascenza!.. Я должен думать об Ascenza, в то время как Микеле далль’Агата даже не ответил на мои последние два письма?» Я обмер: Леопольд закусил удила.

— Я не знаю, кто такой этот Микеле далль’Aгата, — смеется Агнешка, — но, боюсь, что никакой карнавал нам с Лиз не светит.

«Я допускаю, — продолжаю я кипятиться вместе с Леопольдом, — что м-ль Вебер поёт как Габриелли[84], обладает достаточно сильным для итальянского театра голосом, что у неё осанка примадонны, и всё-таки смехотворно, что ты хочешь поручиться за её Aktion»[85]

«За её Aktion мне не страшно, — нагло заявляет Агнешка, и обнимает меня, вкрадчиво заглядывая в глаза. — За короткое время она многому научилась у меня и еще многому научится… [Её ледяной шершавый сосок скользит по моей груди, вызывая слепое возбуждение]. Я охотно написал бы оперу для Вероны за 50 дукатов, чтобы она прославилась».

«А ты знаешь, что у веронцев совсем нет денег, — ищу я её змеиные губы, ускользающие от меня, — и они никогда никому не заказывают написать новую оперу?»

«Если я не напишу оперу, то [не выпуская из рук сценария, заваливает она меня на постель] … то я боюсь, что ей будет отказано […] Между тем господин Вебер будет стараться устраивать мне приглашения на концерты. Мы будем вместе путешествовать. Если я отправлюсь путешествовать с ним, это всё равно, как если бы я это сделал с вами. Вот почему я так люблю его. За исключением внешности, он похож на вас во всем и совершенно ваш Caractére… [М] оя сестра найдет в м-ль Вебер подругу и приятельницу, у неё здесь такая же хорошая репутация, как у Наннерль в Зальцбурге; её отец — как мой, а вся их семья — как семья Моцартов… Я испытал искреннее счастье, что достойные люди, единомышленники, собрались вместе: и я не смог себе отказать в удовольствие оплатить половину расходов».

«Вольфганг! — Я чуть не вскрикнул, получив болезненный удар коленкой. — Стоп! Эта патетика самообольщения закончилась… Хотя нет, наконец-то она увенчалась, вот именно, у-вен-ча-лась этой прозаической фразой о расходах тобою оплаченных. Мне это кажется знаковым в сюжете веберовского семейства, куда всякий, входящий с возвышенными чувствами, уходит с оплаченным (им же) чеком в кармане. Ты еще только день назад считал крейцеры, не зная как помочь отцу расплатиться с портным! Вспомни, как ты ужаснулся, у тебя на глазах выступили слезы, когда ты прочел в последнем письме, что отец вынужден появляться перед гостями в нищенском виде, а тут сразу столько денег, — хочу я устыдить его. — Стой, стой, стой! Ляг и выслушай, — удерживаю я Агнешку, распяв её на постели. — «Предложение твоё разъезжать с г. [Вебером] и N.B. 2-мя его дочерьми чуть не лишило меня рассудка. Как ты можешь позволить хоть на час обольстить себя отвратительной, внушенной тебе мыслью. Твоих старых родителей и сестру — побоку. И собираешься кочевать с чужими людьми? — я отпустил ей руки, не переставая её целовать и заглядывать в сценарий. — Какой импресарио не рассмеется, если ему в примадонны порекомендуют девушку 16—17 лет, ни разу не стоявшую на сцене… Скажи, знаешь ли ты примадонну, которая поступила бы в театр Италии, не сделав имя в Германии?..»

— Не выношу вас, — колотит она меня кулачками в грудь, — премудрых пескарей. Определенó вам судьбой сидеть в окопе, вот сидите и не высовывайтесь, и не учите тех, кто…» Защищаясь, Агнешка, как крестом перекрыла лицо согнутыми над головой руками, выставив перед собой острые локти.

«Ехать в Швейцарию, Голландию, — суюсь я в сужающиеся просветы между локтями, — да там целое лето нет ни души. А зимой в Берне и Цюрихе получишь как раз столько, чтобы не умереть с голоду. Назови мне какого-нибудь великого композитора, который счел бы для себя достаточным совершить подобный низменный шаг? — взываю я к здравому смыслу их обоих. — Марш в Париж! и скорей. И поступай как великие люди. Aut Caesar, aut nihil[86] [т.е. или пан или пропал]. Слава и имя человека с большим талантом распространяется из Парижа по всему свету».

Агнешка не успела мне ответить, я зажал ей рот: «Слышишь? — и посмотрел на дверь. — Голос Леопольда, он бубнит — слышишь?» «Пусть мама едет с тобой в Париж, чтобы вы устроились там надлежащим образом». «Господи, — смотрю я на неё, — вот она́, та минута, фатально изменившая её судьбу — распоряжения Леопольда не оспариваются».

Мы с Агнешкой молчим, хорошо представляя, что происходит за дверью. Но как объяснит Леопольд жене и сыну свое решение.

«Она, как будто знала о своей участи, — шепчет Агнешка, — помнишь, её письмо в Зальцбург: «Путешествие [сына] в Париж с Вендлингом[87] мне не кажется правильным, я предпочту сопровождать его сама».

«А еще в декабре такая возможность даже не обсуждалась», — поддакиваю я Агнешке.

«Тссс», — прикрывает она ладошкой мне рот.

«Ей тогда б и в голову это не пришло».

«Не скажи, где-то в мозжечке такая мысль жила, вот послушай: «Ты легко меня можешь понять, я никогда бы с легким сердцем не покинула бы сына, мне совсем не в радость одной вернуться домой. Но что делать [!] … Путь до Парижа тяжел для моего возраста».

«Да они были так напуганы его страстью к фрейлейн Вебер, — шиплю я, — что Анна Мария, во избежание еще худшей катастрофы, всё же решается на эту рисковую поездку, а Леопольд, скрепя сердце, соглашается отсрочить её возвращение домой. Еще бы, чего стоит одно замечание сына: «Я так оценил эту несчастную семью, что ничего другого не желаю как только сделать их счастливыми».

«Представляю, каким взбешенным сидит сейчас Леопольд, в верхней одежде, почесывая влажные ладони, и говорит жене на ухо что-то очень важное и злое».

«Его слов не могу разобрать, но… голос Вольфганга слышу довольно отчетливо: «Вендлинг, как видно, безутешен, что я не еду с ними, но здесь больше его личной заинтересованности, чем дружбы. К тому же он совсем не религиозен, как и все его домашние. Будет достаточно вам сказать, что его дочь была maitresse»[88], — срывается с языка у Вольфганга в своё оправдание. Стоп, приехали.

И как-то сразу охота играть в «дочки-матери» у обоих пропала. Агнешка вдруг заскучала, отстранившись. Сидит одна, плечи вздернуты, взгляд настороженный, будто сейчас ударят. Хочу её спросить, что с тобой, а вместо этого лопочу, мол: «Но кто же этого не знал. Богобоязненный юноша строгих правил приводит как довод общеизвестный факт»…

И едва улавливаю её ворчанье: «Разве повторять чужие сплетни не бесчестно?»

Ей стало холодно, она залезла под одеяло.

«Клянусь тебе, еще совсем недавно он ни за что, поверь, не согласился бы с отцом. Он бы защищал своих «добрых друзей [в том числе и Вендлинга], «которых несправедливо подозревают [т. е. Леопольд], будто они тайком строят козни [против него], а это явная ложь». Если бы не Лиз, он бы никогда, никогда…

Агнешка меня не слышит. Спутавшиеся волосы наполовину закрывают ей лицо. Рука беспомощно свисает с кровати.

«Разве неясно, — ищу я ему оправдание, — что, влюбившись, он запутался и, как всякий загнанный в угол, огрызается, кусает налево и направо. А как можно иначе объяснить такой пассаж в его письме из Вормса, когда с ним рядом Лиз, ради которой он не пощадит и родную мать, не то что… «Жопа Вебера, — стебается он со щенячьим восторгом, — ценится мною больше, чем голова Рамма[89], а пустячок из этой жопы мне больше по душе, чем все г-да Вендлинги…» Кроме того, он боится, что возмущенный отец потребует его возвращения в Зальцбург и приводит те аргументы своего отказа от поездки в Париж, которые, как он считает, для отца наиболее убедительны. «Меня пугает сознание, что во время путешествия мне предстоит находиться в обществе людей, чей образ мысли так разнится с моим и всех порядочных людей. Впрочем, они могут делать всё, что хотят, но у меня не лежит сердце путешествовать с ними. Я не имел бы ни минуты покоя, и не представляю, о чем с ними говорить, словом, у меня нет к ним доверия».

«Может быть, он решил, — прерывает молчание Агнешка, — что такое вранье, «невинное», как ему кажется, не навредит его друзьям, тем более его собственной душе? Но дорожка протоптана. Ложь, как плавун, ступишь и сразу теряешь под ногами почву, и пошло-поехало. Это можно называть вынужденным компромиссом, хитрой уловкой или трусостью — всё равно это сделка с совестью. От страха думаешь только о сейчас, а дальше — трава не расти. Вот, смотри (и она взяла у меня сценарий): «Я уже сделал им небольшое предуведомление. И объяснил, что за время моего отсутствия пришло 3 письма [!], о которых я ничего не могу им сказать, кроме того, что мне теперь будет трудно уехать вместе с ними [ложь] … Я закончу без помех Musique для Де Жана [врёт опять]. Я получу свои 200 фл. [бахвальская фраза, чтобы подмаслить отца; получит он всего 98 фл.] и смогу остаться здесь так долго, как того захочу. Я не трачу деньги ни на жилье, ни на еду». Ктó им устроил жилье на всю зиму в Мангейме и ежедневные обеды в своем доме — ни Вендлинг ли? «Главное основание, которое не позволило мне присоединиться к ним — это отсутствие оказии, чтобы отправить маму в Аугсбург. Как бы она осталась здесь одна без меня». Но мама, из-за которой он якобы не поехал с Вендлингом, чтобы не оставлять её одну, тут же становится «козлом отпущения» после отцовской взбучки: «Если бы моя мама сама не начала мне об этом говорить, я, конечно же, отправился бы в дорогу вместе с ними. Но когда я понял, что ей всё видится в дурном свете, моё отношение тоже изменилось, а так как мне больше не доверяют, я сам утратил к себе доверие».

«Разве не ясно из этого, что Вольфганг непривычен к вранью, — тут же допускаю я. — Нет у него сил расстаться с Лиз — вот и всё, вот и весь сказ. Кто хочет, бросьте в него камень. Я знаю, что ты мне на это скажешь: ты ему сочувствуешь, но справедливость прежде всего».

«Мне холодно. Ты забыл про меня. Обними, и давай спать».

И они с Агнешкой, обнявшись, еще долго слышали за дверью голоса — приглушенные, невнятные, как при помехах во время приема станции на заглушаемой волне…

Уходил Леопольд, когда они уже спали, уходил, пошатываясь, будто помрачился умом. Он даже забыл взять жену за руку, не говоря уже о том чтобы поцеловать или хотя бы обнять её на прощанье. Как влетел весь взмыленный, так и ушел, тряся головой и бормоча себе под нос: «Запомни навсегда, сын мой, если один на 1000 друзей стал твоим другом не по причине собственной выгоды, он представляет собой одно из грандиозных чудес света. Присмотрись хорошенько к тем, которые объявляют или выдают себя за твоих друзей, и ты тут же обнаружишь мотив их дружбы».

Всю дорогу до съемочной площадки мы с режиссером размышляем над этим, вспоминая, что ещё в детстве Вольфганг мечтал обернуть Папá ватой и спрятать от всех бед и напастей в футлярчик. «Но, время это прошло, — щелкнул зажигалкой режиссер, — когда он пел отцу oragna fiagata fa[90], стоя на кресле, обняв его и целуя в кончик носа. Мальчик вырос, но для юноши, воспитанного в христианском духе, любовь к ближним, по-прежнему осталась незыблемым постулатом. И вдруг услышать в своей семье от самых близких, кому доверял, кого всегда считал непогрешимыми, что любовь к Лиз — зло. Это не могло не ошеломить, вроде цунами посреди абсолютного штиля. Отец не поддержал, якобы заботясь об их общей выгоде и о его будущем. Но Вольфгангу нет дела до будущего без Лиз. Он живет чувствами, значит — настоящим, — философствует режиссер, — а это-то и ставится ему в вину. Но он скорее усомниться в разумности мира, чем в своей любви, чтобы ему ни говорили. Ему будут внушать: знай, так бýдет, он же знает только как éсть. Короче, если оттолкнут Лиз, он оттолкнет вас вместе с вашим здравым смыслом. И заповеди, вроде чти отца, перестанут для него существовать. Даже, если ему скажут, что это «территория зла» — он выберет зло. По крайней мере, там разрешают любить, в то время как отцовская добродетель и здравый смысл пахнут пожизненным карцером. Да и опыта у него прибавилось не в пользу заповедей: «С тех пор как я уехал из Зальцбурга, я встречал таких людей, что мне было бы стыдно говорить и поступать так, как они, несмотря на то, что им на 10, 20 и 30 лет больше чем мне». От них — фальшивых, злых, меркантильных, мелочных, озабоченных больше выгодой, чем личным счастьем — он дистанцируется. «По поводу маленькой певички из Мюнхена. Я должен признаться, что был ослом, написав Вам грубую ложь… Я слышал, как все повторяли с утра до вечера: «нет лучшей певицы в Европе, кто её не слышал, ничего не слышал». И я не осмелился противоречить частью потому, что хотел им понравиться и заслужить их доверие, частью же потому, что прибыл прямиком из Зальцбурга, где отучают возражать. Но как только я остался один, я посмеялся от души. Почему не смеялся, когда писал?.. Этого я не понимаю». Больше он не станет бездумно повторять за отцом подброшенную к случаю вральскую фразу, как например: «скажи ему [Штейну], что ты ничего об этом не знаешь, ибо ты еще очень молод». Теперь он готов говорить правду и только правду, если даже это касалось и Лиз: «я знал заранее, что Вы не одобрите мою поездку с Веберами. При теперешних наших обстоятельствах я, конечно, и не намеревался её совершать, но я дал Вам честное слово писать обо всем… но ради всего на свете, прошу, защитите Вебершу. Я бы очень хотел, чтобы ей улыбнулась фортуна: он [Фридолин Вебер], его жена [Цецилия], 5 детей, и [на всех всего] 450 фл. жалованья!» Однако в отношении Лиз прозрение придет к нему не сразу как этого хотелось бы Леопольду, но оно придет. «Всё о м-ль Вебер — правда!..» — признается он отцу, но это сопоставимо разве что с возгласом — «и всё-таки она вертится!». А дальше: «Я забыл о наиболее грандиозном достоинстве м-ль Вебер: она поет кантабиле с superbe [высочайшим] вкусом» — не сдержится он под конец и даже сердце затолкается от счастья… Впрочем, с некоторыми людьми поневоле заходишь постепенно всё дальше»[91]. Не знаю, откуда этот перевод? — недоумевает режиссер. — Я рылся всюду, даже полез во французский текст писем Моцарта, предположив, что мог взять его оттуда? Не нашел. Не придумал же я? Но, что касается смысла, точнее об отношениях Вольфганга с семейством Веберов, мне кажется, и не скажешь».

«Выходит, — рискнул я предположить — что, борясь за Лиз с собственной семьей, он порвал со здравым смыслом и не заметил, как перешел на сторону зла, оставив мать, отца и Вендлингов — за опасной чертой?»

«Пусть попробуют его осудить, — хмыкнул режиссер, — и убедить всех нас, что любовь по влечению сердца — безнравственна»…

«ВЕСЕЛЫЕ МЕЧТЫ»

«Я бы сравнил это с мечтами. Хотите узнать человека, пусть он расскажет вам о своих мечтах. На этом и был я пойман отцом. Но ведь раньше мне казалось, что между нами никогда не было секретов; и не приходилось врать, чтобы оправдаться, выворачивая наизнанку свою откровенность. Стыд, что я с таким простодушием открылся отцу, пиявкой впился в сердце». В одно мгновенье пронеслось это в моем сознании, пока я стоял перед популярной в Вене кофейней, дожидаясь команды: «мотор, начали». Мы с флейтистом Бекке идем полутемной нетопленой залой с решетчатыми окнами, среди праздной публики, сидящей за столиками или тут же прогуливающейся в шляпах и верхней одежде. За окнами шумит Вена: «5 января уехал наследник Павел Петрович с супругой Марией Федоровной» (сократятся теперь концерты и заработок). «Прибывает в Вену папа Пий VI» (впрыск адреналина, связанный с приятными ожиданиями заказов и приглашений).

«Если бы тебя спросили, — интересуюсь я, выйдя из кафе и распрощавшись с Бекке, — и куда ты так бежишь, Вольфганг?.. — Домой!» — невольно вырывается у меня. Я, конечно, знаю, что в Вене нет ни отца, ни сестры, ни Трезль, ни Пимперль, нет успеха, нет денег, но всё равно мне хочется сознавать, что здесь, в Вене, я живу. Вон там, в одной из квартир многоэтажного дома за углом, там меня ждет семья. Они уже в прихожей, они меня встречают. Я чувствую родные запахи, слышу родные голоса. Они еще только у меня в воображении, до них еще надо дойти, и я бегу как сумасшедший, мне их не терпится обнять. Душа перестраивается, вибрирует и как насос закачивает в себя воздух Вены. Так хочется перемен. Мечты, скажете. Возможно, но не бесплодная мечтательность, которая травит душу подобно медленно действующему яду. Мужская мечта, как ступенька вверх по лестнице. «И с какой бы стороны я ни обдумывал это дело, я вижу, дорогой отец, что смогу наилучшим образом помочь вам и моей сестре, если останусь в Вене. У меня такое чувство, что я прямо-таки должен здесь остаться… и что меня здесь ждет счастье. Наберитесь капельку терпения и я очень скоро докажу вам на деле, насколько Вена полезна нам всем». Мечты возбуждают, они провоцируют — и тут же хочется что-то предпринять. Я взываю к Господу: о Боже, если бы отец перебрался с сестрой в Вену. «Приезжайте ко мне. 400 флоринов вы везде сможете заработать. Моей сестре здесь тоже будет легче пристроиться, чем в Зальцбурге. Здесь много бюргерских домов, где мужчину нанять опасаются, а женщине готовы хорошо платить. Как этого мне хочется! Приезжайте, и пусть всё с этой минуты, что бы я ни делал, совершается согласно вашему желанию и к вашей радости. Или, вернее, чтобы никогда я не сделал впредь ничего такого, что вызвало бы у вас неодобрение. Ведь то, что может принести счастье вашему сыну, естественным образом должно быть приятно и вам». Но если эта мечта, как и всякая мечта, неосуществима, во всяком случае, в полной мере, «поскольку ваше решение зависит от меняющихся обстоятельств», а они, к сожалению, не предполагают даже в далеком будущем переезда в Вену, — то пусть хотя бы приедет Наннерль! «Верь мне, сестренка, ты можешь делать в Вене большие сборы, например, давая частные концерты и уроки ф-но. Что касается уроков — тебя еще будут умолять об этом, а не только хорошо платить. Тогда отцу придется уйти в отставку и переехать в Вену; и мы снова все вместе заживем в полном довольстве. Я не вижу другого пути, сестренка. Еще до того, как я узнал, что у вас с д'Иппольдом[92] всё очень серьезно, я думал о тебе, но препятствием к осуществлению этих планов был наш дорогой отец. Тебе и д'Иппольду будет трудно и, я думаю, вообще невозможно добиться чего-либо в Зальцбурге. Разве он не смог бы устроиться здесь в Вене? А я буду из кожи лезть вон, потому что кровно заинтересован в этом. Муж лучшее лекарство сейчас для тебя. Если это получится, то вы точно сможете здесь пожениться. А если у твоего мужа здесь будет хороший доход, как и у тебя, да если прибавить к нему еще и мой, то уж мы сможем тут прожить, а отцу обеспечить покой и жизнь в достатке».

Я так сильно этого хочу, так ярко мне рисуется наша будущая жизнь в мельчайших подробностях, что Наннерль не сможет не откликнуться; и вот мы уже гуляем вместе с нею по Вене, я показываю ей дом «Око Господне», где я жил недавно у Веберов на Петерштрассе. «Клянусь тебе, что если бы не ваше желание с отцом, чтобы я переехал на другую квартиру, я бы точно этого не сделал; — это всё равно, что покинуть собственный удобный экипаж и пересесть в почтовый дилижанс». В кафе мы пьем с Наннерль шоколад, глазеем в окно на прохожих. Её осанку отличает статуарность, манеры — изящество. Удлиненная кисть с узкими пальцами парит с чашечкой кофе над столом. Молочной белизны лицо оживлено веснушчатой россыпью от ямочек на щеках до крыльев носа, удачно подсвечивавших синеву глаза. «Вéнцы — вот моя публика, сестренка. Я люблю смотреть как они мелькают за окном, смеются, болтают. Их ждет настоящее потрясение, я им это устрою. Знаю, что ты мне скажешь, я слышал уже это и от графа Арко, который уверял, что «здешний успех слишком вскружил мне голову. Мол, поначалу все тебя превозносят, ты много зарабатываешь, но что потом? Через несколько месяцев венцам опять захочется чего-то новенького». Вы правы, г. граф, скажу я ему, но только тот достоин настоящего успеха, кто, предавшись своей судьбе, не задумывается, что из этого выйдет, пусть даже его ждет полный провал. Не надо строить никаких расчетов, чтобы не насмешить Бога. Я уверен, сестренка, ты здесь очень быстро прижилась бы. Тебя везде будут окружать друзья и подружки. Мою сеструху, умную, отзывчивую, настоящую профессионалку все здесь полюбят. Только представь, как бы счастливо мы зажили. Концерты по подписке открыли бы двери в дома местной знати. Император, возможно, еще помнит наши детские концерты. Отец откроет здесь скрипичную школу. И опять соберемся все вместе за ужином, как раньше, всей семьей. Нам всегда есть о чем поговорить, мы с полуслова понимаем друг друга. Будем музицировать или развлекаться «Стрельбой в цель», к чему мы привыкли у себя дома. Мы бы сняли большую квартиру. Совсем не такую как ту, что ты сейчас увидишь. Куда мне предстоит переехать. «Лестницу днем с фонарем не сыщешь. Комната, как маленькая каморка. Попадать в неё надо будет через кухню. А на дверях в мою каморку окошечко с занавесочкой, которую меня просили, когда я одет, убирать, иначе ни в кухне, ни в прилегающей к ней комнате — ничего не видно. Сама хозяйка зовет свой дом Крысиным Гнездом». Куда же ты? Чего ты испугалась? Счастье не высидишь и не вычислишь — оно всегда вопреки. Услышь меня, Наннерль! Нет ответа, нет и нет. «Дражайший мой папочка, услышьте хоть вы меня, я вас прошу, ради всего на свете, поддержите меня в моем решении вместо того, чтобы искать в этом попытку, якобы отпочковаться от вас. Но вам во всем видится подвох. Вами услышано только — «отпочковаться». Вы, как Иаков, решили побороться с Богом, но нельзя при этом прибегать к нечестной игре, говоря, что я будто бы предпочитаю учеников по душе… Да, предпочитаю, но где ж их взять. Нет, всё не так, всё полуправда». «Я, молодой человек, — говорите вы обо мне, — нахожу этот труд [преподавания] не соответствующим зарплате, и будто бы считаю, пусть лучше мой 58-летний отец бегает по урокам за нищенский гонорар, в поте лица зарабатывая деньги… в то время как я буду забавляться, давая бесплатные уроки молодым девушкам?» Моя душа протестует. Сколько слов мною потрачено, сколько накипевших слез проглочено, но вы, отец, будто не слышите меня.

«И всё-таки Леопольда можно извинить», — решаю я, отвлекаясь от собственных фантазий. Я наслаждаюсь паузой в съемках, пока меняют кассету и оцепляют часть улицы, по которой мне предстоит бежать. «Он потерял голову, несчастный старик, которого я очень люблю». Отношения с родителями всегда выстраиваются трудно, особенно с отцом. Он хочет слепить свое чадо по своему образу и подобию; чадо всё ему простит, даже его неправоту, пока не утрачена вера. Но не дай бог, если поколеблется вера в отца. Страшно подумать, что твою боль, которой ты поделился с отцом, вывесят всем на обозрение, как грязное белье. «Я придерживаюсь того мнения, дражайший мой папá, что всё то, что говорится между отцом и сыном, всегда остается между нами и не предназначается никому другому». Откровение — как открытая рана. «Дети, ах, дети, — скажут мне. — Они так наблюдательны, так коварны, когда взрослые встают у них на пути». Ну а родители? Разве они не пренебрегают здравым смыслом, требуя от своих детей безоговорочного повиновения, даже не пожелав вникнуть в мотивы сыновних намерений»…

И опять стихия съемок, подхватив, закружила меня от дубля к дублю. Я пересекаю улицы Вены, останавливаюсь на перекрестках, взбегаю по мраморной лестнице княжеского особняка и, ворвавшись в залу, в отчаяние кричу прямо в камеру: «Как вы, мой отец, зная всё об архиепископе, о сути конфликта, упорно меня подталкиваете повиниться перед ним лишь бы меня оставили на службе, лишь бы всё было так, как вас устраивает?! А если бы вам самому пришлось, получив выгодные предложения, слезно просить отсрочки у князя всего на пару дней и, вместо милостивого согласия, получить пинок в зад?» О, Боже, что это? Я обнаруживаю себя лежащим вниз головой на ступеньках лестничного марша княжеской резиденции — весь в синяках, с болью в плече — и только успеваю заметить, как створки двери приемной князя-архиепископа бесшумно смыкаются… Дражайший мой батюшка, вы только представьте себе: закат, зал, зыбкий силуэт князя, полуобернувшегося от окна — размытый, разъятый солнечными лучами. Я ору, а он смотрит на меня равнодушно, устало, и так долго, что это уже становится неприлично. Я ощущаю, как мой пыл угасает, все мои доводы исчерпываются, а конфликт не разрешается. Я словно луплю мячом об стенку, сражаясь сам с собою. Граф Арко неспешно подходит ко мне сзади, твердо берет меня за плечо, разворачивает к двери и настойчиво подталкивает к ней. Выводит из залы, и уже у самой лестницы, безучастно, не зло, даже с ленцой даёт мне пинком под зад, да так сильно, что я, не устояв на ногах, качусь вниз по ступенькам. «Вы не подумали, отец, — спрашиваю я вас теперь, лежа с разбитой головой на сияющей белизной мраморной лестнице, — что, идя после этого на попятную [с архиепископом], я стал бы последним подлецом на свете. Нет, не подумали и не поддержали. Отéц вы, конечно, но не тот, лýчший отец, любящий, и озабоченный не только своей, но и честью своих детей, — одним словом, не мой отец».

Услышьте теперь и вы эту убийственную паузу, в которой гудит набатом отцовское сердце. Леопольд смотрит на меня с экрана, потеряв дар речи. Мне бы очень хотелось пожалеть старика, если бы тот из-за собственного бессилия не был бы готов на всё, не исключая позорных уловок: «Я подобен бедному Лазарю. Моя домашняя одежда вся в дырах, если кто-то звонит [в дверь] по утрам, я прячусь. Моя старая фланелевая сорочка, которую я ношу ночью и днем много лет, так изодрана, что едва держится на теле, и у меня нет средств, чтобы сшить себе другой халат или ночную сорочку. С того дня, как вы [с мамой] уехали, я не справил ни одной пары обуви. У меня нет больше черных шелковых чулок. В воскресенье я надел старые белые чулки, которые купил за 1 фл. 12 кр. Если бы мне сказали несколько лет тому назад, что я должен буду носить штопаные чулки и буду несказанно счастлив надеть твои старые фетровые туфли, когда подморозит… что я буду вынужден напяливать на себя старые рубашки одну поверх другой, чтобы защититься от холода — думал ли я об этом?.. Ты же, слушая только похвалу и лесть, всё больше делаешься бесчувственным к нашим обстоятельствам». Мой ответ отцу звучит отчаянно: «Вы меня парализуете»…

Мечта вытащить отца с сестрой в Вену лопнула, и мной движет уже новая мечта: создать в Вене семью по образцу зальцбургской и зажить своим домом — мне это снится, рисуется в фантазиях, ласкает душу. Кто мешает моей мечте осуществиться? Опять отец! Весь инцидент с отставкой, случившейся во время пребывания зальцбургского оркестра в Вене, им был истолкован как происки Веберов. Он заклеймил сына, а Веберы поддержали — ловлю я себя на крамольной мысли. Они, как оказалось, выразили готовность разделить с постояльцем обед, ужин, вечерний досуг. И для него это были уже не съемные апартаменты как раньше — с одиночеством и холостяцким бытом, а семейный дом. И Констанца подвернулась тут как нельзя кстати. Она нуждалась в защите, её хотелось взять под свое крыло. И надо же было мне оказаться как раз в том романтическом возрасте, когда мечтают всех сделать счастливыми, всех — кому симпатизируют, кто несправедливо обижен или унижен. Бедная, смиренная Констанца, она даже в мыслях не смела противиться матери. Гордая Констанца — её слёзы исподволь истóчат камень любого сердца. Одинокая Констанца — запертая в клетке собственной души. Я обжигаюсь о всякое страдание — человека или животного, мне 22. «Кстати, отец, что вы мне этим хотите сказать — „веселые мечты“? Нет ничего более губительного на земле, если кто не мечтает хоть иногда!.. Мечтания меня не смущают. Я не говорю о мечтах вообще… но „веселые мечты“? Мечты отрадные, живительные, сладостные мечты! — это да! Мечты, которые, осуществившись, могли бы скрасить мою скорее печальную, нежели веселую жизнь». Думаю, что Вольфганг не случайно, сам по духу мечтатель, с такой глубиной и симпатией написал своего «Дон Жуана»: как Вольфганг — он «был обманываться рад», но как Моцарт — изобразил нескончаемый список возлюбленных, который никогда не закончится «суженой».

«МЕРТВЫЙ ЧАС» В ПАРКЕ ПРАТЕР

Я поймал её за подол, платье взметнулось, и Агнешка, взлетев на лошадь, плюхнулась в седло. Катанье верхом здесь любимое занятие по выходным. Она скачет, и как ребенок сосредоточена на любимой игрушке. Лобик наморщен, губки закушены. Агнешка скачет в каком-то детском восторге — испуганно, сосредоточенно и отчаянно. Подол её легкого платья обтягивает живот и пузырем вздымается позади. Её глянцевые колени крепко сжимают лошадь, которая, описав круг, останавливается на виду у гарцующей неподалеку на белой кобыле хозяйки аттракциона. Агнешка ей улыбается, они шагом возвращаются назад. Я помогаю ей слезть, моей Констанце, опьяненный её духами, не чувствуя её веса, будто мы с нею одно целое. Из призрачных расщелин её синих глаз с траурной подводкой — бьет, слепит свет. Лицо бледное, вьющиеся волосы сколоты на висках. Ничего нет в ней особенного, мне кажется. Если бы не внутренняя дрожь, едва мною сдерживаемая. Если бы не приступы удушья у благоухающей цветами ближайшей клумбы. Если бы не теплынь «бабьего лета», расслабляющей подобно теплой ванне.

В парке Пратер «мертвый час». Совсем нет тени — ни одной тенистой аллеи, ни одной укромной скамейки. Парк сморило под прямыми лучами солнца, жестко пронзающими сверху как рентгеном. Вокруг никого, кроме нас с Констанцой — осоловевшим под тотальным наркозом полудня. Мы пробираемся сквозь кустарник. Её легкое платье манит меня красной тряпкой, мелькающей среди зелени. Я убыстряюсь, вот-вот опять ухвачу её за подол. Жесткая ветка бьёт в лицо, я отвожу её, а Агнешка ускользает. Издали ловлю её взгляд — коварного зверька, который, убегая, знает, что, подпустив к себе, легко может уйти… Она взобралась между стволами сросшихся в виде «рогатки» берез, вытянувшись во весь рост и обхватив их руками — и смотрит на меня сверху всё тем же нахально-лукавым взглядом: «а ну-ка, доберись». В этом взгляде всё — беззащитность, вызов, сдача на милость победителя, торжество женщины, уверенной в своих силах. Её стройная фигурка парит на фоне фиалкового неба в золотистом окладе из мелкой березовой листвы. Агнешка молчит, часто дышит — блеск её глаз перекликается с блеском золотистой листвы. Я как кот готов тереться щекой о её туфлю, которую одним движением стянул у неё с ноги… И она легко уступила её мне, как могла бы с той же легкостью, не постеснявшись, уступить светскому нахалу, чтобы тот, по ходу игры, приподняв ей платье, обмерил лентой её икру. И об этом Констанца весело и непринужденно расскажет своим сестрам в присутствии жениха (о горе мне) в те еще времена, когда даже откровенный взгляд на туфельки, смунившые у края подола, выглядел более, чем нескромным. Я и вправду взбесился бы, и не уверен, что продолжил бы наши отношения. Говорю себе это, а сам смотрю на Агнешку. Смотрю — и понимаю, что ни за что бы не устоял и при первой же возможности бухнулся бы ей в ножки. Даже, если бы услышал от неё то же, что и Вольфганг, процитировавший её слова в своем письме: «Вы 3 раза (несмотря на мои просьбы) дали мне отставку и прямо в лицо заявили, что не хотите больше иметь со мной ничего общего… Вы же не можете так сильно меня ненавидеть». А вечером того же дня, он искал уже повод, чтобы примириться, и строчил ей письмо: «Любимая, дражайшая подруга! Вы ведь еще разрешаете мне называть Вас так?..» — и всё такое, уверяя, что ему, в отличие от неё, совсем «небезразлично потерять любимый предмет, [и поэтому он] не так поспешен и опрометчиво неразумен, чтобы принять отставку». Вот и я точно так же наэлектризован моей Констанцой, и вращаюсь вокруг неё, как электрон вокруг ядра — и хотел бы что-то изменить, но против законов физики не попрешь.

Оглядываюсь сейчас на историю этой женитьбы и не могу отделаться от чувства «белогорячечности» всего происходившего. Шума много, но был ли кто на самом деле заинтересован в этом браке? Отцу этот брак виделся не иначе как кошмарный сон. Мутер Вебер, протрезвев и нуждаясь в деньгах, была готова продать дочь кому угодно. Констанца? Я поднимаю взгляд — вот она, стоит надо мной и «машет белою ногою». Моя ли это женщина? Интересно, конечно, было бы погадать — а кто мог бы занять её место, моей Констанцы, голая ступня которой может вот-вот задеть меня по носу. Но стоит ли перебрать всех из ближнего окружения, чтобы удостовериться — некому. Будем же считать все разговоры об ошибочности выбора Вольфганга — вздором; оба не только подходят друг другу, но являются одним целым. Вот как! «Не дополнением, а отражением одного в другом, кровосмесительством, полным подобием сходных характеров» (Аlain Gueullette).[93] И этому есть масса доказательств: жили в «сексуальном согласии», оба предпочитали «минутные радости», имели «вкус к развлечениям», отличались «легкомыслием в денежных делах», снимали дорогие квартиры, совершали бесполезные траты — и всё это при обоюдном желании и одобрении.

Я протягиваю к ней руки, спускаю её на землю, надеваю ей на ногу туфельку, испытывая при этом внезапное возбуждение. И это не любовь? Да говорите мне что угодно! Я взрываюсь при виде её, будто меня воткнули двумя ногами в розетку; и ощущаю свою ненужность и пустоту, если меня из этой розетки выдернуть. Особенно это бывает нестерпимо, если это со мной случается при посторонних. Я начинаю лихорадочно соображать, как остаться с нею наедине, и готов на любой обман, мелкую подлость, на всё — ради этих нескольких минут близости. У меня нет благословения отца, а мутер Цецилия следит за нами как Цербер. На секунду оставит нас и тут же явится, будто что-то забыла — и шарит, шарит налитыми зенками, пытает нас алчным взглядом… При матери Констанца тускнеет, делается слезливой, жалкой. И впрямь мне её жалко, чувство похожее на любовь захлестывает меня. «Природа кричит», — кричу я в ответном письме к отцу, продолжая обосновывать ему свое решение жениться, переполненный спермой до самой макушки. И страстно верю всему, о чем говорю, накручивая и накручивая один довод на другой. Религиозность и порядочность не позволяют мне «соблазнять невинных девушек». Страх «заразиться дурной болезнью» заставляет избегать случайных связей. К тому же мой темперамент более склонен к «упорядоченной семейной жизни, чем к беспорядочным связям». Я уповаю на женину практичность и убежден, что женитьба избавит меня от необходимости заниматься бельем и хозяйством, сократит мои расходы… Принуждали жениться? Да я жду не дождусь, когда, завершив все формальности, запущу руку ей под юбку. Наконец Констанца, став женой, займет в доме место Анны Марии и будет так же в нем царить, как и Анна Мария в Зальцбурге. А там, где мать — там устроенная жизнь, там покой, там любовь и понимание. «Всего лучше мне дома, мне всегда там будет лучше, как и всякому настоящему, честному и лояльному немцу, который, если он холостяк, то живет совсем один как добрый христианин, но если женится, то любит жену и с усердием воспитывает детей». Эта матрица, заложена в его сознании с самого детства. И Констанца, какой бы она ни была, став женой, — неприкасаемая часть этой неотвязной химеры. Я бы мог назвать союз с Констанцей «разумной любовью»; и буду в этом упорствовать даже вопреки собственному опыту, внушая это всем, как внушал Вольфганг своему молодому другу Г. фон Жакену: «Разве блаженство, какое сулит нам разумная любовь, не отличается, как небо от земли, от удовольствий капризной и непостоянной любви?» Вот, что бы мне хотелось внушить и Агнешке. Она, как и моя мама, должна пахнуть ребенком, распоряжается на кухне, а по ночам шептать мне на ухо милые глупости. И не хочу я видеть очевидное, я подавляю в себе дурные предчувствия и пренебрегаю «звоночками» сверху. Если это и химера, я всё равно не могу не жениться на ней. Жениться, чтобы «обрести некую определенность (на что у меня, слава Богу, действительно есть надежда), и потому буду неустанно просить Вас, отец, позволить мне спасти эту несчастную» — вот такой пассаж. Неожиданно. Мог бы я свою просьбу о благословении на брак выразить отцу таким вот образом? «Спасти», да еще «несчастную» — сильный довод в пользу брака. Даже если мне это даст возможность обрести «некую определенность» или, вернее, покончить с неопределенностью, чтобы освободить наконец-то голову для сочинения музыки… Как знать? «И всё-таки можно было бы предположить, что семейство Веберов, так глубоко его ранившее, уйдет из его жизни, — заметил мне мой ехида. — Но уж никак нельзя было даже представить, что жену себе он возьмет из дома Веберов».

«ОКО ГОСПОДНЕ»

Всякий раз, когда мой взгляд упирается в доходный дом на Петерштрассе, известный в Вене под именем «Око Господне», у меня портится настроение. Я испытываю что-то вроде удушья и вынужден сразу же распахнуть настежь окно, либо тут же уйти бродить на ближайший бульвар. «Око Господне» — дом, в котором поселилось в Вене семейство Веберов, звучит для меня злой иронией, проделкой Сатаны — и тáк сильно преуспевшего в различных кощунствах. Мне трудно, как Вольфгангу, пережить ощущение праздника, стоя перед этим домом. Как трудно увидеть в Агнешке свою Констанцу. И когда мы с нею бываем счастливы — я чувствую себя преступником. Я и есть преступник, и потому изо всех сил стараюсь на людях ничем не выдать своих чувств. Но все мои «хитрости» шиты белыми нитками, и те, кого это интересует, всё уже подметили, они смотрят на меня неодобрительно, с молчаливым раздражением. Я всячески избегаю, например, взглядов Жозефы, её старшей сестры, которая следит за мной и Агнешкой с откровенной неприязнью. Потому что опять выбрали не её, а она старшая и, как ей кажется, более достойная внимания мужчин. Быть может, мне всё привиделось. Но я же замечаю, спускаясь по утрам в гостиную, как Жозефа, еще не умытая, с распущенными волосами, при виде меня встает из-за стола и, злая как черт, уходит с недопитым кофе в свою комнату. Может быть, ей и плевать на меня и сестру, но я так вижу, и поэтому, пожелав всем доброго утра, избегаю смотреть ей в глаза. Первой всегда подлетает ко мне Софи, младшая из сестер, будто я осчастливил её своим появлением. Вьющиеся волосы, длинный носик, губки полуоткрыты — пастушка с картины Ватто. Во взгляде — любопытство и готовность вляпаться в какую-нибудь авантюру. С тобой легко, — говорю ей, — не то, что с Констанцой, трусихой и застенчивой. Хоть на ней и держится дом, но ею все почему-то недовольны, все ею помыкают. Кто — все? Софи недоверчиво хихикает. Нет, не ты, конечно, Софи, ты ей предана. Вы как близнецы, хотя Констанца и старше на пять лет. Хохочет. А что тут кажется смешного: я ей — «будешь певицей? — она заливается, и так меленько, и зубки у неё меленькие, как очищенные кедровые орешки, а глазки искрятся. Боже, сохрани её от соблазнов. Она кокетлива, пытается меня развлечь, пикируется со мной, отвечает на шутки. Если мне некуда деться и хочется поговорить с кем-нибудь в свободный вечер, я спускаюсь в сумерках в гостиную, и мы с Софи садимся у окна, где светло. Я рассказываю ей о Париже, о Марии Антуаннетте, в которую был влюблен в шесть лет. Софи благодарный слушатель. Она всё ближе придвигается ко мне, а в особенно трогательных местах рассказа хватает меня за руку. За окном поскрипывают кареты, цокают о булыжник подковы лошадей, моргают мутно-желтыми язычками уличные фонари, выстелив улицу дрожащими дорожками света, их пересекают тени прохожих. Констанца ревнует, всё чаще появляясь в темной гостиной со свечкой. Наконец, оставив свечу на обеденном столе, демонстративно уходит, будто нас здесь нет. Софи спохватывается, она всё понимает, она чуткая, и бросает меня одного. Я жду, смотрю в окно, на пламя свечи, подсаживаюсь к клавикордам. Констанца всегда обижена, всё делает как бы из-под палки, и поэтому мне часто кажется, будто все её мучают. Софи сделает — и не заметит, походя, легко, играючи. Констанца идет на кухню как на каторгу, за стол садится обедать, словно в наказание, но стоит ей оказаться в светской компании, как её настроение тут же меняется — она уже весела, легкомысленна, ей всё нипочем. Моя Констанца как ребенок — она нуждается в одобрении. Она расцветает и добреет от похвал. Она страдает, когда её критикуют, когда ею недовольны… Жозефу мать побаивается. Попробуй, затронь её за живое, она способна так отбрить, что мало не покажется. Софи ещё дитя, она летит на любой крик, чтобы помочь, успокоить или услужить хоть чем-нибудь. Мать сама частенько пьяненькой утыкается ей в грудь, рыдая над своей «мученической» жизнью — сначала с нерадивым мужем, а потом — оставшись без него. Алоизией мать восхищается. Алоизия — это она сама, но в улучшенном варианте — красива, пикантна, с прекрасным голосом. Лиз она воспринимает как равную. Когда внизу раздаются голоса Лиз и её мужа Йозефа Ланге, все сбегаются в гостиную совсем как дети, с криками «цирк приехал». Всем хочется ей рассказать о себе, о своей жизни, о жизни семьи, а больше всего хочется услышать как ей живется. Лиз уже знаменита, у неё завидное положение в театре, сам император хвалит её пение… Я сижу у себя в комнате, прислушиваясь к семейной болтовне в гостиной, различая среди прочих её резковатый голос с любимыми интонациями. Мое сердце бьется, но я разрешаю себе спуститься только тогда, когда её просят спеть. Здесь я теряю самообладание и лечу в гостиную, чтобы послушать её, «лживую кокетку с дурными помыслами», но с волшебным голосом. Это не выдумка влюбленного, который обожествил для себя голос возлюбленной, скорее наоборот, её голос обожествил для меня её саму. «Я видел мадам Ланге (Вебер) в Azor et Zemir [опера Гретри] и в Pelerins la Mecque [опера Глюка], она поразительно пела и играла». Это слова отца, а его не заподозришь в пристрастии или в некомпетентности. Он был ошеломлен её пением, что бывало с ним редко, и стал с присущим ему педантизмом доискиваться до причин произведенного впечатления. «Я слышал Лангиху 2раза — у фортепьяно, поющей 5 арий… Она пела с большим expression. Теперь для меня понятно, почему одни мне говорили, отвечая на мои настойчивые вопросы, что у неё очень слабый голос, а другие, — что она обладает очень сильным голосом. Оба мнения справедливы. Постановка голоса и экспрессия всех звуков поразительны, лирические места, passages и украшения, высокие ноты исполняются с исключительной тонкостью — в этом причина, на мой взгляд, такой разницы во впечатлениях. Если в салоне сильные звуки могут казаться неприятными для слуха, то в театре изысканные пассажи требуют от публики предельной тишины и повышенного внимания. Я мог бы сказать больше — это живой голос». Такой сотворил её Бог и мутер Цецилия, которая, не переставая благоговеть перед Лиз, шпыняет Констанцу, ставя сестру ей в пример. «Отцовская порода», — кольнет она в раздражении свою среднюю дочь и вздохнет — ни талантов, ни красоты, и характер — не дай Господь — обидчива, замкнута, своевольна, как такую пристроить замуж. Поручить ничего нельзя — в одно ухо влетает, в другое вылетает, и помощи от неё не дождешься. На обиженных воду возят, злится Цецилия. Обидой окрашено всё, что бы Констанца ни делала. «Обида» — её стержень и щуп, с которым она продвигается по жизни. Истинно мученица, убеждаюсь я, потому что жалею. Её всегда жалко. Препятствия не помогают ей стать сильной и опытной, но отбирают у неё последние силы. Вместо того чтобы собрать волю в кулак, она безутешно плачет — убойное оружие для жалостливых мужчин, способных к сопереживанию. Мамаша Цецилия сразу это подметила во мне, когда я как-то вступился за Констанцу. «Пей, — приказала ей мать, поймав дочь за руку и усадив рядом — вино разжижает кровь и дезинфицирует воду, иначе сдохнешь от холеры или тифа». И та глотает вино вместе со слезами, не решаясь ослушаться матери. Невыносимое зрелище. Пьяная Цецилия в рассохшемся кресле, обложенная подушечками, ноги в тазу с теплой водой. Мигает огарок свечи. Тупая Жозефа, сидящая напротив, неподвижно смотрит на неё, облокотившись о стол. Софи порхает вокруг Цецилии и умоляет: «пойдемте, мамочка, спать, вытрем ножки, я уложу вас в постельку», — и они уходят вверх по лестнице: злая старуха и заботливая нимфетка. Я беру Констанцу за руку, я всецело на её стороне. Я ненавижу сейчас её мать. Я готов всё отдать, чтобы вырвать её из родительского плена, чтобы осушить её слезы, чтобы доказать всем, что она лучше и талантливей всех, самая умная, с чудным голосом. Я заставлю всех оценить её по достоинству… И что мне стоит ради этого подписать какую-то бумагу с обязательством жениться. Они с опекуном думают, что поймали меня в сладкую ловушку, устроенную в доме Веберов. Но знали бы они, как я сам желал этой свадьбы после того, как моя Констанца в присутствии её опекуна Йозефа фон Торварта, торжественно и грозно тыкавшего в бумагу пальцем, требуя моей подписи, взяла договор со стола и аккуратно, не спеша изорвала моё обязательство в клочки. Я чуть не разрыдался от восторга. Признаться, я сам не был уверен, что они с матерью не заодно, как многие мне внушали. Неплохо заработав на Алоизии, — говорили они, — мать задумала так же выгодно пристроить и Констанцу. Вспомни, письменное обязательство Ланге, которым тот откупился от тещи, обязуясь выплачивать ей ежегодно 600 фл., а после интриг мамаши Цецилии, плюнув, довел эту сумму до 700 фл. пожизненно. И мне тоже предписывалось «вступить в брак с фрейлейн Констанцей Вебер в 3-х годичный срок или выплачивать ей ежегодно 300 фл.». Только за то, что я удостоился чести снимать у Веберов комнату? Действительно, «кто бы ни пришел в дом, не смог бы утверждать, что я с нею общаюсь больше, чем со всеми другими Божьими созданиями. Не хочу сказать, что я с девушкой бываю груб или совсем с нею не общаюсь. Но я и не влюблен. Я дурачусь с нею и шучу, если мне позволяет время (в те вечера, когда я супирую [ужинаю] дома) и, таким образом, — ничего более… О том, что я влюблен, не скажет никто; все говорят, что я поселился у них в доме, и что я женюсь. Я и раньше не думал о женитьбе, а теперь и подавно… Бог дал мне талант не для того, чтобы я убил его на женщину. Я, конечно, ничего не имею против брака, но в настоящий момент он для меня был бы злом… Если бы не слухи, я бы вряд ли съехал». Пишу это отцу 25 июля 1781 года, уже переехав на новую квартиру, куда приходится подниматься по грязной темной лестнице, загаженной нечистотами.

Если даже предположить, что я в письме к отцу схитрил, чтобы скрыть свои истинные намерения из страха отцовского проклятия, то и поведение Констанцы (за исключением всего, что делалось под диктовку мамаши Вебер) тоже никак не свидетельствует о её любви ко мне. Она откровенно кокетничает с молодыми людьми, будучи невестой, а вместо признания вины всем очевидной и слез примирения, на её лице маска немого безразличия (и это не игра — она, кто угодно, но не плутовка).

В ней явно отсутствует интерес к будущему браку, и если бы у меня возникло желание прекратить эти отношения, перестав посещать их дом, — ну и ради Бога. «Я должен сказать, что, действительно, в то время, когда я клялся отцу, что не собираюсь жениться, никакой любви еще не было; она родилась только благодаря её [Констанцы] нежной заботе и уходу». Или… неужели её можно заподозрить… Нет, нет-нет, она всё-таки представляется мне искренней, прямодушной, бескорыстной, а всякая ложь, я думаю, ей ненавистна. Не забудем, что «брачные силки», долго и искусно сплетаемые мамашей Вебер и опекуном фон Торвартом, она в одночасье разорвала вместе с добрачным договором — вот так, одним движением на две половинки. «А любви там особой и не было, — вдруг снова соткался из моей душевной смуты мой двойник, упрямец и сердцевъед, — ни с одной, ни с другой стороны — одна сплошная энергия заблуждения».

«Во всяком случае, как мне кажется, её собственный покой, принятый ошибочно за редкую цельность её души, был ей всего дороже, — предположил режиссер, выслушав нас с Агнешкой. — И всё же это откровенный шантаж со стороны Веберов, скажем прямо, и он не мог не разозлить догадливого Леопольда. Да и Вольфганг не зря оправдывается: „Даже если бы то, что Вы написали мне, было бы правдой, будто для моих ухаживаний в доме были умышленно открыты все ворота и двери, а нам была предоставлена полная свобода etc., то и тогда бы наказывать их было бы слишком. Господин Торварт провинился, но не до такой же степени, чтобы его и мадам Вебер заковать в кандалы и отправить мести улицы с табличкой на шее: Растлители молодежи…“ Как бы там ни было, — закрыл тему режиссер, — они добились своего, склонив к браку с девушкой того, кто даже не был в неё влюблен».

НАВАЖДЕНИЕ

У Агнешки свободный день, а без неё всё идет у меня через пень колоду. Я с трудом въезжаю в сцену, мне нужны для этого лишние усилия и время, словом, нет стимула для вдохновения. Но если она на площадке — у меня за спиной вырастают крылья и я готов, как в состоянии аффекта, перемахнуть через трехметровую стену.

Лиз сидит на диванчике, задрав ноги, пока костюмерша примеряет ей туфли. Снимается эпизод отъезда Вольфганга в Париж. Накануне отъезда господин Каннабих устраивает в честь молодого друга академию. Лиз поет две свои любимые арии «Aer tranquillo» из Re Pastore[94] и «Non sо d’onde viene». Ей сейчас петь, а она совсем не волнуется. Я не устаю ей поражаться. Лиз будто знает, что никогда не разочарует режиссера: на что тот рассчитывал, приглашая её, то он сейчас и получит. Может быть, она не очарует вдохновенной импровизацией, но выдаст столько, сколько от неё ждут. И церемонность в её случае не порок, а как бы «глянец» на её личности. Она не завистлива, не ревнива. Никогда не бывает мрачной, раздраженной, усталой. Всегда приходит выспавшейся, всегда в форме — знает себе цену. Если что требует, то по праву, и усомниться в этом никому никогда не придет в голову. Я вижу, с каким старанием возятся с нею костюмерши, по несколько раз меняя то обувь, то платье. Помогают ей надеть чулки, опрыскать духами её дебелое тело. Она же сидит царицей, поглядывая в зеркало, которое ей услужливо подставляют: кивнет довольная или, отклонившись, покачает головой. Она полненькая, не то, что Агнешка. Тело розовое, как у молочного поросенка, мягкое нежное, и когда обнимешь, обволакивает тебя так, что и косточек не почувствуешь.

Прибежала ассистентша. Лиз зовет меня пройти с нею текст и проводить её на площадку. Я тут же подхватываюсь, сам себе удивляясь, и бегу к ней. Конечно, не из благодарности, что меня поманили. Лишь бы только не заподозрили, как мне, в сущности, на неё начихать.

Сидя на кушетке в розовом платье, она протягивает мне пухленькую ручку и я послушно её целую. Я не могу не поддаться её обаятельной улыбке, её царственным жестам, в которых столько же достоинства, сколько и снисходительности к нам — мужчинам. Мы идем с нею тенистой аллейкой. Лиз часто вздыхает, затянутая в корсет, и обезоруживающе улыбается мне, а я слежу, чтобы невзначай не задеть её розовый кринолин. Нас обгоняет велосипедистка, звякнув в звонок: оборачивается, — и только одно мгновенье сканирует нас самурайский взгляд Агнешки, — и я уже вижу её спину в майке изумрудного цвета.

Лиз поёт в кадре, как всегда, безупречно. Оркестранты в белых париках и голубых камзолах, руководимые маэстро Каннабихом, сидят подковой. Внутри подковы — Лиз. Ручки опущены, прижаты к кринолину. Глаза закрыты, пока звучит проигрыш в оркестре. От томительных переживаний лицо опущено и отвернуто от публики. На нем нет страдания — это парение души. Но в самых чувственных местах её руки крестом ложатся на грудь, как будто хотят удержать, разрывающееся от боли сердце. Мне кажется, что Лиз сейчас взмахнет руками и воспарит над толпой, как святая в момент вознесения. «Этой последней арией моя дорогая Веберша сделала честь себе и мне», — шепчу я мадам Каннабих.

Прощание у Каннабихов проходит суетно, буднично, в какой-то спешке. За семейным обедом «мад [ам] и м-сье ни словом не обмолвились, чтобы хоть как-то выразить мне свою признательность, не говоря уж о небольшом подарке, пусть даже безделице. Какой там, даже спасибо не сказали, хотя столько времени было потрачено на их дочку м-ль Розу… «А я так старался», — признаюсь я с обидой Анне Марии, уже садясь в экипаж. Каннабихи даже не выходят проводить, отпустив нас с Богом и пожелав удачи. В доме Веберов иная картина. Веберша [Лиз] от доброго сердца дарит на память две пары кружевных манжет из Filet как скромный знак признательности. Папаша Вебер вместе с нотами, бесплатно переписанными для меня, и пачкой нотной бумаги — преподносит от всего сердца комедии Мольера с надписью: «Ricevi, amicus, le opere del Moliere in segno di gratitudine e qualche volta ricordati di me» («Примите, друг, сочинения Мольера в знак благодарности и иногда вспоминайте обо мне») А задержавшись наедине с Анной Марией, признается ей, едва не плача: «Вот и уезжает наш лучший друг, наш благодетель. Да, конечно, если бы не г. Ваш сын… Он много хорошего сделал для моей дочери, и заботился о ней. Она не в силах выразить ему всю свою благодарность». Они всей семьей просят нас отужинать до отъезда. Анна Мария благодарит, но никак не может принять их приглашения — времени в обрез, надо укладываться. И все плачут, когда мы уходим. На улице холодно. Г. Вебер, подсадив матушку в экипаж, нахваливает ей своих дочек. Короткое мгновенье, когда о нас с Лиз забывают. На её ресницах крохотными сосульками дрожат слезы. Я отогреваю их своим дыханием, и горячими губами вбираю одну за другой. В её глазах удивление, обида, покорность участи и проблеск надежды — вдруг всё изменится, и я останусь. Едва я заглянул в них, как тут же провалился куда-то со всеми потрохами. В ушах еще шумит от ощущения виртуального падения, я еще вижу её губы, подставленные мне для прощального поцелуя, как вдруг её маленькая ручка, соскользнув, сжала мой член. Я махнул рукой, посылая семейству Веберов прощальный привет, а меня бьет сладострастная дрожь. Пока снимают её крупный план, я чувствую Лиз у себя за спиной и не могу унять эту мерзкую дрожь. Не могу даже переодеться, хожу из угла в угол — и сжимаю кулаки. Я забыл Агнешку, я всё забыл. Как текст еще не вылетел из головы. Никого не вижу, только её, весь организм живет только ею. Её глаза мне сказали — хочу, её жест выдал её желание. Она всё еще на съемочной площадке. Мне кажется, она нарочно выигрывает время, как любая женщина, оттягивая минуту, когда я смогу к ней подойти. Но сегодня она улетает, времени у нас в обрез. Я кое-как переодеваюсь. Моё терпение кончается, а я всё хожу кругами возле её закутка, где её раздевают преданные ей костюмерши. Я замечаю Агнию, мелькнувшую на велосипеде — её бесстрастный взгляд на фоне изумрудного заката. Я решаюсь, и вхожу к Лиз. Она сидит на стуле в нижнем белье, в чулках с подвязками. Её руки метнулись вниз, скрестив ладони между ног, вместо того, чтобы просто запахнуть халат. Ромашки вплетены в волосы, пышная челка лезет на глаза, алебастровые плечи, ничем не стесненная грудь в глубоком вырезе. Улыбка и взгляд нежно любящей институтки, уводимой за руку деспотом-отцом. Её тянут, она оборачивается — она приросла к тебе всем телом, единственному до конца жизни. Я оглядываюсь, вокруг люди, спрашиваю: ты скоро? На её лице промелькнуло недоумение, сменившееся ласковой непонятливостью девушки, случайно схваченной вами за руку. Ух, так и хочется сразу сказать ей, обознался, извините. «Я битый час тебя жду». — «Ждешь? Проводить в гостиницу? Я просила? Но… если так, прости, что задержала. Ты иди, можешь идти, ты свободен». Но я не ухожу, я в ступоре. Тогда Лиз встает, обнимает и целует. «Спасибо, ты замечательный партнер. Надеюсь, еще когда-нибудь мы опять с тобой окажемся в одной картине», — и зовет костюмершу. В павильоне слушают мой закадровый текст к уже отснятой сцене: «Этот доверчивый Керубино признается отцу из Парижа: « [Б] едные Веберы испытали настоящий шок, не имея от меня никаких новостей в течение месяца, они посчитали меня умершим, а утвердились в этой мысли потому, что в Мангейме обсуждали смерть моей блаженной матери от заразной болезни. Они просили [Бога] о спасении моей души; бедная девушка [моя Лиз] ходила каждый день в храм Капуцинов; вам это покажется смешным, но не мне. Я этим тронут, и ничего не могу с этим поделать». Я иду мимо: перед глазами белые ромашки, грудь и плечи цвета сливок, а между ног пухленькие ладошки с розовыми ногтями. Я, как выбравшийся из шторма счастливчик, еще не осознавший своего спасения, но и не отошедший еще от слепой стихии, перепахавшей меня как цунами. Хочется стряхнуть всё с себя или отряхнуться от чего-то, что налипло нестерпимым зудом Я иду в сауну и сижу там несколько часов, с кем-то болтаю, даже не помню о чем. Из сауны, совсем уже поздно, возвращаюсь в свой номер и ложусь спать. Не спится. Я чувствую под собой её податливое тело. И, куда бы я не сдвинулся, оно услужливо подкладывается под меня. Я ложусь на спину, оно ложится на меня сверху. Я сажусь в постели, оно уже у меня на коленях, обхватив мои бедра ногами. Я маюсь по номеру, оно маячит на простыне — розовое, влекущее к себе, на всё готовое — «иди, иди», зовет меня, манит, притягивает.

Три часа ночи. Я спускаюсь в бар, чтобы выпить. Там пусто. Освещенная стойка и одинокая женщина. При входе в бар я обрадовался, что он пустой, но когда увидел за стойкой женщину — расстроился. Никого не хотелось видеть в три часа ночи, тем более разговаривать. Хотелось побыть одному в тишине, в полутьме, со стаканом спиртного. Удивил стук собственных шагов. Слишком тихо, непривычно тихо в баре — отключили «фоновую музыку», которую привыкаешь уже не замечать. Я подхожу и сажусь рядом. Агния не шелохнулась, проигнорировав. Она молчит, заметив меня, а я никак не показываю ей, что вижу её. Бармен наливает мне виски и снова исчезает. Глоток, другой, алкоголь бьет мне в голову. Меня кружит по темному бару. Мне не за что зацепится и я хватаюсь взглядом за Агнешку, как за громоотвод — такой нервный шок испытывает мой организм в её присутствии. На ней платье из темно-зеленой ткани с разбросанными в беспорядке алыми гвоздиками. Декольте до плеч, на запястье рубиновый браслет. Появляется бармен, наливает очередную порцию мне и ей, и мы опять вдвоем в пустом баре за одной стойкой, сидим на высоких табуретках, смотрим на полки, уставленные спиртным, и молчим. И чем дольше молчим, тем труднее, невозможнее произнести хоть слово. Любая фраза кажется неуместной, пошлой, глупой. Шелестит у меня в стакане колотый лед, когда я подношу стакан ко рту, чтобы сделать глоток. Также шуршит лед и в её стакане. Я прошу у бармена тихой музыки, если возможно, моцартовской. Соль-минорная симфония в чьей-то немысленной обработке скрашивает наше молчание. Я даже не представляю, о чем Агния думает. Нечесаные, спутанные ветром волосы лезут ей в лицо. Я не вижу её глаз, а значит не могу даже предположить, какое у неё выражение лица.

«Помнишь, мы танцевали с тобой в баре, едва познакомясь?» — с муками рожаю я дежурную фразу.

Агния услышала, обернулась. Взгляд отсутствующий, сонный, красивой японки, — так смотрят на случайного прохожего из окна кафе.

«Как одержимые, как в последний раз, помнишь?»

«А это и было в последний раз. Первый и последний. Мне показалось тогда, что я тебя не знаю».

«Да, мы, действительно, едва были знакомы».

«Я не об этом. Мне очень хотелось думать, что я тебя не знаю. Но теперь я подозреваю, что так хочется думать нам всем при каждом новом знакомстве. Мы так и думаем, иначе бы вымерли давно».

Я пропускаю её слова мимо ушей, допиваю виски.

«Мне, казалось, всё только начинается. А сегодня отсняли последний эпизод с Лиз, и она уже улетела».

«Погрузив сердца мужчин в глубокий траур».

«С чего ты взяла?»

«Она же всем нравится?»

«А что в ней может нравиться? Она стервозина, и еще какая».

«Зачем же со стервозиной ходить, держась за ручку? Ах да, прости, она же Лиз. Тебе по роли положено таскаться за ней».

«Не таскаться, а волочиться. И не мне, а Вольфгангу».

«И предавать всех подряд, ради красивой сучки, окруженной похотливыми кобелями».

«Кто ж не грешен, брось в меня камень, — оправдываюсь я. — К несчастью, взбунтовавшиеся гормоны кому угодно вышибут мозги, не только Вольфгангу».

«Знакомый мотивчик, — оборачивается Агния, — от кого бы ещё мне здесь такое услышать?»

В её глазах напряжение; и неожиданный вопрос: «Тебе нравится Лиз?»

«Сам задаюсь этим вопросом, что в ней может нравиться? Голос! Да, первое, что приходит в голову — её голос. Голос и заставил Леопольда обратить на неё внимание. Классной, говорят, была певицей».

Агния, прихватив с собой стакан виски, перебралась в кресло. Вжавшись в него, она уперлась босыми ногами в панель под настенным зеркалом. Узкие длинные ступни, как у подростка, их хочется упрятать в белую шелковую перчатку. Взгляд отрешенный — смотрит из зеркала поверх моей головы и тонет где-то у меня за спиной в полумраке бара.

«О её голосе, кроме Леопольда, есть еще отзыв известного журналиста Шубарта, — вспоминаю я, пересев к Агнии поближе, — только не путай его с Францем Шубертом. „Превосходная певица Ланге владеет всеми регистрами (этот закадровый текст мне пришлось выучить наизусть). С одинаковым совершенством она поет как полным голосом, так и вполголоса. За своё portamento, за нюансировку, за легкие, крылатые звуки, за свои несравненные фермато и каденции, за свою величавую манеру она в наибольшей степени обязана своему великому учителю“[95]… Но не Моцарту, представь. По какой-то злой иронии этот „великий учитель“ — аббат Фоглер, чьи композиции и образ мыслей оскорбляли слух Вольфганга, как, впрочем, и его игра на клавире. „Слушателям нечего было сказать, кроме того, что они видели, как играли музыку на клавире“. Это он об игре Фоглера… Тем не менее среди учеников аббата были Карл Вебер, Мейербер…»

«Я спросила… тебе нравится наша Лиз?»

Я притворился, что не понял, о чем она спрашивает, и молчу, ожидая уточнения.

«Вы хоть осознаете, чем она, собственно, вас привлекает? Ну, хоть чем она пахнет?

«Спермой».

«Сладкий дух. Она, должно быть, пропиталась вашим мысленным оргазмом».

«Ты злишься. Не надо преувеличивать. Она нравится далеко не всем. Мне не нравится. Весь её вид, которым она якобы говорит — хочу, а невинным взглядом останавливает: ни-ни-ни — только ко мне не прикасаться, не-зя — мне претит».

«Она провокаторша?! — Агния сползла с кресла, подойдя к зеркалу. — Моя сестра провокаторша. Умеет легко манипулировать мужчинами, а я мышка, которая рожает её бывшему жениху детей и терпит её милые художества. Я намерено избегаю появляться с мужем в домах, где бывают супруги Ланге. Если же мы оказываемся с ними в одной гостиной, моя Констанца испытывает неизжитое чувство ревности. А мой муж, словно лунатик, в задумчивости кружит взглядом вокруг Лиз. Сестру это возбуждает. Она пьянеет от его взглядов. И моя Констанца c бесстрастным лицом наблюдает за ними издалека, а очередной ребенок многопудовой гирей оттягивает ей живот. Никогда он не будет смотреть на меня, свою жену, такими глазами, никогда его лицо не будет пылать так в моем присутствии. После таких встреч он бывает дома мягок, ласков, нежен и тих… За всё тут же винится, всё принимает, не возражая, безропотно и смиренно; и спит тихо-тихо, будто душа его отлетела и забыла дорогу назад… Я люблю тебя, Констанца».

Агния стоит у зеркала, ко мне спиной, и я слышу её оттуда — из зазеркалья. Я вижу только её отражение. Её потерянный взгляд нет-нет и ковырнет мне сердце, будто говорит о неизбежном и вечном разочаровании Евы, которое ей приходится пережить, опрометчиво протянув своё яблоко «адаму».

«Между прочим, — говорю ей, — надо было бы тебе присмотреться к Лиз. Мне кажется, что Констанца ведет себя с мужчинами очень похоже».

«Неуверенна, — отзывается Агния, и её отражение безучастно отворачивается, — они хоть и сестры, но из разного теста. Сдоба и обдирный хлеб». — Агния заплетает косички и вглядывается в себя, чтобы оценить свой новый образ. Её волосы выкрасили в темно-каштановый цвет. Её заставляют носить темные линзы, за которыми прячутся голубые глаза. Она придвигает к зеркалу кресло и усаживается. — «Ты кто? — указывает она на себя глазами. — Небольшая грудь, но красивая, коленки круглые, фигурка в порядке, личико… Какое у тебя милое лицо. Живет себе такая тихая, скромная, мечтательная девочка, — стебается Агнешка со своим отражением, а оно, передразнивая, строит ей рожи, — и не замечает, как её взгляд от кукол и детских игр переключается на мужчин, появляющихся в доме. Она слышит, как мать учит уму-разуму старших: все мужики сволочи, поматросят и бросят. Но в их доме бросают как раз мужчин. Ей жалко Вольфганга — и больше ничего. „Маленький, бледный, худой, никогда не питавший никаких иллюзий по поводу своей внешности“.[96] Он смешной и добрый, но ни положением, ни деньгами там не пахнет. А женщине, чтобы им увлечься, надо чем-то гордиться — внешностью или богатством, или положением в обществе, или бешеным успехом».

«Успех — был, — осторожно замечаю я. — Их свадьба (4 августа) случилась как раз после премьеры оперы Похищение из сераля (16 июля), которая прошла с настоящим триумфом».

«Вот, моя дурочка, и завязка всей истории. Женские уши самая верная лазейка к женскому сердцу».

Агния собирает кверху волосы, открыв лицо, и её пьяные глаза сразу же приобретают форму оливок, открыто по-детски глядя на меня из зазеркалья. Но это уже смотрит не Агнешка. Эту девочку с припухшим ртом и бесхитростным взглядом — я не знаю. Агния обводит пальцем своё отражение, намечая глаза, брови, приоткрытые губы. — «Да, успех ошеломил!»

«Ещё бы, — подхватываю я, — успех и звон монет — самый приятный звук для женских ушей. Дни расписаны, как у королевских особ[97]. Деньги от концертов текут рекой. «За концерт он берет в среднем 4 тыс. евро в современной валюте. Только доходы от уроков трех учеников составляют в пересчете на нынешние деньги около 18 тыс. евро в год. Постановка «Дон Жуана» в Праге принесла гонорар в размере минимум 38 тыс. евро. Живя в Вене, Моцарт берет за урок по 45 евро в час, отец же в Зальцбурге всего 4. В целом его уровень доходов сравним, к примеру, с доходами преуспевающего главврача какой-нибудь частной клиники».[98] Но денег никогда не хватает. Приятель Вольфганга из венской знати, у которого тот как-то попытался их занять, был поражен: «У тебя нет ни зáмка, ни конюшни, ни дорогостоящей любовницы, ни кучи детей. Куда ты деваешь деньги, мой дорогой?» — «Но у меня есть жена Констанца! — расхохотался Моцарт. — Она — мой замок, мой табун породистых лошадей, моя любовница и моя куча детей».

«Ты хочешь сказать, ему была нужна другая жена?»

Я морщусь от резкого отблеска в зеркале, и злюсь, что сам себя загнал в угол.

«На твою байку, хочешь, я расскажу свою, — спасает положение Агнешка. — „Как-то летним вечером Констанца, прогуливаясь с мужем, обратила внимание на молодую венку, изыскано одетую. Какая нарядная! — вздыхает она. — Мне больше всего на свете нравится её пояс, и особенно красный бантик, которым он застегнут. — Какое счастье, — радуется Вольфганг, — что тебе нравится именно бантик. Потому что только на него у нас и хватит денег“. Наверное, ей был нужен не вундеркинд и безалаберный транжира, а взрослый и здравомыслящий мужчина. В замужестве с Ниссеном — это уже другая Констанца, и нам кажется странным, что она, оказалось, может быть и хозяйственной, и заботливой, и преданной. Ниссен её не упрекает, не злится, если она захандрит, а ищет, чем бы её развлечь и развеять дурное настроение. Он к ней снисходителен как к женщине. Он надежен, внимателен, терпим. При случае поощрит, а главное, каждую минуту она слышит: „Ах, какая ты у меня красавица. Ты самая лучшая“. Вот без чего не может прожить женщина. Она — стихийна, море разливанное, и Моцарт — неорганизованный, неуправляемый, болезненно самолюбивый. Он привык, чтобы о нем заботились, сам же он не умел и не был приучен думать о других… Этому его пыталась научить Констанца… Мать, а затем и отца, он оттолкнул, вернее, оттолкнулся от них, но так ни к кому и не пристал, оставаясь одиноко дрейфовать посреди реки, всё поглядывая то на тот, то на другой берег, а течение несло его по своей воле, тянуло, крутило… Дорогой экипаж, бильярдный стол, пристрастие к модной одежде, по утрам собственный парикмахер»…

«Он придворный композитор. Надо иметь жалованье Сальери, чтобы достойно себя чувствовать при дворе. У Гайдна, который жил в поместье Эстергази, в договор было включено всё, вплоть до пожертвований на благотворительность, а Моцарт жил в дорогой европейской столице. Только за аренду квартиры он был вынужден выложить 15 тыс. евро. Для сравнения, его отец платил в пять раз меньше за этаж из семи комнат с большим салоном. Так что, доход… сам по себе не бывает ни большим, ни малым, всё зависит от обстоятельств…»

Мне показалось, что Агнешка спит, свернулась в кресле калачиком, держась за голову, дышит беззвучно, как во сне, и я замолчал. Почему-то вспомнился Караваджо. Мне не хочется нарушать её сон, я допиваю своё виски в тишине.

«Только представь себе, — услышал я, — как однажды Констанца проснулась и на глаза ей попался её муж — маленький невзрачный человечек, с вздорным характером, неуемной гордыней, беспомощный и деспотичный, с вечным рефреном в душе: „стань такой, как я хочу“, что её смертельно раздражало, и… вот она — развязка».

«Кончились денежки — кончились девушки», — вдруг сорвалась у меня с языка дурацкая прибаутка. — Праздник кончился, но он-то ещё не умер. Он еще ухитряется их где-то перезанять, эти проклятые деньги, чтобы заткнуть дыру, которая кажется ему всего опасней. Из самых неприкасаемых трат: лечение жены в Бадене и пополнение его гардероба. Не нам судить подходили они друг другу или нет, сошлюсь на популярное мнение: «Последний период не был в розах ни для Вольфганга, ни тем более для его жены. И всё же, вопреки всем трудностям, ссорам и обманам последних лет, пара все-таки устояла».[99]

«Оптимистично звучит: „Пара всё-таки устояла“. А разве им можно было тогда развестись? Все устраивались, как могли. Перестав спать в одной постели, заводили любовниц; кто-то имел вторую семью „без ущерба“ для брачных уз. Ложь, ложь во всем. В амурных делах женщины целиком зависели от мужчин, они были не в состоянии ни прокормить себя, ни вторично выйти замуж при живом муже. Самый обычный конец — одиночество — судьба Наннерль или Алоизии. Простим же ей… что моя Констанца — не подвижница и не слезливая пленница из Похищения из сераля»… а обычная женщина из тех, кто разочаровался в браке…

«Что ж тогда нам удивляться, — слышу я свое брюзжание, — что он, умирая, радовался как ребенок приходу Софи, избавлявшей жену от тяжелой повинности сидеть при умирающем. Пусть это будет любой другой: её сестра, ван Свитен, врач, хозяин дома, дворник, но не она. Не хочется, понятно, в последние минуты смотреть правде в глаза — ей в глаза, наверное, нет сил или не хватит мужества — и зачем? «Я благодарен Богу, даровавшему мне счастье принять смерть как ключ к настоящему блаженству». И душевный мрак прояснится, хаос упорядочится, поглощенный Единым мировым порядком, утратит свою тупиковость и фатальность… Вот и задумаешься, что побудило преуспевающего композитора, бывшего нарасхват, так смотреть в своё будущее еще в апреле 1787 года. «Oidda [Addio, подпись и дата так же написаны наоборот] преданный вам паршивец гнагфьлов Трацом».

Я остаюсь один. Слежу, как бармен наливает мне новую порцию виски. Пью, морщусь, пьянею. Бедняга Вольфганг, — не дают мне покоя пьяные мысли, — как же он был унижен. Он пережил такой силы стресс, что болезнь была самым легким его исходом. «И зачем все так много говорят?» Это уже я спрашиваю у таракана, который показался из-за кофеварки и смотрит на меня, двигая усами вверх-вниз, чуть влево, чуть вправо, как заправский дирижер. Это знак, что время позднее, и надо ложиться спать. А не хочется. Я посидел бы еще с этим тараканом, обнявшись, и поплакался бы ему в жилетку. Он перестал двигать усами и присел, растопырив лапки… «Да, друг, говорю ему, мы болтаем, а наши близкие молча бросают нас или умирают под нашу болтовню в полном одиночестве. Нет, я не зову умирать вместе с ними, но хотя бы разделить последние минуты их непосильного одиночества».

«ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ»

В номере режиссера по вечерам все слушают Моцарта. Так заведено, музыка раскрепощает, вдохновляет, вызывая вопросы, обсуждения, споры. Тут каждый может высказываться обо всём, что кажется неясным, бездоказательным, с чем бывает трудно иной раз согласиться.

Агния не одна. С утра за ней увязался какой-то тип. Кто это? — вглядываюсь в него. Прикатил на собственной машине, с самого утра целый день не отходит от Агнии, сопровождает её из гостиницы в гримерную, из гримерной на площадку. Обедают за одним столом. И здесь опять сидят рядом. Говорят, что актер, но я его не знаю. Машина «тойота». Одет небрежно, от кутюрье. Чисто выбрит, серьезен, хорошие манеры. Вежлив, приветлив, холоден и, по-моему, всех нас презирает. Тип для меня ненавистный. Говорит как по писаному, но попадись у него на пути — переступит, не задумываясь. Чисто Зюсмайр[100], — так мне показалось. Он моложе её, как и тот был моложе Констанцы. «Ревнуешь?» — нашептывает мне мой навозный жук, который собаку съел, копаясь в отходах супружеских отношений.

Звучит фантазия до минор. Какие-то закодированные смыслы. Что-то для меня недоступное. Это что-то давит, давит, а ты незаметно для себя перемещаешься в область, где нет никому пощады, где все говорят о смерти и разобщенности — в места ссылок и душевных мук. Мысли, как мячи, которые мною с ожесточением посылаются в Агнию, тут же отскакивают ко мне назад с удвоенной мощью. Я с ходу отпаиваюсь, как снадобьем, доминорной фантазией, откровенной, проникающей за пределы нравственности в пределах вожделенного.

Эта тоска по идеалу созвучна моей душе, она подстегивает чувства, сулит райское блаженство разбуженной похоти, но приносит одно опустошение, не возвышая душу — и тайный восторг, зажженный идеалом, медленно испускает дух, как воздушный шарик, который сдувается с шумом и дерганьем, падая под ноги кусочком резиновой тряпки.

Я чувствую на себе её взгляд. Он выкашивает мои чувства как сорную траву — бесстрастно и методично, подчистую, оставляя голой мою страсть, бесстыдно выставленную напоказ.

Как совместить одно с другим — «похищение из сераля» ради вечной любви и самовластие желания, сжигающее изнутри, и как не скурвиться, видя каждый день попранным свой идеал. Где-то здесь блуждают наши с ним души, впадая в отчаяние или безудержно веселясь, и опять затухая, теряя энергию, увядшие и бессильно замершие от удушья.

«Мне пришло сейчас в голову, — заговорил я, глядя на Агнешку, — что, и по мнению A.Gueullette, Констанца «оставалась единственной, кто был способен укротить раздвоенность его души между сексуальным желанием и возвышенной любовью». Вот в чем неприкрытый пафос их отношений.

И тогда мне понятно, что она, не обладая сильным характером, время от времени наносит болезненный удар по его самолюбию, с какой-то загадочной душевной черствостью, но… она такая».

«Всё с нею шиворот-навыворот, — подхватывает мои слова режиссер. — Вся история их отношений — это история „шиворот-навыворот“. Моцарт воодушевляется Цнатснок[101], а Трацом[102] мучает Констанцу — может быть, эта двойственность в отношениях и спасает обоих от разочарования». — «Или бесит Констанцу, — вставляет сосед Агнии. [Обычно никого из посторонних не пускают на наши посиделки, его почему-то пустили.] Свою нужду в идеале, он справляет в музыке, — хохочет он, — при этом живя параллельно с грешной Констанцой? Не слáбо. Изменяет жене с оперными дивами, попадаясь на крючок собственной музыки, и сражается с недоброжелателями жены, уверяя всех, что влюблен в неё? Как говорят, „два сапога пара“, оба достойны друг друга: „Констанца — мое второе я“?».

Я как в воду смотрел. Её знакомый — актер, приглашен в нашу картину на роль Зюсмайра. Бывает же такое попадание. И с первых минут я возненавидел его, как это и пристало мне по сценарию. Агния его не отваживает, но и меня не избегает. Мы вместе гуляем, обедаем втроем, обсуждаем завтрашнюю съемку. Он оказался точно таким, каким я его себе представлял, и поэтому конфликты между нами исключены. Вечерами Агнешка приглашает нас пройтись к озеру. И мы плетемся за нею, стараясь в меру своих сил её развлекать. Я анекдотами, Зюсмайр соловьиными трелями, на которые он мастак, и от которых у меня звенит в ушах и начинается икота. Агнешка смеется, и заставляет меня поднимать вверх левую руку. Особенно я люблю, когда она, устав, садится под деревом на холме и рассеянно слушает нас, сложив на коленях руки, перебросив волосы через плечо на грудь. Ей, от природы рыжей, очень к лицу темно-каштановый цвет, в который её выкрасили для роли, и линзы с карим оттенком придают её взгляду яркость, глубину и легкую летучую грусть. Брови шелковистые, сам изгиб их вызывает волнение. Глаза персиянки, нос римлянки, страстные губы испанки. Не могу смотреть на неё спокойно. Она спасает мои глаза от бесчувственной слепоты. Я теряю чувство времени, я забываю, где нахожусь. Она ненавязчива, но притягательна, перед ней замираешь как мальчишка — завороженным.. Это наслаждение, которым живешь, как во сне, весь целиком, а пробудившись, уже не хочешь возвращаться в нашу растленную жизнь. Я слежу, как Агния прогуливается вдоль озера, подернутого закатом. Озеро обмелело и обнажилось у берега камнями, утопающими в тине. Удивляюсь, её недостатки, волнуют меня не меньше. При её худобе, вся она соразмерна, хотя колени не округлые, и кисти рук не крохотные. У неё худые плечи с заметными под кожей ключицами, и ни одной жиринки на теле, но это не лишает её фигуру женственности. И мещанская стыдливость ей не к лицу. Она никогда не выглядит голой — только обнаженной, как у художников Ренессанса.

«Может быть, в семейной жизни Лиз была бы еще большей стервой, — доходят до меня слова Зюсмайра. — Но главный восторг — голос, он-то влюбился в примадонну. А чем поразила Констанца?»

Агния слушает, прислонившись спиной к дереву, подложив одну руку под голову, а согнутый мизинец другой — прикусив.

«Констанца? — переспросил я, — Как чем? а добрачный договор, она им навсегда привязала к себе Вольфганга, ничем не рискуя… Сначала он сотворит миф о Констанце. Потом будет внедрять его в сознание Наннерль и Леопольда и, наконец, убеждать свою жену, что она-то и есть его Цнатснок, а не Констанца Вебер. В первой же венской опере он создаст трогательный образ благочестивой Цнатснок, и „бедный рыцарь“ Трацом посвятит ей себя. Этот злюка Трацом или паршивец Трацом — к нему Моцарт будет ревновать свою жену до конца жизни, будучи не прочь обнаружить в ней отражение преданной, доброй, чувственной девушки из зазеркалья, которой когда-то прельстился. Так что Лиз любил Моцарт, а её сестру сделал своей джульеттой Трацом».

«Даже не подозревая, как ей неприятно жить под чужим именем, — отозвалась Агнешка. — Жить и чувствовать, что любят и превозносят как бы вовсе и не тебя. Разве так честно?»

«Не знаю, не знаю…. но сегодня он видит её моими глазами, а они…» — и я тормознул, почувствовав взгляд Зюйсмара.

Совсем стемнело. Над озером свист крыльев диких уток вплетается в ночные взмахи знобкого ветра.

«Знал бы он, каким несчастьем обернется для Констанцы его „благородный“ порыв», — вздохнула Агнешка.

«Он-то дýмал, что её спасает».

Агнии совсем не видно в сумерках, но тень её — там, у дерева, накалена. Она обжигает меня на расстоянии. Я воспламеняюсь и обугливаюсь, словно многоразовая птица Феникс.

«А не надо бы ему без конца ей внушать: «Доверяй моей любви, ведь у тебя есть доказательства её», — процитировал мой текст Зюсмайр.

«Но он и вправду был готов многим для неё жертвовать, — напоминаю я. — Он влезает в долги, чтобы отправить её лечиться на воды в Баден. Он наступает себе на горло: „Я твердо решил написать Adagio для часовщика, чтобы дать в руки моей любимой женушки несколько дукатов, хотя эта работа мне ненавистна“. Он попрошайничает, когда не может их заработать. Он унижается, выпрашивая для своей женушки бочонок пива у баронессы. Он отказывается от поездки в Англию. Он всегда принимает её условия, он терпит её выходки. Её желания для него закон. Он нежен и заботлив и, как собака, привязан к ней, но, видно, для счастья этого недостаточно. „Где я спал эту ночь?“ — хорошим вопросом (да?) озадачен он в письме к Констанце. И в подтверждение, что эту ночь он провел дома, вдруг, откуда ни возьмись, появляются надоедливые мыши, с которыми он до утра препирался. Теперь можно сослаться на них: не веришь мне, спроси у мышей? Этот червь сомнения никогда не перестанет грызть обоих».

«Интересный ты придумал выверт, — усмехнулся Зюсмайр. — Но профессор медицины Антон Ноймайр сделал из их переписки с женой противоположный вывод, что его любовь к Констанце постоянно росла, а в конце жизни Моцарт даже не мог сочинять в её отсутствие».

«Из чего само собой выходит, — услышали мы голос Агнешки из темноты, — что если чувства Моцарта с каждым днем их брака растут, то о чувствах Констанцы нечего и говорить — она обречена любить „бога музыки“ без памяти».

«Кто ж не хочет сказки?» — съязвил Зюсмайр.

«Можно, конечно, крик души принять за голубиное воркование, — обозлился я. — Но, зная его почерк, нельзя не почувствовать за потоком из нежных слов скрытую боль».

«Как и в его музыке, напичканной тяжеловесными паузами, вперемешку с игривостью и апофигизмом».

«Так говоришь, любовь у них крепчает считает Ноймайр. Ну, да. Можно на это и так посмотреть, прочтя, например: „Я слишком привык к тебе и слишком тебя люблю, чтобы мог оставаться в разлуке с тобой так долго“[103]. На первом месте, что? „Слишком привык“. Одно противоречит другому: слишком любить то, к чему слишком привык нельзя — привычка притупляет любовь. „Мне плохо быть одному, особенно, когда меня что-нибудь тревожит“. Уже теплее. В такую зависимость от жены может попасть либо тот, кто прикормлен её материнской заботой и привык перекладывать на неё принятие решений, либо — одержимый ревностью, который едва закроет глаза, и перед ним сразу же предательские картины её измен».

«Мужская логика, это уже я слышала, — подала из темноты голос Агнешка. — Констанца влюблялась в фуги, потом — в молодых мужчин, в итоге в Зюсмайра, который бросил на неё зловещую тень».

«А Зюсмайр тут при чем?» — возмутился он.

«26 июля, — напоминаю ему, — она в сопровождении Зюсмайра вернулась домой, родила своего шестого ребенка Франца Ксавера, между прочем. После родов уехала с ним в Баден. Появились они в Вене только 30 сентября на премьере „Волшебной флейты“, и сразу же после неё снова укатили в Баден, пробыв там весь октябрь, и вернулись уже в ноябре. Кто к кому привязан, тот тому всем и обязан. Надо думать, что под конец Вольфганг примирился с этой её связью. „Делай с N.N., что хочешь“ — напишет он ей 14 октября в последнем письме».

«А ей это уже было неважно, — появилась из темноты, Агнешка. — Она теперь в хорошем расположении духа — правда? [и смотрит на меня]. С нею в Бадене верный Зюсмайр. [она поглаживает его по щеке]. Отправила мужу партитуру вместе с его одеждой, о чем он просил — что еще от неё надо? Написать записку? Ну, забыла, отвлеклась. Кстати, ей уже неинтересны нотации мужа, интересней шутки Зюсмайра».

«Какой выверт в их жизни, — улыбается довольный Зюсмайр, — раньше шутил он, теперь смеются над ним».

«Ей никогда не были понятны ни сам Вольфганг, ни его юмор, — бормочу я. — Нельзя обмануть натуру. Констанца Вебер останется Констанцей Вебер, хоть пиши с неё икону и почитай за святую».

«Твоя ирония тоже, надо сказать, не на высоте, — переглядывается Агнешка с Зюсмайром. — Но если бы она и достигла ушей почти тридцатилетней женщины, то только бы её раздражила. Поскуливания мужа её уже тихо бесили. И красноречивым ответом на все его жалобы стало молчание».

«Это факт, — уныло подытожил я. — Но каждый раз он всё еще удивляется: «Если ты не получила моего письма, то, по крайней мере, могла бы написать самá, или ты должна только отвечáть мне?»

«Я бы сказала спасибо и за это, что хоть иногда отвечает».

«Могу представить себе её сухие короткие письма. Прочтя их с новым мужем, они, не раздумывая, бросили их в печку».

«А как еще она могла отвечать на этот беспомощный поток мерехлюндий?»

««Когда я писал тебе, несколько слезинок упало на страницу», — злорадствовал Зюсмайр. — Вспомнил бы «Фигаро». И он запел дурацким голосом:

Мужья, откройте очи,

Больше терпеть нет мочи,

И днем и ночью женщины

Обманывают нас.

Щебечут, как птички,

Хитры, как лисички!

Пленить нас умеют,

Но тут же нагреют:

Прелестны как розы,

Но в них есть занозы.

В их сердце к нам жалости

И капельки нет…

Мужчины, — дурачится Зюйсмар, — спуститесь на землю и перестаньте уповать на мнимое единодушие с женами в заоблачных сферах. Тот, кто этого не понял, сам несчастлив и своих женщин делает несчастными. Отдавшись мужчине, дама не должна чувствовать, будто она свою жизнь выбросила на помойку».

Перед гостиницей Агния задержалась, взглянув на меня, потом на него — спросила: «Может, продолжим наш разговор за десертом? Только, пожалуйста, обойдемся без церемоний. А ты, — придержала она в дверях Зюсмайра, — достань бутылку вина и фруктов, без них не приходи», — и закрыла у него перед носом дверь.

Я насторожился, еще не понимая — его этим приблизили или выказали ему пренебрежение. «Отстань, — тут же увернулась от меня Агнешка, когда я хотел её обнять. — Любуйся в окно на луну, а я переоденусь». Я слышал шуршанье её белья. Луна улыбалась плотоядно, глядя мне прямо в лоб. Мы с Агнешкой не успели сказать друг другу и двух слов, как Зюсмайр уже стучал в дверь номера. «Можешь повернуться, я готова», — объявила Агния. Я почувствовал по голосу, что она на взводе. На ней были её любимые черные чулки, короткий жакет из панбархата, мини-юбка и черные лодочки на «шпильках». Наряд явно провокационный. Верхние пуговицы на жакете расстегнуты, из него нет-нет да и выглянет грудь. Зюсмайр, войдя в номер, даже споткнулся о порог, увидев её. «Ох, я забыла еще маленький аксессуар». И она надела черную мужскую шляпу. «Мне она идет?» Она присела на широкий подоконник, глядя на свое отражение. Одной ногой она упёрлась в оконный проем, другой едва касалась пола. Как может женщина одним нарядом раздавить мужчину, сделав его придатком собственной похоти. Лично я уже не представлял, как мы сможем обсуждать завтрашнюю съемку под прожектором такой агрессивной красоты. Она выпустила из-под шляпы волосы и, положив подбородок на колено, рассматривала нас. Меня и Зюсмайра уже знобило, нутро сотрясалось мелкой дрожью, а желание разъедало, точно кислотой. Разъедало, потому что ни у меня, ни у него не было ни малейшего шанса в этих обстоятельствах его удовлетворить. «Что вы притихли?» Она спрыгнула на пол и присела к нам за стол. Выпив вина, голова у нас совсем пошла кругом. Моя рука, как соскочившая пружина, скакнула под столом ей на колено. Агния, уставясь в меня, спросила: «Ты меня хочешь?» Но перед ней сидел истукан, который звука издать был не в состоянии, так пересохло у меня в горле. Она встала, и тут же улеглась прямо на пол, согнув ноги в коленях, упершись «шпильками» в пол. «Ты не обидишься? — обернулась она к Зюсмайру. Пуговица на жакете расстегнулась. «Нет-нет, не уходи. Ты же не ревнуешь меня, правда? Ревновать — это же дурной тон». — «Говорят, если ревнуют — значит, любят», — обрел я наконец дар речи, но лучше бы я молчал. — «Очень, по-моему, опрометчивое заявление, правда, милый Зюсмайр? — и Агния, приподнявшись, осталась сидеть на корточках. «Ревность, ты же мне сам говорил, одна из форм душевной болезни. И это «veritas». Ревнивый первым ненавидит себя и, кстати, того, кто его мучает, заставляя ревновать. Разве не так? Разве он не размазал бы их обоих по асфальту, как двух спарившихся лягушек, со сладким чувством гадливости?» Она вдруг подалась вперед, встав на четвереньки, и заквакала. Грудь вновь вырвалась на волю. «Ревность — она вроде наркотика. Ревнивец сознательно разжигает себя картинами подлейших измен, доходя до изысков в виде своего лучшего друга. Там, где всё отравлено ревностью, там не думают о любви. Поэтому старайся, чтобы твоя женщина всегда была с тобой, а еще лучше — с тобой в постели. Так ты спасешь не только себя, но и друзей. Моцарта спас от греха страшный ревнивец Ланге, который держал свою Лиз взаперти. Я надеюсь, ты не ревновал, когда режиссер на пробах щупал меня, твою девушку, за все места у тебя на глазах, а ты ведь был кажется безумно в неё влюблен?.. [Агния снова уселась за стол, сняв шляпу.] …и как мне показалось тогда — и она любила тебя». Агния вдруг перехватила мой взгляд и слегка шлепнула меня по щеке. «Знал бы ты, какие соблазны у него были, не кривлялся бы. Но есть же справедливость, согласен, мой милый Зюсмайр? Твое коварство в отношении меня срикошетило и по тебе. Ты и меня потерял, и ролью тебя обошли. Пей пока вино, включи телевизор и терпи, паршивец, как я терпела твоего похотливого скота. А мне было нелегко, я первый раз влюбилась и ты мне казался принцем… Теперь-то я знаю, что все «принцы» с засранными штанами. Они дурно пахнут, если им отдаться по любви… Все зюсмайры. Все! Только одни талантливы как Вольфганг, — их женщин рядят в козлов отпущения, а самих прощают. Другим — наглым и бессовестным, всё и так сходит с рук; а таких слабаков вроде тебя, Зюсмайр, — изгоняют и презирают как нашкодивших котов». В руке Зюсмайра что-то хрустнуло. Из разжатой ладони выпали осколки стакана. Он перетянул окровавленную руку носовым платком и молча ушел.

