Павел (Песах) Амнуэль

Расследования Берковича 2

Окно склада

У сержанта Берковича был нелегкий вечер. Сначала, вместо того, чтобы ехать домой, он отправился с инспектором Хутиэли разбираться в причинах потасовки, произошедшей в кафе неподалеку от управления полиции. На взгляд Берковича, причина была настолько тривиальной, что в ней и разбираться не стоило – отправить за решетку обоих драчунов, и все дела, а там пусть судья делит на двоих положенный в таких случаях срок тюремного заключения.

Потом, когда сержант все-таки вернулся домой, отдохнуть не удалось, потому что к матери пришли подруги, которые жаждали услышать от Бориса захватывающие истории о погонях и перестрелках. На вялые отговорки о том, что работать приходится не ногами, а головой, гости не реагировали. Все закончилось тем, что Беркович пересказал несколько сюжетов из произведений Чейза – к полному удовольствию публики.

В результате лег Беркович поздно, проснулся рано и с головной болью, а потому, когда позвонил патрульный Дашевский и попросил приехать, сержант едва сдержался, чтобы не отправить этого зануду туда, где все порядочные люди должны находиться в столь раннее время.

Лишь посмотрев на часы, Беркович понял, что зря раздражался – был уже восьмой час.

Наскоро выпив чашку кофе и перекусив бутербродом, сержант отправился к месту происшествия – это была промышленная зона на границе Ришон-ле-Циона, здесь размещалось множество мелких фабрик и заводиков; через дорогу, по которой движение не прекращалось ни днем, ни ночью, начинались жилые кварталы, и Беркович подумал о бедных жителях этого района, вынужденных без перерыва слушать лязг металла о металл, грохот падающих конструкций и вопли возбужденных рабочих.

Полицейская машина припарковалась неподалеку от светофора, а Дашевский махал Берковичу рукой, стоя у приземистого здания, в стене которого, обращенной к дороге, не было ни одного окна. На крыше здания синей краской было выведено: «Типография Мораша».

– Здравствуйте, сержант, – сдержанно приветствовал Берковича патрульный. – Извините, что вызвал вас из дома, мне приказал инспектор Хутиэли.

– О чем вы говорите! – воскликнул Беркович. – Что, собственно, произошло? По телефону вы сказали: «Убийство», но я не услышал никаких деталей. Эксперты и скорая прибыли? Я не вижу машин, кроме вашей.

– Да, все на месте, – кивнул Дашевский. – Машины стоят по ту сторону здания, там вход в подвал. Пойдемте.

Они обогнули здание. Здесь действительно толпилось немало народу, в том числе и в полицейской форме. Тело, покрытое непрозрачным полиэтиленом, загружали в машину скорой помощи.

– Можно взглянуть? – спросил Беркович и, не дожидаясь ответа, откинул полиэтилен с головы убитого.

Это был мужчина лет сорока, на затылке запеклась кровь, в крови была и светло-серая рубашка. Судя по всему, череп был проломлен каким-то тупым предметом.

– Смерть наступила почти мгновенно, – сказал оказавшийся рядом Моше Паз, эксперт-криминалист, знакомый Берковичу по прошлым делам. – Произошло это недавно, полчаса-сорок минут назад. Убитый – Арье Плавник, водитель автокара. Убили ломиком, оружие убийства я нашел, но пальцевых следов на нем нет.

– Где и при каких обстоятельствах обнаружили тело? – спросил Беркович, обращаясь к патрульному.

– В полицию позвонил Яаков Самдар, – начал рассказывать Дашевский. – Он живет в одном из домов, что по ту сторону дороги. По утрам выгуливает свою собаку на территории промзоны, потому что соседи не любят, когда пес у них под окнами справляет свои потребности… Сегодня, как обычно, Самдар гулял здесь, около фабрики, когда услышал крик. Ему показалось, что крик шел отсюда, – Дашевский кивком головы показал на ряд невысоких и широких окон, располагавшихся практически на уровне земли вдоль всего фасада здания типографии. Это были окна какого-то подвального помещения.

– Здесь, – продолжал Дашевский, – находится склад шинного завода Мейергоффа. Сам завод в полукилометре отсюда, а подвал для склада готовой продукции они арендуют у Мораша.

– Минутку, – сказал Беркович и подошел к одному из окон. Внутри склада свет не горел, но окна выходили на восток, солнце уже взошло, и его косые лучи освещали помещение, будто прожектором. Ясно были видны высокие штабеля шин. Все окна были забраны металлической решеткой, несколько окон были открыты – видимо, склад плохо вентилировался, и при закрытых окнах там можно было задохнуться.

– Хорошо, – сказал Беркович, – свидетель услышал крик. Кстати, где он сейчас, этот Самдар?

– В кабинете управляющего типографии Эхуда Бермана. Там же и подозреваемый в убийстве Рон Шахаль.

– О! – воскликнул Беркович. – Вы не сказали мне, что задержали человека, подозреваемого в преступлении! Это большое упущение, Дашевский, вы обязаны были сказать об этом в первую очередь.

– Прошу прощения, – патрульный смутился. Ему, судя по всему, впервые довелось участвовать в процедуре задержания, и он не был уверен в том, что все сделал правильно.

– Пойдем в кабинет, – сказал Беркович.

В здании типографии оказалось более шумно, чем на улице. На всех трех этажах работали печатные машины, снаружи их практически не было слышно – в здании была хорошая звукоизоляция. Кабинет управляющего находился на втором этаже. В приемной на месте секретарши сидел, видимо, Яаков Самдар, у его ног расположился, высунув язык, огромный лабрадор. Увидев входивших полицейских, пес глухо заворчал, и Самдар похлопал его ладонью по спине.

– Шахаль в кабинете под охраной, – тихо сказал патрульный.

– Хорошо, – кивнул Беркович, – поговорю с ним потом.

Он сел напротив Самдара и после взаимных приветствий спросил:

– Итак, вы прогуливали вашего пса и услышали…

– Крик я услышал, – с готовностью начал рассказ Самдар, мужчина лет тридцати пяти. – Крик из окна склада. Лаван тут же насторожился, а я подбежал к зданию посмотреть, что там происходит. Ну, и увидел… Шахаль тащил по полу склада чье-то тело. Подтащил к штабелю, поднял на руки и положил наверх. Штабель едва не опрокинулся, но все же устоял, только немного покосился… Я сначала смотрел, ничего не соображая, а, когда узнал Арье и понял, что происходит, сразу позвонил в полицию по своему сотовому телефону и остался ждать патрульную машину.

– Все верно, – подтвердил Дашевский. – Шахаль – работник склада, а Арье Плавник, убитый, – водитель автокара. Шахаль и не думал скрываться, мы нашли его в подсобном помещении. Он заявил…

– Я сам его спрошу, – быстро сказал Беркович и направился к двери в кабинет.

Рон Шахаль оказался огромным мужчиной, ростом не меньше метра девяносто, правда, чуть тонковатым в кости, но все же даже на взгляд достаточно сильным, чтобы одним ударом по затылку свалить человека, а потом поднять его и положить на вершину двухметрового штабеля шин. Охранявший Шахаля полицейский тоже был далеко не щуплым, но по сравнению с убийцей выглядел пигмеем.

– Послушайте, сержант, – мрачно заявил задержанный. – Я не убивал этого человека! Какого черта! Зачем он мне сдался? Я и в склад заходил сегодня утром только раз, чтобы раскрыть окна, а то духота была зверская.

– Когда вы открыли окна? – спросил Беркович.

– Скажу точно: в шесть ноль-ноль. Как раз начало работать радио. Открыл и ушел к себе в подсобку. А через час вдруг врываются…

От возмущения у него перехватило дыхание.

– Я сейчас вернусь, – сказал Беркович, – и мы продолжим разговор.

– Не убивал я! – крикнул Шахаль вслед сержанту, но тот уже выходил из комнаты.

– Я хочу осмотреть место убийства, – сказал Беркович патрульному, и тот повел сержанта по длинному коридору к лестнице в подвал. Внизу было холодно и довольно сыро. Широкие, но низкие окна располагались под самым потолком, солнце уже поднялось выше, сейчас Беркович видел голубое небо и несколько пар ног, прохаживавшихся вдоль фасада.

Все помещение склада занимали штабеля шин, стоявшие ровными рядами. Каждый штабель был высотой от двух до трех метров, шины были уложены друг на друга очень аккуратно, неподалеку от двери стоял автокар с подъемником, с помощью этого механизма наверняка и производилась укладка продукции.

В крайнем со стороны окон ряду один из штабелей покосился, и две шины, упавшие сверху, лежали на полу. Наклонившись, Беркович увидел пятна крови. Кровавый след тянулся от покосившегося штабеля к дальнему углу склада. Здесь, видимо, и произошло убийство. Потом Шахаль потащил тело к штабелям, надеясь, видимо, выгадать время, потому что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову разглядывать, что лежит наверху, между тем, как даже дальний угол склада хорошо был виден от самого входа.

Беркович постоял в задумчивости, пересчитал по привычке ноги за окнами (их оказалось почему-то семнадцать, но пересчитывать Беркович не стал) и решительным шагом направился прочь из склада.

Яаков Самдар по-прежнему сидел за столом и поглаживал свою собаку, столь же терпеливую, как ее хозяин.

– Господин Самдар, – обратился к свидетелю Беркович, – я так понял, что вы знали их обоих – убитого и убийцу.

– Конечно! – воскликнул Самдар. – Я тут давно живу и Лавана выгуливаю каждое утро. Останавливаюсь, беседую с людьми. И Шахаля знаю, и Плавника. Никогда бы не подумал, что… Но если видишь своими глазами…

– Как по-вашему, – спросил Беркович, – зачем Шахаль поднял тело и положил на штабель?

– Не знаю, – пожал плечами Самдар. – Наверное, чтобы было труднее найти?

– Видимо… – задумчиво произнес Беркович. – Высокий штабель? Шахалю было трудно поднимать тело?

– Такому громиле… – хмыкнул Самдар. – Метра два с половиной там было в штабеле, Шахаль весь вытянулся вверх…

– Мгм… – пробормотал Беркович. – Скажите, господин Самдар, когда вы поссорились с Плавником?

– Мы с ним не ссорились! – вскинулся Самдар, лабрадор поднял голову и зарычал.

– Да, я понимаю, – вздохнул Беркович, покосившись на собаку. – Вы могли бы поехать со мной в полицию и дать официальные показания? Только собаку, пожалуйста, оставьте дома.

– Разумеется, – с готовностью согласился Самдар.

Через полчаса в кабинете инспектора Хутиэли сержант Беркович объявил о том, что задерживает Яакова Самдара по подозрению в убийстве Арье Плавника. Лабрадора Лавана не было рядом с хозяином, и возмущение Самдара пропало втуне.

– Он все хорошо организовал, и собака стояла на страже, – сказал Беркович инспектору Хутиэли, когда задержанного увели. – Убил и положил труп наверх штабеля, потом вышел на улицу, удостоверившись, что Шахаль сидит в своей комнатке и ничего не видит. Позвонил в полицию и стал ждать… Он все учел, кроме одного: с улицы невозможно определить высоту штабеля. Во-первых, верхушка просто не видна, а во-вторых, угол зрения не позволяет. Когда он подошел к складу, было еще темно, и он не смог точно сориентироваться, а когда взошло солнце, все уже было кончено…

– За каким чертом ему понадобилось убивать? – спросил инспектор.

– Выясню на первом допросе, – самонадеянно заявил сержант. – Этот Самдар смелый только если с ним рядом его лабрадор. А так – тряпка, вы видели, какими глазами он на нас смотрел?

Самоубийца

– Сегодня будет спокойный день, сержант, – сказал инспектор Хутиэли, не отрывая взгляда от экрана компьютера. Он смотрел на этот экран уже больше получаса, не прикасаясь к клавиатуре, и Берковичу было очень интересно: что же интересного увидел шеф? Или просто жара разморила? В комнате работал кондиционер, но в жар бросало только от одного взгляда за окно, где плавилось все, кроме людских сердец.

– Почему вы так думаете? – спросил сержант, не думая, впрочем, что Хутиэли изволит ответить. Инспектор, однако, с усилием перевел взгляд с экрана на Берковича и ответил коротко:

– Жара.

– Ну и что? – сделав непонимающее лицо, спросил сержант.

– В такую жару не работают даже фалафельщики, – глубокомысленно сообщил Хутиэли, предполагая, видимо, что работа преступника, во всяком случае, сложнее труда продавца фалафеля на Алленби. Убийство или грабеж нужно сначала продумать, а в сорокаградусную жару думать просто невозможно…

– Почему же? – раздумчиво сказал Беркович, желая вызвать инспектора на разговор. – Прошлым летом, помню, именно в такую жару некий Йохан Барнеа убил троих в подпольном казино…

– Угу, – буркнул Хутиэли. – Ты тогда еще не работал в полиции, потому и не знаешь деталей. Ребята сутки сидели за игорным столом в зале с кондиционером. Они просто успели забыть, что на улице печет, как в христианском аду. Если бы этот Барнеа высунул нос на улицу, его враги остались бы живы…

– Понятно, – протянул Беркович. – Нужно, значит, молиться, чтобы такая жара стояла все триста шестьдесят пять дней в году, тогда и преступлений не будет.

– Хас вэхалила, – сказал Хутиэли. – Я согласен на холодную погоду с преступлениями.

Прежде чем Беркович успел определить вслух свое отношение к этой проблеме, на столе инспектора зазвонил телефон. Хутиэли поднял трубку, и сержант даже со своего места услышал густой бас дежурного Иоси Шульмана. Слов, правда, было не разобрать, но Беркович и не прислушивался.

– Ну давай, я сам с ним поговорю, – сказал через минуту Хутиэли и еще дальше отставил трубку от уха.

Вместо баса Шульмана в трубке зачастил высокий голос, старавшийся, как показалось Берковичу, изложить в течение пяти минут, весь учебник по истории человечества.

– Спокойно, – прервал собеседника Хутиэли. – Я надеюсь, что вы ошибаетесь. Но что, собственно, вы хотите от полиции?

Он послушал еще минуту, прикрыл трубку ладонью и сказал Берковичу:

– Сержант, я переведу разговор на тебя. Тут подозрение на самоубийство, нужно проверить. По-моему, этот тип просто спятил от жары, но на всякий случай…

– Сейчас я вам дам сержанта, который поедет с вами, – сказал Хутиэли в трубку и нажал на пульте телефона несколько клавиш. Услышав сигнал, Беркович поднял трубку своего аппарата и вклинился в середину фразы:

– …Буду так благодарен, что просто невозможно, – говорил высокий мужской голос из тех, что всегда казались Берковичу чуточку искусственными, будто человек намеренно говорил, напрягая связки.

– Минуту, – прервал Беркович словесный поток. – Говорит сержант Беркович, инспектор поручил мне помочь вам, объясните, в чем ваша проблема.

– Проблема не моя! – воскликнул собеседник. – Я просто боюсь, что Айзик действительно покончит с собой, и боюсь туда ехать сам, мало ли что, вот я и хотел, чтобы…

– Минуту, – повторил сержант. – Представьтесь сами, пожалуйста, скажите, кто такой Айзик, и почему вы решили, что он покончит с собой.

– Пока я буду вам представляться… – забубнили на другом конце провода, а Хутиэли со своего места бросил на сержанта выразительный взгляд. Поняв, что от поездки отвертеться не удастся, Беркович сказал со вздохом:

– Я выезжаю через минуту. Назовите адрес.

– Я жду вас в серой «даяцу» на углу Алленби и Галеви, а ехать нужно будет в сторону Модиина, там неподалеку есть…

– Я выезжаю, положите трубку, – бросил Беркович, вставая.

Пока он шел от здания к полицейской машине, мозги успели расплавиться. В салоне автомобиля работал кондиционер, и Берковичу удалось все-таки прийти в себя, пока водитель добирался до названного неизвестным собеседником перекрестка. Серая «даяцу» действительно стояла недалеко от угла, наехав передними колесами на тротуар с красно-белыми полосками. Беркович пересел из одной машины в другую. Водитель «даяцу» оказался широкоплечим молодым парнем с хилой косичкой.