«Может, он, конечно, гад еще тот, но…» — оглянувшись, я увидел её сидящей на полу. Руки за спиной, ноги расставлены, голова откинута — мне были видны только черные точки ноздрей и нависшие на глаза тяжелые веки. Она была до смешного похожа на боксера в глубоком нокауте. «Ты, знаешь, кого мне сейчас напомнила, — хотел я сострить, хотел, но передумал. Я собрал со стола осколки от раздавленного стакана, почти все в крови Зюйсмара, сложил осторожно в пакет, в котором он принес фрукты, чтобы потом, выбросить их в урну. Я подспудно опасался чего-то; вдруг, думаю, обнаружат их в номере, начнут расследовать — откуда кровь, и затаскают нас по допросам… будто мы, действительно, кого-то убили. Вот он — симптоматичный страх, о котором говорил Вольфганг отцу, оправдываясь, что поддакнул мнению большинства, „хотел понравиться, заслужить их доверие потому, что прибыл прямиком из Зальцбурга, где отучают возражать“. Этим я и объяснил ей свой дурацкий смех. Всех нас, говорю, как кроликов, выращивают во лжи и страхе и склоняют к холуйству. И далеко не всем удается выжить и не потерять себя».

«Сначала умерьте свои аппетиты, — слышу я голос Агнешки. — Бог с ним. На калек не обижаются и зла не держат. Не знаю, что сегодня со мной. Всё в голове перепуталось — музыка, Вольфганг, ты. Не очень ты… заигрался в гения, противно. Мне от всех вас противно. Хочу от вас освободиться, свободы хочу. А что это такое, не знаю, может быть — рабство навыворот. Я давно про себя знаю, если завелась червоточинка правды, сгнить всему яблочку. Гниёт всё настоящее, и черви живут в здоровом яблоке. Если зло за дверью, можно отсидеться в доме, но… если оно внутри тебя, его можно уничтожить только вместе с собой. Это мой выбор… и его. Вольфганг нонконформист, как и я. И как объект похоти, я сама выбираю себе насильника. Не хочу быть пешкой в чьей-то игре. И вообще ни во что не хочу играть. Кругом сплошь всё ли́па. Мне всё обрыдло, меня тошнит»… И она побежала в туалет. Её действительно вырвало. Она плевала в унитаз, бормоча: «Рука в крови — мерзость… пакостник, шут, притворщик». Она встала под душ. «Грязь, грязь, грязь!» Выйдя из ванны, искала свою одежду — плохо, ей везде плохо. Я удерживаю её. Руки совсем ледяные — окоченели, её грудь — камень, её ноги раздвинуты, будто в параличе, её застывшее лицо как потрескавшийся мрамор. Нежно, мягко, теплой ладонью разглаживаю окаменевшие черты и что-то бормочу, шепчу, чем-то соблазняю, и увожу, увожу — от этой агонии, от её собственной дурноты и ступора, из которых выход только один — из окна вниз головой.

«Неисповедимы пути… ведущие нас к храму св. Стефана, — кивнул я на венский кафедральный собор, — туда нам и дорога». — «Только переставь, милый Вольфганг, союз: и туда нам дорога». Легенду о недостроенной башне и о проклятье, связанном с нею, мы услышали c Агнешкой от здешней прихожанки. «Влюбчивый подмастерье запал на дочку мастера. А чтобы её заполучить, спутался с дьяволом, обещавшим помощь, если парень никогда в жизни не произнесет имя Бога. Но подмастерье, заметив с недостроенной башни возлюбленную, крикнул Мария, так её звали, и дьявол, заподозрив, что тот призывает деву Марию, сбросил его вниз». Конечно, это суеверие, легенда и просто ерунда. Но как все мы падки на всякого рода заклятья. Агнешка вся сжалась, переступая порог храма, и я не преминул тут же сострить: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Внутри собора кафедральный полумрак. Мы остановились, чтобы осмотреться. И тут я услышал её шепот: «Здесь венчались Констанца и Моцарт, как тут не вспомнить о проклятье». Подслеповатые витражи, ряды голых скамей с потрепанными молитвенниками для забывчивых прихожан. Будто по чьему-то наущению, в молитвеннике у Констанцы появилась дразнящая запись: «Тот, кто переиначил все образы этой маленькой книги и что-то надписал на каждом из них, есть — — — , не правда ли, Констанца? — Он не тронул только один, ибо он установил, что у того был двойник — [или он как бы в двух экземплярах] и, значит, надеется его заполучить в качестве подарка; кто же обольщает себя этой надеждой? — — Trazom — и от кого же он надеется это получить? De Znatsnoc, Не будьте так благочестивы, доброй ночи». (Вена,1781)

Пахнет явной провокацией, особенно последняя фраза, обращенная — вспомним — к невесте! Как тут забыть о дьяволе. Агнешка молчит, уставившись в молитвенник. «Недоступность Констанцы, видимо, задела жениха за живое, — насмешничаю я. — Так мы попадаемся на свою же уду: призывая девушку до свадьбы быть с нами не столь благочестивой, а после свадьбы попрекаем её за слишком вольное поведение — «женщина, которая бережет свою честь, не сделает так».

Я спешу на исповедь. Окошко открывается, но я долго стою в нерешительности, не зная, с чего начать. Смотрю на мою Констанцу, склонившуюся над молитвенником. Она так серьезна в своем девичьем «молении о чаше». Издали, кажется, что её глаза, подернуты скрытой болью, как глаза монашенки, в наказание заточившей себя в монастырь. Глядя на Агнешку, я каюсь, признаваясь священнику, что не только имена — всё переиначил в нашей с нею жизни, всё вывернул наизнанку, черное стало белым и наоборот, желаемое часто выдаю за действительное, а то, что происходит в действительности, тут же перелицовываю в желаемое. И опять я смотрю на Агнешку, шепчущую молитвы. Передо мной живой «двойник» того, еще не тронутого в молитвеннике образа, «святость» которого способна вдохновлять меня и дальше.

«Она казалась мне соблазнительной и неприступной до свадьбы, она стала неуступчивой и своевольной после… Может быть, я смалодушничал, когда поддался соблазну жениться?» — жду я ответа священника. «И какой же, по-вашему, она должна быть? — отвечает он мне вопросом на вопрос. — Такой же нервной и горячей как вы, живущей только вашим творчеством? Или, как Алоизия, — амбициозной, блистательной, сделавшей карьеру смыслом своей жизни? Богатой барышней из благородной семьи, с титулом и взыскательным окружением?» — «Только не прагматичной и добропорядочной немкой». — «Значит, она должна стать вашей грезой? Предметом поклонения, как Нэнси Стораче? Паминой из «Волшебной флейты»?» — «Если б у Агнешки был оперный голос, она была бы непревзойденной Паминой, — вырвалось у меня, — видели бы вы её, какой смиренной сидит она сейчас на церковной скамье с молитвенником в руках… Нет, не в девушек, святой отец, влюбляюсь я, а в их талант. Волокитством это же не назовешь, правда? — искренне хочу я оправдаться перед священником. — Тамино-Памина — остались для меня детской мечтой. В реальности же… страдалица Констанца «так преуспела, что нашу семейную жизнь легче уподобить браку Папагено-Папагены со всеми радостями земной любви и свободой чувств, его отличающими».[104] Не я один, тáк думает и A.Gueullette, и, может быть, кто-то еще, — спрашиваю я священника в затянувшейся паузе, — если суметь взглянуть на наш будущий брак с Поднебесной высоты». Я вдруг занервничал. Мне показалось, что возмущенные прихожане, ожидающие своей очереди на исповедь, пристально смотрят на меня. Я слышу их гневные характеристики, едкие замечания. Мне хочется заткнуть себе уши. В такие минуты я жалею, что взялся за эту роль. Вместо «пасквиля», каким мне начинает казаться наш фильм, сочинить бы что-то трогательное до слез, что-то наподобие «Констанца — любовь моя». Но разве моя зловредина мне это позволит: …ни возлюбленной, ни тем более хозяйкой в доме (какой была Анна Мария) Констанца не станет. Да она и не могла бы ею стать, и не только из-за её знака («козерожкам» претит роль домохозяйки) — просто нé было у неё дома, только длинный ряд съемных квартир… и мать из неё, прости Господи, никакая. Бросила своего первенца на кормилицу». — «Не суди, — услышал я в горячке слов голос священника. — Раз не знаешь, что оставлять новорожденного на кормилицу было в порядке вещей».

«Не знал я этого, святой отец, да и как я смею, Господи, её осуждать. Разве я, влюбленный в Алоизию, не женился на младшей сестре своего идола? Разве не мечтала Констанца о любви с избранником, который думал бы не о красавице сестре? Ей и так уготовано было судьбой стать бледным отражением Лиз. Из-за неё Констанца, обладая приятным голосом, рта не смела раскрыть в присутствие мадам Ланге, пением которой все восхищались. Спела для свёкра как-то в Зальцбурге в мессе своего мужа, и все всё ухмыляются по поводу её пения столетия спустя. Вся её жизнь — запрятанный протест, приучивший её относиться ко всем с величайшей подозрительностью: „у меня не было возможности закончить письмо, я попросил Констанцу извиниться за это перед папá; она долго отказывалась, опасаясь, что там станут смеяться над её орфографией и стилем“. Она-то знает, что каждое её слово будет рассматриваться под лупой и будет вывернуто наизнанку, поэтому без сожаления уничтожает свои письма. И живет какой-то затаенной жизнью, опасаясь открыть свои чувства, чтобы не нарваться на злую насмешку. Это разве не пытка? „Моя жена по-прежнему боится не понравиться папá, потому что она некрасива — но — я её утешаю и говорю ей на это, что мой дорогой отец не ценит так красоту внешнюю, как качества души“. Вот тáк я её утешаю, и это ужасно, то есть, я как бы открыто признаю, что она непривлекательна. Как ей должно быть обидно, — каюсь я. Не правда ли, святой отец? После этого она уже никогда не будет уверенна в моей любви, никогда не будет чувствовать себя со мной в безопасности. Её пристально разглядывают как аномальное насекомое, беспардонно швыряют на анатомический стол, стараясь разгадать тайну нашей любви. Даже родные в Зальцбурге холодно отмечают её малейший промах, а мне никак не удается выказать себя зрелым мужчиной и её защитить. Скорее, я поражаю её своим ребячеством, например, легкомысленно настаивая, чтобы ребенка выкармливали, вместо молока, водой, как якобы сам я был выкормлен в младенчестве». — «Всё в руце Господа, — слышу я священника. — Кто-то пишет музыку, играет у знатных особ, изучает в библиотеке фуги Баха, а кто-то вынашивает его детей, рожает — за восемь лет шестерых (шестью девять — 54, восемь на двенадцать — 106) — ровно половину жизни, прожитой в браке»…

Исповедь не приносит мне облегчения, не снимает ни одного вопроса из тех, что меня мучают. Но и моя Констанца надолго застревает перед окошечком исповедальни.

И о чем она с ним столько времени толкует, в чем кается, каких ищет ответов? Важно сейчас, — решил я, — не запутаться нам в именах, и не оказаться заложниками чужих судеб.

ВДОВА МОЦАРТА

Перед темнотой все сироты. Сидим притихшие, на нервах, наблюдая, как тьма вытачивает из самой себя очертания предметов, пока её саму вспышкой не разносит широкий экран.

Любительница фуг, дражайшая женушка Констанца на склоне лет, подпирая рукой щеку, с отрешенным видом смотрит из окна — в пустоту?.. нет, нет — на памятник её мужу в Зальцбурге, воздвигнутый ненавистными горожанами. «В юности её глаза, по всей видимости, были очень яркими, они и сейчас по-прежнему хороши, — звучат за кадром воспоминания Винсента Новелло[105] о встрече с шестидесятилетней Констанцой. — Я не знаю ничего добрее, дружественней и сердечней, чем её поведение во время нашей беседы. В целом эта дама стала для меня одной из самых интересных особ, живущих в наше время». Констанца небольшого роста, стройная, выглядит гораздо моложе своих лет. Голос низкий и мягкий, манеры непринужденные, человека хорошо воспитанного, располагающего к себе, который долго жил. «Что за мысли блуждают в её затуманенном сознании, — журчит бархатный баритон за кадром под аккомпанемент божественного многоголосья, — на сквозняке времени, холодом обдающем из пустоты вечности…

«Годы тебя не старят, — беру я Агнешку за руку». — «Значит, плохо поработали гримеры», — отстраняется она.

Кладбище Санкт-Себастьян в Зальцбурге. Голос за кадром: «Место вечного покоя притягивает к себе её уставшую душу. Негде ей здесь голову преклонить — чужой город, чужая земля. Г. фон Ниссен, покойный муж, погребенный тут в 1826 году в могиле Леопольда — не в счет, он не из их рода. Алоизия Ланге (Лиз), скончавшаяся в Зальцбурге 3 июня 1839 года (осталась кровоточащей занозой в её душе), лежит неподалеку от бывшей могилы Леопольда; их погребальные кресты навеки осуждены оставаться один для другого вечным укором? Наннерль, убежденная, что Веберы, опоив брата приворотным зельем, отняли его у семьи, а со временем оккупировали и его родной город, не захотела лежать в окружении семьи Веберов и нашла своё пристанище в приходском склепе, где её останки затерялись. Каким-то странным образом могилки Веберов заполонили зальцбуржское кладбище, оттянув на себя часть посмертной славы Моцарта. В то время как его семью разбросало по разным углам их мест упокоения, а он сам безнадежно растворился среди всякого сброда на забытом кладбище под Веной. Он умер, как умирают в больнице для нищих. Прибрал его Господ к себе, отогрел покинутую всеми душу и даровал долгожданный покой, чтобы „пресыщала душа свет лица Его“, а тело прибрали люди — с глаз долой! Вот так и после смерти он был лишен последней радости — лежать в родной земле вместе с семьей».

«Выгодно, правда, быть вдовой гения, безвременно почившего», — присаживается рядом с Агнешкой наш сценарист, глядя на экран. Наконец он осчастливил съемочную группу своим появлением, и теперь везде и всё комментирует, советует, дает оценки и говорит, говорит… Одевается как студент, но с некоторым шиком и небрежностью — джинсы, рубашки, шейные платки, жилеты, но туфли из тончайшей кожи, больше вечерние, чем повседневной носки. Не молод, коротко острижен, с модной щетиной на мужицком лице. Смотрит на девочек с юношеским интересом, постоянно заигрывает с ними, шутит, а проходя мимо или задержавшись на минутку, вдыхает их аромат.

Тем временем «разлучница» Констанца покидает кладбище. «Живет она уединенно, монашкой, с младшей сестрой Софи, укрывшись в доме как в отшельническом скиту, лишь временами посещая любимые ванны, — музыкой звучит для меня за кадром голос Агнешки. — Была бы в Зальцбурге хоть могилка Вольфганга, ходила бы к нему, высаживала бы цветочки, полола бы травку — всё-таки что-то осмысленное было бы в этом посещении покойного гения на виду у всего города, что-то романтическое, возвышенное. Но она и сама, можно сказать, являет собой, без ложной скромности, живой мемориал великому Моцарту».

Констанца останавливается у своего дома, чтобы перевести дыхание. Ей предстоит взбираться по лестнице, и пока она будет преодолевать марш за маршем, за кадром звучит уже мой голос: «Говорят, о человеке надо судить по тому, как он заканчивает жизнь, — слышу я себя с экрана, — и о семейных отношениях — точно так же. Попробуем и мы ухватить за хвост цепочку из дат и событий их совместной жизни с Констанцей и беспристрастно прогнать задом наперед. Авось удастся догнать и куснуть себя за хвост, как псу, закружившемуся в волчке… Для начала заглянем в конец истории земных мытарств Моцарта».

В одном из наемных экипажей Вены сидит семья Констанцы. Они обсуждают заметку в журнале «Neuer Deutsche Merkur»: «Славный Моцарт! Ты соорудил могилу для своей любимой птицы в саду, взятом тобою в аренду, и сам сделал надпись над ней. Когда же для тебя сделают то, что ты сделал для своей птицы!» Семья возмущена — из их коротких реплик ясно, что прошло без малого 17 лет, прежде чем Констанца, уступив настойчивым просьбам мужа Г. фон Ниссена, нашла время посетить, наконец, кладбище Санкт-Маркс, где в общей могиле лежит её покойный супруг («для меня и для всей Европы незабвенный Моцарт»).

Карета покидает город. Солнце припекает, белеет облупившейся штукатуркой кладбищенская стена, шуршит и пылит под ногами гравий. Молчаливой процессией идут от кареты три скорбные фигуры. Повсюду плешины сорной травы, вдоль стены низкорослый кустарник. Слышен напряженный горячий треск цикад, будто призрачной тенью пробирается от куста к кусту маленький Вольфганг. Тихий монотонный звук колокола, темный крест островерхой кирхи за купами деревьев.

Но разыскать могилу и, хоть запоздало, поставить на ней деревянный крест им не удается, — время и прах замели следы.

«Не положено! не положено, — глухо ворчит кладбищенский сторож. — Ни креста, ни камня, ничего не положено. Все там покойники безымянные. Через восемь лет и они опростают место для новых захоронений, таков порядок, установленный императором».

Что привело её на это забытое Богом кладбище с густыми зарослями бурьяна вдоль стены и короткой тенью ворот на раскаленном песке. Запоздалое раскаяние или беспардонная статья, подцепившая её совесть на крючок? На обратном пути слабый ветерок приятно обдувает в карете Констанцу, её сына и мужа фон Ниссена. «Кому крест, кому память вечная! — бормочет, глядя из окна кареты на кладбище, Ниссен».

«Это возмутительно, — взрываюсь я, прикрыв глаза от резкого света, — это позор для его близких и родных. У Глюка, умершего чуть раньше, есть и собственная могила, и надгробная плита, и траурным шествием он не был обделен. А тут — нет на земле места, куда бы к нему можно было прийти, даже цветы некуда принести!»

«Придешь ли, дева красоты, — запел дурным голосом наш сценарист, — слезу пустить над ранней урной?» Нет, не придет наша томная дева, — обнял он за плечи Агнешку. — Ей некогда, она продает его рукописи, а с помощью фон Ниссена готовит к изданию биографию незабвенного Моцарта — дело прибыльное. Ещё она посещает памятные спектакли и концерты, которые дают в его честь. Один из самых известных состоялся, кажется, в марте 1795 года в венском театре Бург. В первом отделении шла опера «Милосердие Тита» с Алоизией Ланге в партии Сесто, а во втором — Людвиг ван Бетховен исполнил d-moll концерт Моцарта. Она и сама дает сольные концерты в помещении берлинского оперного театра и королевской капеллы с милостивейшего разрешения Фридриха Вильгельма II. На одном из бенефисных концертов в Праге ею был представлен публике шестилетний сын Вольфганг, то бишь, Франц Ксавер. Хорошенький Франц Ксавер не был похож ни на мать, ни на Моцарта. С его тёзкой Зюсмайром она прекратила всякие отношения, как только тот восстановил Реквием покойного мужа, даже имя сменила малышу на Вольфганга Амадея».

«Фу-фф, — скривилась Агнешка, — прокуроры, Иуды… Приятно злословить, когда вам уже не могут ответить».

«А кто спорит? — потянувшись, поднялся с кресла сценарист. — Только, ей-богу, Констанце было не до мужа и его могилы. Её дела стали поправляться. Она торговала его сочинениями по-стра-нично, вплоть до завалявшихся у мужа опусов всех его современников, — борзел наш борзописец. — По вине Констанцы мир наводнило неимоверное число подделок и фальшивок».

«А у неё был выбор? Имущество мужа описали за долги. Выплачивать их пришлось ей, вдове, с двумя маленькими детьми на руках (семилетним Карлом и четырехмесячным Францем), — напомнила Агния. — И чтобы рассчитаться с долгами, она была вынуждена обратиться к императору за милостивым соизволением: установить ей хоть какую-нибудь пенсию и разрешить ей бенефисные концерты».

«Вполне в её духе, — с готовностью согласился наш пасквилянт, — и поэтому, чтобы разжалобить кредиторов, она весьма талантливо изображала из себя несчастную вдову обанкротившегося гения, в чем, надо сказать, преуспела, заключив с издателями несколько выгодных контрактов. Вам интересно узнать, чтó Констанца, наша „бедная“ Констанца, имела от распродажи рукописей мужа? По разным оценкам она заработала около 5 млн. евро, в пересчете на современную валюту. Не сл́або. Многие, думаю, будут обескуражены. Разумеется, удалось ей это не без помощи других. Особенно отличились аббат Штадлер, близкий к Моцарту бенедиктинский священник, ну и Георг фон Ниссен, датский дипломат, которого Констанца, воспользовавшись маменькиным опытом, пустила к себе квартирантом. Вдовство ей, надо думать, уже надоело. Фон Ниссен — состоятельный чиновник, преданный фанат Моцарта, как-то между делом и службой сделался её мужем».[106]

«Ниссен достоин всякого уважения, — запротестовал актер, приглашенный на эту роль. — Это он, кстати, привез Констанцу на кладбище, чтобы найти могилу Моцарта. И в Зальцбург они переехали благодаря ему. И с Наннерль он сумел познакомиться, чтобы расспросить о детстве её брата, хотя та и не выносила свою невестку. Если бы не скоропостижная смерть… Он успел еще написать предисловие к биографии Моцарта…»

«А вдова быстренько её опубликовала в Лейпциге еще совсем сырой, проявив незаурядные таланты в организации продажи, — не унимался наш сценарист. — И в переговорах с юристами о наследстве Ниссена, и с банкирами в Вене — вот, где по-настоящему развернулся её талант».

«Честь ей и хвала — заметила Агния, — если её успешный бизнес привел к популярности музыки Моцарта».

«Вы же говорите: „бедная“ Констанца? Между прочим, с помощью этой „неумехи“, „жертвы“ и „неудачницы“, её сёстры — Софи и блистательная Алоизия, оставшись в одиночестве, смогли перебраться вслед за нею в Зальцбург».

«Ну и что? Еще при её жизни Зальцбург стал местом паломничества. Многие заспешили туда, чтобы успеть познакомиться с вдовой Моцарта и её сестрами. Вместо складирования сплетен, — разнервничался Агния — лучше сказали бы ей спасибо за то, что она спасла многие сочинения мужа, заботясь об их издании. Она 17 лет не выходит замуж, овдовев в 29, и вторым мужем становится как раз человек, преклонявшийся перед музыкой Моцарта».

«Да-да, всё это хорошо! Заметим только, — обернулся к ней сценарист, уже стоя в дверях просмотрового зала, — что она как-то сразу прибрала всё к рукам вплоть до трактовки жизни её «гениального малыша». «Некролог за 1791», изданный Наннерль в качестве первой биографии Моцарта на основании семейного архива, переданного Шлихтегролю, был скуплен Констанцой и попросту уничтожен — весь тираж! Как вы можете догадаться, она осталась недовольна той «неоднозначной ролью в судьбе Моцарта, которая была определена ей автором».

«А есть на это однозначный ответ? Или всё было та́к!

«Тáк было, так! — начал терять самообладание сценарист. — Никакой такой особой головоломки тут нет. Перед нами прежняя Констанца Вебер, плоть от плоти своего семейства, поразившая всех этим якобы «новым» образом. Откуда взяться — «новому» образу? Просто, освободившись наконец от своего «второго я», она вздохнула с облегчением и… Дайте мне сценарий. Послушайте, что она пишет, якобы в ночь смерти мужа, на обороте листа, вырванного из его дневника:

То, что Ты когда-то написал на этом листе своему другу, — точно так же, и я, низко склонившись, пишу Тебе, возлюбленный супруг; для меня и для всей Европы незабвенный Моцарт.

Теперь Ты блажен — прощай навек! — —

В час пополуночи с 4-го на 5-е декабря сего года в свои 36 лет покинул — О! так безвременно! — — сей прекрасный, но неблагодарный мир — о боже! — 8 лет нас связывал нежнейший, в этом мире неразрывный союз —

О! если бы могла вскоре навечно быть связанной с Тобою.

Твоя крайне огорченная супруга

Constance Mozart, née Weber Вена, 5 декабря 1791 года

Здесь форма даже важнее пафосного содержания. Все эти переносы, тире, особенно восклицания — «О! — о боже! — О!» Наверное, сомневается, а вдруг не поверят в искренность её горя, и для пущей убедительности подкрепляет свои слова восклицаниями и тире, которые уж очень выпячиваются среди общей пустоты. Судя по этим паузам и тире — в ней умерла первоклассная актриса».

«А в вас живет первостатейный зануда и сексист, подозрительный и мелочный, — поднялась с места взбешенная Агнешка и первой вышла из зала.

«Кого собираемся играть, — крикнул ей вслед сценарист, — куртизанку или святую? На память мне сразу приходят её отношения с N.N., от которого она могла стерпеть всё что угодно, даже хамство, о чем писал, ничуть не догадываясь о причинах, Вольфганг. „Не жениться же на всех, с кем ты шутил, — философски оправдывал он эти „непростые“ отношения, — тогда и у меня запросто могло быть уже 200 жен“. Констанца с ним отшутилась за всех».

ПОХОРОНЫ

На пустынной улице под моросящим дождем мокнет у обочины карета. Лоснятся влажные крупы лошадей, с густых грив стекают холодные капли. Серый силуэт мужчины движется вдоль сточной канавы. Дверца кареты приоткрылась, поглотив его сутулую спину. Утопая колесами в дорожных ямах, уткой прошлепал мимо дилижанс с горящим фонарем, в его окошке мелькнуло (или это показалось) лицо Марины. Скажите, а кто этому свидетель? Может, она и рассказывала кому-то, но кто её слушал. Все только досаждали ей ревностью, неумеренными притязаниями, раздутыми самолюбиями, спорами о «хлебе насущном», поклонением и поношением. То-то ей так скучно, одиноко и неприкаянно в нашем муравейнике, — гостье среди нас, прохожей Божьей милостью, издалека идущей и нацеленной в необозримую даль, блаженной, задираемой кичливой и гонористой толпой однодневок, не ведающих, что с заходом солнца не кончается жизнь… Марина могла быть свидетельницей — не похорон Моцарта, но этой тайной встречи посреди утопающего в грязи тракта — Констанцы и Хофдемеля.[107] От бесформенного пятна кареты у обочины, отделилась темная фигура и размылась под дождем. Карета качнулась и покатила. Вот и улица Раухенштайнгассе. У дома 970 (в наст. время д.8), прозванного венцами «kleinen Kaiserhaus»[108], женщина отпустила карету и скрылась в парадном.

Носки ботинок пинают кадр. Под ногами мечется неровной брусчаткой улица Раухенштайнгассе. Мадам Моцарт сама открывает дверь в квартире дома 970 на первом этаже и ведёт гостя в кабинет. «С левой стороны, я увидел в открытом гробу усопшего маэстро в черном балахоне, натянутом до самого лба, с завитками светлых волос на подушке и восковыми руками, сложенными на груди», — рассказывает домочадцам у себя в гостиной Альбрехстбергер[109].

«Больше о гражданской «панихиде» сказать нечего, — признается режиссер. — Я увожу камеру от глаз доброго и честного Альбрехстбергера, в которых стоят слезы, и задерживаюсь на окнах гостиной, за которыми льет мелкий зимний дождь. Я бы так и сделал, если бы это не противоречило метеорологической сводке, но погода, как свидетельствуют, 6 декабря 1791 года была «довольно теплой для зимы: +3 по Реомюру, слабый ветер и никаких осадков. (8ч. утра ±2,5°, в 3 ч. дня +3, тоже и в 10 ч. вечера) «… Я старый педант, — кокетничает он. — Истина мне дороже».

«А мы наснимали в дождь столько планов — и снаружи и внутри собора св. Стефана». Оператор предлагает посмотреть отснятый материал. На экране в зыбкой полутьме недостроенного предела — лица над гробом. С потолка каплет, люди ёжатся, гроб закрыт, загробно звучат в тишине слова. Неужели это она?

Исподлобья любопытные взгляды на единственную женщину среди присутствующих на панихиде. Лицо фрау Хофдемель — бесстрастно и сосредоточенно. Она красива, ей 26 лет. Ходят разные слухи о её беременности. Взгляды рыщут вокруг, ищут её мужа, но его в соборе нет. Священник скороговоркой произносит заупокойные молитвы. Все переглядываются, перешептываются.

Карета останавливается у дома Хофдемелей на Грюнангерштрассе. Мария Магдалена, вернувшись с панихиды, поднимается к себе. На лице горничной, открывшей дверь, животный страх.

За закрытыми дверьми спальни мертвая тишина. В окнах дома болезненный отблеск последних лучей солнца. Крик, тяжелые удары. Бледное лицо соседа, ступившего на лестницу. Шум от ворвавшихся с улицы прохожих. В дверь спальни, за которой мертвая тишина, ломятся люди. Выбивают её.

В спальне в луже крови корчится умирающий Хофдемель. Его жена стонет в гостиной, с изуродованным лицом и множеством ран на груди и руках. Истошно плачет годовалый ребенок.

«О смерти Хофдемеля, перерезавшего себе горло, венцы узнали из газеты «Die Wiener Zeitung», — докладывают императору на прогулке. Он слушает ужасные подробности о трагедии, случившейся на Грюнангерштрассе, и продолжает свой путь в обход дворца, ступая след в след собственным шагам. «Венцы потрясены, — слышит он. — Все только и обсуждают это, пользуясь городскими сплетнями и заметкой в газете».

«Забыли даже о смерти Моцарта, — комментирует происходящее на экране сценарист. — Как в случае с Пушкиным — жалели беднягу Дантеса, попавшего под горячую руку маниакального ревнивца. Все венцы без исключения сочувствуют несчастному Хофдемелю. Император из их числа. Все фантазируют, каждый на свой лад. Одни хотят что-то скрыть, другие оправдать, третьим нужно кому-то услужить — и плетут невесть что. Отсюда столько несовпадений, противоречивых свидетельств… Что касается судьбы Марии Магдалены — она замочит навсегда и, получив денежную субсидию от Венского муниципалитета, уедет к отцу в родной Брюнн. Там 10 мая 1792 года у неё родится мальчик; и сам Бетховен возьмется обучать его музыке как, возможно, сына Моцарта. Вокруг распространятся разные слухи, в том числе и такой, что Констанца, будучи знакома с Хофдемелем, могла рассказать ему о своих подозрениях относительно его красавицы жены. Невозможно в это поверить, если бы не знать об изощренной мстительности женщин, и сексизм, скажу я вам, тут совершенно ни при чем…

Повальное бегство, все бегут туда, откуда не возвращаются.

Тот же путь — зернистой брусчаткой к дому на Раухенштайнгассе 970. Узкие туфли смунят из-под плаща, цепляясь за рамку убегающего кадра. Дверь открывает милашка Софи, под крепом вьющиеся волосы, уложенные в высокую прическу. Она неумолима. Сестру видеть нельзя, ей нездоровится, — это говорится всем с вежливой улыбкой. «Еще такая молоденькая», думают визитеры — и уходят ни с чем. Зюсмайр приводит ван Свитена.[110] Но Софи как цепная собака стоит на страже покоя старшей сестры. Еще только взглянув на неё — ясно, что она не уступит и все доводы напрасны. Двери на запор, и Софи бежит в комнату Констанцы, встревожено прислушиваясь. Констанца вяжет ажурные манжеты из Filet. Выходит не хуже, чем у Лиз, редкой мастерицы. Констанца довольна, пусть его похоронят достойно, с новенькими манжетами. Софи, соглашаясь, кивает ей и хочет обнять. Но Констанцу передергивает. Её полыхнувшее лицо покрывается пятнами. Она не любит «сантиментов». Прикосновения сестры пробуждают её, заставляя метаться из угла в угол. Она то садится, то снова вскакивает, опять потеряно замирает посреди комнаты и вдруг начинает медленно кружиться — крýжится, крýжится, успокаиваясь, прижав ледяные ладони к щекам. Свободна, свободна, свободна… — на глазах слезы горя или счастья? В её руках недовязанная манжета как прощальный дар ему — и всё, и конец.

Софи плачет, привалившись к дверному косяку, глядя, как сестра кружится по комнате с безмятежной улыбкой на губах. «Хоронят по третьему разряду — слышится ей голос Софи. — Пусть! Вену взбудоражили сплетни о якобы её причастности к резне в семье Хофдемелей. — Пусть! Ей не все выражают сочувствие и поддержку. — Пусть! Но на её стороне ван Свитен и Сальери. Если ничего нельзя изменить, — говорят нам её глаза, смыкаясь от неистового кружения, — пусть поскорее закончатся все формальности, и обо всем бы забыть. Ей всего 29 лет. «Её не будет ни на панихиде, ни на похоронах, — скорбный голос за кадром. — Ей нужно будет время, целых 17 лет, чтобы, наконец, навестить его могилу».

В декабре быстро темнеет, а светает поздно. Могильщики ворчат — кому хочется хоронить в потемках. Траурные дроги, грязная дорога. Приблудная собака лает на лошадь, обогнав похоронную процессию. Идут: лицо у Сальери рассеянное, озабоченное — ему грозит отставка; следом маячит лицо ван Свитена: на нем отпечаток обиды и тревоги — он уже смещен со всех постов; лицо Зюсмайра ничего не выражает; лицо Альбрехстбергера — скорбное и усталое; лица Дебнера, Розера, виолончелиста Орслера и кого-то еще, держащимся в самом хвосте, возможно, Ланге, Хофера, Шака — смазались в сумерках. Они шепчутся о похоронах, об их скоропалительности и бедности, мол, не нашлось никого, кто приложил бы руку к их достойной организации — из уважения к таланту, из сочувствия к его семье, просто из христианского милосердия. Разве Сальери, помимо должности капельмейстера, не возглавляет Секретариат Пенсионного Фонда вдов и сирот музыкантов? Ему нет нужды тратить деньги из своего кармана. Он мог бы выделить недостающую сумму из средств Фонда — и для индивидуальной могилы, и для надгробной плиты. Не пожелал. Личные мотивы или указание двора, которого нельзя ослушаться, не потеряв места. Еще можно было бы ожидать помощи от церкви, но Вольфганг никогда не числился примерным прихожанином, к тому же он был масон. На них тоже было мало надежды. Говорят, что гнев у масонов вызвал образ Царицы Ночи, да и в хоре Рыцарей слышны мотивы христианской музыки. К тому же, его национализм воспринят ими как «предательство» масонской идеи, призывающей всех отказаться от национальных элит и культур. Но есть и другое мнение: похороны как похороны, всё как у людей, как принято в соответствии с духом и обычаями. Если бы он не наделал к концу жизни столько долгов, могли бы похоронить и по второму разряду, а так жене приходиться экономить. Третий же разряд не предусматривает торжественных процессий, венков и надгробий. Усопших сразу же после церковной панихиды перевозят в сумерках на кладбище, а утром опускают в уже вырытую могилу. «Как правило, — напоминает другое лицо, — сразу по шесть гробов — четыре взрослых и два детских» — «Хоронят и вовсе без гробов, — уточняет прежнее лицо, — просто дно ящика, где лежит тело, сдвигается и покойник падает в общий ров».

«Как ни покажется странным, — замечает походя сценарист, — именно этот вид третьеразрядных похорон пользовался в Вене, по городской статистике, наибольшей популярностью, его предпочитали пятеро из семи горожан».

Тут я не выдержал. «Здóровски, — говорю, — логично, поделом, статистикой удостоверено. И никому в голову не приходит, что речь идет не о безымянном бомже, замерзшем на улице и сброшенном в холщовом мешке в общую могилу, а об известном композиторе. Между прочим, Моцарт числился на службе у императора, имел государственную должность камер-композитора, получил от двора заказ на оперу к празднествам, посвященным коронации Леопольда II. Неужели `его смерть не нашла отклика при дворе?»

«Судя по похоронам — не нашла. И деньги ван Свитена, пожертвованные вдове на похороны по самому низкому разряду, из той же оперы».

«У вдовы денег могло и не быть, но у ван Свитена», — настаиваю я.

«Как вариант: ван Свитен решил, что деньги больше нужны живым сыновьям, чем мертвому другу. Старшего Карла он отправил за свой счет учиться в Прагу к Францу Немечеку. И не надо забывать, что о подачке ван Свитена мы узнаём от той же Констанцы, которой очень хочется выглядеть в глазах потомков любящей женой и примерной бюргершей, доведенной супругом до нищеты…»

На лицах редких посетителей, заглянувших в дом усопшего, мука мученическая. Глаза слезятся, будто тяжелый запах ест их как дым. Дверь в комнату закрыта — он лежит там один, в обнимку со своей лучшей подругой смертью, как и оказалось на самом деле. Длинноносинькая, легкая как газель Софи предлагает всем горячий кофе. Посетители в верхней одежде пристраиваются с чашечками — кто где, прихлебывают, обжигаясь. Софи увязывает в пачки, исчерканные нотные листы, беря их из общей кучи, сваленной в углу. Чей-то голос: «нынешний император никогда не был страстным меломаном». Одна пачка увязана, Софи принимается за следующую. «Императрица назвала его оперу Милосердие Тита — «свинячьей музыкой». И эта пачка готова и ложится на первую. «Плевать им, как его похоронят, и вообще на его смерть». Вместо кучи нотной бумаги растет аккуратно уложенная кипа. «Ходят слухи, что барон, не удержавшись, взял свою долю из денег, собранных на похороны, которую покойный был ему должен» — в зале повисла тишина. Шуршит в углу бумагами Софи, отхлебывают глоточками горячий кофе посетители…

Я заворожен сонной, обыденной тишиной в квартире Моцартов. Мстительное равнодушие окружающих, ядовитые сплетни, вечное безденежье, постоянные неудачи, изнурительное недомогание, душевное одиночество — всё как у Пушкина в последние месяцы, — думаю я, — болезнь, смерть, похороны на скорую руку, без любимой сестры… Не приехала Наннерль. Мне трудно себе это представить. Не было Шиканедера, где-то пьянствовал с горя. И друзьям было не до того — они тоже зáпили, как и подобает мужчинам в таких случаях. Похоронная процессия, не дойдя до кладбища, повернула назад, якобы никто не желал присутствовать при недостойном Моцарта погребении. От этих трех последних дней остается тягостное чувство, будто всё им было важно — кто, что, с кем, когда, — всё, кроме его смерти.

«Как только Моцарт скончался, — шептал мне в ухо сценарист, — безутешная вдова, выбежав из своей комнаты, улеглась рядом со вздувшимся трупом, чтобы заразиться и быть похороненной вместе с мужем… Поверь, иногда удачно пущенный слух может сослужить больше, чем… Особенно, если это присочинено красиво и к месту. И еще, заметь, одно обстоятельство. Констанца упоминается среди соучастников подозреваемого „преступления“. Но где улики?.. Одно дело — желать мужу смерти, другое — видеть его предсмертные муки, чувствуя себя к этому причастной. Версия, честно говоря, мне кажется маловероятной; даже спасая свою репутацию, Констанца вряд ли улеглась бы в постель рядом со зловонным, разлагающимся трупом».

Спустя три дня после похорон Моцарта, проселочной дорогой катятся другие дроги с «безымянным» гробом, за которыми следует одна единственная тень хирурга И.Х Сартори… если только под покровом ночи не проскользнул вслед за ними еще кое-кто. Наутро, по высочайшему повелению, гроб тайно опускают в могилу безымянные могильщики. Пусть и тайно, но, слава Богу, не в коровьей шкуре, согласно закону о самоубийцах.

Тем временем женщина с обезображенным лицом и остекленевшим взглядом, прижав к груди спящего ребенка, беззвучно бормочет нескончаемый монолог, посылая его в пустоту…

Той же ночью, другая женщина с окостеневшей улыбкой наматывает на пальцы скачущий пó полу клубок ниток с недовязанной манжетой…

Обеим мерещатся две неупокоенные души, прилипшие лицами к темным окнам — одутловатое лицо Вольфганга и лицо Франца со свежими пятнами крови…

Невидящий взгляд Агнешки смотрит на меня с экрана, и тот же её взгляд — из зала на экран. Я шепчу ей на ухо: «Трудная сцена». — «Я не убедительна, хочешь сказать? — в её голосе обида. — Не рву на себе волосы, не реву белугой, не бьюсь в истерике над трупом. Чего вы все от неё хотите? Даже Алоизия называет её мужа — этот человечек». Я остолбенел. В последнее время Агнешка сделалась раздражительной, едкой, ко всему придирается. Особенно, если я касаюсь Констанцы, с которой невольно её отождествляю. Мне бы промолчать и смотреть на экран, но она меня злит, и я не выдерживаю: «Что́ у неё на душе, мне всё равно. Врать зачем? Много лет оправдывать своё отсутствие на похоронах „суровой зимой“[111] — это при трех градусах тепла! Не посетить кладбище — ни в ближайшие дни, ни в ближайшие годы. Не оставить потомкам свой автограф в виде переписки с гением. Не понимаю, чтó её заботило, чегó она стыдилась, что хотела скрыть? Их настоящие отношения? О них и так легко можно догадаться. Она не монстр, конечно, но и не овечка». И вдруг слышу: «Господи, а как жить с нелюбимым!.. Мой отец изнасиловал мою мать, когда ей было 16. Все шесть лет, что я его помню, мы жили в страхе. Он боялся, что она кому-то расскажет или донесет на него, а она боялась, что он, не дай бог, что-нибудь сделает со мной. У нас не было денег, он не позволял ей ни учиться, ни работать. Он бил её, но каждую ночь она ложилась с ним в постель… И как-то мать в отчаяние насыпала ему в бутылку с водкой мышьяку, но он, на наше счастье, не пришел — где-то пьяный подрался в тут ночь и его убили… Мы еще неделю не выходили из дома, не верили, что его больше нет. Тут не только не будешь на панихиде, дорогу на кладбище забудешь… Мы уехали из города. У нас никого не было, мама детдомовка. Нищенская голодная жизнь. Мы по-настоящему бедствовали… Мама привела меня в магазин игрушек. В мой день рождения. Мы встали перед прилавком, а мама вдруг мне говорит: выбирай, что хочешь. У меня глаза разбежались, я чуть в обморок не упала от желания иметь всё! Мама спрашивает, что же я выбрала, продавщица пристает, кругом толпятся дети, орут, тычут пальцами. Тебе не передать какой шок я испытала. И вдруг вижу среди этого пиршества игрушек надувной шарик, такой розовый, неприметный. Я его сразу полюбила и ткнула в него пальчиком. „И это всё?“ Мама не поняла. „Выбирай, дурочка, у нас есть деньги“. Но я уже выбрала. Может человеку, чтобы быть счастливым, необязательно иметь горы всяких благ, достаточно одного шарика, согревшего душу?»

И я, уже готовый было брякнуть, а причем тут шарик, осекся. Думаю, что всякий, кто увидел бы сейчас её лицо… точно так же, как и я, промолчал бы.

В приемной императрицы женщина в трауре, склонившаяся в почтительном поклоне. Ласково журчат слова утешения беременной женщине под черной вуалью. Императрица само сочувствие. Она обещает ей свое покровительство и отпускает вдову Хофдемель к отцу в Брюнн, с пожеланием благополучно разрешиться от бремени.

В приемной у императора — другая безутешная вдова. Император сочувствует Констанце, но о покойном муже ничего не желает слышать. Обещает не лишать её своей монаршей милости, но просит всё забыть — и навсегда.

После окончания аудиенции у монарших особ вдовы направляются к выходу, но внезапно сталкиваются в вестибюле дворца — узнав и ринувшись одновременно в приоткрытую дверь. Они почти бегом устремляются по ступенькам — каждая к своему экипажу. «Бедный Вольфганг», — бормочет Магдалена, садясь в карету ван Свитена. «Бедный Франц», — вырывается у Констанцы, отъезжающей от дворца в карете Сальери.

Ван Свитен и Сальери бесстрастными взглядами провожают из окон дворца разъехавшиеся экипажи и, раскланявшись, удаляются по своим делам. Их миссия закончена.

Голос за кадром: «Обоих — Моцарта и Хофдемеля — похоронят оперативно и безо всякой огласки. Вéнцы узнают об этом только на следующий день. И ни один из присутствовавших на похоронах — никогда, ни при каких обстоятельствах, до самой своей смерти не проронит ни слова. Даже слухи — и те умрут раньше очевидцев».

И снова аллея кладбища Санкт-Себастьян. Как на редких кадрах любительского кино начала 20-го века, вприпрыжку «стрекозит» среди могил старушка Констанца. Наткнувшись на камеру, она надолго замирает и смотрит с экрана остановившимся взглядом. «Ничем не примечательная личность, вся ушедшая в мелочные житейские заботы. Никаких следов от «совместной жизни с Моцартом, которые могли бы свидетельствовать нам о глубоких душевных переживаниях», — мурлычет голос за кадром, — тем более никаких ярких «воспоминаний художественного характера, во всяком случае, они представлены в дневнике поразительно слабо».[112] И Констанца, якобы в поисках объяснения этому, начинает стремительно стрекотать ручками и ножками, пятясь обратным ходом — туда, откуда пришла, и снова, но уже медленно, возвращается по аллее к нам, чтобы опять замереть перед камерой с немым вопросом на лице. «Я думаю, — приходит ей на помощь Ниссен, сидя в своей библиотеке и водя гусиным пером у себя за ухом, — Констанца, пожалуй, испытывала больше чувств к его таланту, чем к его личности». Любимая присказка мужей, объяснивших для себя семейную драму их жен с бывшими мужьями-гениями. Мне это кажется совсем уж абсурдным, всем известно, как мало ей нравилась музыка Вольфганга. Скорее всего, её мучило ощущение фальши, лжи и насилия над собой… И Констанца, будто услышав меня, поправляет шляпку, волосы на затылке и уходит, повернувшись к нам спиной. «Она жила с ним, словно наложница, терзаемая ревностью, — вонзается ей в спину закадровый текст, — терпящая его друзей, вынужденная мириться с его образом жизни, считаться с его пристрастиями, вкусами, средой. И болела она не только от частых родов и слабого здоровья. Выйдя замуж за Ниссена, она, как известно, быстро пошла на поправку. После смерти Моцарта она прожила еще пятьдесят лет, достойно вела дом, путешествовала, разбирала его архив и воспитывала детей»… Видно, Моцарт был обречен до самой смерти искать в жене — выдуманную им Цнатснок, а Вольфгангу суждено было превратиться в юношу Трацома, выпавшему из семейного гнезда и беспечно занимавшемуся с Констанцой любовью.

«Ну, не будем уж так углубляться в их отношения, — зевнул сценарист, — хотя, конечно, для гения очень важно, кто его вдова… Граф Дейм снял с Моцарта посмертную маску. „Позднее маска исчезла. Констанца, по-видимому, случайно разбила отлитую с маски копию“[113]. Такая деталь о многом говорит. Всё её внимание сосредоточилось на том, чтобы увековечить память великого Моцарта, а вместе с ним великим и память его благочестивой жены, и это намерение она сразу же обозначила в своей записи, сделанной якобы после его кончины. Вся же земная атрибутика в виде его могилы, креста над нею или его посмертной маски и прочего, прочего, прочего, что было связано с его земной жизнью, и что всегда дорого близким, её не интересовало».

БОЛЕЗНЬ

В полутемном зале мерцает темный экран. Откуда-то издалека сочится тонкой струйкой музыка. Ручеек ширится. Вот уже бежит речушкой с извилистыми берегами, течет полноводной рекой и, наконец, океанской волной накрывает зал. Замигал в центре экрана язычок свечи, округляясь и ширясь, захватывая всё больше предметов. В неубранной комнате спит, опустив голову на крышку пианофорте, Вольфганг. На столике рядом с ним ряд пустых бокалов.

Лицо Констанцы. В руках у неё игральные карты. Беззвучно шевелятся губы: «Играет опять» — титры внизу кадра. За столом Зюсмайр, Сальери, ван Свитен. Губы Сальери дернулись: «Творит». Лицо ван Свитена скривилось: «Шедевры». Губы Зюсмайра комкаются в смятую бумажку: «Перепевы». «Чей ход?» — титры под лицом Констанцы. Ван Свитен: «я пас-пас-пас»; при этом из бутылочки в бокал всё что-то тряс-тряс-тряс. Все выкладывают на стол карты, смотрят на Зюсмайра. Тот отрицательно мотает головой. Каменные, неумолимые лица. Зюсмайр бледнеет, берет бокал и спускается в гостиную. По-прежнему звучит адажио концерта B-dur (KV595), написанного для Магдалены Хофдемель. Вольфганг сполз с пианофорте и свесился с кресла вниз головой. Столик уставлен пустыми бокалами. Лица игроков заслоняются картами в потных руках.

Голос за кадром: «Байки? — пусть. Чьи-то обмолвки, брошенные в сердцах, пусть фальшивки или факты, притянутые за уши — пусть. Они тоже о многом могут рассказать, если оставаться беспристрастными…»

Лаборатория отца ван Свитена. Кто-то воровато проникает в «святая святых». На весь экран мужские пальцы. Они нервно рыщут среди пробирок, реторт, склянок, фарфоровых ступок. Титры внизу кадра: «Берем две доли водорода и одну долю кислорода» — льется в пузырек бесцветная жидкость. Заветные таблетки пакуются в коробочку. Над ним ангел — дергает его за парик. Предупреждает, качнув головой, «ох, не надо бы»… Лицо ван Свитена в предобморочном изумлении…

Весело бежит карета среди теплого и солнечного дня. Вольфганга подпирают с двух сторон Констанца и Зюсмайр. Заметно как Вольфганг возбужден, он говорит и говорит, глядя на порхающую внутри кареты птичку, случайно влетевшую к ним. «По всему чувствую: час мой пробил. Я готов умереть». — «Кыш-кыш» — появляются титры: Констанца и Зюсмайр гонят птичку из кареты. «Я кончил прежде, чем воспользовался своим талантом». — «Кыш-кыш» — не унимаются Зюсмайр с Констанцой. «Жизнь была столь прекрасна, карьера началась при столь счастливых предзнаменованиях, но нельзя изменить собственную судьбу». — «Кыш-кыш». — «Нужно смириться. Пусть будет то, чего желает провидение». Меня как обожгло. Лицо Вольфганга спокойно и безмятежно. Птичка давно улетела. Констанца спит, привалившись к нему на плечо. Зюсмайр сжимает в кармане заветную коробочку. Титры под троицей: Приятелю в Триест: «Кончаю, передо мной моя погребальная песнь. Не могу оставить её незавершенной». Карета катится, удалясь, подскакивая и кренясь на ухабах. Голос за кадром: «Первый приступ болезни случится в Праге, куда Моцарт отправился вместе с Констанцой и Зюсмайром для постановки «Тита».

«Пусть будет то, чего желает провидение». Знакомо, где-то я совсем недавно слышал или читал что-то подобное. Спешу на съемки и в мучительном напряжении перебираю в памяти одну книгу за другой, лица знакомых, друзей, знаменитостей… Сегодня снимается эпизод перед премьерой «Милосердия Тита» в Праге. Как и перед премьерой «Дон Жуана», накануне ночью завершается партитура оперы. Констанца с Зюсмайром только успевают подставлять ему полные бокалы с пуншем. «Творческий экстаз». У меня уже заранее всё содрогается внутри — как это сыграть? Никак это не сыграть. Его мучают частые недомогания? Они чем вызваны? И здесь мне неясно от чего отталкиваться, что играть — внезапную болезнь или медленное убийство ядом? Некто фармацевт Джеймс из лондонского королевского госпиталя считает, что причиной смерти могли быть лекарства (сурьма и ртуть) — яды, которые Моцарт, страдая от малярийной лихорадки, принимал в качестве лечения, в конце концов превысив допустимую дозу. Организм не выдержал — болезнь, похожая на пневмонию, могла стать для него смертельной. Но — одно дело умереть, заразившись во время эпидемии, другое — если кто-то умышленно вас травит изо дня в день медленно действующим ядом. Всё тут другое: симптомы, течение болезни, самочувствие и даже отношение к окружающим, близким и далеким. В первом случае смириться заставляет сознание, что такова судьба: могли выдернуть из жизни, могли оставить жить дальше. Тут лотерея — пусть маленькое, но всё-таки утешение. Но если это заговор, если вокруг всё дышит враждебностью, подоплека которой неясна, и откуда она исходит тем более — вот ужас. Совсем другой фон: постоянное напряжение, подозрительность, протест, сменяемый депрессией. Трудно смириться, что по чьей-то воле можно лишиться жизни подобно откормленному к празднику каплуну. «Пусть будет то, чего желает провидение», — навязчивая фраза, которую мои сети всё продолжают тянуть из беспамятства, как «золотую рыбку», будто она хочет мне что-то подсказать. И опять домыслы, домыслы — их множество, они, в чем-то совпадая, сами себе противоречат. Официальное заключение врачей называет причиной смерти «просовидную лихорадку» — инфекционную болезнь тех лет при странных внешних проявлениях. Его мучают приступы головокружения, головные боли, бредовые состояния, обмороки, истерические слезы, рвота, быстрая возбудимость. Он жутко исхудал. Он остро реагирует на пение канарейки — и птицу уносят из комнаты. Всё это симптомы, подтверждающие хроническое отравление ртутью (классический ртутный нефроз). Изучен в ХХ веке, но два века назад мог быть редчайшим случаем. Сознание он теряет только за два часа до смерти, впав в кóму. Час спустя — пытается сесть в кровати «и долго неподвижно смотрит в пространство» в каком-то нетерпеливом ожидании, будто ему должно открыться сейчас нечто такое, к встрече с которым он тщетно готовился всю жизнь, что, наконец, всё ему объяснит и со всем примирит. Но ничего не случается, он просто умирает, уткнувшись головой в стену, будто задремав, с надутыми щеками. Признак паралича, вызванного обширным кровотечением, охватившим мозг.[114] И никакого вскрытия не производилось, хотя при подобных симптомах, которые указывают на возможность умышленного отравления, оно обязательно. А раз так, вывод один — значит отравили. Кто? «Пусть будет то, чего желает провидение». Опять ломаю я голову над этой фразой — о чем она мне говорит, что заставляет вспомнить? При том, что утро сегодня выдалось таким покойным и безмятежным, что хочется всё забыть и ни о чем не думать, как в первый день отпуска.

В гримерной меня ожидает пластический грим. Режиссер пристально следит за работой гримеров, заглядывая в свой талмуд. «Смертельная болезнь Моцарта началась с отеков на руках и ногах, потом последовала рвота, выступила сыпь». «Это уже финал, но до него нам еще надо дожить», — басит он у меня над ухом, оценивая в зеркале моё «моцартовское» отражение. — «Версий много. Нет самой истории, которую можно было бы рассказать. Саму процедуру отравления все разрабатывают по-своему, выстраивая подробную цепочку в действиях злоумышленников согласно распределенным ролям. Если предположить, что это «сулема», то кто, как не барон ван Свитен, первым мог быть заподозрен венцами. Его отец лейб-медик Г. ван Свитен-старший лечил своих пациентов «настойкой ртути по Свитену», куда входила и сулема от 0,25 до 0,5 грана, разведенная в водно-солевой смеси. Как утверждают «знатоки», сама пилюля, растворенная в вине, не придаст ему неприятного привкуса, и если их принимать в небольших дозах, но регулярно — исход однозначен. При этом гарантирована полная безопасность для отравителя, иначе бы все домашние сразу же подпадали под подозрение. Поэтому, кто бы ни был заказчиком, на роли исполнителей сходу предлагаются две кандидатуры: Констанца или её любовник Зюсмайр. Он, постоянно находясь в их доме, мог бы регулярно подмешивать в еду своего учителя разведенную жидкую соль ртути (сулему) — медленно действующий яд.

«А я догадываюсь? Если молчу, значит — нет? Но, предположим, мне удалось напасть на след заговора — как бы я себя вел?.. Поднял бы шум, сообщил в полицию, вывел бы их на чистую воду? Но полиции мне нечего предъявить, а близкие или друзья откровенно высмеют. Как мне после всего им смотреть в глаза? И значит, если нельзя предотвратить, остается — достойно принять, не впасть в истерику, не свалять дурака, не показать себя трусом и, как наш академик Павлов, собрав вокруг себя учеников, вести репортаж о собственной смерти?»

«Именно так, — забегал по гримерной режиссер, расстегнув бархатный пиджак, — наш Вольфганг пьет отравленное вино, пьет и смотрит в глаза тем, кто с улыбкой подает ему бокал. «Ты понимаешь, спрашивает его взгляд, что делаешь? А если понимаешь, зачем это делаешь? Если даже ты уверен, что прав, как можно так невинно смотреть в глаза своей жертве? Не слишком ли высокой ценой оплачиваешь сомнительное удовольствие? Пути назад не будет. Кто полагается на собственную безнаказанность, возможно, не знает, что маятник, качнувшись вперед, обратным ходом сметет и его. Вот что надо играть. И пусть будет так, как пожелает провидение».

Опять назойливая фраза сверлит мне мозг, пробиваясь к «чему-то» в моем сознании, и когда я, уже изнемогши, бесславно сдаюсь перед «черным квадратом» пустоты… Раз — и я мысленно шагнул по грязному снегу, два — толкнул дверь облупившегося флигеля с ржавыми решетками на окнах и услышал: «Когда вам скажут, что у вас что-то с почками или сдает сердце и нужно лечиться, дадут понять, что вы душевно больны, или утратили здравый смысл, не в силах принять мнения окружающих и жить по их правилам, знайте, вы попали в заколдованный круг, из которого уже не выбраться. Будете стараться, и только сильнее погрязнете. Сдавайтесь, потому что никакие, даже нечеловеческие усилия с вашей стороны вас уже не спасут». Это же Рагин[115], я играл его на выпускном курсе. Сколько раз я произносил эти слова, ничего в этом не понимая. Их смысл мне вдруг открылся во всей беспощадности как заклинание о Чаше, оставшееся без ответа. Вот что надо играть — «отчаяние и смерть ему награда!»[116] Откуда в молодом человеке вдруг такое страшное и жестокое прозрение? Ведь он еще на плаву, он еще нарасхват: премьера Похищения из сераля, званые обеды, вино, приглашения, заказы, ужин с рыцарем Глюком. Впереди Дон Жуан и Волшебная флейта. Конечно, не всё так безоблачно. Где успех, там интриги, зависть, подножки, но ему ли об этом не знать? И всё же, всё же… И какое же совпадение, что обоим — и Чехову, и Моцарту чуть больше 30-ти. Всё от Бога, скажут мне, всё от Бога. Откуда же этому взяться, как не от Бога.

КОНТЕКСТ

Это как идти по незнакомому городу: там мелькнет собор, выставит из-за угла бочину, пересек площадь, оглянулся и опять поймал шпиль собора, выглянувшего в перспективе соседней улицы — так незаметно, совсем чужой город складывается в голове в обозримую картину.

Вольфганг сидит с кельнером Дайнером в пивной «У золотой змеи» накануне выпуска Волшебной флейты, жует тушеное мясо с железистым привкусом — и вдруг понимает, что этот привкус уже давно его преследует. Поначалу он грешил на повара, на некачественную еду, разбавленное вино, несварение желудка. Он жалуется Дайнеру, ждет от него объяснения, наконец, признается: «Какой-то холод напал на меня». Железистый привкус появился у него во рту вместе с появлением в доме ученика Зюсмайра. Может быть, в нём-то и дело, смеётся он, и железистая отрыжка, мучившая его днем и ночью, вызвана присутствием в его доме Зюсмайра? Как нестерпимый зуд, покрывавший тело особенно по ночам, когда лицо Фра́нца протыривалось между дремотными мыслями? Что-то зачастил к нему Зюсмайр в минуты засыпания.

Хотелось бы знать, о чем говорит с Констанцой бывший ученик Сальери, гуляя с нею по Бадену. Всю ночь они маячат — Констанца и Зюсмайр. Вон идут — и, заметив Вольфганга, оглядываются. Вот остановились в раздумье, кивком головы она указывает Францу на мужа. И уже сидят в парке, она слушает Зюсмайра и наблюдает за мужем, как бы не замечая его, хотя он и она знают, что видят друг друга. Колкий взгляд Зюсмайра гоняется за ним повсюду, вонзаясь ядовитым жалом и бросая в жар. Нет, он не назойлив — его ученик. Вольфганг сам ищет предлог, чтобы его подколоть, высмеять — откровенно и грубо. Зюсмайр кривится, отворачивается и уходит — никогда не отвечает. Скорее, Констанца вступится за него, высказав мужу своё раздражение…

«Неужели, — спрашиваю я, — он никогда не задумывался, почему этот вежливый, сдержанный Зюсмайр, „затóченный“ на успех, честолюбивый до сумасшествия (как тут забыть окровавленные осколки стакана в его ладони), ушел от Сальери, тем самым поставив крест на своей карьере при дворе?»

«Тут и гадать нечего, всё так очевидно, — пожал плечами сценарист. — „Все хотят учиться у гения“, — думает гений, а гению, обделенному высшими должностями и регалиями, лестно такое предпочтение. Пусть бесится придворный капельмейстер, ему на него плевать. Сальери — тем более плевать на них обоих. Что ему Зюсмайр или даже Моцарт, сам-то он в шоколаде, вышколенный царедворец. Зюсмайр и Сальери — их связать между собой никогда не придет в голову. Подмастерье, он и есть подмастерье. Он не заслуживает большего, чем щелчка по носу или пинка под зад. А вот мнение Сальери для Вольфганга значит много. Он единственный, кроме Гайдна, способен оценить (и высоко ценил) его музыку».

«Выходит, тут не было никакой зависти», — делаю я свой вывод.

«Никакой, — соглашается сценарист. — Да и мало ли кому завидовал в своей жизни сам Вольфганг. В юности — Шоберту, позже Кристиану Баху, с обожанием им обоим подражая. Преклонялся перед Гайдном, отплатив за его „уроки“ шестью квартетами с благодарственным посвящением. Ну и какой он соперник для Сальери, у которого при дворе завиднейшее положение, и такой бешеный успех его опер в Вене».

«А Милосердие Тита, по случаю коронации, — вспоминаю я, — опера была заказана не ему, а Моцарту. „Этот Сальери невыносимый эгоист, — раздраженно бросил император. — Он хочет, чтобы в моем театре ставились только его оперы, а в них пели только его любовницы“. Явно, что Сальери, по мнению императора, зарвался, и стул под придворным капельмейстером впервые пошатнулся. Надо сказать, что для многих наблюдать за падением Сальери, ли́са и интригана, было удовольствием. Как ему не взбеситься».

«Моцарт-то причем тут, — пожал плечами сценарист, — он уж точно никак не мог претендовать на его место».

«Я что-то не понял, — задержался, обернувшись на нас режиссер. — Один из вас считает, что для Сальери он не соперник, а Зюсмайр благоговеет перед учителем. Другой, что Констанца влюблена в мужа по уши. Если эта смерть никому не нужна, пусть гений живет. Мы прикрываем на этом наш фильм и все вместе идем в консерваторию слушать музыку Моцарта».

«Я и от гонорара отказался бы, в таком случае, — выпалил я. — Но он умер! — в 35 лет! — и я не понимаю — от чего?»

«Значит, так „сошлись“ на небе звезды. Такие „выпали“ числа, — пыхнул трубкой режиссер. — Роковая 8-мерка: час его рожденья — раз, высота солнца 8 градусов в созвездии Водолея — два, 35 полных лет жизни — и снова 8 — три. Так что складывай циферки, мальчик, как любил это делать в детстве. А уж мы с нашим сценаристом позаботимся, чтобы твое окружение из друзей и родственников не оставило у тебя никаких сомнений в ином для тебя исходе».

Он сидит в пивной, задумавшись, — откуда железистый привкус во рту, тошнота и тяжесть во всем теле. Кусок застревает в горле. Вино, что уксус, разъедает гортань. Он резко отодвигает тарелку, выплескивает на пол вино. Ерунда, — бормочет он, — вроде бы ерунда, но при чем тут неизвестно откуда-то взявшийся страх?.. Ничего конкретного — слепой, безликий страх. Посиди со мной, просит он Дайнера, и несет ему всякую ересь. Тот слушает, кивает, вздыхает — и забыты еда, тошнота, а главное — страх. А от чего, собственно, страшно, он и сам не знает. Этой весной покинул ложу барон Ф. фон Герберт и… скоропостижно умер. В середине июля (как раз родился Франц Ксавер) не стало и барона И. фон Борна, магистра масонской ложи, как судачат, причастного к авторству текста «Волшебной флейты». Могут отравить, говорят. Оно, конечно, могут, а то и отравят, обязательно — возьмут и отравят.

Но здесь у Дайнера не отсидеться. И никакой фантазии не хватит понять, кто на такое способен. Не нравится ему, что Констанца опять в Бадене. Бывает, что её иногда заносит — никаких сдержек, никакого терпежу; будто она мается, чтобы убить время до его смерти. Нигде нет покоя, ни в чем нет уверенности… И в церкви нет ощущения защищенности. Там между ним и Богом глаза священника — холодные, не одобряющие, не принимающие, ведь он масон. Но и в ложе, где братья-каменщики, где нет ни богатых, ни бедных, ни знатных, ни простолюдинов — он опять «под колпаком». Угроза везде. Никто об этом не говорит, но покой потерян, и он жалуется Дайнеру, ищет у него защиты, и ждет с нетерпением развязки. А что, собственно, случилось? — спрашивает тот. — Откуда такая паника? И Вольфганг признается, что его будто держат под прицелом уже не один день, и куда бы он ни уехал, у кого бы ни ночевал, где бы ни скрывался — опасность всё ближе и ближе. Угроза, нависшая над ним, заставляет мучительно искать её источник. На ум приходит одно — отравят, и яд самый популярный — aqua Toffana, представлявший адскую смесь из мышьяка, свинца и сурьмы.

«Где доказательства, — интересуюсь я у сценариста, пока мне поправляют грим. — Разве человек не может подхватить инфекцию, типа „просовидной лихорадки“, или перебрать дозу ртути, которой лечатся от малярии? Но быть отравленным на виду у всей Вены — нет, нет и нет».

Он пожал плечами, мол, читай сценарий, там всё написано.

«Если бы еще не эти, — поднял сценарист указательный палец, — скоропостижные смерти известных масонов и всех тех, кого подозревали в причастности к его „отравлению“… Констанца интуитивно (или по чьей-то указке?) сразу же рассорилась с „милым“ Зюсмайром, а после старательно вымарывала его имя из архива мужа. И умер наш Зюсмайр при странных обстоятельствах в 1803 году. И в том же году, и так же загадочно, не стало и ван Свитена».

И мой Вольфганг был вынужден присматриваться на экране к окружению — кто трется поблизости, преследует или ведет тайные денежные дела. Здесь не должно быть мелочей. Каждая деталь, пусть самая незначительная, может стать поворотной в его судьбе, и лучше бы их уличить до преступления… Но вокруг всё те же люди, с которыми я общаюсь многие годы — с чего бы это вдруг кому-то из них пришло в голову меня отравить? Признаю, у меня на редкость неуживчивый характер. Бывает, и злословлю с вдохновением. Знаю, что я гений, и могу иногда об этом напомнить. Могу раздразнить свое окружение едкими шутками, в чем считаюсь большим мастером. Но подозревать тех, с кем делю хлеб-соль, успех и невзгоды — не в моем характере. Не могу и не буду этого делать. И не из презрения к опасности. Не моё! Не та натура. Нет этого во мне — не вижу, не чувствую, никогда не замечал — другой характер.

На экране я у барон Ван Свитена, директора императорской библиотеки. В комнате натоплено. Серебряный канделябр на клавесине. Огонь методично жует длинные свечи. Громоздкие часы глухо бьют в золоченом корпусе, вызванивая каждый час короткой мелодией. Клавесин вторит им, темно-красный, с белыми фиксами на черной клавиатуре. Под руками Вольфганга звучит баховская фуга. Ван Свитен, сидя в кресле, переворачивает ноты. В паузах, когда снимаются с пюпитра ноты сыгранной фуга, они обмениваются впечатлением, и звучит следующая. Стопка на пюпитре из старых нот быстро худеет, а восторг у обоих растет. Этому, кажется, не будет конца, и рассвет никогда не наступит. «А это что такое?» — морщится Вольфганг, когда на пюпитре остается тонкая тетрадь, и звучат первые аккорды. — «Откуда такая дрянь?» Ван Свитен молчит. «Это моё, что скажешь?» — «А что тут говорит — выбросить в корзину. Надо делать то, что умеешь». Крупный план: лицо ван Свитена — неподвижно, пульсируют только зрачки в стальных глазах.

«Разве это не убедительно? — смотрит на экран сценарист, развалясь в кресле. — Убил не завистник, а искренний друг, задетый за живое. Его, высокочтимого вельможу, высмеял какой-то клоун, к которому барон отнесся по-братски: открыл ему творчество Баха и Генделя, помог в устройстве музыкальных академий, искал выгодные заказы, рассчитывая на благожелательный отзыв друга о его композиторских опытах. Но вместо мягкого профессионального совета, безжалостный приговор».

За кадром звучит финал Волшебной флейты. В ложе театра Ауф дер Виден, стоя аплодируют Сальери и его любовница певица Кавальери. Из соседней ложи высовывается голова Вольфганга. Сальери вздымает к небесам руки и разводит их в стороны: «Браво! Белло! Опера достойна быть исполненной во время величайших торжеств перед величайшими монархами. Любой театр почел бы за честь иметь её в репертуаре; так же, как и каждому прототипу лестно послужить моделью для её героев. Мне не показалось, — подался вперед Сальери, упершись руками в бархатный край ложи, — что в образе Моностатоса?..» — «Нет, нет, нет, — поспешил прервать его Вольфганг, — это было бы слишком мало за ваше дружеское участие в судьбе Г. Зуммера, с вашей легкой руки ставшего учителем принцессы Элизабет, позволив вашему покорному слуге сочинить от безделья эту «безделицу».

«Разве не мог Сальери узнать себя в Волшебной флейте — продолжает сценарист загибать пальцы, — в образе Моностатоса, эдакого злого и глупого, вредоносного животного — разве это не повод прийти в ярость и отомстить? В отличие от Вольфганга он умный и искусный интриган, который никогда не выдаст ни своих обид, ни своих намерений. Но у него есть мотив? Значит, он мог это сделать. А вот — как?.. Сальери не станет сам подставляться. Для этого есть другие, более мелкие сошки, чьими руками можно исполнить свой замысел. Зюсмайр, например, всегда готовый служить бывшему учителю и другу по несчастью… Зюсмайр близок с Констанцой. А это обоим только на руку: с одной стороны легко устранить бдительный глаз жены, которая могла бы вдруг что-то заподозрить, но с другой, если, конечно, повезет, она и сама может стать им помощницей».

«Никогда, — упираюсь я. — Всё что угодно, но этого у неё нет на совести. У них был свой мир, о котором мы и знать не знаем. «Как ты можешь так думать, даже только предположить, что я тебя забыл! Как это возможно? За эти мысли в первую же ночь твоя прелестная маленькая задница будет награждена солидной поркой, вместо того чтобы получать поцелуи». Такое пишут только самому близкому человеку.

«А Пьеро Бускароли[117], изучив их жизнь последних лет, считал, что говорить, будто Вольфганг „остался мужем нежным и в сексуальном плане очень активным, даже когда его любовь к жене давно остыла“, значит приписать этой паре температуру, которая ею никогда не была достигнута».

«Откуда они могут это всё знать? Супруги Новелло, побывав у Констанцы в Зальцбурге в 29 году, приводят её слова, что «Моцарт, заканчивая оперу, всегда приносил ей партитуру, чтобы она её просмотрела, после чего они вместе её играли и пели»[118].

«Говорите, сама Констанца рассказывала? Как трогательно, — заметил сценарист, — особенно, услышать это из уст Констанцы, которая изначально видела в Моцарте — «человечка» — точно так же, как её сестра Алоизия. «Она и замуж за него пошла из желания разозлить сестру, а не только потому что под рукой никого другого не оказалось; да и мать её достала, сдавая комнаты, вместе с дочерьми, холостякам и разведенным»[119]. Никаких сомнений, что шаг был импульсивный. Но она еще не знала, каким разочарованием будет для неё этот отчаянный порыв. Особого положения при дворе (как в случае с Сальери) его талант не принес. Нужда и холод в доме заставляли их время от времени пританцовывать по комнате, чтобы как-то согреться. Его музыка была не в её вкусе. Надежд на будущее — никаких, а его мерехлюндии уже не вызывали у неё сочувствия, только протест». Она молодая женщина с амбициями. А он легкомысленный транжира. И что это, скажите, за мужчина, которому жена должна нарезать в его тарелке мясо[120]. О боже. В мыслях она уже давно от него избавилась».

«В мыслях? — не сдавался я. — Даже в мыслях, чтобы на такое пойти, нужна воля, а её мать отбила у неё в детстве всякую охоту своевольничать. А этот ван Свитен просто жалкий трус, законопослушный чинуша. Что касается Сальери, его коварство ограничивалось лишь мелкими интрижками, в сущности, им всегда движет одно тщеславие. Для Зюсмайра отправить учителя на тот свет вообще не вижу никакого смысла. Зачем рубить сук, на котором сидишь?»

«И получить от учителя, что? — сверкнул на экран одним глазом сценарист. — Пинком под зад?»

На экране дверь комнаты с шумом распахивается и Вольфганг лицом к лицу сталкивается с Зюсмайром, со стоном схватившимся за голову. Что? болит? Чтоб не болела, подставляй в следующий раз вместо головы задницу, — и Вольфганг с силой пнул его в зад.

«Вот на это, — хрюкнул сценарист, сдерживая смех, — Вольфганг для него никогда не скупился, обзывая и «бездарью, и свиньей».

«Нет, — вминая большим пальцем в трубку табак, обернулся к ним режиссер, — умненький Зюсмайр, завистливый Зюсмайр. Он после смерти Моцарта пойдет в гору и получит в награду должность капельмейстера Венского оперного театра. Напишет около 25 опер — большей частью комических, в том числе и популярную: „Моисей, или исход из Египта“.[121] А после моцартовского Реквиема, восстановленного им по просьбе Констанцы, к нему придет и мировая известность. Зюсмайр так изучил манеру учителя, что даже писал его почерком. Теперь и графологам часто бывает не просто разобраться, где писано рукой Моцарта, а где почерком Зюсмайра? Возможно, это и входило в его планы. Какие-то из сочинений Моцарта, никогда не публиковавшиеся при его жизни, стали по ошибке приписывать Зюсмайру. Он, тщеславный провинциал, используя свою универсальную приспособляемость, медленно, но верно выстраивал карьеру. Он хотел место при дворе — он его получил; хотел заказы на оперу — ему их дали; известность — в полной мере. Да и Констанца преуспела после смерти мужа. Кстати, ловя рыбку в мутной водичке, как и Зюсмайр, но уже выдавая за сочинения мужа чужие опусы. Вольфганг торчал сучком в глазу не только у барона ван Свитена, Сальери или Зюсмайра, но и у кое-кого из венской аристократии, как и у части духовенства. Церковь его осуждала за принадлежность к масонству. Но и у масон он был на заметке. Оно, может быть, и случайно, но на титульном листе первого либретто Волшебной флейты изображен архитектор храма Соломона, поверженный под колонной Меркурия. Разве в этом нельзя усмотреть намек на возмездие, которое ожидает того, кто раскрыл тайны масонской ложи? Всем известно, что „ртуть“, которой Моцарт был отравлен, имеет у алхимиков латинское название Mercurius…»

«Только сознание людей с тоталитарным прошлым способно такое придумать, — огрызнулся я. — Всего через нескольких месяцев, как он вступил в ложу, из компаньона он сразу стал мастером. Блестящая карьера. Он даже мечтал о собственной ложе. И последним сочинением стала кантата, написанная к открытию масонского храма. А после смерти в память о нем собрали торжественное заседание ложи. Его там ценили».

«Но, если это не ритуальное убийство, — продолжал измышлять режиссер, — есть объяснение и другой версии — политического убийства. Автор Милосердия Тита, рассматривается в верхах как изменник, сочинивший злостный „шарж на императора и на смену власти“. Моцарт сделался государственным преступником, а раз так, то во главе заговора мог встать и сам император. И Вольфганг по причине своего нонкомформисткого духа мог оказаться вне игры. Странно, что его гораздо раньше не отравили».

Гипотезы, версии, гипотезы…

День за днем мелькают на экране «судьбоносные дни» конца ноября.

18-го он еле-еле дирижирует своей кантатой, написанной специально для освящения масонского храма. Обшлагом рукава утирает обильный пот, заливающий лицо. Видно, что пот щиплет глаза, мешает видеть хор.

19-го Моцарт проводит несколько часов с Йозефом Дайнером. Оба возбуждены. Вольфганг трясет своим кошельком, из которого вываливается одна-единственная монета, и, схватив исписанные нотные листы, сует их Дайнеру.

На следующий день Дайнер посещает дом на Раухенштайнгассе и слышит от служанки, открывшей дверь, что ночью хозяину стало плохо, пришлось вызвать врача. Моцарт лежит на кровати в углу комнаты. Услышав голос Дайнера, открывает глаза и просит слабым голосом: «Только не сейчас. Сегодня у нас аптекари и врачи».

После 20 ноября он уже не поднимается с постели.

К вечеру 4-го — приходит Софи. «Слава Богу, — встречает сестру Констанца, — сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала: он не переживет этого дня».

Дайнер проводит ночь на 5-ое в доме Моцартов. Незадолго до полуночи прямо из театра приезжает доктор, за ним Франц Зюсмайр. Мурлыкая понравившийся мотивчик доктор шепчет Францу, что эту ночь маэстро точно не пережить. И делает ему очередное кровопускания, что и явилось причиной скорой смерти. И без того ослабленный организм перестал сопротивляться и Вольфганг, потеряв сознание, впал в кому.

Констанца прячется у себя в комнате. Но он и не зовет её — даже проститься. Лишь в первые минуты прихода Софи, когда она склоняется к нему, он вспоминает о жене: «Ах, милая Софи, хорошо, что вы здесь. Сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю… Я ведь уже слышу дыхание смерти, и кто же поможет моей любимейшей Констанце, если вы не останетесь [?]»

.«Стоп! — кричит режиссер и садится ко мне на постель. — Забота о жене, да! Беспокойство, как бы её не напугать своей смертью, желание облегчить ей эти минуты, всё тут присутствует — не должно быть слышно в твоих словах только боли, что ты от неё „уходишь“, разлучаешься с любимой. Михаил Булгаков даже не мыслил себе, что в момент кончины с ним не будет Елены Сергеевны. Они единый организм, одно целое. Чехов же, взяв из рук доктора шампанское и выпив до дна, бросил жене „Ich stérb“ („Я умираю“) — и отвернулся к стене. Чехов и Моцарт, в отличие, например, от Булгаковых, привыкли в одиночку справляться со своими бедами. Я как будто слышу слабый хрипловатый голос и вижу чеховскую усмешку: „Разве смерть (строго говоря) — не истинная и конечная цель нашей жизни? Я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным и наилучшим другом человека, что её образ не только не имеет теперь для меня ничего ужасающего, но, напротив, в нем довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать смерть, как источник нашего подлинного блаженства“. Разве эти слова не передают душевное состояние умирающего Чехова, озвученное Вольфгангом в последнем письме к отцу? Какая оставленность у обоих — он и пустыня — вот судьба».

«Но прежде я наделаю в штаны, как паршивец Трацом — с вызовом, всё еще противясь судьбе, улыбаюсь я, показав испуганной Софи язык»…

ДО БОЛЕЗНИ

Пока мы проговариваем текст будущей сцены, Агнешка переодевается. Мы в автобусе одни. Я рассеянно листаю журнал, подаю реплики и стараюсь казаться невозмутимым, доброжелательным и внимательным. И хоть я из кожи вон лезу, чтобы она заметила и спросила, что со мной, почему я такой отстраненный, почему не ласков как обычно, не делаю попыток обнять её, всё напрасно. Агнешка или совсем не догадывается, чего я от неё жду, или попросту не замечает ни моего настроения, ни моих усилий обратить на себя внимание. Она роется на диванчике в ворохе женского белья, подбирая себе ночную сорочку, панталончики, чепчик. Салон автобуса загромождают вешалки с костюмами. Белье свалено без разбору на спинку дивана. Агнешка в темно-синем халатике с желтыми цветами, стоя коленками на сидении, прикладывает к себе то одну вещицу, то другую. Текст выскакивает из неё автоматически, пока её взгляд блуждает на отобранном белье, которое, примиряя, она отбрасывает — одну вещь за другой. Длинные волосы откинуты за спину, в руках очередной чепчик. Услышав, что я замолк, Агнешка оборачивается. Пурпурная шаль, которую она смяла коленями, сползла с дивана. Вместо халата, валяющегося рядом, на ней розовая ночная сорочка с белым кружевным воротничком. Её-то она и пытается снять, задрав вверх скомканным подолом, не отводя от меня глаз — мол, будешь продолжать? С явной робостью спрашиваю: «при моем возвращении ты [надеюсь] будешь больше рада мне́, чем деньгам?» И вдруг взгляд её помягчел — небось, вид у меня был пренесчастный. Она хохотнула, стащив наконец с себя ночную сорочку и оставаясь в одних чулках. Я даже сжал кулаки, чтобы остановить предательскую дрожь. Сам не знаю, с чего я вдруг вздернулся: от немедленного желания или от поразившей меня красоты её тела на пурпурной шали в лучах закатного солнца. «Сегодня, мой… муженёк, конечно, будет в Brader [очевидно, Prater (главный парк в Вене)] в большой Com…», — в её глазах, выглянувших из кружевного подола, вопрос. «Я не мог разобрать эпитета [бормочу я] перед «муженёк» — и предполагаю, что Com: должно означать Compagnie[122], но кого ты имеешь в виду под grande compagnie, я не знаю». Агнешка, сидя на пятках, выгребает из груды белья белый топик, обшитый кружавчиками, и надевает на себя. Я подбираюсь к ней, опустившись на колени, продолжая произносить свой текст уже неформально, не отрывая от неё глаз, как индус, гипнотизирующий змею. «Знала бы ты, что я вытворяю с твоим портретом?» «Именно, и лучшего слова тут не найти: вытворяю». Она почувствовала мои горячие пальцы, высвободила из-под себя ступни и прилегла поверх накидки, набросив на живот темный халатик. «Ты, конечно, смеялась бы… Я и сам смеюсь, и всё-таки вытворяю» — это не фантазии, он действительно так переживает, — шепчу я, вжимаясь щекой в её теплую ногу в прозрачном чулке. «Он, то есть я, переживаю, что у меня нет твоего портрета, а то бы…» Поймав её взгляд, опять возвращаюсь к тесту: «Оставь эту меланхолию, прошу тебя! Надеюсь, ты получила деньги?» Чулок источает сладкий запах её кожи. «Его чувственность на всем оставляет отпечаток желания, — шепчу я, скользя щекой по шелковому чулку вверх к халатику, брошенному поперек тела, не зная — оттолкнет она меня или нет. «Например, когда я извлекаю его [портрет, конечно] из заточения, — выдавливаю я вымученную улыбку, — я говорю: Бог благослови тебя, Штанцерль!» Халат сполз с её живота и свалился на пол. «Боже», — шепчу я. И что за ослепительная картина открылась там, где, раскинувшись, сливаются вместе две возвышенности в темных ажурных чулках, а в нежной кремовой лощине, едва намеченные кистью, очертания бледно-розовых лепестков такой нежности и красоты, что дух вон. «Ревностно блюди твоё милое гнездышко, дорогая, ибо мой проказник этого заслужил определенно; он хорошо себя вел и не желает ничего другого, как только владеть твоей восхитительной […] Вообрази шельму, пока я тебе это говорю, он выбрался на волю и вопрошает, с ходу получив от меня щелчок — но малый не промах […] И теперь хулиган покраснел еще больше, но не дает себя обуздать». Щека соскальзывает по шелковистым узорам чулка, и вдруг, как спущенный на воду корабль, качнувшись на теплой волне, благодарно и вожделенно выходит в открытое море. Мои губы припадают, едва ощущая теплый вкус, заполнивший всего меня, вливаясь в меня густым нектаром, солнечным закатом, дрожа и мерцая всеми клеточками моего тела. «Бог, благослови тебя, шельма — повеса [или лучше бездельник, но точнее: сладковзрывающийся при сжатии] — кончик [он же шило, остриё] — пустячок — толкай-глотай!»[123] Я закрываю глаза, не в силах больше бороться. Её руки лежат у меня на лице, скользят по моей спине, прячутся у меня под мышками, забиваются в бессилии между ног. Её лицо выглянуло из блузки — взошло и долго сияло надо мной, и закатилось за сброшенной в кучу одеждой. «И когда я сую его обратно, стараюсь, чтобы он помаленьку проскользнул, при этом говорю: Nu-Nu-Nu-Nu!..[124] И с последним толчком: доброй тебе ночи, мышонок, спи сладко. Думаю, здесь я говорю что-то очень глупое (для всех, по крайней мере), но не для нас с тобой, правда… для нас это совсем не такая уж глупость».

Не передать моего счастья, мы опять вместе, будто ничего не произошло. Я помогаю выбрать Агнешке ночную сорочку для съемок, подобрать чепчик и домашние туфли. Текст мы повторили дважды, но нас ждал сюрприз. Режиссер явился с новыми страницами, которые надо было срочно учить, и заодно одобрил её костюм.

«Запомни, — мы вышли с ним из автобуса, — пока твое сознание создает свою неземную и единственную Цнатснок, твоя плоть с той же откровенностью жаждет похотливую Констанцу Вебер. Еще до свадьбы он заподозрил в ней склонность к флирту и до самой смерти не избавится от этого тревожного фона в их отношениях. Он живет в постоянном напряжении, подозревая жену в изменах и тайно винясь в душе за собственные интрижки. Проснувшись среди ночи в венской квартире, он под влиянием импульсивного порыва решает внезапно нагрянуть к ней в Баден и накрыть её там с любовником. Он уже не раз проделывал это в своем воображении. Жертвуя репетициями „Фигаро“, своими финансовыми делами (крах в делах грозит потерей не только чести, но и свободы), переступив стыд, он клянчит у брата-масона на дорогу немного денег… и хотя „…к 19-му [ему] предстоит вернуться [в Вену], находиться здесь [в Вене] до 19-го [без неё] невыносимо“. Невыносимо — что? Может, скучать по её раздраженным взглядам или колким замечаниям? Терпеть её молчаливое присутствие при полном отсутствии? Или, может быть, невыносима мысль, что она будет смеяться, получив 3 фл. (надо думать — в его кошельке последних). „Но я решил, что это ведь лучше, чем совсем ничего“. Резонно. Или дело в её посещениях казино? „Во-первых, эта компáния — ты меня понимаешь. И потом — танцевать ты все равно не сможешь [Констанца беременна], остается только смотреть на танцы других? Но это лучше делать, когда с тобой муженек“. Или ему невыносимо и то, и другое, а главное — не опоздать бы! Вот что не дает уснуть. Подозрения разжигают желания. И ты едешь к ней в Баден».

Я околачиваюсь в округе в ожидании заката, рисуя в воображении предстоящую сцену с Констанцой. Из номера видно как низко зависает солнце. Закат жжет в окно мутным жаром, а я… т.е. он… шалеет еще только в предчувствии их жаркой купели с запахом лаванды и Констанцой, вспенившей постель розовым пеньюаром в волнистых белых кружевах. Бережно глажу её выпуклый и тугой живот, моей беременной женушки.

Моя Констанца с режиссером осваивают в доме декорацию. Её кадр первый. Они репетируют. Я оглядываю пространство у дома, прикидываю, откуда лучше появиться, хотя знаю, что всё уже, наверняка, продумано оператором. Присматриваюсь, как буду влезать в окно, как буду отбиваться от офицера, который принимает меня за грабителя. Представляю, как выглянет из окна Констанца, привлеченная нашей дракой. Как мы будем смеяться, и мне придется угощать офицера вином и разделить с ним наш ужин, пожертвовав бесценными минутами нашей встречи. Наконец он уходит, и мы еще какое-то время терпим, терзаемые желанием, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Одновременно вздыхаем и…

Осветители устанавливают здоровенный «юпитер». Взад-вперед мельтешат плотники, хлопая дверью. Тук-тук слышится в доме. Передо мной узкая улица мощенная камнем, дерево в самом её начале, мощное и ветвистое, заслонившее собой всю улицу, сквозь которое виден дом-скелет. Я уже завис на дереве, взобравшись на нижнюю ветку. Окно её комнаты притягивает, завлекает. Как хочется поскорее перемахнуть через подоконник. «Что, снимают?» — спрашиваю прошмыгнувшую мимо гримершу. Убежала, ничего не сказав. «Снимают? когда уже снимут, скорее бы», — цепляюсь я ко всем, кто пробегает мимо. Все мимо, всем не до меня. Шелестит листва, припекает низкое солнце. Я болтаю ногами, ухватившись за ветку. Понимаю, режимная съемка — ждут сумерек. Но я ждать уже не могу. Соскакиваю на землю и, оглядевшись, легко впрыгиваю в комнату. Сначала ничего нельзя разглядеть. Внутри дома уже по-вечернему сумрачно. Слух едва ловит чье-то пыхтение за ширмой в углу. Меня как из мортиры шарахает обратно в раскрытое окно. Дерево шелестит на ветру потемневшей листвой, томно и интимно. Делаю к нему несколько шагов… И опять врываюсь в дом уже через дверь, и вижу, сидящую перед Агнешкой на корточках костюмершу, подшивающую подол ночной сорочки. Гримерша поправляет ей прическу, припудривает. Оператор смотрит в камеру, готовый услышать: «мотор, начали». Констанца машет мне издали. Режиссер, оторвавшись от текста, жестом просит меня исчезнуть за дверью и не мешать работе. И опять я на улице, и опять медленно иду к дереву…

Она могла его умышленно дразнить (заговариваю я сам себя) так же, как и он мог нарочно дразнить жену мифической связью с Магдаленой Хофдемель. Обоюдные провокации, злые сплетни, но разве даже слухи, доходившие до её ушей о его якобы распутной жизни, не убивают доверия? Откуда взяться доверию, — ухватился за слово мой психонакопитель. «Хочу поговорить откровенно» — и тут же, спохватившись, он виновато тараторит: прости, мол, «прости меня за то, что я так откровенен». Надо думать, что откровенный разговор для них был большой редкостью. Откровенность не тяготит и не пугает, если есть доверие, и тайны сердца не кажутся подводными камнями, о которые больно режутся души. Нет доверия — и откровенность вызывает море конфликтов, обид, взаимных упреков, она рассадник как депрессии, так и подозрительности. Единственный способ сохранить покой в таком доме — всячески избегать её величества откровенности. Но это покой на пороховой бочке, сколько бы он не клялся, что у неё «нет никаких причин печалиться»… Значит там, в её письмах (для нас потерянных), много печали. И причину её надо искать не только в отсутствии денег, в болезнях, но и в неуверенности женщины в завтрашнем дне. Это медленный яд, убивающий ежедневно, незаметно. Он проникает в кровь, делает привычным такое состоянием души, когда слабеет воля, угасает желание жить, но жизнь продолжается. Нет, это не для меня и не для Вольфганга (подумал я) — он домашний, ему не нужны в доме страсти-мордасти. Он и жéнится, чтобы их избежать. «Нет ничего приятней, — говорит он в письме к Констанце, — чем иметь хоть сколько-нибудь спокойную жизнь».

Во время съемки мой Вольфганг теперь уже с опаской подходит к её окну. Он не станет озираться по сторонам и не махнет с ходу, как накануне, через подоконник. Опасность таится там, внутри, в её комнате, в сумерках баденского вечера. Я холодею при мысли, что она сейчас с мужчиной, и сгораю от желания, нагрянув, захватить её врасплох, и хорошо бы — с Зюсмайром, который завизжит от страха своим соловьиным тенорочком. Нехорошее это чувство. Я, пожалуй, был бы даже неприятно разочарован, найдя её мирно спящей в одиночестве. Зюсмайр тщеславный, заурядный, но ему 24 года, он в расцвете сил, и он моложе Констанцы. Он не мог ей не нравиться, особенно на фоне мужа-неудачника. Он одаренный музыкант, голос сладчайший, кастраты позавидуют, он был главным певчим в провинциальной австрийской церкви. Ученик Сальери, постоянно подвергается издевательствам с моей стороны. «Что поделывает мой второй шут? — болтаем мы с Констанцей за ужином, когда инцидент с офицером исчерпан. — Я замаялся выбирать между этими 2 придурками». Я чертовски возбужден после вечерней драки под окном собственной жены. — «Пользуйся услугами своего застольного шута, но, пожалуйста, думайте при этом и говорите обо мне чаще…» Комнатка здесь в Бадене небольшая, можно сказать, монашеская келья. Кровать, комодик с зеркалом, шкаф для одежды, и вот — этот стол, за которым мы сидим. Я веселюсь, как бывало в нашем доме в Зальцбурге, а Констанца хмурится, машинально постукивая об стол вилкой, плохо ест и не поддерживает моих шуточек и придирок к ней и к её «дружку» Зюсмайру. «Мне, признаться, всегда нужен шут, — не унимаюсь я, сжав под столом между ног её ножку. — Если это не Зюсмайр[125], так пусть будет…» Тени от свечей слоняются по комнате, только что не шумят, как ветки под ветром — и меня затягивают в свои шатания. «Хочу танцевать, — выскакиваю я из-за стола, схватив Констанцу, и принимаюсь выделывать невообразимые па, мной сочиняемые под собственный аккомпанемент на губах. «Влепи N.N. (Зюсмайру, то есть) пощечину и скажи, что ты только хотела убить на нем муху, тобой замеченную». Жена недовольна мною, я это чувствую. Не светят мне этой ночью райские кущи… поссоримся, и заснем по отдельности, каждый завернувшись в своё одеяло… Вот тебе и сюрприз.

«Поэтому-то у Констанцы и мог родиться сын от Зюсмайра, а у Магдалены Хофдемель от Вольфганга, — делает свой вывод Агнешка. — Если дома тебя перестают слышать, всегда найдутся уши на стороне».

Мы идем, идем, идем. После въедливого знобкого ветерка с наступлением сумерек всё стихло и сразу стало теплей. Исчезли с улиц прохожие, потемнело небо, попрятались куда-то птицы. От фонаря до фонаря лицо Агнешки заметно меняется, превращаясь из нервного и пылающего на съемках — в отстраненное и усталое.

«Жена — в его понимании — это кто, как думаешь? В их доме она должна была занять место, где когда-то царила мать, Анна Мария.

Агния обернулась:

«Мамой? ты прав!.. кем еще могла стать для него жена? Веди хозяйство, следи за его гардеробом, выслушивай его жалобы и разного рода шуточки, утешай, принимай его друзей — и знай своё место. Да, забыла главное, будь готова как пионерка по первому зову лечь с ним в постель. Какое всё это имеет отношение к Констанце? — никакого», — сжала она обеими руками грудь. «Жарко». Остановилась. «Расстегни».

Оставшись без лифчика, Агнешка двинулась дальше по освещенной улице, помахивая бюстгальтером, и что-то говорила мне о чувственности и смысле жизни.

«Ради кого мне сдерживать себя? Я, как она, отдаюсь своим чувствам… и нас надо принимать такими, какие мы есть».

«А разве Вольфганг думает иначе: „Я счастлив, когда тебе весело, не сомневайся“ — разве это не о том же?»

«Только она в этом очень сомневалась, не раз и не два получая за свою „веселость“ по мордасам, как это случилось в истории с лентой».

«А ты „всё-таки думай, как выглядишь со стороны, и не сердись за эту просьбу“, — лично мне, кажется, тут есть резон; и он без конца умоляет Констанцу: „Прошу тебя, согласовывай свое поведение не только со своей, но и с моей честью“, не позволяй обращаться с тобой фамильярно или слишком вольно».

«Ну да, и в каждом письме: „Ты должна любить меня еще больше именно за то, что я дорожу своей [твоей] честью“. Если такое пишет муж безо всяких на то оснований, конечно, запечалуешься».

«А если так оно и есть, то печально вдвойне».

«Угу. Только в чем оно выражается моё „слишком вольное“ и „фамильярное“ обращение?»

«Не суть важно», — вспыхнул я, и замолк.

«Нет, важно, дорогой, с кем поведешься».

«А для тебя не важен мотив, который позволяет такому господину как N.N грубо с ней обращаться, „вообще-то [судя по отзывам] человеку учтивому, особенно с дамами“, не бабнику и, возможно, не хаму, не развратнику (иначе и говорить было бы не о чем), но именно достойному человеку. И вот такой достойный человек почему-то себе разрешает или „имеет на то какие-то основания“ писать о ней в письмах её мужу всякую похабень. Внешне ты, может быть, и безупречна, но что-то он увидел в твоих глазах? Разве ты не была слишком вольна…»

«С кем же?» — Агния стянула с себя блузку и шла теперь с голой грудью, подрагивавшей в такт её шагам. Лицо веселое, безмятежное. Она торжествовала, видя, как я задохнулся, онемел от её внезапной выходки, при этом был не в силах отвести завороженных глаз. Я шел и оглядывался — вдруг появится кто-то из-за угла.

«Подумай только, что ни с одной женщиной, кого N.N. знает больше, чем тебя, он не ведет себя так грубо, как с тобой… и советует мне попросту отлупить тебя».

Агнешка резко остановилась под самым фонарем и одним движением задрала юбку. «Бей!» Белизну округлого задика, оттеняли всё те же черные ажурные чулки. Я не выдержал и шлепнул. Она удовлетворенно оправила юбку и продолжила путь.

«Может быть, тебе это нравится — ходить по краю бездны, разрешая мужу читать подобные письма?»

«Или таким образом заигрывать с мужем, или — мстить? Он мне: „Констанца, прекраснейшая и разумнейшая из всех жен“, честнейшая, единственная, непогрешимая, а я — хряс его мордой об стол, и позволяю N.N. на глазах у мужа ущипнуть себя за круглый задик».

Агнешка засунула бюстгальтер мне в карман, набросив себе на плечи блузку.

«Он и так невоздержан в своих желаниях, — окинула она меня беглым взглядом, — а тут от ревности распаляется подобно быку при виде красной тряпки».

Она качнула бедром и стала быстро уходить от меня темной улицей. Под каждым фонарем она разворачивалась ко мне и — ах! приподнимала подол юбки. Меня обдавало жаром, я прибавлял шаг. Мы были одни, но в любую минуту кто-то мог появиться, выйдя из дома. Она поджидала меня с задранной юбкой, стоя под фонарем, будто подманивала — вась-вась-вась-вась, и, подпустив совсем близко, переходила к следующему. Каждый раз на её лице появлялось новое выражение: то смущения, то вызова, то какой-то обреченности, то блаженства… Это были игровые паузы на её стремительном пути к детской площадке с высокой качелью. И вдруг она крикнула: «Ну-ка, кто быстрей добежит до качели, чур, я первая!» Но я пронесся мимо неё, как ураган, сорвавшись с места. Мне показалось в эту минуту, что нет ничего для меня важнее — опередить её, либо умереть. Я качался на качелях, говоря себе: чушь, идиот, придурок, и ждал, когда Агнешка подойдет.

«Между прочим, в галантном веке качели казались мужчинам, стоявшим на моем месте, эротическим развлечением».

Она заставила меня остановиться. Глаза как у птицы — ясные и холодные. Я еще тяжело дышал, не выпуская из рук металлические прутья. Не было сил даже спросить у неё, что ты так смотришь? Агния оседлала мои колени — и качнулась. Я медленно, отталкиваясь от земли, раскачивал качели. Её лицо было призрачно, оно занимало весь небосклон, и было насквозь прозрачно. Черные ресницы, кристально-голубые белки и черные точки зрачков под шелковистыми бровями. Силы быстро возвращались ко мне, даже превосходя мои возможности. Агния почувствовала это. Мы летели, мы теряли голову, мы поднимались к небесам и падали оглушенные, с пресекшимся дыханием. Нас больше не было — реальной Агнешки и меня. Мы оказались за пределами наших жизней, наших судеб. Это длилось вечность, это слилось в один миг, пока всё не пошло кру́гом: небеса упали на землю, а земля, вывернувшись, закрыла луну. Агния кричала и била меня по щекам изо всех сил в полном неистовстве, и я кричал — от счастья, принимая её хлесткие пощечины.

Качель теряла высоту, медленно болтаясь, сама по себе туда-сюда, и вместе с нею болтало и нас.

«Хочешь меня отлупить? — заглянула мне в глаза Агншка. — А если она таким вот способом пыталась утолить свою ревность к Лиз или к его актрискам, ученицам, поклонницам, сколько их было? Или здесь что-то другое? Может быть, недовольство личной жизнью — тайное, не имеющее никакого отношения ни к мужу, ни к их семье?»

«Кто теперь это узнает, её „знак“ означает натуру скрытную. С ней можно прожить всю жизнь, не догадываясь о её настоящем к тебе отношении. Поэтому он всё и спрашивает её: „Думаешь ли ты обо мне так же часто, как я о тебе?“ И не выносит её депрессий, угрожающих его душевному покою».

«За которыми… разве не могло скрываться разочарование им? За ней ухаживает немало мужчин и в их присутствии ей всегда легко».

«Похоже, я теперь начинаю понимать, что означает его признание: „мне кажется, что я уже много лет с тобой в разлуке“ [или, иначе говоря: „я уже много лет далеко от тебя“], но „я слишком к тебе привык“. Привык, да-да, привык. Ключевое слово. Возможно, я с тобой и соглашусь, что с каким-нибудь крестьянским парнем, грубым и нагловатым, она бы не скучала».

«Думаю, она задыхалась в его среде, где всё, чтобы ни делала, делала невпопад, чувствуя себя плебейкой, объектом, из-за которого мужу приходится краснеть перед гостями. В детстве её не окружали вельможи и особы из королевских семей, она не беседовала запросто с императрицей Марией Терезией, сидя у неё на коленях, и с королевой Франции; поэтому всегда была вынуждена смотреть во все глаза на мужа и учитывать его хваленую честь (чуть не вырвалось более подходящее тут — „спесь“). Может быть, ей иногда казалось, что вместо мужа, на неё смотрит пристрáстным взглядом Леопольд. И ей хотелось, как Элизе Дулитл, задрать юбки, гаркнуть дурным голосом и показать ему язык — а поди ты…»

«Элиза Дулитл, — поразился я, — мне это не приходило в голову. А я — Хиггинс и Пиккеринг в одном лице. Это то, что надо. Это же суть их отношений. Как Пиккеринг я потакаю тебе, чем бы дитя ни тешилось, призывая: «Развлекайся, моё сокровище, на славу и будь всегда моей», но как Хиггинс — здраво заявляю: «Я не припомню, чтобы советовал тебе всё истратить на развлечения. Как я, разумное создание, мог бы написать такое? Если это так, то, вероятно, я забылся в тот момент». То я великодушно разрешаю: «N.N. питает к тебе слабость и убежден, что ты к этому чутка»… «делай с N.N., что сама захочешь»; то — кричу в сердцах: «Женщине всегда нужно требовать к себе уважения»… А если его приходиться требовать, значит, оно из тех редких штуковин, которые ты просто так заполучить от неё не в состоянии. Но если это говорит моралист Хиггинс (он же похабник и кощунник), не мудрено будет услышать от меня еще что-то вроде: «Поверь, только благоразумным поведением женщина может привлечь к себе мужчину».

«Сильно сказано», — Агнешка спрыгнула на землю и накинула блузку.

Мы идем к гостинице.

«Я имел в виду, то есть, не я — Вольфганг, что мужчинам нравятся женщины скромные и не очень доступные, и хотя бы для собственной пользы [чтобы им понравиться?] — веди себя, моя милая, благоразумно, вызывающим поведением ты ничего не добьешься».

«Не на себя же он намекает, — съязвила Агнешка. — Хорошо же, милый Вольфганг, я вам больше не дамся, чтобы дать вам возможность мной увлечься. Двусмысленный совет, — взяла она меня под руку, — особенно, своей жене. Как же ей не воспользоваться таким советом».

«Ты не так поняла. Он не из ханжей».

«А… тогда еще страннее. Он её… на что подбивает? Кого она должна привлечь достойным поведением, требуя к себе при этом уважения?»

«Кажется… Я не знаю».

Мы оба прыснули и хохотали как полоумные.

«Уважайте меня, я этого требую — и весь рецепт счастья и спокойствия в семье? Не отсутствие денег, не болезнь близких, не смерть детей, интриги при дворе, неудачи, предательства, — нет, не это, а потеря в обществе уважения к жене становится для него самым большим несчастьем?.. Теперь и я начинаю её понимать».

Сумрачность и прохлада широко распахнули пространство павильона. Космос, в котором нет уюта, а есть присутствие вечности. Даже освещенная коробочка комнаты, где стоит клавесин, и я тренькаю по клавишам от скуки в ожидании съемок, кажется затерянной в пространстве точкой, которая съеживается, удаляется, всасывается черной дырой, растворяясь где-то в безднах вселенной. Есть чем дышать, но воздух разрежен как высокогорный — им не надышишься. Тенями снуют пустые комбинезоны, ставящие свет, приколачивающие, переставляющие, исчезающие и являющиеся из ничего. Инопланетянами смотрятся в беззвездном пространстве павильона оператор с режиссером, сосредоточенно и ритмично передвигаясь по площадке из «оттуда» в «туда». Меня притягивает одна «туманность» — с матовой кожей, в пестром халатике — то там, то здесь, высвечиваясь в сумраке павильона. Я издали слежу за нею. Не могу и не очень хочу приблизиться. Я не знаю, как случилось, что мы движемся с нею каждый сам по себе, по параллельным орбитам, как бы не имея представления о существовании другого. Мы сталкиваемся как атомы, отталкиваемся и разлетаемся — нас разносит пространство как пыль… Нет, это не случай обоюдной шизофрении — мы видим друг друга, мы общаемся, мы вместе играем, мы произносим текст, отвечаем на реплики, но это видимость, за которой нет ничего, за которой пустота… мыльный пузырь — еще играет всеми цветами радуги, а лопнет и даже капли не останется — пустота. Агнешка не скучает, она обживает пространство. И я замечаю, как легко она вписывается в него, свободно располагаясь в картонно-фанерном макете нашей с нею комнаты, в которой творится наше житье-бытье, созидаемое режиссером.

«Мы должны, — горячится режиссер, в ответ на бубнёж оператора, — снять жизнь гения, увиденную как бы случайным прохожим, а не его буквальное бытование день за днем… Настоящим может быть всё, — он переходит на крик, — интерьеры, время суток, лужа на полу — с намокшей под дождем одежды…. Но… Только соберешься там расположиться, а на экране — раз, и уже всё другое: атмосфера, обстановка, время суток, музыка. Музыка звучит всегда. Открывай дверь, — кричит он Агнешке. — Слышишь, фуга. Твой муж играет твою любимую фугу».

«Ты «совершенно влюбилась в них, — иронизирую я, заметив Агнешку в дверях, — ничего, кроме фуг, слышать не хочешь, — продолжаю я подкалывать её, — и сильно меня ругаешь, что я не хочу писать самого красивого, что есть в музыке».

«Иди же к нему», — в нетерпении подсказывает режиссер. Агнешка, еще в легком светлом халатике, испещренном иероглифами (её срочно вызвали из гримерной), стройной березкой покачивается у клавесина. Она еще не проснулась. Не понимает, чего от неё хотят. Потягивается одними плечами, держась бледной рукой за голову, убрав со лба волосы, и сонно смотрит на режиссера.

«Позволь-ка мне, — вмешивается сценарист, что-то шепнув уже взвинченному режиссеру. — Эту сцену для тебя набросал в своей книге Адольф Бошо: якобы Моцарт, погруженный в сочинение фуги, проигрывает какую-то из её частей, и вдруг, обернувшись, „замечает свою дорогую Констанцу, онемевшей и посеревшей, словно булыжник. Обескураженный… он разрывает листок с неудавшейся фугой; на этом бедном листке он как бы прочел приговор их любви, теперь, увы, развенчанной…“ Тебе только осталась нам это сыграть».

«Не случайно, — вскакивает режиссер, теряя терпение, — эта сцена привиделось Бошо, когда он задумался об их семейной жизни. Талант Вольфганга остался вне её понимания, она никогда не была поклонницей его музыки, зато его слабости…»

«Откуда тебе это известно? — вдруг проснулась Агнешка, перебив режиссера. — Ладно. Давайте добавим еще один штрих к „капитальным“ анекдотам об их семейной жизни. Ей-то ничего не простили после его смерти, — продолжала она, все больше распаляясь. — Примитивна, легко поддается чужому влиянию. В муже видит неудачника. Недовольна его карьерой, не способна ответить на его любовь. Теперь еще этот „криминал“ — предпочитает фуги?! Фу, гадость — фуги!»

«Думаю, это были не фуги Баха»? — оглядываюсь я на сценариста.

«Кстати, о фугах, — оживился тот, пропустив мимо ушей мой вопрос. — Пианист Беекé признался, что, играя перед императором Иосифом, долго „не знал, что бы такое исполнить, и начал с фуг и других ребячеств этого жанра, над которыми и сам смеялся“».

Он захохотал, все вокруг заулыбались.

«Думаю, никто сейчас не решиться обозвать фуги „ребячеством“, — холодно отреагировал режиссер, — скорее отзовутся как об ужасной зауми».

«Нет, тут что-то есть, — фыркнул сценарист. — Конечно, это из области курьезов. Но можно вспомнить, как у нас трудовые коллективы обсуждали достоинства 5-ой симфонии Шостаковича. Вся страна, прильнув к радиоточкам, отслеживала количество диссонансов и качество оркестровки, чтоб композитор не пере… того — не враг ли он народа?»

Белый как лунь сценарист, импозантный, с хрипловатым голосом, ловил на себе кокетливые взгляды девочек из съемочной группы и, довольный, поправлял на шее цветной платочек, выглядывавший из расстегнутого ворота.

Агнешка, пригорюнившись как красна дéвица, оттолкнула мою руку, которой я хотел её удержать: «Не надо меня останавливать. Я хочу правды!»

«Похвальное желание, — заигрывал с девчонками сценарист. — Но как узнать — эту правду? В чем она — правда?»

«Не знаю! Отстань, — отшатнулась она от меня. — Не понимаю. Не могу!»

«Что?»

«Вытащить Констанцу на свет Божий — какая она?»

«Опаслива до судорог, — процедил режиссер, взяв себя в руки. — В любую минуту готова шмыгнуть к себе в норку. Она — ух! — какая упертая, если это касается её жизненных постулатов. Но никогда сама не решится что-нибудь открыто предпринять. Предпочитает, чтобы её к этому подвели, осторожно, незаметно — привлекли, соблазнили. В душе-то ей… ох, как этого хочется, но она никогда в этом не признáется — даже себе, не говоря уже… чтоб пошептаться с подружкой, например, или с сестрой о сокровенном. Констанца-жена — одна сплошная обида на мужа. Вместо того чтобы объясниться с ним и навсегда извести эту муть и сырость, которые завелись в их доме — нет, только нервы, слёзы, недомолвки, что-то бессловесное, зажатое в себе… Всё! Давайте репетировать, мы теряем время».

«Что мне играть — слезливую психопатку? — взбеленилась Агния. — Нельзя же без конца пинать ту, с кем Моцарт прожил 9 лет. Всё-таки они были друг для друга — Штанци и Вольферль…

«В постели… или на бумаге? — уточнил сценарист. — Никто и не оспаривает, что он был к ней привязан, но это же не исключает его увлечения другими женщинами. Он был просто мужчиной, был привязан к жене и не пропускал ни одной юбки, чем-то его прельстившей. Писал с успехом как хулиганские песенки, так и её любимые фуги.

«Фуги! — кричала Агнешка. — Причем тут фуги? Может, это её протест!»

«Не в фугах дело, черт возьми, — вспылил режиссер. — Она никогда не любила мужа — в этом её проблема — ни мужа, ни его музыки — для неё слишком откровенной, даже личной, как ей могло показаться…

«Ах так, это значит, что из всех его сочинений торчали мужнины уши, от чего её корежило, — не унималась Агнешка. — Потому-то и фуги, да? Они её утешали, позволяя ей забыться, а от его „стриптизной музыки“ из одних обнаженных нервов у неё кошки на душе скребли? [Агния вся вздыбилась, будто ежиха, даже грудь, выскочив из халата, торчала кверху.] „Почему ты не пишешь фуги?“ Может быть, в ней жила тайная надежда, что фуги изменят мужа, отвратят от привычной жизни — ей ненавистной… Откровенно говоря, ни честность, ни искренность никогда не были его сильной стороной».

«Он, конечно, не Ж.-Ж. Руссо», — заметил с ехидцей сценарист.

«Но и Констанца не Жанна д'Арк, — не сдавалась Агнешка, — готовая без конца колесить с ним по миру в седле в окружении бесцеремонной толпы из так называемых „друзей“».

«Обойдемся без фантазий, — недовольно скривился режиссер. — Констанца не монашка, она выросла среди музыкантов, где, как известно, исповедуют богемный образ жизни».

Трубка в зубах, борода, усы, бархатная куртка — он сам был из богемной среды или очень хотел таким казаться.

«Шесть беременностей за девять лет, — швыряла в них фактами Агнешка. — А в семье непонимание, раздражение, конфликты. Как это выдержать! Где та ниша, забившись в которой, можно было бы перевести дух или тот „омут“, куда бросаешься, очертя голову, от душевного ада. Фуги, только фуги приносили ей душевный покой. Она забывала о муже, скандалах, болезнях, тяжелых родах, безденежье, дурной молве, трубившей о его хронических изменах…»

«Констанца, мне видится, более расчетливой, что и покажет её дальнейшая жизнь без мужа. К тому же, как считает Артур Шуриг,[126] никогда его не любила, она спокойно сносила его амурные приключения с Церлинами и Сюзаннами, называя их историями со служанками», — гнул своё сценарист.

«Никогда не соглашусь, — кричала Агнешка. — Она жена и, как у всякой жены, любовные интрижки мужа всегда вызывают ревность, и, я думаю, она делала все, чтобы этим интрижкам помешать.

«Вот тут я с тобой соглашусь, — зааплодировал сценарист, — ты почти слово в слово высказала мнение Шурига, который, не без оснований, предполагает «сценическое претворение Констанцы — в Эльви́ре, неумолимой приставале, в ней-то Дон Жуан и видит двойника того демона, который «воздвигает преграды на пути к удовольствиям».[127]

«Может быть, он и видел себя Дон Жуаном. Но, в их случае, Констанца не Эльвира, та любила своего Дон Жуана», — съязвила Агнешка. — А то, что Моцарт, возможно, ничем не отличался от большинства мужчин, заводя интрижки, и, как все они, был привязан к жене…»

«Утверждает и многоопытный Шуриг», — поставил точку сценарист.

«Давайте вернемся к съемке, — хлопнул в ладоши режиссер. — Разрешаю, бейтесь за себя, сколько хотите. Имейте только в виду, вам никогда не понять друг друга. Извечный спор двух бабочек-однодневок, родившихся — одна в дождливый, другая в солнечный день».

— Мотор! Начали… Что? Стоп! Оденьте же актрису наконец, черт возьми!..

Позднее утро. Проснувшись, Вольфганг бесшумно встает, чтоб не потревожить Констанцу. Одевшись, пристраивается на кушетке с нотной бумагой на коленях. Вообще-то он любит сочинять по утрам в постели, но там спит Констанца. В комнате не убрано. Её платье вместе с нижним бельем валяются на стуле. Её туфли разбросаны — один посреди комнаты, каблук другого виден из-под стола. Его камзол, мятая рубашка и чулки ютятся на клавире. Горка грязных тарелок вперемешку с чашками от утреннего кофе, недопитыми бокалами и нетронутыми салфетками, загромождают стол. Мухи пасутся на этом пиршестве, отвлекают, щекочут, садясь на лицо, руки, шею… Констанца (он заглянул в щелку, приотворив дверь) всё еще спит, такая беззащитная и теплая во сне. Она опасно больна, так считают врачи. У неё опухоль голени, как следствие венозного тромбоза из-за частых родов. Констанца уже пережила четыре беременности и теперь ждет пятого ребенка. «Прости», — шепчет он, испытывая острое чувство вины.

Ему хочется есть. Он смотрит с прискорбием на стол, запакощенный вчерашним ужином. Кое-как приладив парик, хватает шляпу и бежит в A la Couronne de Hongrie, кафе «Венгерская корона», оставив на столе записку. «Доброе утро, дорогая женушка! Я желаю, чтобы ты хорошо выспалась, чтобы ничто тебя не расстроило, чтобы тебе легко всталось, чтобы ты не хлюпала носом, чтобы тебе не пришлось наклоняться, чего-нибудь себе растянуть, разозлиться на прислугу или споткнуться о дверной порог. Придержи домашние несчастья до моего возвращения. В особенности, чтобы с тобой ничего не случилось! Я вернусь в — часов…»

Констанцу будят. Няня только что привела с прогулки сына. (Карл похож на Моцарта, одаренный мальчик, но музыкантом не стал.) Он бежит к ней в спальню — такой смешливый и веселый, как маленький Вольферль, хватает её за нос, чмокает в щеку, и с ходу получает от сонной Констанцы звонкую оплеуху. Хнычет. Наконец, проснувшись, Констанца обнимает его, раскаявшись, и кошечкой ласкается к нему. Карл чувствует на щеках её теплые слезы. Нежась, плещется она в лохани, смывая сон, вчерашнюю усталость, постельные запахи и дурное настроение. Сегодня она с приятелями едет в Prater[128]. Вся надушенная, разряженная, выходит на улицу, где её уже ждет экипаж, и они мчатся в императорский парк.

«Стоп, снято, — останавливает съемку режиссер, сунув трубку в нагрудный карман.

— Нет, не снято, — кричит Агнешка. — Еще один дубль.

— Всё было отлично, — уверяет режиссер. — Как? — спрашивает он у оператора. Тот показывает ему большой палец. — До перерыва всё.

— Нет, — бежит за ним Агнешка, стараясь перекричать поднявшийся шум. — Не понимаю, зачем я ударила сына, зачем?

— Не понимаешь, — берет её режиссер за плечи. — Разбудили её. Она этого не любит. Вот она ему и врезала. Тем более что он напоминает ей мужа, а тот вызывает в ней чувство раздражения. Ударила, но тут же оплакивает собственную стервозность, которая, к её стыду, с каждым днем набирает в ней силу».

«Откýда всё это известно?» — и смотрит на него независимо, как греческая богиня.

«Я тоже не понимаю», — подаю я голос от клавесина.

«Вы меня оба, просто, умиляете, — отмахнулся режиссер. — Вы артисты или «семейные адвокаты». Не любила она не только мужа с его музыкой, но и его детей. Черствой была тетка. Был момент, когда она, воодушевившись, отправилась с маленькими вундеркиндами великого Моцарта в путешествие по Европе, но дети не спешили явить миру свою гениальность… Все мы так сжились с мифом: «Констанца — любовь моя», что «парад их нежной и страстной любви» никого не удивляет и «его можно продолжать без конца», но откуда в его письмах такая экзальтированная страсть спустя годы, не кажется вам это странным? Может быть, он был эпистолярным графоманом или это компенсация семейного неблагополучия? Только представь себе, до каких безобразных сцен могли доходить их ссоры, если ей однажды пришлось, потеряв самообладание, признаться ему, что она «слишком уступчива».

«Всё, началось!» — схватилась за голову Агнешка

«Всё началось с потворства неискушенной девушки эротическим шалостям жениха, — подхватил вопль Агнии сценарист, — а закончилось всё обожествлением животного секса, которому оба предавались с упоением».

«Особенно — он! — и режиссер яро взглянул на меня, — он сознавал, что творит надругательство над той, которая олицетворяет для него „святость“, и его это возбуждало».

«А если допустить, что этим „я слишком уступчива“ она запоздало раскаивается, что подалась уговорам и вышла за него замуж, — лезла на рожон Агнешка, — или — просто грубо отшила его в один прекрасный день, когда её терпение кончилось и ей опять захотелось стать такой, какой она была до за-му-жест-ва?»

«То есть, — тихо свирепел режиссер, — невоспитанной, неуклюжей, болезненно застенчивой?»

«Нет, такой она не хочет и никогда такой не была, — дерзит Агния. — Совсем даже наоборот — кокетливой, веселой, свободной, всем нравится, принимать комплименты, ухаживания и ни перед кем не отчитываться, не сверять больше свою жизнь ни с его интересами, ни с его финансовыми возможностями… Он достал её: „Будь со мной весела и приветлива“. „Люби меня хоть в половину того, как я люблю тебя“. А как óн её любит? Интрижки, клятвы, ложь, долги, переезды с квартиры на квартиру, а он всё заклинает: „попрóбуй только, милая!“ Да она и не думает пробовать, и даже не пытается — просто терпит изо всех сил. Он фаталист и сочиняло, он не в силах их вытащить из нищеты, а всё прикрывается страстью и лавиной нежных слов. Но где тут любовь? „Не мучай [точнее не скажешь] меня и себя ненужной ревностью [он не говорит — беспочвенной, а ненужной, давай, мол, закроем глаза, сделаем вид, что нет того, что мы с тобой не желаем видеть] и ты увидишь, как радостно мы заживем“. Заныкать бы куда-нибудь или заболтать всё, затопить патокой слов, как бы играя в детскую считалочку: „да и нет — не говорить, черное и белое — не называть“. Строить воздушные замки и состязаться в „чистосердечных“ признаниях, наподобие: „я нахожу письмо от тебя, совершенство моё, и тотчас же бегу к себе в комнату. Исцеловав его прежде, чем вскрыть, скорее глотаю, чем читаю… и целовал бы, целовал, целовал“. Вы поедите на бал?..»

Агния переводит дыхание. Её лицо пылает. Она видит, что мужчины хохочут, но и это её не останавливает.

«Вот тебе — Вольферль и Штанци», — сценарист лезет за платком; и, не найдя, замечает у режиссера торчащий из карманчика бархатного пиджака голубой краешек, — «извини» — вытащив, сморкается в него.

«Какая любовь? — недоумевает режиссер. — Где вы её видели? Сплошь откровенный секс. Пропало желание трахаться — и вся любовь. Если просят любить „хотя бы“ или „чуть-чуть“, пытаясь удержать жену от амурных связей, если униженно клянчат — не письмá, хоть коротенькой записочки от „любящей“ жены — где тут любовь? Даже те, кто, считал их брак успешным, а Констанцу идеальной женой, не могут ей не высказать свой „единственный и существенный упрек“,[129] что в тяжелую для него минуту она, „изнемогая от любви“, бессовестно устранилась, спрятавшись от трудностей и депрессий, не сделав ни малейшего усилия, чтобы его поддержать».

«Будь я проклят, — поднял сценарист палец к небу, — если это не подоплека, выплеснутой им на бумагу душевной боли, сопровождавшей почти все его письма к жене».

«Снял? — обернулся режиссер к оператору. — Очень хороший финал, — поблагодарил он сценариста, сжав победно кулак, как это делают теннисисты после убойного удара. — Пусть это останется как материал для послесловия».

«Так нечестно! — возмутилась Агнешка. — Я не давала согласия…»

«Ты так защищала свою Констанцу, что лучшей рекламы ей сделать нельзя».

«Всё равно, — отмахнулась она, — сочувствовать будут мужу-гению, а жен судить, как ведьм, погубивших великого человека. Видели бы они этот ежедневный кавардак в их доме. Он сочиняет — и никто не смеет дышать, он отдыхает — и начинается валяние дурака, надоедливое и обидное. Шутки у него злые и ядовитые. Он привык с папашей подмечать всякие смешные и обидные черточки у вельмож, а теперь перенес свои наблюдения на нас, простых смертных. Уверена, он частенько вгонял её в краску. Заметит её промах, вывернет наизнанку и поднимет на смех — обидно и оскорбительно. И это среди чопорной знати или в компании бесцеремонных друзей. Кому-то она вдруг ответит невпопад или окажется в щекотливой ситуации, или забудет об этикете за столом у какого-нибудь князя. Это всё потом разыгрывается дома под оглушительный смех друзей и прислуги. И после этого: „У тебя нет никаких причин печалиться; у тебя есть муж, который тебя любит“. Всмотритесь в этот портрет девушки, застенчивой и субтильной. С каким мужеством она отстаивает свое достоинство, попав рядом с гением в свет прожекторов».

Агнешка ходит между членами группы и каждому сует под нос фотографию с портрета Констанцы. Режиссер тоже берет, но смотрит не на фотографию — на Агнию. И при всех нагло касается пальцами её груди. Агния рывком расстегивает на блузке пуговицы и поворачивается к нему с оголенной грудью. Завитые длинные волосы прикрывают лицо, напрягшееся от ожидания и ненависти. Голубые глаза излучают такую синь, что кажутся черными. Пискнуло шасси под тяжестью «юпитера».

«В отдельности понять простую женщину, — прерывает режиссер молчание, не спуская с Агнии глаз, — женщину, натерпевшуюся и от родственников мужа и от мужа — можно. Но какóе нам дело до мук и страданий обычной женщины, пусть и жены гения. От того, что она стала волею судьбы его женой, её мирок не расширился, и она не стала ни умнее, ни талантливей, её взгляды не поменялись, её частная жизнь не явилась ни для кого — ни уроком, о котором хотелось бы рассказать другим, ни маленьким шедевром, вызвавшим восхищение. Нам неинтересно, чем он привлек её внимание, уж, конечно, не своим гением, если только там не присутствовал меркантильный интерес. Нам всё равно, что она о нем думает, о его сочинениях тем более. Её разочарования, обиды, её комментарии в связи с их отношениями нас не интересуют. Ну, какое нам дело до чувств и мыслей какой-то заурядной женщины, когда мы размышляем о гении. Все они одинаковы. Не была бы его женой Констанца, была бы Софи, не Софи, так барышня Ауэрнхаммер, не она, так кто-нибудь еще. Интересно другое, чем они привлекали его — и та, и другая; мотивы егó выбора, его жизнь с ними, раз это стало фоном и нашло отзвук в его творчестве. Но как только вы смотрите на жизнь гения с „колокольни“ его заурядной жены — вас поражает серая скука этой жизни. Перед вами ничтожный мужчина или, как они его называли, „этот человечек“, „слабак“, эгоист, с кучей пороков. Весь погрязший в собственных слабостях, страхах. Мелочный или безбашенный, трусоватый или драчливый, бабник или, напротив, монах от немощи и болезней. Интере́сно нам видеть гения глазами его малоразвитой, но амбициозной (благодаря жизни с ним), похотливой и сварливой жены? Бог с вами. Её взгляд превращает их жизнь в мышиную возню. Его — в трагедию. Как Cosi fan tutte — заурядный анекдот для обывателя, притча о смертной любви для Моцарта. Мы очень ей сочувствуем, поймите правильно, как человеку, как женщине, как жене. Но в связи с Моцартом она нам так же мало интересна, как тот, кто усердно переписывал для него его сочинения… Ты, что там бормочешь?» — оборвав себя, обращается он к Агнешке.

«Юпитер смеется, слышите?» — прикладывает она палец к губам.

И кто-то, действительно, в образовавшейся тишине оглянулся на массивный прожектор, заметив оторопь на лице у режиссера, щурившегося на свет. Не сговариваясь, молча разбрелись по местам, готовясь к съемке. Дали музыку. В музыкальных паузах едва слышно вкрапливается деланная речь актеров. Стучит хлопушка, скользит по рельсам камера. Пиротехники пускают синеватый дым. Всё двигается, пульсирует — слаженно как единый механизм в едином пространстве…

В перерыве Агнешка исчезает. Я ищу её среди съемочной группы, кружком расположившейся вблизи автобуса, на котором привезли обед. Солнце печет в самое темечко. Всё вокруг благоухает знойными запахами. Хочется крикнуть в истомившееся небо — какой чудесный день! Забравшись на задворки дома, я натыкаюсь на Агнию. Она лежит в траве среди розовато-фиолетовых соцветий. Она загорает в чем мать родила, прикрыв глаза и до кончиков ногтей отдавшись слепящей стихии.

Я сажусь рядом, вдыхаю плотский душок её разомлевшего тела. Опять как завороженный любуюсь его красотой и розовым сиянием на белой полоске загорелых бедер.

«Не боишься обгореть?» Она не отвечает. «А если тебя увидят?» — «Кто?» — спрашивает, не открывая глаз. «Наши мужчины». — «Вот на кого мне наплевать», — и она, согнув ногу в коленке, блаженно вытягивает другую. Я сорвал бледно-розовое соцветие, чтобы прикрыть её «срам». Потом, нарвав ромашек, усыпал её тело белыми головками. Агнешка сняла с себя одну и вяло прикусила, удерживая во рту. «На первый взгляд, — вдруг возбудился во мне член клуба любителей Моцарта, — я должен бы ненавидеть Констанцу. Но мне, в сущности, тоже до фонаря, какая она. Не хочу судить ничью жизнь. Мне бы просто подышать с ними одним воздухом, оказавшись невидимо в их комнате. Она там лежит больная, слабо постанывает. Вдруг — тишина, и Вольфганг привстав, чтобы убедиться — жива ли его бедная женушка, неосторожным движением задевает нож, вонзившийся ему в бедро. Увидеть это пятнышко крови, заалевшее на серой ткани, его улыбку, гримасу страдания, палец у губ, и глаза, указывающие на постель, где крепко спит его „любовь“. Это проносится, мерцает где-то в пространстве комнаты, эхом отражается сладостными стонами…»

Я перебираю головки ромашек на животе у Агнешки, не решаясь её поцеловать.

«Ты украсил меня, как „свежую могилку“, Фефе[130]. Ты помнишь, чем это кончилось для бедной Розалии?» — «В эту могилку, клянусь, я лег бы с готовностью, как верующий, который знает, что тут же будет в раю». — «О, Фефе, иди ко мне». — «Здесь?» — «Ты зачем спрашиваешь? Нет-нет, разденься, совсем». Хочется оглянуться — нет ли кого, но я, не противясь, покорно ложусь к ней в высокую траву…

Длинные проходы по улицам в толпе горожан. Шумным по картинке, но немым по звуку. Я вижу себя на экране и заново переживаю то, что давно снято, и пережито мною в кадре. «Я с нетерпением жду от тебя весточки», угадываю я по губам, произносимый мною текст. «Сейчас уже половина первого, — оглядываюсь на часы, — а я еще ничего [от тебя] не получил. Немного подожду и закончу письмо. Письмо [от тебя] не пришло, пора запечатывать конверт».

И снова улица. Я спешу в «Корону», чтобы не обедать в одиночестве. А после полудня, перекусив в «Короне», обиваю пороги в поисках денег. И это продолжается изо дня в день, заставляя мысленно (и реально) метаться между Веной и Баденом, сгорая от ревности и уговаривая себя: «Если бы я имел от тебя хоть одно письмо, всё было бы в порядке. Теперь половина 11-го, а в 12 уже обедают! Вот бьет 11! Не могу более ждать!» Все утрá провожу в ожидании писем от Констанцы. «Как только вспомню о том, как весело и беззаботно мы жили вместе в Бадене, сразу понимаю, какие печальные и тоскливые часы я проживаю здесь [в Вене], и труд мой меня не радует». Я перестаю играть, опускаю голову на клавиши, а когда её поднимаю, на лице у меня слезы. «Мне кажется, что я уже много лет в разлуке с тобой»

«Их пути давно уже разошлись, — наконец слышу я свой голос за кадром, — Констанцу развернуло к „другой“ жизни (готовя к роли вдовы гения), его — к смерти, „наилучшей подруги“, которая всегда рядом, которая несет в себе утешение. И мысли его тоже в прошлом — в жалобах о потерянных, безвозвратно упущенных днях при их частых разлуках. И письма — с жалистыми заклинаниями в конце, вроде — „люби меня всегда, как тебя люблю я“. Только от матери, утратившей кровную связь с ребенком, можно услышать подобное выклянчивание своего как милостыни»…

«Если бы людям удалось сейчас заглянуть ко мне в душу, мне было бы почти стыдно», — признаюсь я Констанце, и, может быть, впервые смотрю на себя на экране, забыв, что это я. Агния — неподражаема, с каким нежным чувством она оборачивается ко мне. Мы обнимаемся, и мне кажется, что всё плохое позади, и я клянусь ей, что теперь: «Я окончательно решил вести свои дела так хорошо, насколько это возможно […] Даже фатальные и запутанные обстоятельства, в которые я могу попасть из-за тебя — ничто для меня, если я знаю, что ты в добром здравие и весела […] Как чудесно мы заживем! Я буду работать — буду работать — так, чтобы нам снова вдруг не оказаться в таком фатальном положении».

«Странно, — вдруг осеняет меня, — не то я слышу с экрана монолог дяди Вани, не то Сони, не хватает только «неба в алмазах», которое они увидят на Небесах и, наконец, «отдохнут». А вокруг — опустевшая деревня, все их покинули, и чтобы они там ни говорили, им нет места на этой земле, ни дяде Ване, почти сорокалетнему, ни совсем юной Соне. Не надо и нам попадаться на его отчаянные заверения. Я утыкаюсь ей в грудь, и шепчу: «Всё во мне заледенело — сплошной лед. Если бы ты всегда была со мною, возможно, я нашел бы больше удовольствия в добром к себе отношении людей. А так — всё пусто…»

За окном грузно провисло венское небо. Зарядил дождь. Мы стоим с Констанцей в полутемной комнате. «Меня часто посещала мысль, — признаюсь я, — продолжить поездку [в поисках заказов]. Но когда я склонялся к этому решению, мне вдруг приходило в голову, что я еще пожалею об этом, если так надолго расстанусь с тобой ради неизвестной выгоды, а то и вовсе без неё…» Мы подходим к окну. В мутных потоках грязи лопаются белые пузыри.

«Всé его упования на вечность, — слышу я себя, — и на жизнь в её душе после смерти. И это заупокойное сочетание «любить вечно» звучит как приговор, как гриф «хранить вечно» на личном деле расстрелянных. Но всё и так достанется вечности: и его музыка, и его письма, и его драмы. Останется нам и дом в Реннгассе в 5 км от Бадена, где супруги провели большую часть лета 1791 года, отмеченный мемориальной доской. Останутся и пересуды: «Констанца родила ребенка от Зюсмайра. Изменяла мужу на каждом шагу. Однажды, подстрекаемый ревностью, он, словно грабитель, влез ночью через окно в её комнату в Бадене. По другой версии, застал в её комнате мужчину — и тот в панике выпрыгнул в окно. На все выходки жены Моцарт реагировал спокойно — он и сам крутил роман с юной ученицей, которая родила ему мальчика».

Так судачат все кому не лень. Мол, таким был исход их романтической «спуни-куни-файт». И на фоне этих сплетен по-особому ностальгически звучит для нас, упоминаемая им в письме к Констанце, его встреча с Бухнер, бывшей соседкой Веберов. Словно эпитафия светлой памяти их юности: «Как ты думаешь, кого я встретил [во Франкфурте]? Девочку, которая так часто играла с нами в прятки в „Божьем Оке“ [и в другой жизни, полной надежд и иллюзий] … Теперь её зовут мадам Порш». С экрана — я и Констанца, прижавшись, смотрим из окна в зал. По стеклу ползут тяжелые капли, по стеклу и по нашим лицам. Я смеюсь, уткнувшись лицом в плечо Агнешки. Её взгляд невидящий, пустой. Неумолимо время. «И нет больше той девочки, — читаю я по губам, — и той жизни, которая только по Божьей милости всегда нам кажется лучше настоящей».

ДО БРАКА

«Может, ты вообразил себя Моцартом?» У меня перед глазами лицо Агнешки в тот вечер, когда Зюсмайр ушел, раскровенив стаканом ладонь. «С чего это она вдруг так спросила?» — мучаюсь я. Меня покоробила её выходка с Зюсмайром, только и всего. Я об этом ей прямо сказал. Она долго на меня смотрела с какой-то заоблачной высоты. «Если ты ничего не понял, о чем с тобой говорить».

Её лицо во весь экран — частью скрыто тенью, как луна на ущербе.

«Скажите, Констанца, вы подумали о том: собрались ли там ваши друзья или знакомые?»

Констанца, переглянувшись с сестрами, отворачивается. Лицо Вольфганга, то есть моё — умоляющее, обиженное. Оно фальшиво и противно мне, но я продолжаю:

«Или спросили себя — ребенок я или девица на выданье?»

Она не отвечает.

«Но особенно, не помолвлена ли я?»

Её неподвижный профиль в раме окна. Даже веки не дрогнули.

«Если уж вы, поддавшись соблазну поступать как все (хотя поступать так — не всегда хорошо и для мужчин, не говоря о женщинах), не в состоянии сопротивляться, то Вы, благословясь, взяли бы ленту и сами себе измерили икру».

Молчание. Её свинцовые глаза тускло отсвечивают в полутьме.

«Так всегда делали в моем присутствии все порядочные женщины».

Губы сжаты — упрямство, граничащее с ненавистью.

«А не позволяли это делать какому-то франту, тем более чужому, у которого нет с вами ничего общего».

Она оборачивается, ничего не говоря — её лицо горит.

«Вы были столь бесстыдно безрассудны, что в моем присутствии рассказали об этом своим сестрам».

И тут вдруг я слышу голос Агнии из той ночи с Зюсмайром. Та же неистовость, тот же гортанный жесткий тембр: «Всё кончено между нами, я ничего не хочу иметь с вами общего!» Он не вспылил, как я. Он дал ей уйти, а сам бродил всю ночь один по улицам Вены. «Чужая» — как мельничный жернов ворочалось у него в голове. «Чужая, чужая», — думал я.

«Одной хорошо». Это уже звучит её голос с экрана. Я продолжаю озвучивать свой текст. После полудня дом пустеет. Мутер Цецилия уходит на рынок. Старшая Жозефа — брать уроки пения, а Софи бежит к подружке. Констанца, убедившись, что осталась одна, тайком проникает в комнату Вольфганга, садится у окна, облокотившись о подоконник, подперев щеку ладонью. Она смотрит вдаль. Туман молочной рекой растекается по низине, затопляя дорогу. Карета «вброд» переправляется через его текучие потоки, утопая в них колесами, погружаясь по самую крышу, а чуть впереди неё, выныривая, вздрагивают чуткие уши лошадей.

Этот мираж часто возникает в её сознании. Она плачет, забившись в угол, прикрыв дверь, чтобы, не дай Бог, не увидела мать. Констанца любит незнакомца, как любит ребенок — на всю оставшуюся жизнь… А знал тот об этом? Может и не заметил её в кругу сестер, где блистала красивая и умненькая Лиз? Теперь каждую ночь она перебирает в памяти все те часы и даже минуты, когда он бывал у них, с чувственной дрожью вспоминая его лицо, руки с длинноногими пальцами (выражение Вольфганга), его манеры, слова и тембр его голоса, проникавший в самое сердце…

Это воспоминание или видение возбуждает. Она начинает метаться по комнате, не находя себе места. Наконец, сбрасывает с ног туфли и судорожно срывает с себя одежду — платье, юбки, нижнее белье. Оставшись в чем мать родила, она дрожит от холода и, обхватив себя руками, снова приближается к окну. Отступая, ищет в стекле своё отражение и, поймав его бледные очертания, вглядывается в них. Жар заливает её дрожащие члены. Она опускает руки и одобрительно осматривает себя — в профиль и сзади; поглаживает попку, сжимает ладонями грудь и бросается на его постель. Она крутится на ней как веретено, переворачивается с боку на бок. Взбивает подушку, ставит её на попá и садится сверху. В каком-то неистовстве подпрыгивает на ней с открытым ртом, с невидящим взглядом, словно в ритуальном экстазе. Наконец заваливается набок и в отчаянии начинает кусать то место, на котором только что сидела. Кусать и плакать, и колотить кулачками, растянувшись в кровати, лупить, бить ногами, как дети в истерике… И долго лежит в полной прострации, неподвижно глядя в потолок. Я вижу только глаза Агнешки. Она вся — немой вопрос: зачем я? с моей душой, с моей красотой? И в глазах ответ самой себе — нет ответа. Её рука лежит на полусогнутом колене. Только переживание этой руки как собственной, еще даёт мне какой-то шанс ощутить теплоту её кожи — и всю её. В минуту обладания, её образ куда-то исчезает, я чувствую только тело женщины — одной из многих. Без неё — нет и меня. Не могу это вместить. На ум мне приходит красота бабочки, которой нельзя обладать, можно только любоваться. Она ничья! Это чувство скоротечно, эфемерно и так убийственно реально, будто воедино слились событие и мгновение… Очнувшись, Констанца медленно приходит в себя, собирает разбросанную по комнате одежду, неторопливо одевается, пунцовая, взволнованная, и выскальзывает за дверь…

Никого я так не боюсь потерять, но ни с кем мне никогда не было так тревожно, будто она смертельно больна или я вижу её в последний раз. И вдруг я сознаю: мне совсем не хочется никакой правды. Мне тоже хочется сказки, как и всем. Если очень любишь, стыдишься обнаружить свое чувство: оно так сильно, что в сравнении с ним, ты кажешься себе ничтожеством. И это тоже часть моей маниакальной химеры.

Мы с Агнешкой, примирившись, сидим рядом в темном зале — на экране моя комната, т.е. комната Вольфганга в «Божьем Оке». С тех пор как Констанца зачастила ко мне, она окружает меня преданной заботой, я вижу её желание мне услужить, даже в мелочах — заправить постель, принести снизу горячий кофе, когда я, еще неумытый, сижу в халате и щекочу у себя под носом обгрызенным пером. Я шучу с нею, пугаю её, спрятавшись под стол, и внезапно хватаю из-под стола за подол юбки. Она колотит меня кулачками, моя Агнешка, и клянется, что ни за что больше не придет ко мне. Иногда я читаю ей Шекспира. Она слушает меня, и вдруг начинает плакать. И карета, запряженная цугом, уплывающая туманной рекой, отчетливо и ярко возникает в её сознании. Я жалею её, бываю с нею насмешлив, часто утешаю, но никогда не понимаю причину её внезапных слёз.

Сегодня выходной. Мы с Агнешкой завтракаем. В номере сладко пахнет «Коко Шанель». Она забралась в постель, подобрав под себя ноги. На ней кремовая блузка с небольшим вырезом, с петельками для пуговиц и буфиками на плечах. Вместо браслета на руке черная бархотка. Обязательно хоть какая-то деталь одежды должна быть на ней черного цвета. Я словно выпал из времени. Кажется, что нам лет по пятнадцать, и мы готовимся к экзаменам. Будто мы тайно влюблены, но еще ничего не знаем о чувствах другого, и не в состоянии ни объяснить их себе, ни освободиться от них. Я допиваю кофе. Агнешка читает о Констанце, бросает на меня взгляд: «послушай» — и зачитывает вслух:

«…декабрь 1781 г.

Я решила для себя — он будет моим мужем. Он добр ко мне, всё спрашивает — почему я грущу, и хочет меня рассмешить. Да, он хороший, если бы только не маленький рост, из-за чего Лиз называет его «этот человечек». Когда он смеется, он мне даже нравится, но если молчит, задумавшись, — лицо делается носатым, бледным и неприятным. — Он, может, догадывается об этом и старается быть всегда в хорошем настроении — на людях и со мной».

«Что это?» — спрашиваю я.

«Фантазия на тему: если бы Констанца вела дневник? Разве неинтересно было бы хоть одним глазком заглянуть в него? Таким ей представлялся жених, а она ему — какой? любопытно?»

«Помню наизусть: „Не уродина, однако в ней нет и того, что её позволило бы назвать красивой. Вся её прелесть в двух маленьких черных глазах и в прекрасной фигуре. Она не отличается живостью ума, но в ней достаточно здравого смысла, чтобы исполнять обязанности супруги и матери“. Хороший портрет?»

«Если такой её увидели даже влюбленные глаза, не понимаю его выбора. Где тут чувства? Чем она его привлекла? Что заставило жениться?»

«Не ты одна задаешься этим вопросом. «Из всех свинств, что наговорил Винтер, — жалуется Вольфганг отцу, — больше всего меня задело то, что… он сказал мне: вы будете дураком, если женитесь. Вы достаточно зарабатываете денег, вы можете завести себе Maîtresse[131]. Что вам мешает? Эта д… религия?.. Но в мои 26 лет я не такой дурак, чтобы жениться ни с того ни с сего, не имея на то никаких оснований. Мои причины для женитьбы, как только это позволят обстоятельства, мною достаточно обоснованы, они, в том числе и в личных качествах моей девушки, которая представляется мне во всех смыслах подходящей женой».

«И какой же представляется ему «подходящая жена»? — спрашивает Агнешка.

«Как я вам уже описал её, такая она и есть — ни лучше ни хуже, — цитирую я Вольфганга, — скажите, мог бы я пожелать себе лучшей жены, более разумной, правдивой, добродетельной и услужливой?» Но мы знаем, что все эти качества, как и сам он в этом вскоре убедился, не из её репертуара. Хозяйка она нерадивая, — узнаём мы из разных источников, предпочитает праздность, легкомысленная, неразборчива в знакомствах и, как поется, «сердцем склонна к измене»… «Считается глупой, пустой, ничего не смыслящей в музыке», — завершаю я портрет Констанцы словами A.Gueullette.

«Нет, обрати только внимание на эти уничижительные характеристики. И никому же в голову не придет спросить себя, а как ей жилось с ним? Винтер прав, любовница для него в самый раз. Жить с Моцартом — не всякая нервная система выдержит. Гений, творчество — точно не для неё. Где-то там она может резвиться, кокетничать (даже беременность не помеха), а в его присутствии или у себя в доме вся её веселость куда-то девается. Он и сам подметил, что у жены «во время беременности [избавлявшей её от супружеских обязанностей, а в Бадене — и от мужа] редко бывают недомогания». У неё был, конечно, свой идеал мужчины, были и свои представления о семейной жизни…

«Конец декабря 1781 г.

Лучше я выйду за него замуж, чем продолжать жить у матери. Не могу видеть её пьяной — Мой организм вино не принимает, сразу же мигрень и тошнота — А мать настаивает — Мне противны мамины уловки. Она с опекуном вытребовали у Моцарта обязательство жениться на мне — можно подумать, что я хочу его женить на себе — Я разорвала это обязательство — знала бы она — как он на меня смотрел»…

Агнешка, отложив листы, откинулась на подушку.

«А меня уже не удивляет, — сознаюсь я, — что за девять лет супружеской жизни Констанца не только не становится ему ближе, а всё отдаляется от него. Ведет она себя своевольно, даже вызывающе. Замкнутая, вечно себе на уме».

Агнешка шелестит страницами. Распущенные волосы зачесаны на одну сторону. Теплом дышит в окно ясный тихий день. Видно, что и на душе у неё тишина. Она поднимает голову, выслушав меня, что-то отвечает, мол, в качестве жены гения та чувствует себя не на своем месте, так чему тут удивляться, и опять погружается в чтение. В глазах у меня слезы, которые я тщательно скрываю. Слезы невозможного счастья, которое подарил мне (или нам с нею) Господь. Счастья — вот так сидеть вместе в одном номере, просто о чем-то разговаривать, что-то обсуждать или молчать — то глядя друг на друга с вниманием и нежностью, то, обернувшись к окну, следить за солнечным лучом, который скользит по комнате, спрыгнув с подоконника на пол, и подбирается к кровати моей Констанцы. В эти минуты я особенно хочу её и ревную неизвестно к кому, от которого должен её спасти. В чем ей тут же и признаюсь.

«Если, вместо благословения, — язвит Агния, — жених просит у отца позволение спасти несчастную, мне искренне жаль Констанцу. Читать дальше?

«…январь 1782 г.

Мама боится, что он — не женится на мне — очень надо, я не заплачу. Я бы хотела офицера, у них такие роскошные шляпы. Мне нравятся мужчины — и особенно, которые служат в армии — Я бы хотела, чтобы он носил меня на руках».

Я тут же, вскочив, подхватываю Агнешку на руки. Она обнимает меня за шею, закрывает глаза, пока мы кружимся с нею по номеру. «Не знаю, почему он называет её несчастной, а брак с ним — её спасением? Или он так самоутверждается, и ему для этого нужен ореол „героя“ в глазах женщин».

«Есть такой грех, — смеюсь я, вернув её на кровать. — Ты попала в самое «яблочко». Вот откуда всё и пошлó. Вообще-то, «водолеи» любят красивые жесты, это поднимает их самооценку. Как только он вообразил её не просто «лучшей из сестер», но «мученицей» в семье, которая нуждается в защите, тут же в нем пробудился «рыцарь бедный», благородный паладин, защитник слабых, борец за справедливость, готовый ради своей возлюбленной на самопожертвование. Появился мотив, кровь взыграла, он возвысился в собственных глазах, — и влюбился. Ну, а дальше к отцу — с ножом к горлу: «Дайте мне Ваше благословение на брак». Он, может быть, охотно подождал бы ещё, но, дело не терпит — ради своей чести, чести девушки, своего здоровья и состояния духа. «Сердце мое беспокойно, голова в смятении — как можно при этом обдумывать что-нибудь толковое и работать?»

«Интересные вещи я узнаю от тебя, жених. Оказывается, ты готов жениться просто ради собственного здоровья, а главное, для пользы дела? Иначе ты предпочел бы не спешить сделать меня счастливой, но наслаждался бы „свой золотой свободой до тех пор, пока доходы не позволят прокормить семью“? Можешь себе представить эти доводы Вольфганга в пользу его брака с Лиз?» Её оливковые глаза только на минутку отрываются от рукописи, глядя на меня с недоверием и небрежением.

«Мне кажется, — предлагаю я свою версию, — у них (у обоих) были какие-то смутные представления о браке. „Рыцарь бедный“ оказался в собственном капкане из чести и гормонов, и брак, решил он для себя, был бы наилучшим выходом. Для Констанцы брак означал бы свободу от материнской опеки, вольную жизнь замужней женщины, а не девицы на выданье. Что из этого выйдет, оба не задумывались. А её знак зодиака „козерог“ вообще говорит об интеллектуальном примитиве и отсутствии фантазии. Некоторые из женщин, родившиеся под этим знаком, остаются фригидными, а замуж выходят только из-за денег, соблазнившись успехами или знатностью жениха. А успех был. Их венчание в соборе Св. Штефана (или Похищение из „Ока Божьего“[132], как шутил по поводу их свадьбы сам Вольфганг) состоялось спустя две недели после премьеры Похищения из сераля».

«Очень может быть, что она, застигнутая врасплох его похотливыми флюидами, не устояла, — согласилась Агния. — Не смогла упустить такой шанс — стать женой успешного музыканта. Но и двести восемьдесят семь других неизвестных нам причин могли толкнуть её на этот брак».

Агнешка замолчала, глядя на меня, а я — на неё. Убрав с лица волосы, скрутив узлом и перекинув их со спины на грудь, она машинально разглаживала их, пропуская сквозь сжатую в кулачок ладонь, слушая предзакатную тишину.

«Представь, что он явился к ней из того волшебного мира, о котором девочка в пятнадцать лет могла только мечтать, наблюдая, как он ухаживает за Лиз. И вдруг этот «мир» сам к ней пришел с предложением руки и сердца. И все эти годы она ревнует мужа к сестре, но при этом испытывает удовлетворение, что Вольфганг — её.

«Февраль 1782 г.

— от мадам Ланге мне всегда достаются обноски — и платья, и украшения, и кавалеры — вот и Моцарт… Как только он опять стал бывать в нашем доме, а потом и жить — по началу интересовался у меня, когда мадам Ланге навещает нас… А однажды пошутил, что увел бы её, если бы дурак муж не держал её взаперти…»

«Март 1782 г.

Как мы будем жить, если он всё еще думает о моей сестре».

Агнешка, приподнявшись, опирается на руку. Плечо уродливо торчит кверху. Напряженный взгляд, ждущий ответа — от меня или от кого-то еще, от Господа Бога.

«Откуда тут взяться любви, — делает она свой вывод. — Не брать же в расчет похоть. Она как хворост в ожидании спички. Ожидание праздника часто переносится нами и в брак. Но плоть насытится, костер выгорит дотла. Ушел голод, ушел и смысл совместной жизни, а то, что называется браком, продолжается. Дальше — борьба за пространство, за право на личную жизнь. И никто ничем не хочет жертвовать — ради чего?

«Апрель 1782 г.

Мне было так весело сегодня. Один господин — во время игры в фанты, обмерил мне икру лентой. Его горячие пальцы слегка поглаживали меня, от чего было щекотно и приятно. Я поделилась этим с сестрами. — Моцарт услышал и побелел. — Если бы он знал, каким он сразу делается противным. Он стал требовать объяснений, весь дергался и бегал к окну отдышаться — — Я даже не взглянула на него — молча, без объяснений, ушла к себе. Софи сказала, что он плакал, и ушел, тихо ругаясь. — Зачем мне такая жизнь? — Пусть идет к мадам Ланге — — она его утешит».

«Будь ты даже раскрасавицей, — смотрит мимо меня Агнешка, — и сама по уши влюбись в красавца, всё равно скоро начнешь понимать, что твой избранник из вас двоих выбрал — себя, не замечая, что и ты, не задумываясь, уже сделала тот же выбор в свою пользу. И однажды в минуту раздражения Констанца признаётся ему, что небезразлична к домогательствам мужчин, — так по-женски, коварно подвесив над мужем „дамоклов меч“ ревности?»

«А тот в отместку, — подхватываю я, — измучит её своими подозрениями, и полетят в Баден едкие напутствия: „спи побольше, но меньше в галантных компаниях“.[133] Или: „Спи побольше — не так беспорядочно“. В итоге ничего, кроме беспокойства и страданий, супружество ему не принесет, а все жертвы так и останутся непонятыми и неоцененными. Единственной, как говорят, позитивной стороной их брака была интенсивная и полноценная сексуальная жизнь, которой заурядная Констанца обеспечила гения».

«Что холостому благо, то женатому — смерть?»

День сползает к вечеру, и вместе с ним куда-то уходит тишина — и с её уходом я теряю душевный покой Мне опять тревожно. Опять, глядя на Агнешку, я чувствую своё одиночество, и чем сильнее моё чувство, тем безотрадней одиночество. За окном с минуты на минуту стемнеет. Вечер ускользает от нас, а мы делаем вид, что не замечаем, будто ничего не происходит. Деликатно не касаемся темы, как будем жить после съемок. И нашу встречу за пределами фильма не обсуждаем. Я тоже молчу, я не знаю с чего начать. Пересаживаюсь на кровать, чтобы обратить на себя внимание. Но Агнешка вся в своих листках:

«… 1782

— читает она, включив над кроватью бра.

Так приятно жить одной — вчера переехала к баронессе фон Вальдштеттен — мысль эта пришла Моцарту — она болеет и нуждается в уходе — Теперь целыми днями я могу быть одна, и что хочу, то и делаю — могу сидеть часами и мечтать — Жаль только, что баронесса вот-вот поправится и мне придется возвращаться домой».

«Подозреваю, что её желание во всём подражать баронессе, „стареющей женщине, уже не способной завлекать [мужчин] кокетством“[134] и, как предупреждал Вольфганг, готовой пуститься во все тяжкие; не случайно — она ей завидовала. Но как ему не хотелось в это верить, и он заткнул себе уши. „Больше всего меня возмутило [жалуется он отцу], что мою милую Констанцу назвали стервой“, и тут же её в лоб спрашивает: „Надеюсь, дорогая подруга, вы никогда не захотите вести такую жизнь?“ Господь всё нам открывает с самого начала, но, как всегда, осознаем мы это только спустя годы: „Ты весела, и все же я желал бы, чтобы ты не поступала порой столь подло“.[135] А дальше мольбы, просьбы, клянченье: „имейте чувство“, поражаясь её „бессовестному эгоизму“, „почти свирепости, невольной жестокости и неспособности к малейшей жертве“ (Marcel Brion)».

Я жду от Агнешки возражений — она молчит. Мне как всегда не по себе от её отрешенного взгляда. Она еще красивей, когда так держит меня на крючке с едва заметной усмешкой:

«Июль 1782 г.

Я опять у баронессы — утром переехала из «божьего Ока» в её дом. Мне нравится здесь, нравится — всё было бы — ох — как хорошо — если бы это не означало, что скоро моя свадьба. Он ходит каждый день. Дома он не выдерживал мамы и убегал к себе в новую квартиру. А здесь ему всё можно — Баронесса совсем не строгих правил — Пожила бы у неё подольше, может быть, нашла бы и еще жениха — я заметила, что влюбчива и готова на всё, если полюблю… — — Вчера мы долго сидели одни без свечей, молчали, вдруг он — »

«А это, что?» — спрашиваю.

«Это? западня. Родители держат нас взаперти, чтобы «товар» не стух и его можно было бы выгодно продать. Но замужеством женщина сама надевает на себя путы. А дальше: жить в наручниках — нет сил, освободиться от них — грех. Потом привычка, страх перемен, дети, ответственность перед ними, привязанность. Потом немощь и не понимание, почему с ним, а не с кем-то другим прошла жизнь.

«Август 1782 г.

Мама ловит момент. Грозится вернуть меня домой с полицией. Он был вне себя — через два дня свадьба —

— Господи! В руце Твои предаю себя — аминь — »

«Мне жаль Констанцу, — признаюсь я. — Мало того, что лучшая часть её жизни не стала для неё встречей с мужчиной, о котором мечталось, но она так и не поняла, какое сокровище (пусть маленькое и некрасивое) сжимает по ночам в своих объятиях»…

Агнешка, не отрываясь от листков: «…что до его фантазий о других женщинах, их власть над ним была так сильна, что он не мог сопротивляться… Зная о его доброте, все были склонны больше сочувствовать его зависимости от собственных слабостей, чем шаткости его добродетели… Единственной же и самой сильной его страстью [беглый взгляд на меня] всегда оставалась для него музыка».

«У неё, конечно, могли быть претензии к нему, скажем, как к отцу семейства или придворному, вяло и нерасчетливо ведущему карьерные дела; она могла бы упрекнуть мужа и в незрелости его личности. Да, могла. Но что это объясняет? „Нет, врете, подлецы, — говорит Пушкин, — если он и низок, но не так, как вы“. Все мы, конечно, человеки, но не все способны взнуздать свою гордыню. Он же обнимет жену, наплюёт на своё „эго“ и будет просить прощение, какой бы ни была ссора, и кто бы ни был её зачинщиком, и никогда не забудет в письме напомнить ей: „Будь внимательна к своему здоровью, и как бы плохо ни шли дела, твое хорошее самочувствие моя главная забота — иначе всё для меня теряет всякий смысл“. Мне лично надо многое перебороть в себе для этого. Между прочим, если хочешь знать, никогда не воображал себя Моцартом, хотя с актерами такое случается. Тоска по нему — да, она даёт мне силы на съемках, она моё вдохновение. В остальном же — все мы, скорее, маленькие сальери, и это в лучшем случае, но себе в этом ни за что не признаемся. Слон наших усилий рождает мышь наших достижений, как в это поверить!»

Агнешка подняла голову, и я замолчал. Ждет продолжения, думаю, или хочет убедиться, что ослышалась, и это не уничижение паче гордости с моей стороны.

«Я, правда, так думаю, но это меня нисколько не унижает. По себе знаю, жизнь требует и от простого человека много сил, здоровья, жертв даже для заурядного результата. Можно, конечно, тешить себя иллюзией и тягаться, как Эллочка, с американской миллиардершей, перекрашивая зайца под норку, но никуда нам от себя не деться. Нет, говорит Господь, уподобляться, не власть иметь. Со временем приходит понимание, что обманул себя, что зря мучил близких, морочил людям голову, но Бога не обманешь. Господь милостив, иначе бы я давно испытал горькое чувство стыда за то, что сотворил. Важно, что онó — ни плохо, ни хорошо, ни умно и ни глупо, ни весело, ни печально — оно посредственно. Недаром творчество нам представляется чудом и для многих так и остается — непостижимым, за семью печатями. Можно, конечно, врать, прятаться, можно вести двойную жизнь. Но кто-то рвется из тебя более талантливый, чем ты, становится твоим укором, твоим обвинителем, твоим приговором. Он смотрит на мир, не сквозь мешанину из сантиментов, чужих мыслей, понятий о приличиях, а видит всё непредвзятым взглядом, желая только одного — правды, в которой нет ни спланированного умысла, ни подвоха, нет выгоды. Пусть правда будет жесткая, злая, невыносимая для человеческой души — она надчеловечна и негуманна, она пряма, проста, груба и неподъемна. Она не видит смысла в увертках, умалчивании, потому что вечна и неподкупна как смерть»…

Какое-то тягостное предчувствие надгробной плитой ворочается во мне, в который раз вызывая острый приступ одиночества. И я опять говорю ей о Моцарте, о том, что «нечетные числа всегда выше четных», а его всеми силами на протяжении всей его жизни пытались втиснуть в унылый ряд «четных». Как невнимательны мы с близкими, не чувствуем их, не слышим их слов или всё понимаем по-своему, переворачивая их смысл. Агнешка не слышит или не хочет меня слушать. Опять у неё в руках шуршат эти проклятые листки, а я говорю, говорю как заведенный, боясь остановиться, и приглашаю её в маленькую гостиницу Франкфурта, где живет Вольфганг, где льет за окном беспросветный дождь, а деньги тают, концертов не ожидается, и он строчит жене письмо обо всех своих болестях как на духу. «Если бы ты могла заглянуть в моё сердце, ты увидела бы, как не утихающее желание и нетерпеж поскорее увидеть тебя и обнять, борются там с желанием вернуться домой с большими деньгами. Меня часто посещала мысль продолжить поездку, но, когда я уже был готов ей уступить, мне приходило на ум, как я, может быть, еще пожалею об этом, если так долго буду в разлуке с моей женкой, ради сомнительного заработка, а, может статься, что и зря».

Чего стоят все наши «творения» — и стоят ли они что-нибудь вообще. А наши жизни, так никого и не согрев, уйдут в небытие? Он понимал это, откровенничая с молодым Жакеном. «Признайтесь, что удовольствия любви ветреной и капризной, бесконечно далеки от того счастья, которое сулит настоящая и разумная любовь?» Он убеждал не Жакена — себя. Но сколько ни говори халва, во рту слаще не будет. Можно бесконечно обманываться, топить правду в словесной патоке, но твоя музыка все равно тебя выдаст, как бы ты не изгалялся.

А правда в том, что ни одна из вещей, посвященных Констанце, им не была закончена. Ни одна! Мессу c-moll он сочинял урывками, с большим напряжением, будто писал по заказу (Реквием по юношеской любви). Он дал себе клятву, что напишет её, если они обвенчаются с Констанцой, но не сдержал слóва; так эта месса и осталась недописанной, грандиозной руиной — чего?.. об этом знал только он. И сонату С-dur «Par moi W.A. Mozart pour ma tres chere Epouse»[136] для скрипки и ф-но он так же вымучивал, и никогда её не закончил, остановившись на первых тактах Алегретто. Мне захотелось понять — почему?

Я мысленно взял в руки скрипку. Переворачиваю страницу за страницей и с трудом доигрываю, как в детстве, когда меня заставляли пиликать дешевые концерты для детей.

Соната безыскусна, пунктирна. В ней есть юмор, но как прием, чтобы укрыться за шуткой от безысходной пустоты. Коротенькое Анданте — без юмора и ёрничества, но и «без божества, без вдохновенья». Скрипка (эту партию он писал для себя) звучит едва слышно, заставляя вспомнить фривольные строчки из его писем к жене, впадая в дробно-повизгивающий ритм, будто её спустили с лестницы.

Такая она — правда… Ох, уж эта правда, как она может смущать, как может пропахнуть иногда чьей-то завистью и нагло троллить, бравируя дурным вкусом. Иногда она выглядит чьей-то злой выдумкой, иногда злопыхательством или полосканием грязного белья.

Вообще-то в ней мало доброты, сочувствия, снисхождения. Она очень откровенна, беспощадна и не нуждается ни в чьих оценках. [Что я несу!] Для неё нет красивых историй, нет благородных жизней, высоких порывов — за всем этим она всегда найдет оборотную сторону. Неприятно, а то и страшно, взглянуть ей в лицо. С нею каши не сваришь. Не спрячешься за «потемкинской деревней», как этого так часто хочется… Я знаю, ты скажешь: завел семью — паши, а талант ты или гений женщине всё равно. Он старался, но не дал ему Господь. «Он легко влезал в долги, но и сам охотно давал взаймы. Деньги просачивались у него сквозь пальцы, он так и не научился контролировать свои расходы. Получая за выступление на концерте 1 тыс. гульденов (сумму баснословную), уже через две недели сидел без гроша» (Рамзауэр[137]). И продолжал, не скупясь, тратить их, чтобы Констанца ни в чем не нуждалась, чтобы все её желания исполнялись, чтобы она никогда не пожалела о своем решении выйти за него замуж, чтобы её благополучие и счастливая семейная жизнь были вечным укором для Лиз. Вот он — главный клин в их семейной истории. Не мог он осчастливить свою жену, но не мог и не видеть этого. С любимыми не расставайтесь. Может быть, Лиз иногда приходила к нему во сне и, взяв за руку, шептала: я скучаю по тебе и, прижавшись, согревала любящим взглядом его озябшую душу… Трудно расставаться. Даже тем, кто просто несколько месяцев работал вместе на одной картине. Съемкам скоро конец, все обнимутся на прощание — и расстанутся, разъедутся кто куда. Но даже эти дни не выбросить из жизни. А тем более 9 лет брака, в котором родилось шестеро детей — какой бы он ни был этот брак. Если даже от одиночества в нем и хватаешься за чью-то соломинку. Хоть и понимаешь всё, смотришь неизбежности в глаза, но не в силах примириться. Я бы не стал говорить об этом, но мой паршивец ловит меня на каждом шагу за попытки отступить от правды. [Хочу улыбнуться — не могу.]

Залетела в окно оса, покружилась, побилась о потолок, запуталась в занавесках и вылетела. Агнешка молчит. Под глазами, с едва заметным прищуром, залегли тени, яд проник в них. Она сидит, скрестив перед собой ноги, перебирая листки, следит за осой, краем уха слушает меня, а я выговариваюсь как в последний раз.

«Ты иди, — наконец устало потягивается она, изогнувшись всем телом, и за одно обнимает меня, будто прося прощения. Мы долго сидим, обнявшись, от неё пахнет «Коко Шанель». Я понимаю, она уже тяготится в моих объятиях, но мои руки не разжимаются, будто их свело. «Завтра у нас тяжелый день. Мне еще текст учить и лечь хочу пораньше. Надо выспаться… — Она зевнула, уткнувшись мне в грудь, и оттолкнула. — Завтра увидимся»…

Я оказался перед распахнутой дверью. Пустой номер, залитый предвечерним солнцем, как рентгеном пронзил электрический свет: ни день, ни вечер, ни лето, ни осень, ни свой дом, ни чужой. Вроде пожизненного заключения, когда уже не помнишь, за чтó посадили, ктó ты, откýда пришел. Уже нет времени, нет давности, нет будущего, нет смерти, — так было, есть и будет…

Агнешка в ванной — поёт под ровный шум воды, брызжущей из душа. Прикрыв дверь, я на минутку задержался в коридоре, чтобы еще раз услышать её голос, но за дверью номера стерильная тишина.

Мой голос за кадром: «Похищение из „Ока Божьего“ происходит на фоне премьеры оперы Похищение из сераля. А что такое премьера в театре, всем известно. Нервы лопаются от напряжения, вас рвут на части, мозги дымятся в цейтноте, при этом — ночи без сна, и ни минуты покоя. А тут еще осатанелое Ату со стороны Веберов».

Я смотрю из зала на себя и Агнешку (уже без неё). Её нет не только в зале, её нет больше в моей жизни. В руке у меня клочок бумажки, пахнущий «Коко шанель», с благоразумным текстом: «Сожги и развей по ветру. Мы же не сделаем, как они. Не исчерпаем то, что только начинается. Давай прикончим это — на взлете. Солнечным летним днем открой окно похотливому ветерку и вспоминай свою Констанцу». Я продолжаю смотреть наш фильм и где-то в мозжечке машинально отмечаю, чтó нами сыграно хорошо, чтó мне хотелось бы переснять, совсем не думая, как буду жить дальше. Время лечит… от насморка, — бешусь я. Но разве и в этом Констанца не выверт в моей судьбе, не чья-то насмешка?

Сам ты мой выверт, и отцепись от меня! — кричу я или только намереваюсь? Тон моего общения с моим паршивцем действует мне на нервы. Он всегда как-то незаметно внедряется в мое сознание и перекрывает кислород. Он вмешивается в мои мысли, перечеркивает все мои доводы. Мне приходится извиняться за него перед людьми. Я всё время настороже: говорю и оглядываюсь — нет ли его поблизости. Нет? — и я с облегчением перевожу дыхание. И вдруг — он, и я снова прихожу в бешенство. Я больше не могу так существовать. Не хочу, чтобы меня перебивали, ссорили, чтобы каждое моё слово подвергали сомнению. Не могу я его оттолкнуть, не могу заткнуть ему рот — только мягко усовестить, уговорить или промолчать, якобы согласившись с ним, — смотришь, он и отступит, уйдет в тень или исчезнет совсем. Не хочу сказать, что я уж очень от него зависим. Когда обдумываю что-то сам с собою, никто мне помешать не может. Но как только я начинаю играть или писать, виртуально или реально попадая в поле зрения людей, он тут как тут, и здесь я уже бессилен — должен его терпеть, должен с ним считаться, соглашаться или спорить, во всяком случае, всегда иметь его в виду. Накануне последней съемки я опять спорил с Агнешкой. Она мне доказывала, что Констанца была начитанной, музыкальной, прошла обучение в Мангейме в «центре музыки» — где-то она это вычитала. И мой паршивец тут же за это зацепился: не знаю, говорит он ей моим голосом, была ли она способна по достоинству оценить музыку современников. Правда, о произведениях мужа она не высказывалась, но ими успешно торговала. Или я слышу с экрана, слегка экзальтированное, но вполне искреннее, как мне кажется, признание Вольфганга: «Я радуюсь возвращению к тебе как ребенок». И опять мой циник усмехается, спрашивая: и это говорит мужчина в 35 лет — не странно ли? И даже мои призывы: не забывать, что говорится это после неудачной поездки, когда все деньги истрачены, даже из той малости, что им заработано — его не убеждает. Всякий мужчина, — твердит мой мачо, — если он не в состоянии заработать достаточно денег, чтобы содержать семью, не может ждать от жены понимания, тем более утешения. В лучшем случае его жена громко промолчит и не пустит к себе в постель, в худшем — бросит его, если такая возможность представится, или заведет любовника. И он-то, — подмигивает мне мой фармазон, — в отличие от тебя, хорошо это знает. А все эти: «я как ребенок рвусь к тебе», или: «смотрю на твой портрет и от счастья плачу», — слова, слова, слова, и за ними легко можно прочесть между строк — «не убий!»

С чего это я завелся? Констанца? — и что она мне? Или обидно стало, как и ей, смотреть из толпы поклонников на чью-то гламурную жизнь, на её баловней, которые могут процветать или страдать, попасть в опалу или оказаться на гребне славы, уже будучи причисленными к небожителям, и потому… от таких — не уходят? Кому-то суждено иметь прочерк между датами, а кому… Не хочешь же ты сказать, что почувствовать это тебя заставила Констанца? Её судорожные попытки возвыситься в глазах потомков, её страхи быть разоблаченной? И опять мой упрямец рвется из меня, чтобы прояснить ситуацию, поймав меня, лукавого, за хвост, разумеется, вопреки моим намерениям. Не путаешь ли ты Констанцу с Агнешкой, лицедей. Но, как я уже сказал, одержимые страстью, пусть и самой благородной, не знают удержу. Остается только возмущаться, протестовать и слушать взаимные резоны. Где правда, где вымысел?

ВЕНЧАНИЕ

Часы бьют двенадцать. Я стою посреди гостиной. Её сёстры сочувственно мне улыбаются. Последнюю неделю я ежедневно подвергаюсь в доме Веберов искусной психопытке, которую устраивает мне подвыпившая мамаша Вебер. Констанца наверху в покоях матери. По лицам сестер и моему — ясно, о чем там у них спор, сопровождающийся грязной бранью. Мать против наших встреч и ни за что не хочет дочь отпускать из дома. Нет! — орет она, — никогда ты не останешься с ним наедине, тем более в доме баронессы. Все думают, что вы уже женаты — продолжает кричать она, взбешенная, — моя девочка, бедная моя девочка, они изведут тебя дó смерти этими сплетнями.

Гостиная в доме баронессы фон Вальдштеттен. «Я посещаю мою любимую Констанцу, — жалуюсь я ей. — Но удовольствие видеть друг друга нам отравляют монологи её матери… В половине 11-го или в 11-ть я возвращаюсь домой. Это зависит от силы заряда её матери или от моих сил это выдержать». Уже пущен среди знакомых (кем?) слух. «Похоже, им всем уши обо мне прожужжали, что меня, мол, нужно остерегаться, якобы… у меня уже были с ней близкие отношения, и, скорее всего, я её брошу, оставив девицу несчастной etc.» Дальше мать потребовала, чтобы я съехал с квартиры, но при этом бывáть мне у них не запрещено. Но и это ненадолго. Мне вежливо заявили, что, по мнению её опекуна, я компрометирую дочь, поэтому о каждой встрече с Констанцой мне надо лично с ним договариваться. И как вы думаете, поступил опекун? «Он запретил мне всякое общение с нею; либо я должен дать ему письменное подтверждение своих намерений, либо…» Но, представьте, что было с моей невестой, когда она узнала об этом. «Милый Моцарт! Мне не нужны ваши письменные обязательства, я верю вам нá слово, — она порвала эту бумагу. Своим поступком моя милая Констанца стала мне еще дороже».

Поздний вечер. Карета баронессы останавливается перед её особняком. Из кареты выходят Вольфганг и Констанца. Всё-таки мутер Цецилию удалось уговорить и Констанца переезжает на короткое время к баронессе фон Вальдштеттен. В отведенной ей комнате они наконец-то одни. Констанца вздрагивает на каждый шорох, на чей-то голос и топот за окном. Паркетный пол тускло поблескивает. Притихшие, оба сидят на кушетке. Невероятно, но вдвоем им скучно. От какого-то внезапного волнения она начинает источать едва уловимый телесный запах. Он принимается распутывать кокон из её одежды, не в силах онемевшими пальцами справиться с крючками и тесемками. Тихо, как мышка, пролезает рукой среди оборочек и складок юбки, осторожно, почти не дыша — хотя сердце бешено барабанит в ушах…

Внизу шум голосов, кто-то препирается с прислугой. Это служанка Веберов из «Ока Божьего». Вольфганг сбегает вниз по ступенькам. Служанка передает забытую им партитуру оперы «Похищение из Сераля». Он уже собирается дать ей расписку — и вдруг слышит: «Фройляйн Софи умоляет в слезах: «Скажите по секрету Моцарту, что он должен устроить всё таким образом, чтобы Констанца [!] вернулась домой, ибо моя мать absolument хочет доставить её назад с полицией!» Вольфганг в панике. «Здесь [в Вене] полиция может войти в любой дом, — говорит он баронессе фон Вальдштеттен. — Но, может статься, что это западня? Случись вдруг, не дай Бог, такое, я не знаю лучшего средства, чем жениться завтра же утром, а если возможно, то и сегодня. Надеюсь, что она так не поступит. Это стало бы prostitution для всего их семейства, но от неё всего можно ждать, зная о дурости мадам Вебер. Лучше привести дела в надлежащий порядок — и быть честным малым! За это Бог всегда воздаст. Я ни в чем не хотел бы упрекнуть себя. Мое сердце не на месте, в голове смута, как тут думать о серьезных вещах и работать? — откуда это придет?».

«Это чума, — слышу я свой голос за кадром. — Можно себе представить, какой брачный гон устроило семейство Веберов, поманив его Констанцой и, как ребенка, подтолкнув к браку. С ним играли как кошка с мышью: дам — не дам, твоя — не твоя, можно — нельзя. А едва приманка сработала, подняли такую беспорядочную и устрашающую пальбу с криками: ату его! ату! — что обезумевший Вольфганг готов был в петлю лезть, лишь бы от него отстали. „Дражайший, наилучший отец! Я должен просить Вас, просить ради всего святого, дайте мне ваше благословение, чтобы я мог жениться на своей любимой Констанце“. No comments!»[138]

Накануне свадьбы он проснулся поздно. Лежал в полудреме и разглядывал комнату. Серенькое утро холодной каплей чертит на стекле влажный след. Пасмурное небо естественно вписывается в убогую обстановку. Круглый стол весь завален партитурой, книгами, нотной бумагой. Обшарпанная дверь смутно выделяется в проеме грязноватой стены. Воздух спертый, промозглый. Одеяло тонкое, ветхое, как в сиротском приюте. Внизу тишина, ни веселого лая Пимперль, ни голосов Трезль, отца или Наннерль.

«Я бы охотно еще подождал жениться», — думает он вслух. И мысленно едет с Лиз в Милан. Она игриво смотрит на него из-под шляпки, стягивая на груди теплую накидку, прикрывающую глубокое декольте. Они вместе обдумывают план оперы, он делится с нею наметками арий. Время от времени Лиз отстраняется, приподняв выше колен дорожное платье, и поправляет розовые подвязки, а её отражение в окне кареты мечтательно смотрит в сторону, но в действительности — ему в глаза. «Да, я изначально её хотел, — выдавливает он из себя. — Всё остальное, очень может быть, домыслил, выдавая желаемое за действительное».

И снова мой голос за кадром: «С отправкой письма, в котором он просит у отца благословения на брак, пошел отсчет его новому состоянию. То, что так долго гуляло по периферии, от чего он легкомысленно отмахивался и уверял всех, в том числе и отца, что ничего подобного с ним никогда не случится, что всё это сплетни и пересуды недобросовестных доброхотов, стремительно надвинулось, став его судьбой».

В доме «Око Господне» уже не спят — все, кроме хозяйки. Пока мутер Цецилия не встанет, дом не дышит, затаившись в ожидании её пробуждения. Видно крепко вчера набралась. Все бегают из комнаты в комнату на цыпочках — шепчутся. Констанца, подобно Татьяне Лариной, проведя бессонную ночь, что-то строчит в свой дневник, сидя в кровати, с чернильницей зажатой между колен.

Днем приходит жених. В ожидании отцовского благословения они ломают головы над венскими сувенирами, которые Констанца могла бы послать его сестре. Он надеется привить «свою» Констанцу к их семейному древу, обсуждая с Наннерль модные венские штучки в одежде Констанцы, особенности той или иной бахромы, коей обшивают теперь платья венские модницы. «Носят ли бахрому в Зальцбурге? — как бы невзначай интересуется он. — Моя сестра её носит? Констанца уже обшила себе так 2 платья piquée[139]. Здесь это в большой моде. Ей бы доставило удовольствие послать [бахрому] в подарок моей сестре, если только она назовет цвет». Этот абзац он вписал под диктовку Констанцы, как и спонтанные признания отцу, сказанные ему как бы на ушко: «…о чем особенно мне хочется сказать Вам, дражайший отец, что моя бедная Констанца, довольствуясь вашим маленьким portrait-silhouette, всегда хранит его у себя в кармане и подносит каждый день, — по крайней мере, раз 20, — к своим губам». Дурачат отца и не краснеют, стряпая в Зальцбург льстивые письма, подсовывая будущему свекру всё новые свидетельства её редкостной души, во всей красоте выразившей себя в арии Констанцы…

Ах, я люблю, я так счастлива,

Я не знаю огорчений;

А тому, кого я люблю,

Клянусь оставаться верной

И отдать ему свое сердце!

Однако, очень скоро,

Моя радость покинет меня,

Оставив мне скорбную участь —

Плакать в разлуке; и теперь

Горе живет в моем сердце.

С едва заметной усмешкой Агнешка поёт арию Констанцы гостям, собравшимся у Веберов, в сопровождении моего закадрового комментария: «Всё это практиковалось до посещения супругами Зальцбурга. По возвращению же в Вену после трехмесячного пребывания в доме Моцартов энтузиазм с обеих сторон поутих. Прекратилась „переписка“ Наннерль с невесткой, а в письмах Вольфганга больше не упоминались восторги жены относительно отца и сестры. Констанца еще надеялась завоевать их расположения, но при всем желании так и не смогла с ними подружиться. И, надо сказать, что с её стороны это были мужественные попытки, принимая во внимание несгибаемые характеры свёкра и золовки, которые до самой смерти не верили, что женитьба Вольфганга на фройляйн Вебер не была хитроумной ловушкой. О том, что осталось в осадке, можно судить по одной единственной фразе Наннерль, брошенной ею годы спустя: „Он женился на женщине, которая не была для него создана“. Это мучило и Леопольда, о чем мы узнаём из его запоздалого ответа баронессе Вальдштеттен, высказанном в параличе покорности: „Я всем сердцем рад, что его жена не похожа на клан Веберов, иначе каким бы это стало для него несчастьем“. С опозданием, но его благословение на брак сына с Констанцой придет, а значит, цель достигнута: Моцарт спасен, Вольфганг принесен в жертву».

2-го августа они с невестой исповедуются. Вольфганг блуждает между скамьями, бросая издалека на Констанцу тревожные взгляды. Сам он с готовностью устремляется к исповедальне, покусывая большой палец. 3-го подписывают брачный контракт. Их торжественно вводит к нотариусу Цецилия и опекун г. ф. Торварт. Вольфганг улыбается, украдкой почесываясь, будто его измучил зуд. Констанца безмятежна, как Офелия, тронувшаяся от горя. 4-го венчаются в кафедральном соборе Св. Стефана. На бракосочетание никого, если не считать матери и младшей сестры невесты, г. ф. Торварта, её опекуна, да еще двух свидетелей… Когда их обвенчали, Констанца заплакала, вслед за нею беспомощно захлюпал Вольфганг… Все были крайне взволнованы, даже священник. Медленно покидают они собор, спустившись по ступенькам, и садятся в экипаж… От растерянности жених и невеста сталкиваются в дверцах кареты, норовя первыми забраться внутрь…

«Воистину, свадьба „со слезами на глазах“, — вздыхает мой голос за кадром. — Нет этому браку благословения — ни родительского, ни Божьего. И только император Иосиф II (казус!) одобрил его выбор в приватном разговоре с пианистом Клементи. А встретив на прогулке Констанцу, его величество, намекая на семейные неурядицы в доме её сестры Лиз, приветствовал её словами: „Как всё иначе, когда имеешь славного мужа!“ Помнится, и брак Пушкина с Натали был удостоен высочайшего одобрения».

«Но что мы слышим, — обернувшись, мой паршивец оттопырил волосатое ухо, — похоже, что-то очень любопытное, как бы невзначай выболтанное Вольфгангом баронессе фон Вальдштеттен, пусть и в шутку: „Ктó там заглядывает в моё письмо? Ой, ой, ой! Моя жена! Ну, ради Бога, раз уж я её взял, то должен оставить при себе! Что же делать? Я должен хвалить её, и верить [!], что это правда“. Сколько правды в этой шутке, знает только Констанца».

У барона ван Свитена играют Генделя и Баха — внезапное потрясение — и азарт, а чем он хуже? Венские концерты, обеды, вино, приглашения, заказы, ужин с рыцарем Глюком, тут закружится голова. Переезд на новую квартиру на улицу Грабен 17 в дом у Hóhe Brücke (сегодня — Wipplingester 19) — хлопоты, хлопоты, и приятные воспоминания, ведь их семья здесь снимала квартиру в 1768 году.

Январь 1783 — он знакомится с либреттистом Lorenzo da Ponte, с которым напишет свои лучшие оперы. В июне 17-го в 6.30 утра родится первенец Раймонд Леопольд. Уже по их возвращении из Зальцбурга: бенефис Алоизии Ланге в его опере Похищение из Сераля. Боже, какие суматошные два года, включая и поездку в Зальцбург, изначально отравленную давним страхом оказаться вдруг арестованным в качестве княжеского холопа, сбежавшего со службы, и тягостным предчувствием неудачи предстоящих смотрин Констанцы в их семействе.

И все эти годы желанной гостьей в их доме, приносившей с собой тепло и заботу, оставалась сестричка Софи — импульсивная, всё еще не лишенная девчоночьего любопытства: а что вы мне принесли? или: что там у вас в руке за спиной? или: это вы — а вы кто? или: это мне? столько? — всегда с непосредственным изумлением и живым к вам интересом.

Но если увидит, что вы чем-то озабочены, её лицо тут же делается серьезным, а вы понимаете, что неизвестно почему, вам хочется с ней вашу заморочку обсудить. Один взгляд, мельком брошенный на дальний столик, за которым она штопает чулки, поднимает дух.

Но если её застать врасплох, когда ей кажется, что она в комнате одна, видно как её мысли витают бог весть где, а она, склонив голову и расставив под юбкой ноги, мечтательно смотрит куда-то, держа руку под сердцем — прямо Аленушка, отдавшаяся себе любимой на то время, пока спит её братец Иванушка.

Кажется, что она любит зятя не по-сестрински, хотя и по-сестрински тоже. И он любит её по-родственному, и не только, хотя и сам об этом не знает. Он радуется её приходу, он тянется к ней душой. Ему приятно её присутствие в их квартире. Ему спокойно и легко, когда Софи у них, хоть она моложе Констанцы и легкомысленней. Теплая, добрая, отзывчивая, искренняя, без упреков и обид — это Софи. И тут же ей противопоставляешь Констанцу — почему? Она не теплая, она не добрая, она не отзывчивая, неискренняя — какая же?

Ох, Констанца. Имя — такое чистое и звонкое — застит её саму. Констанца — она и то и это, и хочется вспомнить всё, что можно вспомнить о ней положительного, вспомнить или придумать, если действительно этого хочется…

Но спрашивается, почему надо всем доказывать, себе в том числе, и вытаскивать на свет Божий из всех свидетельств о ней хоть что-то, что придало бы её облику вид обаятельной, нежной, преданной и бесстрашной, в порыве отчаяния бросившейся в постель к умершему мужу, чтобы заразиться и умереть с ним — красиво, картинно, пафосно и явно придумано.

Жаль, что приходится извести столько слов, чтобы доказать, что Констанца была хорошей женой. Между прочим, то, что она ею мóжет быть, так очевидно, когда рассматриваешь её в другой паре — с Ниссеном. Хорошая жена для Ниссена, но это не умаляет и не возвеличивает её. Так случилось, что её судьбой стала короткая жизнь с Моцартом.

МУЗЫ

Может часами бродить в округе, дожидаясь её приезда — короткого мгновения, когда, выйдя из экипажа, она пройдет мимо. Крайнее окно дома напротив затеплится от пламени свечи. Свет в окне станет ярче и двинется по комнатам. Скоро весь второй этаж призывно засияет в холодных сумерках.