– Поехали, – сказал сержант. – Моя фамилия Беркович. Расскажете все по дороге. Хотите, я поведу машину?

Парень с косичкой помотал головой и съехал с тротуара.

– Я Шай Кольман, – представился он, проезжая на желтый сигнал светофора. – У меня есть друг, его зовут Айзик Михаэли. Он живет один, и у него вечно проблемы с девицами. То они от него рожают, то он от них уходит… Неделю назад он взял в фирме отпуск, сказал, что не может больше никого видеть, ни мужчин, ни, тем более, женщин. Хочет побыть один. И уехал, не сказав – куда.

– Эй! – воскликнул Беркович. – Нельзя ли помедленнее? Если вас остановит дорожная полиция, я ничем помочь не смогу, имейте в виду.

– Да-да, – сказал Кольман и чуть сбавил скорость. Теперь они неслись по первому шоссе в сторону Иерусалима со скоростью всего в сто тридцать километров в час.

– Так вот, – продолжал Кольман, – пелефон он тоже отключил. Никакой инфрмации. Я его искал два дня, друг все-таки, и депрессия у него… Спрашивал у знакомых. Но Айзик сам сказал, что уезжает, чтобы побыть один, и никому адреса не оставляет. Чтобы не искали… Там, куда он собирался ехать, он никого не знал и ни с кем знакомиться не собирался… Никто не знал, где он находится, ни одна живая душа. В общем, сегодня утром он вдруг позвонил и сказал, что все, больше жить не может, хочет покончить с собой. Я стал просить, чтобы он меня хотя бы выслушал, я бы ему помог… Не знаю как, ну это другой вопрос. В общем, адрес он мне сказал и бросил трубку, а я позвонил в полицию, потому что…

Кольман замолчал и повел машину на крайнюю правую полосу – начинался поворот на Модиин. Проскочили туннель, выехали на новую трассу, вдали показалась группа коттеджей.

– Вон там, – нервно сказал Кольман. – Он сказал: не доезжая до Модиина новый поселок.

Поселок оказался состоящим из двух десятков двухэтажных коттеджей с небольшими участками земли. Деревья между домами были высажены, судя по всему, недавно, и листва еще не успела выгореть. У Берковича возникло смутное ощущение чего-то неправильного, но что именно ему не понравилось, он так и не сумел определить. Кольман подъехал к одному из коттеджей, резко остановил машину и заглушил двигатель.

– Это здесь, – неожиданно севшим голосом сказал он.

Выходить на жару Берковичу не хотелось, но все-таки пришлось открыть дверцу и впустить в легкие воздух, в котором, казалось, не было ни молекулы кислорода. Он быстро прошел к двери и толкнул ее, поскольку она была чуть приоткрыта. В холле было не прохладнее, чем на улице. Сзади тяжело пыхтел Кольман.

– Вы уверены, что это нужный дом? – спросил Беркович. – Похоже, что здесь никого нет. Слишком тихо.

– Адрес правильный, – шепотом произнес Кольман. – А почему дверь не заперта?

– Постойте здесь, – решил Беркович. – Я осмотрю дом.

На первом этаже были еще две комнаты, одна из них – спальня, в которой сегодня наверняка кто-то спал, постель была еще не убрана. На втором этаже были две комнаты – совершенно пустые, пол был покрыт пылью, сюда явно не ступала нога человека. А в ванной…

Это был, видимо, действительно Айзик Михаэли. Молодой человек, бывший при жизни высоким и смуглым, наверняка – любимцем женщин. Сейчас он висел в петле, наброшенной на крюк от газового нагревателя. Беркович дотронулся до руки повешенного. Судя по всему, умер Михаэли часа два-три назад. Впрочем, при такой жаре – может, прошло и меньше времени.

Беркович не стал разрезать веревку. Он поднял лежавший на полу ванной легкий стул (на него, видимо, встал самоубийца, а потом оттолкнулся ногой…). Процедура была неприятной, но что поделаешь… Беркович взобрался на стул и осмотрел шею трупа. Похоже, что Михаэли действительно проделал все сам – во всяком случае, следов борьбы нет.

Сдавленно охнул появившийся в двери ванной комнаты Кольман.

– Я же просил не входить, – резко сказал Беркович, слезая со стула.

– Он что-же… – шепотом произнес Кольман, – он…

– Похоже на то, – сказал Беркович, вытянул из бокового кармана коробочку сотового телефона и набрал номер инспектора Хутиэли.

После короткого разговора (инспектор приказал ничего не трогать и обещал прибыть сам минут через десять-пятнадцать) Беркович, взяв совершенно поникшего Кольмана под руку, спустился в салон нижнего этажа, усадил начавшего вдруг дрожать молодого человека в кресло, а сам подошел к окну.

Поблизости были еще несколько коттеджей, но, похоже, далеко не во всех жили. Довольно уединенное место. Для человека, решившего покончить с собой, – можно сказать, идеальное. Здесь можно прожить неделю, не встретив никого из соседей.

В дверь постучали. Слишком рано, – подумал Беркович. Впрочем, это наверняка был не инспектор – сержант не видел подъезжавшей машины и не слышал шума мотора. Он рывком открыл дверь. На пороге стоял мальчик лет десяти, в руке он держал утренний выпуск «Едиот ахронот».

– Э… – удивился мальчик, увидев Берковича, – я, собственно… Айзек просил газету, вот…

– Спасибо, – сказал Беркович и взял газету из рук мальчика. Тот пустился бежать прежде, чем сержант успел попросить его остаться. Беркович проследил взглядом: мальчишка бежал к третьему по счету коттеджу, единственному в этом ряду, где, судя по открытым окнам, жили люди.

Сержанту пришло в голову, что он упустил нечто важное. Нужно было спросить мальчика… о чем?

Додумать мысль Беркович не успел – послышался вой полицейской сирены, и со стороны шоссе показались сразу две машины: полиции и скорой помощи. Через минуту в салоне началась суматоха, эксперты поднялись наверх, инспектор подошел к Берковичу и спросил:

– Этот Кольман… он может что-нибудь сказать? Почему Михаэли мог покончить с собой? Когда он видел приятеля последний раз? Ты спрашивал?

– Думаю, – произнес Беркович, вспомнив наконец фразу, не дававшую ему покоя, – думаю, что Кольман видел Михаэли последний раз сегодня утром перед тем, как позвонил нам. А чуть раньше он повесил приятеля в ванной.

– Что?! – вскочил Кольман, слышавший все, что говорил Беркович. – Вы с ума сошли?

– Спокойно, – сказал сержант. – Думаю, вам лучше признаться, потому что, когда мы найдем доказательства, ваше признание уже почти ничего не будет стоить…

– Какие доказательства? – бушевал Кольман, а инспектор с интересом наблюдал за этой сценой.

– Одно я вам назову, – мирно произнес Беркович. – Ваши слова: «Айзик никому не сказал, где он. Никто не знал, где он находится, ни одна живая душа».

– Ну!

– А что же этот мальчик? Он принес газету для Айзека… В день самоубийства… Если ваш приятель хотел покончить с собой, стал бы он в такой день просить какую-то газету?

– Я на вас пожалуюсь! – продолжал кипятиться Кольман, но Хутиэли уже принял решение.

– Поедете с нами, – распорядился он. – Подождем доказательств. От них зависит, будете вы свидетелем по делу или подозреваемым.

Выстрел в упор

Рано утром Беркович проснулся от грохота и решил спросонок, что в квартире началась пальба. Он приподнялся на локте и готов был уже вскочить на ноги, но в это время за окном полыхнула молния, и Борис, успокоенный, повалился на бок. Господи, всего лишь гроза… Странная нынче стояла погода – днем парило, как в бане, а ночью с моря начинал дуть прохладный ветер и на набережной появлялись толпы тель-авивцев, желавших охладить мозги после немыслимо трудного дня. К утру ветер утихал, и город опять превращался в сауну. Может, сегодня, после грозы, все будет, наконец, иначе?

Сон пропал, и Борис начал думать о том, что сегодня пойдет с Наташей в кино. Поссорились они еще на встрече Нового года, который в Израиле целомудренно именовался праздником Сильвестра. Чем католический святой Сильвестр лучше католического же Санта Клауса, Беркович понять не мог, да и не старался. Почему Наташа на него обиделась, он сейчас уже не помнил, но не разговаривали они почти четыре месяца, помирившись только перед наступлением Песаха. Сегодня Борис собирался повести Наташу смотреть «Титаника» и очень надеялся, что первый за две недели выходной пройдет без происшествий и размолвок.

К вечеру около Синематеки собралась толпа израильтян, желавших поучаствовать в давней трагедии и утонуть вместе с фешенебельным лайнером. Билеты Борис купил в предпоследнем ряду, и фильм Наташа смотрела, опершись на его руку, что Берковича вполне устраивало. Его бы устроила и последующая прогулка по набережной, но ведь полного счастья на свете не существует, и кому, как не сержанту полиции, знать об этом?

Сотовый телефон затренькал, когда корма «Титаника» уже скрывалась под водой.

– Почему ты его не выключил? – спросила Наташа, не отрывая взгляда от экрана.

– Не имею права, – вздохнул Борис, – вдруг что-то случится, инспектор с меня шкуру спустит…

Звонил, естественно, Хутиэли.

– Сержант, – сказал он, – если ты дома, я вышлю патрульную машину. Если нет…

– Я в Синематеке, – признался Беркович, – смотрю фильм.

– С Наташей? – догадался инспектор. – Сколько осталось до конца?

– До конца фильма минут десять. До конца свидания, думаю…

– Ничего, Наташа тебя простит. Машина будет ждать у выхода. Поедешь в Южный Тель-Авив, там один болван убил другого.

– От жары, наверное, – сказал Беркович и выключил аппарат.

– Опять мне придется ехать домой одной, – пробормотала Наташа. – Не нужно было мне с тобой мириться. Утонуть спокойно не дадут.

– Переселяйся ко мне, – сказал Беркович, – и все проблемы решатся.

– Это что, предложение? – изумилась Наташа. – Однако, время ты выбрал… Вернись к нему после того, как закончишь расследование, хорошо? Если, конечно, не забудешь.

– А ты мне напомни.

– Никогда!

Машина действительно ждала в переулке у выхода из кинотеатра. За рулем сидел патрульный Фадида и слушал по радио марокканские мелодии. Наташа махнула Борису рукой и поспешила к автобусной остановке, а Фадида помчался по улице Карлебах, будто убитого еще можно было спасти.

Дом, где произошла трагедия, был огромным многоквартирным монстром, одним из многих, что выросли в этой части Тель-Авива в последнее десятилетие. Квартиры здесь были довольно дорогими, и большинство хозяев сдавало их внаем. Возле дома, где произошла трагедия, стояла толпа зевак, две полицейские машины с мигалками и скорая помощь. Беркович поднялся на лифте на пятый этаж в сопровождении Ноама Лившица из следственной бригады.

– В полицию позвонил приятель этого Арика Зингера, – рассказывал Лившиц по дороге. – Они договорились вечером встретиться, приятель – его зовут Шимон Вингейт – немного запоздал. Разговор у них должен был быть не из приятных – о женщине. Когда Вингейт вошел…

Рассказ пришлось прервать, потому что лифт остановился, и Беркович вышел на площадку пятого этажа. Дверь в квартиру Зингера была открыта настежь, из кухни доносились голоса, и Беркович направился прямо туда. За столом сидел молодой мужчина с длинной косичкой по последней моде. Перед Вингейтом – наверняка это был он – стоял незнакомый Берковичу полицейский, так и ждавший момента, чтобы передать подозреваемого с рук на руки представителю криминального отдела.

Беркович представился, сел перед Вингейтом, вытер шею платком – в квартире было жарко, кондиционер не работал.

– Расскажите с самого начала, – предложил он. – Я хочу услышать о том, что случилось, прежде чем осмотрю место, где все произошло.

– Это была необходимая самооборона! – воскликнул Вингейт. – Я не собирался его убивать! Просто он напал на меня, и мне ничего не оставалось…

– Этот молодой человек, – вмешался полицейский, – стрелял в хозяина квартиры из своей «беретты».

– А до того Арик выстрелил в меня! – воскликнул Вингейт. – Слава Богу, не попал, вот мне и пришлось… Он бы меня убил – точно!

– Вы повздорили? – спросил Беркович. – В чем причина?

– Сарит – вот причина, – мрачно сказал Вингейт. – Она встречалась с Ариком три года, а потом ушла ко мне. Арик не мог этого простить – ни ей, ни мне. Говорил, что убьет нас обоих. Я не принимал этого всерьез, знаете, когда много кричишь, все в крик и уходит… Но постоянное напряжение… С этим нужно было кончать, я позвонил вчера Арику и сказал, что пора поговорить, я буду у него в восемь. Тот выругался и бросил трубку… Я пришел как и сказал…

– С пистолетом за поясом, – вставил Беркович.

– Я всегда хожу с оружием! – вспылил Вингейт. – Я работаю на территориях, у меня есть разрешение!

– Это верно, – вставил полицейский, стоявший в дверях и слушавший разговор, – мы проверили это сразу. У Вингейта разрешение есть, а у Зингера его не было.

– Вот именно! – воскликнул Вингейт. – Я и не подозревал, что Арик купил пистолет! Я пришел, мы начали разговаривать сначала довольно мирно… Мне даже показалось, что он уже примирился с тем, что Сарит к нему не вернется. Потом… Я не помню, почему он вспылил… Вижу, он бросается к ящику…

– Какому ящику?

– Ну, в салоне, там стоит секретер… Открывает ящик, вытаскивает этот чертов пистолет и стреляет… Господи, как я испугался, не буду врать! Пуля взвизгнула у меня над ухом и попала в стену. Я ничего не соображал, только видел, что сейчас Арик выстрелит во второй раз и… В общем, я выхватил свой пистолет… И все. Он упал, как подкошенный… Я постоял минуту, приходя в себя, а потом позвонил в полицию. Трубка телефона в салоне – единственное, что я трогал в этой квартире до того, как появились полицейские.

– Хорошо, – кивнул Беркович, – вы посидите здесь, а я осмотрю салон.

Он вышел из кухни, оставив Вингейта размышлять о тщетности человеческой жизни. В салоне эксперт Марк Зайдель уже закончил работу, фотограф Брискин складывал аппаратуру, а два санитара стояли в дверях, готовые вынести тело. Беркович обошел лежавшего навзничь мужчину. Руки Зингера были раскинуты, пуля попала ему в грудь, пистолет лежал на полу около правой ладони.

– На рукоятке отпечатки пальцев только одного типа, – сказал эксперт. – Точно пока не скажу, но полагаю, что это отпечатки самого Зингера… Посмотрите сюда, сержант, вот след пули.

Беркович поднял голову – в стене неподалеку от входной дверью на уровне чуть выше человеческой головы была свежая царапина.

– Пуля срикошетировала, – сказал эксперт, – и сильно деформирована. Я взял ее для исследования.

– Если бы Зингер попал в Вингейта, – задумчиво произнес Беркович, – то ранил бы его в живот, судя по направлению движения пули, верно?

– Да, – согласился эксперт. – Зингер выстрелил, не успев поднять пистолет до уровня глаз – от пуза, как говорится. Видно, что не рассуждал, действовал импульсивно.

– Конечно, – согласился Беркович. – А где лежало оружие?

– Вот в этом ящике, – кивнул эксперт в сторону секретера.

– Вы осматривали ящик? – спросил Беркович.

– Естественно, – сказал эксперт. – Кроме пистолета, Зингер хранил там инструкцию от телевизора, неоплаченные счета за телефон и свет.

– Вы закрыли ящик?

– Я вернул все в прежнее положение.

– Понятно, – протянул Беркович. – А перчатки? Вы не видели перчаток?