Нэнси[140] приехала. Снег падал, сыпался — редкий, сухой, кристаллический, посверкивая и колко пощипывая влажное лицо. И пока она шла от кареты до двери, он мысленно шел рядом, взяв её за руку и касаясь щекой её исколотого снежинками лица. Ни радость, ни восторг, ни даже страсть не владели им — тяжесть сковала чувства, тупая, привычная тяжесть последних лет, давила, мешала дышать. Нэнси здесь больше нет. Она уехала в Лондон, покинув Вену навсегда. Желание её видеть, слышать, знать, что она есть, проходя мимо её дома, посещая места, где вместе бывали, желание безотчетное, неподвластное здравому смыслу…

В который раз я пересматриваю наш фильм — я всё там знаю наперед. Сначала зазвучит её голос — чистый, молящий, как бы с небес. Эхом откликнется площадь, улица вблизи театра; подворотня — там они прятались от дождя; озеро, вдоль которого они прогуливались вдвоем, где «сосен розовое тело в закатный час обнажено».[141] Он отзовется ей не сразу: фортепьяно звучит сдержанно, рассудительно, но сколько нежности, море нежности предшествует её голосу. Здесь фортепьяно не подыгрывает певице, оно ведет свою тему, отклоняясь в сторону, пересекаясь с её голосом, волной захлёстывая и снова откатываясь назад, звучит самостоятельно, лишь сопровождая монолог певицы, как ангел Рафаил держа за руку юного Товия. Но, начиная с «Alme Belle…», пианист первым исповедуется миру, объявляя о своей любви, и с этой минуты голос и фортепьяно больше не таятся; их внезапное обоюдное признание, сбивчивое, безоглядное, страстное — уже не остановить, так тесно переплетаются их партии, подобно ласкающим рукам…[142]

Неожиданностью стал не отъезд из Вены его Сюзанны, но её появление в Зальцбурге в начале марта 1787 года».

В дороге её ворчунья мать убалтывает всех, как скрипящие рессоры наемной кареты. До Зальцбурга — большой крюк, им совсем не по пути. Всем семейством они возвращаются в Англию. Лошади скачут много часов подряд… Небесный сад из опушенных снегом деревьев — это Зальцбург, весь белый-белый, блистающий при слабом солнце. Взгляд карабкается по ступенчатым очертаниям зданий на самую вершину к замку. Уже мчатся лошади с каретами по городу. Тарахтит мостовая, улочки теснятся между громадами зданий, вытянувшись в удавке очередной арки, но тут же облегченно вздыхают, вырвавшись на площадь перед собором, разбегаясь по кругу, чтобы ускользнуть от неистово мчавшихся во весь опор двух экипажей — экипажи насквозь прошивают одну из улиц и встают у гостиницы Buvette Municipale.

Воздух — им дышит, Нэнси сразу это чувствует, ступив с подножки кареты на землю; земля — им держит: это ощущение входит в неё с каждым шагом; всё отовсюду — им смотрит, — хочется подставить себя этим взглядам, выставить себя всю им на обозрения, здесь, где всё — он.

Мать всю дорогу раздражалась от её необъяснимой затеи. Если бы с ними был Вольфганг, дочку еще можно было бы понять. Но он простился с ними в Вене, исполнив с Нэнси на её прощальном концерте сцену и рондо «Non temer amato bene», сочиненную для неё. И вдруг — Зальцбург, что им здесь делать без него? Мать была вне себя, и то письмо, которое Вольфганг передал через них своему отцу, она, будучи в раздражении, впопыхах сунула куда-то и теперь не может найти. Не выбросила же она его машинально с ненужным хламом, забыв о нем, или, может быть, устыдившись своего поступка, теперь притворяется, что ничего не помнит. Мать Нэнси недоумевала. Но отец Леопольд был озадачен еще больше, чем она, получив записку, что Нэнси Стораче в Зальцбурге.

Всё утро, сидя перед окном гостиной, куда он переехал с наступлением холодов, чтобы не спать в неотапливаемой спальне, он держал в теплой воде руки, кутаясь в два халата, и блаженствовал: предвкушая, как его тело согреет горячая волна, глаза заволочет светом — и он растворится в дремотном дрейфе. Чем её привлек Зальцбург, за что он, Леопольд, удостоился такой «чести»? — спрашивал он себя. Они были едва знакомы, обменявшись в Вене двумя фразами, помимо комплиментов и пустых слов вежливости.

Пьют вино, мерзнут на морозе, швыряясь снежками как полоумные, смеются, дрожат у собора Св. Петра, перед домом на Ганнибалплатц; и снова греются в ресторации Buvette Municipale, подкрепляясь горячим глинтвейном, пахнущим корицей… У Леопольда усталое, помертвелое лицо. Он по-прежнему приветлив и улыбчив, но холоден, каким теперь стал ко всему, что исходило от Вольфганга. Он уже небажитель, он больше не с ними. Он смотрит на них оттуда, и сын для него где-то там, вне всего — не в Вене, не в Праге, не в Берлине — на окоеме земли, на периферии его мира; теперь он сам стал для себя солнцем, Леопольд-солнце, которое охлаждается и угасает… Еще исходят лучи, еще угадывается тепло, но уже остаточное, затухающее.

«Во вторник мы прогалопировали с ними через весь город с 10 часов до 2-х, чтобы им показать то одно, то другое. Только в два часа мы позавтракали. Вечером она [Нэнси] спела 3 арии. И в полночь они уехали в Мюнхен», — расскажет он дочери. Надо было видеть лицо Нэнси, когда они объезжали Зальцбург. Мать задавала ей всю дорогу какие-то едкие вопросы, брат оживленно беседовал с Леопольдом, их «сicibeo»[143] (скорее матери, чем дочери) равнодушно посматривал по сторонам. А Нэнси сгорала, как чахоточная перед кончиной, жар и ледяная дрожь одновременно сотрясали её сомлевшее тело. Она заглянула во что-то тайное, интимное, запретное, особенно в отсутствии Вольфганга, а увидела перед собой только бесконечное нагромождение зданий и улиц, на которых лежала печать Моцарта, стараясь бессознательно вывести его — живого, как формулу из этого длиннющего уравнения. Это неблагодарное занятие грозило закончиться для неё всё тем же выводом, однажды сделанным Татьяной, оказавшейся в пустом доме Онегина: «а не пародия ли он?» Это чувство к ней пришло еще в Вене и не давало ей покоя из-за множества личин, за которыми скрывалась его душа. Может быть, для того чтобы застать врасплох настоящего Вольфганга, она и приехала в город его детства. Какой он? Каким он был? Здесь она вольна предаваться тем чувствам, которые так долго сдерживала в Вене, таясь от всех…

«Бедная Констанца, — вглядываюсь я в черты уже не моей Агнии-Констанцы, зáстившей экран. — Эта измена, прозвучавшая в Рондо (для Нэнси Стораче), даже чувствительней, чем явная интрижка с этой актрисой. Тем более что это отголоски всё той же одной единственной темы — его неутоленного чувства к Лиз. Но, кажется, и Лиз не забыла ни Мангейма, ни тот день, прощальный и последний, когда он пришел к ней в Мюнхене запросто, как приходят в дом к невесте, и в ответ на её отказ — спел: «Ich laв das Madel gern, das mich nicht will»[144]. О том, что не забыла, я сужу, взглянув на клавир парижской арии «Народы Фессалии», собственноручно им переписанной и подаренной Лиз, с её короткой пометкой, сделанной на итальянском: Nei tuoi giorni felici pensa qualshe volta al «Popoli di Tessaglia» — слова, которые напоминают любовный дуэт из «Олимпиады» Метастазио: «В твои счастливые дни вспоминай иногда «Народы Фессалии». Итальянский здесь не случаен — это язык их любви и в его звучании они остались вместе навсегда.

«Non sо d’onde viene». «Не знаю, откуда это приходит»? С чего всё началось? — задаюсь я праздным вопросом, мысленно отступая в начало шаг за шагом, пока досматриваю фильм. В ту зиму, когда Вольфганг познакомился с Лиз, ему мало чем запомнилась её младшая сестра Констанца. Память сохранила только маленький эпизод. Это случилось в Мангейме месяц спустя после разговора с графом Савиоли, интендантом по музыке, когда испарилась последняя надежда на службу при дворе курфюрста Карла Теодора. Всё окончательно расстроилось и все вокруг расстроились. М-ль Роза Каннабих расплакалась, как маленькая. Её мать завздыхала, пряча глаза полные слез. Мужчины изо всех сил держались стойко: «Послушайте, если уезжает г. капельмейстер, мы все должны плакать». Помню, с каким удовольствием я снимался в этой сцене. Не знаю, чем уж она меня так прельстила, но осталась одной из самых моих любимых. Может быть, дело в первом съемочном дне, но, скорей всего, что на этих съемках я впервые испытал к Агнешке то, что Вольфганг в тот памятный день к Констанце.

Стучусь в дом к Веберам. Мне открывает Агния, то есть Констанца, и смотрит растеряно — да так, что я решаю: со мной что-то не в порядке. Кулачки прижаты к ключицам. Рот приоткрыт. Волосы распущены. Во взгляде — «не убий». Говорит, заикаясь: «Мать ушла с Лиз к интенданту, а папаша вот-вот должен вернуться». В доме никого, кроме неё. Натыкаюсь в гостиной на инструмент, тут же подсаживаюсь к нему, спрашиваю: «Не хотите, Констанца, чтобы я сыграл вам что-нибудь?» Она смотрит, насупив бровки, и ничего не отвечает. «Хотите спеть, я вам буду аккомпанировать?» Ни одна черточка не дрогнула на лице, будто и не к ней обращаюсь. «Тогда давайте играть в прятки, бежим!» Она молча отвернулась, и вдруг побежала и, запнувшись на лестнице, скатилась вниз. Юбка накрыла её с головой, точь-в-точь как это случилось в Зальцбурге с Катерль Гиловски, послужившей в таком виде «мишенью» для «Стрельбы в цель». Это так меня ошеломило (как и Вольфганга), что мы не сразу бросились к ней на помощь. Я стоял и смотрел на неё, испытывая при этом такое острое желание, которое не испытывал до этого ни к кому и никогда. Неужели так ни о чем и не сказало ему это? И мне не сказало, но запомнилось.

Вот и последний съемочный день. Вместе с отъездом Агнешки из меня, будто ушла часть моей души… Я понимаю, что надо будет привыкать жить без неё. Иногда мне даже удается о ней забыть, но мой взгляд на мир уже не изменится. Я как ослеп на один глаз. Слева картинка ясная и четкая, справа — мерцающая муть. Иногда чувство поразившей меня слепоты уходит, мутное мерцание проясняется, а на его месте — кадр за кадром прыгают сцены из нашего фильма…

В Москве, при первых признаках сумерек, меня часто тянет в лабиринт арбатских переулков. Я давно один — без неё. Я люблю это время «между волком и собакой», когда особенно утончается невидимая грань между мирами, эпохами, сознаниями близких мне людей. И если моросит за окном дождь, эта тяга — из дома вон — становится неудержимой. Улица всегда для меня то место, где присутствует тайна. Я отправляюсь за ней, как на «охоту». Ноги сами приводят меня в Ржевский переулок к оперной сцене Гнесинского училища, на фасаде которой висит репертуарная афиша: будет или не будет, гадаю я, подходя к ней ближе. Опера Свадьба Фигаро становится для меня дорогим подарком, как свиданием с возлюбленной…

Пробравшись в затемненный зал — из серой московской оттепели в жаркое лето в Севилье, сотворенное моцартовской увертюрой, я устраиваюсь на балконе… Умненькая Сюзанна пытается открыть глаза своему жениху на хитроумные планы графа Альмавива. А наивность Фигаро не уступает наивности Вольфганга, так огорчавшей отца, что он постоянно жаловался: «мой сын готов верить всем людям нá слово. В ответ на лесть и красивые слова он спешит раскрыть любому своё чрезмерно доброе сердце… руководствуясь фантазиями и беспочвенными, необдуманными перспективами, существующими только в его воображении». Как это мне знакомо. Леопольд разглядел это в сыне, Вольфганг наделил этими чертами своего Фигаро (в чем-то наивного, благородного, страстного), а я — Вольфганга в давно уже отснятом фильме. Что до его хитростей или хитроумия, то до самой развязки оперы меня ни на секунду не покидает опасение, что его сейчас окрутят, разоблачат и всем миром зло надсмеются над ним… И всё-таки, это, конечно, уже не тот Вольфганг (до и во время его влюбленности в Лиз), а потерпевший крушение, ожесточившийся (правда, только в творчестве) молодой человек. Еще не зарубцевалась рана, еще не поднялся он до обобщений Так поступают все; еще живы для него слова Лиз, сказанные у Веберов в декабре 1778 года, где он временно остановился по приезде в Мюнхен; и еще живо его чувство к Лиз — так живо и так ярко, что без усилий высекло из его сердца два нежнейших гимна любви, отданных Керубино: «Сердце волнует жаркая кровь… Кто объяснит мне: это ль любовь?.. Это волненье, — тяжко, легко ль, — И наслажденье, и вместе боль»…

Я вижу, как он, словно мим меняет по ходу действия маски «Керубино» — «Фигаро», надеясь совместить несовместимое: порывистую и откровенную любовь юноши с подозрительностью бывалого мужчины, который знает цену женским ласкам и словам… «Знает, — торжествует мой женофоб, — что всё лишь до поры до времени: пока еще не сделан к ней шаг навстречу, пока не попался на крючок своим желаниям. Едва она поймет это — всё: конец блаженству, её ласковой улыбке, доверчивому взгляду. Из юной лучезарной барышни она превратится в старую чертовку, которая вывернет всего тебя наизнанку. Задумаешься тут: а не мужская всё это выдумка, не выдаем ли мы, грешные, желаемое за действительное, предполагая сердечные и глубокие чувства там, где полновластно господствует только чистая экзальтация. Эмоции, похоже, никогда не переходят у них из количества в качество, не влияют на их судьбу. Женщина тратит их тотчас же, как только они зарождаются, и не дорожит ими. Эмоции вдыхаются как кислород и, окислив кровь, выдыхаются. Она никогда не понимает, чем озабочен мужчина в начале и конце их связи. Её легкость, нежность, переменчивость становятся для нас подобно ветерку — то ласкающему, то больно секущему, то согревающему, то бросающему в дрожь… Пусть же он, коснувшись нас на прощание, чтобы покинуть навсегда, услышит эту молитвенную просьбу:

А ветру поручаю

Те чувства, что скрываю,

Вдаль унести с собой!

Шепчу и я, вслед за ним, продолжая жить здесь в Москве — без неё.

Агнешку признали лучшей Констанцой из всех актрис когда-либо её игравших. Но ей это было всё равно. Она даже не приехала за премией. Слышал, что закрутила в Москве роман с известным актером. Они, нарушив все контракты, сорвались и улетели в Индию на поиск Шамбалы, земли обетованной. Из Индии вернулись по отдельности. Он не вылезает теперь из ночных клубов. Агния собирается родить ребенка, прибегнув к замороженной сперме из пробирки анонимного донора.

…Этой ночью (во сне) я увидел её из окна «маршрутки». Она разговаривала с кем-то из моих друзей, не сводя глаз с микроавтобуса, откуда я следил за нею. Потом она простилась и стала уходить. Я провожал её мрачным неподвижным взглядом, этот взгляд достал её. Она остановилась и медленно повернула назад. Дверь автобуса отъехала, и она забралась ко мне: я скучаю по тебе, — шепнула она, и мы, прижавшись, замерли, как пишет Ахматова, «в тени блаженных лип». Я затылком чувствовал ту, другую, но не обернулся.

Paris

Март-сентябрь 1778

Странная ассоциация пришла мне в голову, когда я увидел Париж из окна скрипучей кареты, тарахтевшей большими колесами по каменистой дороге, Париж, подобно призраку возникший перед глазами Вольфганга в день их приезда с Анной Марией 23 марта 1778 года… Париж — как большое забытое кладбище, от горизонта до горизонта, с грандиозной гробницей — церковью Св. Евстахия (l’église Saint-Eustach) посередине.

La Fontaine, Mirabeau, la mere de Mozart y eurent leures obsequies. Richelieu, Moliere (собрание сочинений которого, подарил Вольфгангу перед самым отъездом Фридолин Вебер), Jeanne-Antoinette Poisson future Marquise de Pompadour y furent baptises. Rameau y a ete enterre.[145]

И опять не могу отделаться от навязчивой ассоциации Хиросимы, города, сметенного с поверхности земли атомным взрывом. Песчаная пустыня подобна океанскому берегу после жесточайшего шторма — среди ила, камней и обломков затонувших кораблей одиноко бродит бесприютный, осиротевший Вольфганг… В этом родовой ужас смерти и невысказанная тоска о Вечности. Особенно остро сосуществуют они в душе ребенка: еще недалеко он ушел от вечности, но уже познал вкус неминуемой смерти… Помню, из окна школы было хорошо видно заброшенное кладбище, куда мы убегали прогуливать уроки. Чаще всего в мае, когда солнце и свежая пахучая зелень будоражили нервы, жизнь сводила с ума, а покосившиеся кресты и надгробные плиты говорили о бренности всего сущего и о «вечном покое».

За день до приезда в Париж погода испортилась. Задул встречный ветер, заставляя лошадей резко вздергивать головами и сворачивать на сторону морды. Дождь бесперебойно лупил по крыше кареты, пуская пузыри в многочисленных лужах.

Уже после полудня 23-го, когда показалось впереди парижское предместье, небо воспалилось и выдавило, как из облачного шанкра, желтое гнойное и мутное солнце. Вслепую колесила карета по безлюдным улицам, временами пламенеющим в предзакатных лучах, в поисках улицы Бург л’Аббе, где-то затерявшейся между улицей Сен-Дени и Сен-Мартин… Гостиница Lion d’Argent («Серебряный лев») была еще одним ориентиром, но не у кого было спросить?

Дождь снова припустил, всё почернело, размылось. Еще было известно имя мсье Майер, говорят, что он старьевщик, сдает в наем комнаты. Граф Вольфегг снимал у него прекрасную комнату за 1 луидор в месяц. Но это вам не в Зальцбурге, где одного имени достаточно, чтобы отыскать чей-то дом. Впереди мотались лошадиные гривы, по обе стороны узких улиц темнели дома с наглухо закрытыми ставнями. Как называлась та или другая улица, и то некому было подсказать.

Был еще адрес: Мсье барон де Гримм, посланник в Саксонии-Готе. Улица Шоссе д’Антэн, недалеко от бульвара. Но где тот бульвар, и как можно было явиться к барону прямо с дороги, с багажом, без предупреждения… Нет, нет… И снова кружение по городу: здесь они уже были, и опять повернули на том же углу и выехали на тот же перекресток. Временами солнце слепит из облачных струпьев так ярко, что теряются последние ориентиры, и в недоумении, минуя уже хорошо знакомый дом, они, в который раз попадают всё на ту же ненавистную авеню…

Был еще длинный список знатных особ. В их домах пятнадцать лет тому назад играл маленький Вольфганг. Герцог де Шартре, графиня де Тесс, герцогиня д’Анвиль, герцогиня Мазарин, принцесса де Робек и т. д. Даже какой-то мсье де Сартин, в то время лейтенант полиции. Он-то, может быть, больше всех пригодился бы им сейчас. Но, к сожалению, и он так же растворился где-то в набрякшей дождем тусклости, как и все остальные, как и редкие прохожие, испуганно шарахавшиеся из-под колес кареты…

Я и сам запутался, глядя на карту Парижа, обследуя каждый квадратик с лупой — нет таких улиц, может быть их никогда и не было? Но Вольфганг же есть, и вот его сочинения стоят на полках; и церковь Св. Евстахия (Saint-Eustache) есть, где отпевали его мать, — сам там был дважды, — и письма из Парижа с улицы Бург л’Аббе передо мной, вот они на столе: Wolfgang Amadeus Mozart. Briefe… Надо искать. Ехал он из Страсбурга — это на восток от Парижа на границе с Германией. Остановился 19 марта (6-ой день их поездки) в Клермон-он-Аргонн, недалеко от Меца (Мец севернее дороги Страсбург-Париж), чтобы передохнуть. В этот день — памяти Св. Иосифа, — они вспомнили об их друге из Зальцбурга милейшем Йозефе Буллингере и выпили за его здоровье. Из Клермон-он-Аргонн их путь шел всё дальше на запад до самого Парижа. Стало быть, они миновали Реймс, но вряд ли заезжали по пути помолиться в Реймский собор, иначе бы Анна Мария обязательно обмолвилась об этом в письме к Леопольду. Увидеть такое чудо и не поделиться с мужем — исключено.

Жарким июльским днем я стоял под сводами Реймского собора, наслаждаясь его прохладой. Невозможно описать состояние смятения, восторга, преклонения, неверия собственным чувствам. Надо мной сиял его сводчатый потолок где-то совсем под небесами, красочной мозаикой светились его стрельчатые окна, средневековый дух исходил от мощных стен и ажурной кладки; я гладил их, прижимался щекой к холодным камням, я закрывал и опять открывал глаза, всматриваясь в благородную аскетичность его алтаря; я молился во всех пределах — святого Иосифа (Saint-Joseph), святой Терезы (Saint-Thérèse), святой Жанны Дарк (Saint-Jeanne d’Arc) — хрупкой, печальной, потерянной, и, уходя, снова поймал на себе взгляд ангела, изваянного вместе с другими святыми над сводчатым входом: он смеялся надо мной, смеялся мне прямо в лицо… И всё, что осталось у меня от собора в памяти, — как явь, а не сон, — был этот смех, а сам собор истаял и растворился в воздухе, как дым. Его древние стены, высочайшие своды, ажурные каменные башни не устояли перед каменной улыбкой ангела, полной иронии и скепсиса.

В нескольких часах от Парижа неминуемо попадешь в местечко Мо, а въехав в столицу и двигаясь к улицам Сен-Дени и Сен-Мартин, свернешь на улицу Мо, пересечешь бульварное кольцо (большое, потом малое) — и вот они две параллельные улицы Сен-Дени и Сен-Мартин, а между ними улица Бург л’Аббе, что и требовалось доказать, но еще бы до неё добраться. А отсюда, если продолжить путь дальше по бульвару в сторону Монмартр, раз за разом оглядываясь на пять улиц, поочередно впадающих в него с той и другой стороны, упрешься в Шоссе д’Антэн, где рядом с оперным театром жил барон фон Гримм. Тут уж деваться совсем вам будет некуда, и вы все равно окажетесь на улице Шоссе д’Антэн, даже если не хватит терпения доехать до неё, и вы свернете на Итальянский бульвар. [Сейчас там станции метро Страсбург Сен-Дени].

АННА МАРИЯ

Фу-ф, кажется добрались. Стихла монотонная плескотня под колесами кареты, и Вольфганг с Анной Марией, прихватив ручную кладь, перебрались из её влажной промозглой духоты в нежилую духоту комнаты.

Вход и лестница наверх были так узки, что они с удивлением переглянулись: каким образом тут можно поднять в комнату громоздкое пианофорте. Темная комната, чуть больше «раскольниковского шкафа», смотрела низеньким окошком на узкий двор, в неё никогда не попадало солнце; даже время года трудно определить, глядя в эту прорезь вместо окна. «Здесь без свечи я и днем не смогу вязать».

Анна Мария напишет об этом мужу 5 апреля, заодно и пожалуется, что еда из трактира «превосходная», «за 15 су я имею три блюда: овощной суп, который я не люблю, на второе маленькие кусочки отвратительного мяса, на третье немного телячьих ножек в безвкусном бульоне или печенку твердую как камень. Вечером мы ничего не готовим, но мадам Майер купила нам на несколько ливров телятины, которую она жарит у булочника. Мы её едим сначала горячей, а потом — холодной то, что остается, как это обычно делают в Англии. Мы никогда не получаем вечером суп. Постные дни невыносимы и не поддаются описанию. Всё стóит дороже, чем 12 лет назад, когда мы были здесь в последний раз. Сегодня, 10-го, я весь день собирала и упаковывала наш багаж, так как мы переезжаем на другую квартиру, где с нас будут брать только 1 луидор ежемесячно. Там две комнаты с видом на улицу, это ближе к Noblesse[146] и к театру».

Полная изоляция в майеровском «гробу» длилась для Анны Марии с утра до наступления темноты. Поздно возвращавшийся Вольфганг наспех съедал скудный ужин из холодной телятины с остатками овощей и тут же засыпал сном младенца, чтобы утром, перекусив чем-нибудь за завтраком, исчезнуть на целый день.

Ночная тишина была не так страшна для Анны Марии, как дневной вакуум. Погрузившись в кромешную тьму, безмолвную и, как в могиле, непроницаемую, можно было многое передумать или вспоминать, вслушиваясь в несмолкаемый шум вечности, повсюду нас сопровождающий от внутриутробной жизни до переселения в мир иной. Одно робкое желание — и опять вы в самой гуще прожитых лет, где всё так ярко и осязаемо, что не только блеск глаз, тембр голоса или неповторимый жест терзают память, но даже тепло от чужого дыхания ощутимо стынет у вас на щеках…

Леопольд покрывал её поцелуями, она млела, как в сладком сне, укрывшись в его объятиях. А утром веселым звоночком порхал по комнате смех маленького Вольферля. Он прыгал к ней, еще сонной, на живот и сильно-сильно обхватывал за шею тоненькими цепкими ручонками, да так, что у Анны Марии от боли и неожиданности темнело в глазах. «Ты спи, мама, спи», — шептал он, всем телом прижавшись к ней, а сам кончиком её волос нежно водил по лицу, шее, осторожно проникая в ухо, ноздри, заставляя мать чихнуть, и смеялся, оседлав её, как заправский всадник. Мамочка, ты у меня будешь в футляре за стеклом, как и папочка, чтобы вас не унесло ветром и не засыпало песком… Знала бы она, что предсказание сына сбылось, и все они (в качестве семейных аксессуаров) давно покоятся за стеклом в их зальцбуржском доме по Гетрайдегассе 9. Она плакала со счастливой улыбкой, нежно поглаживая, вместо маленького Вольфганга, собственную руку. Спи, Анна Мария, спи.

Иногда ей хотелось встать, зажечь свечу и посмотреть на новые чепчики и ленты (самые модные), которые она купила для Наннерль в Мангейме. Так мало перепало её доченьке из-за их бедности. Её сверстницы всегда модно одеты, у них кавалеры, многие замужем, разъезжают по Европе, заводят знакомства. Наннерль ходит в перешитых, перелицованных платьях, общается в основном с отцовскими приятелями и редко выходит из дома. Удача, когда в городе какая-нибудь актерская труппа дает представления, как, например, плутоватого Шиканедера, тогда есть повод показаться на людях. А так, — храм, дом, редкие игры «Стрельбы в цель», и музыкальные вечера с отцом, Шахтнером и случайным заезжим гостем.

«Наннерль встает все эти дни в 5.30, идет к мессе к 6.30, и проводит весь день в работе». Так отчитался жене Леопольд о жизни их дочери после Нового года. Какая же она терпеливая, сколько в ней самоотверженности. Старшему ребенку всегда труднее в семье. Ещё маленькой, когда Вольфгангу было три года, она дралась с братом за место в материнской постели. Как же любила Наннерль забраться к ней под мышку и замереть в блаженстве, и как часто ей приходилось уступать местечко возле мамы брату. В детстве мама была для них с Вольфгангом всем — крышей, домом, миром, где никто никогда не смог бы причинить им никакого зла.

Неожиданно вспомнилась просьба дочери, обращенная не прямо к ней, но через Вольфганга, и тем самым как бы никого ни к чему не обязывающая: «Я взяла на себя смелость, c твоего разрешения, побеседовать с мамой, что-то вроде женского трёпа. Мама по доброте своей написала мне, что прически и головные уборы более красивы в Мангейме, и что женщины одеваются там с бóльшим вкусом, чем в Зальцбурге… Если я буду иметь удовольствие через два месяца снова видеть маму, я прошу её о любезности обратить свое внимание на особенности тамошних причесок… и, если возможно, купить мне модный чепчик, тот, который маме понравится. Если я сумею заработать немного денег, давая уроки, что я уже и делаю, мне бы хотелось перешить мой костюм цвета граната в польский, оторочив его лёгкой шерстяной тканью. Возможно, лучше было бы поискать такую ткань в лавках Мангейма? Но в настоящий момент я не должна думать о модных вещах».

Боже, ей ведь уже двадцать шесть лет. Взгляд Анны Марии притянуло смутное пятно, обозначившее собой единственное окно в комнате. Жалость и чувство вины перед дочерью сжимали сердце. До четырнадцати лет Наннерль возили как обезьянку, показывая публике; потом, как вышедшего на пенсию циркового зверька, оставили дома, разом лишив восторженных похвал, блеска приемов, триумфальных поездок по Европе. Она пережила это, стала помогать маме вести хозяйство, и смирилась, задвинутая, оказавшаяся на задворках семьи. Теперь сама зарабатывает на свой гардероб, не ропщет, не обременяет собой. Анне Марии опять захотелось встать, чтобы взглянуть на те подарки, которые купила она для дочери, но пожалела свечку. Ей всё равно завтра днем нечего будет делать и, вместо того чтобы, как в камере, мерить шагами комнату от стены к стене, она посмотрит свои подарки дочери. Наннерль их получит через полгода, но уже не из рук матери.

Если телесность — это не только мы со своим телом и сиюминутным восприятием мира, но и всё то, чем мы являемся от рождения до смерти, заполненные, как ульи, пчелками-мыслями и пчелками-чувствами, собравшими нектар со всего, с чем или с кем мы соприкоснулись, где успели побывать, кого полюбили или возненавидели, кому причиняли страдания или от кого пострадали сами, откуда произросли духовно, кого только мыслим, никогда не знавши, и для кого сами лишь мыслимы в этой жизни; если это так, — а именно так чувствовала Анна Мария, когда оставалась сама с собой наедине, вне житейской суеты, устремив взгляд к Небесам, как Мария Магдалина, в вечной мольбе о Божьей милости, — тогда отступал и страх смерти. И это невыразимое чувство общности себя и мира близких, и тех, с которыми она мельком встречалась на земле и для кого сама осталась мимолетной встречей, — переполняло её, заставляя ощутить себя бессмертной…

«Я должна сказать Наннерль, что шерстяная ткань не очень дешевая здесь, и что цветную не носят, но только белую». И цвет савана стал модным в этом году. И могильный холод в квартирах и номерах гостиницы преследовали Анну Марию со дня их отъезда из Зальцбурга. Дожди, долгие серые дни без привычных домашних забот, семейных обедов, добрых знакомых, радушных соседей, без музыкальных вечеров и любимой забавы зальцбуржцев «Bolzlshießen», сопровождавшейся весельем и шутками (они с Вольфгангом заочно оставались её участниками, благодаря Леопольду и Наннерль, как правило ставивших за них небольшие суммы).

Просыпаясь, Анна Мария долго не открывала глаз, но мыслями уносилась каждый раз в их зальцбуржский дом, к привычной домашней жизни. Первым делом спешила на кухню, чтобы удостовериться растоплена ли печь и занялась ли Трезль завтраком. Их обычные со служанкой пререкания по поводу обеденного меню прерывал безудержный лай Пимперль, их милой пёски, которую пора было выводить на прогулку. И едва Анна Мария успевала умыться и переменить халат на домашнее платье, как за столом уже сидела какая-нибудь знакомая с новостями. С утра пораньше их, наряду со сплетнями, приносили к ним в дом со всех концов города. «Милая Аннерль, говорят, старшая из двух дочерей плотника умерла от водянки; это из тех, которые шили платья, — напоминал Леопольд, — а их брат натирал воском обувь Вольфганга». Но тут же они с мужем забывали о покойной соседке и обсуждали, назначенную на среду 22-го, свадьбу великого конюшенного барона Готлиба ф. Вайротера и Марии Анны Баризани в часовне летнего замка Мирабель (невеста переживет Анну Марию на пять месяцев). Она некрасива и, как полагал Леопольд, очень суетна.

Не успели они обсудить свадьбу и скоропалительный отъезд молодоженов в Алтоттинг — стук в дверь. «Меня зовут Ксаверио Пьетрагруа. Это моя жена» Да, да, милости просим. Виолончелист шлет Вольфгангу привет, хоть и незнаком с ним лично. Он тут же получает приглашение от Леопольда на вечернюю «Стрельбу в цель», где мишенью на этот раз будет «Катерль Гиловски в колыбели», потому что сегодня у неё день рождения. Беседуя с господином Ксаверио Пьетрагруа, краем глаза Анна Мария следит за пёской. Пимперль вспрыгнула на стул и тянет к себе лапкой краюху хлеба и нож, чтобы ей отрезали кусочек. Анна Мария знает, чем её успокоить. Она достает табакерку с испанским табаком и, ткнув внутрь пальцем, дает лизнуть палец Пимперль.

Одна новость сменяет другую, но ей всё интересно, когда тут скучать. Уже 15 дней как болен господин Буллингер инфекционной желтухой. Мужчина одинокий, надо его навестить, и, может быть, немного посплетничать с ним об архиепископе. Кстати, пересказать ему услышанное от Польди, что «за жилыми комнатами архиепископа, со стороны сада, там, где высится театральная колоннада, наконец-то пристроены салоны для игры в карты, а внизу?.. Бани! Да, да, бани. Как у языческих императоров Рима, которые помещали бани при театрах. Смешно!.. Мы скоро закончим в Сен-Себастьяне[147]… Весь замок Мирабель щетинится громоотводами… Я думаю, что такая защита необходима его резиденции, ведь князю надо постоянно иметь над своей головой громоотводы из-за проклятий и угроз публики, которая обязана ему новыми земельными податями».

Они по-соседски обсудили и это, не отказав себе в маленьком удовольствии позлословить на прощанье о красноречивой судьбе княжеского комиссара Венцеля Хауфнера, который как раз был уполномочен контролировать сбор податей в связи с новым земельным налогом. Венцель Хауфнер, неудачливый мытарь, он же и администратор графини Антонии Лодрон, не далее как 3 недели тому назад заметил у себя на ляжке синее пятно (слово в слово пересказывала она Буллингеру свежую новость, услышанную от мужа), именно «на том месте, где он носил в кармане ключи. Он решил, что причиной синяка были ключи, задевавшие ногу при ходьбе, и брадобрей Гюнтер держался того же мнения. Он втирал винный спирт, но пятно разрослось до колена… Короче. Синее пятно — первый признак гангрены. Это случилось внезапно, за два дня, и он умер прежде, чем об этом успел подумать, утром 23-го, после принятия накануне святого причастия… Ему было только 55 лет. Мой Бог! Если лис умирает, берется и его шкура! Будь начеку, старость!»

Раз уж заговорили о покойниках, вспомнили и о сыне капитана княжеской охраны фон Кёнигсклее, умершего от вздутия живота. «Сепперль Хулбер, камеристка, тоже отправилась в вечность. Она схватила острую простуду, её отвезли в госпиталь, и там, не приходя в сознание, она умерла 23-го». Острили, вздыхали, храбрились, как на пиру во время чумы.

Ночи в Зальцбурге, как и везде в провинции, темные, длинные и глухие. Кончается день, и кажется, что кончается жизнь, или, во всяком случае, всё ваше существо охватывает кризисная горячка — не то выживешь, не то умрешь. Слава Богу, с первыми признаками рассвета подавляющее большинство зальцбуржцев выживало. Пожары, стихийные бедствия, происки нечистой силы активизировались по ночам, и горожане смиренно прятали головы под одеяла и ждали — с кем из них на этот раз это случится.

Однажды в ночь с 21-го на 22-е, внезапно разбуженный Леопольд пришел в ужасное смятение. Трезль подтвердила, что в час ночи, зайдя в кабинет, она также услышала страшный толчок, как если бы что-то очень тяжелое рухнуло. Стены завибрировали и раздался громкий замогильный стон или что-то в этом роде. Её охватила паника, она бросилась к себе в комнату и спряталась в своей постели.

Утром в церкви весь город шептался об этом несчастье. Обрушилась стена дома и сокрушила зады гостиницы «Щука» и почти целиком два соседних дома. К счастью, гувернантка, она спала с детьми, услышала шум песка. Она разбудила хозяина гостиницы, тот бросился к пастухам, которые спали в задних комнатах, и едва они выпрыгнули из своих постелей, как огромная стена превратилась в строительный мусор, из которого торчали обломки их кроватей.

Но кто же так стонал, что его услышала Трезль? — предваряет Леопольд вопрос Анны Марии. «Сейчас к этому подойду, — берет он паузу. — Портной Йозеф, по случаю ремонта, был вынужден съехать с квартиры. Терпение, я подхожу к стонам. Для того, чтобы пристроить Йозефа, пока он себе что-нибудь не подберет, я поселил его в маленькой комнатке под крышей. Мы приближаемся к стонам всё ближе и ближе. Этой ночью он вернулся поздно, и не смог попасть в дом. Он побродил вокруг и постучал к Катерль, прядильщице шелка, а Нандль [служанка] ему открыла дверь. Но он не смог подняться к себе, так как дверь на лестницу была заперта (никто из нас не заметил, как он вышел). Итак, он устроился на ступеньках под фонарем и заснул. Толчок разбудил его. Человеком он оказался боязливым и, вместо того чтобы выяснить: что же это было, принялся со страху зевать, вздыхать и пукать».

И так день за днем — городские новости, домашние события, мировые катаклизмы, — её несло вниз по течению, охотницу посудачить, хохотушку Анну Марию. Дети росли, они с мужем старели — прожит день и, слава Богу, воздвиг её Бог по утру — спасибо Тебе Господи… И вдруг всё остановилось! Зальцбург, дом, муж, привычный уклад жизни — всё отодвинулось или, как ей показалось, было кем-то задвинуто в дальний угол. Остался Вольфганг, но и он пропадал где-то целыми днями. Она чувствовала себя, как под арестом, уязвленная собственной ненужностью, страдая от беспомощности, особенно, здесь, в Париже, где и немецкая речь была для неё редчайшим подарком, а одиночество — наконец полным: «и всё кончится для меня тем, что я совсем потеряю способность разговаривать», — сокрушалась Анна Мария.

Они мало преуспели с сыном за эти полгода, и ей оставалось только оправдываться перед мужем в неизбежных расходах. «Большую часть времени я дома одна и должна выносить ужасный холод, ибо, если даже разжечь небольшой огонь, едва только он погаснет, в комнате опять зверский холод. Я никогда не подбрасываю поленьев в камин, так как и маленький огонь стоит 12 кр. Я это делаю только по утрам, чтобы подняться с постели, и вечерами. Днем же я вынуждена терпеть мучительный холод. И в эту минуту, когда я пишу, я могу едва держать перо, так я окоченела… Одна смерть не стоит ничего, но даже это не так [на самом деле]». Обидно ей, конечно, что муж ей не доверяет и требует отчета за каждый истраченный крейцер. «Я не знаю, как я смогла бы жить более экономно: со дня отъезда из Зальцбурга я сшила себе только один чепчик, не покупала обувь, не пила в гостинице вина, кроме тех случаев, когда обедала вместе с Вольфгангом… Но надо тратиться на стирку, которая здесь очень дорогая, на пудру для прически, помаду и прочие пустяки, которые сейчас не приходят мне на ум, а стоят дорого… Счета подают в гостинице баснословные, это притом, что комната с двумя жалкими кроватями находится под самой крышей, где я в течение дня не могла согреть ноги и проводила время в постели в фетровых туфлях, завернувшись в шубу».

В Зальцбурге в такие холода Анна Мария могла разжечь в доме камин, зашторить окна и забраться в постель. Или наведаться к соседям и беззаботно проболтать с ними вечерок за бутылкой вина. Или собрать гостей, испечь пирог — и перемыть всем косточки. Или уединиться с мужем, пока дети музицировали — и чувства одиночества как не бывало. Она всегда оставалась плоть от плоти этого мира, и он казался ей таким же устойчивым и незыблемым, какой была она сама с Божьей помощью.

ВОЛЬФГАНГ И АРХИЕПИСКОП

Другое дело её сын. Даже умница Леопольд (как и Анна Мария, готовый сказать миру: «мы с тобой одной крови») был не силах уяснить себе разницу между ним и Вольфгангом. А не разобравшись в этом, как нам понять природу их противостояния, а лучше сказать, «противожизневания». Фишка, как мне кажется, в том, что архиепископ, согласный терпеть Леопольда и даже идти ему навстречу, Вольфганга не видел в упор ни при каких обстоятельствах. Не липнут к сыну должности и деньги, не берут его на службу эрцгерцоги, курфюрсты, короли и императоры. Не дерутся оперные театры за право заказать ему оперу. Не спешат его издавать и не расхватывают его опусы в музыкальных лавках. И не потому, что его музыка элитарна, недоступна. Как раз заумь не помеха для спроса на музыку. Это Вольфганг и сам понимал, в сердцах утверждая: «чтобы иметь успех, нужно либо писать вещи настолько понятные, чтобы их тут же мог напеть извозчик, либо столь непонятные, чтобы они нравились именно тем, что ни один разумный человек не способен их понять». Его мелодии из Свадьбы Фигаро распевала вся Прага — на улицах, в питейных заведениях, почти в каждом доме. Его Волшебную флейту с огромным успехом играли в предместье Вены для городского обывателя. Нет, не в музыке тут дело.

Почему, скажем, у того же Коллоредо никогда не было к Вольфгангу ни малейшей снисходительности? Чем была вызвана такая нетерпимость властителя к музыканту, обладавшему незаурядным талантом? «Ваша Княжеская Светлость потеряли большого виртуоза. — Вот как? — переспросил князь. — Это величайший пианист, которого мне довелось слышать в моей жизни. Как скрипач он превосходно служил Вашей Светлости, к тому же он был хорошим композитором. Князь-архиепископ хранил молчание, ему нечего было возразить»[148]. Боже мой, да потрепи князь его по щеке, прибавь ему жалованье, похвали его однажды, да отец бы в лепешку расшибся, чтобы сын не уехал из Зальцбурга. Если Вольфганг не хочет играть при дворе на скрипке, да пусть не играет, он замечательный клавирист, и орган он чувствует не хуже. Мечтает ставить оперы? Отпусти его на полгода в Италию, а не хочется отпускать, сам устрой оперу при дворе (как проделал с Гайдном князь Николаус Эстергази). Ничего бы, кроме славы, Зальцбургу и ему, архиепископу, это бы не принесло. Нет денег? На одну примадонну? Нет желания? Это когда у тебя в услужении яркий оперный композитор? Нет веры? Так испытай его, пусть, оставаясь на службе при дворе, он пишет оперы для театров Италии и Германии и тем самым прославляет Зальцбург. Разве он, князь Коллоредо, не искренний последователь французского просвещения с его прагматизмом и господством здравого смысла? Где же тут здравый смысл — гнобить редкое дарование? И князь сознает это, иначе бы не считал его себе рóвней. А как еще можно объяснить неистовость сеньора к своему слуге? Всё, что говорил или делал этот мальчишка, князь-архиепископ воспринимал с болезненной ревностью. Ему казалось, что посягают на его титул, на его авторитет, на его власть над теми, кто был у него на службе… Он будто читал в глазах Вольфганга: «Если я и не граф, в душе у меня может быть больше чести, чем у иных графов». И надо сказать, что ни до Вольфганга, ни после — ничего подобного в отношениях архиепископа с музыкантами не наблюдалось. Тот же Михаэль Гайдн — являлся пьяный на мессу, будучи не в силах сыграть на органе и двух нот; и был замечен в супружеской неверности; и каких только мелких и смертных грехов не прощал ему адепт веры и ревнитель христианского образа жизни князь-архиепископ.

Иеронимус Коллоредо частенько отпускал своих музыкантов по их просьбе в длительные отлучки. Смотрел сквозь пальцы на их профессиональное убожество. Терпел певцов, потерявших голос. Но ничего не спускал юноше, отличавшемуся трудолюбием и ярким талантом. Всё, что он мог бы ему запретить, он ему запретил. Всё, что можно было отнять у него из прав и свобод, он отнял. Всё, что могло унизить его достоинство, было пущено в ход. Он так и не уволил Вольфганга после скандала в Вене, когда граф Арко пинком вытолкнул дерзкого музыкантишку из покоев архиепископа. Вольфганг до конца жизни числился у князя на службе, долго не решаясь приехать в Зальцбург из опасения, что князь объявит его беглецом и посадит в холодную как своего холопа. «В глазах князя, — вдруг нарисовался мой правозащитник, — придворный концертмейстер Моцарт-младший был ярким представителем тех, кого принято сейчас называть уничижающим именем „неформал“, а его музыку (для ушей князя) — „неформатом“, как всё то, что приподнимается над товарами повседневного спроса».

Но такой его музыка казался не только князю. Его мнение разделяли и многие профессиональные музыканты. Вот, скажем, Нотгер Игнац Франц фон Бекé, 44-летний пианист, с успехом занимавшийся композицией. Вольфгангу был памятен их музыкальный турнир в Мюнхене во время постановки Мнимой садовницы. Как-то в разговоре с ним Бекé обронил не без ехидства об игре на клавикордах императора Иосифа II: «как только в его комнатах раздается музыка, все собаки разбегаются». На что Вольфганг заметил: «Если и я не смоюсь так же быстро, то наверняка схвачу от такой музыки головную боль». — «О нет! эта не причинит мне вреда! — запротестовал Бекé. — Плохая музыка не действует мне на нервы, но первосортная музыка, вот что вызывает у меня головную боль».

Подобной аллергией на первосортную музыку (и на тех неформалов, которые её пишут) страдает множество народу, в том числе и весьма искушенного в искусстве. В своё время императору Иосифу II, ныне уже покойному, показалось, например, что в Свадьбе Фигаро «слишком много нот». Тут лучше не скажешь. Страдала этим и новоиспеченная императрица, жена Леопольда II. «Что за немецкое свинство» («porcherio tedesca»), или попросту — «свинячья музыка»? Так она отозвалась о Милосердии Тита, прелестной опере в итальянском духе, написанной для торжеств по случаю коронации Леопольда II. Неужели его музыка заслуживает такой уничтожающей оценки? Сколько здесь (в словах императрицы) нетерпения и агрессии по отношению к композитору. А, казалось бы: ну, прослушала — не понравилось! — тактично поблагодари, и забудь; нет, видать, задела её «свинячья музыка». Не хватило у неё выдержки, чтобы не лягнуть в раздражении создателя этого «немецкого свинства». Конечно, легко было бы и нам поверить этой даме нá слово, раз эти сведения, как говорится, из первых рук… Но, к сожалению для неё, у нас тоже есть уши.

А факты снова и снова пытаются нас заставить усомниться именно в том, что у нас есть уши. Не один раз Вольфганг пускает по Вене подписной лист на свои «академии» и тот возвращается с единственным автографом ван Свитена, а фортепьянные концерты Моцарта уж никак не назовешь свинячьей музыкой. Три последние симфонии оказались даже неизданными при жизни. Заказ прусского короля на шесть квартетов (из которых три были написаны) остается невостребованным. На торжества по случаю коронации Леопольда II был приглашен Сальери и пятнадцать музыкантов придворной палаты. О Моцарте не вспомнили. Не забудьте, какой шок пережил Леопольд, только глазами пробежав партитуру юношеской симфонии g-moll. Музыка его мальчика, как железный плуг, перепахала ему душу. Здéсь надо искать ответы.

Моцарт действительно, как каменный бог с острова Пасхи, — одинокий, неразгаданный, всё смотрит в небо. А Леопольд и все, кто бывал на его концертах, с нескрываемым изумлением продолжают смотреть на Вольфганга. Отцу кажется, что Вольфганг утратил чувство реальности. Сын и его музыка давно стали и для него неформатом. « [Б] удучи мальчиком, — звучит как предостережение сыну, — ты обладал преувеличенной скромностью, мог даже заплакать, ежели тебя слишком хвалили». Я, например, споткнулся об этот пассаж. Это что же такое, думаю, знал этот ребенок о нашем мире, если интуитивно прятался за слезами от его искушений (или искусителей). Детские души (с их цельным и непосредственным восприятием) еще не укоренились в мире временном, конечном… Что представлял собой этот мир, Вольфганг знал (я не зря употребил это слово, говоря о детской интуиции) и потому обещал родителям укрыть их под стеклом, можно сказать, своей любви. А спустя годы он с легкостью думал и о своем переселении в мир иной… Он признался отцу сразу же после смерти Анны Марии, что тотчас же «представил себе, какой счастливой она стала спустя мгновение [как отошла], и насколько теперь она счастливее, чем мы. В этот момент я желал себе отправиться в путь вместе с нею… [но] она не навеки потеряна для нас, мы свидимся еще и все вместе станем там более довольны и счастливы, чем на этом свете». О смерти друга [Сигмунда Баризани (1758—1787)] он горюет, но не сожалеет: «Ему хорошо, но мне — нам — и всем, кто близко знал его, нам никогда не будет хорошо, пока не посчастливиться свидеться с ним в лучшем мире… Я сожалею не о нем, но вполне искренно — о себе». И отцу в утешение, когда тот писал ему о близком конце, он назвал смерть «подлинным и наилучшим другом человека».

«ПЕРИОД МУТАЦИИ»

Конечно, как и все мы, Вольфганг не успевал осмыслить происходящее с ним, впряженный в телегу повседневности и социального заказа. «Твоя поездка [напоминает сыну Леопольд] имела 2 цели: найти хорошую и солидную службу, а если это не удастся, отправиться в большой город, где можно заработать много денег». И Вольфганг думал так же, пока не выехал за пределы Зальцбурга… Деньги деньгами, но… Его мирно фырчавшая музыкальная машина вдруг стала набирать обороты. В каждом городе (за исключением Аугсбурга) его ожидали открытия. В Мюнхене, столкнувшись с зачатками немецкой оперы, он уже видел себя её творцом, навеки прославившим немцев. И мечта эта даст свои всходы позднее в сочинениях Похищение из сераля и Волшебной флейты. После Мангейма в его музыке зазвучали новые краски, она задышала, стала теплой и более контрастной, что свойственно было мангеймскому стилю (может быть, излишне манерному, как определил его Леопольд, но, скажем, более очеловеченному — что ж, времена изменились). Париж — о! — тот заставил его услышать собственные сочинения не в привычном домашнем провинциальном кружке, а на «голгофе» столичной сцены, под прессом жесточайшей конкуренции. Новый опыт менял взгляды. «Что до симфоний [имеются в виду зальцбуржские], то большинство их не в здешнем вкусе… У нас в Германии в моде длинные. На самом деле лучше коротко и ясно… Если будет время, то я аранжирую еще несколько скрипичных концертов — сделаю их короче». И пусть, как ему казалось, он мало чему мог бы здесь научиться, но, всё же, Париж встряхнул его, заставив забыть отцовские советы «писать легкие популярные пьески для любителей… Отслеживать вкусы и работать на спрос». Теперь он весь дрожал (как сам объяснил свое состояние), предвкушая долгожданный заказ на новую большую оперу, испытав что-то вроде мутационной ломки. Наконец он покончил с ученической музыкой, с отцовскими вкусами. Зрелость пришла к нему в Париже, это и стало самым главным, ради чего он покинул Зальцбург. Тут было и ясное сознание прорыва, и сумасшедшая радость от скорого осуществления, и уже яркое виденье — как, и бешеное желание вытащить себя за волосы из собственной рутины (много лет спустя что-то подобное пережил Шостакович накануне сочинения 4-ой симфонии). Конечно, это был прорыв, за который живо пригнýли того и другого.

И хотя Вольфганга опять заточили в Зальцбург на долгих два года, но сработал эффект пружины — одна за другой им были написаны скрипичная соната e-moll, и фортепьянная a-moll, и симфония-концертанто для скрипки и альта Es-dur, и, наконец, им был успешно взят последний оплот «домоцартовской» оперы — Идоменей.

Нам, конечно, легко спустя два столетия так рассуждать, но для отца происходящее не было столь однозначно. На службу сына не берут, а расходы неизбежно возрастают. Леопольд считает их чрезмерными и настаивает, чтобы результат предпринятых усилий соответствовал понесенным затратам. «Ты не должен оставаться на одном месте, тратя деньги и теряя время как в Мюнхене, где, вопреки всем комплиментам и всем знакам дружеского участия, не было никакой надежды заработать хоть крейцер». «Не делай ничего за спасибо, бери плату за всё… прекрасными словами, похвалами… не расплатишься ни с кучером, ни с хозяином гостиницы». Свою оценку сложившейся ситуации, как она виделась ему из Зальцбурга (всецело поддержанная в Париже бароном фон Гримом и всем здравомыслящим лю́дом), он выразил в предостережении сыну: «чем больше ты убаюкиваешь себя возрастающими амбициями, тем вернее вязнешь в нужде». Если на это Вольфганг пытался объяснить отцу, что не в состоянии работать как поденщик и нуждается в свободном времени для обдумывания замысла, то из Зальцбурга приходила сентенция типа: «Для того чтобы жить в Париже, нужны другие привычки и другие мысли. Сосредоточься и размышляй каждый день, каким образом ты можешь хоть что-то заработать, и как сделаться чрезвычайным Politesse, чтобы втереться [в доверие] к аристократам». Его, Вольфганга, неудовлетворенность собой расценивалась отцом как очередная блажь: «Я не знаю мотивов этой неудовлетворенности. Конечно, совсем другое дело, когда надо думать самому о ежедневном пропитании вместо того, чтобы жить беззаботно, предоставляя другим заботиться о тебе». Одним словом, не сумел пристроиться на службу, надо «делать деньги». «Королева наконец-то беременна» (узнаёт Леопольд из письма Анны Марии), и тут же он воодушевляется: «как только вакансия откроется, ты сможешь сделаться учителем музыки. [Но это так, к слову, на будущее, а сейчас важно попасть в Версаль.] Никто не может тебе помешать в сочинении музыки для театра или для „Concert spiritual“[149] etc., гравировать музыку и посвящать произведения важным лицам, с которыми ты заведешь знакомства, так как большинство министров проводят в Версале всё лето. Версаль представляет собой маленький город, куда съезжаются множество влиятельных людей. И ты найдешь там, конечно, одного или двух учеников. В конце концов это наиболее благоприятное для тебя место, если ты хочешь обеспечить себе поддержку королевы и завоевать её любовь».

Да кто ж с этим не согласиться. Он и сам бы разделил отцовские упования, когда бы ни цена, которую надо за это платить. «Если бы люди имели здесь уши и сердце, чтобы чувствовать, если бы они хоть немного понимали Musique… Но я тут среди сплошных скотов и бестий (в том, что касается Musique). Впрочем, как могло это быть иначе, если они ведут себя точно так же и во всех прочих своих делах, увлечениях и passioen[150]… Но я теперь здесь. И мне надо достойно это выдержать из любви к вам. Я возблагодарю Всемилостивейшего Бога, если выберусь отсюда со здоровым gusto»[151]. Но для отца вся эта красноречивая филиппика как горох об стенку. «Я знаю, что ты в состоянии имитировать любые стили». Сын ему про Ерёму, а отец ему про Фому. «Мой дорогой отец, должен вас просить не слишком сейчас озадачиваться и тревожиться, потому как нет в этом никакого смысла. Я там, где, конечно, можно зарабатывать деньги. Но стоит это большого труда и безумных усилий [усилий — потому что надо ломать себя через колено, труда — если хочешь чего-то добиться, надо из кожи вон лезть, но заполучить заказ на большую оперу]. Я на всё готов, лишь бы доставить Вам [яснее не скажешь — Вам, папаша, и всем за меня радеющим] удовольствие». Но — к сожалению, для них (и к счастью для нас), все его заверения остались на бумаге. Отец был недоволен, что Вольфганг «слишком терпелив, вял, беззаботен… слишком горд и бездеятелен [или напротив], слишком нетерпелив, слишком горяч, и не хочет ничего ждать… слишком мало, слишком много и никакой середины». Барон фон Гримм не без раздражения вторит Леопольду из Парижа: « [Он] слишком прямодушен, малоактивен, его очень легко поймать на удочку. Надо быть изворотливым, предприимчивым, дерзким… иметь вполовину меньше таланта и вдвое больше житейской смекалки в стране, где столько посредственных музыкантов и даже отвратительных достигают громадной удачи, но где мсье ваш сын в одиночку не выпутается из трудностей». Все они правы, конечно, и хотят ему добра, все они, всé хорошие люди, а между тем… «Я прошу Вас дражайший и наилучший отец, не пишите мне больше таких писем, заклинаю Вас. Их смысл только в том, чтобы заморочить мне голову и посеять смуту в моем сердце и в душе. А я — я постоянно должен сочинять, я нуждаюсь в ясной голове и душевном покое». До конца дней ему пришлось творить сие заклинание.

В ПОГОНЕ ЗА УЧЕНИКАМИ

Сон стекал дремотной волной, но опять бездонная пучина утягивала в забытье, обнажая торчащие из-под одеяла нос, ухо, ладонь под щекой с онемевшими пальцами, оставляя бесчувственным всё то, что покоилось под одеялом… Тик-тик — проник в сознание звук, сталкивающихся вязальных спиц. Анна Мария сидит у окна с вязанием на коленях и наблюдает за улицей. Прошел мужчина, согнувшись, с трясущейся головой. Экипаж, запряженный двумя лошадьми, процокал мимо дома. Вспорхнул с ветки воробей, тенью прошла по небу туча, задев солнце… Вольфганг открыл глаза, и вдруг острая блаженная радость согрела душу. Еще не прозвучала ни одна нота — только смутный, сладчайший шум крови в её предчувствии, но мысли уже стекались, воплощаясь в звуки, «согласно контрапункту и звучанию различных инструментов. Он обнимал их единым взором, словно прекрасную картину, и слышал в воображении вовсе не последовательно, но как бы все сразу»[152].

«Вольферль, у тебя в 12-ть урок!» Как холодный ушат воды — и всё сразу стихло, остались только обломки в виде носа, уха и ледяных пальцев под щекой, мамы у окна, подслеповато склонившейся над вязаньем, старой скрипучей кровати, убогой комнаты, холодного завтрака и улицы за дверью, по которой надо бежать, вывихивая ступни, разбивая обувь о камни мостовой, чтобы не опоздать.

Играют эти барчуки плохо, нудно, а всё же надо сдерживаться, улыбаться, сыпать комплиментами: мол, ваша дочь само совершенство, помешать ей осчастливить нас, может только её природная застенчивость; будь она бойчее, смелее — мы все бы остались без работы… И ведь верят же и никогда, ни на секунду не допустят мысли, что их дочь может быть бездарна.

Он уходил от учеников с заклинившей на губах улыбкой. Всё лицо деревенело, в груди гнездилась какая-то гадость и тупая немота. Надо было бежать дальше, и он, словно отстранясь, откуда-то сверху наблюдал за собой — куда-то бегущим, маленьким, услужливым учителишкой, топочущим заплетающимися ножками. «У тебя нет никаких оснований быть недовольным. Бог тебе дал огромный талант, — кричал вдогонку Леопольд, — ты там наконец, где можно много заработать… Тогда как я в свои 59 должен заниматься с пятью учениками, чтобы иметь немного денег!» Он тáк кричал, что могли лопнуть барабанные перепонки. Вольфганг прибавил шаг — и уже мчался во весь дух. Ветер свистел, толчки крови оглушали, с хрипотцой вырывалось дыхание, но голос отца гнался за ним по пятам, не давая опомниться: «Если только у тебя что-то не происходит, как ты того желал бы, или на что надеялся, или как замыслил; если у тебя появились враги, или если ты подвергаешься нападкам — короче, если всё делается, вопреки твоим представлениям о том, как всё должно быть — знай, и всéгда так будет в здешнем мире, и этому вынужден подчиняться каждый — от монарха до нищего».

Герцогиней де Шабо ему было назначено на семь, хотя еще не факт, что его примут, могут отказать под любым предлогом, как бывало уже не раз. Но в дом, слава Богу, впустили, ввели в какую-то залу, выстуженную и полутемную.

Он долго сидит здесь один и чего-то ждет, окоченев, онемев, отупев… Вокруг ни звука, будто дом вымер. От неподвижности и холода всё кажется ирреальным. Давно пропало ощущение собственного тела, неслышно остановилось дыхание, он сам стал частью мебели в нетопленой зале.

Отворилась дверь, привидениями вплыли в сумеречную залу герцогиня и её гости — молодые и вертлявые. Герцогиня оглянулась на него, вскочившего со стула, и распорядилась начинать. Нижайше склонившись, он стал извиняться: «Мне бы этого хотелось всей душой — сыграть вам что-нибудь, но от холода даже не чувствую пальцев. Я бы просил вас не отказать мне в любезности, проводив меня в комнату, где, по крайней мере, уже разожгли в камине огонь. O oui, Monsieur, vous avés raison»[153]. Вот и весь ответ. Они прошелестели мимо к мольберту в глубине залы. Там зажгли свечи и, собравшись в кружок, мсье и дамы, кутаясь в теплые шали, продолжали беседовать о чем-то ему неведомом, как тени в горах Гарца в полнолуние…

Вольфганг не сразу понял, что герцогиня, прервав беседу, безуспешно обращается к нему. Опустив кисть, отворотясь от мольберта, она терпеливо выдерживала паузу, не повышая голоса и недоуменно сдвинув брови. Изжелта-белые язычки свечей, — у мольберта, где расположилась хозяйка с гостями, и в углу залы, где стоял клавир, — горячо колебались на фоне холодного заката. Вольфганг покорно встал, подчинившись её просьбе сыграть что-нибудь, и о нем тут же забыли.

На затекших ногах он добрался до клавира, страдая от нестерпимой головной боли. Негнущимися пальцами с трудом открыл крышку, присев на ледяной стул. Согрел дыханием руки и тронул клавиши расстроенного и дребезжащего инструмента… А разговор за спиной всё продолжался, сдержанный, вполголоса, перемежающийся бисерным смехом, словно он играл для стульев, кресел или стен.

Вольфганг оборвал игру, и при altum silentium (всеобщем молчании), наступившем после соответствующих приличию похвал, сказал: «Признаюсь, играть на этом клавире бесчестье для меня, мне бы очень хотелось выбрать другой день, когда клавир будет настроен». И снова altum silentium, и герцогиня, невозмутимо вернувшись к мольберту, занялась рисованием. Он играл еще полчаса. В залу заглянул её муж. Бесшумной тенью переместился от двери к клавиру, никем не замеченный, и подсел к инструменту. Он слушал с полным вниманием, и Вольфганг забыл о холоде и о головной боли, и даже перестал замечать перед собой их «жалкий клавир»…

Вероятно, они так никогда и не узнали, что, при всех прочих, это был самый значительный эпизод в их жизни, благодаря которому мы помним о них и сейчас, помним только потому, что они дали возможность пробренькать на расстроенном инструменте маленькому, обиженному и униженному человеку. Хотелось бы сказать это и всем тем, чьи пороги он обивал в надежде, что они соблаговолят его услышать, о ком он сам не без горечи высказался: «Если вы дадите мне наилучший клавир Европы, но в слушатели людей, которые ничего не смыслят или ничего не хотят понимать в музыке, и не чувствуют вместе со мной того, что я им играю, вы сделаете меня несчастнейшим человеком на свете». Мне кажется прощальная фраза Бланш из «Трамвая «Желания»: «Я всегда зависела от доброты первого встречного» — созвучна и его душе.

Эта зависимость знакома (до боли, до оскомины, до отвращения) всем творческим людям. Лишь бы не отмахнулись, не закрыли перед носом дверь, потерпели бы всего несколько минут. Талант, если он талант, это бич, который не даст вам ни спать, ни есть. Прыгай через горящее кольцо, как звери в цирке, споткнулся, сорвался, еще раз, еще — с утра до поздней ночи, пока не получится, пока весь в синяках и ссадинах не взлетишь прямо с постели ночью под самый купол как неча делать. Хорошо, если есть разгон, и ты с детства набираешься мастерства, постоянно осваивая все его премудрости. А если нет? Какое же это мучение носить в себе талант, не сознавая, откуда эта необъяснимая тревога, будто каждую минуту что-то должно произойти, что-то невероятное, потустороннее, что еще в отрочестве заставляло подниматься ни свет, ни заря в предчувствии чуда, куда-то влекло, что-то сулило, обещая невыразимые откровения в этих одиноких блужданиях без цели, в этой ненасытности к впечатлениям, от которых пухла голова и радостно ныло сердце, в оскорбительной склонности к анализу, которому подвергалось всё, вплоть до самых ничтожных движений души…

КАФЕ НА МОНМАРТРЕ

Парижский дождь — это парижский дождь. Он не имеет аналога: влажной дрожью дождь стынет над Сеной, — «il pleure dans mon coeur, comme il pleure sur la ville»[154], — свинцовая Сена проглядывает между пестрыми лавками букинистов. Их много, они читают, или мечтают, они витают мыслями над книгами, над Сеной, над маслянистой набережной — мысли материализуются в туманных очертаниях Notre-Dame de Paris.

Помнишь, мы сидели с тобой в саду роденовского музея за столиком в кафе под открытым небом, и дождь накрыл нас струящимся шатром. Сверкало солнце, холодными искорками брызгали, разбившиеся о столешницу капли, плюхаясь в чашки с кофе, вспрыгивая на бисквиты «plaisirs». Мы держались за руки, как дети, счастливые и вымокшие до нитки, совсем одни в пустом пространстве музейного кафе… Всё неистово дышало солнцем, грозовой свежестью и любовью…

Дождь стекает по лицу теплыми слезами, от дождя разбухает одежда, ярче краснеют розы — на балконах и по стенам узкой улочки с маленьким кафе наверху, где гуляют запахи кофе, коньяка, где смех пенится над оживленными разговорами, где за угловым столиком, потягивая из стакана что-то горячительное, пишет Хемингуэй… «Это было приятное кафе, теплое чистое и дружеское». *[155] Может быть, это «A Moveable Feast» («Праздник, который всегда с тобой») или «Кошка под дождем». Водосточные трубы брызжут дождевой водой, заставляя прохожих опасливо перебираться через пузырчатые потоки… Кто-то вошел с улицы, звякнул колокольчик. Молодой человек стряхнул с носа холодную каплю, «повесил свой старый дождевик на вешалку, чтобы он просох». * Сел за столик в стороне от шумной компании, заказал чашку кофе.

Попугай, выбравшись бочком из приоткрытой клетки, с криком набросился на пространство, атакуя его, как пьяный десантник, одуревший от водки. Гвалт из двух десятков голосов всей тяжестью взгромоздился до самого потолка, отлавливая испуганную птицу… И вдруг тишина — внутри себя тишина, из глубин которой баллистическими ракетами беззвучно поднимались, как во сне, обдавая жаром, еще неясные образы. «Я достал из кармана пиджака блокнот, карандаш и принялся писать». *

Дверь кафе приоткрылась и… Нет, не так! За окном кафе медленно проплыла женская головка в широкополой соломенной шляпке, украшенной цветами… Нет! нет! нет! Есть два портрета Алоизии Ланге (Вебер) неизвестных художников, да и то на одном из них она изображена в роли (опера Гретри «Азор и Земира») — очень женственна и артистична, Земира с глазами персиянки. Миловидность и тонкость черт, лучистый взгляд — у каждого вызовет невольный вздох: чертовски обаятельна и красива. А где еще её портреты, известной венской певицы? Едва она приболела, как местная газета из Ратисбонна в колонке на венские темы тут же отозвалась заметкой: «мы можем вскоре, к нашему несчастью, потерять лучшую певицу». Её муж оставил нам замечательный портрет Вольфганга, её младшей сестры Констанцы, пишет портрет Моцарта-старшего в дни его посещения Вены, а где портрет его жены Алоизии Ланге (Вебер)? Об одном её портрете (юной девушки) Вольфганг упоминает в письме к Тёкле. Господин Бартоломе хотел сделать с него гравюру, «речь идет о portrait’e, который был у барона Гётца в Мюнхене… В будущем марте будет уже 2 года, как о portrait’e… никаких известий. А в марте прошлого года было обещано его вернуть». Сгинул он где-то в чужих руках или вернулся в семью?

И вот вваливается к ней в дом господин Кюмли, художник при дворе курфюрста [о нем Вольфганг с завистью говорит как о большом друге семейства Веберов, везунчике и счастливчике, который носил Лиз на руках и сотни раз целовал, когда она была ребенком. Он-то мог написать её портрет]. И что же он видит? [Вольфганг — глазами художника Кюмли] Вполоборота сидит за клавиром Лиз и улыбается, как шамаханская царица, в легком пеньюаре, с распущенными волосами, крупными кольцами спадающими на плечи. Под вздымающейся на груди прозрачной тканью едва заметна паутинка из вен. «Он [т. е. Кюмли] не мог мне доставить бóльшего удовольствия, постоянно возвращаясь к разговору о Вас, — признается ей Вольфганг из Парижа, — но вдоволь [наговориться] никогда [нам] не удавалось». Итак, Кюмли беседует с Лиз в Мангейме теперь уже о Вольфганге. Они оживленно болтают и господин Кюмли живописует в подробностях их парижское знакомство, когда он явился к Вольфгангу с портретом Рааффа[156]. Их беседа, г. Кюмли и Лиз, продолжается за обедом, на прогулке, в театре во время вечернего представления. И, уже прощаясь, вместе с пожеланиями доброй ночи Кюмли снова возвращается мыслями к Вольфгангу, к его парижским успехам и, похоже, к его близкому дебюту с французской оперой. На ночь Лиз запирается у себя и молится до рассвета. Рано-рано, пока еще все спят, она покидает дом с дорожной сумкой, и шаткая почтовая карета мчит её по каменистой дороге в Париж. Только бы не хватились её, не догнали бы и не вернули…

Юноша, отхлебнув горячего кофе, чтобы унять дрожь, надолго задумывается, рассеянно помешивая ложечкой сахар. Остановившийся взгляд выражает нежность и боль. Он водит, не замечая, у себя под носом свернутой салфеткой, прижимая её слегка выпяченной верхней губой. «Мне здесь совсем не нравится [хочется ему сказать — хоть кому-нибудь, лучше бы немцу, но вокруг одни французы] … Я не нахожу здесь никакого утешения, никакой беседы, никаких приятных и достойных отношений с людьми, — в частности, с женщинами, большей частью шлюхами». Всё его здесь отвращает, всё ему кажется чуждым. Ни одна гризеточка не может растравить ему душу мыслью о Лиз — настолько вульгарны они в его глазах. «Я из добропорядочной Германии. И что из того, если там не всегда можно открыто говорить, зато, по крайней мере, можно свободно мыслить, как тебе хочется». О-хо-хо…

Дождь усиливается. Его текучесть и в то же время незыблемость присутствия на окнах — завораживает.

Это кафе стало для Вольфганга передышкой, передышкой вынужденной, чему он был рад, хотя праздность, пусть и минутная, возвращает его, как всегда, к тягостным мыслям. Дни летят, месяцы, а он всё в бегах, всё в поисках учеников. И, конечно, прав был барон фон Гримм, что учеников здесь нельзя иначе приобрести как только предельной активностью и даже шарлатанством. Да, он не шарлатан, но разве он не активен? И отец… Боже… Неужели он ничего не понимает, когда так саркастично цитирует его: «Ты пишешь: «Сегодня я давал 4-й урок Mad [emoi] selle du duc [герцогской дочке]. И ты хочешь, чтобы она сама уже сочиняла темы? Ты думаешь, что все люди столь же Genie [гениальны], как ты?.. Вели ей украсть или, выражаясь вежливей, сделать аппликацию. Сначала у неё ничего не выйдет, пока не появится Courage… Только продолжай! Если Mr. Le Duc [герцог] услышит какую-нибудь безделицу, сочиненную его Mad [emoise] lle дочерью, он будет в восторге».

Ответ Вольфганга был однозначным: «эта персона не для композиции», потому что «по природе глупа и по природе ленива».

Время уходит, думал он, может быть ему не так много отпущено, а он вынужден растрачивать себя, дрессируя, какую-то безмозглую сраную дю дю’кéшу. Он вдруг спохватывается, отогнав дурные мысли. Ведь он еще не рассказал бедной Лиз о самом коротком и удобном пути в Париж, составленном для него отцом. Вот, писал тот, «мои предложения относительно другой дороги, которая гарантирует тебе возможность быстрее оказаться в Париже, я думаю: из Кобленца в Трир, Люксембург, Седан… затем Ретель, Реймс, Суасон и Париж. N.B.: из Парижа в Ретель 22 французских почтовых станций, Ретель в двух шагах от Седана, Люксембург не дальше от него, и Трир вблизи Люксембурга». Реймс и Седан — большие города. Там вполне можно прилично заработать, чтобы сократить дорожные расходы, «виртуозы редко приезжают в такие места».

И снова деньги, деньги… Вчера, зайдя в комнату Ле Гро, он случайно обнаружил среди кипы валявшихся нот, свою Symphonie concertante для четырех инструментов. Его друзья из Мангейма: Вендлинг (флейта), Рамм (гобой), Пунто (валторна) и Риттер (фагот), были в бешенстве, узнав, что директор здешних «духовных концертов» до сих пор не удосужился отдать партитуру в переписку. Они требовали, чтобы Вольфганг выяснил наконец у Ле Гро, почему их не включили с этой симфонией ни в один из прошедших концертов.

Ведь это редкая удача, чтобы музыканты такого уровня вместе собрались в Париже… Он бросился к Ле Гро: «Вы уже отдали Symphonie concertante в переписку? — Нет, я забыл» — достойный ответ. Музыканты разъехались, симфония затерялась… Хоры, которые он написал здесь по просьбе Ле Гро для «Miserere» Хольцбауэра прозвучали в кантате анонимно; если бы даже они имели успех, и тогда бы никто не узнал, кто их сочинил.

Его музыку к балету «Безделушки» хореограф Новерр частью использовал в своей постановке без указания в афише имени Моцарта, и эта попытка закончилось так же бесславно, как и все прежние… Ни денег (кто же оплачивает дружескую услугу), ни… С ним раскланивались, приглашали на обеды, часами слушали его импровизации, но забывали о нём сразу же после сердечного рукопожатия. Французы расплачиваются комплиментами.

И снова прав, стало быть, барон фон Гримм, утверждающий, что для Вольфганга единственный надежный заработок — богатые ученики. Но и барон в сомнении: «хватит ли ему [Вольфгангу] здоровья, чтобы заниматься этим ремеслом, ибо бегать во все концы Парижа и разговаривать до изнурения, чтобы показать себя, дело весьма утомительное… Можно было бы ему, конечно, целиком предаться сочинительству, но в нашей стране наиболее влиятельная публика не разбирается в музыке… Стало быть, всё воздают именам».

За соседним столиком — молодая пара. Мужчина пьет виски, жена пичкает ребенка мороженым. Мелированные волосы, заплетенные в тонкие косички, задиристый носик, полураскрытые губки. Заметив к себе интерес, парижская красотка с небесно-голубыми глазами безучастно рассматривает юношу царственным взглядом — и юноша задергался у неё на крючке, сердце стукнуло и зазбоило — так могла бы смотреть на него только Лиз — и «пьяное в лоскуты» уютное кафе затрещало по швам.

В «любовно-мороженом» трио закапризничал ребенок и стал отпихивать ложечку, пуская клубничные слюни. Мать, чтобы его успокоить, принялась лепетать всякие глупости, в то время как папа, накинувшись на мороженое, аппетитно уплетал из вазочки розовые шарики.

Но всё вокруг продолжало расползаться и трещать, и это надо было остановить или как-то сшить расползавшиеся лоскуты уличного кафе — и он ткнул в бумагу очиненным пером: «Баста!.. [невольно вырвалось у него, и вся кровь бросилась ему в лицо…] Если бы у меня были бы деньги, которые кто-то, их не столь заслуживший, безбожно транжирит — если бы они у меня были! Но тот, кто может [помочь] — не хочет, а кто хочет — не может!»

Здесь, в кафе, Вольфганг пишет письмо Фр. Веберу (их будет три). И то, что письма, даже в день смерти матери, уходят не только к Буллингеру с просьбой подготовить сестру и отца к известию о её кончине, и не только к папаше Леопольду с загадочной фразой: («У меня засела в голове одна вещь, о которой я прошу Бога каждый день»), но и к Фр. Веберу в Мангейм («Я хочу попытаться устроить вам и мад [емуазе] ль вашей дочери приезд в Париж этой зимой») — о многом говорит. Он повернут на этом. «Ваше счастье я ставлю выше собственного покоя и собственных удовольствий», — повторяет он папаше Фридолину в каждом письме как заклинание: «если вы там [в Мангейме] не в силах дольше продержаться — т.е. совсем не в силах — тогда вы можете прямо сейчас ехать в Париж, даже без ангажемента.

Поездка, стол, logement,[157] дрова и свечи не будут вам стоить ничего, хотя этого и недостаточно… Да, дражайший друг, если бы я смог устроить всё таким образом, чтобы мы жили вместе, счастливо и радостно, то я готов ради этого всё предпочесть и всем пожертвовать… И Господь, я надеюсь, подарит мне еще радость снова увидеть тех, кого я люблю всем сердцем и всей душой». Не о своей родной семье болит душа, когда он в письмах к отцу постоянно делает упор на то, что здесь, в Париже, он якобы из кожи вон лезет лишь бы устроить их семейное благополучие. С сыновним долгом он смирился давно и будет стараться его исполнять, но при этом он всякий раз оговаривается, что однажды и отец, в свою очередь, не откажет ему в том, чтобы исполнилось его желание, в котором заключено всё его блаженство. Это загадочное «однажды Вы мне не откажите», обращенное к отцу, настойчиво кочует у него из письма в письмо. Теперь-то понятно, что придавало ему сил, какóй замысел он вынашивал в голове: то был скорый брак с Лиз. Вот что смягчит ему боль от потери матери и поможет пережить все неудачи и скандалы с отцом. А очередная встреча с парижской красоткой будет по-прежнему распалять его воображение фантазиями о Лиз, об их совместном житье-бытье, побуждая вникать во множество житейских вопросов, ставших усладой в незаладившейся для него парижской жизни. «Это как пересадка на новую почву, думал я, и людям она также необходима, как и растениям». *

Между столиками кафе, церемонно и мягко ступая, прошествовала рыжая кошка со слипшейся от дождя шерстью. Ей протягивают кусочки сыра или творожного торта, а она, собирая пóдать из многочисленных рук, равнодушно проходит в дальний закуток залы к угловому столику, куда понесли только что заказанный ром St.-James.

Окна кафе — и всё, что в состоянии блестеть, — уже сверкают в лучах солнца: и янтарный ром в пузатой рюмке, и рыжая шерсть вымокшей кошки, и детские глазки напротив, будто всё это кто-то поджег. Солнце, отделившись от туч, вольготно раскинулось на клочке чистого неба.

«Девушка вошла в кафе и присела за столик возле окна». * На звук колокольчика юноша оглянулся. Она заказала себе чашечку капучино, торопливо пригубила, обожглась и, приоткрыв рот, часто задышала, как это делала в Зальцбурге пёска Пимперль. Глаза Вольфганга увлажнились, на мгновенье он потерял девушку из вида.

«Она была очень хороша, её свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи». * Эта гостья из другой жизни в чужой стране вдруг снова всколыхнула убаюканное, но томившее его желание — Лиз! Мысленно он всегда с нею, со своей carissima amica. Обнять её — это всё, к чему он всем сердцем стремится, его единственное утешение и покой. Он представляет Лиз на сцене в роли Роксаны (даже либретто найдено — «Александр и Роксана»), он уже набрасывает первые такты её будущей арии… Он готов взяться за оперу прямо сейчас, несмотря на «проклятый французский язык». Но сколько еще месяцев будет ему морочить голову балетмейстер Новерр, обещая устроить этот заказ. «Ах, если бы французский язык не был таким собачьим для музыки! Какое-то убожество. По сравнению с ним — немецкий кажется божественным», — жалуется Вольфганг отцу. «А пение!.. Если бы француженки не пели итальянских арий, я бы им охотно простил их французское блеяние, но портить хорошую музыку! — это невыносимо». Эмоции, сплошь одни эмоции. Здравомыслящий Леопольд, конечно, их не разделяет: «Прежде, чем начать писать, прислушайся и поразмышляй о Nation вкусах, слушай или смотри их оперы». Скажем, оперы в стиле Глюка. Но этот стиль ему чужд. Как можно подгонять музыку под уже сочиненный спектакль. Его бесит аморфное французское действо с получасовыми балетными номерами и патетикой многочисленных хоров, с обязательными внешними эффектами и ходульными персонажами — это нестерпимо для его вкуса. Но он готов и на это — только где гарантия, что опера будет поставлена. Сначала напишúте, говорят, а потом будем смотреть. Вложить столько сил на чистом энтузиазме в эту, будь она проклята, французскую оперу и получить отказ, обнаружив запылившуюся партитуру где-нибудь в театральной клоаке… Нет уж, лучше заработать деньги — и в Италию.

Последняя симфония принесла гроши. Он сыграл её на клавире у графа Зиккингена в присутствии г. Рааффа — оба аплодировали и не без энтузиазма. Тот же успех она имела и на концерте 18 июня, где её встретили «всеобщим Applauso». Но после концерта Вольфганг в панике сбежал, еще и еще раз прокручивая в голове её отвратительное исполнение и нещадно ругая оркестрантов… «Твоя идея броситься к оркестру не самая удачная. Мимолетный порыв… Бог хранит тебя от таких фантазий… этот ложный шаг мог бы стоить тебе жизни; и никто, если он умен, не стал бы рисковать так из-за симфонии». Прав отец, прав, и все вокруг правы, но… Казалось, вот он — тот час: пан или пропал. Он сто́лько поставил на этот концерт! И всё, казалось, говорило ему, что в эти минуты решается его судьба — «to be or not to be»[158].

Но когда на следующий день он, не позавтракав, не сомкнув глаз, помчался к Ле Гро — услышать, что ему там скажут?

Никто даже не вспомнил о вчерашнем концерте, никто! Пришел, потолкался в бюро, погонял фуги на клавире… Никто! Не хвалили, не ругали — успели забыть…

Не будь у него Лиз, и убежденности в том, что он её опора в жизни, и что только с его помощью она расстроит все заговоры, накажет всех своих обидчиков и одержит верх над всеми соперницами, где бы он взял силы, чтобы не только выстоять самому, но и подставить плечо её отцу Фр. Веберу.

«Сейчас вы пали духом, вас оставило мужество [Вольфгангу страшно, если он сдастся, а она перейдет под чье-то покровительство — тогда прощай Лиз], но вы слишком поспешно отказываетесь от всех надежд […]

Вы удручены, это правда, но не настолько же, чтобы всё это принять всерьез. Я знаю, что претерпевает достойный человек, и как он страдает, когда принужден делать долги. Я знаю это на опыте, но если мы хорошенько поразмыслим, кто делает долги?

Вы? Нет, курфюрст.

Так уезжайте сегодня, чтобы больше не возвращаться — не платите долги — вы не сможете сделать ничего более справедливого — и никто, в особенности курфюрст, не удержит вас… [Со] своей стороны я приступлю к поиску для неё оперы в Италии. Как только она споёт там хоть один раз — дело пойдет».

Всё, что было или могло быть связано с Лиз, стало тем воздухом, которым он дышал. Даже ненавистный Зальцбург — только благодаря появлению там Лиз, мог бы стать для него землей обетованной, его раем, и Леопольд, проницательный Леопольд, вдруг меняет тактику и тремя штрихами набрасывает сыну «нечаянную радость», которая ожидает его в Зальцбурге, стоит ему только щелкнуть пальцами и произнести заветное слово. Такое всегда случается внезапно, с ошеломляющим неправдоподобием, как и пристало чудотворству. Оно поражает и помнится до мельчайших подробностей всю оставшуюся жизнь. «Я заказал еще рому, и каждый раз поглядывал на девушку, когда поднимал голову или точил карандаш точилкой». *

«Мадемуазель Вебер поразительно заинтересовала князя и всех. Абсолютно все хотят её услышать, тогда ей придется жить у нас [!!!].[159] Мне кажется, что её отец бестолковый. Я лýчше поведу её дела, если она пожелает меня слушаться. Тебе нужно быть здесь, чтобы вовремя сказать свое веское слово, ибо, вдобавок к кастрату, он [архиепископ] хочет взять и певицу, чтобы исполнять оперу»[160].

Еще вчера Вольфганг читал это письмо от отца, прислонясь к окну, забыв на столе подсвечник с погасшей свечой… Осторожно, ощупью касаясь стекол, за окном лил дождь, кропил листву, обмякшую и пыльную, стекал на подоконник, барабанил по железной кровле… Было не просто унять колотящееся сердце. Сама мысль, еще только высказанная Леопольдом в качестве предположения, вдруг изменила всё. «Когда я прочел Ваше письмо, я дрожал от радости, уже видя себя в Ваших объятиях». Читай — в её объятиях.

Мадам д’Эпиней заглянула в комнату узнать — не от отца ли письмо. Нет, это из Мангейма. И всё. Он боялся спугнуть своё счастье. Дождь методично постукивал за окном, будто четки в тишине исповедальни. Мадам д’Эпиней принужденно улыбалась, извинившись, но не уходила. «Слабая женщина, — вдруг пришли на память слова отца, — она всегда будет страдать; мне её жаль».

Всю ночь тяжелый маятник, подобно ножницам, четко и бесстрастно, состригал его жизнь, секунда за секундой — в пустоту. Наяву, в мыслях, во сне он только и делал, что бежал к ней на свидание. Именно таким ощущал он себя — вечно бегущим к ней бездомным псом, вымокшим под дождем до нитки. Он срывает с парижской стены у кафе раскаленные угольки роз, они обжигают пальцы нежными лепестками и би́серинками дождя. Огнем горят подошвы, от влажной одежды идет пар, тяжелым колоколом гудит сердце — в предощущении её влажных волос, горячей щеки и запаленного дыхания…

Вечером следующего дня он уехал в Мангейм, бросив всё — неизданные сонаты, лестные предложения Ле Гро, соблазнительный проект французской оперы в стиле маэстро G[161].

И вот он — Мангейм, девять дней спустя, ясным стылым вечером. Оставшись один с багажом на безлюдном перекрестке, он внезапно пережил что-то вроде душевного подъема, увидев знакомый дом, призывно сиявший ему из-под темной тучи в лучах низкого закатного солнца. Перед ним длинная пустынная улица — ни собаки, ни даже вороны… Листва деревьев неподвижна, ни звука в округе — дым из труб… Жжет печаль радости. Может быть, один вид этой улицы, где жила Лиз, навеял ощущение праздника, без которого жизнь — провинциальна, лишена вдохновения, череда из домашних хлопот, смены трапез, смертей, времен года.

Папаша Фридолин Вебер встретил его, лежа в постели. Затхлый дух в комнате, как в баке с грязным бельем пропахшем лекарствами. Из настежь открытой форточки тропинка свежего воздуха. Вольфганг присел на кровать в ногах больного, откуда ему была хорошо видна улица.

Радостная болтовня сидящего в постели папаши Фридолина. Отец Лиз пожелтел, состарился за эти полгода. Жаловался ему: «беспомощность унижает мужчину», и тянулся к нему, хватая Вольфганга за руки, будто искал у него защиты и поддержки. Жена Цецилия с дочерьми ушли к вечерне. Упрекал: «они в упор не видят мужчину, если не знают, чем от него поживиться. Бог, Бог с ними». Он был так рад их встрече. Сетовал: «я умру, кто пристроит моих девочек». Случай представился, и Вольфганг рассказал ему о письме отца, в котором тот выразил готовность взять на себя заботу о Лиз. Папаша Фридолин больно сжал его ладонь, продолжая улыбаться, сморгнул слезу и погрозил шутливо пальцем… Он признался, что привязан к нему, словно к собственному сыну, и вдруг, поманив, тихо сказал: «женщина живет мужчиной, как червь яблоком — выест то, что ей по вкусу и переползет в другое»… Фридолин умирал от инсульта, оставляя жену и своих девочек без денег, без дохода… Цецилия уже давно не разговаривала с ним; не будь в доме детей, они молчали бы, живя бок о бок, до самой смерти.

Кирххаем-Боланд — как спасение слетело с языка, и у обоих тут же заблестели глаза. Они пожимали руки друг друга, прищелкивали, прыскали от смеха — им вдруг всё вспомнилось. «На следующую зиму, я не сомневаюсь, вы, конечно, будете приглашены в Concert spirituel… Но мне было бы стыдно, т.е. [стыдно] делать вам [теперь] предложения, которые, даже если вы их и примете, останутся сомнительными и не такими благоприятными, как вы того заслуживаете, и как мне бы этого хотелось. Всё же постарайтесь в них увидеть моё к вам дружеское отношение… И наберитесь терпения, не надо ускорять события, иначе они пойдут вкривь или даже вовсе не [пойдут]; между тем делайте всё, что en votre pouvoir[162], чтобы… добиться хорошего жалованья для вашей дочери. [Е] сли наша героиня должна петь при дворе, — а вас оставляют без ответа или, по меньшей мере, такого ответа, который бы удовлетворил хотя бы частично вашу просьбу, — отмените её выступление под предлогом легкого нездоровья. И поступайте так часто, я вас прошу об этом… но однажды позвольте ей спеть снова, и вы увидите, какой эффект это произведет. При этом вы действительно должны быть глубоко опечалены нездоровьем Лиз, которая вынуждена se produire[163]… и делает это исключительно, чтобы contenter[164] курфюрсту… Но, послушайте, в этом случае она должна петь как можно лучше, всем сердцем, всей душой. [В] ас спросят о здоровье Mad [emoise] lle вашей дочери, сообщите, как бы по секрету, что для вас совсем не удивительно, что бедная девочка страдает от меланхолии, и что ей нелегко будет здесь выздороветь. То, что все её труды и заботы посвящены пению, и что у неё явно наблюдается progrés, никто и не оспаривает, но что все её усилия и труды напрасны, увы, приходиться констатировать. Её восторженное желание услужить курфюрсту — одна лишь химера, из-за чего она потеряла всякий вкус к musique. [Фридолин его слушал, не прерывая, с открытым ртом, и вдруг заплакал]. Добавьте, что она négligée[165], и, конечно, всерьёз бы оставила пение, если бы вы не говорили ей: дочь моя, труд твой и твое прилежание не напрасны. Если тебе не платят здесь, это сделают в другом месте. Вот о чем я думаю, — я не в состоянии это больше выносить, и не могу так долго подвергаться справедливым упрекам моего ребенка. И тогда, если он вас спросит, куда же вы едете? — Я не знаю еще — кретин [папаша Вебер снова пришел в беспокойство и стал старательно обирать себя, что, как известно, было дурным знаком] … Если бы я не имел отца и сестры, для которых должен жить больше, чем для себя, их поддерживать и заботиться о них, я, не колеблясь, разделил бы с вами судьбу, целиком посвятив вам всего себя… (если бы я мог думать только о себе)». Так тепло и сердечно распрощался Вольфганг с папашей Фридолином Вебер.

Внезапно он почувствовал, что дрожит. Сырой воздух наводнил кафе. Компания молодых людей, ввалившихся в раскрытые настежь двери, гогоча высокими гортанными голосами, заслонила собой девушку. Парни заказали ром St.-James. Соблазнясь, заказал себе St.-James и Вольфганг, но с каждой опрокинутой в себя рюмкой дрожь в теле только усиливалась. Плотное кольцо парней разомкнулось и на мгновение мелькнул девичий профиль. «Я взглянул на неё, и меня охватило беспокойство». * Лиз ждет ответа, надо срочным письмом вызывать её в Париж… И что дальше? А вдруг она, и в самом деле, приедет? — прямо-таки подмывает меня спросить. Но он уже пребывает в эйфории, я слышу только его горячечный бред: это кафе станет их любимым местом, и этот попугай, уснувший в клетке на жердочке от потрясения свободой, и эти горячие угольки роз за окном на блестящей от дождя кремнистой стене… Даже эти парни с обветренными лицами, раскрасневшиеся и возбужденные, принесшие с собой в душное помещение летний ветреный день с ярким холодным светом… Но где он её поселит? Клавир для занятий, Христа ради, предоставляет ему Ле Гро. Обедает он у друзей или в домах знатных особ, где соловьиными язычками оплачивается моцартовская импровизация и пассажи на «бис». И ютится он в убогой холоднющей комнате, в доме на улице Шоссе д’Антэн, пригретый после смерти матери бароном фон Гримм и мадам д’Эпиней. Нет денег, нет жилья, нет заказов. За учеников платят неаккуратно, их так мало. Куда звать Лиз? — вопиет он, глядя на истончившееся кружево дождя на окне, слушая как свиристит за окном синица, имитируя фальцетный звук пилы, застревающей в сыром дереве… «Рассказ писался сам собой, и я едва поспевал за ним, а поскольку день был очень холодный, ветреный и неуютный, он и получился таким же и в рассказе». *

Провинциальный город осенью. Яркость тихих улиц, усыпанных опавшей листвой, золотистой с багрянцем, небесная синева, обмершее солнце, воздух студеный и чистый, чуть попахивающий дымком. Могут собраться тучи и заволочь небо. Поблекнут краски, но лиственная дорожка под ногами останется всё такой же яркой и радужной. Два маленьких башмачка толкают носком шуршащие листья в Париже, Мангейме, Зальцбурге — у дома на Ганнибалплатц, где теперь живет семья Моцартов. Там скончается Леопольд, там выдадут замуж Наннерль, в этом доме Вольфганг «поселит» и свою Лиз. Бестия Леопольд — так, между прочим, бросил коварную фразу: «тогда ей придется жить у нас» — и одним махом сразил сына наповал.

Нет в мире ничего, что могло бы, хоть в малой степени, передать тот обморок чувств, который испытал Вольфганг, прочтя в письме отца — тогда ей придется жить у нас. Ни посещение их дома Марией Терезией, австрийской императрицей; ни открытие, что под именем служанки Трезль в их семье живет французская королева; ни явление к ним Иисуса Христа не смогли бы помочь нашему воображению представить себе и пережить то, что пережил Вольфганг, прочтя — тогда ей придется жить у нас. Это значило, что их дом: все предметы, мебель, занавески на окнах, вид из окна, дорожки в снегу, слезящиеся дождем стекла, запах супа, скрип половиц, музыкальные вечера, — стали бы для него в её присутствии подобны тончайшим эрогенным зонам, дарящим наслаждение с момента пробуждения и до полного отключения сознания. Это… как бы ежедневный Новый год, когда день за днем просыпаешься с радостной мыслью: ура, сегодня Новый год. Или «заказ на новую оперу» из Милана, только откроешь утром глаза, а на столе уже дожидается вожделенный конверт. С того самого мгновенья, как в их доме поселится Лиз, все дни подряд будут начинаться с сумасшедшей нечаянной радости.

Какую же комнату отведет для неё папá? А сколько их в новой квартире? Как мне помнится, Леопольд в письме 26 января 1778 года так распределял по комнатам тех, кто поселится у них, если Зальцбург посетят оперные певцы. «Сеньора Роза займет новую комнату, её мать и её сестра спальню. Наннерль и я будем жить в моей комнате… и когда мама вернется, Наннерль перейдет в комнату Вольфганга». Если всё оставить как есть, то Лиз поселят в новую комнату. Если же сделать как лучше, то предложение поселить её в комнату к нему не будет самым безумным. Разумеется, для него, но… не для моей бедной фантазии. Могу еще представить себе их встречу на улице, неожиданную, как ему хотелось бы думать, но в действительности тщательно им спланированную и подкарауленную. Да, в такое ещё можно поверить. Как и во встречу в чьем-то доме, когда среди гостей он замечает знакомую головку. В глазах еще сомнение — она или не она, а в душе петарды, одна за другой — фьюить! фьюить! фьюить!.. На улице или где-то в гостях, в храме или в театре — вот, где было бы естественно столкнуться ему с Лиз, но не у себя дома за одним столом с отцом и сестрой. Не хватит воображения представить себе, как она входит в их столовую с пожеланием «доброго утра», как обменивается шутками с Наннерль… Нет, сестра не станет зубоскалить с Лиз. При встрече бесстрастно окинет взглядом с головы до ног, не проронив ни слова, и уйдет к себе. Лиз занервничает. Её платье, перешитое и заштопанное, вдруг покажется ей нищенскими лохмотьями.

«Фройляйн Вебер?» Отец необыкновенно любезен. Следуя его приглашению, она сядет в кресло и будет рассказывать ему о Мангейме, о семействе Веберов, о своих надеждах. Мангейм для Леопольда такая же дыра, как и Зальцбург. Мангеймский оркестр — слишком вычурный и громкий, семья Веберов — нищенская, Лиз — самонадеянна и дурно воспитана… Леопольд не выскажет ничего подобного, он будет говорить о бельканто, о жизненных принципах, об успехах сына, но Лиз прочтет это в его глазах и её взгляд, украдкой пойманный Вольфгангом, выразит едва сдерживаемое отчаяние. Как возненавидит он в эту минуту отца, и как ему жаль будет бедную Лиз.

Ей приготовят гостевую комнату, сразу же предупредив, что в случае приезда гостей ей придется довольствоваться комнатой прислуги. Видеться они смогут за трапезой или во время музицирования, или в обществе любителей модного развлечения всех зальцбуржцев «Стрельбы в цель» — это условие отца. Приняв его, Вольфгангу останется лишь жадно ловить за дверью её комнату звук её шагов или шорох страниц, или шуршанье её платья. Но и этого будет ему достаточно, чтобы чувствовать себя в своем доме счастливым. Как всегда после сеанса «Стрельбы», обязательная прогулка всей семьей, потом карты, в 8 обед и, проводив двух мамзелей Катерль Гиловски и Луиз Шинденхофен, визит к Хагенауэрам. Может быть, там им будет не очень весело, но еще сколько-то времени они проведут вместе. К сожалению, если бы не семья графини фон Лютцов, им вообще было бы не куда податься вечерами. Луиза Робиниг, прознав о гостье в доме Моцартов, сказалась больной и не принимает — пустая женская ревность. Остальным его прежним друзьям не до них, либо они обзавелись семьями, либо уехали из Зальцбурга, либо, как Доминик, ушли в монастырь. Спать в доме ложатся в 10.30, а по утрам Лиз уже поёт на уроке у Леопольда. Потом целый день она мыкаться по дому между неразговорчивой Наннерль и по горло занятым Вольфгангом. Конечно, можно было бы ей поручить выгуливать собаку или помогать Наннерль по хозяйству. Но служанка Трезль, с первой минуты невзлюбив Лиз, будет откровенно её игнорировать, а пёска Пимперль, приревновав ко всему семейству, исподтишка покусывать за щиколотки острыми, как шило, зубами. И всё-таки иногда ей удается, пренебрегши запретом, сопровождать Вольфганга во время его прогулок с Пимперль, наблюдая, как пёска, вырвавшись на волю, находит самый заметный бугорок и сидит там по полчаса, буквально затопляя вокруг себя все ложбинки, а облегчившись, принимается кидаться на них, призывая лаем к игре. Вольфганг сердится, грозит пёске наказанием и, присев перед Лиз на корточки, старается оттереть носовым платком её испачканный подол. И только вечерами на семейных концертах, когда её просят спеть для гостей, она опять чувствует себя в прежнем статусе талантливой барышни с блестящим будущем.

Надо потерпеть, убеждает её Вольфганг, делая упор на словах отца: я лучше поведу её дела, если она пожелает меня слушаться.

С того самого дня как он получил от отца письмо, где тот только высказал предположение, что мог бы заняться карьерой Лиз, оба, отец и Лиз, стали для него неразлучны. Мысль об отце, как магнитом притягивала Лиз, а та снова возвращала его мыслями к отцу. Отец, нарядно одетый, стоит у зеркала, мельком окидывая себя взглядом, поправляя тугой воротничок, а Лиз, бледная и притихшая, в ожидании его сжимает в дрожащих пальцах изящную трость. Из окна видно, как они садятся в карету. Его, конечно, с собой не берут по причинам понятным и нисколько для него не обидным, к тому же Лиз едет в сопровождении отца, а Леопольд — кавалер отменный, ни одна барышня или знатная дама не смогли бы отказать ему в своей симпатии. И как же приятно Вольфгангу думать, что рядом с Лиз сейчас его отец, что она прислушивается к его советам, опирается на его руку, выходя из экипажа, а в дверях приемной архиепископа в последнюю минуту отдает себя его придирчивому взгляду, когда Леопольд представляет её князю почти как свою невестку.

Через час они возвращаются. Идут не торопясь, прогулочным шагом: спрятавший нос в воротник Леопольд и раскрасневшаяся на морозе Лиз. Взгляд Вольфганга, не отрываясь, сопровождает их до дверей дома, а дальше его слух ловит их шаги — там, на лестнице: шаркающие с ленцой — отца и мелкие, постукивающие — Лиз. Они идут, идут… Вольфганг теряет терпение, ест глазами дверь, но дверь не отворяется и шаги не стихают…

«Я перечитал последний абзац и поднял голову, ища глазами девушку, но она уже ушла. Надеюсь, она ушла с хорошим человеком… И всё же мне стало грустно»*… И я вдруг подумал, что человек не должен бояться смерти. Первой, к несчастью, умрет любовь, и тот, кто пережил её смерть, не может не заметить, каким тусклым, пресным, однородным сделался мир, лишенный её света. Его потухшим глазам откроется бесконечный и унылый конвейер человеческих судеб — ни воздушных замков, ни журавлей в небе, ни сожалений, ни упований, ни скорби, ни боли, ни желаний, всё обесценилось, как если бы все люди на земле стали бессмертны…

Ни одного письма от Лиз не сохранилось, ни одного. Они бы жгли, но и грели бы одновременно его душу, если, конечно, они существовали в природе. В Зальцбурге (почти два года его вынужденной изоляции) — эти письма, как наркотик, помогли бы ему забыться в княжеском застенке, хотя бы на время, пусть короткое. Они таили бы для него, хоть и слабую, хоть и несбыточную, но надежду… Нет этих писем. Не найдены, затерялись, уничтожены Констанцой или, может быть, вообще не были ею написаны? И всё же надежда умирает последней. Так хочется, чтобы они были — душистые розовые листки, которых касались её дрожащие от волнения пальцы, когда она переписывала их начисто, еще не зная о своем отказе, еще испытывая благодарность к нему, еще надеясь на обещанную им скорую поездку в Италию. Carissima Amica, обращенное к Лиз, это тоже, в некотором роде, желание близости, хоть и виртуальной. Итальянский язык оперных арий (той же «Non so d’onde viene», написанной для неё) как бы извлекал их обоих из привычной немецкой среды, где властвовали законы социума, где они еще порознь — сами по себе: она просто Вебер, он только Моцарт, — и переносил их в Италию. Там они уже единое целое, счастливые любовники, там он пишет для неё новые арии, она поет в его операх. «Вы не можете себе вообразить того удовольствие, которое мне доставляют Ваши письма [Это уже обнадеживает, что они всё-таки существовали. Неужели его признания нашли хоть малый отзвук в её сердце.] […] Ведите для меня короткие описания Ваших сценических опытов [у Маршанда] […] Знайте, всё, что касается Вас, меня чрезвычайно интересует». И нас тоже, но, к несчастью, он — уже мало интересует Лиз. Будь он постарше и опытней, он сразу бы почувствовал, каким холодом повеяло от его carissima Amica как только она получила ангажемент. Не нам судить, какая она, не нам. Желанная — этим всё сказано.

Что и говорить, я был очень расстроен, зная, что никогда они не войдут вместе — Леопольд и Лиз — сколько бы ни ждал он их у входной двери, а Лиз вообще никогда не войдет в их дом, ни в качестве ученицы Леопольда, ни в качестве жены Вольфганга. Вот отчего I felt sad*[166] — решил я. Но чего-то в этой истории мне не хватало, очень важного, кому-то в ней не нашлось места. И когда я спросил себя, ответ прозвучал сам собою: конечно, Анны Марии. Странным образом она выпала из внимания и моего, и Вольфганга. Обо мне, что говорить, я поселился здесь самоуправно, без всякого вида на жительство. Но Вольфганг — он так мечтал о том дне, когда приведет Лиз в их дом, что это желание (как раньше говорили: неизбывное) заслонило собой всё на свете — и Анну Марию в том числе, одинокую, брошенную, больную, тем более, что её болезнь не вызывала у него никаких опасений…

А Лиз всё-таки спела в Зальцбурге для князя на празднике 14 марта 1785 года — в годовщину его избрания архиепископом.

«НА ПОРОГЕ»

Дважды мы переживаем крушение иллюзий. В первый раз, когда приближаемся к 30-летию — это крах наших представлений о жизни, о нашем социуме, о близких нам людях и так далее. Второй удар мы получаем, пережив смерть родителей — это уже крушение наших представлений о собственном бессмертии и о самих себе. Ведь нам всегда казалось при их жизни, что мы лучше других, умнее, талантливее, щедрее, великодушней, и что всё еще у нас впереди, и вдруг мы сознаем, оставшись одни, что не заметили, как многое для нас — уже позади, а сами мы еще хуже тех, кого осуждали в душе, часто не понимая их, будучи не в состоянии оценить ни их терпения, ни истинного великодушия к нам, ни их доброты. Эта то «прозорливость» и оборачивается для нас утраченным покоем. «Я не могу объяснить тебе моё ощущение. Какая-то пустота — она причиняет мне почти боль — какая-то тоска, которую никак не утишишь, и, значит, она никогда не пройдет и будет расти изо дня в день». Эту пустоту трудно выразить словами. Она дает о себе знать — эта невыразимая боль-тоска — в ми минорной сонате, написанной им в Париже, и в фортепьянной сонате ля минор. Она продолжала развиваться и расти в Концертной симфонии (K.364), в арии Илии для голоса и четырех инструментов («Идоменей»), в арии Констанцы из «Похищения из Сераля», в фантазии ре минор для фортепьяно, в струнном квартете ре минор и в квинтете, в Анданте концерта для фортепьяно с оркестром (К.488), в фантазии для фортепиано до минор, в арии графини («Свадьба Фигаро»), в «Пражской» симфонии, в Дон Жуане, в Так поступают все, в фантазии фа минор (K.608), в концерте для ф-но B-dur (К.595), в мотете «Ave verum» (K.618), наконец, в «Реквиеме» — «folglich nie aufhort — immer fortdauert, ja von Tag zu Tag wachst[167]».

Всем детям (так уж мы устроены) их родители очень долго кажутся бессмертными. И для Вольфганга день 3 июля 1778 года стал тем днем, когда смерть «Senza far ceremonie»[168] прописалась и в их дружной семье.

Мама — она была всем: её улыбка, голос, тепло, её запах; она всей собою примиряла малыша с миром — резким, громким, слепящим и черным, опасным и огромным… Мир этот мóжет не быть, но Анна Мария — нé может.

Смерть, успокаивают мудрецы, как падение созревшего плода. Мысль, действительно, утешающая, но сколько их на земле тех счастливчиков, чью жизнь можно сравнить с созревшим плодом. Я видел умиравших равнодушно, покорно, надорванных неудачами, разочарованных, утративших веру во что бы то ни было, — их смерть выглядела как молчаливый одинокий уход… И видел адские муки, цеплявшихся за жизнь несостоявшихся душ: нет, нет, мы еще не жили; мы не знаем еще, что это такое — жизнь; мы только предчувствовали её, но разминулись со своей судьбой; мы только стали прозревать… И то, что кому-то недоставало характера, не оправдывает и не смягчает собственной тоски по не совершённому, по не созревшей личности — так и упавшей с дерева кисляком, сморщенным и никому не нужным.

У вас была когда-нибудь собака? Вы помните, как она смотрела на вас, испытывая мучительную боль или нестерпимый жар? Так может живое существо смотреть только на Бога, который в последнюю минуту, когда уже срываешься в бездну, может сотворить чудо и перенести на руках, онемевшего от ужаса, в другую безопасную реальность. Так смотрят умирающие в глаза самым-самым близким, а те бормочут какие-то глупости, не выдерживая их взглядов. Вот что страшно: даже не смерть, не уход любимого, близкого, родного, а его взгляд, брошенный из последних сил, в последней надежде…

Когда ваш близкий человек на пороге смерти, невозможно отделаться от чувства, что он попал уже в какое-то иное измерение, что живет он уже по другим, нам неведомым законам. Мы разговариваем с ним, пытаемся «соответствовать» моменту, но одна пошлость и фальшь вырывается из нас: то начинаем заискивать перед ним; то разговариваем нарочито громко, грубовато, насмешливо, будто ничего не происходит, будто он притворяется, заигравшись и утратив чувство меры. Мы говорим о Боге, о духовной жизни, где-то там, на небесах, ничего о ней не зная, ничего в этом не смысля, — и это тем более стыдно, что говорим так с умирающим. Или вовсе не замечаем его, двигаем, как куклу, туда-сюда, переступаем, травим анекдоты, собираем гостей, деловито обсуждаем насущные дела, и это перед человеком — уже всем своим нутром почуявшим вечность. Но иногда (и это дано немногим из нас) вместе с ним молчим, и незаметно плачем, не выпуская из рук его ледяных пальцев, что, может быть, самое честное из всего, как можно было бы поступить в этих обстоятельствах — просто разделить с ним эти минуты и остаться до конца свидетелем непостижимого таинства.

А если она, ваша «дульсинея», теперь так далеко, что даже писем приходится ждать целых девять дней. Настолько далеко, что пока вы здесь подбираете слова, чтобы выразить ей свою любовь, нежность и пожелание с Божьей помощью «праздновать этот день [её рождения] еще многие лета в добром здравии и в радости», там — прошла уже неделя, как она лежит в земле. И в тот самый день, когда вы еще могли ей помочь, будь вы рядом, вы праздно болтали с друзьями, а сейчас, когда, наконец, вы об этом узнали, и готовы сотворить для неё невозможное, она уже не нуждается в вас.

Куда же теперь девать эту бешеную энергию, когда уже некого спасать. Вы готовы развернуть землю в обратную сторону лишь бы хоть что-нибудь сделать, если нельзя её спасти. Как можно себе простить, что спустя девять дней после её смерти, вы как ни в чем не бывало, надев очки, выводите пером на бумаге: «чтобы не пренебречь твоим праздником, моя дорогая жена, я пишу тебе сегодня [когда её уже прибрал Бог], и это письмо прибудет несколькими днями раньше [её праздника] этой даты [но много позже, чтобы застать её в живых]».

Кто-то же должен ответить за это? И сын становится «козлом отпущения», прежде всего из-за его надсадного promotion[169] семейства Веберов, которых он, словно одержимый, пропихивает во все щели их семейного дома, методично внедряя в сознание отца, что Веберы и они — одна семья. И словно кошка, учуявшая мясо, он настырно долбит своё в каждом письме — о Лиз и о Веберах, будто его отец только и ждет с нетерпением новостей о них. На него фукнут, он на секунду припадет к столу — и лезет; его отбросят, он взвизгнет — и снова лезет; его огреют, он отряхнется — и всё-таки лезет. «Позавчера я получил письмо от моего дорогого друга Вебера, который, между прочим, пишет, что всей придворной musique объявлено: каждый волен свободно следовать за двором в Мюнхен[170]… но должен будет сообщить о своем решение письменно и с печатью. Вебер, о печальных обстоятельствах которого вы знаете, передал им вот что: „Фактически мое положение шатко, я не располагаю средствами, чтобы следовать в Мюнхен, милостивый государь, каким бы ни было моё желание“. Накануне при дворе состоялась большая академия, и бедной Веберше [Лиз] пришлось почувствовать на себе руку своих недругов. Она не пела на этот раз по причине никому неведомой. Но в академии у господина фон Геммингена (граф Зэау присутствовал там) она спела две мои арии и была благосклонно принята вопреки подлым итальянцам. Эти infami cuioni[171] продолжали высказываться вслух о низком качестве её пение. Но когда она закончила петь, Каннабих ей сказал: „Мадемуазель, я хотел бы, чтобы вы продолжали проваливаться таким же образом. Завтра я буду писать Моцарту и вас расхваливать“. Граф Зэау, который absolument хочет иметь [в труппе] Вебершу, сделает всё возможное, чтобы она смогла их сопровождать, следовательно у семьи появится надежда на более благоприятное положение. Но… к несчастью, этого можно ещё долго ждать, а их долги растут с каждым днем. Если бы я только мог им помочь! Отец дорогой! я вам их recommande [рекомендую] от всего сердца». Знамо дело, отец спит и видит, как бы помочь им заработать 1000 флоринов, когда он сам в долгах. И он замечает сыну с ледяной язвительностью. «Если бы это было в моих силах, я сделал бы это, но ради себя, ради тебя, и ради твоей сестры, которая в свои 27 лет не может чувствовать себя в безопасности, так как я уже стар».

Безалаберный парень, пустобрех и эгоист — в глазах отца. Он был любимчиком семьи, его обожали, над ним тряслись, ему всё прощалось, его успехи и неудачи переживались как собственные. Он был их всё, он имел carte blanche, он тратил их деньги и столько, сколько они не потратили на себя все вместе. И он их предал — с легкостью, угробив свою мать, запрезирав отца. Теперь отец для него ретроград, придворный лакей, обыватель, не хуже всех этих графинек и геморроидальных стариков — скупердяй, интриган, жалкий любитель (значимость которого надо постоянно выдумывать и раздувать), оголтелый старик, которого заботят только долги, деньги и хлебная должность, черствый хрен, давно забывший, что в жизни есть любовь… Таким представлялось Леопольду мнение о нем сына. И однажды в пылу откровенности он выскажет это Вольфгангу в одном из писем: «Каким приятным и любимым навсегда останется в моем сердце имя сына, таким же ненавистным для детей может стать имя отца. Не хочу верить, что в случае с тобой такое возможно, однако я слышал в Вене молодую фрау, воскликнувшую: «Ах, если бы только не было отца».

Мы тоже слышали, — вякнул из забытья мой чистоплюй, — и не однажды: «Ах, если бы я был свободен от обязательств». «Как бы я желал оказаться в обстоятельствах, когда бы мне не надо было ни о ком думать»… «…зная, что наши дела в порядке», — закончил я из чувства справедливости цитату, взятую моим честнягой из письма Вольфганга. Я считаю, что Леопольд, высказываясь таким образом, сам провоцирует сообразный поворот в мыслях сына, при этом он не скупится на обидные для него выражения. Он утверждает, например, что пока отец, т.е. он, бегает по урокам, чтобы обеспечить семью, сын волочится за каждой юбкой, готовый бесплатно обучать барышень за одно только удовольствие подержать их за ручку. Услышав такое от отца, ничего нет удивительного, что Вольфганг затосковал о самостоятельности. Как бы ему хотелось самому содержать себя и самому решать свои проблемы. Но… пока приходится терпеть — и он соглашается со многим, в чем его обвиняют. Только… если раньше отцовское слово было для него весомым и могло всё же образумить, то с некоторых пор отец стал для него всего лишь назойливой мухой — и жужжит, и жужжит о долге и долгах, обличает в легкомыслии, в утрате любви к нему, в отсутствии благодарности, а теперь еще и в смерти матери. «Ты был занят своими делами [а было ли для него что-нибудь важнее его Лиз?], а так как она [мать] не стала делать истории из своей болезни, ты принимал всё с легкостью [преступной], тогда как смерть надвигалась. А когда позвали доктора [удосужились!], было уже слишком поздно». Он не говорит ему, не в силах сказать, но всё нутро в нем кричит: ты, ты её убил. «Она уже находилась в большой опасности, но это скрывала, думая, что всё само собой устроится, что было равносильно самоубийству». «Она чрезмерно экономная, всё откладывала на завтра. Она отказывалась от лекарств, думая, что всё устроится само собой… Накануне кровопускания она перевозбудилась и вернулась домой усталой и разгоряченной. И вне всякого сомнения, у неё взяли слишком мало крови», и так далее… Он свирепел от бессилия вернуть назад Анну Марию, и с той же методичностью, с какой Вольфганг капал ему на мозги «своей Лиз», добивался от сына детального описания болезни матери, подробнейшего отчета, как будто всё еще надеялся, что, выявив допущенные сыном промахи во время болезни Анны Марии, будет в состоянии её воскресить.

ПОСМЕРТНЫЙ «ЭПИКРИЗ»[172]

10 июня. Завтрак с г. Хейна, затем прогулка в люксембурском саду. Анна Мария осмотрела картинную галерею, и вернулась домой (без Вольфганга) в сопровождении г. Хейна.

11 июня. У Анны Марии жар. Ей сделали кровопускание. Хирург выпустил два поддона крови. Недомогание, но ничего устрашающего. Ей стало лучше. (Леопольд: «В вашем последнем письме 12 июня она пишет: вчера мне сделали кровопускание, итак, это 11-го. Но почему в субботу — день постный. Я, надеюсь, она ела мясо. Не слишком ли долго она ждала, чтобы наконец-то ей сделали кровопускание, на чем я давно настаивал. Я хорошо её изучил и знаю, что она охотно всё перенесёт с сегодня на завтра, особенно, если место ей незнакомо и надо заблаговременно позаботиться о хирурге»).

12 июня. Вольфганга целый день нет дома. Он и мсье Раафф приглашены на завтрак к графу Зиккенгену. Анна Мария повеселела, несмотря на головокружение и слабость, вполне объяснимые после обильного кровопускания. Она пишет в тот день мужу: «Вольфганг и я, слава Богу, в добром здравии». Она больше не чувствует себя покинутой. Вероятно, тут есть и заслуга Рааффа, обходительного и обаятельного, по утрам навещавшего Моцартов. Он называл её Madame Mere и пел для неё одну из любимых арий её сына.

Я вчитываюсь в это письмо, отправленное с пометкой 12-е июня. Это последнее её письмо в жизни. Она давно болеет, вчера перенесла кровопускание, еще слаба, но пока человек надеется, пока он по эту сторону жизни, его интересы всё те же грешные и суетные… Её волнует, как прошла у Лютцов серенада, был ли архиепископ доволен? О каком Коллоредо речь, о том, который сделался священником в Ольмюц? Он не кузен нашему князю?.. Что поделывает Ленарт Мартинелли? Куда он уехал?.. Её волнуют громоотводы, которые якобы притягивают грозу там, где они установлены. «Лучше позволить природе следовать своими путями, чем их форсировать. Бог хорошо знает, где нас найти, и громоотводы нам не помогут… У нас здесь прекрасное лето, спасибо Господу, и у нас не было еще грозы. Мы с Вольфгангом (когда он дома) завтракаем на 15 sols. А как-то вечерком мы с ним отведали 4 «удовольствия» за 4 sols; чтобы ты понял, как они выглядят у немцев: это бисквиты, внутри пустые, зовут их во Франции «plaisirs».

И еще один, может быть, самый важный мотив её последнего письма. Она приглашает мужа посетить их в Париже, хотя бы на бумаге (пусть лишь скользя пальцем по старой карте), но лишь бы соединиться с ним хоть так, хоть еще разок прошагать бок о бок по парижским улицам. «Ты хочешь знать, где мы поселились? Ищи сначала Rue Montmarter, затем Rue Clery. На Rue Clery — первая налево, когда идешь с Rue Montmarter. Это прекрасная улица, очень чистая, там живут истинные джентльмены, неподалеку бульвар со свежим воздухом».

Парижский бульвар всегда притягивал влюбленных. Будь я волшебником, я перенес бы Леопольда из Зальцбурга сюда (извечная мечта русского: открыл окно — и ты в Париже). Они бы забыли на время о детях, о долгах, об архиепископе, наконец, и медленно бы шли бульварным кольцом, изредка поглядывая друг на друга: она с лукавинкой в глазах, он же притворно строго и нежно.

Мир забыл эту преданно любящую пару. Помнит, конечно, Леопольда — тирана, мучителя-учителя, недостойного отца своего гениального сына. Его вечно изображают каким-то… нечто вроде черного рокового человека, меркантильного и холодного, а мать… А что мать — она умерла, кажется в Париже, и не о ней речь. Вот был ли Вольфганг сердечным или он бездушный эгоист, «плакал — не плакал», и как быстро утешился… Бог с вами, думайте, что хотите, только дайте им напоследок еще немного побродить по парижским бульварам, посидеть на набережной Сены, глядя, как пенится за кормой парусника вода. Руки покоятся одна в другой. Ничего нет для них в целом мире, кроме глаз и теплых ладоней друг друга. Нет ничего, что могло бы в полной мере передать ту невыразимую нежность, которую мы испытываем к любимым, прикасаясь к их руке и вглядываясь в их глаза: ясные, удивленные, открытые и такие беззащитные глаза. Нет в любви ничего интимней этого взгляда… Я пройду сейчас мимо только раз, чтобы запечатлеть их в памяти… «Моя дорогая супруга, итак, ты снова увидела Париж. Красное платье и веер от мадам д’Эпиней снова вернулись туда… Ох! если бы мы смогли…» Они счастливы, они благодарны, Бог не оставил их, если дал им (пусть даже так) свидеться… Анна Мария утыкается ему в плечо, её заботит здоровье мужа: «Эта графиня не заслужила того, чтобы ты обременял себя её двумя дочерьми [обучая их игре на ф-но]. Она не стоит, чтобы ты так утомлялся, её лицемерие не заслуживает такой признательности». Ревность, пусть и в шутливом тоне, проскальзывает в её словах полных заботы о муже. Им хорошо, им не хочется говорить. Так бы и сидели до конца жизни на парижской набережной, держась за руки, переплетя пальцы, слушая, как плещется внизу Сена, гомонит за спиной парижский люд и шуршат, ступая по гравию бульвара, мои шаги…

18 июня. Вольфганг плохо спал, нервничал, был раздражен с самого утра. Сегодня впервые должны были исполнить его «Парижскую» симфонию (К.297), написанную для Concert spirituel. Накануне оркестр сыграл её на репетиции ужасающе плохо, и как сам он выразился в письме к отцу, «ковырял и скрёб мою бедную симфонию». Кошмар от проклятой репетиции преследовал его всю ночь.

Пригласить на концерт мать никак не могло прийти ему в голову, она и так едва передвигалась по комнате. Анна Мария убрала со стола, вымыла тарелки и, как обычно, устроилась с вязаньем у окна, но не смогла вязать — болели руки и глаза. Она тихо раскачивалась в кресле, поглаживая больную руку…

Леопольд — вдруг выговорили её губы, — ты сейчас надел очки и пишешь мне; может быть, сочиняешь поздравление к моему празднику — ты никогда не забывал меня поздравить… Не спеши, так-то лучше, дай я рассмотрю тебя. Каким ты можешь быть нежным, знаю только я, нежным и усталым. Халат рваный, не надевай его, мы купим тебе новый, как я приеду — ты ведь такой чистюля. А задик у тебя такой гладкий, как атлас, и прохладный, но едва только ты заберешься под одеяло… (у неё тут же всё вскипело внутри). Хочу тебя, возьми же к себе свою толстушку-жену, Польди, до гробовой доски я останусь твоей верной женой… приласкай меня, да покрепче — ну же, не оставляй меня.

Сегодня день жаркий, а здесь в доме у окна прохладно; сквозняк освежает лицо, опять хочется спать. Она перебирает письма мужа, щурится:

Когда это ты пишешь? А-а, 5-го января: «Я уже долго размышляю о возвращении мамы и думаю, что самым удобным для неё будет сесть в экипаж, который порожним отправится в Зальцбург в поисках коммерсантов». А я ему на это, кажется, что «согласна разъезжать с коммерсантами… но придется быть начеку и не пропустить час их отъезда». Вольфганг же в каждом своем письме его успокаивал, что мы всерьёз с ним размышляем о моем возвращении. И опять пишу ему о том же, помню почти дословно, что ему отвечала: «Мое возвращение домой будет крайне забавным. Если там всюду солдаты, сохрани меня Бог, я, кажись, умру от страха. Готовясь [в дорогу], я сохраняю надежду, что конец уже близок». Так бы оно и было! Ждать осталось недолго. Но… 24-го Вольфганг уехал с мосье Вебером и его дочкой к принцессе Оранской в Кирххайм-Боланд. Польди ничегошеньки не понял тогда, он даже не подозревал, что случилось, когда писал мне в предвкушении нашей встречи: «Наннерль и я будем жить в моей комнате, а по возвращению мамы, Наннерль переберется в комнату Вольфганга. Она всё приводит в порядок, теперь всецело занята этим». Им не терпится, им кажется, что они не успеют как следует приготовиться к моему приезду. Благодарно усмехается Анна Мария, роясь в его письмах. И торопят себя, и гоняют Трезль. И Леопольд строчит мне в Мангейм 26 янв., подгоняя нас: «Как мама готовится к отъезду, удобный случай может представиться в любую минуту, чтобы ехать ей в Аугсбург или даже в Мюнхен». Ах, Польди! Поездка сына в Париж с Вендлингом мне показалась опрометчивым решением, я предпочла его сопровождать сама. Я молила все эти дни Бога, чтобы Господь помешал их путешествию, так оно и случилось. Прости, но я страх как всего боюсь без тебя. Ты нас любишь, я знаю, когда пишешь, что «не должен обо всем этом думать, иначе рискуешь впасть в глубокую печаль». Прости нас, неразумных. Твое любящее сердце услышал Господь, и печаль эта нам в утешение… Мне не страшно умирать — мне нестерпимо думать, что наш дом осиротеет.

18 июня. Сегодня Concert spirituel. Накануне он «надеялся прорепетировать еще раз, но из-за большого числа произведений, включенных в репетицию, времени совсем не осталось. Пришлось лечь в постель со смутой в душе, недовольным, кипя от злости. «Я решил завтра не идти на Concert. Но вечер выдался приятным и я передумал, отправившись туда с твердым намерением, если они будут играть так же, как на репетиции, броситься к l’orchestre, вырвать скрипку из рук первого скрипача г-на Лауссе и diriger [дирижировать] самому».

Когда ударил «premier coup d’archet»,[173] Раафф был рядом. Приняв с восторгом «premier coup d’archet», публика затаилась в ожидании. В середине Allegro, как и было задумано, раздались аплодисменты. Благожелательно встретили и Andante, но особенно последнее Allegro. Этот концерт им будет описан во всех подробностях отцу в ночь с 3 на 4 июля, спустя всего лишь несколько часов после кончины Анны Марии. Каждый бежит от болевого шока по-своему. Ему надо было заговорить свою боль, а раз о смерти матери писать было нельзя, он подробно опишет концерт двухнедельной давности. Письмо выглядит намеренно деловым и небрежным, чтобы не выдать себя отцу, пока его не подготовит аббат Буллингер. Но несмотря на все его старания и шутливый тон, шутки, изложенные протокольно, выглядели весьма натянуто. Не случайно, что Леопольд тут же заподозрил неладное. К тому же сердцем, которое просветил Господь, он давно предчувствовал беду. Той же ночью Вольфганг напишет еще два письма: одно опять в Зальцбург, в котором известит аббата Буллингера о смерти матери, а второе — в Мангейм господину Веберу, чтобы отвести душу. Но уважим «здравомыслие» Вольфганга и вслед за ним «прочтем ревностно Отче наш во спасение её души, и обратимся… [к Concert spirituel] — всему своё время». «Так как я слышал, что здесь последние Allegro, как и первые, начинаются всем оркестром в unisono, то я начал piano и только двумя группами скрипок — всего восемь тактов — потом сразу же звучит forte. Иногда во время piano публика (как я и ожидал) принималась шикать! — но тут же следовало forte — аплодисменты — для них forte и аплодировать одно и то же… Мне говорили, будто [о концерте] появилась заметка в Couriere de L’europe…[174]

После симфонии я на радостях пошел в Palais Royal [может быть, в «Cafe du Caveau», завсегдатаями которого были многие композиторы от Глюка до Пиччинни], взял порцию мороженного, помолился Богу, перебирая четки, ибо дал обет, и отправился домой». Это был его день, он наслаждался короткой свободой.

Возвращение к реальности — было возвращением на улицу дю Гро-Шене к умирающей матери. Он долго кружил вокруг дома, набираясь сил перед тем непостижимым событием, мысль о котором уже никогда, до конца его жизни не покинет Вольфганга. А жить ему осталось с момента, когда остановится сердце матери, 13 лет 5 месяцев 1 день и 2 часа 34 минуты…

19 июня. Впервые Анна Мария осталась в кровати. Жалобы на головную боль. (Леопольд: «Я знаю, что моя дорогая супруга снова пренебрегала своим здоровьем — и вот результат плохой заботы о себе. Её запоры, её румянец, слишком яркий для женщины её возраста, её повторяющийся катар и явный кашель были очевидными признаками, что ей надо в любой момент опасаться внутренней инфекции. Я вам писал с мая месяца, что нельзя ей отказываться от кровопускания, ибо climat в Париже более губителен, чем в Зальцбурге. Но она несмотря ни на что дотянула до 11 июня, и, может быть, ни за что бы не отворила себе кровь, если бы не заставила нужда».

20 июня. Анна Мария бредит — её бьёт озноб, жар. Ей дали антиспазматический порошок. От врача она отказалась, просит немецкого доктора. (Леопольд: Дóктора вызвали слишком поздно, так как с момента, когда жар стал сопровождаться диареей, она уже была в большой опасности». )

21 июня. Болезнь обострилась, но временами в состоянии Анны Марии наступало улучшение. Вольфганг измучился, ухаживая за матерью. С ним никого. Оставленность всеми — самое острое чувство испытанное им в эти экстремальные дни. (Леопольд из Зальцбурга: «При диарее, когда она сопровождается лихорадкой, необходимо тотчас же вызвать врача, чтобы знать — надо ли её пресечь сразу или предоставить всё естественному течению, так как лекарства, снимающие жар, увеличивают диарею. И если её прервать в неподходящий момент, воспаление может превратиться в гангрену. Боже! Мы в твоих руках!»).

22 июня. Наконец пришел господин Хейна[175], муж музыкальной издательницы Гертруды Хейна, которым Вольфганг обязан изданием в Париже своих сонат для клавира, вариаций на тему А. Сальери и т. д. Хейна был старым знакомым отца, служил трубачом в Королевской гвардии, играл на английском рожке в оркестре принца Конти. Они с женой несколько раз навещали здесь Анну Марию.

23 июня. Её кровать за ширмой. От неё отгородились, её оставили в темном закутке комнаты один на один с самой собой и со смертельной болезнью. Изредка Вольфганг заглядывает за ширму и отводит глаза. Она всё бредит — дышит, дышит, тяжело, часто, вся в испарине, приподнимется на подушке и затихает на время… Мама, скажет он, хочешь пить? Нет. Ей не до питья, не до еды, её жизнь неудержимо утекает сквозь пальцы, времени у неё в обрез…

24 июня (утро). Она внезапно теряет слух — один из явных симптомов брюшного тифа. Когда Вольфганг входит к ней и окликает, она не отзывается. Он ощущает горячий толчок в груди и внезапное удушье — ему кажется, что она умерла, и только тут он замечает слезы на её лице, они вытекают из прикрытых век и сползают по щекам на подушку. Он не может унять омерзительной дрожи, а дрожь всё усиливается, его бьет как в лихорадке. (Леопольд из Зальцбурга: «Я знаю, конечно, что мужа и дочери тебе не хватает, чтобы [праздничное] торжество было бы для тебя полным. Бог так устроил, что наша наибóльшая выгода в Его неизмеримой мудрости и в Его святом провидении. Могла ли ты думать еще год назад, что в твой следующий праздник тебя будут поздравлять в Париже?.. Но вполне возможно, что с Божьей помощью мы сможем соединиться все вместе много раньше, чем об этом думаем. Воистину, что сокрушает меня более всего — это вынужденная с вами разлука, быть от вас отлученным и жить так далеко.»)

24 июня (день). Осмотревший Анну Марию доктор приготовил ей питьё. Ревень в порошке он смешал с вином. Это удивило Вольфганга и он запротестовал: вино горячит… «Когда я высказал им это, все снова закричали: как? что вы говорите, вино не горячит, лишь укрепляет». Вольфганг наотрез отказывается давать Анне Марии этот напиток, тоже кричит и угрожает. Но господин Хейна, врач, сиделка продолжают настаивать на своем: вода горячит, а вино укрепляет. В конце концов он уступает и отдает мать в руки врачей и Бога…

25 июня. Доктора всё нет. Анна Мария не ест, глотает воду из ложечки, которую он силой просовывает ей между зубами. Её состояние не меняется: сон или забытье, редкие прояснения сознания. Её взгляд устремляется к нему, и на все его расспросы она только безутешно плачет. Часами, глядя на внешне бездыханную мать, он испытывает то же чувство апатии, что и смертники накануне казни. Множество раз просыпаясь среди ночи, он, затаившись в мертвой тишине, со страхом гадал — умерла? Эта мысль поднимала его с постели и он, дрожа от холода, приближался к кровати Анны Марии и осторожно касался её руки — теплая, значит, жива. «Теперь у меня, без сомнения, есть много времени, чтобы сочинять, но я не в состоянии написать ни одной ноты»…

26 июня. Сегодня доктор осмотрел Анну Марию. Он предупредил, что всё идет к… Я боюсь, что она не переживет этой ночи и может умереть с часу на час. Если её что-то тревожит, сделайте так, чтобы она смогла исповедоваться. Пока доктор укладывал инструменты, Вольфганг согревал ладони матери, по одной сжимая их в дрожащих руках — его поразили её ногти — бледные и ребристые… Выйдя вслед за доктором, он бросился на улицу Шоссе д’Антэн в поисках господина Хейна, который приглашен к какому-то принцу, чтобы принять участие в музыкальном вечере. Г-н Хейна «обещал прислать завтра немецкого священника».

26 июня (вечер). Заручившись обещанием г. Хейна, Вольфганг нанес визит барону фон Гримм и мадам д’Эпиней. «Они рассердились, что я ничего не сказал им об этом раньше. Они немедленно пришлют своего врача. Я промолчал, не став им объяснять, что моя мама не хочет никого из французских врачей. Они собираются прислать его сегодня же вечером».

26 июня (поздний вечер). По возвращению домой он долго стоит в прихожей квартиры на улице дю Гро-Шене a l’ex- nº10 (сейчас rue de Sentier) и напряженно прислушивается к малейшим звукам, исходящим из-за двери, словно просеивая тишину… Открыв дверь, входит — и с опаской заглядывает за ширму к спящей Анне Марии. Её щеки ввалились, даже волосы, казалось, поредели. Очнувшись от сна, она вдруг улыбается ему. И на радостях, сбиваясь и оправдываясь, он начинает ей рассказывать, как по дороге ему встретился господин Хейна в компании немецкого священника, и тот, будучи «много обо мне наслышан, выразил желание завтра нанести нам visite [визит], чтобы послушать меня». Она не возражает. Её бледное лицо порозовело, нет больше вокруг глаз темных пятен. И как в отсутствии доктора он нашел её лучше, то и не стал говорить ни о бароне фон Гримме, ни о его обещании прислать ей своего врача.

27 июня. От неё остались одни мощи. Но сколько же нужно иметь сил, чтобы перевернуть её, пребывавшую в беспамятстве, или сменить, выдернув из-под неё, простынь. Приходится удивляться, как это ему удавалось, маленькому слабосильному Вольфгангу, даже с чьей-то милосердной помощью.

28 июня. День да ночь — сутки прочь. Анна Мария лежит за ширмой, дышит громко, учащенно — что-то всхлипнет в груди и она затихнет, не дышит… Цвириньк-цвириньк — вертит на подоконнике головкой воробей; его сдувает порывом ветра. Занавески — хлоп хлоп хлоп-хлоп хлоп хлоп-хлоп хлоп хлоп-хлоп. Вольфганг заглядывает за ширму, грудь вздымается — жива… Проходит два часа — её переворачивают на другой бок; ещё через два часа — снова. А между: мыкается по квартирке туда-сюда, от окна до двери, как загнанный зверь — там там тарам там тарам там трам-трам — и кружит, кружит по комнате…

29 июня. Ломит суставы, раскалывается от боли голова, но ему надо вставать, надо что-то делать… Г-н Хейна, чтобы подкрепить силы, время от времени плеснет в стакан вина — ему и себе.

А из Зальцбурга, — замечает мой фактолог, — всё приходят письма от Леопольда: «У вас прекрасное лето! Отлично! У нас июнь был плохим… Я нашел на карте улицу, где вы сейчас живете… Вы, действительно, находитесь в хорошем месте. И я этому рад. Если вы живете, как ты это описываешь…

Итак, Вольтер мертв… умер как жил… Мог бы и лучше всё устроить для своей посмертной славы.

Гайдн[176] закончит водянкой, если будет так напиваться…

…перейдем к Катерль Гиловски. Она недавно уехала в Алтоттинг с семьей графа Плаза. На мишени я нарисовал её, держащей в руке восковую куклу; по одну сторону от неё — церковь, по другую — Алтоттинг, и подписал такие строчки:

Я отправляюсь в паломничество по святым местам,

Чтобы принести обеты в залог осуществления моих устремлений.

Небо соблаговолит ли услышать мою бедную душу

И послать мне мужчину согласно просьбам и приносимым дарам?

…Я не могу переслать вам все комплименты. Г-н Дейбл… вас приветствует с домочадцами; Митцерль, Буллингер, Саллерль, Антреттер, Хагенауэр, Мольк, Ферлендис, Феррари, Коэнбург и вся компания «Стрельбы»… Было написано и отправлено Леопольдом 29 июня 1778 года.

30 июня. Анна Мария пришла в сознание. Вид виноватый, говорит едва слышно, но счастлива — отпустило, слава Богу. И смотрит на столик с кроватью — нет ли писем из Зальцбурга. Еще вчера ушло к ним письмо Леопольда c вечерней почтой. «Моя дорогая супруга и мой дорогой сын! Мы надеемся, что вы пребываете в добром здравии, мы оба так же! Вы получили моё письмо от 11 июня?»

От 11-го получили, а от 29-го — Вольфганг вскрыл конверт уже в одиночестве.

Анна Мария шепчет, что хочет причаститься. Вольфганг опрометью кидается исполнять её желание. Солнце скитается за изгородью из ветвистых деревьев, играючи ныряет в обширные прогалины. Встречные пешеходы расступаются, недоуменно оглядываются. Вольфганг бежит на другой конец улицы Шоссе д’Антэн за городскую заставу. Ударил церковный колокол в соседнем квартале, приветствуя запоздалых прихожан, направлявшихся в храм… Вольфганг останавливается, обернувшись на звук колокола. Мерный медный гул настигает его, бухая в унисон с его сердцем… «У нас идея (и все друзья нам советуют) снять к концу лета частную квартиру, заказать мебель, это здесь не трудно, и обустроить нашу кухню. Так жить здесь выйдет вдвое дешевле. Это мы [с Вольфгангом] осуществим, как только появится у нас больше денег». Домá, островерхие крыши, кроны деревьев, изрешеченные солнечным светом, и пронзительно чистое небо… высоко, в самом зените… Мама!.. Слеза как песок натерла глаза — высохла. Он очнулся… Господин Хейна обещал им немецкого священника… Боже, пошли ей легкую смерть. Спустя два часа она исповедалась, причастилась и была соборована.

Она уснула крепко и спокойно, а когда открыла глаза, её руки, отыскав, сжали ладони сына. За окном вечная ночь, время остановилось. Исчез удушливый сон — как солнце, «совершив свой печальный круг»… В доме скрипят половицы, серебрится, путаясь в облачной сети, луна, в щель оконной створки дышит ветер, содрогаясь в листве… Слабый голос матери неторопливо исповедует ему всю её жизнь, её самые счастливые минуты…

Перед глазами Анны Марии жарко блестит дворцовая площадь Версаля, идеально расчерченная пирамидками кустов и белыми фонтанами, радужно сеющими прохладу; открытая и беззащитная перед палящим солнцем, будто аравийская пустыня или немецкое кладбище с врытыми в землю, тесно и скупо, белыми крестами.

Рудольф (валторнист королевской капеллы), Вендлинг и Рамм уже простились с семейством Моцартов, надеясь вернуться в Париж до темноты. Они увозили с собой благоприятное впечатление от их встречи, оставшись довольными и тем, как Вольфганг устроился на новом месте, и как он их развлекал, и чем потчевал.

Под окнами казенной квартиры, затененной раскидистой кроной ливанского кедра, рябит маленький прудик.

Анна Мария наконец-то довольна. Квартирка выглядит уютной и обжитой. Она так соскучилась по теплому, удобному, хорошо обставленному жилищу… но, главное, нет, не это. Главное, что её сын теперь на королевской службе, у него постоянный заработок, и он снова сможет, слава Богу, заняться сочинением музыки, как он того хочет. И еще — отпала наконец необходимость бегать по Парижу в поисках учеников, мотаться пешком с урока на урок, не имея денег нанять извозчика. Теперь всё позади, он будет постоянно у неё на глазах.

Они уже кое-что переставили в комнате. Осмотрели кухоньку, висячую полку с начищенной медной посудой. Обсудили, что им нужно завести для их маленького хозяйства, какие на завтра сделать распоряжения.

Вольфганг весело болтает, распаковывая вещи, садится к клавикордам, вскакивает на стул, подставленный к окну, чтобы окинуть взглядом дорогу, затерявшуюся вдали за ливанским кедром. И как всегда, обретя душевный покой, дурачится, изображая зальцбуржских знакомых в ту самую минуту, когда кто-то из них, упомянув в присутствии архиепископа о новой должности Вольфганга при французском дворе, вдруг обрывает себя на полуслове, даже забыв закрыть рот… Торжествующий холодок в ответах отца, небрежных и полных достоинства, веселят его еще больше. Анна Мария прыскает, ущипнув сына за щеку, и украдкой им любуется.

От интенданта посыльный — хочет удостовериться всё ли у них в порядке, всем ли доволен молодой органист, на каминной полке листок: «порядок служб» в королевской церкви.

Окно под овальными сводами, — решетчатое, из темного дерева, — освещает сверху полутемную спальню. Справа от кровати — дверь. Стены затянуты желтой тканью и обиты деревянными панелями. Чьи-то портреты. Кровать широкая с балдахином цвета бутылочного стекла.

Наконец-то началась нормальная жизнь, думает счастливая Анна Мария, накрывшись легким одеялом и глядя на окно, пронизанное луной. О Боже, благодарим Тебя за всё.

Может быть впервые за восемь с лишним месяцев Анна Мария уснула спокойно, с улыбкой, как засыпала у себя дома. Ей снится Наннерль, она прыгает к ней на костылях и плачет от стыда. Ну, что же ты плачешь, утешает её Анна Мария, сейчас это самый последний писк для молодой девушки — ходить с тростью. Мы купим тебе изящную трость, тебе только позавидуют наши глупые зальцбуржцы.

Вольфганга не добудиться. Анна Мария встает пораньше. Выглядывает в окно — что там за утро? Подсыпает птицам крошек. Умывается с приятным ощущением прохладной воды на лице. Выходит из дома, глядя, как суетятся воробьи, спешат насытиться до холодов. Шарахается от экипажа, замечая, как вздуваются фиолетовые жилы на шее лошади… А вокруг такая благодать… Матерь Божья… С утра еще свежо, пустынно, тихо… Осенью обещает приехать Леопольд с Наннерль. И они, как раньше, все снова будут вместе. А там их ждет Италия, куда они поедут, возможно, к карнавалу, если Вольфгангу предложат написать оперу… Скорее бы… О, Господи, Твоя воля.

Сын не нравился ей в последнее время. Скучный, раздраженный, бывало, всё никак не усидит дома, всё жалуется, что не пишется, всё рвется куда-то… С другими людьми ему лучше, чем со мной, раз я возражаю ему то в одном, то в другом… Боже, смилуйся, смири его неуёмного или дай ему такой заказ, чтобы ему некогда было скучать.

Важно, что теперь она окончательно выздоровела. Завела с немкой из королевской прислуги знакомство. Обе восторгаются Марией Антуанеттой, вспоминают покойную императрицу Марию Терезию, Вену, и плачут от счастья…

В 5 часов 21 минуту, вечером 3-го июля, Анна Мария «глубоко вздохнула — и потеряла сознание и всякую чувствительность».

Этот «вулкан» еще дышит, медленно, с большими остановками, и страшна для Вольфганга не горячая лава, ни слова со свистом выбрасываемые бредом — страшен конец, когда всё затухнет, замрет, зарастет бурьяном, а солнце, ветер и дождь оголят до белых костей, — обрушат и развеют прах. Как тоскливо на голой плоскости от горизонта до горизонта заросшей бурьяном. Минутами ему кажется, что конец наступил, но она снова жадно вдыхает, как рыба в лохани с водой… Глотнет воздуха, глотнет вяло, неутоленно и затихнет, снова глотнет, глотнет…

По закатному, изжелта-лимонному небу белоснежной эскадрой беззвучно уходят за горизонт облака.

Рука, сжимающая ладонь матери, так затекла, что ему кажется, будто кто-то нарочно вставил между суставами холодное лезвие, которое при малейшем движении выворачивает руку жгучей болью. Его поражает, что пальцы у матери холодные, а ладонь еще теплая, такая же теплая как всегда.

Желтый сумеречный свет заметно меркнет, сгустившись, поглощенный белым квадратом окна. Мозг сверлит одна и та же музыкальная фраза: ми ми ми-ми до ля-сольдиез со-о-оль, подобно молитве Иисусовой, назойливо, не меняясь, не имея продолжения, как заведенная.

…Мама, мы бежим с тобой темными проулками — влево, вправо, напрямик и снова за угол. Я слышу твой задыхающийся голос: скорее, скорее, дай руку. Твоя рука судорожно, до боли сжимает мою детскую ладонь и тянет меня за собой по темным глухим переулкам, которым нет конца. Этот ужас, восторг и гудящий в ушах ветер — это мы, а за нами — Ничто: черное, безликое, топочущее, надсадно дышащее… Оно стремительно надвигается, и, кажется, что вот-вот накроет и поглотит нас ледяной тьмой… Мамочка! — кричит во мне счастье и смертельный страх!..

Я всё забыл. Если напрячь сознание, я вспомню, конечно, многое, но сердечная память ушла. Мама стала для меня уже неправдоподобно красивой историей из другой жизни. Её нет больше в моем сегодня. Она уже не напомнит о себе в моих снах, и сердце, исполненное несказанной радости, — уже не она… Трамвай, залитый солнцем, весело грохочет от железнодорожного вокзала до нашего дома, по знакомым с детства улицам. Вон там окно, где жил Сережа Трофимов, регулярно, будто по утвержденному графику, срывавшийся с деревьев, а потом долго ковылявший по двору в гипсе. Сразу за его домом пятится на повороте кафедральный собор. Тенистая тихая улочка, почему-то всегда, в любое время дня и года безлюдная — из неё, как на свет Божий, трамвай выныривает на жаркую площадь перед рынком. На остановке — трамвай осаждает молчаливая толпа, будто штурмует эшелон во время эвакуации: люди врываются с тяжелыми сумками, потные, запыхавшиеся, а в сумках свежая зелень, стрелки зеленого лука, яркие и сочные абрикосы, краснощекие помидоры, обезглавленные куры, — всё пропитано солнцем, всё источает вкусный горячий солнечный дух. Люблю, люблю этот город! Это жаркое лето. Люблю приезд, люблю радость встречи, мелькнувший университет, трехэтажную школу, которую бесстыдно прогуливал; нашу улицу, где тебя могли окликнуть знакомые, где многие годы месил весной и осенью жидкую грязь; люблю наш холодный, как погреб, подъезд, наше окно и балкон с выставленной на солнце подушкой, — люблю всё это, люблю потому, что это всё — мама. Она зажгла во мне любовь ко всему, к чему прикасалась, среди чего жила, что мне посчастливилось разделить вместе с нею в нашей общей жизни. Этого счастья нет больше у меня. Умерло, медленно, мучительно, отболело, выплакалось и утекло как в песок…

Читаю дневники Дины Шварц[177] «столетней» давности. Я тогда еще и не родился, а моей маме она могла бы быть младшей сестрой. Давно это было или недавно… для меня — никогда, а для мамы — всегда… Так иллюзорна жизнь и так хрупко наше бытование.

Семнадцатилетняя девочка в несуществующих для меня 30-тых день за днем с пристрастием допрашивает себя, казнит, кается… Что хочу, не делаю, а что не хочу, делаю… Дина строит планы, самосовершенствуется, готовится жить. И вдруг оглянулась, а сорок прожитых лет уже промчались как один-единственный авральный сумасшедший день, когда думаешь: потерпи еще немножко, поднапрягись, скоро всё кончится и завтра вздохнешь свободно. И всё кончилось, страница перевернута — и с фотографии смотрит сморщенная старушка с виноватым и потерянным взглядом когда-то черных и горящих глаз, завлит БДТ… Репетиции, горы рукописных пьес, гастроли, партактивы, актерские посиделки, успехи, провалы — беспросветные дни в безутешных беседах с Георгием Александровичем. Всё куда-то катилось, тянуло, казалось неотложным, что-то обещало — и требовало, требовало, требовало. Надо, надо!.. Сегодня она едет в Куйбышев смотреть Демича на предмет приглашения в БДТ, а в 36 лет он уже похоронен и забыт. Саша Вампилов — еще вчера скитался по Москве, неизвестный, гениальный драматург, только бы поставили — и мир узнает, услышит, раскроет рот, оценит. 35 лет, как его уже нет на свете. Всё поставили, всё сыграли, все увидели — тихо, всё по-прежнему. Земля как муравейник, кишит, братец, кишит… Товстоногов пришел — и ушел. От прежнего БДТ остались только отметины в сердце у тех счастливцев, кто видел когда-то его спектакли… Разве ухватишь за хвост ускользающую жизнь?

Я вдыхаю её по крупицам, еще порхающим в удушливой атмосфере настоящего. Смотрю сейчас на людей и сознаю, что бессилен принять их реальность: сколько ни вглядывайся — они так же истают как призраки, и не только в твоей жизни. Ты сам, порой, кажешься себе порывом ветра, прошумевшем у дороги в сухой листве.

«Вы знаете, что в моей жизни я никогда не видел ничьей смерти… и моя мама должна была стать первой… Я много выстрадал и много плакал, но помогло ли это?.. Мне пришлось наконец утешиться. Сделайте это так же… плачьте, выплачьтесь, но утешьтесь в конце концов. Помните, что Всемогущему Богу так было угодно, и что мы можем сделать против Его воли? Примем скорее [всё как есть] и поблагодарим Его за то, как всё случилось, ибо она умерла счастливой… Вы считаете, что она сделала кровопускание слишком поздно — это возможно… Но я должен вам прямо сказать, что моя блаженная мать должна была умереть. Никакой доктор в мире не смог бы её спасти на этот раз, ибо — и это для всех очевидно — такова была воля Бога, её время истекло… Прочтем же благоговейно Отче Наш за её душу и перейдем к другим делам — всему своё время. Я пишу вам это в доме мад [ам] д’Эпиней и мсье фон Гримма, где теперь я остановился. У меня хорошенькая комната с очень приятным видом из окна…»

4-го июля её отпевали в церкви Св. Евстахия (Saint-Eustache). Этот скорбный путь от улицы дю Гро-Шене до церкви Св. Евстахия, в отличие от Вольфганга, я шел пешком. Но очень скоро я потерялся в малознакомом мне парижском районе, и чем дальше шел, тем меньше понимал, где нахожусь. На узеньких улочках не было ни души. Но когда я наконец оказался на оживленном перекрестке, мне не удалось с моим плохим французским выудить из толпы хоть кого-нибудь, кто бы меня понял или захотел бы понять. Я миновал новый культурный центр Жоржа Помпиду из стекла и металла, представлявший собой муляж выставленных наружу внутренностей, заполненных больше туристами, чем парижанами. И то, что этот стекловидный кишечник встретился на моем пути к церкви, где была заказана заупокойная служба по Анне Марии Моцарт, стало свидетельством того, что я почти у цели.

Церковь Св. Евстахия — нечто громоздкое, несуразное, вроде средневековой крепости, ощетинившееся водостоками, опоясанное арочными окнами с зубчатыми чугунными решетками. В башенках что-то римское. «Каменная роза». Под нею «Роза» поменьше с римскими цифрами по окружности. Проект собора создавался в стиле готики, но декорирован с элементами ренессанса. Рядом переулок Св. Евстахия с обезглавленной статуей (воина, римлянина?). Против собора большой сквер с каскадом спускающихся фонтанов. На площади перед собором — огромная каменная голова с яйцевидным черепом, глядящая в небо, подложив себе под щеку отрубленную кисть правой руки. Площадь называется «Place Rene Cassin». Близлежащий сад — «Jardin de fleurs».

Что из этого правда, а что я соврал, может сказать только коренной парижанин, да и то, если он житель этого квартала.

Похоронили Анну Марию на кладбище Saint-Jean-Porte-Latine, принадлежавшем церкви Св. Евстахия. Ныне кладбище ликвидировано.

«Суббота, 4 июля 1778 года. Мария-Анна Пертль в возрасте 57 лет, жена Леопольда Моцарта, капельмейстера из Зальцбурга в Баварии, скончавшаяся вчера на улице дю Гро-Шене, в названный день предана земле на кладбище в присутствии Вольфганга Амадея Моцарта, её сына, и Франца Хейне, трубача легкой кавалерии Королевской гвардии, друга (Подписи) Моцарт, Ф. Хейна, Ириссон, викарий. Пров [ожающие]».

Провожающие…: скорбным привидением — Наннерль. Безмолвный слушатель безудержной болтовни Анны Марии — аббат Буллингер. Домашний ухажер и шутливый вздыхатель — Шахтнер. Хлебосольный хозяин и тонкий ценитель её кухни — Лоренцо Хагенауэр. Графиня Лютцов и графиня Робиниг — разделявшие её увлечение театром. Последней шла воспаленная тень Леопольда, с кем Анна Мария останется неразлучной и на небесах. «Всемогущий Бог! Париж стал могилой для моей дорогой супруги… Невыразимую боль испытал я, когда смерть разодрала на две части наше счастливое супружество, чтобы это понять, надо самому это пережить».

Она собралась и ушла. Пошепталась с сыном накануне ночью, отогрела свои руки в его горячих, как у отца, ладонях, нагляделась на него уже навеки вечные — и ушла…

Его подружка Анна Мария (урож. Пертль) — желанная, смешливая, словоохотливая, преданная ему всей душой, как бы отъехала на неопределенный срок и теперь колесит по свету в поисках захолустного, затерявшегося в горах Зальцбурга, где сгорает от нетерпения в ожидании встречи с ней, присушивший её сердце, остроумный и колкий, Леопольд. Обежав полный круг, всё начиналось сначала. Опять терзания, ожидания, мечты и холодная постель одинокого мужчины. Одна надежда, что продлится это недолго.

Он хоронит Аннерль пока только в своем сердце, а его бдительный ум, с присущей ему предусмотрительностью, уже анализирует новые обстоятельства, вероятность которых молчаливо допускается им или же смиренно принимается как неизбежность. « [Е] сли наши надежды [на исцеление Анны Марии] тщетны!.. Тебе нужны будут друзья, но друзья порядочные! Иначе твоим делам конец. Расходы на погребение, и т.д.! Издержки, которых ты совсем не предполагал. Тут легко обмануть иностранца, злоупотребив, одурачив, введя в бесполезные и чрезмерные траты… Проси у барона фон Гримма, чтобы он взял на себя ведение дел, связанных с твоей матерью… Хорошо запирайся, ибо, если ты не дома, дверь в комнату легко могут взломать».

Горестные предчувствия не давали покоя его душе, хотя внешне герр Леопольд оставался невозмутим. Он не отменил «Стрельбы в цель»[178], и ничем себя не выдал перед гостями. Все шумно потешались над очередным четверостишием к новой мишени, как всегда остроумным, не без доли сарказма, а он, предоставив им самим развлекать себя анекдотами, отвел Буллингера в сторону и протянул ему письмо сына. И какой же вывод вы сделали, спросил его аббат. Я убежден, признался, понизив голос, Леопольд, что жена моя уже на небесах. Он это знает почти наверняка, что она умерла не сейчас, когда они сражаются за выигрыш, делая ставки в мелких крейцерах (в том числе, и за Анну Марию), а в тот день, когда Вольфганг писал ему это письмо, то есть десять дней назад — 3 июля.

Никогда он не теряет выдержки — герр Моцарт. Он распоряжается на кухне, шутит с гостями, радуется удачной «стрельбе», и при этом размышляет над письмом сына, как бы говоря ему: ты очень стараешься меня утешить — не действуют так без причины. Он педант — герр Моцарт. Сказать, будто он что-то подозревает — ничего не сказать, он знает наверняка, но продолжает исподволь пытать страдающего Буллингера, делая весьма неутешительные предположения в отношении Анны Марии, вынуждая его согласиться с самыми худшими своими опасениями. Теперь Буллингер должен будет признаться ему о тайном письме Вольфганга, где тот сообщает о смерти матери. И в конце концов аббат решится на это, когда гости разойдутся…

Измученная Наннерль сразу же ушла к себе. У неё разболелась голова, её рвало. Пимперль улеглась на своей подстилке и безмятежно задремала, перебирая во сне лапками и повизгивая. Служанка Трезль хлюпала на кухне в лохани, перемывая посуду. Квартира казалась разоренной, хотя в комнате всё было так же, как и всегда. Но в ней больше нéгде было укрыться, будто она насквозь просматривалась и продувалась сквозняками. Пых-пых, тускнея, потрескивали свечи. Оба чувствовали, как изнутри их пробирал озноб, обдавая скорбные лица сухим жаром…

Посреди ночи, проснувшись, Леопольд вспомнил тот сентябрьский день, когда отправлял их в Мюнхен, или — он проснулся, потому что вспомнил… Суетился, проверял багаж, предостерегал, давал указания, подавляя жгучее желание отправить носильщиков вон, распаковать вещи и… Как же случилось, что он не запомнил ничего, кроме хвоста кареты, увозившей их в Мюнхен. Не захотел в последний раз увидеть её лицо, её глаза. Ни объяснений, ни напутственных слов. Они даже не поцеловались — он этого не сделал. Он убежал к себе в комнату и там ждал, когда карета отъедет от дома, и он услышит её грохот по мостовой. Да, он бросился их благословлять, но карета уже исчезла, он благословил пустоту. «В то время, когда я укладывал багаж, я был душевно нездоров, причиной тому были страх и боль, я возился внизу около экипажа, но у меня не было времени, чтобы поговорить нам всем вместе до отъезда. Я видел её тогда в последний раз!». Даже последнего «прощай и прости» не осталось в памяти, ни её нежных рук, прикасавшихся к нему, ни её запаха, когда приникаешь щекой к щеке, ни вкуса поцелуя.

Тон отцовских писем передавал эту горечь и смятение, и было страшно думать о возвращении. Но куда деваться, если не будет заказа на большую оперу. Пережить побег из дому, и всё-таки вернуться домой — ни с чем. Как беглецу из тюрьмы, пойманному охранниками и возвращенному назад в наручниках — голодным, смертельно усталым, избитым и искусанным собаками… Сколько же потребуется времени, чтобы осмыслить эту неизбежность, осмыслить, успокоиться и, может быть, найти для отца убедительные доводы…

С улицы Шоссе д’Антэн он бредет на бульвар Монмартр и-и-и… с него на Итальянский бульвар, на бульвар Капуцинов, и дальше на бульвар Хауссманна, и снова на бульвар Монмартр — это кружение по бульварам, их замкнутый бесконечный круг уводит от неотвязных мыслей.

Он мог себе сказать: ладно, сегодня никуда не пойду. Сяду здесь на скамейке, поглазею на публику, послушаю улицу. И только присядет… Будто кто-то выдернет его из этой жизни — и снова перед ним их комната, дрожащий пламень свечи, за стеной Анна Мария… Время зависло как паморок. Он спохватывается, бежит к ней. Лицо у неё бледное в испарине. Заслышав шаги, она пытается подняться и с его помощью садится в постели — белая, исхудавшая, с заостренными чертами лица. Он не чувствует ни её тяжелого запаха, не слышит хриплого дыхания. Он не испытывает в эти минуты ничего, кроме страха… «Мамочка, мамочка», — придерживает он её, нежно гладя ей руки. Она успокаивается, он бережно укладывает её на подушки, чтобы сбежать в комнату к Хейну, где его ждет бокал вина. Кажется, что рухнет Божий свет, если это произойдет, а нутро кричит, требуя — скорее, ну скорее же, пусть это случится!

Когда это случилось, силы кончились. Его нелюбимая скрипка внезапно вздохнула где-то внутри него, вздохнула так явно, что он тут же очнулся. Сознание заметалось, стараясь понять, где он, что с ним? Скрипка звучала уже где-то вовне, выносив его в себе, как материнское тело — плод, и в мучительных схватках силилась его вытолкнуть наружу. Удивляло только одно, почему периодичность схваток длилась в ми-миноре: нарастая — затухая, нарастая — затухая, — и всё в ми-миноре…

Её обмыли, переодели, подвязали подбородок, связали ей ноги. Он как тень двигался по квартире, что-то подавал, выносил, разливал вино. Бесчувственный и методичный, глаза застилали слезы, мир сделался черно-белым, нестерпимо хотелось спать. Он нагрел воды и неподвижно просидел в чане с закрытыми глазами, пока вода не остыла.

ШЕЛЬМА ФОН ГРИММ

Анну Марию упрятали на кладбище, и с нею погребли все их планы: приобрести в собственность квартиру в Париже, продержаться зиму, устроив во французской столице домашний очаг в немецком духе, и жить здесь, пока он не добьется признания. Тем не менее мысль повернуть с полпути назад — не обсуждалась ни отцом, ни сыном, даже тогда, когда стало ясно, что его горячность, отсутствие здравого смысла, детское прямодушие в оценках людей и неумение сдерживать язык, так же опасны для его благополучия, как и для всей семьи.

Его переезд к барону фон Гримм и мадам д’Эпиней в два счета обнаружили это. Видимая прочность отношений оказалась на самом деле хрупким ледком, трещавшим теперь при каждом резком шаге — только успевай выдергивать ногу, соскользнувшую в полынью, круша перед собой обманчивое благополучие. «Я открыл ему душу как настоящему другу, и он умело этим воспользовался… Крак!.. Он всегда давал мне плохие советы… Крак!.. Обо мне ни с кем не говорил… Крак!.. Если же и говорил, то это всегда было глупо и некстати… Крак!.. Он сам однажды обмолвился, что не верит, будто я способен написать французскую оперу… Крак!.. Если бы не мад [ам] д’Эпиней, не было бы меня в этом доме, где человеку постоянно тычут в нос, оказанной ему любезностью… Крак!.. Крак!.. Комната, где я живу, принадлежит ей… лучшее, что в ней есть, это вид из окна… Крак!.. Стены голые, нет ни шкафа, ничего»… Крак-крак-крак! Точно так же он мог бы выразить и свое переживание Парижа, где вид из окна — лучшее из всего, что он нашел во французской столице. «Слово Париж, не приводит ли вас в ужас?»

Поначалу барон фон Гримм с искренним рвением взялся устраивать его судьбу. «Вчера господин барон пришел меня [Анну Марию] навестить. Он передал, что тебе [Леопольду] не стоит огорчаться, что всё устроиться. Надо только немного терпения. Он прилагает все усилия…» Но душа у Леопольда не на месте — он знает характер сына. Он убеждает его перестать валять дурака, а постараться «заслужить к себе или, правильнее будет сказать, сохранить благорасположение барона искренним сыновьим доверием, спрашивая совета и ничего не предпринимая без его ведома, оставаясь на страже своих и наших общих интересов». И ведь было время, когда и Вольфганг разделял с отцом его увлечение бароном, и сам с энтузиазмом писал в Зальцбург: «Барон фон Гримм и я — мы часто даем выход нашему недовольству здешней музыкой». Но всё давно изменилось. Из советчика барон превратился для него в антисоветчика, а его так называемые «проработки» — в скрытую форму беспардонного нагоняя.

Мсье Гримм мог говорить часами, тщательно подбирая один довод за другим, подобно тому, как нижут ожерелье из камней, требуемых цветов и размеров. Пригнанный по фигуре костюм подчеркивал осанку хозяина, никоим образом не стесняя его в движениях. Голова (без парика) с седой шевелюрой, основательно поредевшей, достойно венчала торс. Шелковый белый платок, обмотанный вокруг шеи, был сколот рубиновой брошью. Разговаривая, барон фон Гримм никогда не смотрел в глаза собеседнику, будто всё им излагаемое, говорилось так, между прочим, и не только разделялось его собеседником, но им же (собеседником) и было высказано. Непринужденные манеры, чисто выбритое одухотворенное лицо, его спокойные красивые глаза с явной червоточинкой в радужках вокруг зрачка — делали его необычайно убедительным, притягательным и, как бы это сказать, основательным что ли. Всё вместе взятое, завернутое в безупречные манеры и чувство собственного достоинства, имело, несомненно, суггестивное воздействие[179] — оно смущало, подавляло, склоняя вас во всём с ним соглашаться. Даже Руссо (заметил Пушкин), находясь под обаянием его личности, «Не мог понять, как важный Грим I Смел чистить ногти перед ним, I Красноречивым сумасбродом»…

Но как только вы, распрощавшись, оказывались за дверью, вежливо откланявшись с подобающей улыбкой, как тут же тихое бешенство огнем ударяло по вашим жилам, будто только сейчас, здесь, на улице, вам наконец открылся подлинный смысл слов, так уютно шелестевших в его устах: Ваша музыка слишком талантлива, она не будет иметь спроса… (и, перейдя на французский) Je vous voudrais pour vous fortune la moitie moins de talent et le double plus d’entregent…[180]

Дивный мир, где от вас надобно в два раза меньше таланта и двойная доза угодливости, если перевести на понятный язык то, что барон величает житейской сметкой. А если сказать еще проще, от вас требуется одно: снабжать музицирующую знать грубыми подделками и потрафлять её дурному вкусу. И весь сказ. Иначе: «смейся паяц», если ты «не пробивной», не оборотистый, если не дал тебе Господь жизненной хватки. А почему тебе должны оказывать предпочтение?.. И действительно, почему?

В Зальцбурге «сучком в глазу» был князь-архиепископ. Так сложилось, что всё инфернальное зло для Вольфганга сосредотачивалось в лице одного человека — князя, и видеть в нем одном все свои беды, может быть, это и благо для творческой души. Ведь, как только он освободился от архиепископа, инфернальное зло не исчезло — оно раскололось, как зеркало, на множество мелких зол. Ле Гро — коварный душитель и обманщик; фон Гримм — хамелеон, двуликий Янус, корыстный и подлый; герцог де Гин — бесчестный и жадный; Камбини — завистник и интриган; курфюрсты — орудия и жертвы науходоносеров; все эти интенданты и директора придворных театров без чести и совести; вероломные друзья; распутные кокетки, — вся «таблица Менделеева» человеческих пороков налицо. Он оглянуться не успел, как уже весь мир стал для него воплощением зла.

Год жил он по чужим углам, приблудной собакой рыскал по Парижу в поисках учеников, оказавшись в полной зависимости от всех, в том числе и от барона фон Гримм, и от равнодушия французов, — он, «звездный мальчик», ни у кого больше не вызывал никакого интереса. Сказать, что его мало ценили — тáк сказать нельзя. Но кто заподозрит в молодом человеке гения. Естественно, не музыканты, тем более не друзья-музыканты, для которых удачно сочиненная ария или легкая соната обычное дело. «Мило, талантливо»* — взгляд самый обидный и самый, поистине, безобидный, принятый в среде современников всех времен касательно сочинений друг друга. Совсем другое дело его удачная карьера. Здесь есть предмет для зависти. Или, например, благосклонность императора, короля, курфюрста и т. п. Более тонкие музыканты могут, конечно, позавидовать сверхудачным местам в партитуре, как Сальери. Но в целом — в любом сочинении так много недостатков, неточностей, подражательности, идей, витающих в воздухе (явных для современников, но почти недоступных для потомков, живущих в ином культурном контексте), что прослыть гением при жизни вряд ли кому угрожает. Так что — знатокам никогда не угодишь, они всё сочтут вторичным. Ну а дилетанты всегда предпочтут еще более милую, годную и для «длинных ушей», по выражению Леопольда, банальную и легкую музыку. И оригинальность Вольфганга для них никакое не достижение, а скучная заумь — «слишком много нот».

Снисходительны в оценке молодого дарования (не скажу, пренебрежительны) и прославленные маэстро (за исключением Й. Гайдна, но он не от мира сего). Кто не без сочувствия, а кто и с неприязнью одним глазом пробегут, одним ухом прослушают его композиции и с облегчением вздохнут, что могут (пока!) спать спокойно. Тем паче, что не совсем они и не правы, потому как его смелые гармонии не так уж и заметны в его парижских сочинениях, а «порывы страсти с их мрачным колоритом, разработки-фантазии и певучесть тем»[181], ему свойственные, отличают и музыку Шоберта[182], и по тамошним вкусам лишь портят её. Это так похоже на Иоганна Кристиана Баха, но несколько вульгарней, или — Глюк пишет так же, но проще и красивше.

НЕПРИКАЯННОСТЬ

Среди суетных буден выпадают дни, когда идти некуда. Смутно и тяжко бывает на сердце. Парижане — народ занятой, все прилежно зарабатывают деньги. За окном серая пелена дождя, который хлюпает во всех видимых и невидимых лужах, затекая в щели оконных рам, собираясь на подоконниках крохотными лужицами. В комнате не топлено, да и нечем топить. На камзоле болтается пуговица, другая потерялась. Обувь прохудилась, и страшно ступить за порог. В голове стучит одна и та же тема: там-там-тарам там-тарам трам там-там — и кружит, кружит, кружит, как обруч, сдавливая голову, или как терновый венец?.. В желудке пусто, пальцы одеревенели, мысли, как сонные мухи бьются о стекло… Герцог де Гин выдает дочку замуж, и ему невдомек расплатиться за уроки и за концерт для флейты и арфы, сочиненный для него. Он попросту забыл и думать об этом.

Но есть один дом, куда в такие дни ноги сами вас приводят. Переступив его порог, вы оставляете за дверью всю липкую и вязкую муть социального болота. Вымокший, с влажными чулками, голодный, потерявший всякую охоту к жизни, вы чудесным образом оказываетесь в передней дома графа фон Зиккингена («ein charmanter Herr», как его отрекомендовал отцу Вольфганг). Вас встречают с искренним радушием, усаживают на почетное место, до конца выслушивают, не перебивая, не зевая тайком и не глядя с тоской по сторонам. Кресла мягкие и удобные. Всё блестит и благоухает. Мраморные и живописные амуры с криминальной улыбкой целят вам в самое сердце… Еще минута — и из мокрой, тоскливо глядящей на свет Божий, курицы, вы превращаетесь в райскую птицу… И не надо тут, как заведенному (по поводу и без повода), отпускать комплименты — их тотчас же переадресуют вам…

Хочу понять, кто это сидит там у клавира рядом с Вольфгангом? Может быть, Раафф или г. Хейна, да и слышно плохо, что они там играют? Только сам граф фон Зиккинген хорошо виден, сидящий во всем голубом. Он придвинул свой стул вплотную к клавиру и с восхищением слушает игру Вольфганга, бегло комментируя её, о чем легко можно догадаться по его мимике и жестам.

Они сидят так час, два, полдня. Можно зайти в кафе, съесть чего-нибудь, выпить кофе, раскурить трубку и, вернувшись, опять найти их там же, где вы оставили их два часа назад: Вольфганг всё играет, граф фон Зиккинген взмахивает рукой, остальные фигуры расплывчато маячат на фоне окна, окрашенного закатом. Близится вечер, а это значит, что скоро придется прощаться — и уходить в свой закуток на улице Шоссе д’Антэн.

Часы перед сном — худшее для него время суток, кризисное, как перед началом выздоровления. Если представить полчища москитов, оводов, мелких гнид, облепивших голое тело, измазанное патокой, и нещадно сосущих кровь, можно реально ощутить на себе, что творится в его сознании долгими одинокими вечерами… перед тем, как, обессилев, он отключится наконец, забывшись тяжелой дремой. Приходит утро — и не приносит облегчения.

На ночь он выпивает бокал вина, съедает немного фруктов, но еще долго не ложится в постель — его пыточное место. Он вспоминает свою комнату в Зальцбурге. «Только поставьте в ней клавир и шкаф» [вырвется у него в ответ на уговоры отца вернуться домой]. Шкаф и клавир — предметы уюта, роднившие его, нынешнего, бездомного и всем чужого, с домом, утраченным навсегда. И когда уж совсем невмоготу, он твердит себе в утешение: «Есть место, о котором всегда я могу сказать — здесь я дома, здесь я живу в мире и спокойствии с моим дорогим отцом и любимейшей сестрой. Могу делать, что захочу, ибо вне службы я сам себе господин; имею свой хлеб, и могу уехать, когда сам решу». Обед там всегда вовремя, а главное — ежедневно, и никто никогда не посмеет вторгнуться к нему в комнату. Он привык, проснувшись, собраться с мыслями, как он сам называет эти минуты, когда смутные сновидения сменяются фантазиями, незаметно вытесняемые голосами мелодий. С вечера он берет в постель лист нотной бумаги и пишет неторопливо, обстоятельно, обжигаясь горячим кофе, услужливо принесенного Трезль.

После завтрака, если не надо ни ему, ни отцу на службу, приятно уединиться с ним и обсудить его новый опус. Или сыграть с Наннерль что-нибудь любимое в четыре руки. Можно подурачиться до обеда с Пимперль, облаивая пёску, возмущенную этим до хрипоты и преследующую в отместку по всем комнатам. А вечером «Стрельба», хохот, анекдоты и веселое застолье.

Живя дома, он не знает ничего, кроме музыки. День начинается с острого желания сесть за инструмент: всё остальное, что возникает на пути к клавиру, случается как-то само собой, вне его внимания. Откуда-то — из-под земли или с неба — появляется в комнате кувшин с водой и совершается омовение (Трезль). Заботливые руки незримо одевают его (Анна Мария, Наннерль). Постель заправляется, комната проветривается «святым духом» (Наннерль). Голод утоляется за завтраком омлетом с беконом и гренками со свежими сливками (Трезль, Анна Мария). Кто-то убирает тарелки со стола. Где-то моется посуда, крахмалятся салфетки. Кто-то ходит на рынок, закупает продукты, потрошит каплунов, начиняет их специями. Кто-то топит печи… Всё это там, вне обозримой им жизни, как события где-то на краю земли, о которых он знает, но участником их не является. Любимый инструмент всегда настроен, открыт для него (папá) … Здесь и кончаются галлюцинации, и начинается реальный мир, мир его музыки: звучащей пьяно и звонко, стремительно и затаенно, сомнамбулически, подобно озерной глади в лесной чащобе, или, напротив, — бурно, громко, наподобие шквала, сметающего зыбкие очертания наметившихся мелодий…

Его зовут обедать, потом — на прогулку, а после неё — к вечернему музицированию.

Кто-то прячет за горизонт солнце, устраивая для него ночь. Кто-то тихонько дышит на занавески. Кто-то, подвесив в небе луну, бродит между деревьями, задевая, вздрагивающие в тишине, ветки… Постель разобрана (Боже, кем и когда?). Молоко и крекеры в изголовье на столике. Если бы еще кто-то освободил его от одежды, но с некоторых пор ему приходится это делать самому.

Пять часов пополудни. Сумерки еще только предчувствуются. Состояние легкого озноба как в жаркий день накануне грозы. Это электрический свет, вдруг вспыхнув в вестибюле института, засиял ярче солнца. Вокруг гвалт, хлопанье входной двери. Студенты толкутся у бюста, перемещаются по фойе: обрывки фраз цепляют их, заставляя оглядываться на бегу…

Наконец все лекции и репетиции позади. В поисках свободного фортепьяно я обхожу институт снизу дóверху, начиная c самого подвала. За дверьми аудиторий, обитых дерматином, поют, говорят, играют, танцуют, шепчутся, в большом зале звенят клинки. Поднимаюсь этажом выше. Здороваюсь с деканом, обмирая, вдруг чем-нибудь «загрузит» — нет, пронесло. Ускоряюсь, прислушиваясь — здесь кто-то éсть, тут вроде тихо, толкаю дверь — занято, там тоже занято… занято, занято. Миную библиотеку, — и в закуток, где крошечная аудитория: в ней старенькое пианино, стул, окно, и двоим не разойтись — тихо. Проскальзываю внутрь. Дверь на запор, ноты на пюпитр, разминаю пальцы — и блаженно погружаю их в упругую и холодную белизну гладких, как мрамор, клавиш… Погружается и мой «Наутилус», оставив там, наверху: институт, и ХХ век, и Москву, и скудный обед в консерваторской столовой, какие-то мои влюбленности, книги, мою маму, и меня самого, мои девятнадцать лет, и все мечты… Нет, мечты ушли на глубину, сделавшись реальностью, более живой и осязаемой, чем представляется убежденному материалисту.

«Каждый пишет, как он слышит

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет…»[183]

Вкрадчивый затакт, движение вперед, шаг назад — опять кружение, ненавязчивое, но неотвязное, полное остановок, заминок, вздохов и решительных нот. И, наконец, почти связное признание, почти сердечное излияние прорывается в басах, а правая рука, осмелев, исподволь вплетает тему — исповедальную и пылкую, уже без остановок и головокружений. Чувство прорывается, оно берет верх, оно уже парит над пугливым благоразумием… Но что-то его останавливает, оно вдруг опадает, пресекается, и тема доверительного признания оборачивается виноватой усмешкой, неким шутовством и тонет в невнятном мямлянье… Это о фройляйн Розе, о любовном томлении, о тайном желании, о предчувствии, о призыве посреди бюргерского Мангейма…

Рондо зеркально отражает Анданте, но как бы вынося теперь сугубо интимную интонацию нá люди. И нет темы, которая не была бы здесь переврана десятками уст — добродушных, но и равнодушных; погубленных репутаций, состряпанных из слушков и экивоков многоустного шепота и красноречивых намеков. Где-то между нот ухо еще ловит возбужденный пульс нежного чувства, но его бесстыдно забалтывают голоса, жаждущие и ищущие развлечений…

И никогда он не изменяет себе, вдруг отстранясь в Аллегро от (условно назовем) бытования здесь на земле и отлетев… И никогда не бывает он в эти минуты безутешен, в состоянии печали или депрессии, нет, — то, что он испытывает, можно назвать ясностью духа, божественным покоем, бесстрастием ясновидения… Мгновения, которые не дают ему сломаться, отступить, разувериться, утратить вдохновение, радость жизни, позволив с той же мерой величия написать одновременно: и Волшебную флейту — людям, и Реквием — себе.

…Как один миг пролетают часы. В паузах за дверью слышны голоса и шаги, поскрипывает подо мной стул, от «пожарки» отъезжают машины… С каждой минутой я ощущаю, как всё труднее разбирать ноты в раскрытой на пюпитре тетради, и всё ярче и отчетливей надвигается сбоку единственное окно. И когда я наконец поднимаю взгляд от нот, сливающихся на пяти линейках, то вижу в окне темной комнаты ярко-желтый клочок неба над японским консульством.

Оказавшись на улице, я постепенно прихожу в себя. Редкие уличные фонари «отличниками» сияют на серебристых столбах. Не спеша иду я по ночному городу. Вся моя кровеносная система поёт и вибрирует от пальцев рук до макушки и пяток, а ночная жизнь города — в мерцании, в звуках, в шелесте, в излучинах улиц — вто́рит…

Мы расходимся одновременно. Я спускаюсь в арбатское метро. Еду до «Рижской» в полупустом вагоне, стукаясь головой о металлический поручень, и в привокзальном буфете среди подозрительных типов, пью, обжигаясь, огненное какао. А Вольфганг, обхватив себя руками, чтобы согреться, тащится по бульварам на улицу Шоссе д’Антэн, где его уже нервно поджидает барон фон Гримм, заразив своим беспокойством и мадам д’Эпиней.

Что испытывает юноша, попавший в подобную зависимость от пожилого педанта, мне хорошо известно. Потухший вулкан уже не помнит причину былых извержений камней и раскаленной лавы — камни разлетелись и остыли, лава затвердела черствой коркой. Вся энергия с дымом и искрами ушла в небо. А всё, что так божественно озаряло, — уже испепелено дотла. Путь к разумно обустроенному очагу остается, но он для старческих костей.

Хозяйка встречает в гостиной, сонная, недовольная. Уже один её вид вызывает у вас смущение. Вам и так не по себе, а тут хочется сразу, не раздумывая, выпрыгнуть в окно. Но вам любезно предлагают холодный ужин или чай, и попробуйте отказаться — ледяной взгляд хозяйки пресекает всякую вашу попытку даже в мыслях. Вас ведут к столу как на казнь. Вы страшно голодны, но кусок не лезет в горло под невозмутимым взглядом хозяйки, молчаливо наблюдающей за вами. Вы торопитесь, глотаете непрожеванные куски и всё извиняетесь; благодарите хозяйку за ужин и, с глинистым комом в желудке, бочком, осторожно пытаетесь выбраться из-за стола. Но задеваете ножку стола, тот слегка качнулся, бокал на нем дрогнул, рука резко рванулась к нему, чтобы предотвратить падение, но он уже взмыл над столом, словно пущенный из мортиры, и, грохнувшись об пол, разлетелся вдребезги. Вы бросаетесь подбирать осколки, ногой сшибаете стул, тащите, цепляясь, на пол салфетку с пустой тарелкой, — и, буквально кланяясь в ноги хозяйке, собрав горкой осколки и уложив всё это на стол, уползаете к себе в комнату.

Вас бьет нервный озноб: не умываясь, сбрасываете с себя одежду, прихватив с собой в постель первую попавшуюся книгу, и пытаетесь читать.

Но дверь бесцеремонно отворяется и уже сам хозяин тут как тут, собственной персоной. Он и не думает вас приветствовать, не для того пришел, а присаживается на единственный стул с вашей одеждой (садится на самый краешек, чтобы не подмять под себя скомканную рубашку) — и ждет. Чего он ждет, что ему вообще здесь надо? Если вас пустили под домашний кров, это совсем не означает, что вас должны лишить права на la vie privée[184], черт возьми, когда вы уже в постели.

Оне спрашивают: как вы провели день? И, конечно же, если можно было его провести крайне бездарно, то вы это, по мнению хозяина, с успехом проделали. Ваши объяснения никого не интересуют, а ваши восторги не вызывают даже осуждения. Завтра, — и вам скрупулезно, по часам расписывают день, который, в отличие от сегодняшнего, должен стать стопроцентно продуктивным. Теперь вы осведомлены, что необходимо вам посмотреть, где побывать, с кем встретиться, каким образом вести беседу, и как нижайше припадать. Есть, пить, раскланиваться, прыскать духами, угодливо говорить (зная с кем, зная о чем, зная как) — и шаг за шагом, добропорядочно и целеустремленно, с исключительной пронырливостью двигаться к смерти?.. И навеки пропасть, — так кажется юноше, так он чувствует, тем более что эта пластинка уже заезжена в их доме.

«Он довел дело до двора [напоминает Леопольд о заслугах барона, имея в виду дебют его детей в королевском дворце в марте 1764], он позаботился о первом концерте… и позаботился о втором… Знай, что может сделать человек, обладающий разумом и добрым сердцем… Он более 15-ти лет в Париже, и так сумел поставить дело, что всё у него выходит, как он пожелает».

И то правда, что имя барона первым слетало у них с языка, как только разговор заходил о Париже. Они знали, что на него всегда можно положиться, и, собственно, сама поездка задумывалась, безусловно, в расчете на него. Не будь барона в Париже, они потерялись бы на этом торжище среди кишащей толпы. «Я невероятно счастлива, что барон фон Гримм будет в Париже, — радовалась в письме к мужу Анна Мария. — Это единственное, что меня утешает. Мы сможем полностью довериться ему, он очень предупредителен с нами, он настоящий наш друг. Вольфганг, конечно, выкажет ему уважение и не пожалеет об этом».

Он бы стерпел и на этот раз, но своим внезапным появлениям в комнате барон его унизил. Опухшие на ногах пальцы, стертые в ежедневной беготне по ученикам, торчали из-под одеяла. Он приспускает одеяло, чтобы прикрыть их, — оголяется грудь; если натянуть одеяло до подбородка — видны голые лодыжки. Плюнуть ему в рожу — в самоё его благородство, в этот немой укор, сидящий перед ним. «С бароном фон Гриммом, прошу тебя, не говори нагло!» — видит он гневный взгляд отца: не тронь!

Весь облик Вольфганга — униженного, будто пойманного с поличным школьника, едва успевшего прикрыться одеялом, — вынуждают барона пристальней вглядеться в него. Монгольские глаза мальчишки «остроугольной галкой» прорезают лицо — длинноносое, синеглазое, с пухленькими губами; обычно миловидное, но сейчас искрящееся, как оголенный, замкнувший провод. Упёртое и жёсткое выражение усугубляется стриженой головой и торчащими ушами, лишенными мочек. Он амбициозен как всякий юноша, делающий свои первые самостоятельные шаги. К тому же он совершеннолетний! Перед ним открыт весь мир. У него, наконец, есть возлюбленная и он мог бы, хоть завтра, с нею встретиться, если бы существовала хоть малейшая возможность! Скоро он перевезет её в Париж или они вместе отправятся завоевывать Италию. Его ничто не остановит — пусть знает. Под одеялом что-то упруго вздернулось и начало расти, расти и расти, — при полной индифферентности на лице Вольфганга. Сказать, что барон был оскорблен увиденным, — ничего не сказать.

…Барон заметил на подушке раскрытую книгу: Бомарше «Севильский цирюльник», поднялся с краешка стула и молча ушел.

ПРОЩАЙ ПАРИЖ

Отъезд друзей из Парижа был для него чувствительным ударом. Вендлинг и Рамм, Пунто и Риттер — пошумели, покуражились в тесной комнатке у Ле Гро и разошлись, чтоб собраться в дорогу.

За окном — домá как домá, хотя и говорят — Париж. Разве глядя на город из окна темной и тесной квартирки, составившей всё ваше жизненное пространство, — ни один вам черт. Мостовые грязные, фасады серые. В дождливые дни промозгло, в жаркую погоду — синий клочок неба да солнечный циркуль поперек комнаты — вот и всё. Не оттиснуто же на каждом булыжнике золотыми буквами — Paris.

Дверь приоткрылась, но вместо Рааффа, которого он дожидался, в комнату заглянул Ле Гро. «Это mirakl [чудо] иметь удовольствие наконец вас видеть. — Да, [мне] точно так же. — Вы, конечно, останетесь у нас отобедать? — Я должен извиниться, но я уже приглашен. — Mr. Моцарт, мы должны с вами на днях встретиться. — С удовольствием, я готов. (Большая пауза) — Кстати, вы хотите написать для меня большую симфонию к празднику „Тела Господня“? — Почему бы нет? — Я могу рассчитывать? — О, да, если и я мог бы рассчитывать, что она будет исполнена, и её не постигнет участь Sinfonie Concertante».

Короче, из всего сказанного легко было понять, что симфония (К.297) имела такой успех, на который Ле Гро не рассчитывал, он так ею удовлетворен, что назвал её лучшей в концерте. Пожалуй, не совсем удачно, по его мнению, Анданте, в нём излишне много модуляций и длиннот, но это единственный упрек в адрес симфонии. «И всё только потому, — язвит Вольфганг, — что слушатели забывали здесь так же сильно шуметь и поддерживать аплодисментами, как первую и последнюю части. Но как раз Анданте мне более всего удалось, так считают все знатоки, любители и большая часть аудитории. Это уж точно Contraire[185] тому, что говорит Ле Гро».