– Каких перчаток? – нахмурился эксперт. – Я ведь обыском тут не занимался, это не мое дело.

– Безусловно, – согласился Беркович. – Я сам поищу.

– О каких перчатках вы говорите? – спросил эксперт. – На убитом перчаток быть не могло. Вингейт тоже был без перчаток, на его пистолете следы его пальцев.

– Естественно, – кивнул Беркович. – Картина ясная, верно?

– Вполне, – сказал эксперт. – Если у вас нет возражений, сержант, я дам распоряжение унести тело.

– У меня нет возражений, – покачал головой Беркович. Он подошел к секретеру, выдвинул ящик, тот оказался довольно тяжелым и ходил в пазах туго. Внутри действительно лежали бумаги, о которых говорил эксперт. Собственно, Беркович и не ожидал обнаружить что-то иное. Он задвинул ящик, постучал по ручке костяшками пальцев, произнес «м-да» и пошел на кухню продолжать разговор с Вингейтом.

Тот сидел в той же позе, в какой Беркович его оставил.

– Вы понимаете, надеюсь, – сказал сержант, – что отвечать по закому вам все равно придется. Если вы действовали в пределах необходимой самообороны, суд обвинение снимет.

– Я знаю, – мрачно сказал Вингейт. – Кошмар…

– Только один вопрос, – вздохнул Беркович. – Куда вы дели перчатку?

– Какую перчатку? – вскинулся Вингейт, и Беркович понял, что попал в точку.

– Ту самую, которая была на вашей руке, когда вы стреляли в стену из пистолета Зингера, – пояснил он. – Давайте не будем играть в прятки. Перчатку все равно найдут, вы ведь не могли ее унести и выбросить. Скорее всего, она окажется в мусорном ведре.

По взгляду Вингейта Беркович понял, что и на этот раз оказался прав.

Полчаса спустя, сидя в кабинете инспектора Хутиэли, сержант излагал свою версию убийства:

– Вингейт наверняка все обдумал заранее, он знал, где приятель держит оружие, и потому ссору устроил именно в салоне. Выстрелил в Зингера, убил его наповал. Потом надел перчатку, достал из ящика пистолет хозяина, выстрелил в стену – в ту сторону, где минуту назад стоял сам… Вложил оружие в ладонь мертвого уже Зингера… Машинально закрыл ящик секретера. Вот это его и сгубило, инспектор!

– Да, я понимаю, – сказал Хутиэли. – Если бы все происходило так, как описывал Вингейт, ящик остался бы открытым. У Зингера просто времени не было закрывать ящик…

– Перчатка действительно оказалась в ящике, – заключил Беркович. – Только не для мусора, а для грязного белья.

– А фильм? – спросил инспектор. – Фильм был интересным?

– Ерунда, – покачал головой Беркович. – Не люблю утопленников…

Второе завещание

– Я слышал, ты собираешься жениться? – спросил инспектор Хутиэли, когда сержант Беркович вошел в его кабинет утром в воскресенье.

– Я тоже об этом слышал, – меланхолически ответил Беркович. – Меня об этом спрашивает каждый сотрудник управления. Неужели об этом говорили на утренней передаче смены?

– Кого ты позвал на свадьбу? – поинтересовался инспектор.

– На какую свадьбу? – вскинулся Беркович. – На прошлой неделе мы с Наташей поругались окончательно и бесповоротно, и я понятия не имею, какой провокатор разнес по управлению сведения, не имеющие отношения…

– Скажи-ка, – прервал Хутиэли, – который раз вы с Наташей ссоритесь окончательно и бесповоротно?

– Э… Шестой. Нет, седьмой, если считать ту ссору в кинотеатре.

– Ясно, – кивнул инспектор. – Значит, по крайней мере сегодня ты будешь больше думать о том, как помириться с Наташей, чем о том, как разобраться с делом о завещании.

– Каком еще завещании? – поднял брови Беркович.

– Ты не присутствовал на утренней беседе, – брюзгливо заметил инспектор. – Иначе ты бы знал, во-первых, что о твоей женитьбе не было сказано ни слова, а во-вторых, что тебе поручено провести расследование по делу о завещании Арье Ашкенази.

– А! – воскликнул Беркович. – Это миллионер, которого похоронили три месяца назад?

– Он самый.

– Но завещания – компетенция адвокатов…

– Да, если нет дополнительных обстоятельств, заявленных наследователями.

– Какие обстоятельства? – заинтересованно спросил Беркович.

– В двух словах: по-видимому, имеется второе завещание, написанное через несколько дней после первого. По первому – тому, что было оглашено в марте – деньги получает сын Ашкенази, Моше. По второму – где оно находится, неизвестно, – по крайней мере половину суммы получит двоюродный брат покойного, Мордехай, который живет в Австралии.

– Что означает фраза: «где оно находится, неизвестно»? – удивился Беркович.

– Именно это и означает, – раздраженно сказал Хутиэли. – Заявление в полицию подал Моше Ашкенази, пусть он тебе объясянит детали. Скажи ему, кстати, что поиск садовника Ицхака Розена уже объявлен.

– Кто такой Розен? – поднял брови Беркович, но Хутиэли замахал руками:

– Отправляйся, все узнаешь из первых рук.

Арье Ашкенази, насколько было известно Берковичу, владел крупной торговой сетью «Маркет Цафон» в Израиле, магазинами в США, Франции и Аргентине. «Стоил» он не меньше сотни миллионов долларов, понятно, что вокруг его завещания непременно должны были возникнуть споры, особенно если покойный завещал все свое состояние единственному наследнику. Свою роль в этом деле Беркович пока не вполне понимал и потому явился на виллу Ашкенази неподалеку от Нетании в дурном расположении духа. Не понравилась ему дорога – слишком много пробок, не понравился сад – слишком много деревьев, а дом понравился еще меньше – архитектура у этого строения была какой-то не израильской, было в ней что-то от готики, что-то от раннего реннесанса и от чего-то еще, чего Беркович определить так и не смог. Эклектика, в общем.

Сын миллионера принял сержанта в огромном салоне второго этажа, уставленном бюстами, будто только что вытащенными из земли, где они пролежали две тысячи лет. Возможно, это было копии, но Беркович не исключал и того, что видит самые настоящие оригиналы древних скульптур. Моше Ашкенази оказался человеком лет сорока пяти, не желавшим терять ни минуты своего драгоценного времени. Он даже не предложил Берковичу сесть, не говоря уже о чае или кофе.

– Никаких осложнений не предвиделось, – говорил Ашкенази, быстро пересекая салон по диагонали. Беркович стоял у окна, чтобы не попасть наследнику под ноги. – Завещание просто ждало срока утверждения. Неделю назад, однако, мне позвонил поздно вечером наш садовник Ицхак Розен. Было около одиннадцати часов, я только вернулся из ресторана. Звонил Розен, скорее всего, из автомата, поскольку определитель номера показал, что звонок не опознан. Розен сказал, что у него есть второе завещание отца, написанное через три дня после первого, и что по этому второму завещанию половина наследства отходит к моему двоюродному брату, который живет в Австралии и которого лично я не видел лет десять. Насколько мне известно, отец также не очень-то общался с племянником.

– Откуда у садовника могло оказаться завещание вашего отца? – удивился Беркович.

– Это был первый вопрос, который я задал! Естественно, Розен был к нему готов и сказал так: «Через три дня после того, как хозяин подписал завещание, я обрабатывал ели, что стоят у окон кабинета. Вдруг я услышал окрик хозяина. Господин Ашкенази звал меня из окна, он хотел, чтобы я прошел в кабинет. Я немедленно выполнил указание. Господин Ашкенази сидел за своим столом, перед ним лежали какие-то бумаги. „Подпишись вот здесь“, – сказал хозяин. Я не любитель подписывать бумаги, не зная их содержания. „Что это?“ – спросил я. „Мое завещание“, – сказал хозяин. „Я не очень доверяю своему сыну, – добавил он, – и потому это завещание передам на хранение не адвокатам семьи, а тебе, как свидетелю. Предъявишь документ через месяц после моей смерти“».

– Простите, – решился Беркович прервать рассказ Ашкенази, – почему ваш отец прибег к такому способа сохранить новое завещание? И почему вообще его написал – почти сразу после первого? Вам не показалось это подозрительным.

Ашкенази перестал бегать по салону и остановился перед сержантом.

– Конечно, показалось! – воскликнул он. – Я сразу сказал Розену, чтобы он не выдумывал. И вот, что я услышал в ответ: «Завещание у меня, господин Ашкенази, и я намерен выслать его копию в Австралию, а также предъявить в адвокатскую контору Бруков». Бруки, господин полицейский, это наши семейные адвокаты…

– Да, я понял, – кивнул Беркович.

– Я вспылил и потребовал, чтобы Розен немедленно явился вместе с этим завещанием, если оно у него есть. «Конечно, оно у меня, – сказал садовник. – И я вам его отдам. Точнее – продам. За два миллиона долларов. Условия передачи денег мы сейчас обговорим. Кстати, не пытайтесь натравить на меня полицию. В этом случае завещание будет передано адвокатам немедленно».

– Но вы все же обратились в полицию, – усмехнулся Беркович, – хотя в результате можете потерять половину наследства.

– Нечего иронизировать, сержант! – воскликнул Ашкенази. – Терпеть не могу шантажистов!

– И к тому же, – продолжал, улыбаясь, Беркович, – ваше собственное расследование оказалось неудачным, верно?

– Да, черт возьми! Я обратился в частное сыскное агентство, обещал хороший гонорар, если мне найдут, где прячется этот Розен. Дома его, во всяком случае, не было уже третью неделю, и на работу он не являлся. Сыщики проели весь аванс, но следов Розена не обнаружили. А время идет!

– Вы договорились о передаче денег?

– Я сказал, что должен подумать. Розен позвонил мне на следующий вечер, и я надеялся задержать разговор, он опять звонил из автомата, мой определитель не показал номера, но у сыщиков больше возможностей… Но Розен не дурак, черт побери! Поняв, что я еще не решил относительно денег, он повесил трубку. С тех пор он звонит каждый вечер. Вчера он сказал, что, если я сегодня не дам точный ответ, завтра завещание будет у адвокатов. Что мне оставалось делать? Либо заплатить, либо обратиться в полицию!

– И вы выбрали полицию, – с удовлетворением констатировал Беркович. – Скажите, господин Ашкенази, вы хорошо знаете садовника?

– Конечно! Он работал у нас лет десять! Никаких замечаний, отличный работник, мы ему хорошо платили, посмотрите, какой у нас сад, какие цветы, как ухожены все деревья! Розен дневал и ночевал в саду.

– Где он живет?

– Где-то в Нетании, – пожал плечами Ашкенази. – Почему вы спрашиваете? Полиции известен адрес, там ведь уже был обыск…

– Покажите мне, пожалуйста, кабинет отца, – попросил Беркович. – Это ведь на нижнем этаже, верно?

– Да, и окна выходят в сад. В кабинет можно пройти из сада, там есть дверь.

– Ясно. Значит, нет ничего удивительного в том, что ваш отец, захотев отдать кому-то на хранение завещание, обратился именно к садовнику, работавшему под окном.

– Ничего удивительного, – повторил Ашкенази. – Отец хорошо знал Розена, часто говорил с ним о растениях… Ничего удивительного.

Кабинет миллионера оказался небольшим, но светлым, широкое окно выходило в сад, за окном покачивались на ветру стройные молодые ели – растения, не очень-то типичные для Израиля. Беркович подошел к окну, открыл его, ветер ворвался в кабинет, на столе зашуршали бумаги.

– Прикройте, – сказал Ашкенази, – здесь сейчас все улетит…

Беркович послушно закрыл окно и повернулся к миллионеру.

– Мы, конечно, будем искать этого Розена, – сказал он, – и, если ему не удастся сбежать за границу, посадим за решетку. За шантаж он может получить до пяти лет.

– Очень оптимистическое заявление, – буркнул Ашкенази. – Меня больше интересует не Розен, а завещание.

– Не думаю, – задумчиво протянул Беркович, – что такое завещание вообще существует. Садовник хотел выманить у вас два миллиона, а потом сбежать. То, что вы обратились в полицию, спутало ему карты. Он был уверен, что вы заплатите, потому что… Скажите-ка, господин Ашкенази, между вами и отцом были в последнее время какие-то серьезные разногласия, из-за которых он действительно мог принять решение лишить вас половины наследства?

– М-м… – пробормотал Ашкенази, – в том и проблема… Моя вторая жена, Михаль… Впрочем, это внутрисемейная история, о ней мало кому было известно…

– Садовник мог знать?

– Розен? Мог, он вечно околачивался возле дома, мог слышать… Да что там, отец сам в порыве гнева мог рассказать ему, что терпеть не может Михаль и готов ее убить, не то, что лишить денег…

– Ясно, – сказал Беркович. – Именно поэтому вы Розену и поверили. Ваш отец действительно мог… Но все равно, я уверен – второго завещания не было.

– Да? Рад это слышать! Но как вы можете быть уверены?

– Вы хороший садовник? – вопросом на вопрос ответил Беркович.

– Я? С чего бы? Мое дело – торговля.

– Вот именно. В полиции, кстати, тоже не очень-то разбираются в садоводстве, особенно, когда речь идет о растениях, которые для Израиля нетипичны. Ели, например…

– При чем здесь…

– Да просто ели не нуждаются в уходе, тот, кто жил в России, это прекрасно знает! Садовнику нечего было делать под окном кабинета. Он соврал вам, что ухаживал за елями, – ведь других растений под окном просто нет. Должен же был он придумать какой-то предлог – что он тут делал, когда хозяин его позвал! Хорошо, что вы ему не заплатили.

– Я и не собирался, – сказал Ашкенази, но выражение его лица говорило об обратном. Конечно, он отдал бы деньги, лишь бы второе завещание не было оглашено!

– Розена искать все равно нужно, – сказал инспектор Хутиэли час спустя, когда Беркович доложил о своих выводах. – У шантажистов всегда одна альтернатива. Либо они получают деньги, либо идут в тюрьму. Денег Розен не получит, это ясно, остается тюрьма…

Вышивка бисером

У Берковича было плохое настроение. Точнее, он сам говорил всем, что у него плохое настроение – если, конечно, кому-нибудь приходило в голову поинтересоваться, отчего сержант посреди рабочего дня неподвижно сидит перед компьютером, не нажимая на клавиши и даже не пытаясь хотя бы для вида перелистывать страницы текста, вызванного на экран.

– Плохое настроение – это, конечно, достаточный повод для безделья, – пробурчал младший инспектор Горелик, входя в кабинет и передавая инспектору Хутиэли папки с законченными делами. Горелик недавно получил повышение и опять, как в прежние времена, когда Беркович был стажером, считал для себя возможным указывать младшему коллеге, что ему надлежит делать.

– Борис работает, – усмехнулся Хутиэли. – Я дал ему задачу, и он весь погружен в решение.

Горелик не счел возможным спросить, о какой задаче идет речь, но подумал, что никакую задачу не решить, если пялиться в экран. Двигаться нужно, ногами шевелить, руками, иногда – мозговыми извилинами, без этого тоже нельзя. Когда сидишь неподвижно, мысли тоже застывают, это младший инспектор Горелик знал из собственного опыта: когда он вечерами садился перед телевизором и начинал пристально вглядываться в мелкающие изображения, бег мыслей мгновенно прекращался, и возникало единственное непреодолимое желание – спать, спать… По мнению Горелика, именно это сержант Беркович и делал посреди рабочего дня – спал на рабочем месте с открытыми глазами.

– Все, – произнес Беркович, когда за Гореликом закрылась дверь. – Я знаю решение.

– Ну-ну, – заинтересованно сказал Хутиэли.

– Хомицер не убивал Баркана, он лишь придушил его немного, а тот умер от сердечного приступа.

Речь шла о двадцатилетней давности деле об убийстве Давида Баркана, первом деле, которое в свое время распутал молодой еще Хутиэли.

– Молодец, – уважительно произнес инспектор. – Сорок минут! Мне понадобилась неделя, чтобы сделать такой же вывод.

Беркович не успел поблагодарить за похвалу – зазвонил телефон, и Хутиэли поднял трубку. Выслушав собеседника, инспектор помрачнел.

– Сейчас мы выедем, – сказал он. – Да, вдвоем: я и сержант Беркович… Поехали, Борис, по дороге расскажу, что случилось.

– Ты слышал о боксере Иоханане Пинскере? – спросил Хутиэли Берковича, когда полицейская машина под звуки сирены выезжала со стоянки.

– Конечно, – кивнул сержант. – Полуфиналист европейского кубка.

– Только что его нашли мертвым на его вилле в Петах-Тикве.

– Убийство? – воскликнул Беркович. – В Пинскера стреляли?

– Почему ты решил, что в него кто-то стрелял? – удивился инспектор.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто посмел бы броситься на Пинскера с ножом или, тем более, – с кулаками!

– Я тоже хотел бы посмотреть, – пробормотал Хутиэли. – Нет, в боксера не стреляли. Убит он именно ударом – прямым в челюсть.

– Невозможно! – вырвалось у Берковича.

– Только без поспешных выводов, – поморщился инспектор. – Подожди, посмотрим на тело.

На тело они посмотрели полчаса спустя, когда, прорвавшись сквозь несколько пробок, прибыли наконец на место происшествия. Виллу боксер приобрел недавно – по всему было видно, что пространство еще не обжито владельцем. В небольшом палисаднике Беркович увидел строительный мусор, на входной двери можно было разглядеть несмытые потеки краски, попавшие со стены. Внутренняя планировка отличалась от обычной. Огромный алон был поделен на две части непрозрачной стеклянной перегородкой, в которой недавно была стеклянная же дверь. Сейчас двери не было – осколки стекла оказались разбросаны по всему салону, а в самой гуще осколков лежало мертвое тело боксера Пинскера. Боксер лежал на спине, раскинув в стороны руки, широко раскрытые глаза удивленно смотрели в потолок. Пинскер действительно получил крепкий удар в лицо – подбородок был разбит, а из уголка рта вытекала струйка крови. На мертвом боксере был замечательный спортивный халат – судя по всему, японский, с изображениями экзотических птиц. Прибывший вместе с Хутиэли и Берковичем эксперт-криминалист Арье Брон опустился над телом и осторожно перевернул его.

– Ручная работа, – заметил инспектор Хутиэли. – И вышивка, и бисер на спине. На тысячу шекелей потянет.

– Две тысячи триста, – сказал эксперт. – Я видел такие в Дизенгоф-центре.

– Ну-ну, – вздохнул Хутиэли, подумав, видимо, о том, что на его зарплату таким халатом не разживешься.

– Так что здесь произошло? – обратился инспектор к патрульному полицейскому, стоявшему навытяжку в дверях салона. – Вы говорили в своем сообщении, что свидетель, звонивший в полицию, задержан?

– Так точно, – отрапортовал патрульный. – Эхуд Барзилай, сосед Пинскера. Он ждет на кухне.

– Поговори с ним, – сказал Берковичу Хутиэли. – Я пока осмотрю салон, может, есть следы…

Свидетель Барзилай оказался невелик ростом, но в его физической силе сомневаться не приходилось: у него была развитая грудная клетка и руки, привыкшие таскать значительный вес. Спортом, по мнению Берковича, Барзилай не занимался, но работал, скорее всего, в строительной отрасли.

Барзилай исподлобья смотрел на сержанта, на лице свидетеля читался очевидный испуг, он не имел прежде дел с полицией и, видимо, не хотел их иметь и в будущем.

– Как вы оказались на вилле Пинскера? – спросил Беркович, усаживаясь за кухонный стол напротив Барзилая.

– Я… – Барзилай с усилием сглотнул, – я живу вон в той вилле, – он махнул рукой в сторону окна. – Мы с Иохананом… ну, не то, чтобы друзья… познакомились два месяца назад, когда он приводил участок в порядок… Я помог, он меня попросил… Я строитель, – пояснил Барзилай, хотя Беркович его об этом не спрашивал. – Потом мы часто бывали друг у друга… А сегодня… Иоханан хотел, чтобы я помог ему с сантехникой, у него фановая труба, видимо, дала протечку… Ну, я пришел… Дверь была не заперта, стучать я не стал, вошел и…

Он неожиданно замолчал и уставился на Берковича испуганными глазами.

– И… – напомнил сержант, выждав минуту и дав свидетелю собраться с мыслями.

– Я услышал голоса – очень возбужденные, Иоханан с кем-то ругался. Я не видел – с кем, я стоял в салоне со стороны входной двери, а салон перегорожен, и стекло непрозрачно, я мог видеть только силуэты, и то очень плохо, потому что свет падает…

Барзилай запнулся, ему трудно было объяснить то, что он хотел сказать.

– Я понимаю, продолжайте, – мягко сказал Беркович.

– Ну… Я хотел позвать Иоханана, но тут… Я услышал удар… Как вам это объяснить… ну, когда бьют человека, звук такой, что… В общем, удар, а потом на моих глазах Иоханан проломил спиной стеклянную дверь и свалился на пол у моих ног… Я чуть с ума не сошел… Я его даже увидеть не успел!

– Кого? – поднял брови Беркович. – Иоханана?

– Этого негодяя! – воскликнул Барзилай. – Убийцу! Он проскользнул мимо меня, я ведь смотрел на Иоханана, все было так неожиданно… Он удрал через дверь, а я… В общем, пока я понял, что к чему, и выбежал в сад, негодяй успел скрыться…

– Вы слышали шум отъезжавшей машины? – поинтересовался Беркович.

– Н-нет… Ничего я не слышал. Но я был в таком состоянии, что и самолета бы не услышал… Я вернулся к Иоханану и подумал, что он жив, взял его руку… Потом увидел его глаза… Черт побери, я не трус, в армии мне приходилось… Но – чтобы такое… На моих глазах…

– Вы сразу позвонили в полицию? – прервал Беркович бессвязную речь Барзилая.

– Почти… Минут через десять, когда как-то начал соображать… Патруль приехал очень быстро…

Беркович написал на листе бумаги несколько слов и протянул лист Барзилаю.

– Распишитесь, – сказал сержант, – это, очень кратко, ваши показания.

Барзилай пробежал глазами текст и, взяв протянутую Берковичем авторучку, размашисто расписался. Сержант внимательно следил за движениями руки свидетеля.

– Так я и думал, – пробормотал он.

– Что вы сказали? – спросил Барзилай.

– Нет, ничего, – вздохнул Беркович. – Скажите, господин Барзилай, Пинскер был вспыльчивым человеком? Мог затеять скандал по пустякам?

– По пустякам – вряд ли. Но человеком он был горячим – это да. Боксер все-таки. Всегда готов пустить кулаки в ход. Наверно, поспорил с кем-то, а тот неожиданно ударил… Если бы Пинскер ожидал удара, он ведь сумел парировать, верно? Профессионал все-таки…

– Безусловно, – согласился Беркович. – Удар был неожиданным для Пинскера. И очень сильным. Били наверняка – знали, что, если Пинскер сумеет ответить, то нокаут будет обеспечен.

Барзилай закивал головой, будто китайский болванчик.

Дверь открылась, и в кухню ввалился инспектор Хутиэли.

– Это вы – Барзилай? – спросил он. – Борис, ты записал показания?

– Да, – коротко ответил сержант, о чем-то размышляя. – Господин инспектор, тело уже унесли?

– Пока нет, – сказал Хутиэли. – Брону нужно еще минут пять. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто, – вздохнул Беркович, – если господин Барзилай начнет упираться, я хотел бы показать ему вышивку бисером на халате Пинскера.

– Не понял, – нахмурился Хутиэли. – Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, – протянул Беркович, не спуская глаз с Барзилая, – что перед вами не свидетель преступления, а, скорее всего, убийца.

– Да вы что? – Барзилай вскочил на ноги, лицо его налилось краской. – Да вы соображаете?..

– Спокойно, – поднял руку Беркович. – Сбежать вы все равно не сможете, в доме полно полицейских. Хотите, объясню?

– Да уж постарайся, – буркнул Хутиэли. – Иначе, сам понимаешь, этот господин подаст на тебя жалобу, и я буду вынужден…

– Господин Барзилай, – начал Беркович, – пришел к Пинскеру примерно два часа назад. Господин Пинскер только что проснулся и успел надеть халат, но, скорее всего, сидел в постели…

– С чего это ты взял? – нахмурился инспектор.

– Сейчас… Никакой ссоры между ними не было, просто господин Барзилай воспользовался моментом, когда Пинскер отвернулся, и двинул его по затылку каким-то плоским предметом. А потом и в лицо…

– Что он несет? – закричал Барзилай, но Хутиэли только рукой на него махнул: в отличие от свидетеля, он уже привык к тому, что обычно рассуждения бывшего стажера оказываются правильными.

– Пинскер упал на постель, – продолжал Беркович, – и тогда, убедившись, что он умер, Барзилай приступил к выполнению второй части плана. В том, что план был, я не сомневаюсь – спонтанно такие преступления не совершаются… Итак, Барзилай вышел в салон, разбил стекло внутренней двери – возможно, тем же тупым предметом, которым убил Пинскера. Потом перетащил тело из спальни и положил его на осколки. Привел в порядок помещение – избавился от следов крови в спальне и на полу, а также от орудия убийства… И только после этого вызвал полицию.

– Занятно, – протянул Хутиэли, пристально глядя на Барзилая, который сидел, облизывая пересохшие губы. Внешне он выглядел спокойным, но взгляд отражал смятение.

– Слова все это, – буркнул Барзилай. – Нет доказательств.

– Только одно, – спокойно сказал Беркович, – но его, думаю, будет достаточно. Инспектор, вы обратили внимание на вышивку бисером? Если бы Пинскер действительно проломил затылком стеклянную дверь и грохнулся на спину в осколки, то, как по-вашему, могла ли остаться целой эта вышивка? Бисер, вне всяких сомнений, разбился бы, верно?

– Конечно, – согласился Хутиэли. – Эй, куда вы?

Барзилай неожиданно вскочил на ноги и бросился к выходу. Шансов скрыться у него не было – в дверях стоял полицейский, а в салоне их было по меньшей мере пять человек.

Через полчаса Хутиэли и Беркович вернулись в управление, и сержант сразу сел к компьютеру, вперив в экран неподвижный взгляд.

– Шел бы ты домой, – предложил инспектор. – Больше, думаю, сегодня ничего не случится.

– Я так и не решил задачу, которую вы мне задали, господин инспектор, – сказал Беркович. – Этот Барзилай отвлек меня… Так что вы идите, я еще поработаю…

Чикаго по-израильски

– Тебе не кажется, сержант, – сказал инспектор Хутиэли, – что наш Израиль все больше напоминает Чикаго?

– Чем это? – поинтересовался сержант Беркович, оторвавшись от созерцания экрана компьютера. – В Тель-Авиве построили металлургический завод?

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, – раздраженно буркнул инспектор. – В Петах-Тикве вчера опять произошла перестрелка между ребятами Хаима Поруша и Бени Дотана. Два трупа, и майор Каминский не имеет никаких улик, чтобы арестовать хоть кого-нибудь. Я ему не завидую.

– Я тоже, – кивнул Беркович. – Но еще больше я не завидую убитым, даже если они мафиози.

– И как это ты, – притворно удивился Хутиэли, – с таким характером пошел служить в полицию? Жалеть преступников – последнее дело для полицейского.

– При чем здесь характер, инспектор? – сказал Беркович. – Я бы только поаплодировал, если бы Поруш с Дотаном сошлись на дуэли и перестреляли друг друга. Но эти-то двое погибших – мелкая сошка, обе банды в результате только укрепились. Это как бы естественный отбор – слабые отбраковываются. Ведь кто погиб? Тот, у кого реакция оказалась хуже, чем у других…

– Оригинальный взгляд на проблему, – задумчиво произнес Хутиэли. – Почему бы тебе не сказать об этом майору?

– Говорил уже, – вздохнул Беркович. – Еще вчера, после утреннего совещания. Майор со мной согласился.

– Хотел бы я посмотреть на человека, с которым не согласился майор Каминский, – усмехнулся инспектор. – Он со всеми соглашается, а потом поступает по-своему.

– Знаю, – кивнул Беркович, – и потому не отношусь к собственным словам серьезно.

– А вот это напрасно, – покачал головой Хутиэли, – к собственным словам всегда нужно относиться серьезно, иначе другие будут воспринимать тебя, как человека, не имеющего собственного мнения.

– Мое мнение, – сказал Беркович, – состоит в том, что нам еще далеко до Чикаго. Что у нас? Одна-две разборки в месяц. В Чикаго стреляли каждую ночь, а в Москве и сейчас каждую ночь бандиты сводят друг с другом счеты. Нет, инспектор, у нас, по сравнению с Чикаго, просто рай.

– Посмотрю я, что ты скажешь, когда перестрелка случится на твоем участке!

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – пробормотал Беркович и застучал по клавиатуре.

Человек, конечно, предполагает, но, как известно, все решает тот, кто располагает возможностями. В шестом часу, закончив отчет по делу об убийстве Пинскера, Беркович собрался уходить и раздумывал, позвонить ли Наташе прямо сейчас или лучше сделать это из дома. Если позвонить сейчас, то можно будет встретиться раньше и пойти в кафе поужинать. Если сначала поехать домой, чтобы переодеться, то Наташа успеет поужинать с матерью, и тогда они смогут сразу отправиться в кино. У обоих вариантов были свои преимущества, и для того, чтобы принять решение, Берковичу понадобились полторы минуты.

Именно в это время и позвонил патрульный Иоханан Жебрак. Трубку поднял инспектор Хутиэли, внимательно выслушал сообщение, никак его не комментируя, и сказал:

– Я сам вышлю бригаду, вы только фиксируйте ситуацию.

Положив трубку, инспектор обратился к Берковичу, принявшему наконец решение – ехать домой и принять ванну:

– Борис, ты куда собрался? Поедешь в клуб «Аялон» на Бен-Иегуде, там убийство. Один бандит убил другого – наверно, наслушался наших с тобой рассуждений об израильском Чикаго.

– Перестрелка? – деловито спросил Беркович, мгновенно распрощавшись с вечерним свиданием.

– Разберешься на месте, – сказал Хутиэли.

На месте преступления уже собралась толпа. А как иначе? Час пик, улицу перегородили, транспорт пускали в объезд, пробка растянулась чуть ли до улицы Жаботинского, у клуба «Аялон» собралось больше народа, чем было даже в самые лучшие для этого заведения ночи. Днем клуб не работал, открывался в восемь вечера, и это позволяло надеяться, что, кроме бандитов, в разборке никто не пострадал.

Когда Беркович вошел в помещение, эксперт Брон уже успел фиксировать положение трупа и разрешил санитарам унести тело.

– Убит выстрелом из пистолета «беретта», – сказал эксперт Берковичу. – Стреляли с расстояния в два-три метра, пуля попала в левое ухо и вошла в мозг, смерть наступила мгновенно.

– Убитый – Ник Балаев, прибыл в страну четыре года назад, – вступил в разговор патрульный Жебрак. – Вот его удостоверение личности. Собственно, я и сам его хорошо знал, он тут все время околачивался. Пьяница и драчун.

– Русский мафиозо? – иронически поинтересовался Беркович.

– Какой еще мафиозо? – удивился патрульный. – Просто пропащий человек. Жертва дешевой израильской выпивки.

– А убийца? Вы его задержали?

– Он и не скрывался, – сказал Жебрак. – Это Яаков Рон по кличке «Лапа».

– А! – воскликнул Беркович. – Израильский мафиозо!