Он, конечно же, перепишет Анданте в угоду Ле Гро, и 15 августа, на Успение Божьей Матери, симфония будет исполнена во второй раз с новым Анданте. Он сочинит для него и следующую симфонию (судьба которой неизвестна). Он бы дождался и заказа на большýю оперу, во всяком случае, дело было только во времени. Но где найти поддержку? Барон фон Гримм оправдывается перед Леопольдом: «Мне бы хотелось, чтобы мое состояние позволило существенно ему помочь. Было бы у меня два или три млн. ливров, чтобы субсидировать его все эти годы, я бы не стал говорить с вами об этом, тем самым избавив вас от всех забот, но… Моё положение обязывает меня к бесконечным расходам, не сравнимым с прежними. За тридцать лет, что я во Франции, я никогда не был в столь стесненных обстоятельствах, чем в этом году».

Вот так мы малодушничаем и уступаем меркантильным соображениям, находясь в двух шагах от своего звездного часа, — выразил барону свое соболезнование мой филосóф. — Барон умен. Он и дальше будет держаться в отношении Вольфганга как потенциальный меценат, утверждая: «Я ничего не хочу слышать сейчас о возвращении мне долга. Когда вам будет удобно, мы сочтемся. Я вам уже говорил, что хотел бы иметь возможность выплачивать пенсион вашему сыну». К сожалению, наши желания не всегда совпадают с нашими намерениями.

Пока же, будто сговорившись, все разбегались — кто куда. Завтра собрался уезжать и г. Раафф — через Брюссель в Ахен и в Спа, а затем в Мангейм. Доживает в Париже последние деньки и граф фон Зиккинген, готовясь отправиться в Майнц. Сидит на чемоданах и барон фон Гримм в ожидании нового посольства. Вендлинг в легком кабриолете уже мчится где-то по дорогам Франции. А Пунто, Рамма и Риттера — Вольфганг провожает сегодня.

Они торопятся к себе в Мангейм к женам и детям, любимым женщинам, к стабильной службе — там их дом. Всей компанией друзья спешат к почтовой станции узкой улицей, пронизанной дрожью сквозного ветра. Вендлинг их поразил. Он укатил раньше в закрытом двухколесном кабриолете, предназначенном для двух не слишком грузных мсье. Они же будут вынуждены путешествовать дилижансом — громоздким и жестким. С легким сердцем расстаются они с Парижем, обремененные денежкой в кармане, и дудят из дилижанса на прощание шутливую импровизацию на мотив французской песенки: «Dans un bois solitaire» (Как-то раз одинокий, печальный…)

Вольфганг плачет, возвращаясь, не от горечи расставания и не от жалости к себе горемыке, а просто так, что жизнь такая — c’est la vie.

Следом уехал г. Раафф. Еще вчера они сидели вместе в его комнате, которую тот снимал у г. Ле Гро, и говорили о французах, о м-ль Вебер, о службе при дворе Карла Теодора, нынешнего баварского курфюрста. Раафф слушал невнимательно, снимая с пухлых пальцев, посверкивавшие перстни, и, машинально пересчитывая, раскладывал их перед собой на полных коленях, тыча в каждый пальцем. Вдруг неуверенно шарил взглядом, в поисках завалившегося перстня, рассеянно ощупывал под собой кресло, кося глазом на пол, и, обнаружив его, с трудом надевал на короткий палец.

Они музицировали и нахваливали друг друга, хотя пение Рааффа ему совсем не нравилось. «Это я понял сразу после того, как услышал его на репетиции „Гюнтер“ Хольцбауера. Он был в цивильной одежде, в шляпе и с тростью. Когда он не пел, то держался принужденно, растерянно, как малый ребенок [замерший] перед кучкой своего г [овна]». Обедали внизу у г. Ле Гро, где никогда не скудели амбициозные таланты, критикующие всё и вся.

Нет его больше в Париже, нет, уехал, пустота, вакуум.

«Элегантный молодой человек [г. Кюмли, художник] пришел утром повидать меня, и говорит: мсье, я пришел от этого мсье, — и он показал мне портрет, на котором был изображен г. Раафф очень похоже» Это было прощание. Странное, разве нет?

И опять день да ночь — сутки прочь. Хожу, мыкаюсь по комнате, не знаю куда податься — всё не в радость… Вот в такие минуты пробуксовок и душевной маеты — время вдруг двинулось и пошло… Вам всё кажется, что вы ещё с ним в одной упряжке, в привычных хлопотах, в суете дня — а оно уже шумит, пихается, подмигивает огнями офисов, ресторанов, банков, элитных «высоток» с пент-хаусами под крышей и обтекает вас со всех сторон, как река застрявшую корягу. В детстве оно не поспевало за смышленым, пытливым, бесстрашным тобой — тяжелое, неповоротливое. Потом вы слились воедино, и оно исчезло, растворилось, будто перестало существовать — ужасное коварство. И вот — уже уходит, прости и прощай… «Что было любимо, всё мимо, мимо»…[186] И ничего не остается как «стать водой, разлитой по земле, которая не может быть собрана». Так, с годами, человек естественно переживает своё время. Но ужасное проклятие, если оно покидает вас в юности — вáс, жизнь которого с самого детства выстраивалась на успех, а восхищение и поклонение предполагались как данность, как воздух. Париж — тот, успешный Париж — манил былой славой, маячил в сознании как fata morgana. И вдруг — облом. Он оказался в состоянии слабой песчинки, которая, долго покоясь на скале, считала себя скалой, пока не задул ветер и не понес её над землей, бесцеремонно кувыркая, в то время как скала не шелохнулась, даже не уменьшилась… Синдром чудо-ребенка, как неизлечимая болезнь, не отпустит уже никогда, лишив полноценного бытования (в качестве мужа, отца, мужчины) и вдвое сократив жизнь…

Могло ли такое прийти в голову Леопóльда? И не только такое могло, окажись он в 21-ом веке. Но там — в 18-ом, он знать ничего не хотел, кроме одного — его сын станет, по крайней мере, кавалером Глюком, а еще бы лучше — Сальери, если не будет «пренебрегать настоящим и всерьез задумается, каким образом достичь всего, что он вбил себе в голову». — «А разве я лишен прилежания, избегаю трудностей, работы… я этим занят весь день, но я люблю размышлять — упражняться — созерцать» То-то и оно, ловит его на слове отец. «А ты не должен зарабатывать деньги на жизнь?..» Легкомысленность, доверчивость, леность, переоценка своих возможностей мешают, по его мнению, преуспеть сыну. «Ты же постоянно заряжен на перспективу, которая еще чрезвычайно далека». — «Если писать мелочи, то и малого достигнешь… если же мне предложат написать большую оперу, я не испугаюсь… мысль, что буду её писать, меня окрыляет, я дрожу от нетерпения показать французам, кто — мы, немцы, и чего стоят они». — «Если ты всё еще продолжаешь строить воздушные замки и забивать себе голову чепухой отдаленного будущего, ты не продвинешься ни на шаг… Ты сейчас в Париже, и должен ловить малейшую возможность заработать minimum на свое содержание… За всё надо платить — это мудро, достойно, и принесет больше чести, если хочешь оставаться у мсье барона фон Гримма.… Я тебе никогда не говорил об обстоятельствах мадам д’Эпиней, но поскольку ты живешь у неё и, без сомнения, обедаешь там, послушай, что я тебе об этом скажу. Её положение далеко не блестящее, как ты, может быть, думаешь… Она вынуждена жить на деньги мужа[187]… Мсье фон Гримм тоже переживает не самые лучшие времена… Это разные вещи — приглашение на обед, или постоянное присутствие за столом, что может выглядеть нескромно». Но и на этот раздраженный окрик отца Вольфганг заметит скороговоркой: «Я не стóю ей ни гроша, их стол неизменен — в доме я или нет, они никогда не знают, буду ли я к обеду».

Он не может признаться отцу, что всячески ускользает от встреч с бароном фон Гриммом, давно жертвуя обедами у мадам д’Эпиней. И в комнате, отогревшей его в первые дни после похорон матери, а ныне смахивающей на арестантский погреб, он старается бывать только по ночам — вне их дома ему легче дышится. Но Леопольд безжалостен, он постоянно ему твердит: «Нельзя ничего требовать даром, иначе это выглядит как злоупотребление добротой». Он бьет по самому больному, цитируя в письме к сыну мнение о нем барона, которое, как видно, и сам разделяет: Мы [с Гриммом] «прекрасно понимаем, что, будучи в Париже 4 с лишним месяца, ты мало продвинулся, однако съел почти 1000 ливров… Я написал ему, что гарантирую все расходы… Я надеюсь, что ты способен жить один, не делая долгов… Представь, что ты, сохрани Бог, заболеешь или не будешь иметь средств… Не станешь же ты брать деньги у людей с добрым сердцем, [дающих] только из милости и жалости к тебе».

Парижское солнце сфокусировалось на полыхающей щеке Вольфганга, замершего на бульваре Бон-Нувель, и обожгло. Безуспешно ищет он в полемике с отцом веских доводов и упрямо чертит на земле числа, опробуя новую технику для творчества в качестве антитезы незыблемым законам барочной музыки. С аккуратно вычерченной цифровой таблицей сверяет он, бросая игральные кости, выпавшие очки, и что-то быстро вписывает себе в книжечку. Думаю, что современная алеаторика[188] знает в этом толк.

«Не слушай отца, — возмущается во мне поборник справедливости, — барон просто кривое зеркало — и отражение, им искаженное, не виновато, что оно таково, каков барон. Спрячь игральные кости и иди, иди домой. Каплет-каплет, день портится, вот уже пасмурно, сыро, набережная в тумане… Но Вольфгангу обидно: отец либо забыл, как живется музыкантам в Париже, либо по какой-то причине просто несправедлив к нему. Как он не понимает, что «здесь всё имеет свою твердую цену, если, к несчастью, ты не понравишься французам — это конец». А он всё своё: «У тебя нет учеников, пиши новые вещи, но только коротко, легко, популярно… даже если ты продашь их недорого, мой Бог, это сделает тебя известным». Нет, не понимает, что «если писать мелочи, то малого и достигнешь», и еще неизвестно приобретешь ли известность. Нет, уж лучше дождаться своего часа.

Дождик и впрямь накрапывает, потемнели дорожки, особенно ярко кучкуются на клумбах осенние астры. По бульварам прогуливаются парижане, сохраняя в толпе отрадное чувство публичного одиночества, которое выражено на их лицах молчаливой просьбой: не оставляйте нас, но и не нарушайте наш покой.

«Ты, может быть, боишься себя уронить этим?.. Бах в Лондоне — издавáл что-либо другое, кроме подобных мелочей? Мелочь может стать шедевром, если только написана естественно, т.е. легко, и свободно, основательно разработана. Так писать труднее, чем сочинять все эти мало кому понятные искусствен…»

О Боже, — мог бы воскликнуть, услышав такое, Иоганн Кристиан, наблюдая за Вольфгангом из окна экипажа. Этот ребенок мало изменился. Сидит себе под дождем на корточках и что-то чертит на земле острым камнем. Бах растроган впечатлением, которое произвела их встреча на Вольфганга, когда он окликнул его из экипажа. Простодушие ребенка, с улыбкой кинувшегося к маэстро, и вместе с тем врожденное чувство достоинства — обезоруживали.

Иоганн Кристиан явился из мира детства, где маленький Вольферль слыл диковиной игрушкой. Там он всегда был в центре внимания, там даже Гёте, великий эпикуреец, только из толпы и давки мог увидеть его, непринужденно шагавшего по сцене — при шпаге и в камзоле, расшитом «золотом». О масштабах его популярности, его детской славы помнил и Кристиан Бах, помнил и хозяин Сен-Жермен маршал Луи де Ноэй, в поместье к которому отправился Бах, прихватив с собой и Вольфганга. «Теперь я хочу вам рассказать, как я прибыл в Сен-Жермен [вместе с Бахом и певцом-кастратом Тендуччи]. Нас встретил маршал. Вы должны его знать (ибо он говорит, что я уже приезжал сюда 15 лет тому назад, но я этого не припомню)». Это одно из богатейших загородных поместий Франции, но он его не помнит. Сколько же этих знатных семейств ему пришлось посетить в тот год.

«Я отправился в Сен-Жермен, думая вернуться в тот же вечер». Saint-Germain-du-bel-air… Нет!.. Saint-Germain-du-Bois… Нет!.. Saint-Germain-du-Plain… Нет!.. Saint-Germain-eu-Laye… Да!.. Станция «Ivelines» вверх по течению Сены, вдоль которой мчится, теряясь в пышной листве, карета, запряженная шестеркой лошадей… Замок построен в 1539 году архитектором P.Chambiges. Часовня и главная башня зáмка XIII и XV веков… Карета въезжает в тень от привянувших гвоздик — бархатисто-розовых в зеленой вазе на чернильном окне, у которого я, как засохшая смоква, скрючился за столом… Дороги сбегаются и разбегаются, в глазах рябит… От внезапного звонка вздрагиваю — трезвонит телефон. Беру трубку: «это я, — слышу голос моего друга, — я из Лиона» (Lyon — отпечаталось в сознании люминесцентными буквами). Мелькают в окнах кареты отражения деревьев. Над головой раскрывается закатное небо. От земли идет теплынь вперемешку с пылью, с неба веет прохлада от бледного оттиска луны… Глаза уже подсели на французские дали: холмистые, со средневековыми замками, игрушечными поездами, синью долин и зеленью лесистых склонов, — до того бесконечных, что взгляд не устает продвигаться.

Я кричу в телефонную трубку: Серж, смотри вокруг, во все глаза — tu es en France[189] — вдыхай её воздух: твои глаза — мои, твои легкие — тоже мои. Нам бы только понять, что стои́т у нас на пути — к кому-то или к чему-то. Боже! неужели — мы сами? И всё? И нет больше препятствий?!… Я бросаю к черту свои почеркушки, промокашки — не засыхать же на корню, — и на перекладных (автобусом, машиной, электричкой) — в Париж. Мне еще — билеты, визы, сборы, а ты уже в Лионе, тебе до Парижа добраться — раз плюнуть. Кричу ему в трубку: бросай все дела, отложи хоть на денек, и поезжай!..

…Вот я на вокзале, вот на берегу Роны, стою счастливый, раскинув руки, вот я в Клюни́ — фотография за фотографией падают на пол… Вольфгангу хорошо, он сейчас в Saint-Germain-eu-Laye, всего в 21 км от Парижа (пешком 5 часов), вокруг прекрасный лес на 3560 га, высаженный террасами для укрепления склонов. Он сидит в беседке за дружеской трапезой с Бахом, Тендуччи и хозяином поместья маршалом Луи де Ноэй. Ка́к я им завидую. Из беседки открывается вид на реку, мо́рщившуюся от нестерпимого закатного солнца. Тянет речной свежестью вперемешку с запахом вянущих трав, душистым и сладким, и с ароматом горячего кофе.

Бах, тихий, простой и совсем не маститый, каким казался маленькому Вольферлю в Лондоне. Тендуччи ласков и предупредителен как близкий друг. Маршал Луи де Ноэй щедр и гостеприимен. Между прочим затрагивает он и тему Concerts Spirituels, в которых дебютировал Вольфганг со своей парижской симфонией ре мажор, об успехе которой маршал уже наслышан. «Да, я не пренебрег «premier coup d’archet», — усмехается Вольфганг, вспомнив остроту Далль’Абако, и тут же её пересказал им: «M [onsieu] r, — обратился француз к своему собеседнику в Мюнхене, — vous aves ete a Paris? [далее в переводе] — Да! — И вы побывали в Concert Spirituel? — Да — Как вам понравился первый удар смычка? — Да, я слышал первый и последний. — Как последний? Что вы хотите этим сказать? — Ну да, первый и последний, и последний доставил мне больше удовольствия». Смеялся даже маршал, хотя Вольфганг по ходу рассказа сообразил, что это не совсем учтивый анекдот в компании француза. Но, слава Богу, у маршала де Ноэй оказалось достаточно чувства юмора.

Вольфгангу было обещано, что в Англии ему не удастся отделаться так легко, как «premier coup d’archet» или «Безделушки»… (Бах виделся с Жан-Жоржем Новерром накануне, и вовсе не находит ничего зазорного в том, чтобы сочинять музыку для балета.) И Вольфганг, как достойный сын своего отца, заметит ему галантно, что придерживается того же мнения, и что небольшие вещи, основательно разработанные, сочинять труднее, чем «все эти мало кому понятные, искусственные гармонические исследования и трудноисполнимые мелодии. Хорошая композиция, план, il filo — вот что отличает мастера от бракодела даже в мелочах», — приводит он для большей убедительности слова Леопольда.

Il filo, il filo — все стали искать наиболее точное определение этому понятию… Il filo — последовательность и взаимосвязь мыслей, — предположил Тендуччи; il filo — органичность и единство частей целого, — уточняет Вольфганг; il filo — та воображаемая «нить Ариадны» в хаосе еще несуществующего целого, придерживаясь которой, никогда не собьешься на второстепенное, но всегда останешься в границах соразмерности и самодостаточности, — подытоживает Кристиан Бах.

Со дня его приезда в Париж немного попадалось Вольфгангу истинных ценителей его музыки, а тут — сам Иоганн Кристиан Бах. «Я люблю его, — расчувствовался Вольфганг в письме к отцу, — всем сердцем — и глубоко чту; а он — это уж точно — хвалит меня и в глаза и за глаза без преувеличений, но зато вправду и всерьез».

Ему захотелось сыграть для него лучшее из того, что он здесь написал. Вольфганг слушал смешливого Тендуччи, улыбался Баху, вежливо кивал маршалу Луи де Ноэй, а сам мысленно перебирал свои парижские сочинения, сходу отвергнув хоры к «Miserere» Хольцбауэра (впоследствии утерянные). С досадой отвернулся от концертной симфонии, не исполнимой, к сожалению, без мангеймской четверки. Даже если бы была партитура, но и той у него нет. Вся симфония в голове, а мысли, даже музыкальные, читать еще не научились (так и не знаем мы, что у него звучало в голове, может быть совсем не тот дошедший до нас вариант в Es-dur Anl. 9). Концерт для флейты и арфы он затоптал и сунул ногой под стул подальше, чтобы не осквернять их праздник физиономией бесчестного герцога де Гин. Сонату для фортепьяно ля минор — он промахнул, чтобы не разреветься. Ми-минорный дуэт для скрипки и фортепьяно — он еще не перегрыз с ним пуповину. «Безделушки» — в самом деле безделушки, не стоят внимания. Симфонию для Concert Spirituel он уже выборочно сыграл им в качестве примера французского вкуса. Позлословили, посмеялись, но в финальном Allegro улыбки засохли. Бах слушал с нескрываемым одобрением, в его глазах, серьезных и отрешенных, блеснули слёзы… Французские ариетты «Лизóн спала» и «Прекрасная Франсуаза» он отложил для вечерней импровизации, когда вся компания перейдет в гостиную, зажгут свечи, все будут навеселе, расслаблены, слегка сентиментальны, слушая друг друга и одновременно витая в собственных мыслях… Речитатив и ария «Народы Фессалии» он пишет для Лиз, она еще не закончена, да и не начата по существу, если иметь в виду текстовой аналог тому, что уже звучало в нем… Скрипичная соната ре мажор? Как не хотелось ему брать в руки скрипку! Она всегда вторгалась в его жизнь — нежданной, нежеланной. Живые кольца её пленительной кантилены поднимались со дна души, обвивая и завораживая его так, что бедный мальчик и сам не сознавал еще, кто там вздыхает de Profundus [из глубины], из самой его сердцевины. Он оглядывался, потерянный, потрясенный, — не слышат ли это и другие? Но этого не слышал никто: и не слышал, и слушать не хотел. Не себя предлагал он услышать — маленького инфантильного Володю, всегда готового довольствоваться добротой первого встречного, а того Моцарта, о котором Карл IV Теодор, курфюрст баварский, скажет: «просто, не верится, что в такой маленькой голове сокрыто нечто столь великое?»

Для барона фон Гримм, полгода, проведенные Вольфгангом в Париже, казались зря потраченным временем. Для отца (Леопольда) — чередой упущенных возможностей. А для самого Вольфганга поводом для угрызений совести: «Я не привезу ничего законченного, кроме моих сонат». Но если и нам согласиться с ними, то выяснится, что фортепьянная соната ля минор и дуэт ми минор для скрипки и фортепьяно, сочиненные в эти полгода ничего не стоят, а вот место учителя при каком-то дюке или должность концертмейстера при дворе с лихвой оправдали бы эти полгода путешествий и ту 1000 флоринов, которые они с матерью проели в пути?.. Бог с вами, господа.

Моцарт играл им ля-минорную сонату, завораживая навязчивым, внушаемым ритмом, втягивая в цикличность её сомнамбулического кружения, переходя от одержимости к прострации, выражая минутную боль и бесчувствие, стучавшие в сердце — там там тарам там тарам трам там-там. И закончил «убегающей вспять дорогой», — сумасшедшим финальным presto, жесткий и галопирующий ритм которого, внезапно обернувшийся для нас невинной детской беготней вприпрыжку, увлек всех за собой в аллеи Люксембургского сада.

Маленький Марсель[190] ловит взглядом, выпорхнувшие на бегу из-под краешка платья, белые чулочки, присушившей сердце девочки. Чувство такое открытое, горячее, как парижское солнце, своей стихией пронизавшее пространство сада. Это чувство беспечности и какое-то темное густое вожделенное чувство тайны. Это и радость движения, когда скачется, подпрыгивается, когда сами ноги пушинкой несут вдоль аллей и дорожек от закипевшего в груди счастья и ощущения личного бессмертия. Это и тишина отхлынувшей энергии, и изумление от почти физического соотнесения себя или с облаком, плывущим над Парижем, которое неуловимо закручивается, затягивается в белоснежный водоворот, или с мускулистостью упершихся в небо деревьев — в напряжении усилия содрогающихся листвой. Теплый воздух напирает, давит в лицо, в грудь и, спружинив, снова откатывается назад к цветочной клумбе, наполняя всё вокруг жесткими дурманящими запахами, которые проспиртовывают кровь тоской по совершенству…

О чем думал Иоганн Кристиан, слушая сонату?..

Им не суждено было больше встретиться, и не только при жизни, но и в вечности… «Порвалась связь времен».[191] Бах так и не расстался с 18-тым веком, а Вольфганга стремительно вынесло уже в 21-й, где он, поди ж ты, всё еще свой.

Всю дорогу со дня отъезда Вольфганга из Зальцбурга и до возвращения домой его будут преследовать многозначительные вздохи отца, его попреки за каждый своевольный шаг, за спонтанные сердечные увлечения, за джентльменские поступки, за лишний истраченный крейцер. И это всё будет сопровождаться демонстрацией жертв, принесенных отцом и сестрой, явной спекуляцией на родственных чувствах и ударами ниже пояса типа: «я без тебя умру». И сколько еще ненужных, но ранящих душу слов обрушится на него — рéки, и бурные, и тихие, но всегда мутные от слез.

И вот однажды внутренний голос, разбудив Леопольда посреди ночи, сухо скажет: он там один. Комната пошатнется и заходит ходуном. Леопольд закроет глаза — нет, не помогает. Держась за край кровати, он судорожно нашарит на полу домашние туфли. Пошатываясь, добредет ощупью до стола, зажжет свечу, испытывая при этом животный страх. Опасность, угрожающая сыну, так для него очевидна, что вернуть его домой надо немедленно и любой ценой. Всё говорило за это: и мелкие неудачи, и отсутствие жилья и денег, и приближение зимы, и нездоровье мадам д’Эпиней, и семейные долги, и, главное, мнение барона фон Гримма, которому он доверял как самому себе. Не время еще — говорили его письма. И едва только Леопольд понял, что в Зальцбурге готовы обратно взять сына на службу, он резко изменил тон своих писем, и начал исподволь его обрабатывать (другого слова тут не подберешь). Эта ночь была такой же кошмарной, как и та, когда было написано им письмо 12-го февраля, начатое с fortissimo: «Твое письмо я прочел… с изумлением и страхом… всю ночь не мог заснуть, и так устал, что был вынужден писать медленно, чтобы к утру закончить ответ». Нынешнее — в Париж, не отличалось логикой, но в нем чувствовалась растерянность и тот же страх. «Тебе придется немало зарабатывать, чтобы ты был в состоянии выплачивать свои долги… равно как и платить людям, которые находятся в услужении… Или жить там, как приблудная собака, и погибнуть… Нельзя заработать таких денег, особенно, если нет надежды написать большую оперу… Освободи меня наконец от ночной бессонницы, и сделай так, чтобы я как можно скорее смог обнять тебя с неописуемой радостью».

Тонкий психолог, он меньше всего говорит теперь о деньгах, о квартире, о недоброжелателях разного рода, в том числе и среди музыкантов, но касается самой воспаленной зоны Вольфганга: «Тебе не нравится в Париже, я думаю, что ты не так уж и не прав. [Т] ы вымáтываешься с учениками… из кожи вон лезешь, чтобы их найти и удержать… Усталый, изнуренный работой ты приступаешь к сочинению музыки и… Ты хочешь так продолжать жить изо дня в день в стране, которую ты не любишь? [В самом деле, удручающая перспектива каторги — в этом „изо дня в день“] … Я знаю, что это наименьшее из твоих желаний [он знает то, что Вольфганг сам неоднократно ему высказывал]. Ты хочешь покинуть Париж [И вдруг Леопольд задумывается, оказавшись как бы совершенно неожиданно для себя перед этой новой для него и сына перспективой. Хорошо, соглашается он, подумав, давай (вздыхает) рассмотрим это со всех сторон], кто оплатит твою дорогу?.. [А дальше повисает такая мучительная пауза, что понимаешь — он хороший актер: умение держать паузу самое трудное в этой профессии]. Может быть, я?.. Кто оплатит твои настоящие долги?» Я восхищаюсь вами, герр Леопольд, хотя мне и неловко наблюдать за вашей игрой с сыном. Я вижу, что между вами нет больше искренности… дальше, кто кого переиграет.

В виде пробного камня отец организует письмо аббата Буллингера, которому Вольфганг полностью доверял как другу. В ответ Вольфганг вынужден оправдываться: «Вы пишите, что, отныне, меня вовсе не заботит то, что у меня есть отец, и мне теперь незачем больше открывать ему все мои мысли и во всём ему доверять. Каким бы это было несчастьем, если бы я нуждался в подобном увещевании». Не посмел отец с ним открыто объясниться, а Вольфганг сделал вид, что не понял, о чем речь, будто со дня отъезда из Зальцбурга ничего не изменилось в их отношениях. Жаль, что Леопольд никогда больше не напишет сыну письма́ подобного тому, какое было им послано 12 февраля 1778 года в Мангейм, где он говорил всё, что думал, горячо, сбивчиво, не заботясь о впечатлении, что-то с обидой, что-то с насмешкой, но в глаза и откровенно, как на исповеди. И Вольфганг никогда больше не сможет услышать отца с той сыновней доверчивостью, с какой он привык воспринимать его слова с детских лет. Их диалог будет в дальнейшем изобиловать множеством подтекстов, недомолвок, многозначительных пауз, свойственных психологическому театру. Леопольд, повторяя признания сына, сделает свои выводы и представит их Вольфгангу, как его собственные. А тот, не прекословя отцу, стараясь точно попасть в его тон — свои. Мне кажется, он так заигрался с отцом в эти игры, что даже наедине с собой забывал снимать маску. « [Х] отелось бы и [мне] выбраться из Парижа, который видеть я не могу, хотя дела мои идут сейчас всё лучше [он как всегда уступает обстоятельствам и напору родных на пороге успеха]. Не сомневаюсь, что если бы я смог здесь потерпеть несколько лет, то с честью справился бы со всем, что задумал». Но это же было и в фарватере ваших с ним планов, герр Леопольд? Однако свою «поддержку» сыну в форме раздувшегося мыльным пузырем недоумения, отец выскажет только после того, как сын уже будет далеко от Парижа: «Мне совершенно непонятно желание Гримма ускорить твой отъезд. Ты мог бы с успехом оставаться в Париже еще несколько дней [?!], дожидаясь моего последнего письма… Особенно, если ты был уверен, что заработаешь немного денег». Очередное лукавство, когда на деле у него всё уже договорено — будьте спокойны! В Зальцбурге только ждут скорейшего — нет, не ответа, но подтверждения на сделанное Вольфгангу (через отца) предложение. Плохо идут письма — факт; они могут долго идти, могут даже потеряться в дороге. Вольфганг может заболеть или не сразу выехать по серьезным причинам — то есть, всё дело во времени, а не в его выборе. Раздумывать при дворе архиепископа Коллоредо не принято, за всех всё решает князь. Ответить ему отказом нельзя, но и дать согласие без Вольфганга невозможно. Надо вынудить сына, как можно скорее, прислать свое «да».

И мимоходом, но достаточно внятно, ему дают понять, что они с Наннерль ради него готовы на всё, именно на всё. Разве «ты захочешь там рисковать, не принимая в расчет тех, кто тебя обеспечивает?..» Вопрос? утверждение? Нет, нет, нет — вопрóс: ты тáк хочешь, мы просто интересуемся с твоей сестрой? Если нет прямого вопроса, может не быть и прямого ответа — одни предположения, намеки, размышления.

Л. «Ухудшение здоровья мадам д’Эпиней, сделает невозможным пребывание у неё». «Если мсье ф. Гримм отправится в путешествие, то тебе придется покинуть их квартиру». «И. Кр. Бах обещал написать тебе из Англии и что-нибудь, возможно, найти для тебя. Но это означает заниматься всё тем же ремеслом, только там, где тебя могут посадить в тюрьму за долги в 4 или 5 гиней». «Архиепископ же не только согласен на всё (ты получишь 500 фл.), но очень извинялся, что сейчас не может назначить тебя регентом… « [О] н всегда хотел платить тебе больше… одним словом, к моему изумлению, извинения более, чем вежливые».

И дальше, все возражения сына отметались ответами недвусмысленными и исчерпывающими:

В. «Я стал здесь очень известен 2-мя моими симфониями (из которых последняя была исполнена 8-го числа)». «Зальцбург не место для моего таланта. Музыканты там не пользуются уважением».

Л. «Музыка М. Гайдна (в антрактах спектакля) так понравилась архиепископу, что [Гайдн] был удостоен чести услышать о себе, будто [архиепископ] и предположить не мог, что Гайдн способен написать нечто — такого уровня, и теперь [Гайдну] положено вместо пива пить только бургундское. Какие прекрасные слова».

В. «Я хочу дирижировать за клавиром и аккомпанировать певцам».

Л. «Ты получишь декрет концертмейстера как и прежде… Мы будем иметь 1000 фл. в год» …клянусь тебе, как твой отец и друг, ты не будешь играть при дворе на скрипке… [Но] я готов держать пари, что прежде, чем ты позволишь исхалтурить твои композиции, ты предпочтешь сыграть их сам…

В. «Но в конце концов он опять поставит надо мной постороннего».

Л. « [O] н дает А.Ф.Парису [второму органисту] 5 фл. прибавки, чтобы тот взял на себя бóльшую часть служб».

НЕТ — зажигается на табло огромными буквами.

В. « Bо-вторых, [в Зальцбурге] нет театра, нет оперы».

Л. «Архиепископ заявил, что если ты захочешь написать оперу, он отпустит тебя… Он собирается взять еще и певицу в придачу к кастрату, чтобы иметь возможность ставить оперы здесь».

НЕТ — вспыхивает красным светом и панически мигает сигнал бедствия.

В. «Человек с суперталантом… чахнет, если остается на одном месте.

Л. «В Зальцбурге ты будешь на полпути между Мюнхеном, Веной и Италией… Остаться в Париже? — тогда все надежды, связанные с Мюнхеном потеряны… тогда потеряны надежды на Италию… ты сейчас слишком далеко отовсюду… Ты заработаешь известность в Париже, но тебя забудут в Мюнхене и в Италии».

И очень сильный ход (до ангажемента Лиз в мюнхенской опере):

Л. «В Париже ты не сможешь им [Веберам] оказать никакой помощи… Здесь же, ты вскоре услышишь о м-ль Вебер. Я очень часто пою [при дворе] свои похвалы ей, и буду размышлять над тем, как сделать так, чтобы её тут услышали».

И после получения Лиз ангажемента (с облегчением и вопросом — а мы что же?):

Л. « [T] вое желание видеть семейство Веберов с доходом в 1000 фл. осуществилось. Я получил 15 сентября новость из Мюнхена, что граф Зэау принял м-ль Вебер в труппу немецкой оперы с окладом в 600 фл., что с отцовскими 400 фл. и составляет 1000 фл.».

И, наконец, на Вольфганга обрушился настоящий астероидный ливень из отцовских доводов, обещаний, комментариев, откровенных и тайных:

…Ты утверждаешь, что вероятность реализации твоих планов возрастет, если ты останешься в Париже?..

…рискуя здоровьем и, может быть, жизнью…

…выживая день за днем…

…мирясь с ужасным вкусом французов…

…с необходимостью пресмыкаться…

…с тысячью забот…

…тогда как здесь ты можешь работать за столом или в постели, спокойно просыпаться без страха — тут я возьму на себя все твои заботы. У нас будет достаточно денег, чтобы откладывать ежегодно более 3000 фл.

…наконец, твое присутствие здесь возвратит жизнь твоему отцу, потерявшему покой, который тебя любит больше, чем может об этом сказать…

…Архиепископ, когда послал за мной во второй раз, был в таком ужасе от того, как я выгляжу, что сказал об этом всем присутствующим…

…Ты знаешь, что граф Зэау остановился в Мюнхене у Вендлингов? Без сомнения разговор о тебе возникнет там неоднократно… Одним словом, надо быть в тех краях, где надеешься о чем-то договориться [главное, выманить из Парижа, а там уже дело техники]…

…Короче, ты должен или отправиться в Мюнхен [он уже прозондировал обстановку при дворе и оценил как нулевые шансы Вольфганга быть принятым там в качестве композитора немецкой оперы], или тотчас же вернуться в Зальцбург…

…мой план необходим, чтобы нам рассчитаться с долгами, а тебе помочь реализовать твои проекты… никто не может спасти мою жизнь, кроме тебя; никто не поможет тебе со всей искренностью и эффективностью устроить твое счастье, как твой отец…

…[иначе] я буду вынужден оставить тебя [на произвол судьбы], если так будет продолжаться, если ты откажешься следовать моим советам и моей отцовской воле. Я стану несчастнейшим и презираемым человеком, я не смогу выплатить накопившиеся долги…

…Меня непрерывно спрашивают, зачем мы остались вдвоем [с Наннерль] в этой огромной квартире, которая стоит так дорого. На это я говорю себе: или я умру, или ты вернешься…

…ты вернешься с честью, потому что все знают, что тебя просили вернуться […] весь город приветствует твое решение поддержать отца…

…Обещаю… что больше не будет как раньше, когда мы вынуждены были по 10 раз пересчитывать каждый крейцер, прежде чем его истратить…

…У нас в доме конюшня, я хочу воспользоваться этим и заиметь лошадь…

…Первый мажордом предлагает тебе свою лошадь…

…д-р Прекс — его прекрасную гнедую…

…Луиз Робиниг — её любовь…

…я — моё здоровье, долгую жизнь и всё, чтобы ты хотел пожелать твоему отцу…

…твоя сестра свою сестринскую дружбу, свою любовь и свою заботу…

…Трезль, служанка, 13 каплунов, которые она купила для тебя…

…Пимперль — тысячу облизываний… Ты можешь просить больше…

…Что касается мад [емуазель] Вебер, ты не должен думать, что я имею что-то против этого знакомства… Ты мог бы просить её отправлять письма… на любой другой адрес и получать их тайно, если не чувствуешь себя в безопасности от моей нескромности…

…Мы считаем дни, когда сможем тебя обнять…

…Служанка Трезль, эта безумная, купила еще 6 каплунов…

…Наннерль купила для тебя вчера пару великолепных кружевных манжет…

И горько и смешно наблюдать на какие ухищрения готов пуститься Леопольд, чтобы принудить сына вернуться. Даже посторонний, спустя многие десятилетия, испытывает на себе его широкомасштабное давление по всем направлениям. Прежде всего, отсекается возможность отступления: барон фон Гримм едет путешествовать, здоровье мадам д’Эпиней подорвано — и значит, нет квартиры; переезд в Англию по рекомендации Баха мало что изменит, но за долги там грозит тюрьма; ослушается отца — тут же прекратится финансирование его пребывания в Париже.

С другой стороны, если вернется в Зальцбург, перед ним открываются невиданные и горячо им желаемые перспективы: сочинять музыку, не думая о заработке; жить на всем готовом, как в детстве, к чему он привык, снова возложив на плечи отца все хлопоты, проблемы, денежные расчеты. Опять-таки светит поездка в Италию, заказ оперы в Мюнхене и даже, что совсем уж невероятно, — в Зальцбурге, где, возможно, будет петь и Лиз. Он будет волен распоряжаться своими деньгами; его освобождают от игры на скрипке при дворе; ему дарят лошадь; право свободно переписываться (и встречаться) с Лиз. Впрочем, есть и другие хорошенькие девочки (осторожно намекает отец) — например, примадонна оперетты, которую рекомендовали Леопольду как возможную ученицу: осанка, манеры, яркая внешность, красивый голос… Его покупают, — зевает мой честняга, — вместо того чтобы прислушаться к сыну, пренебрегши пристрастным мнением барона фон Гримма, долговыми обязательствами и собственными предубеждениями, и взглянуть на всё сыновними глазами. Помоги ему отец в осуществлении его замыслов, — ан, может быть, дела сына и устроились бы к общему удовольствию, а их отношения только окрепли бы. А так — всё рухнуло. Два года спустя сын оказался в Вене, их связь ослабла, став почти формальной… Всё так, соглашаюсь я, но кто поручится, что, оставшись один в Париже, он выжил бы без посторонней помощи — уже не вундеркинд и еще не зрелый мастер…

Много печали переживает душа в конце жизни — печали и умиротворения — и после крушения любви, и на исходе старого года, и на поминках ушедшего лета, и на закате дня, когда она ищет сосредоточенности, покоя и бескомпромиссного всматривания в себя. Всё конечное знает счет, и магия чисел, управляющих «Небесной гармонией», и «музыкальная математика», являясь «правилом и нормой» — безусловно, завораживают Вольфганга. Это, вестимо, не меркантильные расчеты, хотя он и задавался как-то целью сосчитать гипотетический гонорар, который могли бы выплатить изобретателю шахмат. Чи́сла для него — символы вечности, незыблемости мира, неотъемлемое свойство гармонии, которая еще царит в его душе, но уже отсутствует, как ему кажется, в его жизни. Это ощущение обострилось в Париже — до критического. Если раньше еще что-то говорило в нём: окружающий мир — это всё я, то в Париже, он оказался один, без оружия и поддержки, перед крепостью, именуемой миром, которую еще только предстояло ему взять.

В первый день января 1782 года И. Кристиан Бах умер. А спустя несколько лет после отъезда Й. Гайдна в Лондон, Вольфгангу ничего не оставалось, как уповать, разве что на Антонио Сальери, похвальный отзыв которого о «Волшебной флейте» был для него как елей на душу; да еще на ван Свитена, венского дипломата и музыканта-любителя. Покровительствуя Вольфгангу, тот при посторонних рассыпался в похвалах, представляя гостям своего именитого друга, а наедине внезапно мрачнел, мог говорить с ним раздраженно, грубо, безо всякой причины. Сумасшедший — умом он, конечно, признавал яркий талант Вольфганга, что не мешало ему, ремесленнику, рассматривать процесс творчества не как уникальное переживание, а как изготовление «изящной вещицы» по всем правилам «строгого стиля», и тайно соревноваться с ним в мастерстве композиции, в надежде, — о, Боже! — однажды превзойти его. Не случайно, что кое у кого из особо преданных Вольфгангу биографов вдруг возникала шальная догадка: а не барон ли ван Свитен приложил свою руку к его внезапной смерти? Барон, не барон, что гадать. Но его формальное участие в похоронах друга, каким ван Свитена считал Вольфганг, продемонстрировало всем тщательно скрываемую им давнишнюю зависть.

Легко себе представить степень его одиночества, если Антонио Сальери и барон ван Свитен стали для Вольфганга единственно достойными ценителями его музыки и дружеской поддержкой в последние годы жизни. После разрыва с отцом одиночество стало абсолютным. Ни Констанце, ни так называемым друзьям вроде Готфрида фон Жакена, ни братьям по масонской ложе — он не мог уже сказать всего того, о чем они обычно, по много раз на день, могли говорить с отцом. Папá был неотъемлемым условием его таланта, и если, потеряв отца, талант Вольфганга не оскудел, то всё же стал более скорбным, жестким, утратив прежнюю жизнерадостность. И юмор Волшебной флейты, скорее, юмор висельника, и во многом, как мне кажется, вызван духом отца. Музыка, которая столько времени была всегда — для него и для Папá, теперь принадлежала лишь ему одному. А лишившись дома, он остался и без общих с отцом (и сестрой) воспоминаний — одному вспоминать, что хоронить.

Еще по-летнему зеленая и пышная листва парижских бульваров уже прихвачена слегка ядовитой желтизной. Теперь это бросалось в глаза и Вольфгангу. «Эта прядь такая золотая, разве не от прежнего огня»[192].

М-ль Женом шла домой, чтобы бухнуться в свою постель, утонуть головой в подушке и проснуться уже посреди дня — в занавешенной от солнца комнате, вдыхая запах лаванды, которым пропитана подушка, её волосы и вся обстановка её спальни; проснуться — как всегда — в Париже.

Вольфганг дремал в тряском экипаже в пятом часу утра, чтобы проснуться по окончании долгого пути там же, откуда, как ему казалось, он никогда не уезжал — в Зальцбурге.

Он видел Париж в последний раз. И этим последним видением стала для него м-ль Женом, замешкавшаяся между домом и каретой. Её голова была запрокинута, а взгляд унёсся куда-то высоко, за черепицу крыши, откуда в полдень покажется блистающий диск солнца. Прощай мадемуазель.

Так и останется в его памяти не реальный Париж, в котором он побывал трижды, а та мечта, навеянная приездом в Зальцбург м-ль Женом, или мираж, который так и не стал для него реальностью.

26 сентября 1778 года Вольфганг покинул Париж

Salzburg, Rückweg

26.09.1778 — 15.01.1779

Цап-царап когтистое пламя проскреблось к сознанию, оцарапав зрачок.

«Спустите вещи вниз», — приказывает барон фон Гримм верзиле лакею.

Даже глубокой ночью он одет с иголочки (пусть и в домашнем), вокруг шеи шелковый платок, опрысканный терпкими духами. Как всегда барон выдержанный, доброжелательный, справедливый. Одной ногой стоит на площадке, другой — на ступеньке лестничного марша, сбегающего вниз, — ждет…

Мне слышится: спустите с лестницы Вольфганга. Лицá барона не разглядеть. В руках у лакея бронзовый канделябр: от двух из свечей уже идет сладковатый дымок — сквозняк.

Вещи сложены под дверью. Недавно пробило четыре. Барон неподвижно маячит на лестнице, сливаясь с собственной тенью.

Слышны шаги: размеренные, настороженно гулкие, как в чужом, покинутом доме.

За дверью безлунная ночь, холодно. Вольфганг одет легко, но этого никто не замечает. Он спит на ходу, но кому до этого дело. Он голоден, но об этом его уже не спросят.

Вещи громоздятся темной грудой как баррикада. Если барон по эту её сторону, то он уже по другую. Партитуры, книги спущены и свалены на кофр, их сейчас увезут — на выход с вещами?.. «Послушайте, — барон дождался, когда Вольфганг остановится, — если, выйдя из моего дома, вы не покинете Париж, я не пожелаю вас больше видеть. Вы никогда не покажетесь мне на глаза, я буду вашим злейшим врагом».

Он дал барону высказаться и продолжил спускаться.

Хочет он здесь остаться? — спрашивает себя Вольфганг — Нет! — Его позорно выставляют? — Нет. — С ним тут дурно обращались? — Нет!.. Откуда же такое острое чувство несправедливости. Если бы не отец, он, конечно бы, ему ответил: «Пусть так, будьте моим врагом. Да вы ужé им являетесь. Иначе вы не стали бы мне мешать привести в порядок мои дела».

Он долго тащится по темным улицам в наемном экипаже. Барон всё оплатил. Лакей на козлах зевает, покачивается и кутается в плащ. У Вольфганга странное чувство, будто Париж выдавливает его из себя, как путáна, зевая, созревший прыщ.

Его довезли до станции, слуга вывалил вещи и укатил. Связка книг и партитуры оттягивали руки, будто нарочно висли на нем, чтобы удержать в Париже. Он уже был в нескольких шагах от… Не дилижанса?.. как обещал ему фон Гримм, уверяя, что он будет в Страсбурге через пять дней, а от обшарпанной кареты с несменяемыми (как потом оказалось) лошадьми, что означило частые остановки, неторопливый ход и сверхтраты на еду в течение, теперь уже не пяти, а двенадцати дней.

Дорога в Зальцбург предстояла быть долгой, как всякая дорога вспять. Непредвиденные постоянные задержки. «Я имел честь дважды подняться в 1 час ночи, так как экипаж отправлялся в два часа»… «я не могу спать в карете»… «я не в состоянии так дальше продолжать, не подвергаясь опасности слечь больным»… «кажется, один из попутчиков страдает французской болезнью — этого достаточно, чтобы…» Непредвиденные или, лучше сказать, предусмотренные, а еще точнее, высмотренные, или, наконец, просто высосанные им из пальца задержки, растянули путешествие, вместо положенных трех недель, на три с половиной месяца, и, естественно, требовали оправдания.

Всё началось с той минуты, когда барон фон Гримм безапелляционно заявил:

«Вы едете в Зальцбург через неделю».

И на все возражения — уничтожающий ответ:

«Я не думаю, что вы сможете здесь преуспеть».

«Почему? Я вижу здесь толпы несчастных халтурщиков, которые преуспевают, а я с моим талантом, я не сделаю здесь карьеру?»

«Боюсь, что вы недостаточно активны для этого. О вас не скажешь, что вы лезете из кожи вон».

«Да, мне сейчас тяжело, к тому же из-за долгой болезни моей матери, я ничего не успел предпринять… и двое из моих учеников теперь в деревне; а дочь герцога де Гина выходит замуж и не сможет продолжать [заниматься], но для моего престижа это небольшое несчастье. Я не потерял ничего, расставшись с нею… то, что герцог платил мне — платят все!.. Каждый день я проводил у них по 2 часа и дал ей 24 урока… [Но] при расчете их экономка заявила, вытащив кошелек: вы уж простите, что на этот раз я смогу вам заплатить только за 12 уроков, у меня нет больше денег. И это знáть! — Она предложила мне 3 луидора, добавив: я надеюсь, что этого достаточно, иначе я вас прошу мне об этом сказать. Мсье герцог бесчестен. Он решил: вот молодой человек, к тому же, немецкий простофиля, как выражаются французы, который будет этим удовлетворен. Но немецкий балбес неудовлетворен — и не взял денег. Мне хотели заплатить за один час, вместо двух, притом что неоплаченным еще остается [мой] концерт для флейты и арфы… Итак, я дождусь окончания свадьбы, когда смогу прийти к экономке и потребовать свои деньги».

Фон Гримм: «Ничем не могу помочь, такова воля Вашего батюшки».

Вольфганг: «Прошу прощения, но он пишет мне, что лишь в следующем письме выскажет своё решение относительно дня моего отъезда. Я не могу уехать раньше будущего месяца… Я должен сочинить 6 трио, за которые мне будет хорошо заплачено. Я должен заставить расплатиться со мной Ле Гро и герцога де Гина. К тому же двор [нынешнего баварского курфюрста] в конце месяца отправляется в Мюнхен, и мне бы хотелось застать их там, чтобы лично вручить курфюрстине мои сонаты, за которые она отблагодарит меня подарком. Я их хочу здесь отдать граверу, у которого уже лежат мои сонаты, 3 концерта — для Женом, Лютцов и тот в си-бемоль… В дороге мне нужны деньги».

Взгляд барона — мимо, голос тихий, безучастный. «Так будьте готовы к отъезду». Это приговор. Нет, он не вдруг свалился на голову, он вызревал долго и скрыто в бесконечных препирательствах с отцом, в обострившихся отношениях с бароном, — приговор ожидаемый (временами даже желанный), теперь окончательный и обжалованию не подлежащий.

Первая мысль: обо всём написать отцу; следующая — броситься в ноги мадам д’Эпиней с просьбой заступиться перед ф. Гриммом; последняя — потребовать у мсье барона satisfaction[193]; драться на саблях, на пистолетах, врукопашную — и убить за одно предположение или предрасположение к мысли, что ему может быть не под силу тягаться здесь в Париже с итальянцами. «Он хотел, чтобы я всякий раз бегал к Пиччинни,[194] а еще к Гарибальди[195] [Джоакино] … одним словом, он за итальянцев». Если Вольфганг невзлюбит кого, скрыть это уже невозможно. Всё его существо, — в молчании, смирении, послушании, — вопит всему миру об этом. Он, по мнению Шахтнера, если бы обстоятельства жизни сложились для него иначе, вполне мог бы сделаться разбойником. Сколько страсти было в этом тщедушном юноше. «Недавно, когда он [барон фон Гримм] говорил со мной довольно резко, пошло и глупо… Я терпеливо переждал его, и спросил: кончил ли он? [пауза] После чего — слуга покорный».

Могу себе представить чувства барона, в доме которого живет маленький «стервец», его нахлебник, пользующийся его рекомендациями, но при этом не только не проявляющий к нему должного уважения или благодарности, как подобает провинциалу, его протежé (кем он и был в глазах барона), но который забыл в его доме даже об элементарных приличиях. А ведь барон надеялся на доверительность в их отношениях. Он даже собирался поначалу сделать его своим секретарем, о чем писал Леопольду. «Я уверен, что поведение вашего сына достаточно мудро, чтобы парижские соблазны не дали нам повода опасаться за него. Если бы он был склонен к распутству, то, без сомнения, оказался бы подверженным некоторому рыску, но он благоразумен, и это порука, что…»

Барон не узнавал больше в этом колючем юноше прежнего Ворферля. Он искренне любил маленького вундеркинда, который мог с бесподобной непринужденностью устраиваться на коленях у принцесс, бесцеремонно шлепать ладошкой своих нерадивых учениц по рукам, унизанных брильянтами и, как королевская особа, с достоинством принимать их после концерта, выстроившихся в очередь к нему и непременно желавших его облобызать. Барон фон Гримм (ах!) был от него без ума. Многие из знатных парижан считали себя обязанными ему за то, что он, в обход других, привозил к ним в дом чудо-ребенка. Слезы подступали к глазам, когда он вспоминал этого кроху за клавесином. Вольфганг был бойким, отважным, острым на язычок, но всегда открытым, искренним и по-детски простодушным. Нового Вольфганга барон не мог принять, испытывая при этом раздражение и сладкое желание выдрать его за уши.

Пятнадцать лет назад публику тешил семилетний мальчик, хрупкий и неразвитый физически, едва ли выглядевший даже лет на пять. Одно дело виртуоз ребенок, который к тому же еще что-то там складно и приятно сочинял; другое дело — взрослый молодой человек… Виртуоз?.. возможно, но он не один такой. Пишет красивую музыку?.. все пишут красиво — тут соперничество не признает ни возраста композитора, ни его былых заслуг (тем более заслуг ребенка). Волей-неволей надо вступать в соревнование с И. Кр. Бахом, например, с Пиччини, Глюком, Шобертом, Мыслывечиком, даже с самим Й. Гайдном. Может быть, композиции Вольфганга и отличались смелыми гармониями и, подобно музыке Шоберта (опять заметьте, подобно), звучали более страстно… Но это и хуже для него, особенно, если принять во внимание вкусы самой влиятельной французской публики. По мнению барона фон Гримма, «о достоинствах сочинения может судить только её самая малая часть… а взгляды на музыку, высказанные её большинством, лишь возбуждают сожаление».

Да и что услышали музыкальные гурманы Парижа. Только две симфонии, из которых лучшая (в простонародье — «Парижская» К.297) не слишком показательна для моцартовского таланта, потому как подгонялась под вкусы парижан (исключение финал). А её технические тонкости, чем славятся его композиции, к сожалению, увы, по зубам только профессионалам да знатокам. Всё остальное, написанное им в Париже, либо осталось никем не исполненным, являясь собственностью заказчика, как, например, Концертная симфония, сгинувшая в архивах Ле Гро, либо оказалось надолго погребенным (слава Богу, не утраченным) в семействе герцога де Гина (концерт для флейты и арфы), либо, как скрипичная соната e-moll или фортепьянная a-moll, остались в Париже неизданными, да и, честно говоря, вряд ли могли быть по достоинству оцененными — слишком уж новы, страстны и серьезны оказались бы они для господствующего вкуса.

Нет, не случайно, спрятал в свое время Леопольд юношескую симфонию g-moll от посторонних глаз и ушей, предупредив сына, что если он хочет добиться известности и достойного места при монаршем дворе, то… лучше не надо так глубоко спускаться в бездны души и пугать благодушных бюргеров взрывами страсти и апокалиптическими предчувствиями. Лучше изящно скользить по поверхности, писать коротко, легко, популярно, а в разговоре с гравером всегда интересоваться, что сейчас предпочитают.

Это путь верный, но долгий. Внедряться в сознание публики придется терпеливо и настойчиво, стараясь быть чуть интересней других, но, в общем, таким же, как все. Иначе, публика вас не оценит. Какой-то, скажут, безвестный немец (пусть и одаренный) — чего он хочет? Больших гонораров? Но для этого его должны повсюду играть. А чтобы его сочинения расхватывались музицирующей публикой, надо стать знаменитым. А чтобы им стать, надо приучить к себе публику, прикормить её безделушками, писать в их вкусе и тому подобное…

Конечно, Вольфганг был избалован ранним успехом, наивен и нетерпелив, но… Леопольд — что за тактику он выбрал? Такой тонкий знаток всех нюансов карьерной политики, как он мог так переоценить дипломатические возможности своего сына? И ведь не скажешь, что Леопольд одуван в белой панаме и розовых очках! И советы он дает сыну дельные, как и подобает умному и опытному придворному бойцу, отмечая его главную ошибку: «Ты нетерпелив, хочешь всё сразу, либо ничего». И далее, подробно, пункт за пунктом, как «десять заповедей», внушая: «Сначала глубоко изучи музыкальные вкусы французов, их оперу, их язык. — Глюк писал легкие пьески, чтобы понравиться и создать себе имя, а уж потом сделался законодателем французской оперы. — Прими предложенное [если бы ему это в самом деле предложили] место органиста в Версале: близость к королевской семье — это раз; к французской знати, посещающей Версаль летом — два; возможность иметь постоянный доход и шесть месяцев отпуска для жизни в Париже и поездок в Италию — три. — Дай к себе привыкнуть, лучше тебя узнать; посещай всех знатных особ, кому тебя рекомендует фон Гримм. — Издавай всё, что пишешь, и преподноси всем любителям музыки, обладающим властью. — Ты не должен сейчас покидать Париж; если ничего не произойдет, надо, чтобы ты остался в Париже на зиму — где жить? это другой вопрос».

Может быть, отпустив на «заработки» Вольфганга (удержать его в Зальцбурге уже не было никакой возможности), отец просто смирился, ни на грош не веря в успех затеянной поездки? Пусть мальчик попробует, раз ему этого так хочется. Если же у него ничего не выйдет и его нигде не возьмут на службу, он тут же вернется назад — домой, под его крылышко. Пусть и разочарованный, может быть, даже униженный, набивший шишки, осиротевший, но навсегда осознавший, что нет для него жизни без Папá.

Выпустив из рук свою драгоценность, Леопольд разом утратил покой, справедливо опасаясь, что бесхозная, она либо пропадет ни за грош, не дай-то Бог, либо попадет в плохие руки, что одно и то же.

Во многом и этим объясняется его болезненная реакция на неудачи сына, а не только всё растущие долги. Сын отбился от рук, и он, его отец, всё больше терял над ним контроль.

Отсюда его нетерпение и упреки сыну, которые шли вразрез с советами действительно здравыми. Но сдавали нервы, он требовал результата или немедленного возвращения.

Всё окончательно рухнуло в злополучный день знакомства Вольфганга с семейством Веберов. У Леопольда звериное чутье. Он, скучая по Анне Марии и уже предвкушая их встречу, просыпаясь с мыслью, что её возвращение приблизилось еще на один день — в один миг жертвует женой, отдав её Року за сына — жест отчаяния и не больше.

«Я писал вам [с мамой], как надо поступить, и уже связался с моим братом в Аугсбурге, но тут получил ваше письмо, которое меня изумило, смутило и опечалило. В этом письме, написанном ею без твоего ведома, она привела мне разумные доводы, почему, из любви к тебе, должна сопровождать тебя в Париж…

Если бы твоя мать вернулась из Мангейма в Зальцбург, она не была бы мертва, но как Божественному провидению было угодно пометить час её смерти 3-тьим июля, надо было, чтобы она покинула Зальцбург вместе с тобой, и чтобы её возвращению в Зальцбург помешало твоё новое знакомство».

Переписка нот Вебером-старшим, дёшево обошлась Вольфгангу, но если бы он знал или предвидел истинную цену этой, как ему тогда показалось, очень выгодной сделки. Если бы… не разрывало его в эти минуты желание крикнуть на весь мир отцу: «Я забыл в моем последнем письме о наиболее грандиозном достоинстве Mad [emoi] selle Вебер — кáк она поет Cantabile [!!!]». И чтобы ни произошло потом, все ссылки будут на Божественное Проведение, которое, к несчастью, «сосчитало дни её [Анны Марии] жизни, и они подошли к концу. И значит, ей суждено было умереть в Париже, раз она не могла умереть в Зальцбурге… Господь сохранил жизнь твоей матери, когда ты родился[196], хотя она и была тогда в большой опасности, и мы думали, что её потеряли. Но она всё же пожертвовала собой ради сына иначе. Её смерть, ход событий и весь их контекст свидетельствуют, что нить судьбы и Божественное Провидение не могут быть „прерваны“, не то ты бы дал мне понять намного раньше о твоем решении не ехать с Вендлингом, сообщив о своих сомнениях; и я бы, с моей стороны, оказывая доверие твоей мудрости и твоей добродетели, избавил бы тебя от него [Вендлинга]; ты бы и так уехал в Париж, но туда прибыл бы вовремя! У тебя была бы возможность завязать более обширные знакомства и иметь больше шансов, а моя бедная супруга была бы сейчас в Зальцбурге».

Жестоко так писать сыну, но душевная боль утраты была для него еще более жестокой, и он в отчаянии постоянно возвращался к этим мыслям — единственному утешению.

ДОРОГА ВСПЯТЬ

«На дальней станции сойду»…

Пишу в углу страницы: Salzburg, retour — zurückkunft под этот навязчивый мотив популярной песни с ностальгическим содержанием… Вспоминаю день его отъезда из Парижа и возвращения в Зальцбург…

«И хорошо с былым наедине»…

«Я сгораю от желания снова обнять вас и мою дорогую сестру, лишь бы только не в Зальцбурге, но раз это невозможно…»

Жизнь всегда из темноты на свет, из тесноты на простор, из духоты и неподвижности на свежий воздух к проселочной дороге…

«Ничем, ничем не беспокоясь»…

Миновали парижскую заставу.

Нет, что-то не так… Беспокойство не отпускает, не оставляет… Деньги, вещи — всё при нем. Нет-нет, всё не так. Не хватает, не хватает… Вещи упакованы и уложены на крыше дорожного экипажа, деньги в надежном месте, экипаж до Страсбурга, дорога оплачена… Предместья, деревушки, рыжухи-рощицы, речная пойма, копны, копны, копны, с игрушечными солдатиками, пастухами, коровами и овцами несутся на вас, дух захватывает — так что?..

Анна Мария — отсутствует. Рядом с ним нет матери. Он едет домой без неё, один — это выше его понимания, будто не из этой жизни.

Было так же промозгло, когда они въезжали в Париж 18 ноября 1763 года. Мать дрожала, но всю дорогу укрывала ему плечи старым пледом. Он ловил под ним её руки и согревал их, сжимая и разжимая ей пальцы. И чем ближе они подъезжали к Парижу, тем живописней разворачивался перед ними ландшафт с множеством замков и загородных поместий.

Там, в Париже, их ждали: «Прибывает семья Моцартов».

Они были семьей — неразлучной, дружной. Вместе путешествовали, вместе мерзли, вместе болели, вместе бывали представлены ко двору, вместе готовились к концертам, вместе делили их общую славу, и вместе с мамой смеялись (почему? надо спросить у неё?) над тамошней крестьянкой, заметив её из окна экипажа, — в меховом чепчике, с муфточкой и палкой под мышкой, которой она пихала в зад длинноухого осла.

И вдруг «семейная льдина» треснула, раскололась надвое и его с Анной Марией понесло из Зальцбурга — без руля и без ветрил, по городам и весям… Домашняя провизия, собранная им в дорогу служанкой Трезль, была съедена, и началась для них новая, самостоятельная жизнь. Недоумение, растерянность, даже некоторая обида: чья это промашка, кто не позаботился, не развернул скатёрку, не подставил тарелку — есть-то хочется? что надо?.. что?.. спросить?.. привлечь внимание?.. или ждать?.. Вопросы! Дальше — их всё больше. Надо расплачиваться в ресторации, рассчитываться с кучером, за номер в гостинице. Анна Мария видит плохо, приходится ему проверять счета, вручать деньги, давать «чаевые». Добравшись до Мюнхена, он совсем уже вдохновился, вошел во вкус — я второй Папá!..

Дальше — больше. Дешевые гостиницы с комнатой-клетушкой, кровати с холодными и влажными простынями; в помещении духота и промозглость, несвежий запах одеял и подушек, отбитый у горлышка кувшин в старом тазу для умывания — и никого, кто вступился бы за них. Мама ни в счет, она сама в растерянности. Больше сидит и вяжет у окна — там светлее, закутавшись во всё, что можно только на себя накрутить. Мама смотрит как он ест, мама смотрит ему вслед из окна. Мама кашляет, уткнувшись себе в плечо и прикрыв лицо уголком пледа. Мама не спит по ночам. Мама плачет, дрожит от холода, её рвет в закутке над тазом. От здешней воды все дрыщут, если не разбавляют её вином как французы, но Анна Мария скаредничает. Сыну вино подливает, а себе нет, чтобы надольше хватило. Хватило её скоро, и надолго.

«Если бы твоя мать вернулась из Мангейма»… Если бы она вышла замуж не за Леопольда, а за испанского принца… Зачем было отправлять с сыном Анну Марию? Юноше 22 года, пусть едет и действительно ищет «согласно Евангелию — своё счастье». Нянька ему уже не нужна. Дела вести, заботиться? Но — это он, мужчина 22-х лет, должен заботиться о пожилой матери, подыскивать ей подходящее жилье, думать о пропитании, следить за её здоровьем, выводить на прогулки, посещать с нею театры, развлекать, бывать в гостях, чтобы она, не дай Бог, не затосковала. Нужно ему это было? Он, который и себя-то обслужить не мог, ни пуговицу пришить, ни гонорар обговорить с заказчиком, ни носовой платок купить в лавке, ни дельным знакомством обзавестись. Оказывается, это было нужно Леопольду. Зная Вольфганга, мы можем понять отца. Анна Мария хоть и добрая, умная, всю жизнь она занималась только домом, детьми, обедами; навещала соседей, любила театр, вкусно поесть; в меру хохотушка, в меру ребенок (какой только и могла быть женщина при муже Леопольде), но уж ни коим образом она не наставник молодого человека, который, уходя из дома, забывал сказать ей, куда идет. Леопольд не очень-то обольщался на её счет. Она была нужна ему при сыне как его глаза, а уж управлять им он собирался сам. Управлять даже на таком расстоянии, при 7—9 дневном пути его писем из Зальцбурга. Надо было быть очень самонадеянным и ни в грош не ставить собственного 22-летнего сына. Но тот оказался не радиоуправляемым.

Он — второй Папá, естественное ощущение для молодого человека, пустившегося в самостоятельное плавание и с удовольствием игравшего во взрослого. (Я очень хорошо справляюсь. Я за всем слежу.) И понятно, что на мать он смотрел так же, как и его отец в пору их общих поездок — её удел хозяйство. Обязанность принимать решения он, как всякий мужчина, присвоил себе. Ему очень нравилось его новое положение и та серьезность, с которой теперь он относился к себе. «Я здесь устроился как принц. Полчаса назад (мама как раз была в туалете) постучал слуга и задал мне много разного рода вопросов. Я отвечал ему со всей серьезностью и с таким видом, как я выгляжу на портрете… ведь я лучше, чем мама, могу разговаривать с этими мужиками».

Он не казался себе легкомысленным или слишком торопливым. Он присматривался, обдумывал, стараясь всё учесть прежде, чем поступить так или иначе. И всё бы у него, пожалуй, и сложилось бы удачно, если бы он не воспринимал чужие слова с такой доверчивостью, какой уже не встретишь и у большинства детей. Если взрослый или незнакомец, глядя ему прямо в глаза, утверждал нечто, значит, так оно и есть. Если мсье Каннабих, его настоящий и верный друг, принимая от Вольфганга в подарок его симфонии, обещает взамен подарить ему свои, то, по искреннему убеждению Вольфганга, он (мсье Каннабих) не может ни за что выставить счет и заставить мсье барона фон Гримма оплатить предназначенные для Вольфганга подарочные экземпляры. « [O] н взял деньги [сообщил Леопольд сыну, ссылаясь на письмо фон Гриммa] и слинял. И ты утверждаешь, что такой несчастный маратель симфоний пожелает иметь тебя на службе при дворе?» Вольфганг не сомневался в искренности своих покровителей: «Отец, дорогой! Я вас уверяю, что она [мадам Каннабих] один из моих лучших друзей и наиболее искренних [но под влиянием писем отца и откровенных бесед с бароном фон Гриммом, в нём уже где-то там — на периферии сознания, начинает брезжить на её счет слабое сомнение] … конечно, и она имеет свой интерес, но можно ли что-либо делать в этом мире без своего интереса… и что мне нравится в мадам Каннабих — она не отрицает этого».

С ним было легко дружить. Этот неуловимый для него баланс в поведении людей, — правды и неправды, искренности и лукавства, открытости и тайных замыслов, — мог быть легко истолкован ими в любую выгодную для них сторону так, что ему невозможно было заметить в их словах скрытый подвох. «Надеюсь, что голова твоя забита не одними только нотами». Напрасно надеетесь, герр Моцарт-старший, — всколыхнулся мой людовед, — его голова забита исключительно одними нотами, плюс феноменальная интуиция, которая сродни мудрости, остальное, как говорится, Промысел Божий. Лишь через такой сверхчувствительный инструмент, поражающий своей открытостью и доверчивостью к людям (верой в высшем смысле), каковым воистину был Вольфганг, Бог и разговаривал с этим безумным и лукавым миром. Как сказал царь Соломон: Выкупом будет за праведного нечестивый, и за прямодушного — лукавый. (Притч. Сол.21:18) Беззаконник сам на себя навлекает наказание, а праведника наказанием учат.

Меня удивило, что он, именно он, герр Леопольд, не понял этого в сыне. Я постоянно слышу, как он твердит: «Твоя гордость и твоё самолюбие легко ранимы. Если тебе вдруг кто-то не выказывает немедленного уважения, которого ты ожидаешь, даже если эти люди совсем тебя не знают, они должны сразу прочесть на твоем лице, что ты гений. Взамен, ты откроешь льстецам свое сердце с большой легкостью… и поверишь их словам, как словам Евангелия». Это чистая правда. Но тон, — вот что меня обескураживает в словах отца, — тут же хочется его спросить, а что он, в таком случае, сам знáет о сыне? На первый взгляд — всё. Разве что-то может укрыться от его ревнивых и пытливых глаз. Ему известно многое в характере Вольфганга. Он, как бухгалтер, всё отщелкивает костяшками на счетах, подытоживая в конце: даст ли сыну полученная сумма встретить жизнь во всеоружии. Оказывается — нет, наоборот, всё только затруднит его жизненный путь. И он решает — сыну надо себя изменить. Ему кажется, что Вольфганг только по собственному легкомыслию, вредности и безалаберности живет так, а не иначе. Если бы он наконец задумался и услышал советы отца: «Мой сын, размышляй, и позволь заговорить в тебе здравому смыслу» — он бы сделался Леопольдом, и тогда бы уже с первого визита распознал бы стиль жизни [Вендлингов] и отчитался бы отцу». Жизнь пошла бы по-другому, а так… «Опять я должен за тебя всё обдумывать», — упрекает он Вольфганга.

В том-то и дело, что Леопольд хорошо и ясно видит только внешнюю сторону его жизни, но никогда при этом не задается вопросом — а что бы это значило? «Тебя что-то заботит и заставляет тебя писать о плохом настроении. Мне это не нравится» — и всё, или: «Я ни в чем более не узнаю своего сына», или: «Надо мыслить более основательно, а не ёрничать, надо заставить себя предвидеть сотни вещей, иначе можно оказаться в дерьме и без денег». Откуда у сына эти перепады настроения так раздражающие Леопольда? Всё легко объясняется ребячеством и безрассудством Вольфганга. «Сегодня ты чем-то увлекся со страстью, как ты умеешь, и в восторге. В то время как если бы ты захотел подумать о неизбежных последствиях, поразмыслить хладнокровно, тебя охватил бы страх». Ключевое здесь слово захотел. Был сын 22 года Вольфгангом, захотел — и стал Леопольдом. Наблюдай окружающих, таи до времени свои дарования, «чтобы никто в оркестре не испугался, что ты здесь в поисках службы и готов подсидеть кого-то из них», а, улучив момент, при благоприятных обстоятельствах покажи себя. Здраво? Но этот совет как сделать карьеру, прямо скажем, не для Вольфганга. «Часто я ни в чем не вижу никакого смысла». Прислушайтесь к этим его словам, и не надо выдумывать своего Вольфганга. Его внешняя жизнь потому так и противоречива, что она его очень мало интересует. Вернее, интерес к ней у него связан только с заказами и оценкой его композиций, тут он зависим и уязвим, потому что судят даже не его музыку, но его самого как явление. «Я не Брунетти, не Мысливечек! Я Моцарт, молодой Моцарт, и благомыслящий; вы, надеюсь, мне простите, если я в азарте порой не знаю меры». Отец приучил его жить на гребне успеха. Только этим можно объяснить его потребность в постоянном одобрении, в доброжелательстве окружающих, в похвальных отзывах, может и не всегда искренних, но укрепляющих его в собственном предназначении. «Мы живем на этом свете, чтобы изучать всегда с жаром всё великое, чтобы, обмениваясь знаниями, просвещать друг друга, и чтобы нашими усилиями и дальше развивались бы науки и искусства». Мнение о нем других для него более важно, чем рыночная цена его сочинений или высокое положение при монаршем дворе. « [Курфюрст] меня уважает, он знает, чего я стою». И всё — Вольфганг удовлетворен. Леопольд будет думать, прежде всего, о карьере, которая откроет ему путь к великим сочинениям. Вольфганг сочиняет великую музыку, которая даст ему, в чем он, безусловно, уверен, и высокое положение. Что же касается житья-бытья, то для него это скорее закулисье, где можно и отдохнуть, и подурачиться, и развлечься. Но если вдруг с ножом к горлу «бытовуха» потребуют его всего целиком, заставляя работать на себя, отбирая силы, нервы, время, отвлекая от сочинения музыки — он тут же станет нервничать, сбоить, и всё закончится каким-нибудь скандалом.

В семье, где отец и муж — Леопольд, женой не может быть Марина Цветаева или Зинаида Гиппиус, а сыном Наполеон Бонапарт. В этой семье жена, конечно, Анна Мария, примиряющая непримиримое. Она скорее оправдает несправедливость, чем потребует объяснений — почему это так? Она не впустит в себя ничего такого, что могло бы крепко засесть в её голове. Она освободится от проблем прежде, чем они заявят о себе. Миротворец, миролюбец, примиренец. Люди все разные, скажет она себе, и успокоится. Раз они разные, значит Богу так угодно. И надо только знать, как с ними ладить. Всяк отвечает за себя, но она не судья никому, а значит и не домашний психотерапевт.

И сын в доме Леопольда, безусловно, отдаст без боя верховенство и жизненное пространство, где ломаются копья карьер и тщеславий. Миру он явлен через талант — вот где его среда обитания, тут нет для него ни Бога, ни черта.

Только такой сын и такая жена могут быть у Леопольда, который не потерпит никого, кто захотел бы волей или неволей уплотнить его на его территории или влезть со своим уставом в его монастырь. Вечная тревога за свои владения поселяет в эти души маниакальную подозрительность и готовность заранее упредить события, чьи-то поступки, планы или даже желания. Чуткая сеть раскинута ими на всём их жизненном пространстве, а жертвы тут, прежде всего, их близкие.

Конечно, пока его душа спокойна, он будет планомерно выстраивать вашу жизнь (человека родственного ему по духу) как свою или как продолжение своей. Она представляется ему бесценной, пока вы послушны и управляемы, пока он хозяйничает в вашей душе, как на собственной кухне. Его глаз точен, а ухо обладает абсолютным слухом. Он меток в оценке людей и в анализе обстановки, он ищет мотивы, он склонен к обобщениям, он ваш «авианосец», «матка», ваш мозг, ваша стратегия и жизненная тактика. Но как только вы съехали с его извилин, он в панике — вы своевольничаете, ускользаете из рук; в его отлаженном государстве веют стихии от него независимые. Он не в состоянии теперь всё охватить. Паутинка начинает рваться то там, то здесь, и он, как в горячке, носится от одного разрыва к другому. Он не в силах отпустить на волю, он не может смириться с новыми обстоятельствами, возникшими вопреки его желанию, его планам, его пониманию. И с этой минуты все силы уходят только на то, чтобы упорядочить беспорядки, обуздать «разнузданное» и вернуть всё в прежнее русло управляемости, предсказуемости, подчиненности. И вместо поддержки, умелого и умного руководства, включается механизм «разлаживания», торможения, а в конечном счете разрушения. Всё воспринимается уже неадекватно. Во всем ему видятся происки, враждебность, недоброжелательство, произвол, и вместо того, чтобы умно воспользоваться той или иной ситуацией, его самого используют, ослепленного подозрительностью и коварными замыслами. Он теряет выдержку, без которой невозможно не только верно оценить положение, но и найти единственный путь, ведущий к цели. Происходит разрыв со своей сущностью или глубиной, что чревато катастрофой.

Замкнутый, всегда себе на уме, Леопольд во всем подозревал подвох и этим старался заразить своего сына, но тот, вместо анализа и встречных интриг, ничтоже сумняшеся обрушивал на интригана свой праведный гнев, будучи не в силах долго таскать камень за пазухой. Как бы хитроумно не выстраивал Леопольд свою интригу с архиепископом и его двором, Вольфганг одним словом, сказанным в запальчивости, всё ему портил. И отцу оставалось только в отчаянии хвататься зá голову: «Тебе одинаково с величайшей легкостью даются все науки. Почему ты не в состоянии изучать и понимать людей: проникать в их мысли, сохранять от них тайны своего сердца, глубоко размышлять о каждой вещи и, главное, видеть не только одну хорошую сторону проблемы, и не только тех, кто [льстит] и поддерживает тебя и твои взгляды? Почему тебе отказывает разум, когда надо критически оценить ситуацию, чтобы учесть возможные последствия и подумать о собственном интересе, доказав миру, что ты разумен и осмотрителен?» Наверное, потому что он не вы герр Леопольд, и то, что для вас важнее всего — власть над своей территорией и людьми её населяющими, — ему совершенно безразлично. «Вы [папá] знаете, что я люблю погружаться в музыку, если так можно выразиться, и занят этим весь день». Кроме того, он не способен выносить затянувшуюся напряженность в отношениях с людьми, неопределенность в делах, тягостное состояние подвешенности. Даже переезды, сборы в дорогу надолго выбивают его из душевного равновесия: «Как только я узнаю, что вскоре буду вынужден покинуть какое-либо место, я и часа не бываю спокоен». Всё мешает, отвлекает, в то время как все силы уходят на главное (без чего нет для него жизни) — на осмысление и овладение внутренним хаосом, из которого рождается его музыка.

С момента отъезда Вольфганга из дома мы замечаем, как трещат по швам их отношения с отцом. Леопольд еще долго будет стараться прибрать сына к рукам, отслеживая и направляя каждый его шаг. «Я удивлен, ты пишешь, что хотел бы отныне иметь больше комфорта для сочинения музыки, заказанной г. Дежаном. А разве ты еще не выполнил [его заказ], как же ты собираешься уехать 15 февраля? И ты, зная это, отправился на прогулку в Кирххайм, и взял м-ль Вебер, чтобы меньше заработать?.. Ты не должен сомневаться в моих словах [в их правдивости], когда я скептически отзываюсь о людях. Я обязан действовать предусмотрительно, о чем твержу всякий раз и тебе… Писать правду как она есть я стараюсь в каждом письме к тебе, но у меня впечатление, что [мои письма] читаются поверх строк и тотчас же отправляются в помойку». И далее: « [М] не тяжело сознавать, что ты всё больше удаляешься от меня…»

Провал, пережитый Вольфгангом в этой поездке, был, косвенно, и делом рук деспотичного Леопольда. Он упорно взращивал в сыне вундеркинда, и был уверен, что до конца жизни тот будет зависеть от отцовского глаза и его советов, но сын, взрослея, из Вольферля стал Вольфгангом, — усмехнулся мой скептик, — очень своенравным Вольфгангом, той «слабой шестеренкой» в глазах отца, которая и пустила под откос их «семейный локомотив».

И врожденный инвалид, слепой, глухой, без ног, не терпит, чтобы его унижали чрезмерной опекой, он хочет оставаться, вопреки своим физическим недостаткам, полноценным человеком. К несчастью, вундеркинд еще более уязвим, чем физический калека. Последний ищет свое место среди всех прочих, стараясь ни в чем им не уступать. Вундеркинд же не может смириться, что он такой же, как все. Он не «искалеченная норма», он вне её, что-то совершенно иное, ни на что не похожее, нечто вроде уникального «подвида», поставленной в тупик природы. Жизнь его кончается с момента «мутации голоса», а не с физической смертью. Этого «мутанта» уже не образумить и не вернуть в стадо соплеменников. Он не согласен впрягаться в общий воз на общих основаниях. Он смертельно отравлен сознанием своей исключительности, он по-прежнему ребенок в поисках своего утраченного звездного часа. Он уже был наверху славы, в семь лет он начал всерьез сочинять и издаваться. Какие надежды, какие влюбленные со всех сторон лица, и свобода, которой теперь, когда он стал взрослым, у него больше нет. Он раб архиепископа, служка и не более того. Пишет — по службе, исполняют его — по службе, и кому какое до него дело… Как дворник — вымел снег, расчистил дорожки, и хорошо. Кому придет в голову хвалить дворника за это или восхищаться тем, что он сделал это не за час, а всего за 10 минут, и не так как все, а особым, только ему одному известным способом. Он как ребенок «сосланный в свою жизнь», * став взрослым, он обрел всё тот же мир «невозможностей», страхов, наказаний и пустых мечтаний, но теперь уже не в границах своей семьи, а в масштабе социума… Умрет, и может статься, что и на том свете он будет продолжать свое существование в клещах той же осознанной необходимости, зарабатывая себе на жизнь без жизни…

ГОДЫ СТРАНСТВИЙ ВУНДЕРКИНДА

Пока дилижанс мотало по парижским улицам, Вольфганг выглядел сонным и безучастным. Но как только дорожный экипаж отряхнул со своих колес грязь парижских предместий — он очнулся. И чем ближе казался Зальцбург, тем дальше относило его во времена их счастливых путешествий по Европе…

Императорская семья Франца I-го принимала их в Шёнбрунне как знатных особ и была к ним необычайно внимательна, особенно к маленькому Вольфгангу. Он никогда не видел отца таким счастливым, как в те дни. Вольфганг мог дурить сколько ему было угодно, получая в ответ шутливый шлепок по попке и нежный поцелуй в макушку. Отец часто усаживал всё семейство вокруг себя и неторопливо, наслаждаясь каждым словом, сообщал маме очередную новость: «Утром меня тайно вызвал казначей, он встретил меня наилюбезнейшим образом. Его Величество спрашивали, не смогли бы мы еще пожить здесь некоторое время. Я ответил ему, что почтительно припадаю к Его Величества ногам. Казначей выдал мне тогда 100 дукатов, добавив, что Его Величество вскоре нас пригласит». Или, разбудив детей, отец весело выкрикивал: «Сегодня мы едем к французскому послу». Ему очень льстило, что за ними всякий раз, когда их приглашали, хозяева присылали свой экипаж с лакеями и таким же образом возвращали их домой. Прощаясь с дворцом Шёнбрунн, он обнял жену и детей и шепнул им на ушко: «Я думаю, мы были слишком счастливы в эти 15 дней […] а cчастье хрупко, как «стакан, он блестит, когда разбивается» — пародирует папá стих Публия Сируса.

Вольфганг жмурится, подпрыгивая на жестком сидении дорожного экипажа, тащившегося каменистым трактом в сторону Страсбурга. Он еще и еще раз мысленно перелистывает дни их семейного триумфа, и даже болезнь, случайно подцепленная им тогда — erytheme noduleux (опасная разновидность скарлатины), теперь, спустя годы, переживается им в общем настроении их далекого венского счастья…

…Ласковыми видениями склоняются над ним родные лица, снимая жар холодным компрессом, и что-то ободряюще ему нашептывают. Они поят его чем-то сладким, обтирают лицо мягкой влажной тканью, улыбаясь, и ни на минуту не оставляют в одиночестве. Вкус молока, горячего и маслянистого, с семечками дыни прожигает ему грудь, растаяв горячей истомой по телу, болезненно пульсирующему, как часовой механизм. Комната сияет, окутанная розоватой дымкой. Малыш трогает пальчиком глаза, они закрыты воспаленными веками. Но это ему совсем не мешает видеть Шахтнера, например. Папá настраивает Вольфгангу скрипку, а Шахтнер нарочно дергает за колки. Папá укоризненно смотрит на него, а тот — трень-брень по струнам и опять всё расстроит… Наннерль щиплет брата за щеку — спи, спи, и огромными ножницами чик-чик кромсает его лиловый камзол, муаровую курточку, жилет, обшитый по краям накладным золотом, — подаренные ему императрицей… Вольфганг приподнимает веки, окунувшись в розоватую мглу, а прикрыв их — ясно видит папá, танцующего с императрицей менуэт… Захотел — и убрал с глаз императрицу, и папá пляшет один сам с собою, продолжая склонятся перед ней в почтительном реверансе, что-то нашептывать и строить ей глазки… Но вот малыш сделал усилие — и перенес их во дворец Шёнбрунн, дав папá в пару императора вместо Марии Терезии. И радостно смеётся, наблюдая, как галантны и предупредительны оба друг к другу… Вольфганг очарован своей способностью легко перемещаться или перемещать других из одного пространства в другое, из нынешнего времени в прошлое. Небольшое усилие, малейший поворот калейдоскопа и картинка меняется, преображается по его желанию: то надвигаясь на него крупно, отчетливо так, что видны капельки пота на крючковатом носу императора, то удаляясь так далеко, что оба они (папá и император) выглядят замершими в случайных, врасплох их заставших позах… «Прежде, чем он уснул, мы дали ему… немного зернышек pavot (разновидность опиума)».

Покидая Шёнбрунн, Вольфган исполнясь невообразимого достоинства, даже не подошел к эрцгерцогине Антонии[197] проститься, милостиво кивнув ей издали. Он был на вершине славы. Его день расписан по часам: в 2.30 их ждут к себе два молодых эрцгерцога (Фердинанд и Максимилиан Франц), а в 4 — герцог Палффи, почетный канцлер. Вчера он получил приглашение от герцогини Кауниц, позавчера их принимала герцогиня Кински, немного позже их обществом наслаждался герцог фон Ульфелд. Французскому послу в Вене было клятвенно обещано вернуться в Париж, как только будет возможно. «Мы ждем прилета ласточек, — сообщает ему Леопольд, — чтобы предпринять наше путешествие». Итак, посольства, знать, царствующие особы приглашают его в свои дворцы и загородные замки, — он нарасхват, он, Вольфганг Моцарт, и какая-то там австрийская принцесса, которая и целоваться-то не умеет.

А впереди — Париж. Это вам не Вена, где они вынуждены были снимать комнату в доме столяра на Фиберггассл, что у высокого моста, знаете? Это я у вас спрашиваю, я-то никогда не был в Вене, и не могу этого знать. «Комната 1000 шагов в длину и 1 единственный — в ширину. Вы смеетесь? Нáм было не до смеха, когда мы ходили по нашим мозолям. И еще меньше хотелось нам смеяться, когда мы по утрам вываливались [можно сказать: выбрасывались, как из окна] из наших жалких кроватей, я и мой сын, моя жена и наша дочь; либо, когда врезались друг в друга боками, по крайней мере, хоть раз за ночь. Ширина каждой кровати 1,1 метра. И этот роскошный отель был разделен еще на две части перегородкой, где находились огромные тюфяки: терпение! мы в Вене».

В Париже их лично встречали граф и графиня ван Эйк’и, заранее позаботившиеся о комнате и удобствах. Графиня пожертвовала превосходным клавесином из собственной гостиной, «с 2-мя клавиатурами, как у нас». Мсье барон фон Гримм представил их (немыслимая честь для заезжих гастролеров) мадам маркизе де Помпадур, напомнившей Леопольду своей внешностью Её величество австрийскую императрицу Марию Терезию, «особенно взглядом — ужасно высокомерным». «Она, должно быть, действительно была очень красива, если и сейчас еще очень хороша. Высокая, видная особа, довольно дородная, но вполне пропорциональная блондинка… В богатой гостиной, разрисованной с большим искусством, сверкающей золотом, стоял клавесин и висел её портрет в натуральную величину, а рядом портрет короля».

Их представили ко двору усилиями всё того же барона фон Гримма. «Мои дети заставляют поворачиваться в их сторону все головы… особенно Вольфганг в черном костюме со шляпой a la francaise». Лепольда просто распирает от восторга, от сознания собственной значимости, от сияния славы — и эти чувства он в полной мере передал и сыну. «Следует заметить, что здесь отсутствует обычай целовать руки королевским высочествам или досаждать им просьбами. Более того, в обиходе уже нет обычая оказывать почтение королю или королевской семье низким поклоном или реверансом, но принято стоять, оставаясь неподвижными… Можете теперь легко вообразить [это и ко всем нам с вами относится] их изумление… когда дочери короля… проходя среди публики, вдруг останавливают свой взгляд на моих детях, и не только позволяют им, приблизясь, поцеловать руки, но и сами, обняв их, целуют бессчетное число раз. Особенно же потрясло французов, когда во время большого приема, вечером первого января, нам не только предоставили место у королевского стола, но и оказали Вольфгангу неслыханную честь — до окончания приема находится у королевы за спиной, беседовать с нею, целовать у неё руку и брать еду, которую она предлагала… Королева разговаривала по-немецки… Но так как король ничего не понимал, она ему всё переводила, о чем беседовала с нашим гением Вольфгангом».

По прошествии пятнадцати лет мы снова видим во Франции королеву-немку. Как и её предшественница, Мария Антуанетта музыкальна, и знает Вольфганга с детских лет. Казалось бы, вот он шанс быть приглашенным во дворец, а уж там… Но нет — не пригласили и не вспомнили даже. Да и интерес пропал — у чудо-малыша выросла щетина. Однажды Вольфганг имел счастье лицезреть «свою» Антонию издалека — её лицо вдруг мельком показалось в окошке кареты, проследовавшей по людной улице в сторону Версаля. Он впился в неё взглядом — как-никак его «детская невеста», он первый предложил ей руку и сердце. Её фарфоровая головка с припудренной высокой прической, украшенной жемчугом, её аквамариновые глаза, её взгляд, словно лезвием блеснувший по толпе из-под ресниц, её шейка, округлый, чуть припухлый подбородок… Только Вольфганг, ослепленный своей славой и прямодушный по природе, мог сорвать с её губ детский поцелуй. Мария Антуанетта, которую он таким образом обслюнявил 16 лет тому назад во дворце Шёнбрунн, вряд ли, конечно, вспомнит нахального мальчика в лиловом костюме её младшего брата Максимилиана. А Вольфганг не забыл, он всё еще чувствовал себя принцем и ровней той восьмилетней австрийской эрцгерцогине.

Но, Боже, как всё изменилось… Малышка Антония — теперь королева Франции, а чудо-малыш всего лишь В.А.Моцарт. Сочинил какой-то там жалкий концертишко для арфы и флейты, да еще и выставлен был за дверь без всякого гонорара… немецкий музыкантишка (один из…). Теперь вам не пришло бы в голову, герр Моцарт-старший, — желчно усмехнулся мой аскет, — по-барски восхищаться уборными в богатых домах или в номерах частных отелей, которые для вас снимали ваши поклонники, считая за честь устроить вам в Париже роскошное пребывание. Помните? «Стены и пол [в уборных] покрыты голландскими изразцами… С двух сторон подведены трубы с водой, которые можно открывать, когда всё уже будет совершено; одна — направляет воду вниз, другая, в которой вода может быть теплой, — вверх… [Н] очные горшки из фарфора высшего сорта с позолоченными краями… Стаканы, наполненные приятными духами, большие фарфоровые вазы, наполненные пахучими травами… [И] обязательно изящное канапе, я думаю, на случай обморока».

Ах, Мария Антуанетта, ты оказалась расточительной не только к королевской казне, но и к духовному богатству своей родины. Мне жаль твою хорошенькую голову мадам «Дефицит». Вольфганг обессмертил её вдвойне, поцеловав в далеком детстве во дворце Шёнбрунн.

Нанси, 3 октября. «Мне повезло встретить среди пассажиров человека, который подружился со мной. Он немецкий коммерсант… мы поговорили немного, садясь в дорожную карету, и с тех пор неразлучны… Мы не еди́м с компанией, предпочитая нашу комнату, и спим точно так же — одни… Ему, как и мне, надоело в экипаже, и мы вместе покинули его, чтобы завтра отправиться в Страсбург с оказией, что будет нам стоить недорого… Мне бы хотелось остаться тут, ибо город действительно charmante — красивые дома, широкие живописные улицы и превосходные площади».

Боже!.. Почтительно просят у неё ру́ки, заботливо связав их у неё за спиной и отступив, галантерейно пропускают первой пройти в двери в одной сорочке (холодно, октябрь на дворе), любезно помогают забраться ей в скрипучую повозку, — осторожно, не оступитесь, и торжественно, в сопровождении ликующей толпы везут на эшафот. Благоговейно подводят к гильотине (нет, не ожидал я такого от французов), терпеливо и деликатно объясняют молодой красивой женщине, как ей лучше устроиться: сюда ручку (этой ручкой она когда-то поддержала поскользнувшегося на дворцовом паркете маленького Моцарта), разожмите пальчики (она играла ими Шоберта, Вагензейля, Экардта), — тут не так жестко, так вам будет удобней, — и стыдливо поправляют край одежды, слегка оголившей ножку, головку пожалуйте сюда (шейку уже «обрила национальная бритва»…

«Я видел как голова этой бабы свалилась в корзину, и у меня нет слов, черт возьми, описать то удовольствие, которое испытали санкюлоты, когда наконец-то оказались свидетелями, как холеную тигрицу провезли через весь Париж в телеге живодера… Проклятущая голова наконец-то была отделена от шеи куртизанки, и воздух сотрясся — черт побери — от криков: „Да здравствует Республика“», — так писал после казни королевы Жак-Рене Эбер в своей желтой газетке «Папаша Дюшен». Он был одним из главных свидетелей на Революционном трибунале, выступив там с гнусным обвинением в… кровосмесительной связи королевы с её восьмилетним сыном, наследником престола… Но и он был вынужден признать, что «блудница до самой смерти оставалась дерзкой и отважной». По иронии судьбы, несколько месяцев спустя, уже его самого повезли тем же путем и в той же телеге, и кáк же он себя вел! Его товарищ, глядя на него, в конце концов не выдержал: «Как болтать языком ты горазд… Хоть умри достойно…»

Господи, прости нас безумных… За окном 21-ый век, а мы всё ищем причину своих бед в других. Нам кажется — вот он или она (они) довели нас до краха, унизили, обесчестили, отняли жизнь. Пока мы так будем думать и на этом светлом пути вырождения рубить головы как капустные кочаны — сами себя изничтожим, так и не преуспев ни в чем: я вас — за то, что вы такие… а они потом меня — за то, что я такой… а их — за то, что они не такие… Всеобщее пиршество!..

Меня всегда поражал пафос наших историков, когда они на страницах учебника, едва ли не со слезами счастья на глазах, сообщали нам, что 21 августа 1792 года, впервые во Франции казнь с помощью гильотины состоялась по политическим мотивам. Этот восторг, вызванный людским беспределом, пытаются внушить детям, оправдывая времена, когда рубились головы без суда и следствия за принадлежность к тому или иному сословию, вероисповеданию; головы этих несчастных накалывали на пики и с криками всеобщего восторга носили по городу… По моему мнению, эти продажные «пимены» совершают такое же чудовищное преступление в мире духовном, как в свое время толпы обезумевшего народа творили на улицах и площадях Франции, начиная с 1789 года. Народ «настрёканный» (по выражению Л. Толстого) верхушкой «спасителей» человечества на «скорое правосудие над всеми злоумышленниками и заговорщиками, [в том числе и] заключенными в тюрьмах», убивал всех подряд… В Бисетре зверски прикончили обитателей тюремного госпиталя для бедных, бродяг и лунатиков. Под нож пустили всех вплоть до священников, которых вначале расстреливали, но по просьбе женщин из толпы — от шума у них закладывало уши — рубили саблями, как фарш. «Мне наплевать на заключенных» — морщился Дантон. «Поступайте, как знаете!» — отмахнулся мэр Парижа Петион. Убили в общей сложности около 1400 человек, из которых, так называемых, политических было меньше трети. Восьмилетнего сына Марии Антуанетты отдали на воспитание сапожнику, у которого тот благополучно и скончался два года спустя.