– Какой еще мафиозо? – с подозрением спросил патрульный. Не зная о разговоре Берковича с Хутиэли, он решил, что сержант над ним просто смеется. – Какой мафиозо? Завстегдатай клуба, его я тоже знаю. В отличие от Балаева, женат, двое детей, работает охранником, разрешение на ношение оружия имеет. Утверждает, что стрелял в Балаева в порядке самозащиты.

– Значит, примерный семьянин?

– Ха-ха… Тот еще тип. Он в подсобном помещении, там бармен, он был свидетелем. И двое полицейских, естественно.

– Отлично, – сказал Беркович. – Поговорю с обоими.

В подсобном помещении было, пожалуй, уютнее, чем в зале. В одном конце комнаты сидел за длинным столом мужчина лет тридцати с грубыми чертами лица, в другом конце – в кресле у стены – развалился с равнодушным видом еще один человек: седой, одетый в черные брюки и белоснежную рубашку, наверняка это и был бармен, свидетель убийства.

– Уведите свидетеля, пожалуйста, – попросил Беркович. – Я хочу поговорить с Роном.

Бармен нехотя поднялся и потащился из комнаты с таким видом, будто ему все здесь до смерти надоело.

– Удостоверение, пожалуйста, – сказал Беркович, оставшись вдвоем с подозреваемым. – Хочу напомнить вам ваши права…

– Да знаю я свои права, – с досадой сказал Рон. – Адвоката у меня нет, зачем мне адвокат? Эта гнида полезла на меня с ножом, как таран. Тут уж такое было дело – кто первый. Если бы я не схватился за пистолет, то лежал бы сейчас там, – он мотнул головой в сторону зала, – а вы бы допрашивали Балаева. Если бы он не сбежал, конечно. Мне-то бежать ни к чему, вон Игаль все видел.

– Игаль? – поднял брови Беркович.

– Игаль Видгоп, бармен, – пояснил Рон.

– Расскажите все с самого начала, – пообещал Беркович. – И в деталях.

– Ну… Я здесь часто бываю, живу неподалеку. Клуб открывается в восемь, но для своих открыт почти весь день. Ночью здесь не протолкаться, а днем тихо, можно посидеть, выпить, потрепаться, Игаль приходит обычно в четыре… Короче, – прервал сам себя Рон, – пришел я где-то в пять расслабиться перед работой. И этот здесь, Балаев. Я его всегда терпеть не мог, гнусная личность. Сколько раз я спрашивал Игаля, почему он пускает эту гниль в приличное заведение. Так он мне говорил: «Тихий человек, сидит, пьет, он тебе мешает?» Он мне не мешал, но я всегда знал, что от таких вот тихих больше несчастий для нормальных людей…

– Так что произошло? – не выдержал Беркович.

– Я заказал, как обычно. Этот тип стоял у стойки бара, пил водку. И говорил разные гадости о женщинах. Я не удержался, посоветовал ему заткнуться. Он заорал, что… В общем, неважно. И вдруг я вижу: он хватает со стойки нож, длинный такой, Игаль им лимон нарезает, и несется на меня, как таран, весь красный, глаза навыкате… А я сижу за столом и… У меня просто времени не было подняться! Он бы меня… Что я должен был, по-вашему, делать? Достал пистолет и выстрелил! Необходимая самооборона, любой судья скажет… Он упал, а Игаль страшно перепугался. Ну, я его успокоил – в конце концов, он же сам видел, кто виноват и как было на самом деле. Вызвали полицию и скорую. Вот и все.

– Отлично, – сказал Беркович, занеся показания в блокнот. – Надеюсь, что бармен подтвердит ваш рассказ. Если все окажется так, как вы сказали, то вам действительно нечего опасаться.

– А я и не опасаюсь, – пожал плечами Рон, – с чего вы взяли?

– Посидите здесь, – сказал Беркович, – я переговорю с барменом.

Он позвал одного из полицейских, оставшихся за дверью, и попросил приглядеть за Роном. Бармен Игаль Видгоп ожидал сержанта в своей комнате, где висели на вешалках несколько пар брюк и около десятка рубашек.

– Приходится переодеваться почти каждый час, – сказал Видгоп, поймав недоуменный взгляд Берковича. – Потею ужасно, даже несмотря на кондиционер. Ночью столько народа, только успевай поворачиваться…

– Расскажите, что здесь произошло, – попросил Беркович, доставая блокнот.

Интерпретация бармена ничем не отличалась от рассказа Рона. Да, Балаев стоял у стойки, пил и говорил гадости. Да, Рон его оборвал, и Балаев почему-то рассвирепел. Схватил нож…

– Он схватил нож правой рукой? – поинтересовался сержант.

– Ну… Наверно, я, честно говоря, не помню, все произошло так быстро… А что, это имеет значение?

– Не знаю, – пожал плечами Беркович. – Просто спрашиваю. Кто-нибудь еще был в зале в это время?

– Нет, нас было трое.

– Что же вы обсуждали на самом деле? – равнодушно спросил сержант. – Ведь наверняка не женщин. Вряд ли Балаева интересовали женщины. Я знаю такой тип людей, им ничего не нужно, кроме выпивки… И, естественно, денег, на которые эту выпивку можно купить.

– Он говорил о женщинах, – стоял на своем бармен.

– А я думаю, что Балаев выполнял какие-то поручения – ваши с Роном. И вы, видимо, решили, что он вас обманывает.

– Да вы что, сержант! – воскликнул Видгоп. – Меня-то к этому не пришивайте!

– К чему – к этому?

– Ни к чему! Все было, как я сказал, – отрезал бармен.

– Не могло быть, как вы сказали! Если бы Балаев бежал с ножом на Рона и тот выстрелил, пуля попала бы в лоб или грудь, или в плечо. Но не в ухо же! Никогда не поверю, чтобы Балаев мчался, как таран, по выражению Рона, а смотрел при этом на вас, в сторону бара!

– А… – начал Видгоп и замолчал.

– Вот я и думаю, – продолжал Беркович, – что у вас есть два варианта. Или вы говорите все, как было на самом деле, и тогда будете проходить как свидетель, или стоите на своем, и тогда окажетесь замешаны в убийстве. Выбирайте…

– Конечно, Видгоп не дурак, – сказал Беркович инспектору Хутиэли час спустя, доложив о предпринятых следственных действиях. – Он подумал минуту и все рассказал. Балаев, безусловно, был тот еще тип, но нападать на Рона он и не думал, там были иные проблемы…

– Это все понятно, – прервал сержанта Хутиэли. – Я другого не понимаю: почему ты не предупреждаешь Наташу, когда выезжаешь на дело? Она, бедная, три раза сюда звонила!

– Да? – смутился Беркович. – Извините, инспектор, я сейчас…

И потянулся к телефонной трубке.

Последняя причуда миллионера

– Все, – сказал сержант Беркович, ни к кому конкретно не обращаясь, – покупаю машину! Так дальше нельзя!

– Бери «мазду», – отозвался инспектор Хутиэли.

– «Мазду»! – возмутился сержант. – Разве это машина? Если брать, то сразу «хонду»! А у меня, между прочим, нет денег и на подержанную «субару».

У сержанта Берковича с утра было дурное настроение. Вчера вечером он отправился с Наташей в молодежную дискотеку на улице Бреннер. В два часа ночи Наташа заявила, что не держится на ногах и домой ее придется нести. Пришлось вызывать такси, никакой романтики. Домой Беркович добрался под утро и, проспав всего три часа (правда, без сновидений), явился на службу недовольный собой и всем миром.

– Борис, ты не прав! – заявил инспектор. – «Хонда» тебе не по зубам, а подержанную «субару» покупают только слишком богатые люди – на ремонт потратишь больше, чем на собственный самолет. «Мазда» – то, что нужно современному полицейскому.

– Современному полицейскому нужно, чтобы музыка в дискотеках была не такая оглушающая, – поморщился Беркович. – Я и сейчас еще плохо слышу.

– Кстати, – воскликнул инспектор, – хорошо, что ты напомнил! Не ты один плохо слышишь сегодня. Ноах Эстрин тоже жаловался на слух.

– А что случилось? – насторожился Беркович.

– Со слухом – ничего, – хмыкнул Хутиэли. – Случилось что-то с его головой, так мне кажется. Ноах неделю возится с завещанием Фридмана и не может понять, где собака зарыта.

– Фридмана? – Беркович попытался вспомнить, от кого он слышал эту фамилию несколько дней назад. – А, это миллионер, умерший от инфаркта? Неужели его убили?

– Нет, бедняга умер своей смертью. Кстати, нам бы с тобой дожить до такого возраста – ему же было восемьдесят семь! Старик с причудами. Лет десять назад он поссорился со всеми родственниками, обвинив их в том, что они разбазаривают семейный капитал. Поскольку контрольный пакет акций завода «Металлист» был в его руках, то старик попросту присвоил себе все полномочия и перестал считаться с кем бы то ни было. Хватка, кстати, у него была жесткой – никто из семьи и пикнуть не мог, а недовольны стариком были все: начиная от бывшей жены, которой он дал развод чуть ли не полвека назад, и вплоть до внучатых племянников, очень рассчитывавших на деньги деда.

– Значит, – сделал вывод Беркович, – вся компания с нетерпением ждала, когда старик отдаст Богу душу. И кто-то мог, по идее, подсыпать…

– У тебя на уме только преступления, – поморщился инспектор. – Нет, Марк Фридман умер естественной смертью, это доказано. Или ты не веришь выводам Душинского?

Арнольд Душинский был лучшим патологоанатомом в «Ихилове», и сомневаться в его заключении мог только человек, никогда не слышавший этой фамилии.

– Верю, – сказал Беркович. – Тогда в чем проблема?

– В завещании, естественно, – хмыкнул Хутиэли. – Текст, который хранится у адвоката, утратил силу, хотя именно этим текстом были бы довольны все – каждый родственник получал, согласно завещанию, свою долю. Но… Когда старик умер, в секретере обнаружили написанную им записку, достаточно короткую, но предельно ясную. Фридман писал, что составил новое завещание. Текст он записал на магнитофонной ленте. Кассета «Сони», шестьдесят минут, надпись на этикетке «Мое завещание» сделана красным фломастером. Понимаешь ситуацию?

– М-да, – Беркович кивнул. – Если экспертиза подтверждает, что записка написана Фридманом собственноручно, а голос на кассете принадлежит именно миллионеру, то новое завещание имеет такую же юридическую силу, как если бы его заверили десять нотариусов.

– Совершенно верно.

– Кассету не нашли?

– Почему же? Нашли, конечно. Она лежала рядом с запиской. И надпись «Мое завещание» была сделана красным фломастером.

– Тогда в чем же проблема? – повторил свой вопрос Беркович.

– Фридман был большой шутник, – вздохнул Хутиэли. – Он и при жизни частенько доводил своих домочадцев до истерик своими причудами. На прошлый Песах он, к примеру, демонстративно положил в центре стола, за которым справляли седер, огромную буханку хлеба и время от времени отщипывал от нее кусочек. Все были в шоке, но никто не осмелился сделать старику замечание. Когда седер закончился – можешь себе представить, какое у всех было настроение, – старик со смехом разломал буханку: это был пластмассовый муляж, совершенно кошерный по причине полной несъедобности. Представляешь?

– Представляю, – улыбнулся Беркович. – Но при чем здесь завещание?

– При том, – объяснил инспектор, – что на магнитной ленте оказалась запись выступления Дуду Фишера на концерте в Нью-Йорке. Все первое отделение и начало второго. Хорошая музыка, даже Эстрину понравилась, хотя он не большой любитель израильской эстрады. Голоса Фридмана на кассете нет. А Дуду Фишер ни в одной из песен ни слова не спел о завещании миллионера.

– Так вот почему Эстрин жалуется на свой слух! – догадался наконец Беркович.

– Именно. Все понимают, что это очередная – надо полагать, последняя – причуда миллионера. И что, скорее всего, существует еще одна такая же кассета «Сони» с надписью «Мое завещание» красным фломастером. Но где старик ее спрятал?

– На месте наследников я бы держался версии, что второй кассеты не существует в природе, и причуда старика заключалась именно в том, чтобы подержать родственников в напряжении. Пусть перессорятся, пока будут искать несуществующую кассету. Я бы на месте наследников утверждал, что силу имеет только первое завещание, поскольку второго нет.

– Они так и говорят! – воскликнул Хутиэли. – Но Эстрин утверждает, что, пока однозначно не доказано отсутствие второй кассеты, он не может передать свое заключение в суд по делам о наследстве. Он эту несчастную кассету вторую неделю прослушивает с помощью самых немыслимых устройств. Знаешь, до чего он дошел? Ну, своему слуху он не доверяет, это я тебе уже говорил. Но он выделил в записи все шумы, отфильтровав голос самого Фишера, оркестра, аплодисменты… В общем, оставил только чистый фон, воображая, что модуляции этого фона и содержат некую информацию, которую старик обработал специальным образом… Ее, эту информацию, можно, по мнению Эстрина, подвергнуть дешифровке…

Хутиэли не закончил фразу, пожал плечами и поднял глаза к потолку, всем видом показывая, что бедняга Эстрин совсем выжил из ума, пытаясь разгадать загадку завещания.

– Слишком сложно, – протянул Беркович. – Для того, чтобы нанести на пленку такую шумовую запись, нужна специальная аппаратура… И еще ведь нужно было зашифровать… Если Фридман этим занимался, то явно ему кто-то помогал, и это можно отследить.

– Ты думаешь, Эстрин об этом не подумал? Твой друг Горелик с тремя сотрудниками вот уже который день пытаются что-то обнаружить по связям Фридмана… Ничего! Последние две недели перед смертью старик вообще не выходил из дома, потому что плохо себя чувствовал. И на виллу к нему приходили только доверенные лица. Всех опросили, никто и понятия не имеет, как записывать второй звук на магнитофонной ленте.

– Очень интересно, – протянул Беркович и закрыл глаза. Не то, чтобы ему так лучше думалось, но он просто не хотел видеть насмешливого взгляда инспектора. «Что, заинтересовался? – говорил этот взгляд. – Это не по тебе задача, имей в виду, если уж Эстрин ее не решил…»

– А зрение у Фридмана было хорошим? – спросил сержант после пятиминутного раздумья.

– Зрение? – удивился Хутиэли. – Нормальное было зрение, насколько я знаю. Для его возраста… Он, конечно, носил очки, но свободно читал. Ты думаешь, что он написал в записке вовсе не тот текст, который хотел?

– Почему не тот? Именно тот, – усмехнулся Беркович. – Инспектор, как по-вашему, далеко ли пошлет меня Эстрин, если я попрошу его показать мне пресловутую кассету?

– Надеешься услышать то, чего не уловила точная аппаратура?

– Я же не сказал «послушать», я сказал – «показать».

– Ты все-таки пришел к идее, что есть другая кассета? Так ее уже неделю…

– Инспектор, у меня еще нет никакой идеи! Я всего лишь хочу посмотреть на кассету. Только посмотреть – ничего больше. Это возможно?

– Эстрин не очень жалует праздное любопытство, – назидательно сказал Хутиэли, но все же начал набирать номер.

Полчаса спустя сержант входил в кабинет Эстрина. Знаменитый эксперт был небольшого роста, а возраст его трудно поддавался определению без дополнительной экспертизы. Берковича он встретил без энтузиазма, но и недовольства своего показывать не стал.

– Кассета как кассета, – сказал Эстрин, – смотрите, только руками не трогайте.

– А вы не пробовали ее развинчивать? – спросил Беркович, разглядывая кассету с дозволенного расстояния.

– Нет, – сухо отозвался эксперт. – И так видно, что внутри ничего не спрятано.

– Да? – хмыкнул сержант. – А почему слои лежат так неровно?

– Потому, – сказал Эстрин, уже не скрывая раздражения, – что лента когда-то порвалась, и ее склеивали. При перемотке место обрыва прекрасно видно. Запись концерта Дуду Фишера была сделана уже после склейки, и потому на качестве звука обрыв не отразился.

– При чем здесь обрыв ленты? – поморщился Беркович. – Скажите, у вас есть сильная лупа?