Как тут не вспомнить «Гамлета»: «ты повернул глаза зрачками в душу, а там повсюду пятна черноты».

Растравил ты мне душу, Вольфганг. Какая-то бредятина приходит в голову: вот, мол, уехал, бросил маленькую Антонию — одну среди французов, невзлюбивших коронованную австриячку. Может быть, легкомысленную, неорганизованную, не способную к наукам, лишенную вкуса к власти (не Мария Терезия), но не всем же править в мире. Да, она такая — малышка Антония — отзывчивая, добрая, искренняя, обожающая свою собаку, опекающая служанок, щадящая своих учителей.

Эта маленькая католичка выросла в спартанских условиях: строгости, штудии в классе, во дворце и зимой открытые окна (как же ей хотелось отогреться!), редкие поездки, почти отсутствие развлечений; и вдруг волей судьбы она оказалась выброшенной на «парижскую ярмарку», где торгуют всем без зазрения совести. Ей едва исполнилось 15, когда её выдали замуж за Дофина. Она запуталась, потерялась, что не удивительно для тех, кто знаком с тогдашними нравами и образом жизни самого Людовика XY. Еще в 1764 году Леопольд, будучи в Париже, с тревогой заметит, что «величайшие богатства здесь находятся в руках какой-нибудь сотни лиц… «ориентированных на мирское… [Их] частные отели и дворцы украшены с немыслимой расточительностью, где ублажают тело человека и его чувственность… Чудеса французских святых […] вершат [живой плотью] те, кто и не девицы, не жены, не вдовы… И большая часть денег тратится на этих «лукреций», а они отнюдь не думают о самозаклании… Вместе с тем не скоро можно отыскать на земле место, столь кишащее многочисленными нищими и калеками… Ежели Господь не будет к ней особенно милостив, Франция придет в состояние былого Персидского царства».

Кому же, Вольфганг, как не тебе, немцу, понять её, на собственной шкуре испытавшему их нравы. Но… нигде, ни в одном твоем письме — ни слова о маленькой Антонии, попавшей в беду, которая, помнишь, из сострадания бросилась поднимать тебя, когда ты растянулся на скользком паркете, а ты из благодарности был готов жениться на ней, помнишь: «вы были добры ко мне, тогда как ваша сестра даже не огорчилась». В этом она вся малышка Антония. Не мог же ты забыть свою маленькую «невесту». И потому, вопреки здравому смыслу, мне очень хочется согласиться с версией Матильды фон Людендорф, предположившей, что под внешней промасонской линией Волшебной флейты, была спрятана аллегория, изображающая самого Моцарта (Тамино), который страстно пытается вызволить Марию Антуанетту (Памина) из французского плена.

Я был в Консьержери (Conciergerie). Она там — сидит, всё ждет казни. Парижане заглянут на минутку, проходя мимо, убедятся — сидит, и умчатся по своим делам со спокойной совестью. Так навещают смертельно больных: Как ты? — Ничего, поел сегодня немного. — Отлично, ты у нас герой! — и вон из комнаты, а его вон из жизни… У всех один помысел: оказаться бы сейчас в нужном месте, в нужное время и можно считать, что обскакал судьбу… и дело в шляпе!..

Ей же (Марии-Антуанетте) казалось, что всё дело — в кокарде, которую Луи прицепил себе на грудь, потакая республиканцам. «Я и не подозревала, что вышла замуж за мещанина». Задув свечи, она потянулась, поднявшись от карточного стола, и, пошатываясь, подошла к окну… А там, небо, боже мой, покойное, одноцветное… прорезанное уже где-то за парком алой теплой полоской надвигающегося утра… Дальше легкий завтрак, постель, безмятежный сон, а там — новый день потечет не спеша в рамках устоявшегося здесь в Версале режима… Нехорошее слово, опасное слово… Для спокойствия просто вызвать армию Буйе и стянуть к Парижу войска… Не лишать же себя маленьких удовольствий из-за толпы голодных истеричек, требующих: Allons chercher la boulanger, la boulangere et la petite mitron!..[198]

На завтра назначен совет… Упомянут кем-то некстати план маркиза Лафайета и Нарбонна «начать войну с немецкими курфюрстами, не сразу со всеми, а с некоторыми»… «Глупцы! — шепчет с ленцой Мария Антуанетта, пожирая глазами графа Акселе де Ферзена, который страсть как красив. — Они не понимают, что если это сделают, то окажут услугу нам, потому что если мы начнем, — потребуется наконец вмешательство всех держав, чтобы защитить права каждой»… Дальше вечер среди самых близких (будет и милый друг[199]) — все рассядутся кружком — под звуки лютни, как мама любила в Шёнбрунне. Cárpe diém.[200] Будет день — будет пища… «королевское мясо», бульон с гренками, устрицы, жареные трюфеля, спаржа, запеченные улитки, бургундское, бордо…

Сегодня месса раньше обычного — в 10 часов, вместо 13-ти, — король едет на охоту… Для королевы на этот случай — месса в 12.30. Прислушиваясь к голосам в версальской церкви, она как австриячка скорей всего согласилась бы с Леопольдом. «Всё, что написано для сольной партии, звучит пусто, холодно и убого, т.е. по-французски, напротив, хоры все хороши, даже превосходны». Ей приятно чувствовать за спиной взгляд графа де Ферзене, но хотелось бы видеть его чаще… мешают беспорядки… Она даже просила брата Леопольда II, австрийского императора, разобраться с этим, утихомирить, что ли, но его «слепота» и «эгоизм» удерживают Австрию от вмешательства (и надо-то было всего ничего: поддержать войсками армию Буйе — какие пустяки).

Раз, как говорится, «гора не идет к…» Версалю, то семейство короля в маскарадных костюмах отправилось к горе-императору, братцу Леопольду в Вену… Когда висишь над пропастью, не делай лишних телодвижений — продержись как можно дольше, может, придут и подадут руку. (Не пришли ни в 1792, ни в 1918, ни в 1938 к чехам, ни в 1940 к полякам, французам — никогда, ни к кому (шкурные политики) — у всех ответ один: пусть разбираются сами).

А свои-то руку подали. Правда, сначала только королю, чтобы помочь ему подняться… ну, сами знаете куда. Но, как только королева заблажила после казни мужа и, причитая «Ваше Величество» (уже к сыну), пала тому в ножки, они протянули руку и восьмилетнему дофину, — ту же, но отмытую, честь по чести, — и отдали его в услужение к сапожнику, чтобы обучался делу, а не слушал горячечный бред матери… Ну, а уж потом…

Нет, этого не может быть!.. Захожу — сидит (я был в «консьержери»); правда, ни на кого не смотрит, и тут ничего не поделаешь — огорчена, оскорблена, сгорблена, вся в черном (ей всего 38) и головы не поворачивает… чтó не поворачивает?.. Боже!.. Как жизнь, таяли упования — непоколебимые вначале и призрачные в конце. Последнее её письмо, написанное в ночь перед казнью: «Пусть мой сын никогда не забывает последних слов своего отца, которые я особенно горячо повторяю ему, — пусть никогда не станет он мстить за нашу смерть… Я прошу прощения у всех, кого я знаю… за все обиды, которые, помимо моего желания, я могла нанести… Всем моим врагам я прощаю зло, которое они мне причинили»…

Казнь Марии Антуанетты не вызвала особого волнения по ту сторону границ. Столько событий происходит в Париже, обо всех не упомнишь, тем более о чьей-то смерти. И только Дюссек, прежде обласканный при французском дворе, откликнулся на это ужасное известие, опубликовав в Лондоне свое сочинение op.23 — «Страдание королевы Франции»… «Музыкальное произведение, выражающее чувства несчастной Марии Антуанетты во время её заточения в тюрьме, суда над нею и т.д.» — так анонсировала эту вещь лондонская Таймс 13 декабря 1793 года.

Нанси… Кровавые события в Нанси… Были созданы солдатские комитеты… войска Буйе подошли к городу… 23 солдата из полка Шатовьё были повешены, один — колесован, 41 — приговорен к каторжным работам…

Нечего тут делать — в Нанси. «Драпать надо» — сказал себе когда-то, тихо и внятно, смертельно больной Толстой… Драпай отсюда Вольфганг, хоть отца пожалей. «Я узнал, что тебя нет в Страсбурге, — писал в обмороке Леопольд. — Вот теперь удар в самое сердце! Ужасный удар». Он уже вздрагивает на каждый стук в дверь, он не спит по ночам, не смотрит в глаза Наннерль, с ним и вправду может случиться удар: «Я боюсь получить убийственную новость. Каждый раз, когда приходит Буллингер, я внимательно всматриваюсь в его лицо, чтобы узнать, не принес ли он мне мой смертный приговор». Наконец долгожданное письмо — он судорожно вскрывает его с надеждой на скорое возвращение домой блудного сына, а в письме: «мне бы хотелось тут [в Нанси] остаться, потому как город воистину очаровательный, с красивыми домами, широкими и живописными улицами, превосходными площадями…»

Какие площади, — хохочет мой циник, — при чем здесь живописные улицы. Ехать в Зальцбург не хочется — это понятно…

«Что касается попутчика коммерсанта… он заботится обо мне больше, чем о самом себе. Ради меня, он отправится со мной в Аугсбург, Мюнхен и, может быть, в Зальцбург. Мы оба льем слезы, думая, что однажды должны будем расстаться. Это человек не просвещенный, но опытный. Мы с ним, как дети. Если он вспоминает жену и своих чад, оставшихся в Париже, я его утешаю, когда же я погружаюсь в невеселые мысли о своем — он старается меня поддержать».

Это другое дело, — удовлетворенно хмыкнул мой правдолюб, — а то — «красивые дома, широкие улицы»… Кто такой этот коммерсант… очень странный тип. Не мальчик и даже не молодой человек — у него есть дети, он льет слезы, готов сопровождать Вольфганга вплоть до Зальцбурга. Что за такая экзальтированная личность? Страждущий — всегда мог располагать временем, кошельком и талантом Вольфганга (написал же он для Михаэля Гайдна два дуэта, чтобы спасти его от гнева архиепископа), но здесь особый случай — не коллега, не меломан, совсем не их круга, солидный, как характеризует его Вольфганг: что ему надо?

У меня, как и у Леопольда, не спокойно на душе. Нельзя сказать, что Вольфганг совсем «без царя в голове», он в людях разбирается и у него есть чутье. Конечно, он искренний, импульсивный, но тем не менее он сам должен очень-очень поверить в то, что кто-то хочет внушить ему, преследуя свои цели… Но уж если он кому поверит, он — ваш, забудет отца и мать, всё, чем был занят, обязательства на службе, сыновний долг, спешный заказ и со всей присущей ему страстью займется вашими бедами, с головой уйдя во все тонкости и детали ваших обстоятельств, пока его не «окликнут» и не «встряхнут»… Но если вдруг неосторожным словом вы невзначай заденете его, всё может радикально измениться, и тогда окажется, что он видел вас насквозь, но параллельно сочинял другого человека, кому всей душой сопереживал.

Мне не понятно, — не унимался мой шерлок холмс, — куда исчез его попутчик, когда они добрались до Мангейма. Кажется, тот собирался сопровождать Вольфганга до самого дома или они расстались еще раньше? Понятно, что о своих промахах он не любит вспоминать. К тому же, его внимание часто распыляется то на одно, то на другое. Встретит старого знакомого и тут же забудет о новом. А в Мангейме и вовсе теряет голову, вздыхая по Лиз. Я совсем не удивлюсь, если он даже не простился со своим коммерсантом, сойдя с подножки дилижанса. Он очень внушаем, и в его отношениях с другими, как мне кажется, отсутствует глубина. Может легко повторять чужое мнения, особенно не задумываясь. Вот и мелет что-то вроде того, что сдох архиплут Вольтер. Ну какой он плут, огульно обзывать вообще нехорошо, уж не говоря о том, что Вольтер в четыре раза его старше. Может быть хватит, Вольфганг, всё повторять за отцом как попугай. Но откуда ему взяться другому. «Его привязанность к родителям всегда была так велика, что он не решался без их позволения проглотить даже маленький кусочек или взять что-либо, когда его угощали [вспоминал друг семьи Шахтнер] … он не знал, как распорядиться деньгами, был неумерен и неразумен в развлечениях — он всегда нуждался в руководителе». Кант объясняет подобную инфантильность — несовершеннолетием по собственной вине.

«Причина тут заключена не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого бы то ни было» (Кант) «Sapere aude![201] — имей мужество пользоваться собственным умом», говорит тебе Кант (кстати, это девиз Просвещения). И забудь уже, что «Папá — второй после Бога». Отцу позволительно с неприязнью думать о Вольтере, он старого закала «времен очаковских и покорений Крыма»,[202] он вырос в той эпохе, плоть от плоти её. Но ты, дитя просвещения, открой глаза. Ты действительно дитя своего времени, и в музыке ты остаешься верным Канту, заметившему, что главное в жизни обрести свой голос, перестать петь с чужого. Папа римский родил батюшку царя, батюшка царь родил отца родного князя-архиепископа, отец родной князь-архиепископ родил папашу интенданта придворного театра, папаша интендант придворного театра родил пахана капельмейстера, пахан капельмейстер родил Папá музыканта, Папá музыкант родил сына Вольфганга… При абсолютизме, к несчастью, отеческая опека в порядке вещей: кто кочевряжится — объявляется смутьяном. Отеческим правлением обозвал этот режим и Кант, «при котором подданные, как несовершеннолетние, не в состоянии различить, что для них полезно, что вредно — и это является [по мнению философа] величайшим деспотизмом». * Неужели Леопольд ни разу не задумывался, что его сын когда-то будет жить без него. Или это его совсем не заботило? Мне всё слышатся сыновьи причитания Вольфганга в самом начале поездки: «Нам не хватает только Папá, но такова воля Божья». Это точка отсчета? Бог не дал на этот раз Папá и всё закончилось полнейшим фиаско для сына и смертью для матери. Значит ли это, что они ослушники — и за это наказаны: самовольничали, отступились от воли Божьей; или Господь осознанно не дал им Папá в этом путешествии и хотел того, что произошло? А иначе, в чем бы состоял задуманный Им урок для его спасения? Сын уезжает без благословения отца — случайность или Промысел Божий? Или Вольферль должен был стать Вольфгангом, чтобы в ответ на ультимативный призыв Леопольда вернуться домой, посметь ему высказать со всей откровенностью: «Допускаю, что вы хотите мне счастья, но замечу вам, если бы мой отец был в курсе моей нынешней ситуации и благоприятных перспектив (и не был бы введен в заблуждение каким-то „добрым другом“), он, думаю, не написал бы мне в таких выражениях, чтобы я никак не смог ему сопротивляться. […] Если бы я набрался немного терпения и остался бы в Париже, я уверен, что достиг бы своего, добившись и чести, и славы, и денег, и вы бы, конечно, расплатились с долгами. Но что сделано, то сделано, не надо думать, что я об этом сожалею […] но уверен, если бы не желание обнять вас как можно скорее, я бы ни за что не приехал в Зальцбург, и я не считаю это моё намерение похвальным и доблестным. В действительности я совершу самое настоящее безумие на свете. Поверьте, что это мои собственные мысли, а не кого-то другого» (курсив — мой).

Страсбург, 15 октября. Здесь все очень бедны. Но я дам послезавтра, в субботу 17, сольный концерт по подписке… это мне будет стоить с иллюминацией 3 луидора. 26 октября. Короче, я заработал 3 луидора… мне посоветовали остаться до следующей субботы и дать большой концерт в театре. К удивлению, досаде и стыду всех страсбуржцев сбор был таким же. 2 ноября. Я вновь дал концерт 31-го, который, после оплаты всех издержек (незначительных на этот раз), мне принес 1 луидор.

Я должен был выехать 27 или 28, но это оказалось невозможным из-за внезапного наводнения. И меня убедили… дать еще один концерт. Завтра уезжаю дилижансом через Мангейм — не пугайтесь. Иностранцу надо делать то, что советуют люди, которые по опыту лучше знают как обстоят дела… и предпочитают объезд в 8 часов, потому что дороги там лучше и экипаж тоже.

Я рано попал из домашней теплицы во взрослую жизнь. Представьте себе чувства молодых петушков, оказавшихся в придорожной лесопосадке. Чем не «джунгли» для них, — не выжить им там: либо кошка съест, либо бродячий пёс разорвет, либо под машину попадут. Древний инстинкт утрачен, а наседкам не до цыплят, только бы шастать вечерами в сарай на насест, а днем квохтать перед крыльцом, пока хозяин не бросит им горсточку зерна. Мы точно так же давно одомашнены, но наши «джунгли» опаснее природных, более детерминированных и предсказуемых. Ребенка не обучают выживать в социуме, как это делается в популяциях наших меньших братьев: не хочешь быть съеденным — будь хитрым, изворотливым, сильным и беспощадным, и помни — никто за тебя не проживет твою жизнь. Даже инстинкт самосохранения, обостренно развитый среди диких животных, у наших детей часто отсутствует. Их зомбированные на птичьем дворе родители и классные дамы учат прямо противоположному: обидели — пожалуйся старшим (воспитательнице, маме, учителю), а не распускай руки; всем уступай, игрушки отдавай, ко всем и ко всему относись доверчиво, всегда говори правду и только правду, ничего в себе не таи, стыдись желаний, стремления к успеху, к лидерству и т. д. И лишь в последний момент, когда их родительские руки разжимаются и юношу уже несет по волнам, по морям — они, опомнившись, его напутствуют вдогонку: «Не доверяй никому… Я прошу тебя довериться только Богу, ибо люди все злые! Чем старше ты будешь, и чем чаще тебе придется иметь дело с людьми, тем скорее ты узнаешь на собственном опыте об этой печальной истине…» Но поздно кричать пожар, когда дом полыхает. А любовь? Все забыли о любви, которой мир спасется — о Божьей любви…

Понять, что тебя не любят (все, безоговорочно, каждую минуту), — тебя, такого хорошего, отзывчивого, готового поделиться последним, — нет, невозможно. Убивает даже не грубость, не насмешка, не злокорыстие, что случалось и раньше — нет, дело в полнейшем равнодушии, когда тебя, живого, ранимого, переполненного любовью ко всем живущим, отодвигают в сторону как стул, а застрял, еще и поддадут коленкой — пошел вон, и смачно плюнут в твои округлившиеся, полные слез глаза.

Для меня необъяснимо, как Вольфгангу удалось до конца своей короткой (это ответ?) жизни не озлобится, не впасть в отчаяние, не проклясть эту жизнь, признав, что первый урок предательства преподал ему… нет, не князь-архиепископ, и не друзья, и не коллеги-музыканты — первый удар ниже пояса ему нанес его же собственный отец.

«СИАМСКИЕ БЛИЗНЕЦЫ»

Для души Вольфганга последствия отцовского письма (12 февраля) можно сравнить с ковровой бомбежкой американцами беззащитного Дрездена. Удар оказался неожиданным и крупномасштабным — его били, били, били, его совестили, его унижали; в него плевали, едва он успевал разжать губы, чтобы объясниться… Но самым непереносимым было то, что точно так же поступили и с его любимой. Это выглядело несправедливо, подло и низко со стороны отца, который всё еще оставался для него образцом, и потому было обидно до слез… «Скажи мне, с какого перепугу могла зародиться в твоей голове идея, что ты сейчас в состоянии реально помочь этим людям [Веберам] устроить свое счастье?», — подвел Леопольд жирную черту под всеми доводами сына. Но на ответ уже не было сил: «Вам необходимо знать… Ради Бога, не хочу я об этом говорить, потому что не в состоянии (особенно сегодня) подробно об этом рассказывать, к тому же новое и неизвестное для вас еще прибавит вам [новых] забот и треволнений, чего я всячески хотел бы избежать».

Старый хрыч, — забазарил мой экстремист, — сидит себе в нетопленой комнате на Ганнибалплатц, кутает ноги в старые одеяла, греет руки в миске с теплой водой, клянет всех подряд и считает, что всё у него с сыном разладилось из-за Веберов. А всё началось задолго до встречи Вольфганга с этим семейством. Еще там, в его детстве, когда папочка вдруг понял, что его сын — «курица, несущая золотые яйца». Конечно, он никогда бы себе не признался, что пользует сына. Он искренне считал, что, предъявляя миру таланты сына и прославляя его, тем самым обеспечивает его будущее. Пусть все восхищаются его уникальным дитя, которое грех было скрывать. Так он втирал очки себе, соседям, знатным особам, всем поклонникам. Но это всё лукавство. На самом деле он возил Вольфганга по Европе ради денег и собственной славы, которой он бредил с юности. Самому прославиться кишка тонка, а наш вундеркинд трудился на него из последних сил, и как вообще он выжил — одному Богу известно. Тут мне приходят на память дря́нские стихи, написанные давно, в 1762 году, господином Пунфендорфом о маленьком Моцарте и преподнесенные Леопольду через графа Колляльто: «Восхитительный ребенок! всеми восхваляемый юный виртуоз. О, малыш, тебя называют величайшим из исполнителей. В музыке нет для тебя ничего невозможного, ты станешь очень скоро величайшим маэстро. Я желаю только, чтобы твой организм выдержал напор твоей души и не свел тебя, как ребенка из Любека, преждевременно в могилу». Отец купается в лучах сыновней славы, упивается собственной значимостью, известностью, расположением знати и монаршими милостями, убеждая себя и других, что исключительно заботится о блестящем будущем сына, выставляя его как дрессированную обезьянку с забавными фокусами. Много позже он зло упрекнет сына в комедиантстве, будто не сам взрастил это в нем собственными руками. Их отношения обезьянки — дрессировщика, учителя — ученика, боженьки и его паладина не выдержали испытаний.

Для малыша, — тут я влезаю в поносный «базар» моего визави, — отец никогда не был деспотом, да сын и не нуждался в отцовской палке, инструмент как магнит сам притягивал ребенка. Он играл, сочинял, изощряясь в технических приемах, отец только поощрял, помогал и хвалил. Сын взахлеб искусничал за клавесином, бог знает, что вытворял, а довольный отец не только не одергивал, но даже, подталкивал маленького озорника к новым подвигам. Отец — как тó волшебное зеркальце, в которое смотрится малыш, слыша в ответ: «ты талантлив, спору нет! Ты на свете всех умнее, всех искусней и смелее». Надо отдать ему должное, отец готов был часами разбирать с сыном его мазню, без конца его хвалить, восторгаться им, петь ему дифирамбы. Отец — это та благоприятная атмосфера, где маленькому Вольфгангу жилось легко и комфортно. Всё, что бы он ни делал, всем нравилось, вызывая бурный восторг, потому что этим — всё — была его музыка, а отец её лучшим и доброжелательным слушателем, умным учителем и восторженным почитателем, с которым Вольфганг с младенчества был в тайном сговоре. Они-то оба знали себе цену, и выразительно переглядывались, когда вокруг звучали похвалы и аплодисменты. Отец — ещё и могущественный его покровитель, для которого Вольфганг значит больше, чем жена, дочь и кто бы то ни был вплоть до архиепископа.

Браво! — аплодирует мне мой неподкупный «полиграф». — Всё так, если бы не… Всё сразу стало понятным, как только сын попытался уйти из-под власти отца и лишить его привилегии «кормиться» плодами его славы. Правда, отцу до конца его жизни еще кое-что перепадало с пиршественного стола сына. Например, отзыв И. Гайдна, высказанный ему в личной беседе: «Я утверждаю как перед Богом, как честный человек, ваш сын наиболее великий композитор из тех, кто мне известен лично или заочно, у него вкус и, кроме того, большие знания в композиции»… и добавил особенно лестную фразу: «Господин Моцарт, кто знает, появился бы на свет такой композитор, как Вольфганг, не будь у него такого отца, как Леопольд».

Или минуты счастья, пережитые Леопольдом на концерте сына, состоявшемся в присутствии императора: «Когда твой брат уходил со сцены, император попривет. [ствовал] его шляпой и рукой, крикнув: браво, Моцарт. Я сидел всего двумя ложами дальше от поистине восхитительной принцессы Вюртембергской и имел удовольствие прекрасно слышать каждый инструмент в оркестре — у меня слезы стояли в глазах от наслаждения». Но, к несчастью для Леопольда, восторги не были больше обращены и к нему, а это ранило, задевая оскорбленное самолюбие. Все забыли, что успех и слава сына — его рук дело, он отдал этому всю жизнь. Но никто об этом не помнит, никто (кроме Й. Гайдна) больше не воспринимает их как единое целое, как бывало раньше, когда Вольфганг-ребенок поражал публику недетским мастерством, а отец получал свою долю восхищения и комплиментов.

Подозреваю, что Леопольду с его амбициями нестерпимо было ощущать себя неудачником, а тем более было больно себе в этом признаться.

И потому, — перебивает меня, не смущаясь, мой сказочник, — всю вину за это легче возложить на сына и архиепископа. Ведь именно при князе, педанте и прагматике, требовательном и нетерпимом к Вольфгангу сверх всякой меры, между ними пробежала кошка. Князь был человеком черствым, уважающим дисциплину, ценящим порядок и усердие, так сказать, последователь «просветителей», чьи идеи во многом разделял, но он был и человеком, просто человеком. Он предпочитал итальянцев, похоронив надежду Леопольда на вожделенную должность капельмейстера, и как всякий смертный жаловал тех, кто его «обожал», и не терпел — его ненавидевших. Леопольд бесился, выплескивая при сыне свой гнев на архиепископа. И маленький волчонок (для которого папа́ был вторым после Бога) недружелюбно посверкивал на спесивого князя умными глазками, а саркастические характеристики отца только усиливали их обоюдную неприязнь. Я и сам не люблю, когда мне всё поперек. Хочется сразу сказать, либо принимай меня, какой я есть, либо «согласно Евангелию… ищи свое счастье».

Если хочешь удержать сына в Зальцбурге, зачем разжигать в нем ненависть к князю, уничижительно отзываться о нем и тут же на глазах у сына низко кланяться ему в подобострастном реверансе. Словом, в отъезде сына отец был и сам во многом виноват. Между прочим, князь выглядит в этой истории более честным, во всяком случае более последовательным, чем Леопольд, выпрашивающий для сына место при дворе — рабская психология. Поэтому он, когда пришли испытания, их не выдержал, отступившись от сына, который, решая дилемму — отец или свобода, выбрав свободу. К тому времени Вольфганг уже успел понять, что «жить хорошó и жить счáстливо — две разные вещи, и последнее немыслимо без чуда; и чтобы это случилось, надо и впрямь столкнуться с чем-то сверхъестественным! — но это исключено, потому что нет больше в мире чудотворцев». Звучит как манифест. Наконец-то он вырвался из-под опеки отца, отдавшись зову своей натуры. Может быть, по мнению Леопольда, и легкомысленной, а по мне — так бесстрашной, берущейся за всё с размахом, ведь он «водолей». А что услышит он от отца, которому во всем привык доверять: «Даже не знаю, что тебе написать, будучи не в состоянии вспоминать все твои прожекты, не утратив здравого смысла. Ты опираешься на вздорные пустые советы, и чем это кончается… В течение твоего пребывания в Нанси ты выбрасывал деньги в окно, вместо того чтобы, руководствуясь твоими финансовыми возможности, отправиться в Страсбург… Ты пишешь, что город бедный, ты дашь один-единственный концерт и уедешь. Но тебя похвалили, и этого уже было достаточно, чтобы ты остался, не написав мне ни слова…. Я окончательно лишусь рассудка или умру от нервного истощения. Но я надеюсь, что после того, как твоя мать была вынуждена умереть в Париже, ты не запятнаешь свою совесть и смертью отца (курсив — мой.). Короче, мои долги должны быть выплачены. Ты выезжаешь сразу же по получению этого письма».

Дальше — тишина. Я вдруг понимаю, что мы оба молчим — я и мой визави.

Это невозможно, c’est impossible, unmoglich… Еще вчера он был для отца непогрешимым — его гордостью, а сейчас — никудышный прожектёр, бессовестный мот, падкий на похвалы, виновный в смерти матери (как нож в спину) и должник, обязанный расплатится за всё. «Твой отец жертвовал детям каждый час своей жизни, чтобы добиться crédit [доверия] и уважения… И тот сын, который готов идти в тюрьму вместо отца или даже умереть за него, разумеется, в состоянии из любви к нему заработать несколько сотен флоринов, пренебрегши некоторыми неудобствами». Отцовский рай, где Вольфганг был еще недавно полновластным и единственным, пока оставался отцовской собственностью, превратится для него в ад, как только он захотел отпочковаться и зажить по своим законам и представлениям.

Особенно опасны для отца две фантазии Вольфганга — Лиз и Италия. И чтобы пресечь их на корню, он пытается манипулировать сознанием сына, используя весь свой авторитет. «Есть две вещи, от которых пухнет твой череп и мешает тебе трезво размышлять. Первая и главная — твоя любовь к м-ль Вебер… Но я ничего не имею против неё. Я не был против и тогда, когда её отец был беден. Почему же теперь я должен быть против, когда это может составить твое счастье, и не только твоё?.. Я знаю, что её отцу известно об этой любви, потому что в Мангейме все уже в курсе […] Там только и говорят, что о твоем таланте, о твоих сочинениях и о твоей любви к м-ль Вебер […] Но… мы могли бы все вместе отправиться в турне… а по его окончании, мсье Вебер и м-ль его дочь могли бы заехать к нам с визитом и остаться у нас […] Возможность уехать в Италию (второй резон, о котором ты думаешь) […] И думать в эту сторону нужно, если у тебя нет намерений предосудительных и гнусных — предать твоего отца, озабоченного стыдом и насмешками».

Вольфганг привычен к отцовской опеке. «Я сделаю так, как Pарá мне говорит». Мудрости и опыта набирается его музыка, сам же автор этому не подвержен. Разве можно его представить: деловитым, расчетливым, хитроватым, который копит в банке деньги, стрóжит жену, закрывает перед носом бесцеремонных друзей свою дверь. Такое немыслимо. Его щедрость, которая часто оборачивается для всей семьи непозволительной расточительностью, неотделима от его «незрелой» (как утверждают) личности. Уж точно, если у него попросят рубашку, он отдаст две.

А как поступит в таких случаях Леопольд? Об этом легко можно судить, прочтя его письмо к жене от 2 февраля 1771г. «Относительно моего брата [нуждающегося в деньгах], не знаю, как поступить. Если он надеется устроиться на службу, то в Аугсбурге достаточно людей, которые ему в этом помогут. Напиши ему письмо, доставку которого оплати сама, и скажи, что посылаешь ему 20 фл. твоих личных сбережений, и что не готова послать ему больше, не предупредив об этом меня; но я еще в Италии, и что ты не имеешь от меня писем в течение 3-х недель; и если удача его не покинет, он сможет найти достаточно людей, готовых ему помочь, так как он работал для многочисленных коммерсантов, которые знавали его в лучшие времена. Я ему уже отправил 24 фл., из которых — 12 в качестве подарка, остальные же 12 он мне обязан будет вернуть. Но он ни разу этого не сделал, вместо этого он посылал в Зальцб. своего сына, которому я помогал, как ты знаешь. Надеюсь, тебе легко будет придумать извинение, я не хочу бросать деньги на ветер, мы сами в них нуждаемся. Эти люди [сделав заём] тут же успокаиваются, и уже не заботятся о том, чтобы вернуть хоть один крейцер». И о семье Веберов он выскажется в том же духе: «Мсье Вебер один из тех, кто, как и большинство ему подобных, тянут себя за волосы из бедности, и теряют голову, если получают шанс. Он льстил тебе, когда нуждался, но теперь, скорее всего, тебя не узнает. Главное, те, кто был беден, очень гордятся, когда добьются в обществе лучшего положения… Сейчас это с легкостью ускользнет от твоего внимания, но ты еще вспомнишь мои предостережения о человеческой неблагодарности». Нет, не вспомнит. Свою Констанцу, разорвавшую обязательство жениться на ней, он вознесет до Небес, соорудит алтарь, и всю оставшуюся жизнь будет внушать ей в письмах и с глазу на глаз каждый божий день, крестясь и протирая в изумлении глаза, — ке́м она на самом деле является, а не за кого она себя выдает, судя по её поступкам.

Все мы пленники тех или иных мифов о себе или о мире, и — либо ищем компромиссов, либо отрекаемся от себя, став по факту собственными заложниками, откармливая наши заблуждения нашими слабостями. Но с годами всё забывается. Забудет и Леопольд, что ослушался в юности отца, отказавшись от многообещающей карьеры священнослужителя, и отправился в Зальцбург учиться юриспруденции. Два года спустя, уступив сумасбродному желанию, забросил учебу и занялся музыкой, не имея для этого ни достаточного образования, ни необходимой поддержки. Здравомыслящим христианином он станет лет через тридцать, когда страсти в нем утихнут и представления о разумном изменятся. «Ты меня не понимаешь, — скажет он юному Вольфгангу, — потому что не можешь или не хочешь хладнокровно [!] размыслить без предубеждения. [Е] сли ты задумаешься, ты увидишь, что Зальцбург лучшее для тебя место, где можно сколько угодно ждать, и при этом жить интересно, не опасаясь за будущее […] Правда, из-за пылкости свойственной молодости тебя может надолго не хватить… Тебя легко можно соблазнить льстивыми предложениями, а ты, не задумываясь, примешь за золото всё, что блестит […] Разве ты не был одурачен — и не раз — за время путешествия, позволяя втянуть себя в авантюры тем, кто делал это из выгоды и с задней мыслью, якобы пытаясь тебе услужить. Был ли у тебя хоть один друг, который приложил бы усилия, чтобы добиться чего-нибудь для тебя? Сколько их обещало тебе золотые горы и ничего не сделало — дорогой сын, ты слишком мало знаешь мир… Ты пробегаешь мои письма краем глаза, на ходу, не вдумываясь, уже забыв… о своих прежних замыслах и планах, лопнувших как мыльный пузырь…»

Рассудительность, и вправду не самая сильная сторона Вольфганга, что, по мнению отца, представляет угрозу фамильной чести — еще один пунктик Леопольда: «Ты знаешь, что моя честь дороже мне моей жизни». Понятие чести сознательно прививается сыну с детства. Но как выяснится, понимают они честь по-разному. И то, что для отца в порядке вещей, как например, щелчки по носу от власть предержащих, которые можно стерпеть ради завидного положения, для Вольфганга — причина всех его бед. Будучи не в состоянии льстить, он отвечает обидчику дерзостью, не взирая на титул и звания, не желает угождать вкусам придворной челяди, но и не станет расталкивать локтями коллег-музыкантов на карьерной лестнице, — всё это и многое другое для него несовместимо с понятием чести. Ему постоянно приходится быть на страже своего достоинства, а оно в его положении — не знатного, не богатого, ищущего места музыканта — слишком часто подвергается испытанию. И в самовлюбленности его не заподозришь — знать себе цену, это совсем другое. «Если Германия, моя дорогая родина, которой я горжусь (как вы знаете), не хочет принять меня, то ради Бога, пусть Франция или Англия станут богаче еще на одного умелого немца. И пусть это будет позором для немецкой нации. [Кауниц] сказал эрцгерцогу Максимилиану, когда речь зашла обо мне, что такие люди рождаются раз в 100 лет, и таких людей не дóлжно выживать из Германии, особенно, если выпало счастье иметь их у себя в стране». Да, он знает себе цену, но у него хватает чувства юмора и иронии видеть всё без прикрас, в том числе и себя. Ему хватает веры не впасть в отчаяние, оказавшись в тупике, и здравого смысла — не делать из мухи слона, не зáстить свет собственной тенью, а мир — собой любимым. «Мне только дайте возможность сочинять, это единственная моя радость и страсть». И послушание, добавим, пожизненное, и служение на износ. Так что же питает его энергию заблуждения? Но уж никак не ревность с idea fix — все женщины изменницы. Во всяком случае Констанцу он не зарезал… Он и патриот своеобразный — мечтающий о немецкой опере и едко с неприязнью говорящий о марширующих под окнами прусских солдатах: «Что кажется мне верхом комичного, так это их ужасная военщина. Хотелось бы знать, для чего они служат? Ночью без конца слышу их крики: кто идет? — и каждый раз им отвечаю: вóт тебе!». Если не национализм, может быть какие-то другие фетиши вдохновляют его. Неужели он не страдает хоть какой-нибудь страстишкой? Бальзак воспламенялся при слове «аристократия», Маяковский воспел революцию, Блок бредил «вечно женственным», а Вольфганг?.. Неужели ничем таким он не был одержим? Цветаева мифологизировала «белую армию». Хемингуэй поклонялся культу «мужественности» со всей атрибутикой, вплоть до особого стиля письма. А Вольфганг — не грéшен, ни в чем таком не замечен? Манией величия не страдал — он-то сполна познал на себе всю «лестницу божественную» «от высокоторжественных немóт до полного попрания души»[203]. В Зальцбурге от излишнего самомнения его заботливо оберегал князь Коллоредо. В Вене, — даже в самые благополучные времена, когда имелись заказы и деньги, — его оперы не очень-то жаловали венцы, и не только император не спешил взять его к себе на службу, но и никто из царствующих особ нигде не предлагал ему ангажемент. Даже в Аугсбурге земляки отца после блистательного концерта скромно вручили ему 1 луидор, прибавив: «Вы не тот виртуоз, чтобы устраивать «золотой дождь». О последних годах и говорить нечего: попрошайничество — сплошь и повсюду, редкие заработки, как нищему, перепадавшие с барского стола. Если бы не славянская Прага, то и «Дон Жуана» нам бы не видать. Да и сам он в требованиях к себе явный максималист. Другой бы спился или был обуян гордыней, но Вольфганг сумел всё принять с беспощадной ясностью и фатализмом, как в свое время Пушкин или Чехов.

Надо ли тут спрашивать, откуда в нем (в его музыке) тот безысходный трагизм, безутешная скорбь, вызванная душевным кризисом, тот опасный хаос, всё то, что можно определить одним понятием — смиренное отчаяние? Выражение как бы таящее в себе противоречие: смиренное — всё-таки то, что обрело утешение и смысл, а отчаяние — как раз и наступает в минуту утраты всякого смысла и возможности утешиться. Между тем, «смиренное отчаяние», как преодоление хаоса, полнее всего выражено в его музыке: оно — как монолитность леса, как божья непреклонность каждого дерева в пожизненном стоянии подобно Иоанну Столпнику, — гармонизирует его психику, его эмоциональный Клондайк. Стоит только вспомнить Адажио из фортепьянного концерта A-dur или Так поступают все, «Ave verum», etc., и сравнить эти высоты моцартовской музыки с его повседневным шутовством в кругу близких и всякого рода «великих». Его музыка «вопиет», как не соответствуем мы своему предназначению.

Выбрав свободу, Вольфганг порывает не только с отцом, а с «сервильной эпохой», которую преодолел своим творчеством и всей своей жизнью. Как в свое время Христос пронес тоже чувство через всю земную жизнь — и в молении о Чаше, и на кресте, глядя со смиренным отчаянием на этот мир, еще не созревший для Царствия Божьего, на это скопище разно устремленных воль, пребывавших в плену дремучих мифов и движимых низкими страстями. И, боже мой, сколько же еще нужно времени, какие нужны сверхусилия, чтобы спасти их заблудшие души… И нужно ли это (я не говорю, возможно ли?), или пусть всё останется как есть?

Пройдут годы, и уже ничего не изменится в его отношениях с отцом. Хотя Вольфганг и признает, что, к сожалению, не смог осуществить все его надежды — не будет ему отцовского прощения. Бескомпромиссный, безжалостный к нему и даже деспотичный Леопольд продемонстрирует сыну свою холодность и равнодушие. «Сегодня я получил от Вас письмо такое безразличное, такое холодное, какого я никак не мог ожидать после того, как я написал Вам о прекрасном приеме моей оперы. [Его поражает, что отец даже не открыл партитуру оперы, присланную ему.] Вчера её ставили в 4-ый раз, а уже в пятницу она пойдет снова. Но у Вас не нашлось времени…» Его больше не любят — открытие, ставшее для него самым тяжелым ударом. И тот, кто его больше не любит (об этом никогда и нигде он не напишет и не произнесет вслух), — это его отец. Как пережить сыну такое предательство. Вспоминается Овод, бросивший кардиналу-отцу: «Я в вас верил как в Бога, а вы мне лгали всю жизнь». И в ответ — признание отца, в которое тот вложил всю горечь своего разочарования: «Радость услышать твою игру и слушать твои сочинения испарилась, смерть окружает меня со всех сторон!»

Какая же неумолимая сила может быть заключена в «энергии заблуждения», деформирующей не только души, но и судьбы. Я не уверен, что деньги или должность капельмейстера при императорском дворе смогли бы что-то изменить в их отношениях. Не говоря уже о том — в его ли силах было справиться в качестве капельмейстера с тремя дюжинами ущемленных самолюбий, став для них «отцом родным». Важно, что мысль (внушенная отцом) заполучить во что бы то ни стало эту должность при дворе как оправдание для семьи всех усилий и денег в него вложенных, — до самой смерти не оставит его. Иоганн Бах был скромным органистом, Кант — школьным учителем, Вольфганг — из их числа.

Всё так или иначе устаканивается, — напомнил о себе мой визави. — Отношения с отцом постепенно перешли, как сейчас говорят, в «спящий режим». Один искал в глазах сына раскаяние, другой — в глазах отца угасшую любовь. И разбудить их былые чувства друг к другу не удалось никому, даже смерти…

Мангейм, 12 ноября. Я благополучно прибыл сюда 6-го, и приятно удивил всех моих добрых друзей… Живу я у мадам Каннабих… Мангеймская труппа теперь в Мюнхене… Может быть, я смогу заработать здесь 40 луидоров! Правда, мне придется остаться тут на 6 недель или самое большое на 2 месяца. Здесь труппа Зейлера… Господин ф. Дальберг у них директор. Он не отпускает меня, пока я не сочиню ему дуодраму. Я долго не раздумывал, ибо мне давно хотелось написать такого рода драму… Воспользуйтесь в Зальцбурге этим обстоятельством и говорите об этом так часто и так громко, чтобы архиепископ подумал, что я, может быть, не приеду… 3 декабря. Вы нашли арию для м-ль Вебер, о которой я писал вам?.. Она ничем не замечательна с первого взгляда — надо чтобы её спела Веберша. Я вас прошу не давайте её никому, иначе это будет большой несправедливостью — она была сочинена исключительно для неё и подходит ей, как костюм, сшитый по мерке.

Я не в состоянии здесь передать свое переживание театра. Никакая «вешалка» тут ни при чем, ни «запах кулис», ни «свет прожекторов», ни «овации»… Вечное таинство, непрекращающееся действо подобное земной жизни и даже «выше» её, потому что не знает о конце. Моя кровь кипит от причастности к этому действу — ты одно из полешек незатухающего костра, на который заворожено смотрят со стороны тысячи и тысячи… Это ощущение сопричастности, когда еще ничего не началось, а ты уже охвачен огнем еще только сидя среди актеров на сборе труппы или на читке пьесы.

Мне казалось, что за эти несколько лет ничего не изменилось ни во мне, ни вокруг. Меня снова пригласили в труппу театра — я всё тот же и того же хочу. Мне показалось, что всё вернулось назад, будто институт был только вчера. Во всяком случае, мысль: «Боже, неужели я — актер! на репетиции! в театре»! — была точь-в-точь той же, что и много лет назад, в моем первом театра, в мой первый сезон. Во мне нет заносчивости, нет и мандража, я у себя дома, мне здесь спокойно и привычно, но в то же время меня бьёт озноб, будто меня раздели догола в холодном пустом зале. Я люблю их — всех моих партнеров, но я с пристрастием оцениваю каждого: чувство соперничества и дружеского участия к ним сосуществуют во мне.

Передо мной — все меня моложе, умненькие и скептически настроенные. Они нацелены на результат, их мало интересует процесс; они примеряют на себя роли, как избалованные кокетки, вертясь перед зеркалом, — что творится в их красивых головах, чем они озабочены?..

И вдруг я понимаю — эти всё уже знают, они ужас как уверены в себе, им неинтересны никакие сущности, они ничем не хотят делиться, им, собственно, и сказать вам нечего, и от вас им ничего не нужно; эффектно выглядеть — ярко, броско, эпотажно, — поразить всех и… «Не надо нас лечить» — скажут мне в ответ.

А я не об этом, я совсем о другом. Уходя — уходи, — вот о чем я подумал тогда на этой читке. И не потому, что мы разные, и я им чужой. Нет, я не хочу сказать, что не готов был сыграть свою роль, а тем более, что не могу… Навык — вещь прочная и пару-тройку штампов вполне пригодных я наберу. Но талант — это не «букет способностей», это особый орган вроде «железы внутренней секреции». Когда процесс прерывается и кровь перестает поступать, он воспаляется и болит — мучительно; человек мечется, сходит с ума, пытается алкоголем или чем-то другим заглушить боль… Потом он отмирает, как отмирает разложившийся нерв больного зуба. Со временем зуб разваливается, и его удаляют — с человеком происходит то же самое.

Я не играть хотел, а вернуться. Возвращение (а это было возвращением после нескольких лет полного разрыва с театром), так вот, возвращение подобно попытке заново прожить уже прожитую жизнь. Или вернуться в то место, откуда ушел когда-то, и вернуться всё тем же, каким был тогда. Но всё давно сдвинулось, переместилось, перепуталось. И того места, где ты оставил свой след — нет его уже, не найти в обозримом пространстве, да и сам ты разве тот. Это только имитация себя прежнего, а это уже смешно, потому как обстоятельства изменились, а от настоящего не спрячешься, не закроешь на мир глаза — всё разладилось. Жизнь можно начать заново, но вернуться к прежней нельзя, потому что возвращение окажется только имитацией прежней жизни.

ТЕРРИТОРИЯ ЛЮБВИ

Мангейм — был точкой отсчета, самым пиком всех надежд в этом путешествии. Из Мангейма вожделенный Париж еще мнился ему городом возмездия — для Зальцбурга и триумфа — для него. Мимолетное чувство, обманчивая иллюзия, что с его приездом в Мангейм всё само собой разрешится и потечет так же счастливо, как начиналось — мне очень понятны. Я всем сердцем разделяю с Вольфгангом его радость возвращения, эйфорию от встречи с друзьями, от воспоминаний, еще так остро им переживаемых. К тому же Мангейм — родина Лиз, само его название губы произносят с любовью. И наконец Мангейм еще, к счастью, не Зальцбург, но уже и не Париж — своего рода затишок, где ему можно отсидеться и собраться с мыслями перед неизбежным этапированием на родину под отчий кров.

Приезд это всегда созидание, если приезжают надолго и всерьез, а если на короткий срок — агония для чувств, которым всё едино, было бы только на должном градусе. Вот что вводит в заблуждение, но обман быстро рассеется, а зрелище серой действительности, неприглядно вылезшей изо всех щелей, сразу отрезвит.

После приезда весь день недоумеваешь, откуда вдруг такая горячка: все как с цепи сорвались, спешат наговорить всякой всячины, жмут руки до потери пульса и обещают, обязуются, клянутся…

Утром — ни души. Встал, умылся, приотворил дверь из гостевой комнаты, выглянул — никого; ходишь по чужой квартире, маешься — тишина… Несколько часов назад не было отбоя от желающих завладеть твоим вниманием, сейчас — днем с огнем никого не сыщешь.

Вышел из дома, задержался в раздумье — куда идти? Так уже было, и он так же стоял здесь на перепутье с Анной Марией, возвращаясь январским утром 1778 года с воскресной мессы. Мать ещё бойкая, веселая, а не подавленная и скучная, с глазами на мокром месте, остановившись, вдруг огляделась в недоумении и воскликнула: Поразительно, будто стоишь в покойницкой. «Как же ты [Польди] обрадовал меня своим письмом — наконец хоть какие-то новости. Здесь же [в Мангейме] все как сговорились — никаких разговоров, всё тихо, как будто никого из нас уже нет на свете. Люди только вздыхают и желают, чтобы курфюрст вернулся.[204] Город страдает от его отсутствия; говорят, теперь ни один иностранец не приедет больше, раз не на что стало смотреть».

Мангейм опустел. Кто-то уже в Мюнхене, сразу же перебравшись туда вслед за двором Карла Теодора; кто-то еще на полпути в Вену в надежде пристроиться при императорском театре; а кого-то, потрясенного своей отставкой, хватил удар. «Мсье Каннабих представлен как [новый] директор [мюнхенского оркестра], и тот, кто надеется на вакансию в оркестре, должен заручиться его поддержкой… Мюнхенцы вынуждены уступать места тем, кто из Мангейма…

Мсье Фиала[205] собирается покинуть своё место в [оркестре] Мюнхена и переехать в Зальцбург [Леопольд спешит предупредить сына]. Он встревожен ходом дел в связи со смертью курфюрста [Максимилиана III], и все люди мало-мальски разумные должны понять, что будет еще хуже после смерти здравствующего ныне курфюрста, потому что двор, в особенности это касается музыкантов, переполнен сверх всякой меры… Музыканты из Мангейма разделены на 3 класса: первые — это те, кто сейчас в штате, и надеется сохранить своё жалованье полностью. Второй класс: кто уповает на то, что продвинется по службе, но это сплошь старики, они умрут раньше, чем получат повышение. 3-ий класс: это пенсионеры, которые не зависят от службы. Музыканты двух последних классов уже потеряли здесь и там по 100 fl. в зарплате, и даже больше… Что ожидает их, когда курфюрст перейдет в мир иной».

А меня он любит, — отложив письмо, смотрит на меня Вольфганг, оправдывая (и уже не в первый раз) отказ курфюрста, пусть и косвенный, взять его на службу. А он меня любит — настаивает он так потомý, что отказы-то косвенные. Его: «а меня здесь любят», — сильно отдает неприкрытым детским упрямством, с которым он упорно выстраивает вокруг себя своего рода «заповедник» — территорию любви. «Меня здесь очень любят. И еще больше будут любить, если я смогу помочь подъему немецкой нац. оперы?» Любовь для него родная стихия, в ней он как рыба в воде, только дыша её воздухом он в состоянии творит, и хотел бы, чтобы в этом жизненно важном для него микроклимате пребывали все без разбору. С простодушием ребенка, едва познакомясь, он рекомендует отцу «органиста, который еще и хороший пианист. Мсье Деммлер из Аугсбурга… Это гений… Служба в Зальцбурге могла бы быть полезной для него, ибо он может стать хорошим музыкальным директором… мне будет по-настоящему жаль, если он под влиянием обстоятельств собьется с пути». Это тот Деммлер, «курьезный человек», который был в восторге от концерта Вольфганга в Аугсбурге и «даже начал со мной ругаться» от избытка чувств.

Он искренне рад, «что Веберы так хорошо устроили свои дела — они зарабатывают теперь 1600 фл. — дочери положили 1000 фл., её отцу 400 и 200 как суфлеру. Это заслуга Каннабиха». И страдает, если его вынуждают идти на крайние меры, доставляя кому-то огорчение: «если бы не боязнь причинить людям несчастье, то я бы сразу выдворил её [нерадивую служанку, пьющую, и в письмах в Зальцбург, оговаривающую его перед родными]». Актерский талант помогает ему вселяться в чужие души, переживая с ними — их боль, их позор. Поэтому сам он никогда бы никого публично (если это только не шутка) не унизил бы откровенной насмешкой или едким замечанием, демонстрируя им своё превосходство. Он совсем не привык себя выпячивать на людях, даже теряется от неумеренных похвал, как случилось с ним в Мюнхене после грандиозного успеха его оперы Мнимая садовница: «Вольфган был так смущен, — делился с женой растроганный до слез Леопольд, — что отвечал [на похвалы] не иначе, как только кивком головы или пожатием плеч».

Вообще, его манера выдавать желаемое за действительное, заполняя пустоты вокруг себя выдуманными чувствами, опасна. Там, где желания берут верх, пискнул во мне мой упрямец, часто нам приходиться вспоминать, что жизненное пространство неоднородно: где-то палит солнце, где-то спасительная тень, а где-то дождь хлещет по щекам, ветер рвет шляпу, заставляя бежать за ней вдогонку, извалявшись в грязи… Этот «тренинг выживания» он стал осваивать в Мангейме не без помощи графа Савиоли, Каннабиха, курфюрста Карла Теодора, несколько месяцев морочивших ему голову, — вселяя, виляя, дразня надеждой… «А он меня любит» — каплет мне в ухо ядом его упертый блаженный голос, и я отрываюсь от книги, чтобы перевести дух.

ХЕЛЬСИНСКАЯ БИБЛИОТЕКА

Из окна хельсинской библиотеки мне виден угол университетского здания и часть сенатской площади. По ту сторону площади бегут трамваи, горят огни, там светло и людно; здесь тихо, ни души. Булыжная мостовая свербит на ветру, покрывшись белыми мурашками. Под окном одиноко темнеет бронзовая голова Александра I, увенчанная лавровым венком; зеленеет ковер из подмерзшей травки, и чугунная ограда, мрачно отделяет библиотеку от проезжей части. Яркая процессия машин, время от времени надвигающаяся со стороны площади, засвечивает фарами край окна. За спиной у меня расходятся лучами книжные полки. Можно вдыхать устоявшийся запах нетронутых книг, путешествуя от полки к полке. Над каждой из них витает своей неуловимый аромат: сандал источают книги о Шиве, тончайшие вкрапления апельсина подают сигнал, что рядом испанская литература, ванилью пахнут книги латинской Америки, сушеной вишней благоухают малороссийские, запах антоновки впитали корешки российских. Но я иду на запах пива и колбасок, который меня исподволь призывает и манит к немецким фолиантам. Внизу снуют, бесшумно появляясь и исчезая, лунатики-читатели. Их блуждающие макушки, как планеты, движутся в космическом мироздании — обособленно и целеустремленно. Этот космос хельсинской библиотеки бесконечен. Затерявшись в нем, можно оказаться потерянным не только для собственной судьбы, но и для времени, из-под власти которого день за днем стремится ускользнуть душа, чтобы потом вечно блуждать здесь по необозримым просторам её вселенной.

Я люблю старые книги, как люблю эту библиотеку и открывающийся мне вид из окна…

А меня любит он. Любит, конечно, хочется сразу согласиться с Вольфгангом, который уже в третий раз с такой настойчивостью это утверждает, а в благодарность снова услышать от него простодушное: «Я поцеловал руку курфюрсту. Он сказал: 15 лет как вы не приезжали… Вы играете бесподобно. Когда я целовал руку курфюрстине, она мне сказала: мсье, я вас уверяю, нельзя играть лучше. Я играл им от всего сердца, трижды повторяя [я перевернул страницу], так как курфюрст меня всякий раз просил об этом. Он оставался сидеть подле меня, не шевелясь». И кто бы тут спорил, если бы в этом хотели убедить нáс, а не себя.

«Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия».[206] Вчера солнце еще пробивалось сквозь туман, обещая теплые деньки, а сегодня задул ветер и принес вместе с холодом смутную тревогу. «Ничего нет приятнее как жить в спокойствии», — мечтает Вольфганг, так никогда и не вкусив от этого вожделенного плода. Я смотрю на мглистую в измороси улицу, и у меня точно такое же тревожное чувство, тихой сапой заползшее и к нему ровно год назад, когда он впервые встретился с отцом Лиз. День 22-го ноября — был обычным днем, ничем не примечательным в череде прочих суматошных дней. Вольфганг встал в 9.30, как только совсем рассвело. В 10 взялся переписывать на листках небольшого формата две первые части сонаты для м-ль Розы, чтобы переслать сестре в Зальцбург. Это продолжалось до 12 или до 12.30. Затем он отправился к Вендлингу. Там писал еще до 1.30, но уже новое сочинение. Потом все сели обедать. В 15 поспешил в гостиницу Майницкий Двор к одному голландскому офицеру, которого обучал галантному стилю и генерал-басу. В 16 возвратился домой, где, сидя за клавиром, ждала его дочка хозяев, приютивших его с Анной Марией у себя на зиму. Раньше 16.30-ти урок не начинался, пока в доме не зажигали свечи. В 18 он шел к Каннабихам, там занимался с м-ль Розой. Затем, как всегда, остался на ужин. После ужина все сели играть в карты, а он, пользуясь случаем, вынул книжку, но долго не мог вникнуть в текст. На печатные строчки наползали, выведенные его собственной рукой слова: «Переписка арий мне будет стоить немного, так как их обязался мне переписать некий господин Вебер… У него есть дочь. Она превосходно поет, обладая прекрасным чистым голосом — ей всего 15 лет».

Позади домашние концерты, беспечный досуг в семье Каннабихов, мимолетное увлечение дочкой хозяев Розой. В их доме он щедрой рукой подарил молодому музыканту, имени которого не знает [Фридрих Рамм], сочиненный им концерт для гобоя, «и хотя известно, что это моё, концерт всем понравился. Никто не говорит, что концерт написан слабо. Это потому, что люди здесь ничего не смыслят [в музыке] — спросили бы они у архиепископа, он сразу бы наставил их на путь истинный».

В Мангейме, в доме советника, им с мамá жилось хорошо, особенно Анне Марии. Наконец-то она не одна. Жена советника часто засиживается у неё до обеда; и после ужина они могут болтать часов до 11-ти, а её дочь Тереза Пьеррон[207] никогда не откажется усладить их слух игрой на клавире. И постели в доме советника чистые и удобные, и ухаживают за ними, как за дорогими гостями… Но Леопольд в каждом письме не забывает напомнить сыну: «Ты не должен позволять, чтобы мама одна предавалась унынию, а также доверять её чужим людям, пока она рядом с тобой… Если даже комната маленькая, в ней должно быть место и для твоей кровати»…

А ветер гонит и гонит темные тучи над башней колокольни, и белые мурашки поземкой сметаются вниз по улице. Мощенная камнем мостовая, прихваченная ледком, скользит под ногами. До храма, затиснутого домами, рукой подать. Редкие прохожие боязливо передвигаются мелкими шажками, хватаясь за воздух.

Здесь в капелле после знакомства с Веберами он играл на органе. Вся компания была навеселе. «Я появился во время Kyrie и сыграл финал, — вспомнит он этот день с легкой ностальгией. — После чего священник запел Gloria, и я сыграл каденцию. И так как она всё-таки отличалась от той, которая была здесь в обычае, все обернулись, и в частности, Хольцбауэр. Он сказал: если бы я знал, я велел бы исполнить другую мессу. Да, сказал я, чтобы заставить меня попотеть! — Старик Тоески и Вендлинг стояли подле меня, и я, как мог, развлекал их. Время от времени там звучало Pizzicato, и я каждый раз поддавал по клавишам. Я был в ударе… Я взял тему из Sanctus и сделал из неё фугу. Ну и лица были у тех, кто при этом присутствовал»…

Церковь оказалась запертой. Он подергал тяжелое кольцо, постучал им в дверь. Очень хотелось снова сесть за орган и, одному в тишине, гуляючи, неспешно обойти все регистры… Но Вольфганг обошел лишь запертый храм, бросил камушек в колокол на башне. Тот отозвался тихо-тихо и медный медовый звук нежно коснулся щеки, словно по-отечески пожурив его.

Улица горбится под пронизывающим ветром, содрогаясь белыми мурашками. От холодной мороси блестят обледенелые здания. Одежда отяжелела, лицо мокрое. Очень хочется куда-нибудь забраться в теплое место, чтобы там согреться, выпить горячего кофе или глинтвейна. Вольфганг знает, что недалеко отсюда живут Вендлинги, надо только повернуть за угол, а там рукой подать. Вот их дом, крытый черепицей, галерея со стеклянным эркером и ажурной арочной дверью. Решетчатые окна зияют темными провалами. Можно и так догадаться, что вся их семья уехала в Мюнхен вслед за курфюрстом. Но на всякий случай он поднимется к ним и стукнет в дверь — нет ответа…

КАФЕ KAPPELI

Зажглось электричество, но здесь, на галерее хельсинской библиотеки, мало что изменилось, разве сумерки за окном стали ярче. Узкие лесенки мраморными «запятыми» связывают этаж с этажом. В них пропадаешь, как в темном колодце, но тут же снова выныриваешь этажом ниже, направляясь к выходу. Можно кружить по ним вверх-вниз, изредка сбиваясь с орбиты, притянутый какой-нибудь книгой, и снова возвращаясь на круги своя.

Переместившись с сенатской площади в кафе Kappeli на улице Эспланада, я всё ещё продолжаю мысленно бродить по темной галерее опустевшей библиотеки. В кафе горько пахнет миндалем и молотым кофе. Отраженные стеклами многочисленные люстры зависли в ночном небе, смешавшись с более яркими уличными фонарями. Тени посетителей вплывают в кафе и, потóркавшись о стены остеклененного здания, вновь уплывают на яркий бульвар.

Еще час назад мы были с ним вместе, дышали одним воздухом, шуршали страницами книг, и он подсунул мне записку, наспех черкнув на ней: «Я сейчас вернулся с мамой от Вендлинга. Как только отнесу это письмо на почту, тотчас же поспешу обратно, там будут репетировать оперу «Camera Caritatis». Но, к сожалению, не сидеть ему больше в доме Вендлингов и не вернуть уже той горячей дружеской атмосферы, когда услышав за завтраком об отказе курфюрста принять Вольфганга на службу, «Вендлинг сделался пунцовым и сказал, горячась: надо чтобы мы нашли выход, вы должны остаться здесь еще на два месяца, чтобы мы вместе отправились в Париж… [Н] аш индус… Он даст вам 200 фл., если вы сочините для него три маленьких концерта, легких и коротких, и пару квартетов с флейтой. Через Каннабиха вы получите, по крайней мере, двух учеников, которые хорошо заплатят. Мы вам предлагаем столоваться у нас как в полдень, так и вечером; жилье, которое вам, разумеется, ничего не будет стоить — предоставит советник. Затем ваша мама вернется к себе домой, а мы отправимся в Париж». Но случилась беда. Образ мыслей Вольфганга изменился — кардинально и так быстро… Ведь хорошо же ими было придумано, но из какой-то другой жизни, куда ему теперь не было хода. Там, в той жизни, остался он — тот, прежний Вольфганг, наотрез отвергавший отцовские подозрения в отношении его новых друзей. И Вендлинг, тот Вендлинг, горячо взявшийся устраивать его судьбу. И м-ль Густль, дочь Вендлинга, женщина с притягательной тайной и умопомрачительной репутацией, слывшая любовницей курфюрста, и так похожая, по мнению поэта Виланда, на мадонну Рафаэля, что хотелось обратиться к ней со словами: Salve Regina (Приветствую тебя, царица [небесная] … Ныне, говорят, любовница графа Зеау — как мельчает мир. И будто прочтя мои мысли, обнаженная Аманда, сидя на краешке скамьи на набережной неподалеку от кафе Kappeli, покраснев, отвернулась, дрожа бронзовым телом.

«НЕ ВОЙТИ ДВАЖДЫ В ОДНУ РЕКУ»

Городские дома насмерть стоят крепостной стеной: холодные, каменные, нелюдимые, темные, слегка окутанные дымкой сумерек, их слипшиеся силуэты тонут в белоснежной поземке, поднимаемой ветром, заметающей все углы, тупики, все ниши и подворотни. Ступни вывихиваются о камни мостовой. Мысли сгущаются удушливым смогом. Он сосчитал, сколько денег осталось в кошельке. Потом стал подсчитывать редкие снежинки, жалившие лицо. Принялся считать шаги, раз за разом загибая пальцы, когда их переваливало за сотню. Считал дома вдоль улиц, лавки, мужчин и отдельно женщин, а в ушах звучал смех, легкий приплясывающий мотив шумных и гостеприимных посиделок у Каннабихов, окрашенных хмельным восторгом влюбленности в их дочку Розу, портрет которой запечатлелся у него под пальцами в Анданте 7-мой сонаты… Так он себя ощущал перед поездкой в Париж, и с этим чувством примчался в Мангейм… А теперь шел потерянный, с упрямо сжатым ртом. У человека бодрого — ноги короткие и упругие, а ноги усталого — длинные, костылеобразные. В стороне остался квартал, где еще месяц назад жила семья Веберов. То был Mannheim в Мангейме, как небесный град Китеж, с реальными улицами, с городскими жителями и настоящими экипажами в округе. Нынешний Мангейм — призрачный город из путевых заметок Леопольда: «одноэтажный, с симметрично расположенными улицами, придающими ему необычайно красивый вид, подобный городу в миниатюре на шкатулке антиквара. Парадный вход зданий поражает особой изысканностью в отделке. Из 4-х основных улиц образуются перекрестки. Вдоль проезжей дороги и сточных канавок, — стоят окрашенные фонарные столбы. Нет ничего более красивого, чем такая сияющая perspective, особенно на 4-х главных улицах, откуда виден замок или резиденция — вплоть до ворот Neckar»[208]. Он бродит по Мангейму, еще не понимая, почему тот померк и стал для него чужим. Такое случается со стариками, из-за вкравшейся в сознание аберрации, когда они уже не в состоянии понять, что их так очаровывало в девушках — ужели противоположный пол, такая малость?

«Дорогого друга Рааффа» он еще застал, но уже 8-го тот отбыл в Мюнхен. Веберы уехали еще раньше, и, обойдя знакомых, он почувствовал, что всем не до него. Хозяин либо весь в хлопотах, занятый погрузкой вещей в экипажи, либо сидит на чемоданах в ожидании своей участи. Все говорят только о Мюнхене, об интригах тамошних музыкантов, о предстоящем конкурсе на места в оркестре и об урезанном жаловании. Рассеянные улыбки — все проходят мимо, а кто ненароком задержится в приятной беседе, того тут же окликнут или о чем-то попросят, или срочно уведут. Там, где успел присесть, тянут из-под тебя стул; где остановился, чтобы обменяться новостями, просят посторониться, пронося дорожный сундук. Вольфганг сочувственно выслушивает, со всеми негодует и уходит ни с чем — до него никому нет дела, как и до его Лиз. Хотя нет — как оказалось, кое-кого, даже одно её имя, приводило в бешенство. Здесь в Мангейме потрясены её «закулисными интригами», итогом которых стал ангажемент в баварскую оперу, предложенный ей графом Зэау, как говорили, не без «происков» её папаши….

Так и переходит он от дома к дому, вымокший, замерзший, попадая всё в ту же предотъездную суету, либо утыкаясь в замок на дверях. Ни живого тона, ни слова правды, ни доброжелательности — одна игра; если играешь, тебя принимают, терпят, выслушивают, а если нет — «нет и вакатуры»; наконец, объевшись фальшивыми любезностями, с облегчением оказываешься на улице, — в холоде, под снежной крупой или мелким дождем, — вдыхая чистый воздух одиночества, со всей его тоской и сладостью. Незаметно уходит раздражение, подавленные чувства начинают оживать, распрямляться, и он мысленно уже укладывает вещи, он готов ехать в Мюнхен к Лиз, но…

Правда, поездка в Мюнхен вызывает у него много вопросов, и прежде всего, — с чем он явится к Веберам? С рассказами о кознях барона фон Гримма или с жалобами о бесцеремонном обращение с ним директора Ле Гро, или распишется в трусости перед коварством французов, будет твердить о бездарных учениках и чванливой знати? Он понимал, что какие бы доводы он ни приводил в свое оправдание, на него будут смотреть у Веберов как на неудачника. Лиз появится в гостиной, вдохновленная, в ореоле успеха. Домашние с умилением будут поглядывать на неё. Папаша Фридолин смахнет слезу, мамаша Цецилия поставит свою дочь ему в пример, мол, вот как надо устраиваться в жизни. И чем же он ответит им — жалкой арией или рабским контрактом, сумма которого, может быть, и прилична для переписчика нот, но не для модного известного композитора, бывшего вундеркинда.

А из Зальцбурга грозит ему папаша: «Я знаю, у тебя одна идея fixe — получить место в Мюнхене… А тебе известно, что двор переполнен? похоже — нет, и что принца не волнует музыка; или ты думаешь, что я допущу, чтобы ты там остался на жалованье в 6 или 700 фл.? Ты не знаешь — почему?.. Если мне даст Бог, я бы хотел прожить еще несколько лет, чтобы расплатиться с долгами… Я не хочу, чтобы всё, чем мы владеем, было продано за долги после моей смерти, о которой я часто думаю с тех пор, как овдовел. Я болен, смущен, озабочен, убит и очень печален. […] День 21 ноября — день нашей свадьбы, и если бы твоя достойная и блаженная мать была жива, мы бы отметили 31 годовщину нашего брака. […] Вчера я устроил Фиалу к Хагенауэру в апартаменты 3-го этажа, там, где твоя сестра и ты родились». И так далее и тому подобное… Случайные фразы рвали его чувствительную душу, били под дых! «Я пишу тебе, чтобы сообщить о добром здравии твоей сестры. Думаю, что тебя это заботит так же, как нас — твоё». И снова инструкции: «Не доверяй никому, многие тебя станут заверять, что хотят, чтобы ты здесь остался, но это только для того, чтобы выведать твои планы и постараться им противодействовать. […] Скажем, г. Бееке[209] будет счастлив, вне всякого сомнения, если граф Thurn-Taxis и прелат из Kayserheim не смогут тебя услышать, а он будет продолжать здесь жить всё так же припеваючи и оставаться богом фортепиано для своих обожателей». И он не устает атаковать сына письмами, уверенный, что знает как добиться своего, и предупреждает: «Вот мой девиз: «Господи, это Ты, к кому я прибегаю, не дай мне разочароваться»[210] — а в подтексте: ты меня слышишь, я с тобой не шучу.

Нет, нет! ему нечего делать в Зальцбурге без Лиз, но и в Мюнхен он не может явится вот так, с пустыми руками. Надо прежде написать в Мангейме дуодраму, заказанную г-н фон Дальбергом для труппы Зейлера, и только после этого на гребне успеха вплыть в семейство Веберов, как Лоэнгрин на белом лебеде. Никто и не спросит тогда о Париже, будут говорить только о его музыке. Очень уж не хотелось ему описывать в деталях парижскую поездку. Он успел заметить, чем подробней и аргументированей он пытается о ней рассказать, тем недоверчивей смотрят на него собеседники, как бы говоря ему: ладно, замнем для ясности, не будем на этом заострять внимание. Нет, лучше отшутиться, сделать вид, что никуда он не ездил, или, если ездил, то только для того, чтобы немного подзаработать. Это облегчает всем жизнь и не вызывает лишних вопросов.

Значит, — решает Вольфганг, — он останется в Мангейме до тех пор, пока есть заказы, пусть даже и продолжают его больно таранить из дома отцовские письма.

«Моё требование, чтобы ты выехал немедленно, иначе я обо всём напишу мадам Каннабих». Эта угроза уже нешуточная. Леопольд готов принародно выпороть сына, ославив его перед друзьями. Он уже в открытую шантажирует его, всё еще цепляющегося за Мангейм в надежде найти там поддержку и выгодные заказы. «Ты надеешься быть на́нятым в Мангейме? Заработать?.. Что всё это значит? Ты не можешь быть нанятым ни в Мангейме, ни в каком-либо другом месте — я не хочу слышать слово нанятый… главное, чтобы ты приехал теперь в Зальцбург. Я ничего не хочу знать о 450 луидорах, которые ты мог бы там заработать. Твоя единственная цель погубить меня, следуя твоим химерическим планам… Если я покажу мад [ам] Каннабих, сколько я взял взаймы для тебя

на дорогу… 300 фл.

кот. я достал для тебя в Мангейме…200 фл.

кот. я прислал в Париж, взяв в долг у Гешвендтнера…110

кот. я должен выплатить барону Гримму — 15 луидор.. 165

кот. ты взял взаймы в Страсб. 8 луидор. … 88

итак, за 14 месяцев ты мне сделал долгов на …863 фл.

Если я скажу ей, что она должна будет сообщить эту новость всем тем, кто советует тебе остаться в Мангейме, и объяснит им, что я тебя прошу вернуться в Зальцбург, чтобы нам расплатиться с долгами, больше никто не произнесет ни слова, чтобы тебя там удержать. Ты покинул Париж 26 сент., и если бы ты ехал прямиком в Зальцбург, я бы уже выплатил 100 флоринов нашего долга, я хочу сказать — я мог бы их выплатить. Но я не в состоянии буду рассчитаться с долгом, выросшим до 1000 фл., без денег из твоего жалования, которые мне бы облегчили эти платежи… а после, ты сможешь, если у тебя не пройдет желание, хоть биться головой об стену… Но нет, у тебя доброе сердце, ты не злой — ты только легкомысленный»[211]

Леопольд всё ждал, когда же его сын станет Сальери. Пусть это никогда не произносилось отцом, но это звучало для Вольфганга в каждом его слове. «Я знаю, знаю [ему всегда хотелось заткнуть себе уши], я так и не смог [отец] исполнить все ваши желания, как вам этого хотелось, как вам это виделось». Ну да, что и говорить — Сальери он не стал. Похоже, он и сам разочарован собой не меньше отца. «Не впадай в меланхолию» — одними губами повторяю я за Вольфгангом, в словах которого мне послышалось сыновье прощание и последнее прости». Хотя не забыты ни дом в Зальцбурге, ни семейные вечера, ни счастливая болтовня за ужином, но размыло дороги половодьем. Родное гнездо им навсегда покинуто, и всё привычное, дорогое оставлено там, став для него таким же нереальным и далеким, как «Мангейм с Лиз», и как для меня их зальцбуржский дом теперь, когда я смотрю на него в минуту собственного крушения, испытывая бессилие от желания своим душевным теплом восстановить уже истлевший, рассыпáвшийся в прах — их семейный очаг…

Мюнхен, 29 декабря. С Божьей помощью я благополучно прибыл сюда 25-го… От природы у меня мерзкий почерк… Но никогда в своей жизни я не писал так плохо, как сейчас; я не могу — моё сердце слишком склонно к слезам… я думаю, что будет лучше вам написать до востребования, — я смогу сходить за письмом сам, — я живу у Веберов… Счастливого Нового года, — я не могу больше говорить сегодня!..

Бекке (Иоганн Баптист): «он [Вольфганг] прибыл сюда [в Мюнхен] 25-го, и с 26-го мы почти не расстаемся: он сгорает от желания обнять своего дорогого отца, как только позволят здешние обстоятельства. Но теперь он деморализован, я в течение часа едва смог остановить его рыдания».

ОТКАЗ

Он ходил по пустым комнатам, как будто Лиз умерла. Коротал время, отгонял мысли, перебирал предметы, будто что-то искал, или кого-то ждал, или готовился к чему-то очень важному в самый канун, — время бежало, а он не мог ничего найти, и никто не приходил, и все кануны канули…

Человек умер, и что-то обрушилось в душе, зачадило, болит, уперлось чем-то острым в рёбра: и тревожишь себя, шевелишь огненные головешки, — пусть пыхнут, пусть пылают, только бы поскорее выгорели дотла. Потом успокаиваешься, и живешь с частью омертвелой и грубой (как рубец) душой; тронешь — деревянно заноет, но боль тупая и быстро проходит.

И тут он очнулся, Боже, да ведь она жива. И как умалишенный, схватив плащ, на ходу влезая в рукава, по лестнице вниз, толкнул дверь — белый свет…: врезался в него, не чувствуя, не обходя, не сторонясь — напролом, будто не верил, будто сомневался, что жива.

Но там его не хотят, он там не нужен, ему удивляются, смотрят как аристократы на своего кучера, простодушно вломившегося к ним в покои со своей душевной болью. Некуда возвращаться, но и жить с этим нельзя… Целыми днями он пропадает у Бекке. Там же обретается и Текла. Бекке 36 лет, и на Вольфганга с Теклой он смотрит как на детей. Присутствию Теклы оба рады, особенно Бекке, принимая во внимание душевное состояние Вольфганга.

Накануне он напишет кузине из Кайзерсхайма: «Завтра я еду в Мюнхен. И если вам доставит удовольствие меня видеть такое же, как мне встретиться с вами, то приезжайте в Мюнхен, в этот знатный город, постарайтесь оказаться там до Нового года… Я жалею только об одном, что не смогу вас устроить, потому что я не буду жить в гостинице, но поселюсь у… — да, где? — я бы сам очень хотел бы это знать. Теперь шутки a part [в сторону] — это настоящая причина, из-за которой мне очень важно, чтобы вы приехали. Вам, быть может, предстоит сыграть большую роль, так что приезжайте, а то мне очень дерьмово».

Если его что-нибудь тревожило, он не мог долго оставаться один, но и видеть рядом жалостливые лица временами просто невыносимо. И если удаётся сбежать, он часами кружит по городу, как после похорон Анны Марии. И то же смертоносное чувство утраты плодящимися химерами разъедает сознание, а память исчеркана грязными словами — измена, предательство. Он еще не знает, что у всех фрёйляйн своя правда, свои идеалы, свой мир, где мужчине отведено место в прихожей. И если в пылу неодолимого влечения, кому-то покажется, что всё ими забыто, — придет время и ему отольются сполна их похотливые ласки.

Он живет у Веберов, как и мечталось — это сбылось, но только это.

Закрывшись у себя в комнате, он без сил валится на ледяную кровать со смятым одеялом. Тонкий едва уловимый запах её духов чудится ему на подушке. Леденеют и ноют пальцы, прежде бесчувственные, путаются мысли… Разреветься бы сейчас как барышне, но нет слез. Вдруг вспомнилась поездка с Лиз в Кирххайм-Боланд, как они грелись у печки, погружаясь в её зыбучее тепло, и без всякого стеснения, с детской непосредственностью откровенничали друг с другом.

Еще бы раз её увидеть и можно распрощаться с Мюнхеном. Но чем тверже становится его решимость уехать, тем слабее желание её видеть. Он ищет встречи, но уже с этим холодком, закравшимся в душу, что он уедет. Вспоминается ночной стук в дверь. Он слышал за дверью её дыхание, потом шаги. Она же зачем-то приходила, старалась достучаться. Что ей было нужно? Нет, после того, что случилось с ними, она никогда не простит ему ни того вечера, ни своего унижения.

«Я живу у Веберов»… Нелегко себе это представить. В качестве кого: жениха, постояльца, друга семьи, учителя музыки? Вот он спускается из своей комнаты в гостиную, и что он там видит: смущенных девушек, не замечающих его. Одна из них, чтобы не смотреть ему в глаза, сматывает в клубок шерсть. Другая, сидя за клавиром, бродит пальцем по до мажору, потом ре минору. Младшая Софи (ей уже около 16-ти) не выдерживает и кричит мамаше Цецилии: «Мама, господин Моцарт спустился».

Он останавливается посреди гостиной, хочет пошутить, подурачиться с девушками — ничего не выходит: он туп, инертен, плаксив. Ви́дит их, — одних, без Лиз, — и опять глаза на мокром месте.

«Мама, — снова кричит Софи, — господин Моцарт сошел вниз».

Спустя минут десять является служанка с чашкой кофе, просит не шуметь — у мамы болит голова. Что у мамаши Цецилии может болеть голова, он знает: из-за её пристрастия к спиртному.

Он пьет остывший кофе, и понимает, что сидит здесь потому, что ждет Лиз — вдруг появится, а зачем? Старшая тупо сматывает нитки в клубок, средняя тихо стучит по клавишам, младшая деловито ходит туда-сюда, оглядываясь — не позовет ли её господин Моцарт. Ему бы надо собраться и быстро-быстро уезжать домой.

Этот пассаж надо играть вот так — он стремительно подходит к клавиру, оказавшись за спиной у Констанцы, и играет трудное место. Попробуйте — предлагает ей. Ноль внимания. Он берет её ладонь и, двигая каждым её пальцем, объясняет их очередность в пассаже. Пожалуйста, сыграйте. Никакого ответа. Так будет удобнее вам, попробуйте. Ледяное молчание. Он чиркнул по клавишам коротким глиссандо и ушел.

Я живу у Веберов, — с вызовом сообщит он отцу. А в ответ: «Ты пишешь, чтобы я тебя утешил? А я пишу тебе: приезжай и утешь меня».

Перетянутая струна пискнула и лопнула — всё, конец, каюк, Ende. Теперь, чтобы ни сказал ему отец, чем бы ни объяснял свое состояние, ничего им не будет услышано. И вся риторика отца только раздражит, как докучливый шум: «В отсутствие твоих писем я пережил третий удар, ибо безумная мысль, что ты пребываешь в Мангейме, где двора уже нет, не могла не прийти мне в голову». Плевать ему на двор: «Обо мне здесь все высокого мнения… я голоден». А отец настаивает на возвращении с первой же оказией: « [М] не стыдно подтверждать всем и каждому, что ты останешься там до Нового года или, возможно, дольше. Боже, сколько раз мне приходится лгать. […] Я делаюсь почти безумным, когда пишу тебе, ибо сейчас вечер накануне Нового года… Звонят беспрестанно, Пимперль лает, Чеккарелли[212] кричит и болтает, люди оглушают меня, громко сообщая мне свое мнение, хотя они видят, что я пишу, тороплюсь, потому что почта скоро отправится, я даже зажег свечи, ибо пробило 5 часов… [Я] вился помощник органиста, сказал, что Гуссетти[213] получил письмо, из которого узнал, что ты приедешь на следующей неделе; завтра весь город явится сообщить мне об этом».

От него ждут немедленного возвращения, вынуждая принять решение — для него неприемлемое. Но тот, кто постоянно находится под прессом чьей-то воли, никогда не принимает ответственных решений. Он намечает мысленно приемлемый для него путь и отдается на волю случая и обстоятельств, которые, как ему кажется, сами выведут его к желанной цели. Он никогда не загадывает. Он ищет попутного ветра, — то так, то эдак поворачивая свой парус. Но чтобы плыть, ему нужна крепкая лодка. Такой «лодкой» казалась Вольфгангу его любовь к Лиз. Интуиция говорила ему, что сильное чувство, которое он к ней испытывает, будет ему оплотом, тем оружием, при помощи которого он справится с кем угодно, даже с отцом. «Я вам клянусь моей честью, что не выношу Зальцбурга и его жителей (я говорю о коренных зальцбуржцах) … не перевариваю их язык, их манеры; вы не можете себе представить, что я вытерпел, когда нанес визит мадам Робиниг. Я давно не разговаривал с такой придурковатой… И в довершении несчастья, Мосмайер — этот глупец, этот идиот был с нею». И при этом, его нельзя поймать на лжи или изобличить в непоследовательности, тем более в преднамеренном умысле. Он искренен и непредсказуем, и не только для других, но и для самого себя. И, конечно, не в зальцбуржцах тут дело и не в мадам Робиниг. Как только пришло известие, что Лиз приняли в труппу мюнхенской оперы, возвращение в Зальцбург потеряло для него всякий смысл…

ДЕТСКИЕ ФОБИИ

Но помимо ненависти к унылой зальцбуржской жизни, тамошнему оркестру, в котором нет кларнетов, а тромбонистов приглашают со сторожевых башен; помимо отсутствия оперного театра, помимо холопской службы в качестве концертмейстера, место которого в самом конце стола среди домашней челяди; помимо надрывающей сердце перспективы навсегда потерять возможность хотя бы изредка видеть Лиз, помимо всего этого, угнетает ещё тайное детское чувство страха перед отцом, вернее, перед наказанием, которое олицетворено для ребенка — в отце. Это сидит глубоко в мозжечке, что любая его ошибка, просчет, своеволие грозят наказанием. Сверхчувствительная душа Вольфганга не могла вынести этой угрозы даже в мыслях. Ведь Леопольд не только никогда не поднял на сына руку, но и голоса не повысил, и тем не менее Вольфганг, уже 20-летний, всё также содрогается перед встречей с отцом, и умоляет Бекке написать отцу в Зальцбург письмо, в котором готов выставить себя жалким, униженным, заискивающим, каким угодно, только бы Папá не сердился на него, только бы не ругал, не смотрел строго, не молчал, сдвинув брови и сложив ниточкой сухие губы. Отец по-прежнему остается для него мерилом всего, в том числе и его самого. «Я не встречал в своей жизни ребенка, исполненного такой любви и уважения к своему отцу, как ваш сын», — признается Леопольду, слегка этим шокированный, г. Бекке. Но чему тут удивляться, если сын «не решался без позволения [отца] проглотить даже маленький кусочек». Он всегда нуждался в руководителе, напомнил бы Шахтнер, но не до такой же степени, чтобы кусок застревал в горле. «Он впадает в тоску при мысли, что ваша встреча с ним не будет такой сердечной, как бы он того желал… Я вас прошу, скорее напишите и уверьте нас в вашей настоящей отцовской любви, так как сердце вашего сына в тревоге [ужасе, тоске] … такое оно чувствительное; сделайте вашу встречу с ним по прибытию его в Зальцбург приятной и дружеской. Всё его счастье и радость в его отце, и в его сестре, и вне их, — ни в ком в целом мире».

Если бы не Текла, его кузинушка, нет уверенности, что он доехал бы до Зальцбурга. Ты не очень рассердишься, если Текла приедет со мной? Уже загодя волнуется он как будет встречен отцом, заявившись в дом с кузиной, которая сама вызвалась первой принять на себя удар от дяди Леопольда. Поэтому он ерничает в письме к отцу, хотя ему совсем не до шуток, ведь приезд Теклы в Зальцбург давно для него решен. «Моя кузина здесь — почему? — чтобы угодить своему кузену? — Это, конечно, очевидный довод! — но — мы переговорим в Зальцбурге. Впрочем, я хотел бы, чтобы она приехала со мной в Зальцбург!» И в конце письма ничем не подготовленная знаменательная приписка, как бы между прочим вкравшаяся между строк: «Мад: Хепп, урожд. д’Уссон, умерла вчера в постели; — её так же убили docteurs [доктора] «… Простодушие здесь прямо бросается в глаза. Так пытался бы защититься прежний Вольфганг, для которого Папá — второй после Бога, и как Боженьку его надо было прежде умилостивить, чтобы Он не наказал его за детские проказы.

Но как он ни хорохориться, мужество часто оставляет его, когда накатывает вдруг безотчетный кошмар: он стоит перед дверью их дома, дверь открывается, он переступает порог, а отец и сестра заглядывают ему за спину, ища там Анну Марию. Как поднять на них глаза, и что тут можно сказать, сознавая, что, в самом деле, был легкомысленным, забывал о ней, бросал одну надолго в холодной квартире, был с нею небрежен, часто жесток и невнимателен. Он не мог сказать им: я сделал всё от меня зависящее, но Господь распорядился по-своему. Даже безупречный отзыв о нем барона фон Гримма, о котором упоминает отец («Он [фон Гримм] мне пишет, что ты в полной мере исполнил (в чем я и не сомневался) твой сыновний долг по отношению к твоей блаженной матери»), не вносит в его душу покоя. Его вина, чует он, тяжелее всякой несправедливости по отношению к нему, поэтому он так легко мирится с деспотизмом отца, отчужденностью сестры, предательством друзей. Чувство вины пожизненно в нем поселили самые близкие. И всегда ему это давали понять — всю взрослую жизнь он сознавал, что в семье им недовольны. Спасала самоирония и талант, лишивший его досуга и отнимавший последние силы. Еще в переписке он был в состоянии сопротивляться отцу, отстаивая свое мнение, но при очной встрече, тем более в родительском доме, он по-прежнему оставался всё тем же его послушным Вольферлем, поступки и слова которого всё ещё нуждались в отцовском одобрении.

Накануне возвращения в Зальцбург он, помимо письмá Бекке и собственного, просит и верную подружку Теклу сделать от себя льстивую приписку:

Monsieur mon tres cher oncle [Господин мой дражайший дядя].

Я надеюсь, что вы в добром здравии так же, как и Mademoiselle cousine; я имела честь найти господина вашего сына

Исправлено Вольфгангом

кузена

Далее рукой Теклы:

в добром здравии в Мюнхене, он настаивает, чтобы я поехала с ним в Зальцбург, но я еще не знаю, буду ли я иметь честь вас увидеть [пишет очень осторожно, опасливо, явно напрашиваясь на приглашение]

Чернильное пятно, под которым Вольфганг пишет в две строки следующее:

Портрет моей кузины

она пишет в рубашке!

[Это не для красного словца, и тем более не для отца, — импульсивно ворвались в письмо их отношения.]

Далее рукой Теклы:

но мой кузен действительно безумен, вы это видите; я вам желаю, Mon cher oncle, доброго здоровья, шлю 1000 compliment Mademoiselle Cousine, je suis de tout mon coeur [преданная всем сердцем]

Рукой Вольфганга:

Monsieur

votre invariable Cochon [ваш неизменный свин]

Рукой Теклы:

Мюнхен, 8 января Моцартиха

1779

Рукой Вольфганга:

где последний еще не посрал — —

Назад пути нет. Его прибило к дому, как жертву, выброшенную штормом на родной берег с затонувшего корабля, и он с тяжелым сердцем предает себя отцовской воле.

Зальцбург, приезд, 15 января 1779 года

Я ехал трамваем по знакомым с детства местам; что-то вокруг изменилось, но многое так и осталось в прежнем неизменном состоянии, как и тот, на пригорке, обсаженный соснами, летний кинотеатр. Круглый год я смотрел на него из окна трамвая, проезжая мимо несчетное число раз.

Зимой он всегда выглядел празднично: с шапкой снега на козырьке экрана и на каменных столбах ограды — снег блестел на солнце, искрясь и насквозь пронизывая зеленую хвою. Ночью кинотеатр неприступно темнел на пригорке в траурном очерке козырька и прямоугольного частокола ограды из железных прутьев: смутно, если ночь безлунная, и отчетливо, и особенно черно на морозе — при ослепительной луне.

Весной он встречал меня — яркий, нарядный, в подтеках свежей краски; осенью — выцветший, облезлый, с облупившейся за лето оградой; летом — обыденно и неброско примостившись на склоне холма, куда не раз взбегал я по деревянной лестнице с приятелем или взбирался с мамой, торопясь на последний сеанс.

Так случилось, что я перебрался жить в Москву, но дважды в год я навещал свой дом. Один вид на холме летнего кинотеатра, как детонатор, приводил в движение уйму воспоминаний. Бывало, нарочно еду этой дорогой, чтобы снова вызвать в себе эту саднящую старой болью, вдруг воскресшую, — жизнь. Сердце замирает, забивается под ребра, а душа — вся в нетерпении — ждет, тянется, встав на цыпочки… Трамвай делает поворот — и на холме, всё тот же неизменный летний кинотеатр, сосны, деревянная лестница, но ни он сам, ни его реальный вид ничего не прибавляют больше к тому, что было пережито мною минуту назад в предчувствии его появления, когда еще только подъезжал и воображал его во всех подробностях. Всё, что хотел увидеть и пережить, я пережил и увидел.

Но однажды (прошло еще несколько лет) проехал мимо и даже не взглянул — забыл: и в окно смотрел, и козырек видел над экраном, и ограду, и сосны — и не заметил: всё скользнуло, отразившись в глазах, и исчезло.

Потом уже дома вспомнил — ехал же мимо. Как же не видел? И как случилось, что ничего мне не вспомнилось: и как мы с приятелем, возвращаясь домой за полночь, взбирались вверх по склону, как там откровенничали друг с другом на скамейке, не в силах расстаться; ступни ног дубели на морозе, руки ныли в перчатках, лицо горело, будто исцарапанное кошкой — мороз злой до 30 градусов. Оба так вымерзали изнутри, что, зайдя в дом, не снимая пальто, усаживались на еще теплую плиту и грелись, ерзая и передвигаясь, чтобы не обжечься, — и ничего из этого мне не вспомнилось.

На следующий день я намеренно поехал той же дорогой. Уродливый козырек над экраном обитый фанерой, покосившаяся ограда с выломанными прутьями, голые желтые палки сосен с остатками хвойной шевелюры у самых макушек, обветшалая лестница, замусоренная обертками от мороженного — всё заплевано, запущено, хочется стыдливо отвести глаза и забыть… Ныне, пройдясь катком, выстроили на этом месте многоэтажный безликий типовой дом.

Мне хорошо знакомо сознание «тупика». Это случается, когда прежняя жизнь уже себя исчерпала, узда выпала из рук — и понесло… Идут навстречу приятели, ты переходишь на другую сторону улицы, чтобы не встречаться. Если есть любимая девушка, не звонишь ей неделями. Книг не читаешь. Часами кружишь около своего дома, не решаясь подняться. Избегаешь вопросов, бываешь резок и груб, если тебя не оставляют в покое. В тебе зреет решение, перед тобой несколько дверей, в какую постучаться?

Театр был для меня той узкой дверью, через которую я попал во взрослую жизнь. (Всё здесь присутствует: и узкая дверь, и выбор, и жизнь — всё как положено.) Я репетировал роли, выпускал спектакли, ездил на гастроли, не спал ночами, лежал пластом перед премьерой, чтобы хватило сил, чтобы не перегореть. Влюблялся и мучился, мечтал, страдал от предательств, и сам невзначай предавал, не сознавая, что творил. Не искал карьеры, искал смыслов, правды, откровений, абсолютной истины. Потерял здоровье, истрепал нервы, изверился во всем, погибал — это и была жизнь, та, заманчивая, колдовская, «я всегда искал такую и не больше и не меньше», чтобы потом все силы ушли на одно — грести против течения, лишь бы не унесло… Оно и не унесло, но я и не сдвинулся с места с тех пор. Разве что усилилось разочарование, прозаичней стали будни, — и это всё только для того, чтобы не снесло течением?.. Боже!

ВОЗВРАЩЕНИЕ «БЛУДНОГО СЫНА»

Из Зальцбурга они выехали с Анной Марией в 6 часов утра 23 сентября. Завтракали в Вагине, затем, проехав Штейн, остановились в Вассербурге, где и провели ночь. Следующим утром, выехав со двора на рассвете, они с небольшими остановками прибыли в 17 часов 30 минут в Мюнхен. Тот же путь, только в обратном направлении, Вольфганг проделал на этот раз вместе с кузиной в карете зальцбуржского купца Гешвендтнера, торговца скобяными товарами.

Зальцбург — впереди, как малиновый нарыв на закатном небе. И такой же нарыв в груди, болезненный и не созревший. И это на фоне резвого галопа, почуявших жилье лошадей. Ледяная рука Теклы и дурацкая улыбка Гешвендтнера, торговца скобяными товарами.