Эстрин пожал плечами и, не скрывая того, что он думает о мыслительных способностях сержанта, протянул Берковичу лупу с короткой ручкой.

– Могу я?..

– Хорошо, – вздохнул эксперт, – только держите кассету двумя пальцами за углы, понятно?

Беркович осторожно взял кассету и поднес к глазам.

– Ну конечно, – сказал он минуту спустя, – вот тут буква «бет» написана тонким фломастером, видите?

– Где? – спросил Эстрин, забирая у Берковича кассету. – Да, буква. Ну и что?

– А другие буквы на ленте есть?

– Понятия не имею, – рассердился Эстрин. – При чем здесь буквы?

– Ну как же! – воскликнул Беркович. – В записке Фридмана же ясно сказано: «Текст завещания я записал на магнитофонной ленте». Развинтил кассету и записал на ленте. Фломастером. Потом ленту аккуратно сложил и завинтил кассету. Говорят, со зрением у старика все было в порядке…

– Вы думаете? – нахмурился эксперт. – Какой идиот стал бы…

Он прервал сам себя и начал пальцами перематывать ленту, вглядываясь в нее и, судя по выражению лица, находя еще и другие буквы ивритского алфавита.

– Начните с правого конца, – посоветовал Беркович. – Текст может оказаться длинным.

Эксперт не ответил. Сержант тихо встал и вышел из кабинета.

– Кому же достались миллионы? – спросил Беркович инспектора на следующий день.

– Бывшей жене, – ответил Хутиэли. – Но каков шутник! Он действительно записал текст завещания фломастером на ленте магнитофона. Кстати, из-за этого в записи появились лишние шумы, и бедняга Эстрин их-то и собирался подвергать расшифровке!.. Послушай, Борис, а как ты догадался?

Беркович улыбнулся.

– Вы знаете, что говорил Хуан Рамон Хименес? «Если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперек!»

– А если тебе дадут магнитофонную ленту…

– Вот именно, – заключил Беркович. – А хорошую шутку отмочил старик, верно?

Смертельный чай

– Я бы на твоем месте обязательно женился! – воскликнул инспектор Хутиэли, когда сержант Беркович положил телефонную трубку. – Достаточно посмотреть на тебя, когда ты разговариваешь с Наташей по телефону, и можно смело сказать: человек созрел для брака.

– Какого человека вы имеете в виду, инспектор? – мрачно спросил Беркович. – Если того, кто ждет в приемной, то назвать его человеком можно только при большой игре воображения. Кстати, что это за личность и что ей здесь нужно?

– А, – махнул рукой Хутиэли, – это Арончик. Выглядит он, конечно, непрезентабельно, но это потому, что провел ночь, как обычно, на площади Дизенгоф.

– Участвовал в демонстрации гомосексуалистов?

– Нет, с сексуальной ориентацией у него все нормально. Настолько нормально, что лет десять назад он сел за изнасилование своей квартирной хозяйки. Выйдя из тюрьмы, он явился к ней опять и заявил, что снимать квартиру намерен либо у нее, либо – нигде. Ты ж понимаешь, женщина предпочла не искушать судьбу вторично и отказала. С тех пор Арончик живет на улице.

– А здесь он что делает? – удивился Беркович. – Или его привлекли за бродяжничество?

– Нет, – вздохнул Хутиэли. – У полиции нет собственных хостелей, а для тюрьмы Арончик еще не созрел. Не знаю, чего он хочет сейчас, давно я его не видел, в последний раз он к нам заглядывал года полтора назад, ты еще здесь не работал. А дейтвительно, – инспектор удивленно посмотрел на Берковича, – что ему нужно? Ну-ка, позови, послушаем… Кстати, кто его впустил-то?

Этот вопрос Хутиэли и задал оборванцу лет сорока, когда тот вошел в кабинет и тяжело плюхнулся на единственный свободный стул.

– Кто впустил, кто впустил… – пробормотал Арончик. – Есть еще в полиции добрые люди. Правда, мало.

– А если конкретно? – поморщился инспектор. – Ты ведь пришел, как в старые времена, продать информацию, я правильно понял?

– Правильно, – кивнул Арончик. – Триста шекелей.

– Бюджет в этом году сократили, – покачал головой Хутиэли. – Так что если хочешь поделиться безвоздмездно – давай. А если нет, так я тебя привлеку за сокрытие информации о преступлении. Пойдешь в тюрьму.

– Напугал! – хмыкнул Арончик. – Я бы с удовольствием, но ведь судья больше чем на двое суток арест не продлит, какие у вас причины меня сажать? О каком преступлении вы толкуете, инспектор?

– О смерти Моти Визеля, о чем еще! – буркнул Хутиэли, приведя Арончика в состояние крайнего возбуждения.

– Послушайте, инспектор! – воскликнул бродяга. – Вы откуда… Кто вам сказал, что… И вообще!

– Всем известно, – назидательно произнес инспектор, – что ты околачиваешься возле дома Нурит. Мало тебе одного срока? Не хочет женщина, так оставь ее в покое.

– Не вмешивайтесь в мою личную жизнь, инспектор! – гордо заявил Арончик. – Я, как вы выразились, околачиваюсь там, где мне хочется, у нас свободная страна!

– Безусловно, – согласился Хутиэли. – В той самой квартире, которую Нурит сдавала тебе десять лет назад и где ты ее… м-м…

– Ах, не напоминайте! – вскричал Арончик, театрально воздевая руки.

– Скажите, какой стыдливый… Так вот, в той самой квартире двое суток назад умер жилец, страховой агент по имени Моти Визель. Умер на глазах трех его друзей – стоял и вдруг упал мертвый. Полагаю, что ты можешь что-то сказать о том, почему это произошло. Я прав?

– Вы верно выразились, – задумчиво произнес Арончик. – Такое у меня предчувствие, что Моти хлопнули. Были причины.

– Причины может и были, – пожал плечами Хутиэли, – но, да будет тебе известно, эксперт однозначно утверждает, что Визель умер от обширного инфаркта. Никто его не убивал и убить не мог. Так что твоей информации, в чем бы она ни состояла, грош цена…

– Погодите, инспектор, – вмешался Беркович, внимательно слушавший разговор Хутиэли с бродягой, – я слышал об этой истории краем уха на утренней летучке. Дело ведет Горелик?

– Нет, Брискин, но тебе от этого не легче, – хмыкнул инспектор.

– Смерть Визеля действительно была естественной?

– Однозначно. Инфаркт. Случается даже с молодыми людьми, ничего не поделаешь.

– Я все же хотел бы послушать, что имеет сказать… э-э… Арончик.

– С вашего позволения, мое имя Арон Шикльгрубер, – заявил бродяга, приподнимаясь на стуле.

– Теперь ты понимаешь, Борис, почему этого типа все предпочитают звать только по имени? – ехидно спросил инспектор.

– М-м… да. Так что вы хотели сказать, господин… э-э… Арон?

– Сто шекелей, – потребовал однофамилец главного негодяя планеты.

– И ключ от квартиры? – произнес Беркович фразу, которую присутствующие не поняли. – Хватит с тебя пятьдесят.

Он достал бумажник и протянул Арончику купюру.

– Эй, – воскликнул инспектор, – что ты делаешь? Теперь он тебя достанет своей информацией!

Бродяга схватил купюру, рассмотрел на свет, сложил и спрятал в карман, больше похожий на дыру в одежде.

– Так вот, – сказал Арончик, глядя Берковичу в глаза и не обращая на Хутиэли никакого внимания, – в тот вечер в гостях у Моти были три его друга: Цахи, Реувен и Барак. Цахи работает в компьютерной фирме, Барак – в каком-то министерстве, а Реувен – химик, причем, я слышал, гениальный. Впрочем, это и полиции известно. А неизвестно полиции, что Барак с Реувеном ненавидят Моти сильнее, чем моя бабушка ненавидела свою свекровь, упокой Господь ее душу.

– Почему? – быстро спросил Беркович.

– Старая история. Они вместе служили в Гивати. Была какая-то операция в Ливане, Реувен был ранен, Барак бросился его спасать и был ранен тоже. А Моти струсил. Или хуже того. Я слышал о какой-то истории с девушкой… Моти за ней ухаживал, она предпочла Реувена… В общем, Реувен как-то сам говорил, что Моти намеренно не стал их спасать – воспользовался случаем и оставил умирать на поле боя. Негодяй, верно? Я бы на месте Реувена тоже захотел его убить.

– Если бы все было так, как ты говоришь, – вмешался инспектор, – в армии провели бы расследование, и Визель пошел бы под суд.

– О чем вы говорите? – Арончик даже не повернулся в сторону Хутиэли. – Конечно, расследование провели, но ничего не доказали. Реувен с Бараком не стали ворошить прошлое, а остальные солдаты просто не видели того, что происходило. Конечно, ни Реувен, ни Барак с Моти долгое время не поддерживали отношений. Но потом помирились – Моти сделал им очень выгодные страховки, видно, замаливал свой грех. Они опять начали бывать друг у друга. Говорили, что, мол, все проходит, все забывается. Ничто не забывается, господа! Это я вам говорю! Просто Реувен с Бараком ждали подходящего момента, вот и все. А когда момент настал, они этого негодяя отравили.

– Кошмарная история, – пробормотал инспектор. – Я бы тебе поверил, если бы не одно обстоятельство: Визель умер от инфаркта, и тому было трое свидетелей, не считая врачей, поставивших диагноз, и эксперта, производившего вскрытие. Никто Визеля не отравил и отравить не мог. Кстати, для сведения – вся посуда, которой пользовались в тот вечер, была подвергнута анализу. На всякий случай. Никаких следов яда. Так что, Борис, ты зря потратил пятьдесят шекелей.

– Вы сказали, что Реувен работает в химической фирме, – сказал Беркович. – Может, знаете – в какой?

– Я все знаю, – заявил Арончик. – Еще полсотни…

– Ну ладно, – вздохнул сержант, – я это и сам могу узнать.

– Э-э… Я не такой хапуга, как вам кажется, – сказал Арончик укоризненно. – Могу и бесплатно… Он работает в компании «Авиталь». Они там что-то производят для подрывников. Точно не скажу.

– И не нужно точно, – кивнул Беркович. – Я думаю, что и так все понятно.

– Что тебе понятно, Борис? – с подозрением спросил Хутиэли.

– Еще вопрос, если уж вы все знаете, – продолжал сержант. – В тот вечер Визель с… э-э… приятелями пил кофе, чай или что-то покрепче?

– Ну… – растерялся Арончик. Похоже, что он не знал ответа и срочно придумывал правдоподобную версию.

– Это я тебе и сам скажу, – вмешался Хутиэли. – По словам Цахи Бен-Дора, четвертого в этой компании, они обычно пили чай, но в тот вечер Реувен принес бутылку «Голды», сказал, что у него сегодня событие, за которое стоит выпить. Выпили по стопке.

– Какое именно событие?

– Понятия не имею. Сержант, все это не имеет значения. Водку, естественно, проверили на наличие яда, как и стаканчики, из которых пили хозяин и гости. Я сказал уже: никаких следов.

– А в чае, который они обычно пили? Может, яд был там?

– В тот вечер они не пили чай, Борис.

– Почему?

– Почему, почему… – раздраженно сказал инспектор. – Откуда мне знать? Какая, собственно, разница?

– А какой сорт чая они пили обычно? – продолжал допытываться Беркович. – И кто предложил пить именно этот сорт?

– Понятия не имею! – воскликнул Хутиэли. – При чем здесь чай, ты мне можешь сказать?

– А Брискин этого тоже не знает?

– Брискин, может, и знает, он всех трех гостей допрашивал. Ты хочешь, чтобы я его спросил? И чтобы он решил, что я идиот?

– Я могу и сам позвонить, – задумчиво произнес Беркович, – только ведь мне он может и не сказать…

– Господи, – вздохнул инспектор, – ну хорошо… Если ты мне потом объяснишь, зачем тебе это понадобилось.

Он поднял трубку телефона и несколько минут спустя, закончив разговор, сказал:

– Визель не любил чай и дома его не держал. Коробку рассыпного чая принес когда-то Реувен, там еще оставалось на дне, экспертиза показала, что чай обычный, цейлонский, с ароматическими добавками.

– С какими? – встрепенулся Беркович.

– Да какая разница? Совершенно невинные добавки!

– Конечно, – согласился Беркович. – Несколько месяцев назад, инспектор, газеты писал о том, что в Израиле, возможно, производят компоненты бинарного оружия. Вы читали об этом? По глазам вижу, что, даже если читали, то не помните… Бинарный газ…

– А! – вспомнил Хутиэли. – Это когда два компонента совершенно безобидны, но, если их соединить, то такой газ смертелен. Да, читал. Израиль тогда заявил, что не производил и не производит бинарных газов, это запрещено конвенцией.

– Запрещено, – согласился Беркович. – Отравляющих газов у нас и не производят. Но в фирме «Авиталь» работают над лекарствами, которые действуют по такому же принципу. Вы знаете, что даже яд может быть лекарством, если его использовать в малых дозах. Так вот, в «Авиталь» синтезировали некий сердечный стимулятор, состоящий из двух компонентов. Один нужно принимать постоянно, речь идет о хронических больных. Этот компонент всего лишь укрепляет сердечную мышцу. Но если возникает сильная боль, нужно принять второй компонент лекарства, и тогда оба компонента соединяются, производя нужное обезболивающее действие. Вы не читали об этом?

– Нет, – покачал головой Хутиэли. – Но, если все так, как ты говоришь, эксперт бы обнаружил следы…

– Следы чего? В чае были «обычные» добавки, и в «Голде» тоже. Почему эксперт должен был ставить перед собой вопрос: могло ли это быть бинарным оружием? Бинарным ядом локального действия. А не задав себе такого вопроса, эксперт, естественно, и ответа на него не получил.

– Колоссально! – воскликнул Арончик, вскочив на ноги. – Я же говорил, что Моти убили! Мне должны заплатить триста шекелей! Лучше – пятьсот!

– А еще лучше – коленом под зад! – отрезал инспектор.

Полчаса спустя, получив от инспектора Брискина сообщение, что Реувен Базак задержан для допроса, Хутиэли сказал Берковичу:

– Хорошая у тебя память, сержант, я ведь тоже читал эти статьи, но совершенно из головы вылетело.

– Память? – задумчиво переспросил Беркович. – Не думаю, что ваша память хуже моей. Просто я придумал себе такое упражнение: сопоставлять все со всем, а вдруг возникнет нужная ассоциация? Так делают поэты, когда пишут стихи…

– А, – понимающе сказал инспектор. – Ты, я вижу, действительно собираешься жениться! Иначе с чего бы тебя потянуло на поэзию?

Рухнувший дом

– Дом, вы же знаете, старый, его еще англичане строили, – объяснял инспектору Хутиэли пожилой мужчина, тоже наверняка появившийся на свет во времена британского мандата. – Он бы давно обвалился, если бы я не укреплял его время от времени. Так что ничего удивительного…

– Я и не говорю, что это удивительно, – возразил инспектор. – Я только хочу сказать, что, если этот… э-э… Плумбер умрет, судья будет к вам гораздо более суров.

– Но я же не могу следить за каждым бродягой, которому придет в голову искать себе пристанища в заброшенном доме!

– Зачем следить? – инспектор повторял это уже в четвертый раз и начал сердиться. – Зачем следить? Нужно было всего лишь соблюдать правила и обнести дом забором!

– Вы думаете, это остановило бы бродягу, который ищет место для ночлега? – усомнился посетитель.

– Ну хорошо, – вздохнул Хутиэли. – Можете идти. Адвокат у вас есть? Скажите, что с делом он может ознакомиться в любое время, пусть только сначала позвонит. И не покидайте Тель-Авив, судья Лоумер будет рассматривать дело в конце недели.

Посетитель кивнул и вышел из кабинета, огорченно покачивая головой.

Сержант Беркович слушал разговор, сидя за своим компьютером, и пытался по отдельным репликам восстановить картину происшествия.

– Это вы про тот коттедж в Яд-Элиягу? – спросил он инспектора, когда за посетителем закрылась дверь. – Тот, что обрушился на прошлой неделе?

– Коттедж, – хмыкнул Хутиэли. – Лет сто назад это было фешенебельное здание, но обветшало, а хозяин за много лет не удосужился произвести капитальный ремонт. Заметь, жильцов он пускал исправно. Там всего две трехкомнатные квартиры – по одной на каждом этаже. Наверху никто не жил уже лет двадцать, а внизу последнее время жила семья репатриантов из России. Из Ташкента, если точно.

– Ташкент – это Узбекистан, – механически поправил Беркович.

– Да? А Узбекистан разве не в России? – удивился инспектор. – Я всегда думал…

– Семья не пострадала, когда обрушилось здание? – перебил Беркович, не желая вдаваться в географические детали.

– Нет, Левинзону, хозяину дома, повезло, что закончился срок договора и жильцы не стали его продлевать. Две недели назад они съехали, а неделю спустя ночью рухнула крыша. Пол второго этажа тоже частично провалился, фактически от дома остались одни стены, но снаружи он выглядит так, будто ничего не случилось. Привлекательное место для бродяг, каких много вокруг старой автостанции, это ведь недалеко…

– А что случилось с бродягой? – спросил Беркович.

– Хозяин должен был обнести дом забором, – объяснил инспектор, – но он этого не сделал. Жмот, ты же знаешь эту публику. Прошлой ночью бродяга проник в помещение, двери ведь не были заперты… Салон на первом этаже не пострадал, там сохранилась лестница на второй этаж, по ней бродяга и поднялся. Ну а потом… Он хотел войти в одну из комнат второго этажа, надеялся, видимо, что найдет там кровать. Вошел, а комната была без пола… Естественно, бедняга провалился, сломал позвоночник, сейчас лежит в «Ихилове» без сознания. Врач говорит, что положение безнадежное.

– М-да… – протянул Беркович. – Не повезло. Личность бродяги установлена?

– Конечно. Юваль Плумбер, несколько раз судим, дважды сидел в «Абу-Кабире», причем последний раз – за грабеж. Алкоголик. Он, кстати, многим мешал, с ним уже не раз местная шпана пыталась свести счеты, но Плумбер очень ловко обводил всех вокруг пальца. Бродяжничал он, между прочим, из каких-то принципиальных соображений. Думаю, что у него достаточно денег, чтобы снимать себе достойное жилье. Правда, где он свои капиталы хранит – неизвестно…

Разговор о бродяге иссяк сам собой, и Беркович вернулся к составлению отчета о завершенном вчера расследовании дела об отравлении Моти Визеля. Но сосредоточиться не удавалось, Беркович так и видел перед собой эту зловещую картину: бродяга с котомкой на плече подходит к основательному на вид коттеджу, открывает дверь, входит в салон, поднимается в темноте по лестнице на второй этаж… Перед ним три двери, и все ведут в никуда, потому что за каждой дверью – пустота. Какую ни открой, да еще в темноте… Шаг – и все, летишь вниз. Ужасно.

Что-то не нравилось Берковичу в этой схеме. Бродяга Плумбер, судя по словам Хутиэли, был далеко не глупым человеком. Более того, околачиваясь все время в районе старой автостанции, он просто не мог не слышать о том, что коттедж обвалился – такие слухи распространяются со сверхсветовой скоростью, что бы ни говорил по этому поводу старик Эйнштейн. А если он знал, то почему полез на второй этаж? Но даже допустим, что не знал. Если ему нужно было место для ночлега, разве не мог Плумбер расположиться в салоне первого этажа и не подниматься на второй?

– Инспектор, – Беркович поднял голову от клавиатуры компьютера, – вам не кажется, что с этим Плумбером может быть не все так просто, как кажется на первый взгляд? А что, если его столкнули? У него, вы сами сказали, было много врагов…

– Я уже думал об этом, – кивнул Хутиэли. – Это не исключено, но ведь и доказательств никаких. Свидетелей нет, никто не видел, как Плумбер входил в дом, был ли он один или с кем-нибудь…

– А кто его обнаружил?

– Да хозяин и обнаружил, тот, который был здесь недавно. Арон Левинзон. В отличие от Плумбера, он знал, что на второй этаж подниматься нельзя, да и на первом небезопасно. Утром он приехал, чтобы, по его словам, снять показания с газового счетчика. Газ, конечно, отключили сразу после того, как дом обвалился, но Левинзон получил довольно большой счет и решил проверить… Он подошел к дому с задней стороны, снял показания счетчика, потом заглянул внутрь через окно и увидел… Это ведь со стороны фасада сохранились стены и даже двери, а сзади дом похож на театральную декорацию… Плумбер лежал внизу на камнях. Левинзон вызвал скорую, а врач позвонил в полицию.

– И никаких зацепок? – спросил Беркович. – Я имею в виду: неужели нет никаких улик? И нельзя обнаружить, пришел ли Плумбер один? Следы в салоне… Там ведь наверняка толстый слой пыли.

– Хорошая идея, – поморщился Хутиэли. – Видишь ли, никому и в голову не приходило, что Плумбера могли столкнуть. Обычный несчастный случай… И потому в салон заходили все, кому не лень. От врача скорой, которому зачем-то понадобилось взглянуть на лестницу, до рабочих, которые ставили вокруг дома заграждение. Там сейчас следов – как на ярмарке. Сержант Берман уже получил по этому поводу замечание… Нет, сейчас уже ничего не докажешь. К сожалению.

– Инспектор, – сказал Беркович, – может, мне съездить и посмотреть? Свежий взгляд, знаете ли…

– Там уже эксперт Бух поработал, – с сомнением сказал Хутиэли. – Ты думаешь, что разберешься лучше?

– Может, нет, может – да, – пожал плечами Беркович. – Во всяком случае, немного развеюсь.

– Поезжай, – разрешил инспектор. – Найди там сержанта Бермана, он тебе все покажет.

Нельзя сказать, чтобы Берман был обрадован появлением коллеги из Управления. Беркович прежде не видел Бермана, которого перевели в Тель-Авив из отделения в Холоне.

– Я, собственно, не для расследования приехал, – успокоил сержанта Беркович, увидев на лице Бермана выражение тщательно скрываемого недовольства, – а просто посмотреть. Любопытство, знаете ли… Расследование, как я понимаю, уже закончено.

– Да, – подтвердил Берман. – Собственно, тут и расследовать нечего. Несчастный случай.

– Говорят, у этого Плумбера было немало врагов, желавших свести с ним счеты, – сказал Беркович, разглядывая фасад коттеджа. На первый взгляд действительно казалось, что здание совершенно не пострадало. Разве что несколько косых трещин в правой части стены… Но в темноте это не заметно.

– Да, – кивнул Берман. – Это была еще та личность.

– Была? – поднял брови Беркович.

– Вы не слышали? Плумбер умер час назад, не приходя в сознание.

– Вот как… Теперь его уже не спросишь.

– А о чем вы бы хотели его спросить?

– Например, пришел ли он один. Если с ним кто-то был, то кто? Почему он решил подняться на второй этаж? Если он просто искал место для ночлега, то ведь его достаточно и внизу, в салоне первого этажа.

– Может, просто любопытство? – предположил Берман.

– Он не мог не знать, что пол провалился, верно?

– Кто это скажет наверняка? – пожал плечами Берман.

Беркович начал медленно подниматься на второй этаж, Берман пошел следом, лестница хорошо сохранилась и производила впечатление основательности, как и стена. Не зная правды, можно было подумать, что дому еще жить да жить. В салоне второго этажа, впрочем, это впечатление исчезало: из одного окна вывалилась рама, в потолке зияла огромная дыра, а на полу валялись довольно большие куски штукатурки. Двери с спальные комнаты были закрыты, Беркович знал, что за ними ничего нет, провал, но на первый взгляд казалось, что можно войти и обнаружить застеленную постель…

– А зачем закрыли двери? – рассеянно спросил Беркович, пытаясь поставить себя на место бродяги Плумбера. – Чтобы никто случайно не упал?

– И поэтому тоже, – сказал Берман. – Они и раньше были закрыты, я их открыл, чтобы посмотреть, что там, внизу, а потом привел все в прежнее состояние.

– Все двери были закрыты, когда вы приехали? – удивился Беркович. – Вы не ошибаетесь?

– Я не ошибаюсь, – сухо произнес Берман. – После того, как эксперт уехал, я закрыл двери опять, чтобы, как вы сказали, никто случайно не провалился, как этот Плумбер.

– В какую дверь он вошел? – спросил Беркович.

– В среднюю, – показал Берман.

Беркович направился к двери, на которую указал сержант, и потянул за ручку.

– Осторожно! – предупредил Берман. – Шаг вперед, и вы покойник.

Дверь открылась, перед Берковичем действительно зиял провал, достаточно было, не обратив внимания, сделать шаг…

– Я же говорил, что его столкнули! – воскликнул Беркович, поворачиваясь к Берману. – Разве вы сами этого не видите?

– Что я должен видеть? – удивился Берман.

– Вы сделали ошибку, – вздохнул Беркович, – а эксперт вас не спросил, он, видимо, подумал, что так и было…

– Какую ошибку? – нахмурился Берман.

– Вы открыли двери, – объяснил Беркович. – Если бы вы все оставили, как было, эксперт сразу сделал бы вывод, что Плумбера убили.

– Что вы хотите сказать? – воскликнул Берман.

– Но подумайте: если бедняга Плумбер открыл дверь своей рукой, сделал шаг и провалился, то кто, черт побери, закрыл за ним дверь?

Сержант Берман побледнел.

– Я… – он сглотнул. – Я действительно не подумал… Черт, что же делать?

– Не знаю, – сказал Беркович и начал спускаться по лестнице. – Я ведь не веду это расследование…

– Он был просто невнимателен, – говорил Беркович инспектору Хутиэли полчаса спустя. – Надеюсь, его не накажут слишком строго.

– Он едва не завалил дело! – воскликнул инспектор. – Невнимателен! Ну хорошо, – Хутиэли сбавил тон. – Послушай, Борис, я вижу, этот Берман тебе понравился?

– Мне? – удивился Беркович. – Ну… Он еще молод.

– Это точно! Ты был таким же молодым ровно полгода назад. В полиции быстро стареешь, верно?

– По-моему, это называется «опыт», – пробормотал Беркович.

Сгоревшая сережка

– Я тебе звонил вчера вечером, – рассеянно сказал инспектор Хутиэли, просматривая материалы допроса, только что распечатанные на принтере, – твоя мать сказала, что ты отправился с Наташей на пикник. Хорошо погуляли?

– Хорошо, – кивнул сержант Беркович. – Пешком отправились вдоль побережья на юг. Останавливались, купались, отдыхали и шли дальше.

– И ни разу не поссорились? – удивился инспектор. Ему казалось, что Борис и Наташа ссорятся всегда, едва им удается остаться наедине. Наташа считала, что Борис уделяет ей мало внимания, и это сейчас, когда он всего лишь ухаживает, а что будет, если она, как он уже не раз предлагал, выйдет за него замуж? Да он забудет о ней после первой же брачной ночи. Преступники для Бориса важнее личной жизни!

Сам Беркович придерживался, конечно, противоположного мнения, но как он мог доказать любимой девушке свою правоту, если работа действительно отнимала у него вечера, а бывало – и ночи?

– Поссорились, конечно, – вздохнул Беркович. – На ашдодском пляже я полез разнимать драку, а Наташа решила, что в неслужебное время я мог бы остаться зрителем.

– Помирились? – поинтересовался Хутиэли. По его наблюдениям, ссоры между сержантом и его вечной невестой никогда не продолжались больше двух часов. Правда, мирные промежутки были, кажется, еще короче.

– Помирились, конечно, – хмыкнул Беркович. – Похоже, что мы все-таки поженимся. Во всяком случае, когда я проводил Наташу домой, то предложил выйти за меня замуж, и она сказала: «Хорошо, я подумаю».

– Большое достижение, – согласился инспектор. – Последние пятнадцать раз Наташа, насколько я помню, говорила: «Нет, Борис, ты еще не созрел для такого шага».

Разговор был прерван телефонным звонком. Инспектор, поднял трубку послушал и поднялся, продолжая одной рукой держать у уха телефонную трубку, а второй делая Берковичу странные знаки. Сержант, знавший своего шефа, как свои пять пальцев, сунул за пояс пистолет и направился к двери.

Хутиэли догнал Берковича в коридоре.

– Поедем на пляж, – сказал он. – Дикий пляж к северу от Рамат-Авива. Убийство.

Лифт за несколько секунд спустил Хутиэли с Берковичем в холл, на улице уже ожидала машина с сидевшим за рулем водителем, молчаливым Йони Бен-Натаном.

– Убит Арик Михельсон, актер театра «Габима», – сказал инспектор, когда машина помчалась на север, распугивая встречных водителей звуками сирены. – Я такого не знаю, но я ведь почти не хожу в театр.

– Я тоже о нем не слышал, – покачал головой Беркович. – Правда, я тоже был в «Габиме» всего два раза, мы с Наташей обычно ходим в «Гешер». Он молодой, этот Михельсон?

– Тридцать лет.

– Что произошло?

– Судя по докладу патрульного Авнери, три актера «Габимы» – Арик Михельсон, Габи Зайдель и Соня Аккерман – решили устроить пикник…

– Утром в воскресенье? – недоверчиво спросил Беркович.

– А когда еще? По вечерам у них спектакли. Михельсон, говорят, большой спец по шашлыкам. Он отправился на место пикника заранее, чтобы разжечь костер и приготовить угли.

– Так их же можно купить в магазине, – продолжал удивляться Беркович.

– Такой молодой, и уже никакой романтики, – прокомментировал Хутиэли. – Они хотели сделать все своими руками. Итак, Михельсон отпавился на пляж. Соня Аккерман подъехала на машине в девять сорок, опоздав всего на десять минут. Практически одновременно с ней приехал и Зайдель. Они поздоровались друг с другом и пошли к пляжу. Место, где они собирались отдыхать, с дороги не видно, там небольшая роща… Короче говоря, подойдя ближе, они увидели, что Михельсон лежит возле уже погасшего костра. Он был убит ударом тупого предмета по затылку. У обоих были сотовые телефоны, так что один позвонил в полицию, другой вызвал скорую…

– Следы?

– Сейчас увидим. Надеюсь, что они оказались достаточно умны и ничего не затоптали.

Машина остановилась у небольшой апельсиновой рощи, в пятидесяти метрах от заправочной станции.

– Могу себе представить, – пробормотал Хутиэли, – сколько тут народа околачивается. Кто угодно мог ударить Михельсона и смыться…

– Мог, – согласился Беркович, – но зачем?

Оставив Бен-Натана в машине читать «Едиот ахронот», инспектор с сержантом миновали рощу и увидели гпуппу полицейских, в отдалении стояла машина скорой помощи. Тело убитого лежало там же, где его обнаружили Соня с Габи. Патологоанатом Кац заканчивал изучать труп.

– Убит ударом по затылочной части, – сказал он инспектору, поднимаясь с колен. – Эй, ребята, можете уносить…

– Сильный удар? – спросил Хутиэли.

– Достаточно сильный, но не геркулесов.

– Почему он не развел костер на песке? – буркнул инспектор. – Тогда хотя бы был шанс найти следы…

Действительно, Михельсон устроил костер на асфальтовой дорожке, которая огибала апельсиновую рощу и выходила к шоссе. Конечно, здесь было удобнее, рядом находились несколько скамеек, не мог же на самом деле Михельсон знать, что его убьют, иначе он бы, конечно, подумал о сохранности следов.

– Аккерман и Зайдель в моей машине, – сказал, подойдя к инспектор, патрульный Дани Авнери. – Вы хотите их допросить сейчас или доставить задержанных в отделение?