Остановились на Ганнибалплатц (ныне Макарплатц). Зажгли на карете фонарь. Пока сгружали у дома вещи, Текла дрожала, а Вольфганг, опасливо озираясь, следил за их выгрузкой. Бог милостив, они обнялись с отцом в наступивших сумерках, торопливо приветствуя друг друга. Распростились с Гешвендтнером и церемонно повлеклись в дом. Этот миг — их встречи глаза в глаза, — чего больше всего страшился Вольфганг — миновал.

«Моя голова слишком была занята багажом [как и в день их отъезда, он всюду хотел поспеть, злосчастный Леопольд — ему казалось, что он всё держит в руках, но главное ускользнуло между пальцами], и я забыл тебе сказать, ты должен был сразу же по прибытию в Мюнхен или в любой другой город приняться за поиск переписчиков… Ищи их повсюду, и тем скорее найдешь. Иначе ты многое теряешь… ты не дождешься, чтобы любители сами себе сделали копию: они поблагодарят, и на этом всё».

Как же не злосчастный, если в его руки Господом была вверена судьба всей семьи, и чтобы не упустить контроль над жизнью каждого её члена, он вынуждено, до самой своей смерти держал в голове всё — до мелочей. «С момента вашего отъезда я не забываю тебе напоминать о 1000 важных вещах». И он действительно помнит обо всем, вплоть до оторванной пуговицы, которую посылает вместе с лоскутками на случай срочного ремонта, и требует отчета даже о том, ктó делает Вольфгангу прическу. Но забывает (в этом есть что-то мистическое) в суете отъезда сказать сыну о переписчике нот. Только спустя три недели отец вспомнит и напишет сыну вдогонку в Аугсбург — «забыл сказать, это важно! В каждом городе ищи, прежде всего, переписчика, иначе многое теряешь». Не знаю, сколько бы флоринов сын потерял, только жизнь его явно пошла бы по другому пути. Но переписчик («перевозчик») по настоятельному совету отца был найден; и с этой минуты в его судьбе всё уже было предопределено до самой смерти.

15 января Вольфганг, укрепляемый кузиной, наконец возвратился домой. Он медлил, замешкавшись в дверях, и никак не решался переступить порог дома. Он как бы оттягивал минуту возвращения, чтобы еще, хотя бы только на один миг, задержать неминуемый конец этого длительного и сокрушительного для него во всех смыслах путешествия, на которое было возложено столько надежд.

Теперь он стоял посреди своей комнаты, будто и не уезжал никуда. Поставив канделябр на комод, оглянулся — где он? Если бы сейчас открылась дверь и вошла бы Анна Мария, он не удивился бы. И если бы это был номер в гостинице Лондона, Рима или Парижа, он тут же стал бы распаковывать костюмы и переодеваться к концерту, прислушиваясь, о чем там за дверью препираются отец с матерью. Всё казалось бы ему и достоверней, и осуществимей, нежели то, что он опять в Зальцбурге.

Вольфганг машинально наклонился к комоду, где хранились его вещи, щелкнул задвижкой. «А еще прошу Вас сделать задвижку на маленький комод — старая не запирает», — просил из Лиона отец добряка Хагенауэра. Он все уши прожужжал жене и детям, чтобы напомнили ему об этом, когда он будет писать в Зальцбург. На старую задвижку жаловалась мама, и он обещал ей, что к их приезду сделают новую. Почему-то запомнилась эта задвижка. Когда они, вернувшись из поездки Лондон-Гаага-Париж, вошли в дом, Анна Мария сразу же, вот как он сейчас, прошла к комоду, и долго благодарила Хагенауэра за то, что он исполнил её просьбу. Новый шкаф, застекленный и покрытый свежим лаком, в памяти не остался, хотя он и занял непривычное для глаз место у изразцовой печи, а задвижка запомнилась… «Мамочка, где ты?» Нет, лучше успокоиться и утешить сестру. После того, как они обнялись в гостиной, она сразу же ушла к себе, только край её зеленого платья мелькнул в проеме двери. Теперь сидит там одна и беззвучно плачет — он хорошо её знал. Постучавшись и приоткрыв дверь в её комнату, он молча заглянул к ней: одеяло натянуто до подбородка, на лбу холодный компресс, а где-то между — её заострившийся носик в капельках пота и приоткрытый рот. Она дышит часто и судорожно… И после невысказанного ожесточения к ней в первую минуту их холодной встречи его прожгло чувство острой жалости, воскресив в памяти её давнюю детскую болезнь.

Они застряли в Гааге в сентябре 1765 года на полпути из Лондона. «26-го вечером [Наннерль] вдруг стало знобить, и она сама попросилась в постель. После жестокого озноба её прошибла испарина, и я [сообщал Леопольд супругам Хагенауэрам] увидел, как её бьет лихорадка [у неё развивался брюшной тиф] … Ей пустили кровь [мимо пронесли судок, наполовину заполненный её кровью, Вольфганга стошнило], и хотя пульс стал улучшаться… я видел свою дочь слабеющей с каждым днем». Вольфганг знал, как это бывает, когда жар спрессовывает вселенную до размеров охваченного лихорадкой тела с бредовыми галлюцинациями, а яркий, колючий, громкий, тяжелый внешний мир опасно нависает. Хочется сказать всем — не двигайтесь, не подходите, не трогайте, мне больше ничего не нужно, я всем довольна, отпустите меня в мой, раковиной сомкнувшийся дом…

Трезль топала по квартире, как лошадка, он отвык от её тяжелых, туда-сюда снующих, шагов. Пимперль пролезла в щель неплотно прикрытой двери, захватив его врасплох, и ему пришлось, отбиваясь, принять на себя шквал из её прыжков, цепляний, лизаний, — и как только она успевала, нахалка, окружить Вольфганга сразу со всех сторон.

Едва слышно разговаривали между собой отец и Текла, так знакомо пахло проспиртованной лаком старой мебелью. Печка топилась. Теплый дух, перемешанный со спиртуозным запахом лака, ударял в голову, возвращая в детство.

Незаметно дом погрузился в сон. Единственной спасительной точкой белела в лунном свете кровать. Влезть в ночную рубашку, разворошив постель, завернуться в одеяло и на дно, отлежаться и забыться… Было непривычно темно и тихо, будто его опустили на дно свежей могилы и там забыли. И он лежит здесь давным-давно, не смыкая глаз, весь обратившись в слух. Выехали они с мамой только вчера или… или это было полтора года тому назад, или это еще им только предстоит сделать завтра. Не сознавалось, не ощущалось, не стало для него реальностью, что в действительности он уже вернулся. Как только он переступил порог, этот зазор в полтора года — между отъездом и приездом — исчез, став одним неделимым днем. Завтра надо идти к архиепископу — та́к он и ходил к нему всегда по первому зову. Вечером соберутся знакомые играть в «Bolzlschießen», их домашний тир — та́к они и собирались частенько для той же цели. Утром он засядет за недописанный концерт — та́к к не было еще дня, чтобы он, проснувшись, не проводил в постели хотя бы час с листком нотной бумаги. После завтрака его будет ждать Пимперль, чтобы отправиться на прогулку — и это повторялось изо дня в день с тех пор, как они приобрели собаку. Я́вится их друг аббат Буллингер, будет стыдливо покашливать и говорить вполголоса от врожденной застенчивости — скажите, пожалуйста, а когда он пропускал хоть один день, чтобы не заглянуть к ним. И Наннерль, приотворив дверь, спросит: оделся ли он к завтраку — та́к разве её можно было отучить от привычки присматривать за ним, как за ребенком. Отец взглядом укажет ему на скрипку, напоминая, что он давно не брал её в руки, а он, дождавшись его ухода, бросится к маме… Её портрет из гостиной стоит перед глазами: двойной подбородок и открытую полноватую шею прикрывает нитка жемчуга. На ней темное платье с шалевым воротом, сколотым у лифа серебристым бантом (точно такие же банты на рукавах и в прическе), и с детства знакомый терпкий запах древнего фолианта с засушенным цветком между пожелтевших страниц. Этим запахом было пропитано всё, к чему бы мать ни прикасалась, но особенно вмятина в подушке на её постели; в эту вмятину утыкался он головой, юркнув под одеяло, еще хранившее тепло её тела, не разжимая век, чтобы не спугнуть утренней дремоты. И вылеживал по утрам до последней возможности, завернутый, как в кокон, в одеяло, а душа, выпорхнув бабочкой и расправив испещренные нотами крылья-страницы, летела… ну, скажем, в Париж. Крепко-накрепко отчий дом привязывает доморощенного гения каждым волоском к надежно вбитым в родную почву колышкам из всяческих пристрастий, непоколебимых устоев и предрассудков так, что не оторвать, не поднять от земли головы, не причинив себе мученической боли; а не встав на ноги, не увидеть мира и миру не дать увидеть себя во весь рост.

РАЗДАЧА ПОДАРКОВ

Дорожный кофр вытащили на середину гостиной.

В полдень все собрались вокруг него. Леопольд молча вскрыл его ключом, приподнял крышку и неторопливо принялся разбирать вещи, что-то приговаривая над каждой из них. Наннерль их сортировала, принимая из рук отца, и отдавала служанке. Трезль сновала туда-сюда, едва успевая исполнять распоряжения хозяев. Всё проделывалось ими сосредоточенно и скорбно.

Вольфганг и Текла сидели за клавиром. Пимперль носилась вокруг кофра и радостно повизгивала, учуяв запах хозяйки.

Я вижу их как-то сверху, так студенты наблюдают за вскрытием тела сквозь стекло анатомички. Мне не слышно, о чем они говорят, но о многом я догадываюсь.

Леопольд в ватном халате, Наннерль в черном платье (она недавно вернулась из храма после утренней мессы), Трезль, им ассистирующая, в чепце и переднике. Они передают по цепочке свертки с обувью, бельем, одеждой, извлеченные из кофра.

В руки Наннерль попалась знакомая шкатулка Анны Марии, завернутая в ткань. Она приоткрыла крышку и сквозь слезы разглядывала мамины драгоценности, которыми столько лет восхищалась на ней во время приемов и праздников. Так и не притронувшись к ним закрыла шкатулку и через Трезль передала отцу. Леопольд, переворошив её содержимое, проверяя, что из драгоценностей сохранилось со дня отъезда Анны Марии и сына, вернул шкатулку Трезль, которая отнесла её в хозяйскую спальню и спрятала в один из ящиков комода.

Сверток с новыми чепчиками и парижской брошкой, купленными Анной Марией для дочери, Леопольд бережно завернул в ту же холстину и передал Наннерль. Получить мамины подарки Наннерль мечтала давно, в каждом письме вскользь упоминала — не забыла ли мама о её просьбах. Мама не забыла — и в минуты одиночества или бессонницы украдкой перебирала их, как бы разговаривая с дочерью — вслух или мысленно. Теперь они у Наннерль в руках, наконец. Она сама отнесла их к себе в комнату.

На одном из платьев Анны Марии они нашли приколотым конверт с именем Трезль. В письме, написанном Леопольдом и отправленном 11-го июня, ногтем отчеркнуто: «Пусть мама сообщит мне со следующей почтой, какая зарплата у Трезль. С того времени как вы уехали она ничего не получает и мы не знаем, когда в последний раз ей платили. Мама это помнит. Мы же не нашли никаких записей, кроме февраля 1777 года 15 фл. 20кр.». Очевидно, что Анна Мария отметила для себя просьбу мужа, а письмо, где он спрашивал о зарплате Трезль, чтобы не забыть, приколола к одному из своих платьев.

Леопольд письмо спрятал, а платье отдал Трезль на память о покойной хозяйке.

Когда вещи в кофре были разобраны, все разошлись по своим делам. Леопольд, чтобы сосчитать понесенные убытки. Наннерль вернулась в свою комнату, чтобы спрятать в сундучок парижскую брошь и примерить новые чепчики. Трезль занялась стряпней. А Вольфганг отправился с пёской на прогулку.

«ИНТЕРНИРОВАННЫЙ»

Тягостный ужин благополучно закончился. Вопросы остались, но задать их ему никто не решился — подавили в себе как неприличную икоту.

Всё началось с пёски Пимперль, которая стала набрасываться на него из-за угла, стараясь при каждом удобном случае вцепиться зубами в пряжки его туфель. Затем Шахтнер, души в нем не чаявший, взял за правило, расписывать Леопольду за ужином с ностальгической ноткой в голосе, каким бесподобным мальчиком был когда-то их маленький Вольферль. Аббат Буллингер, его детский исповедник, в отличие от Шахтнера смущенно отмалчивается, также мало находя в нем от прежнего Вольфганга, затерявшегося где-то в дороге между Мюнхеном, Парижем и Зальцбургом; и если говорит, только о прошлом, для бесед о будущем — нет у него слов. Отец то и дело прячет слезы слушая Вольфганга. Наннерль, готовая и сама расплакаться, знает о страданиях отца и тоже молчит. Даже Трезль, обожавшая Вольфганга, неодобрительно покачивает головой в ответ на его невинные шутки по поводу маминого платья, мешковато висевшего на ней. И живет он в доме, внутри своей семьи, где ему всё знакомо — твоё, родное — и чувствует себя чужим. Многое здесь было пережито без него, перебродив в их душах. И вот он явился собственной персоной — виртуальный виновник их мучений и слез. Леопольд украдкой присматривается к сыну, будто перед ним незнакомец. Нет, он как будто всё тот же, его драгоценный Вольферль, всё также остер на язык, мастер валять дурака, болтает без умолку, легкомысленный и смешливый. Но как только Леопольд мысленно отсеивает всю эту шелуху, оказывается, что она-то и есть то главное, что осталось от прежнего Вольфганга. Новое, что отец чувствует в сыне — он не понимает. Наннерль в отчаянии, и всё спрашивает себя: что произошло? Почему она больше не может себе позволить расспрашивать его о маме, а он с той же доверительностью, как это было раньше — рассказать о ней? Почему они избегают с отцом оставаться с Вольфгангом втроем, устроившись где-нибудь у теплой печки, чтобы бесконтрольно обсудить всё то, что приходит в голову? И почему она, оказавшись с братом наедине, ищет глазами отца как спасения, а отец зовет Теклу, как только иссякают в их разговоре с Вольфгангом домашние темы?..

Всё в доме одичало без него, прячется по углам, шипит оттуда, вздыбив шерсть, опасливо и недружелюбно. За эти дни они ни разу не собрались вместе, чтобы музицировать, исключая вечер, когда приходил к ним Шахтнер. А между тем обменивались новостями, просьбами, шутили по поводу Трезль и пёски, иронизировали над Теклой, но друг друга в разговорах не касались. Вольфганг, подурневший, с внезапными вспышками эмоций, с отсутствующим взглядом во время оживленной болтовни, колючий, предпочитавший им компанию кузины — этот Вольфганг не располагал к задушевным беседам. Леопольд не торопил события. Пусть мальчик отоспится, привыкнет к дому, начнет сочинять, появится при дворе архиепископа — и всё наладится, жизнь войдет в привычное русло. Но сестру тяготит напряженность в их отношениях, она поглядывает на брата то с опаской, то с жалостью, разрываясь между любовью к нему и глубокой обидой на него. Вольфганг лавирует между ними, сторонясь больных тем, и всем своим видом демонстрирует, что он всё тот же добрый малый, наивный и открытый.

КУЗИНА ТЁКЛА (BÄSLE)

День за днем пролетел январь. Отец жалуется, что хотя уже несколько дней и установилась ясная солнечная погода, но дует порывистый северный ветер, отчего и без того крепкий мороз кажется нестерпимым, и все как сумасшедшие топят печки.

Текла, словно пёска, всюду следует за Вольфгангом, не желая ни на минуту оставаться без него в доме. Они подолгу гуляют с Пимперль. Вреднющая пёска наскакивает на них, особенно преследуя Теклу, и та, спасаясь, вприпрыжку бегает вокруг барочного фонтана с обледенелыми скульптурами лошадей и мужских торсов, оплывших сосульками, брызгая в пёску снежной пылью и прячась от собаки у Вольфганга за спиной. Ой палец! — Пимперль, мерзавка, может и челюсть свернуть в прыжке, хулиганка. Запыхавшаяся, разгоряченная беготней и уставшая Текла утыкается кузену в грудь, прося о пощаде, обдавая его лицо жарким дыханием, как из дверок топящихся печей.

Одарил её Бог незлобивым характером. Но и тихоней она никогда не была, иной раз тáк глянет в глаза, что под ложечкой защемит. И к танцам горазда: и как умеет, грациозно подхватив юбки, выделывать ножкой коленца — два-три па с виртуозностью и легкостью прирожденной танцовщицы, а щиколотки изящны, как у выездных лошадок, и хохочет открыто, весело, заразительно… Улыбаться — её естественное состояние. Слепому видно, что она обаятельнейшее и искреннее существо, доброжелательное и участливое. Но это с одной стороны, а с другой: «поповский обрезок» — вердикт многоустного шепота, почерпнутый из слушков, экивоков, обмолвок. Даже дядя Леопольд склонен повторять за всеми, хоть и с оговорками, аугсбуржские сплетни, что, мол, «слишком известна она среди кюре. Если я ошибаюсь, то готов на коленях просить у неё прощения. Я только говорю: мне кажется; и допускаю, что всё на первый взгляд всем очевидное, легко может померещиться, особенно на таком большом расстоянии — от Аугсб. до Зальцбурга… Меня совсем не смущает, что она кокетка. Herr Geistlichen [духовные лица] могут представлять собой нечто гораздо худшее». Последнее замечание отца заставило разыграться воображение Вольфганга при попытке совместить духовное лицо — Ecclesiastique, как величают их французы, — с плотской страстью. «Исповедуйте меня, святой отец», — шепчет дрогнувшим голоском юная прихожанка, и в окошке исповедальни вместо уха…[214] Как они могут эти эфемерные женские существа, уживаться с грубой похотью…

А ты взгляни на Пимперль, — решил меня образумить мой ловелас, — и скачет, и вертит хвостом, и лижется, столько преданности… Да-да, мордашка, лучше хозяина, кажется, нет для тебя, а где-то уже бродит шелудивый кобель, ждет своего часа. Вот он щегольски вскинул лапу у фонтана (очень похоже на то, как армейский щеголь берет под козырек) и уже сладострастно отирается возле благоухающей чистотой Пимперль, обнюхав, увернувшись мордой от её весело трепещущего хвостика, а она стоит, точно оглушенная, ожидая от этого чумазого вшивого пса немедленного счастья. И это всё та же Пимперль — пушистый щеночек, сразу же потянувшаяся к ним как только её внесли в дом, лишь бы возились с нею, тискали, чесали за ушком… Нет больше ни того дня, ни той Пимперль — не более реальной, чем эта у фонтана, — предмет вожделения приблудного пса, призывно помахивавшего ей бомжеватым хвостом. Но надо сказать, что, к её чести, она так и уйдет из этого мира девственницей — где-то около 30 августа 1784 года. «Душа пёски Пимперль не являлась ли тебе?» (Леопольд в письме к сыну)

Thekla (Фекла) — в переводе с древнегреческого «Слава Божья». Её приезд в Зальцбург, стал настоящим спасением для Вольфганга. Ему повезло, приходит черный день — и такие кроткие души, как она, навещают нас. Она пережила с ним до конца эти нелегкие смутные дни и ничего не попросила у него взамен.

Часто он лежал без сна и видел, как бесшумно отворяется дверь и Текла, босая, сияющая, на цыпочках входит в комнату, садится к нему на кровать. А утром его встречают за завтраком её шутливые колкости, и теплая ладонь кузины вскользь касается его руки. Он садится за пианофорте — Текла рядом, молча присоседится с «французским» на коленях. Она утоляет любопытство Лепольда о мюнхенских пертурбациях. Наносит визиты в компании Наннерль. Вечерами «стреляет» по мишеням, взвинчивая ставки, и пикируется с кузеном, слегка шокируя гостей брошенными в азарте игры непристойными шуточками. Танцует кузина с упоением, пристрастив и Вольфганга к танцам до упаду. По утрам они чинно сидят в соборе на мессе, а дома, спасаясь от гостей, забираются в платяной шкаф, чтобы там, прижавшись, пошептаться или просто помолчать вдвоем. Но каждое утро он вспоминает с тоскою, что Текла здесь в гостях, и в любой день, не дай бог сегодня, соберет вещи и скажет: мне пора, я уезжаю.

Это случилось 26 марта — неожиданно и предсказуемо. Текла, зажмурясь, чтобы никого не видеть и ничего не слышать, наспех уложила вещи и весело крикнула ему, что уезжает. Благо Леопольд позаботился об оказии, с которой она доберется до Аугсбурга. Расставанье (поется в какой-то песне) «маленькая смерть»; во всяком случае для чувствительного Вольфганга. Ведь, расставаясь, мы оплакиваем дни нашей близости, безвозвратно ушедшие, наши совместные прогулки, трапезы за одним столом, теплоту невзначай соприкоснувшихся рук, совместные дурачества и многое, многое — вплоть до мимолетных настроений…

Он прощается с кузиной, а я прощаюсь с ним. Вон он стоит на дороге в потертом камзоле, обшитом чем-то красным, без шляпы, в расстегнутом плаще из-под которого выглядывают некогда золотистые галуны, и машет ей, что-то выкрикивая и хохоча, вдруг поворачивается к ней задом, и к нам доносится с ветром — хулиганское: мой анус, пока что не вéнец… «Adieu, сеструха. Я есть, я был, я был бы, я всегда был, я уже давно был, если бы я тогда был, о чтоб мне быть, если бы я милостью Божьей был, я стал бы, я стану, если бы я стал, о, чтоб я стал, милостью Божьей, если бы я тогда был, кем? — простоФилей. Addieu ma chére Cousine — не… без причин».

Вольфганг возвращается домой улицами Зальцбурга, где провел полжизни, и смотрит на всё как турист, созерцающий руины Карфагена. Так только душа, расставшись с телом, может незримо блуждать среди знакомых с детства зданий, по исхоженным вдоль и поперек улицам и смотреть вокруг тем невидящим взглядом, каким однажды смотрел и я, впервые приехав в Германию, удивляясь, как всё мне здесь знакомо — здесь, где я никогда не был.

Трезль стряпает ужин. Съешь то, съешь это, подсовывает ему всякие вкусности. Он берет, ест, слоняется по кухне, подходит к окну… Так я́ мог бы себя чувствовать в его доме, но он не должен, он не в музее и не на сцене.

Наннерль прячет глаза, если он случайно застанет её с мамиными подарками, будто держит в руках улики его преступления. Ничего в их отношениях не изменилось и после того, как она, выплакавшись, в раскаяние прижала его к себе, будто боясь еще раз потерять — с любовью и нежностью… Всё равно между ними остались — и этот кофр, и отъезд из Зальцбурга, и Мюнхен, Аугсбург, Мангейм, Париж, и отболевшие рубцы, и осиротевший дом.

Отец по-прежнему дает советы как себя вести с архиепископом, они обсуждают двор, мюнхенскую оперу, сплетничают о частной жизни местных музыкантов; они музицируют вечерами, разбирают новые произведения Вольфганга; отец крестит его перед сном и будит по утрам… Но в действительности между ними нет больше доверия. В день приезда Вольфганга они всё-таки разминулись в ночном сумраке у кареты Гешвендтнера, торговца скобяным товаром, не встретившись, не пережив потрясения от этой встречи, не взглянув друг другу в глаза. Всю оставшуюся жизнь они будут упрямо искать друг в друге того прежнего, которого хорошо знали до этой несостоявшейся встречи, и постоянно натыкаться на Леопольда и Вольфганга, с которыми ни тот, ни другой не были знакомы, и о которых ничего больше не знают. Однажды, сожалея о потере друзей, Вольфганг признался, что «всегда верил друзьям, так хорошо знающим как меня, так и всё, что для меня было дорого. И поэтому мы могли обходиться без слов. Но если тебя не знают, откуда взяться нужным словам?» В этом его признании легко угадывается корень разлада с отцом.

Вечером всей семьей они сели играть с гостями в «Bolzlschießen», «стреляя» в Вольфганга у кофра на фоне зальцбуржского замка. Ставка равнялась 1-му крейцеру.

КОДА

С отъездом сына в Вену, ставшего там «невозвращенцем», занавес упал. Пора было расходиться, но отец всё продолжал сидеть в пустом зале, еще не веря, что всё закончилось, в том числе — и жизнь.

Осознание этого к нему пришло неожиданно, с первой метелью, замутившей сумеречный город. Он шел на спектакль, как обычно напившись чаю и тепло укутавшись. В среду, 17-го, давали оперу Похищение из Сераля. На этот раз к ним пожаловала театральная труппа Карла Людвига Шмидта. Тьма народу. Вокруг него сидело привычное общество, со многими они дружили семьями, всё как всегда. Даже архиепископ своим появлением не очень-то его удивил: он мог прийти, но мог и проигнорировать — ничего необычного. И труппа Шмидта была знакома, и имя автора — Моцарт и Моцарт — оно было такой же частью его самого, как и колики в боку после съеденной им сегодня копченой рыбы (не мог себе отказать — любит её, хотя и мучается теперь). Неожиданностью явилось другое: до него вдруг дошло, что ОНО (в виде «приступа», временами на него находившее, с чем он всегда по жизни справлялся) пришло к нему извне, от кого-то, издалека, неизвестное, о чем он был только наслышан, но что изначально не было для него своим, как теперь часто такое случалось и с сочинениями сына. Нет, это не было переживание одиночества или состояния человека всеми брошенного — ему хорошо знакомые и ожидаемые. ОНО свалилось как снег на голову, заставив его пережить незнакомое, но очень болезненное чувство — оставленности. Больше ОНО не покидало его до финального tutti, хотя спектакль и проходил при бурных овациях, а 3 сцены даже бисировались. «Оперу еще будут повторять в воскресенье 21 и разрешат, вне всякого сомнения, ставить в течение 5 недель. Весь город в восхищении. Даже архиепископ благосклонно отозвался, сказав, что это в самом деле неплохо». Вот тут-то его «бинокль», всегда направленный на увеличение всего, что касалось сына, был неожиданно, чьей-то волей, перевернут в его руках — и всё отдалилось, унеслось. И ощущение это не исчезло, оно закрепилось — и когда шла опера, и после того как упал занавес и его поздравляли, и когда он возвращался домой в сопровождении знакомых, — он всё так же сознавал себя и своё окружении где-то там, далеко, на том конце тоннеля. Он чувствовал, что всё вокруг перестало для него увязываться с чем-то главным в нем, с «внутренним» собой, с тем, что еще утром позволяло ему воспринимать мир и себя как единое целое, будто жизнь его уже продолжалась в отсутствие Бога. Это как в истории с Фирсом, вдруг по воле обстоятельств ставшего затворником в заколоченном доме. Но, может быть, Провидению так угодно, чтобы «в какой-то момент человек остался один на один с той реальностью», которую он переживает в себе?

«Проснулся и услышал бой часов — без четверти 3 — прежде, чем снова заснул». Пробило семь — он уже встал, восемь — пил кофе в полутемной комнате с одинокой свечой на полке холодного камина, глядя как стынет за окном сиротский рассвет; девять — написал в письме к дочери: «Луиза Робиниг хочет выйти замуж; её возлюбленный просит архиепископа назначить его помощником отца и пожаловать ему звание советника, что позволит ему жениться, потому что м-ль Робиниг не станет его женой, если тот не получит звание советника… Луиза исхудала, покашливает, и не показывается нá люди. Я был у них, когда её брат передал мне письмо».

Десять — в ожидании одиннадцати слушал болтовню Трезль, раздумывая, чем бы заняться до двенадцати, а там уже и обед. «Я питаюсь либо в ресторане, либо дома. Если у меня что-то есть [из продуктов], я сам готовлю себе внизу. Мой обычный рацион: в полдень — суп с жареной колбасой, затем капуста, иногда с колбасой из печени, немного легкого, требуха, телячьи ножки или тушенка; из этого я что-то припасаю (особенно последнее) себе на вечер. Иногда Трезль мне приготовит немного говядины с бульоном. Бывает, что возьмет что-нибудь из ресторана, или сварит мне рис, или перловку, которую я сам закупаю, ибо ресторанная всегда кисловата от уксуса. Короче! я живу как солдат: если у меня есть что-то — я это ем. День за днём! Терпение!»

Пробило час дня. Он, одетый для прогулки, стоит перед дверью — стóит только взяться за ручку и толкнуть. Он это проделал и дверь открылась. С большими предосторожностями он спустился, чтобы идти… Куда, зачем? — не важно, нельзя было терять ни минуты. Он шел прессовать время. Оно по-прежнему оставалось для него богатством, с которым он всё еще с трудом расставался, скупо отсчитывая каждую минуту, будто согретый пальцами крейцер. Всё теряло для него всякую ценность, если в дальнейшем не приносило плода. Всё должно было работать на конечную цель, пусть и незначительную, пусть только промежуточную. Но если ружьё повешено, оно обязано в конце концов выстрелить, хотя бы оно и было изготовлено из золота и драгоценных камней руками выдающегося мастера и представляло некую историческую реликвию, — ружьё для того и ружьё, чтобы из него стрелять. Стало быть, еда, чтобы пополнять запасы энергии; семья, чтобы рожать детей, а долг родителей «всем жертвовать ради хорошего воспитания их [детей]. Каждое потерянное мгновенье — это навсегда. И если я не знал цену времени в молодости, я знаю её теперь. Вы заметили, что у моих детей развита привычка к работе; и если однажды они должны будут пристраститься к праздности… то всё, что я воспитал в них, пойдет прахом. Привычка — железная рубашка!» Им даже гулять не позволялось просто так — бесцельно. Он, одержимый успехом, с упорством твердил своим детям афоризм: «Кто не знает цену времени, тот не рожден для славы».[215] И если сейчас кто-нибудь и скажет ему, что он всё делал не так, он уже не услышит, не сможет проникнуть за то единственно дорогое, что так бережно пестовал всю жизнь. И он по-прежнему ищет вдохновения, но оно давно уже не приходит к нему.

А перед ним поле, пустое, белое, ничем не ограниченное, кроме полоски темного леса где-то у самой небесной черты. Как туда попасть? Ноги несли его сами собой, преодолевая скользкие подъемы и скользя с горки вниз. Он бесцельно шел — из-за, он не думал, зачем? — и не вспоминал об этом, шел и шел. Еще вчера утоптанные в снегу дорожки, белые и плотные, как вкрутую сваренное яйцо, казались прочными, несмотря на то, что солнце палило вовсю при сильном северном ветре. Но наступило затишье, и тотчас же всё размякло. Верхний пласт дорожек стал хрупким, ломким и зернистым, как старческая кожа. Он вминался под ногами мягко, словно мох, и дрябло трескался — сухой, тонкий, и даже блестел на солнце от сухости. Поползли незнакомые улицы, какой-то мост, ни одной знакомой души — где же он? И вдруг он понял, что его занесло (в субботу, в час пятнадцать) «на другую сторону реки, и бродил [он] там до двух часов с четвертью. В первый раз в жизни [скажет он] я пришел в Бергхайм». Его Зальцбург остался за спиной, а перед ним предстал совсем другой, или еще один, или один из множества зальцбургов, о которых он, прожив здесь почти всю жизнь, даже не подозревал. Он шагнул — за, — вот так, бездумно, куда глаза глядят, — за собственную жизнь. И там ему стало легко. «Меня окружало жаркое солнечное сияние, я дышал чистым воздухом и чувствовал себя так хорошо, что мне захотелось сесть в экипаж и отправиться куда-то далеко отсюда… Церковь оказалась закрытой, я пошел к священнику, который, сопроводив меня туда, оставался со мной до 4-х часов. Как только я собрался возвращаться, приехали епископ Салм с графом Страссолдо, я вынужден был остаться еще до половины пятого. Домой я заявился к 5 часам с четвертью… а к 6-ти отправился к Хагенауэрам… я прибыл как раз к моменту удара».

Cтарого друга разбил паралич. Месяц за месяцем он будет навещать его, утешая, и радуясь, «обнаружив, что он не дичится больше, не плачет, а смеётся и лепечет, как козленок. Всех восхищали его большие голубые глаза, ясные и живые; было заметно, что добряк всё слышит и видит: если кто-нибудь кашлял, чихал, сморкался, заговаривал, делал шаг или вдруг как-то шевельнулся и т.д., короче! на всё это — его голова и глаза тут же реагировали с молниеносной быстротой».

Это уже была не жизнь, а её исподняя. Вокруг семьи Моцартов заметно разрушалось жизненное пространство: куда бы ни падал взгляд Леопольда, чтобы ни достигало его слуха. «Умер в Лондоне И. К. Бах, 1-го января, в новогоднюю ночь» — звоночек от сына из Вены. Этот слух застал Вольфганга среди повседневной суеты, ежедневных концертов, новых знакомств и напряженной интриги, связанной с его жениховством. Смысл этого известия добрался до сердца внезапно, как поднявшийся пыльный смерч, — но ветер стих, и всё забылось. И только в апреле в письме к отцу откликнулось сухой фразой: «Вы слышали, что английский Бах умер? Это потеря для всего музыкального мира». А в сердце отца эхом отозвалось — прощай Вольферль, прощай район Сохо в центре Лондона, где они снимали квартиру на втором этаже, прощай Бах, и сам он, Леопольд, прощай — тогда еще сорокалетний и полный сил. Умирает Метастазио — глаза скорбно опускаются долу. Но это, как облачко, нашло на солнце — и опять солнечно. 19-го августа умер в Вене первенец сына Раймонд Леопольд, названный так в честь отца. Несколькими месяцами раньше умирает в Париже 17-го числа маркиза д’Эпиней[216] — их благодетельница, взявшая на себя заботу о сыне после похорон Анны Марии… Переведем дух, и благодарно опустим вместе с Леопольдом глаза к сноске внизу страницы… И так далее, и так без конца…

«Вчера м-ль фон Робиниг срочно причастили, когда её состояние резко ухудшилось. Но ей снова стало лучше». Это сорóка на хвосте принесла или его старая и верная Трезль? Еще недавно его мнением интересовались при дворе. Сам архиепископ выслушивал его, не говоря уже о музыкантской братии. Оркестранты, конечно, не самая «душевная» публика, но они так основательно притерлись друг к другу, так хорошо известны им слабости и достоинства каждого, что, общаясь, можно не ждать сюрпризов. Но теперь он мог «рассчитывать только на „приятную“ беседу с Трезль, и я должен absolument играть в молчаливого принца, исключая тот случай, когда у меня возникнет нужда принять слабительное… И куда мне идти? Кто у меня есть, с кем бы я мог поговорить серьезно? Я не знаю. Либо я слишком образован для некоторых, либо некоторые слишком невежественны для меня». Впрочем, Трезль оставалась не только единственным собеседником в его домашнем заточении, но и последним ревнителем его миропорядка в доме. Встав поутру, он слышал возню Трезль на кухне. И это сразу примиряло его и с хмурым дождливым утром, и с болью в груди, и с необходимостью встречаться в соборе с архиепископом, и с отсутствием писем от сына, и с собственным одиночеством. Один вид опрятной и спокойной Трезль придавал ему силы и помогал, не смотря на все безобразия нынешней жизни, сохранять присутствие духа, что всегда представлялось ему самым важным. Тем острее пережил он старческий переполох, когда служанка вдруг серьезно захворала. «Меня ужасно огорчает болезнь старой [ей только 46] Трезль. Это была замечательная служанка для меня». Она казалась ему незыблемой, как этот дом, как Зальцбург, и вдруг с её болезнью он почувствовал в воздухе, будто предвещающее что-то, какие-то слабые толчки, показавшие ему, как всё, якобы «железобетонное», хрупко и зыбко.

Страшило всё — и немощь, и что-то там, за окном, где постоянно происходило нéчто, расшатывавшее его покой, заставляя бояться будущего. То вдруг начнут палить у замка из пушек и воспламенится летняя резиденция. То сильный дождь всемирным потопом накроет город и в его пианофорте, разбухшем от воды, лопнут струны. То три дня бушует метель и вдруг всё растает за одну ночь, затягивая улицы мутью и февральской слякотью. «Луиза Робиниг в плачевном состоянии; может еще продержится какое-то время, но может и умереть от слабости в любой момент». Так он будто наблюдает — обреченно, с холодным любопытством — за треснувшей балкой, зависшей над головой когда-то прочного дома, гадая, обрушится дом при слабом порыве ветра или еще продержится день-другой.

«12-е, утро. Сейчас проходит l’exécution [наказание] солдата по приговору, и я вижу собравшуюся перед моим окном поразительную толпу горожан». Солдат, которого накануне должны были расстрелять, прощен, и теперь забит шпицрутенами едва не до смерти».

Месяц спустя «Луиза Робиниг еще не покойница, но при смерти». Как долго «тянется время, смертельно долго». Прошел целый месяц, почти вечность.

Патер Доминик, друг детства Вольфганга (из-за его ухода в монастырь маленький Вольферль горько плакал в Лондоне в ноябре 1764) предположительно будет избран на должность настоятеля собора Св. Петра. «Мне любопытно, к чему приведет это голосование. Через 5 недель с небольшим или раньше — наше любопытство будет удовлетворено».

Долго «нет писем от твоего брата… [звучит рефреном день за днем] уже 6 месяцев» [3.11], а двумя месяцами раньше — 17.09 («сегодня 17 утром получил письмо от твоего брата»), так откуда же 6 месяцев?

«Все [в городе] желают, чтобы Луизу Робиниг поскорее „отпустили“, так она плоха, один скелет». Много дней прошло с тех пор — чуть больше недели. И еще всю следующую неделю будет маяться подружка Наннерль и тайная зазноба маленького Вольфганга, чтобы удостоиться в конце концов двух коротких строчек в письме Леопольда от 23 марта 1786: «Сегодня, 24, в 7 часов утра зазвонил колокол по умершей Луизе Робиниг», а 28 марта: «В воскресенье похоронили фрейлейн Луизу». Точка поставлена. Эту жизнь смыло, а что еще оставалось, память аккуратно подтерла.

Веселое время, чувствуешь себя, как на вокзале (или скорее в аэропорту), провожая отлетающих. Пришел час проститься и с князем Цайлем епископом в Химзэ. «Несчастный епископ отправился в вечность. Мы вернулись без четверти 5, он уже умер. В течение 15 дней у него был катар, но его лечащий врач молодой Хелмрайхен не видел никакой опасности. Во время концерта в казино [5 апреля 1786 г.], господин настоятель кафедрального собора [племянник епископа] сам пришел искать старого [доктора] Баризани… В пятницу [7-го] Баризани посоветовал епископу привести все свои дела в порядок, а в субботу [8-го] он предупредил его, что ему будет трудно пережить воскресенье. Князь не хотел в это верить, потому что не чувствовал себя таким уж слабым. Но он исповедовался и просил своего капеллана его причастить; в воскресенье утром в 7 часов он причастился публично и распорядился себя соборовать. В 10 часов все его домашние пришли к его изголовью, и он сказал: я вас благодарю за вашу добрую службу и т. д. и т. д. Ни от чего мне так не больно как от сознания, что я не могу больше возместить вам убытки, а в состоянии только благословить вас (что он и сделал) и просить Бога за вас. Я выплатил добрую часть моих долгов, и если Господь согласится дать мне еще 2 года, я расплачусь сполна. Господин доктор (обратился он к Хелмрайхену), я вам доверяю весь мой персонал и прошу вас позаботиться о них. Он выражался предельно ясно. Он передал архиепископу через настоятеля кафедрального собора billet [прошение] об отставке и просил, сохраняя при этом самообладание, простить его за все недоразумения, в коих мог быть виноват перед ним, так что архиепископ, положив billet на стол, не мог сдержать слез… В 2 часа всё еще шло хорошо; потом начались судороги, и без четверти 3 он скончался. Он был на 7 или 8 месяцев старше меня. Он родился anno 1719, ему было 67 лет… Что станет с Химзейским епископом?»

Перрон опустел, тщательно выметен и отдраен до блеска.

«Катерль Гиловски не придет ни к тебе [Наннерль], ни ко мне [просить денег], ты в этом можешь быть уверена; при мне она даже не упоминает о своем брате и тем более о мадемуазель невесте». Катерль почти член их семьи, в дни премьеры Идоменея они все вместе обдумывали как её взять с собой в Мюнхен, но не смогли из-за больших расходов. Сама же она вынуждена была заранее копить деньги, чтобы на свои именины пойти по традиции с Наннерль в театр. Теперь же дом Моцартов для неё опустел, будто и они все умерли, а у привидений в долг не просят.

Так и ходит он из одной покойницкой в другую. Но «Брунетти еще жив, хотя страдает сильными рвотами. Если он теперь умрет, мне придется экзаменовать музыкантов»… т.е. хлопоты, хлопоты, хлопоты: надо будет выходить из дома, а до этого одеваться, а потом раздеваться и всё такое — стало хлопотно жить. И всё-таки «в день рождества вечером между 5 и 6 часами Брунетти отошел в вечность» Кто теперь скажет о Вольфганге, что он мог бы стать великим скрипачом, сделай он игру на скрипке своей профессией.

Ныне всё, что касалось смерти, с утра уже толпилось у них в передней. Известия от сына были редки, случайны и будоражили на фоне зальцбуржской скукоты: «выходя, встретил господина Душека и её [Жозефу Душек], которые как раз направлялись к Ацвангеру, их душеприказчику. Они в спешке передали мне привет и compl. от твоего брата и твоей невестки, они здоровы и вскоре отправятся в Прагу». Вдруг кто-то расскажет ему на ходу, что слышал от такого-то, который своими глазами видел в письме такому-то, будто: «Сегодня 28, опера твоего брата Свадьба Фигаро поставлена в первый раз. Это будет слишком [хорошо], если она пройдет с успехом, так как против неё плетут cabales [интриги] могущественные силы. Сальери и вся его камарилья прилагают раз за разом усилия, чтобы возмутить небо и землю. Г. и мад [ам] Душеки говорят, что такие cabales против твоего брата, есть признание его замечательного таланта и его искусства, которое достойно большого уважения».

Я вдруг заметил, что начинаю тихо беситься, читая уже в сотый раз в письмах Леопольда вместо привычного «мой сын» или «Вольфганг» — «твой брат». «Мой сын» — теперь обращено только к зятю (мужу Наннерль), который по возрасту скорее годился бы Леопольду в младшие братья, но отнюдь не в сыновья. Никогда он больше не назовет Вольфганга своим сыном, заставляя меня постоянно обманываться и думать, что там, где в его письмах встречается сердечное «мой сын», речь по-прежнему идет о Вольфганге. Как бы не так. Иоганн Баптист Франц фон Берхтольд цу Зонненбург[217] (его подержанный зять) обрел теперь в тесте нежно любящего отца. Легко любить того, кто всячески демонстрирует вам свое почтение и лично вам не подвластен.

У него «зуб» на сына, понимаю. Но ктó непогрешим, брось в нас камень. Вспомнить бы ему день бракосочетания Вольфганга, роковой для обоих. Вспомнить бы приезд в Вену — эдаким сдержанным брюзгой с аудиторской проверкой текущих дел сына («У твоего брата премилая quartier[218] со всякого рода роскошествами, имеющимися в доме, это не должно тебя удивить, когда ты узнаешь, что квартирная плата составляет 460 флоринов»). Или вспомнить бы ему письмо с отказом взять к себе (на короткое время) детей некогда любимого им сына, чтобы тот смог принять приглашение из Англии. Я не могу не привести выдержек из этого письма к Наннерль: «Ты можешь легко вообразить, — пишет он дочери, — каким должно быть жестким моё письмо [к сыну], когда [он], только представь, вздумал мне предложить присматривать за его 2-мя детьми, ни больше ни меньше [Это его „ни больше ни меньше“ — особенно меня поражает. Сколько в этом недоброжелательства, мстительности и обиды на сына, вовсе этого не заслуживавшего.], ибо он возжелал [!] посреди поста совершить поездку в Англию… Добрый и искренний господин Мюллер расхвалил твоему брату Леопольда [сына Наннерль] и [таким образом] тот узнал, что [твой] ребенок у меня, о чем я ему никогда не писал. Такая вот хорошая идея пришла ему [в голову] или, может быть, его жене. А что в этом плохого, да? Они смогли бы спокойно путешествовать, они могли бы и умереть или остаться в Англии… А я бы с [их] детьми гонялся за ними следом и т. д., или со временем мог бы получить возмещение в виде пансиона, который он предложил бы мне за слуг и за детей и т. д. Basta! Мои извинения [с отказом] — сильный и тяжелый урок [для него], если он захочет [им] воспользоваться». Неприглядные мотивы отказа прямо кричат каждой строкой. Всё здесь можно понять: и его недоверие к сыну, и старые обиды, и нелюбовь к Констанце, и его возрастные немощи, если бы не мстительное удовлетворение… А взял бы он детей, может быть Господь и дал бы ему еще сил и продлил бы за это его дни, и сын бы не ушел из жизни так рано, кто знает, кто знает… Случайное, конечно, совпадение, но письмо это получило в собрании их переписки дьявольский номер 666.

Так проходят часы и дни, и ничего уже не меняется в их отношениях. Если нет слов, этой извилистой тропинки к чужим мыслям, которые читать еще никто, слава Богу, не научился, разве можно что-нибудь понять, кроме душевного состояния. Его отец выразил его двумя фразами: «Радость услышать твою игру и слушать твои сочинения испарилась, смерть окружает меня со всех сторон!» И последним прости звучит для нас сейчас упоминание о сыне в его письме, написанном им накануне смерти 10 мая 1787 года: «Твой брат живет теперь на Ландштрассе n°224. Но он не сказал мне о причинах [переезда]. Совсем ничего! Но я догадываюсь, к несчастью». Эта боль за сына, высказанная дочери, стала последней попыткой каким-то образом оказаться причастным к его судьбе, в то время как боль собственного сердца с каждым толчком всё дальше отталкивала его от причала. «Меня зовут! Что там? — нечто очень важное! Леопольд [младший] описал лицо [служанки] Нандль». И откуда-то вдруг: «Обними твоего мужа, который также обнимет тебя, и все мы обнимем вас»?

Герр Моцарт, это так на вас похоже. Столько сил, таланта вложить в процветание своей семьи. Сколько искусства, остроумных уловок, дипломатического такта. Претерпеть унижения, щелканье по носу, интриги, интриги, интриги, и выйдя в конце концов из всего этого победителем, — остаться, как оказалось, на исходе жизни у «разбитого корыта»: в драных чулках, потертом камзоле, без жены, отлучив от себя сына, с трудом выдав замуж Наннерль за отжившего свой век вдовца… И умереть в итоге под обломками самых радужных иллюзий, обнаружив в своей искусной, за многие годы сотканной паутине, одну единственную добычу — самого себя.

ПО ПАМЯТНЫМ МЕСТАМ

Я прощаюсь с Вольфгангом. Спускаюсь шаткой лестницей в душный вестибюль зальцбуржской гостиницы из тесного, полутемного номера, можно сказать, получердачного. Конечно, после изнурительной дороги и такому номеру бывают рады, но если обстоятельства вынудят задержаться здесь не на одну ночь, например в случае болезни, — не обрадуются. А Вольфганг вечно умудрялся в дороге что-нибудь подцепить — то у него ангина, то отит, болезненно дергающий где-то в среднем ухе, то флюс: и он по десять раз на день бегает к зеркалу, глядя с надеждой — не спала ли опухоль. А вечерами экономят свечи, и номер освещают только горящие полешки из печурки, но и то слава богу — хоть тепло.

Я вышел из гостиницы — ни зги. Лед подтаял, идти невозможно — скользко. Короткая оттепель, и опять подмораживало. Небо расчистилось и видны звезды. Я влюблен в небо. Я нахожу в нем утешение. И в самом деле, где бы ты ни был, чтобы с тобой ни случилось, какие бы катаклизмы не переживал мир — оно всегда рядом, как мудрый учитель, как друг, внимательный, умеющий выслушать до конца, как заботливая жена, с которой радостно делить свою жизнь, а ведь там — еще есть и Бог.

Какая тьма, Господи, что тут увидишь, кроме тротуара под ногами и смутных очертаний одиночных деревьев. Так поздно здесь можно встретить только пьяницу Михаэля Гайдна. Он напивается иногда до чертиков, и даже, говорят, упал во время мессы с высокого табурета, сидя за органом. «Все смеются, этот органист очень дорогой. После каждой литании он высасывает кварту вина, посылая играть вместо себя Липпа, в которого вино тоже вливается как в бездонную бочку». Что ж, он разбавлял вином зальцбуржскую жизнь, убогую и пошлую, какой только и может быть жизнь при любом, даже маленьком домашнем тиране. Из такого дома бегут, туда не хочется возвращаться, если ты не рабской крови. Рабы мелочны, завистливы, подлы и беспринципны — эдакие бесенята, потому что не живут, а всю жизнь бесятся.

В отличие от своего гениального брата М. Гайдн был во всём невоздержан, мало сочинял и много пил. С ним столкнуться на темных зальцбуржских улицах мне было бы так же легко, как и Вольфгангу. Но на этот раз ему повезло больше. Пьяный М. Гайдн, шатаясь, вцепился в тщедушного Вольфганга и они скользили вниз под горку на разъезжающихся ногах. Куда? Не разобрать — тьма, улочки узкие и подворотни на каждом шагу. Их задушевными ночными беседами можно было бы дом обставить, все стены шпалерами оклеить и еще бы на карету с дворней хватило бы… а в чужом каретнике, притворив ворота, как сладко отвести душу за бутылкой вина…

Где теперь их старый Зальцбург так ими ненавидимый и такой живой — одна большая диорама, осаждаемая туристами. Всё пылится под стеклом, повсюду блестят таблички с надписью: здесь жил, здесь был, а сюда никогда не дошел. Мне почему-то вспомнилось время, когда я был бездомным, и скитался по улицам Москвы, как бродячий пес, не имея никакой надежды заполучить московскую прописку. Пусть маленькая квартирка, или большая с высокими потолками на набережной, или частный домик где-то на московской окраине, или комната в коммуналке — у всех должен быть дом… свой дом, свой угол. Но, признаться, и бездомный, безработный, я никогда не чувствовал себя в Москве чужим. Я мог зайти в любой московский дворик, сесть на скамейку, поговорить «про жизнь», мог сыграть на гоголевском бульваре партию в шахматы, мог заночевать на вокзале… Нет, я не чувствовал себя изгоем.

С тех пор я уже много лет живу в Москве на законном основании, имею свой дом и злополучную прописку, считаюсь столичным жителем, но мы больше не рады один другому — я и город, — мы стали подозрительны, высокомерны и холодно вежливы. Нам приходится сосуществовать, мы обречены терпеть друг друга. Я не узнаю своих любимых мест, их обрядили в униформу. Центр блестит, отражает, отпихивает, отгородившись массивными дверьми с видеокамерами над входом, решетками, заборами, оградами, охранниками. Город наводнен беженцами, иммигрантами, гастарбайтерами и, что особенно удручает, всякого рода криминалом, словно идет война. И к кому бы я ни зашел, у всех вид загнанный, а в глазах нетерпеливый вопрос — что надо? Как будто помешал дележу награбленного. Гуманитарии стыдятся своих профессий и завидуют детям, глядя на племя молодое, купеческое, превозмогая любовь к книгам, знанию, презирая тягу к созерцательности, и перенимая у нового поколения — их жесткость, деловую хватку, легкость в мыслях, отсутствие комплексов и пренебрежение к «мусору», называемому духовными ценностями. А исповедующие последние (дух. цен.), как во времена первых христиан, прячутся по норам, воздвигают там самодельные алтари и тайно поклоняются им в вечном страхе быть пойманными за этим недостойным занятием.

Мир больше не вопрошает, он алчет.

Я мысленно прощаюсь со Св. Петром, оглядываясь на его мрачную махину, исчезавшую из вида где-то в районе креста. Я сюда наведаюсь как-нибудь в другой раз, живьем, при ярком солнце, к началу утренней службы, и отведу душу, забравшись в закуток, наслаждаясь морем свечей, красочной яркостью витражей и во все уши слушая моцартовскую мессу… А сейчас я спешу дальше.

Сказано: «на город пала тьма». Улицы, как глубокие колодцы: спускаешься, спускаешься — а там бездна. Нет, что-то смутно виднеется, но что — не различишь. Выбираю направление не глазами, ведет меня интуиция — ловишь лицом легчайшее дуновение и идешь на него… и вдруг тебя всего обвевает, будто выбрался из колодца наружу. Окрест всё та же тьма, но ты уже знаешь — там площадь. Еще приблизился, вон и знакомый фонтан, а там знакомый дом по Гетрайдегассе 9, но здесь он давно уже не живет. И мне там делать нечего.

Если пешком возвращаться от реки Зальцах, пройдя череду безлистых деревьев, опрокинутых в талое небо, вдыхая холодный сырой воздух, огненным шнапсом обжигающий нутро — всю дорогу будет маячить впереди, словно отшельнический скит, крепостной Зальцбург. Запахи жареного мяса гуляют по его переулкам; осел с поклажей — сонный, с жесткой, на вид маслянистой шерстью минует городские ворота в сопровождении погонщика.

Нельзя упустить запах дождя, вдыхаешь его сырую горечь, а сам вспоминаешь дорогу на Ганнибалплатц — к дому, где умер Леопольд, и откуда уезжал в Вену Вольфганг. Ботинки ступают след в след, следы цепочкой бегут впереди — маленькие следы… Когда он сочинял, — рассказывали многие из его близких, — он, погружаясь в себя, часто не контролировал своих жестов, говорил глупости, шутил невпопад. Или уединялся, совершая долгие прогулки в парке Прадо, нередко верхом на лошади…

Двухэтажный дом на Ганнибалплатц, — с траурными окнами первого этажа, от заполнившей их тени, и белизной стен, режущих глаза. В гостиной у пианофорте вся семья Моцартов. Из окна открывается вид на вечерний город с золотистыми дымами на гаснущем небе. Вольфганг и Наннерль сидят рядом, их руки крест-накрест лежат на клавиатуре.

Черты у Вольфганга мягкие, унаследованные от матери, может быть не обладающие утонченностью, но характерные для альпийской расы. Мне всегда он казался брюнетом — этот блондин с густыми и вьющимися волосами. Никак не удавалось запечатлеть в памяти его лицо, нервное, подвижное, блуждающий взгляд его близоруких навыкате глаз. Похоже, что в голове у него, как в маленькой вселенной, вечно крутились музыкальные темы, чем, как мне кажется, можно объяснить повышенную нервозность его недоразвитой фигуры.

Леопольд со скрипкой стои́т облокотился о крышку пианофорте. На стене портрет Анны Марии. Она центр композиции: всех собрав вместе при жизни; со смертью — она легла между ними укоризненной тенью. Никогда и никем в семье это не было произнесено вслух. Но взгляните на их отчужденные лица — только позируют, только притворяются единой семьей. Отец больше не называет его в письмах к Наннерль иначе, как твой брат. Вольфганг не приедет на похороны отца, чему нет оправдания. И Наннерль будет отсутствовать на его похоронах в Вене, о чем я всегда думаю с сожалением и горечью.

ДОЧЬ СВОЕГО ОТЦА

Наннерль выдержана и серьезна, излишне чувствительна (вспомним, как она заболела от переживаний в день отъезда Вольфганга и матери) и при этом — стоик. Скажем, если Текла и Вольфганг — представители богемы, то Наннерль, Мария Анна Моцарт, нечто вроде нашей смолянки. «Моя дорогая сестра! Сегодня твой праздник! Но я знаю, что ты так же, как и я, не любишь красивых слов». Сурова — не то слово — «зальцбуржский рахметов». С отъездом матери она быстро прибрала к рукам хозяйство, приглядывая за чистотой, ревизуя Трезль. «Служанка находит странным, что Наннерль сует свой нос на кухню [это говорит Леопольд], и ежедневно ей делает внушение относительно чистоты. Она ничего не пропускает. Когда та лжет, Наннерль немедленно ей говорит, что она солгала; короче, у Трезль округляются глаза, ибо Наннерль говорит ей всё это прямо в лицо». Она ежедневно с подлинным усердием упражняется на пианофорте, помогает в бумажных делах отцу, дает уроки, чтобы иметь деньги на всякие женские мелочи, регулярно посещает церковь, вставая в 6 часов каждый день, отправляется в храм Св. Троицы и там горячо молится.

Ну, хорошо, впечатляет. А в детстве, какой она была эта девочка-вундеркинд, настоящий виртуоз игры на клавесине, клавикордах и пианофорте? Пожалуй, тут можно о многом рассказать, но я бы отметил главное — Вольфганг ей доверял как себе. Она была его верной наперсницей, посвященная во все его амурные дела с её ближайшими подружками, в которых он неутомимо влюблялся. И при этом не надо забывать, что в свое время маленький братец отобрал у одиннадцатилетней сестры — и поклонников её таланта, и звание вундеркинда, и славу, оттеснив Наннерль со всеми её дарованиями на второй план. Не всякий ребенок это поймет и простит младшему, не затаив на него обиды на всю жизнь. Нет в ней злопамятства, как и мстительности. Она служила для маленького Вольфганга примером благоразумия (и это у неё от отца) и послушания; её живой компанейский нрав (это уже от матери) всегда притягивал к ним подруг и друзей. Вольфганг вырос среди них. Наннерль была для него не только старшей сестрой, она создала вокруг себя среду его обитания. Их обоюдная забота друг о друге трогательны: «Я узнал из последнего письма дорогого отца, что ты болеешь», и дальше следует перечень предостережений, советов, пожеланий скорейшего выздоровления — не формальных, а идущих от сердца. К тому же, он высоко ценил её талант и очень долго надеялся, что сестра, вопреки царившим предрассудкам, станет профессиональной пианисткой, как м-ль Женом. «Моя сестра не должна лениться, а прилежно упражняться, ибо здесь [в Вене] ей уже все заранее рады… Верь мне, ты можешь делать здесь большие сборы, например, давая частные концерты и уроки ф-но. Ты будешь очень востребована и хорошо оплачена». Но, чтобы решиться на это, надо было быть такой же оторвой, каким был её брат Вольфганг, иначе отец ни за что бы ни отпустил её.

Ураганом проходит время по нашим жизням, пока мы, раздумывая, топчемся на месте. И не легко бывает однажды воочию увидеть, что детство кончилось, и плюшевый мишка похудел, свесив болтавшуюся на одной нитке голову себе на вдавленную грудь. Друзья заматерели, пьют вино и нецензурно выражаются, а прежние подружки растолстели — и либо напрашиваются замуж, либо, встретившись на улице, спешат пройти мимо. Культовые песни кажутся банальностями, мечты неосуществимыми — изнашиваются и постепенно изживаются.

Не забудьте, — заглянул мой кадровик в её личное дело, — каким было её детство и отрочество. Наннерль играла в монарших дворцах, её одаривали дорогими подарками, она исколесила с отцом пол-Европы, была представлена элите европейского общества. И что в итоге, чем сердце успокоилось, где она оказалась? В захолустном городишке, с кучей чужих детей… И впереди еще целая жизнь. Не могу себе представить, как ей (Наннерль) жилось в Санкт-Гильгене в её новой семье, с заурядным (пусть добрым и заботливым) человеком, но чиновником, функционером. Ведь он, вдовец, имел от двух прежних браков пятерых детей. Рисуется какая-то безотрадная история: впрягли, надели шоры и погнали по кругу крутить жернова. Это как в «Даме с собачкой», как ни выглянешь в окно, всегда видишь «забор», длинный и серый, и так до смертного часа.

Муж Наннерль умер в 1801 году, — продолжал мой чинуша зачитывать анкетные данные, — оставив 50-летнюю Марию Анну вдовой после 16-ти лет брака. Её сын Леопольд, пройдя всякого рода мытарства (не миновали его ни сума, ни тюрьма), закончил свою жизнь таможенным чиновником в Инсбруке. В 1824 году Наннерль ослепла. Тем самым как бы свидетельствуя о своей подлинной «слепоте», — отвлекся он, — в отношении покойного брата, которому отказала в своем внимание. В темноте и одиночестве она прожила целых пять лет до своей смерти, наступившей 29 окт. 1829 года.

И с местом её упокоения не обошлось без семейного скандала. Часто задают вопрос: почему некоторые комментаторы постоянно обвиняют Констанцу во всех грехах, во всех злодеяниях, во всех пороках, якобы так и не преодолевшей собственной злопамятности в отношении свёкра и золовки. Так вот, тихая, забитая и всеми обижаемая, бедная вдова своего супруга-гуляки, промотавшего всё им заработанное, Констанца, тихой сапой, воспользовавшись своим положением родственницы, распорядилась убрать с могилы памятник Леопольду и похоронить туда Ниссена, её второго мужа, хорошо зная о желании золовки обрести вечный покой рядом с отцом. Наннерль (беспомощной к тому времени и уже слепой) пришлось отказаться от своего завещания быть погребенной в одной могиле с отцом и написать другое, в котором она была вынуждена просить для себя место в общем приходском склепе на кладбище Санкт-Петер. Нам же остается расценить это, как месть невестки, пусть и покойному, но врагу, как последний гвоздь, вбитый Веберами в семейный гроб Моцартов.

Единственной отрадой Наннерль, любимым племянником до конца её жизни оставался младший сын брата Франц Ксавер или Вольфганг Амадей II, последний музыкант в семье Моцартов, что было для неё немаловажно. Сохраняя с ним постоянную связь, заботясь о нем, она, думаю, возвращалась душой и мыслями к дням своей юности, когда с такой же страстью опекала его отца Вольфганга Амадея I-го.

Наннерль никогда не осуждала брата, она упрямо его отрицала (Вольфганга венской поры). Пожалуй, только в музыке он оставался по-прежнему для неё самым близким, родным — её братом…

Но всё возвращается на круги своя. Они садятся вместе за пианофорте, чтобы сыграть его концерт Es-dur для двух ф-но, сочиненный им для себя и сестры — и не так, как на портрете, как бы ничего не знающим о присутствии друг друга (Вольфганг и Наннерль позировали отдельно), но глядя глаза в глаза. Переспрашивают один другого, откликаются искаженным эхом, сбиваясь с темы, переходя на шепот — доверительный и откровенный, воскрешая память об общей утрате, разделяя, переполнявшие обоих чувства. «Я надеюсь [как бы в утешение говорит Вольфганг], что блаженное время уже совсем недалеко, когда брат и сестра, сердечно обнявшись, смогут снова говорить всё, о чем думают, и что у них на сердце»… И мы — сейчас и всегда — это можем услышать в этом концерте для двух фортепьяно, написанном им в год возвращения в Зальцбург.

На окне, залитом солнцем, стоит мною оставленная для них белая роза. На её матовых лепестках, как бы чуть прихваченных изнутри желтизной, едва заметен отраженный свет от твердых ломких зеленых листочков, будто роза наглоталась хинина от неразделенной любви.

Они смотрят в раскрытый на пюпитре клавир, и семейные раздоры и обиды ими забыты, — их руки опять соприкасаются и короткими пассажами вступают в коду… Они знают, как преобразить в звуки сердечную боль и тем самым взять над нею верх, рассеяв душевный мрак и упорядочив хаос…

Я тихонько прикрыл за собой дверь.

St.Petersburg

(Florida),USA

Я никогда не знал покоя, с самого детства я в бегах. Однажды, выйдя из-под отчего крова, я спешу насладиться свободой; тороплюсь увидеть как можно больше, побывать, где только возможно, совершая для себя маленькие открытия — мне нравится так жить. Я как влюбленный перед заветным свиданием, меня томит предчувствие близкого «рая» — я всегда на пути к нему. Для меня всё важно — от нового знакомства, новой страны до случайной ассоциации, обжегшей душу (словно спичка стог сухого сена) — всё уже трещит, полыхает внутри, я горю от счастья…

Если можно было бы материализовать моё всегдашнее душевное состояние, глазам открылась бы нескончаемая дорога, с острым предвкушением головокружительно близкой цели…

Мне хорошо в пути, я не знаю усталости, я не могу остановиться, для меня нет одиночества, нет провинции, нет отчаяния бесконечных неудач… Это как бы чужая, чья-то жизнь, которую мне волей-неволей приходиться наблюдать. Каждая минута моей жизни — нечаянная радость. Мир прекрасен и сам по себе, но он еще пронизан для меня, как солнечным светом — моей радостью.

Возраст дает о себе знать не тем, что уходят силы, остужаются чувства и не хочется больше прыгать, шуметь, толкаться на дискотеках, сотворить нечто несуразное, эпотажное, дерзкое, нет, — сердце вдруг перестает тебя звать в «даль светлую», и мир больше не кажется твоим.

Я так думаю, что «Волшебная флейта» явилась и зарождалась, именно, как желание окунуться в «волшебный кипяток» детской непосредственности, веры и выйти на свет принцем, снова одержимым творчеством. «Волшебная флейта» — возвращение к истоку, к музыкальным вкусам и пристрастиям отца, к его симфоническим картинам, наивным, с юмором, со всякой чертовщиной, но скоротечным как всякое волшебство. Оно сопутствует нам в детстве как палочка-выручалочка, избавляя нас от страхов и отчаяния; оно является на изломе жизни, когда иссякает энергия и дух ждет новых откровений.

Если я не одержим своей профессией, любимой женщиной, если самые разнообразные интересы не поглощают всего меня, если моя жизнь не сгорает между надеждой и отчаянием, предчувствием успеха и уроками поражений, если этих порывов, этого воодушевления нет — передо мной стоит в маске мой поздний «гость в сером» и предлагает деньги за сочинение собственного реквиема.

Однажды на закате я оставил Вольфганга и Тёклу на городской площади под октябрьским солнцем, дурачившихся на скамейке на виду у всего Аугсбурга. Я оставил их надолго, забросив свою рукопись. Я на гастролях в Америке. Живу в недорогом квартале провинциального городка штата Флорида. Обстановка комнаты легко переносит меня в воображаемый номер Вольфганга в гостинице Аугсбурга. Мне даже не надо закрывать глаза, чтобы себе это представить. В окно бьет солнце, темный угол за шкафом оживает пляшущими золотистыми пятнами от беспокойно трепещущей под сильным ветром листвы. Здесь, 30-го октября, я опять разложил перед собой на столе свои штудии (studie). Я счастлив, когда в этот мир моей игры с самим собою опять входит любовь, потому что она и Вольфганг и не уходили никуда.

Вон он, смотрит на меня от горящей настольной лампы (лампа и зеркало пробуждают во мне память о Германии), и Божья матерь накрывает нас своим покровом.

Не хорошо читать чужие письма, но, не удержавшись, я заглядываю ему через плечо, прости, Вольфганг. Может это и не письмо вовсе, и не твоё, а?..

«Когда я совсем один и в хорошем настроении, например в карете во время путешествия или на прогулке после сытного обеда, или ночью, когда не могу уснуть, — тут, чаще всего, и приходят ко мне в изобилие идеи. Откуда и как, этого я не знаю — от меня тут ничего не зависит. Те, что мне нравятся, я запоминаю и даже напеваю их про себя, — так, по крайней мере, мне говорили другие. Если же я мысленно удерживаю тему, то тут же ко мне является то одно [продолжение], то другое, смотря по тому, на что этот кусок может быть пригоден, чтобы я изготовил из него паштет в соответствие с контрапунктом и звучанием различных инструментов и т.д., и т. д. Это распаляет мне душу в особенности, если никто не мешает; кусок растет, ширится, я его проясняю для себя; эта вещь, если даже она и длинная, почти полностью складывается у меня так, что я готов её окинуть одним взглядом и услышать её звучащей в воображении не последовательно, как её будут исполнять, но как бы всю сразу. И это подлинное пиршество. Весь процесс осмысления и воплощения протекает у меня, как сон наяву, но ценнее всего, что я всё это слышу целиком. И сочинившееся таким образом, уже не забывается. Может быть, это самый прекрасный дар, каким наделил меня Бог».

Я смотрю на него, мне кажется, что ему здесь хорошо. Это было нелегко выманить его из Вены. Он уже давно поправил бы свои дела, если бы не цеплялся так за родину. Вечно больная Констанца не отпускала его от себя ни в мыслях, ни тем более…

Его звали, звали, звали… Иногда мне слышится в этом зове отчаянный крик, обращенный к утопающему. Но… как говорится, спасение утопающих… Й. Гайдн звал его с собой, отправляясь в Лондон, но пражские заказы удержали его в Вене. Его звал да Понте (либреттист его лучших опер), он бы всё устроил для него в Англии… Его звала туда годом раньше Нэнси Стораче (его первая Сюзанна), испугался, не желая больше всего того, что пережил с Лиз Вебер. Его звал распорядитель лондонского оперного театра, но опять он пропустил этот призыв мимо ушей. А голос той, что удерживала его в Вене, молчал. И я суеверно не спрашиваю его, что он тут делает в Америке.

Мама хотела, чтобы я играл на скрипке. Я занимался несколько лет, и она радовалась как ребенок. Сшила мне подушечку, чтобы удобнее было держать на плече скрипку. Сама ходила со мной на занятия. Благоговейно слушала меня за дверью в коридоре. Волновалась на экзаменах, хвасталась, как хорошо её сын играет на скрипке. Её мечты сбывались. То, что не удалось ей самой, она видела уже воплощенным в сыне.

Скрипку я забросил — наотрез отказался, не понял, уперся. Музыки настоящей не слышал, а детскую скудную, хрестоматийную — играть не захотел. Мать была убита, но как ни упрашивала, я не уступил. Она бережно хранит скрипку, время от времени протирает её, держит в руках, любуется и, как драгоценность, прячет в шкаф. Я, играющий на скрипке, — это мечта мамы, это то, что очень хотелось — ей.

Жизнь подобна одному дню. С вечера планируешь и то сделать, и это — и всё мысленно удается, но пришло утро — и что-то вмешалось, одно, другое… какие-то обстоятельства задержали, отвлекли, ушли минуты, часы, наступил вечер, смотришь: сделано мало, десятая часть того, что было намечено, — ничего, думаешь, еще есть завтра…

Москва. 14. 03. 2014 г. С Божьей помощью.

Примечания

1

Красновато-бурый цвет

2

(итал.) идол мой

3

(итал.) злосчастная судьба

4

Граф Иеронимус фон Коллоредо (Colloredo) (1732—1812), архиепископ зальцбуржский.

5

Иоганн Йозеф Шиканедер (Schikaneder), известный немецкий актер, режиссер и драматический писатель. Автор либретто «Волшебной флейты».

6

(итал.) «Смеяться кончишь до восхода солнца».

7

«Мнимая простушка» (К.50) Вопреки всем усилиям Леопольда опера не была поставлена в Вене.

8

Марина Цветаева. Стихотворения и поэмы.

9

«Стрельба в цель» — вид досуга, развлечение, принятое в домах Зальцбурга, и очень любимое в семье Моцартов. Стреляют в мишень, специально для этого нарисованную и представляющую собой чаще всего сцену из повседневной жизни; во время игры делают небольшие ставки.

10

(нем.) Гувернантка… Всего вам хорошего, до встречи…

11

Австрийский композитор и пианист, преподаватель музыки императрицы Марии Терезии и юных эрцгерцогинь.

12

Марина Цветаева. Стихотворения.

13

(нем.) Вольферль… отсутствует! (нет как нет или он в нетях)

14

Проституция или (перен.) проституирование.

15

(ит.) или Prima vista — зд.: с листа

16

(фр.) ремесло, профессия

17

Части католической мессы.

18

(нем.) обозреть

19

(нем.) услышать

20

Максимилиан Волошин. Стихи.

21

(нем.) 32, 21, 97

22

Издательский дом Artaria & Comp. учрежден в Вене в 1769 братьями Карлом и Франческо Артариа

23

(нем) Я есть.

24

Концерт C-dur для ф-но

25

(нем.) «Чёрный Орел».

26

(нем.) Будьте так добры…

27

(нем.) Я не понимаю

28

(нем.) Какой сегодня день?

29

Мария Анна София — супруга Максимилиана III (1727—1777) и Мария Антония Вальпург (1724—1780) -сестра Максимилиана III, вдова курфюрста Фридриха Кристиана Саксонского (ум. 1763).

30

(фр.) напротив

31

Граф Цайль-Траухбург, барон Вальдбург (1719—1786), епископ в Химзэ, покровитель Моцарта.

32

(нем.) «Вольфганг Амадей Моцарт. Письма».

33

Особый режим ограничения свободы, устанавливаемый одной воюющей стороной в отношении проживающих на её территории лиц другой стороны (словарь иностранных слов).

34

wórtlos (нем.) — безмолвный.

35

sie (нем.) — она, её. Sie — Вы (обращение). Sie — самка.

36

К.С.Станиславский: «Правда чувств и истинность переживаний в предлагаемых обстоятельствах».

37

Из письма Вольфганга Алоизии Вебер от 30 июля 1778 г. Но, возможно, что и Кайзерин могла бы услышать от него похожие советы.

38

«Митридат, царь Понта» — премьера в Милане в Regio Ducal Teatro 26 декабря 1770 года. «Луций Сулла» — премьера в Милане в Regio Ducal Teatro 26 декабря 1772 года.

39

Граф Леопольд Лодрон (1730—1802) — лейтенант княжеской гвардии с 1760 г.

40

(фр.) впечатление.

41

(фр.) растирать.

42

Гримм, Фридрих Мельхиор (1723—1807) — редактор журнала «Correspondance littéraire, philosophique et critique». 1 декабря опубликовал статью о детях Моцарта. Оказывал им покровительство в Париже.

43

geistlich — духовный, религиозный; hoch — высокий; zeit — время (тоже на латинском: altum — высокий; tempus — время; Eclesiasticum — церковный, духовный. Единое обозначение для больших церковных праздников. В Зальцбурге, кроме того, так называют первую мессу, отслуженную молодым священником, только что посвященным в сан. И Вольфганг точно так же окрестил и свою первую вечеринку в Мюнхене — 77.

44

Г. Аберт — автор фундаментального исследования о Моцарте в 4-х томах.

45

(итал.) prima vista — зд.: с листа.

46

Игра слов с собственными именами: Einfalt — глупость, простоватость; kasten — ящик -сундук, коробка.

47

(итал.) Я тебя покидаю, ибо мы соединены.

48

(итал.) Без церемоний.

49

(итал.) Да, да, синьора графиня.

50

(итал.) бедняга

51

Г.В.Чичерин (1872—1936) Российский революционер, советский дипломат, нарком иностранных дел РСФСР и СССР. Музыковед, автор книги о Моцарте. Член ЦИК СССР 1—5 созывов, член ЦК ВКП.

52

В. Шекспир «Гамлет»

53

Ф. Ф. Месмер (1734—1815) — нем. врач, целитель, создатель учения о «животном магнетизме». Он утверждал, что флюиды врача передаются больным за счет магнетических пассов и прикосновений, якобы излечивающих болезни, изменяя состояние организма.

54

А.С.Суворин (1834—1912) — русский журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург, был дружен с А.П.Чеховым.

55

Моцарт был кавалером Ордена Золотая Шпора, которым наградил его в 1770 году папа Климент XIV.

56

Вольфганг обыгрывает фамилию Langenmantel (длинное пальто), Kurzenmantel (короткое пальто). Сын бургомистра Аугсбурга Лангенмантеля-старшего (1719—1790), с которым Л. Моцарт учился в одной иезуитской гимназии, а в 1737 году отправился с ним в Зальцбург заниматься в тамошнем университете юриспруденцией.

57

Литургия (греч. Leiturgia — служба, отправление какой-то должности) в др.-греч. полисах гос. повинность, к-рую несли состоятельные граждане (напр. содержание участников гимнастич. состязаний) [Сов. энциклопедический словарь 1985]

58

Возглас: Двери! Двери! — говорит, что, как и в первые времена христианства, привратники бдительно охраняют двери храма от вторжения неверных.

59

Перевод на итальянский фамилии бургомистра Langenmantel (длинное пальто).

60

(нем.) Она славная, я на ней женюсь.

61

Мария Анна Штейн, восьмилетняя дочь Иоганна Андреаса Штейна, прославленного органного и клавирного мастера, изобретателя «немецкой механики». Его дочь считалась «аугсбургским вундеркиндом».

62

Инструменты, сделанные в мастерской братьев Фридеричи, которые были в дружеских отношениях с семейством Штейн. К.Э.Фридеричи был даже крестным одной из дочерей Штейна.

63

(англ.) Спасите наши души (SOS)

64

(итал.) Какая неожиданная новость! [Так звучит буквально, но pensato — означает: обдуманный, продуманный, а impensato может быть переведено, как не поддающееся разумению, не столько неожиданное, сколько нечто, что воспринять не в человеческих силах]. Что за роковое открытие!

65

Мета- (с греч. μετά- — между, после, через), часть сложных слов, обозначающая абстрагированность, обобщённость, промежуточность, перемену состояния, превращение.

66

Антон Виллибальд граф Вальдбург цу Вольфегг унд Вальдзэ (1729—1821) Настоятель Зальцбургского собора (1762), кавалер ордена св. Георгия.

67

(нем.) jawohl — да, конечно; так точно!

68

Концерт состоялся 22 окт. в 6 часов вечера в концертном зале Его Светлости графа Фуггера.

69

Из письма Леопольда от 1 ноября 1777 г.

70

Там же.

71

Розина Терезия Петронелла (род. 1764) 13-летняя дочь композитора и дирижера К. Кананабиха (1731—1798). Ученица Вольфганга. В знак своего расположения к этой семье он сочинил для сонаты A-dur Анданте совсем в характере м-ль Розы. «Если верить этому портрету, она была порядочной плутовкой» — считает Г. Аберт.

72

Людвиг Алоис Фердинанд фон Кёхель (1800—1907), австрийский музыковед, составитель каталога произведений Моцарта.

73

Герман Клеменс Отто Дайтерс (1833—1907) нем. музыковед, филолог.

74

Жозефа Фрейзингер, младшая из двух барышень, с которыми Моцарт музицировал в Мюнхене в октябре 1777. Для неё была написана соната К. 311

75

(фр.) Я вам это сделаю хорошо; вам, если вы захотите, почему бы нет? Почему бы мне вам это не сделать? Интересно! Почему нет? Я действительно не знаю, почему бы нет?.. Кстати…

76

(нем.) А не желает она скоро вернуться к золотому кузнецу…

77

Выражение, лишенное смысла для нас, но не для Тёклы. Оно встречается и в его письмах к жене.

78

Во французском переводе — du triste pain, что означает либо жалкая оплеуха, либо горький хлеб.

79

Письмо Моцарта к отцу от 10 декабря 1777 года, написанное до знакомства с Алоизией Вебер.

80

(нем.) Добрый день.

81

(нем.) «Тот, кто меня отверг, может с усердием мне вылизать ж…»

82

Франц Р. фон Хойфельд, сотрудничал с венским театром, писал Леопольду: «Если ваш сын сочинит хорошую немецкую оперу и предложит Его Величеству, он сможет добиться своих целей». (23 янв. 1778)

83

Кульминация театрального сезона. В Венеции она совпадала с праздником Вознесения.

84

Катарина Габриелли (1730—1796), певица. Дочь придворного повара князя Габриелли, её настоящее имя неизвестно.

85

Осанка. Манера держаться на сцене.

86

(лат.) Или Цезарь, или ничто.

87

Вендлинг (Wendling) Иоганн Баптист (1729—1797) — мангеймский флейтист, виртуоз, друг Вольфганга

88

(фр.) любовница. Элизабет Вендлинг (1752—1794) певица, дочь И. Б. Вендлинга

89

Рамм (Ramm) Фридрих (1744—1808) — гобоист мангеймской придворной капеллы, приятель Вольфганга

90

Ничего не значащий набор слов.

91

Однако [в отношениях] с некоторыми людьми надо продвигаться постепенно (уточненный перевод)

92

Франц Арманд (1730—1790) Зальцбургский придворный военный советник, претендент на руку Наннерль, но их свадьба по неизвестным причинам не состоялась.

93

Аlain Gueullette «Mozart retrouvé»

94

«Король-пастух» — опера на текст Метастазио (написана в 1775 году в Зальцбурге).

95

Schubart. Ästhetik der Tonkunst. S.135 Даниэль Шубарт, швабский поэт, журналист и музыкант

96

Наннерль о брате.

97

Четверг 26 февр. [концерт] у Голицына. Понедельник 1-го марта у Й. Эстергази. Четверг 4 — у Голицына. Пятница 5 — у Эстергази. Понедельник 8 — Эстергази. Четверг 11 — Голицын. Пятница 12 — Эстергази. Понедельник 15 — Эстергази. Среда 17 — моя первая собственная академия. Четверг 18 — Голицын. Пятница 19 — Эстергази. Суббота 20 — у Рихтера. Воскресенье 21 — моя первая академия в театре» — и так до конца месяца.

98

Искусствовед Габриэле Рамзауэр, главный хранитель музейных экспозиций и реликвий Моцартеума.

99

Из книги Alain Gueullette «Mozart retrouvé»

100

Зюсмайр, Франц Ксавер (1766—1803) сын регента хора и преподавателя. Певец, скрипач и органист. Моцарт познакомился с ним около 1790 года. Закончил Реквием, используя многочисленные эскизы, оставленные Моцартом. В последний год жизни Моцарта особенно сблизился с Констанцой.

101

Т. е. Констанца

102

Т. е. Моцарт (детская игра Вольфганга в перелицование слов, смыслов, а в результате и личности)

103

«Ich bin dich zu sehr gewöhnt — und liebe dich zu sehr, als daß ich lange von dir getrennt seyn könnte» Еще одно значение gewöhnt — приученный к…

104

A.Gueullette «Mozart retrouvé»

105

В 1829 году вдову Моцарта посетили в Зальцбурге английские путешественники композитор и издатель Винсент Новелло и его жена Мэри. Их дневники были опубликованы в 1956 году под названием «Паломничество к Моцарту».

106

В сентябре 1798 года они стали жить вместе, а спустя 10 лет поженились.

107

Хофдемель (Hofdemel) Франц (1755—1791) — канцелярист верховной судебной палаты. Его жена Мария Магдалена (1766),урожденная Покорны (Pokorny), вероятно, была ученицей Моцарта.

108

Здесь в ночь на 5 декабря 1791 года умер Моцарт.

109

И. Г. Альбрехстбергер (1736—1809) С 1772г. придворный органист в Вене (позже учил Бетховена). В 1794 занял место капельмейстера кафедрального собора св. Стефана, вместо умершего Д.Л.Хофманна, у которого с 9 мая 1791 г. Моцарт служил помощником (без жалованья), с гарантией занять в будущем его место.

110

Свитен (Swieten) Готфрид Бернхард ван, барон (1733—1803) — барон, старший сын личного врача императрицы Марии Терезии. Дипломат, директор Имперской Библиотеки, покровитель и друг Моцарта.

111

Письмо от 14 окт. 1841 г.

112

г, Аберт 4-томное изд.

113

Nohl. Mozart nach der Scilderungen seiner Zeitgenissen, S. 392; Engl. Op. cit., S.50

114

P. J. Davies

115

Андрей Ефимыч Рагин, доктор, Повесть А. П. Чехова «Палата №6».

116

«Tod und Verzweiflung wer sein Lohn» — заключительная строфа дуэта жрецов №11 во II акте «Волшебной флейты».

117

Пьеро Бускароли. Автор значительных книг, посвященных истории музыки, искусству и политике. В их числе монографии о Бахе и Бетховене. «Смерть Моцарта» («La morte di Mozart») — последняя книга Бускароли, вышедшая в 1996-ом году и наделавшая немало шума.

118

Винсент Новелло и его жена Мэри «Паломничество к Моцарту».

119

из книги Пьеро Бускароли «Смерть Моцарта».

120

Запись об этом мы находим в «Разговорных тетрадях» Л. Бетховена

121

нем.: «Moses oder Der Auszug aus Aegypten», 1792

122

компания

123

Grüß dich Gott Stanzerl! Grüß dich Gott Spitzbub — Knaller/baller — Spitzignas — Bagatellerl — Schluck und druck!

124

(нем.) Момент, миг.

125

В тексте зачеркнуто слово Зюсмайр.

126

Шуриг Артур, автор известного двухтомника «В. А. Моцарт, его жизнь и творчество», 1913 г.

127

из книги Пьеро Бускароли «Смерть Моцарта».

128

Красивейший венский парк.

129

A.Gueullette «Mozart retrouvé»

130

Герой Марчелло Мастроянни в фильме «Развод по-итальяски» реж. Пьетро Джерми.

131

(фр.) любовница

132

Дом, в котором проживало в Вене семейство Веберов.

133

«dors aussi un peu plus? mais en moins galante compagnie» Paul Nettl

134

Из письма Моцарта (здесь и далее)

135

nur wünschte ich daß Du Dich bisweilen nicht so gemein machen möchtest — mit N.N.- «только я желал бы, чтобы ты порой» [gemein — низкий, подлый, вульгарный] не позволяла вести себя столь подло (низко) — вместе с N.N.

136

«От меня, В.А.Моцарта, моей дражайшей супруге».

137

Габриэль Рамзауэр, искусствовед, главный хранитель музейных экспозиций и реликвий Моцартеума — Международного фонда имени Моцарта в Зальцбурге.

138

(англ.) Без комментариев.

139

пике (ткань): стёганая материя

140

Стораче (Storace) Энн Селина (Нэнси) (1765—1817) — первая исполнительница роли Сюзанны в «Свадьбе Фигаро».

141

Анна Ахматова. Стихи

142

Сцена и рондо для сопрано «Ch’io mi scordi di te? — Non temer amato bene» KV 505.

143

Sigisbйes — кавалер-слуга, который сопровождает дам высшего света и бывает, при случае, их любовником.

144

«Я, не задумываясь, бросаю девушку, которой я не мил».

145

(фр.) Фонтен, Мирабо, мать Моцарта обрели там покой. Ришелье, Мольер, Жан-Антуан Пуассон, будущий маркиз де Помпадур, были там крещены. Рамо был там погребен

146

(фр.) знать

147

Богодельня для умалишенных в Зальцбурге.

148

М. Лоттер (Lotter), брат И.Я.Лоттера (1726—1804), издателя «Школы скрипичной игры» Л. Моцарта

149

«Concerts spirituals» — концерты в швейцарском зале Тюильри в дни церковных праздников, устраиваемых с 1725 г.; в этих концертах исполнялась инструментальная и духовная вокальная музыка, их было 24 в году.

150

(фр.) пристрастиях

151

(итал.) вкус

152

Из письма В.А.Моцарта

153

(фр.) О мьсе, вы правы.

154

(фр.) Дождь льет в моем сердце, как заливает он город. (П. Верлен)

155

*Эрнест Хемингуэй «A Moveable Feast» («Праздник, который всегда с тобой»)

Все цитаты из его книги отмечены звездочкой.

156

Раафф (Raaff) Антон (1714—1797) —известный тенор. Пел партию Идоменея в опере Моцарта «Идоменей».

157

(фр.) квартира

158

(англ.) «быть или не быть» В. Шекспир «Гамлет»

159

Курсив — мой

160

Курсив — мой

161

Маэстро Глюка.

162

(фр.) что в ваших силах

163

фр.) выступать перед публикой.

164

(фр.) угодить

165

(фр.) пренебрегла бы своими обязанностями

166

(англ.) мне стало грустно.

167

(нем.) «она никогда не пройдет и будет расти изо дня в день». W.A.Mozart

168

(итал.) Без церемоний.

169

(англ.) Выдвижение, продвижение.

170

После смерти Максимилиана III Иосифа, курфюрста Баварского (1727—1777), не имевшего наследника, курфюрстом и герцогом Баварии стал Карл IV Теодор (1724—1799), курфюрст Пфальца, и его двор переехал из Мангейма в Мюнхен.

171

(итал.) бесчестные

172

[эпи…+ гр.krisis решение] заключительная часть истории болезни, содержащая обоснование окончательного диагноза и проведенного лечения.

173

(фр.) Первый удар смычка

174

Лондонская газета писала 26 июня: Concert Spirituel в день праздника «Тела Господня» открылся симфонией г. Моцарта. Этот артист, который еще в нежном возрасте сделал себе имя среди клавесинистов, может занять сегодня место среди наиболее талантливых композиторов.

175

Франц Йозеф Хейна (1729—1790) — единственный, кто находился с ним в день смерти матери.

176

Гайдн (Haydn) Михаэль (1737—1806) — австрийский композитор, органист, педагог

177

Дина Генриховна Шварц — с 1956—1989 г.г. завлит в Боль. Драм. театре в С-Петербурге, где главным режиссером был в тот период Георгий Александрович Товстоногов.

178

Горькая здесь возникает аллюзия греческого слова грех с их домашним развлечением (в переводе буквально: «не попасть в цель»).

179

Суггестия (лат. suggestio) — внушение

180

«Думая о вашей карьере, я бы желал, чтобы у вас было вдвое меньше таланта и вдвое больше предприимчивости».

181

Г. Аберт в 4-х т.т.

182

Иоганн Шоберт (около1740—1767), известно, что в 1760 году был придворным чембалистом принца Конти в Париже. Его музыке присуща подлинная страсть, серьезность, фатализм. (А. Эйнштейн).

183

Б. Окуджава

184

(фр.) частная жизнь

185

(фр.) противоположно

186

А. Блок. Стихотворения.

187

Дени Жозеф де Ла Лив д'Эпиней, главный сборщик налогов. Брак не был счастливым. В 1749 она жила с мужем раздельно, оскорбленная его пороками и неверностью. В 1755 году сблизилась с Гриммом.

188

Алеаторика — (от лат. alea — игральная кость, случайность) основывается на случайности события, проблематичности. Течение в современной музыке, рассматривающее случайность как основной формообразующий принцип творчества и исполнительства.

189

(фр.) Ты во Франции.

190

Герой романа М. Пруста «В поисках утраченного времени».

191

В. Шекспир «Гамлет»

192

А. Блок. Стихотворения.

193

(фр.) удовлетворения

194

Николо Пиччинни (1728—1800), известный итальянский композитор.

195

Джоакино Гарибальди (1743—1782?) — итальянский оперный певец.

196

Вольфганг родился что называется, «в рубашке», т.е. вместе с детским местом.

197

Будущая королева Франции Мария Антуанетта.

198

(фр.) Пойдем, добудем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка.

199

Граф Аксель де Ферзен (1755—1810), шведский маршал. Он долго пребывал при французском дворе. Был очень привязан к Марии Антуаннетте, способствовал бегству королевской семьи.

200

(лат.) «Лови день» (букв.), т.е. живи настоящим.

201

(лат.) Решись быть мудрым!

202

А. Грибоедов «Горе от ума»

203

М. Цветаева. Стихотворения.

204

Карл IV Теодор, курфюрст Пфальца и правитель Баварии, под именем Карла II Теодора.

205

Фиала (Йозеф) (1754—1816), гобоист. При посредничестве Л. Моцарта переехал в Зальцбург, где проработал до1785 года.

206

А. С. Пушкин. Стихотворения

207

Тереза Пьеррон, падчерица г. Серрариуса. Сонату для скрипки и клавира KV 296, Моцарт сочинил для неё.

208

Леопольд (из письма)

209

Notger Ignaz Franz von Beecké (1733—1803), 44-летний пианист, не без успеха занимавшийся композицией. Вольфгангу еще памятен был их музыкальный турнир в Мюнхене во время постановки Мнимой садовницы.

210

[in te Domine speravi, non confidar in aeternúen]

211

Курсив — мой

212

Чеккарелли (Ceccarelli) Франческо (1752—1814) — певец-кастрат.

213

Гуссетти (Gussetti) Джованни — коммерсант, зальцбуржский любитель музыки.

214

Л. Моцарт, письмо 20 окт. 1777 г. Это замечание Леопольда оказалось небеспочвенным, так как спустя 5 лет в феврале 1784 года Текла произвела на свет незаконнорожденную дочь от аугсбуржского канонника. Слух о Тёкле и незаконном ребенке (девочке Жозефе) от каноника T. ф. Райбера застал Вольфганга в Вене, промелькнув по касательной — так уже далеко от него это было. Стоп!.. Кажется обожателем кузины был Шмидт, служивший в книжной лавке или нет? Припоминает между делом Вольфганг, интересуясь стоимостью красного фрака, «который страсть как щекочет сердце», и он уже мысленно украшает его запавшими в душу пуговицами из перламутра, оправленными белыми камешками, с красивым желтым камнем в середине… Стоп!.. Стоп!.. Похожие пуговицы из перламутра находятся в музее Моцарта в Зальцбурге… Стоп!.. Тёкла родила.

215

Люк де Клапье Вовенарг

216

Луиз-Флоранс-Петруй Тардье д’Эсклавель, маркиза д’Эпиней (1726—1783), разъехалась с мужем в 1749 г. Жила с Гриммом. Ежегодно она проводила часть времени в замке Chevrette в Монморенси, где принимала у себя Руссо, Гримма и Дидро. Покровительница Руссо. После неё остались Мемуары, опыты о нравственности, сочинения по воспитанию.

217

Наннерль вышла замуж 23 августа 1784 года за барона Иоганна Баптиста Франца фон Бертхольда цу Зонненбурга (1736—1801) попечителя богодельни, расположенной недалеко от Зальцбурга в местечке Санкт-Гильген. Он был старше Наннерль на 15 лет, и уже дважды женат, имея от первых двух браков пятеро детей. Наннерль родила ему еще троих. Её муж унаследовал место, которое занимал раньше дед Наннерль и Вольфганга по материнской линии (Вольфганг Николаус Пертль (1667—1724), и после свадьбы Наннерль переехала в дом, где родилась её мать Анна Мария Пертль 25 декабря 1720 года.

218

(фр.) квартирка

Content

Моцарт
Suspiria de profundis
Александр Кириллов

Предисловие автора

Москва 90-тые годы

Salzburg 1777

München 1777

Augsburg 12 — 29 октября 1777

Mannheim 30 окт. 1777 г. — 14 марта 1778 г.

Paris Март-сентябрь 1778

Salzburg, Rückweg 26.09.1778 — 15.01.1779

St.Petersburg (Florida),USA

Примечания