– Приведите обоих сюда, – попросил Хутиэли. – Пусть восстановят картину на местности.

У Сони Аккерман были заплаканные глаза, тушь потекла, лицо казалось старым и некрасивым. Габи Зайдель старался держаться независимо, но это ему плохо удавалось, он сжимал кулаки, хрустел пальцами и не мог устоять на месте.

– Вы приехали одновременно? – спросил Хутиэли.

– Я подъехал после Сони, – мрачным голосом заявил Зайдель. – Я догнал ее, когда она уже шла по тропинке.

– Это так? – повернулся Хутиэли к девушке.

Она кивнула.

– Вы не передвигали тело?

– Нет! – вырвалось у Зайделя. Похоже, ему и в страшном сне не могло привидеться такое. Соня только головой покачала.

– Вы, я полагаю, старые знакомые, – продолжал инспектор, – и хорошо знаете… знали Михельсона. У него были враги?

– Да! – неожиданно звонким голосом воскликнула Соня Аккерман. – Да! И ты, Габи, не станешь этого отрицать!

– Что ты хочешь сказать, Соня? – нахмурился Зайдель. – Ты же не станет утверждать, что это я…

– Почему нет? – с вызовом сказала Соня. – Ты же его терпеть не мог! Он был талантливее тебя, и мы с ним встречались, а твои ужахивания я отвергла! И этого ты ему не простил!

– Послушай, Соня, – мягко сказал Зайдель. – Ты, конечно, не в себе, я тоже, но все-таки думай, что говоришь. Здесь полиция. Что они скажут?

– Ты боишься? Потому что тебе есть, что скрывать!

Зайдель повернулся к инспектору, всем видом показывая, что пора бы полицейскому вмешаться и прекратить вздорные речи взбалмошной женщины.

– Продолжайте, продолжайте, – пробормотал Хутиэли. – Вы действительно его терпеть не могли?

– Чепуха! – воскликнул Зайдель. – Если уж так пошел разговор, то все было наоборот! Мы с Ариком дружили несколько лет, а потом появилась Соня и все разрушила. У нее есть такая особенность – все разрушать вокруг себя.

– О чем ты говоришь? – вскинулась Соня.

– Помолчи, ты сама начала! Сначала ты флиртовала со мной, потом – с Ариком, а недавно начала встречаться с… ну, неважно… Арик жутко ревновал, грозился, что убьет обоих.

– А вы? – вставил Хутиэли. – Вам было все равно?

– Я давно понял, что Соня просто кокетка. Глупая кокетка!

– Как ты смеешь! – воскликнула актриса и сжала кулачки. Беркович быстро встал между ней и Зайделем.

– Вы лучше спрсите у нее, где она была все утро! Я хотел за ней заехать и звонил домой, но мать сказала, что Соня давно ушла. А сотовый телефон был отключен, я так не сумел до нее дозвониться. Приехал сюда, а она уже здесь, я догнал ее на дорожке. Спросите ее, когда она сюда приехала!

Соня Аккерман неожиданно заплакала, обхватил плечи руками.

– Прекратите! – резко сказал инспектор. – Ваши обвинения понятны, и мы примем их во внимание. Но держите все-таки себя в руках. Это ведь всего лишь ваше личное мнение, и не более того.

Взгляд Зайделя был прикован к чему-то за спиной инспектора, а Беркович успокаивал девушку и тоже не мог видеть, на что смотрел актер. С неожиданным возгласом Зайдель бросился вперед и опустился на колени перед погасшим костром.

– Эй, ну-ка отойдите! – крикнул инспектор. – Что вы делаете?

Но Зайдель уже встал на ноги. В руке он держал женскую сережку.

– Видите! – возбужденно сказал он. – Вы видите? Это сережка Сони! Я сам видел на ней эти серьги!

Хутиэли отобрал у Зайделя сережку. Сержант Беркович, оставив Соню на попечении патрульного Авнери и подошел к инспектору. Сережка, судя по ее виду, побывала недавно в сильном пламени и почти обуглилась.

– Это сережка Сони, – как заведенный, повторял Зайдель.

Хутиэли и Беркович одновременно посмотрели на девушку, которую поддерживал Авнери. В ее ушах не было серег. Соня встретила взгляды полицейских и смертельно побледнела.

– Я… – пролепетала она. – Вы что… Это…

– Это действительно ваша вещь? – спросил Хутиэли, протягивая сережку на ладони.

– Моя… – прошептала Соня. – Но… У меня неделю назад пропали серьги… Я не могла их найти…

Беркович опустился на колени перед погасшим костром и указательным пальцем пошевелил золу в том месте, где Зайдель подобрал сережку. Зола была еще теплой. Беркович вытер палец носовым платком и встал с колен.

– Хорошая история, – пробормотал он. – Сразу выдает дилетанта.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал Хутиэли, с интересом наблюдая за действиями Берковича. – Похоже, что у тебя сложилось определенное мнение.

– Да, – кивнул Беркович. – Вот господина Зайделя интересовало, где была утром Соня Аккерман. А мне интересно, где был сам Зайдель. И почему он появлся здесь сразу после Сони. Может, он за ней следил?

– Вы думаете, о чем говорите? – холодно поинтересовался Зайдель.

– Конечно, – кивнул Беркович. – И когда говорю, и когда делаю. Инспектор, – обратился он к Хутиэли, – вы же видите, сережка побывала в сильном огне, в открытом пламени.

– Несомненно, – подтвердил инспектор.

– А господин Зайдель, – продолжал Беркович, – вытащил ее из верхнего слоя золы. Костер догорал, пламя было слабым. Собственно, открытого огня уже вообще не было, только зола продолжала тлеть. Туда, в золу и была брошена сережка. Кто-то ее предварительно подержал в огне. Не здесь, конечно. И я подозреваю, кто это мог быть.

Зайдель бросился в сторону, но патрульный Авнери отреагировал мгновенно – оставил Соню и бросился за актером. Силы были, конечно, не равны…

По дороге в управление Хутиэли сказал сержанту:

– Ты имей это в виду, Борис. Ревность – страшная штука.

– Я не ревнив, – отозвался Беркович. – А Наташа совсем не кокетка, не такая, как эта Соня.

– Кто знает? – вздохнул инспектор. – Говорят, ревность непредсказуема.

– Если я и убью соперника, – твердо сказал Беркович, – то только в состоянии аффекта. Я не стану заранее красть у девушки серьги, обрабатывать их в пламени, устраивать пикник… Бездарный спектакль…

– Что ты хочешь, – прокомментировал Хутиэли. – Зайдель ведь актер, а не режиссер…

Смертельная царапина

– Вы знаете, инспектор, – сказал сержант Беркович, войдя утром в воскресенье в кабинет Хутиэли, – все-таки неплохо быть женатым.

– Похоже, – отозвался инспектор, не отрывая взгляда от экрана компьютера, – Наташе удалось наконец убедить тебя в этой простой истине.

– Мы провели вместе субботу, – продолжал Беркович, усаживаясь за свой стол, – и я должен признаться, что давно не ел таких замечательных творожников. И еще мы были на пляже…

– Я не спрашиваю, – добродушно сказал Хутиэли, – чем вы еще занимались. Но раз уж ты решил жениться…

– Еще не решил, – покачал головой Беркович, – но близок к тому.

– Решай поскорее, – посоветовал инспектор, – иначе Наташа подумает, что у тебя проблема не там, где она на самом деле.

– А где она на самом деле? – с подозрением спросил Беркович.

– По-моему, это очевидно! – воскликнул Хутиэли. – Главная твоя проблема в том, что, когда ты гуляешь с Наташей, то думаешь о работе, а когда работаешь, то думаешь, будто отрываешь время от прогулок. Я прав?

– Хм… – пробормотал сержант. – Вы всегда правы. Кроме, конечно, тех случаев, когда неправы.

– Кстати, – сказал Хутиэли, – на каком именно пляже ты был с Наташей?

– В Бат-Яме, там живет ее брат, у него мы и провели субботу.

– В Бат-Яме… – разочарованно протянул Хутиэли. – Значит, ты, скорее всего, не в курсе дела.

– А что? – мгновенно насторожился Беркович. – Что-нибудь случилось?

– Наверняка об этом сообщат в сводке новостей, – недовольно сказал Хутиэли. – Видишь ли, рано утром на берегу моря в километре от водохранилища Шикма армейский патруль обнаружил тело молодого мужчины – лет двадцати пяти.

– Шикма – это на юге? – спросил сержант.

– Южнее Ашкелона, недалеко от Газы. Мужчина умер от потери крови, и произошло это скорее всего в субботу вечером.

– И узнав, что мы с Наташей были на море, вы решили, что это наших рук дело?

– Смейся, смейся, – вздохнул Хутиэли. – Проблема, видишь ли, в том, что непонятно, как этот случай квалифицировать: на убийство не похоже… Несчастный случай тоже маловероятен…

– Расскажите, – попросил Беркович.

– Я уже тебе сказал, что умер Виктор Гидалин от потери крови.

– Значит, фамилия погибшего – Гидалин?

– Да, эту фамилию ты наверняка встречал в сводках. Один из главарей русских рэкетиров в Ашкелоне. Он пытался взять под свой контроль часть некошерных магазинов, вступил в конфликт с другой криминальной группировкой в городе…

– Почему его не арестовали? – удивился Беркович.

– Велась разработка, – сказал Хутиэли. – Улик было недостаточно.

– А теперь, значит, с ним разделались конкуренты? Нож, верно?

– Какой еще нож? Гидалин, видимо, приехал на пляж к заходу солнца, улегся – там хороший песок, но попадаются острые камешки, – и не обратил внимания на то, что какой-то камешек поцарапал ему спину чуть ниже правой лопатки.

– Ну и что? – продолжал удивляться Беркович. – При чем здесь камешек?

– Да при том, – с досадой сказал Хутиэли, – что у Гидалина была не такая уж редкая болезнь – гемофилия. У него не сворачивалась кровь. Достаточно было малейшего пореза, и он мог умереть от потери крови. Что и случилось нынче ночью.

– Ничего себе! – воскликнул Беркович. – Как же он жил до сих пор?

– Существует очень эффективное средство, – объяснил инспектор. – Нужно, конечно, избегать порезов, но, если уж это произошло, спасти Гидалина могли только таблетки, которые всегда были при нем. На час-другой лекарство увеличивало сворачиваемость крови до необходимого предела.

– То есть, – сказал Беркович, – этот Гидалин неудачно лег на острый камень, поцарапал спину, не обратил на это внимания и… умер?

– Примерно так, – кивнул Хутиэли.

– А почему он не принял таблетку? Вы сами сказали, что он всегда носил их с собой.

– Это не я сказал, а его врач. Но дело в том, что флакон с таблетками не обранужили. Его не было нигде – ни в карманах шортов Гидалина, ни в машине.

– Он приехал купаться один?

– Неизвестно. На песке множество следов, песок очень сухой, все расползается мгновенно… Машина Гидалина стояла в трехстах метрах от берега, на обочине дороги.

– Почему он не поехал к врачу или в аптеку, когда обнаружил, что порезался?

– Было уже поздно, – объяснил Хутиэли. – Судя по всему, он лег на песок и заснул. А кровь текла. Когда он проснулся, то… Представляю его ощущения. Он встал и попробовал идти к машине, но сил уже не было. Он упал буквально в пятидесяти метрах…

– У него был мобильный телефон?

– Конечно. Лежал в машине в выключенном состоянии. Более того – от телефона не было бы пользы, если бы даже Гидалин до него добрался. Небольшой дефект в антенне – связь отсутствовала.

– Вы думаете, что все это было подстроено?

– Каким образом? – с досадой сказал инспектор. – Сержант Коэн, который расследует это дело, считает, что об убийстве и говорить не приходится. Просто невозможно предположить, чтобы Гидалин спокойно подставил врагу спину, а потом завалился спать… А то, что не нашли таблетки… Он мог забыть их где угодно. Они могли выпасть из кармана… Да мало ли!

– А телефон?

– Этим займутся эксперты, но пока не доказано, что кто-то повредил антенну намеренно. Просто нарушился контакт, это бывает не так уж редко. Не повезло человеку – вот, что я думаю.

– Значит, вы согласны с Коэном?

– Я внимательно прочитал протоколы… Думаю, это несчастный случай. Кстати, Гидалин тоже собирался жениться.

– Что значит «тоже»? – насупился Беркович. – Я, например, еще не решил окончательно.

– Вот и он никак не мог решиться. Так, во всяком случае, утверждает его невеста. Ее зовут Светлана, если тебе это интересно.

– Почему она не была с Гидалиным на пляже? Они что, поссорились?

– Ничего подобного. По словам Светланы, они действительно отправились купаться вместе, но, когда выезжали из Ашкелона, она вспомнила, что обещала быть вечером у родителей. Вышла из машины и вернулась в город пешком. А Гидалин поехал дальше – он терпеть не мог изменять свои планы. Если бы Светлана была с ним, то он остался бы жив…

– Она его любила? – рассеянно спросил Беркович. Мысли его были заняты поисками ответа на совершенно другой вопрос, и ответ инспектора он пропустил мимо ушей.

– Можно мне поговорить с сержантом Коэном? – спросил сержант несколько минут спустя.

– Да ради Бога, – сказал Хутиэли. – Если у тебя возникнут какие-то идеи… Хотя что тут может быть…

Три часа спустя сержант Беркович вышел из отделения полиции в Ашкелоне и остановился посреди тротуара, озадаченно почесывая подбородок. Разговор с коллегой оказался совершенно непродуктивным. Сержант Коэн считал, что говорить не о чем – несчастный случай, это совершенно очевидно.

– Патологоанатом обнаружил в царапине мельчайшие осколки песчаника, – сообщил Коэн. – Сам камешек тоже нашли по следам крови, он находился там, где и должен был лежать. Гидалин, видимо, лег на песок, не посмотрев внимательно… Царапина была очень неглубокой и практически безболезненной. Бедняга уснул, а когда проснулся, то было уже поздно… Таблетки, говорите вы? Гидалин приехал на пляж в майке и шортах, где он мог хранить таблетки? В машине ничего не нашли, но дома у Гидалина этих таблеток оказалось упаковок десять… Видимо, забыл взять. Телефон, говорите вы? Да, проводок отошел, звонить было невозможно. А с вами такого не случалось? Можно, конечно, предположить, что кто-то намеренно отвел проводок, но на телефоне нет ничьих отпечатков пальцев, кроме самого Гидалина и его девушки Светланы. Она часто брала у Виктора телефон, так что ничего удивительного…

– Она его любила? – задал Беркович тот же вопрос, что инспектору, и на этот раз выслушал ответ:

– Безумно! Это все говорят. Жить без него не могла. Сейчас – в шоке, с ней сидят родители, она грозится, что покончит с собой и все такое…

– Понятно… – протянул Беркович. – Вы считаете, что разговаривать с ней в таком состоянии бесполезно?

– Абсолютно, – заявил Коэн. – Я пробовал. Истерика и ничего больше.

– Хорошее оружие, – произнес Беркович не очень понятную фразу и попрощался.

Он стоял на тротуаре и думал, отправиться ли все-таки к Светлане домой или лучше вернуться в Тель-Авив. В голову ему пришла некая мысль, и он направился к машине, которую припарковал в неположенном месте. Рассеянно сунув в карман квитанцию с предупреждением о штрафе, он сел за руль и поехал в сторону района Шимшон, где, как ему сказал сержант Коэн, находился один из некошерных магазинов, так и не взятый под свою крышу беднягой Гидалиным. Разговор с хозяйкой оказался нелегким, мешали многочисленные покупатели, любители остренького и кисленького. Из магазина Беркович поехал еще по двум адресам, которые сообщила ему не очень-то словоохотливая хозяйка.

Было уже вечер, когда сержант, усталый, но довольный результатом, подъехал к дому, где жили родители Светланы Милькиной, невесты погибшего Виктора Гидалина. Он нашел Светлану лежащей в салоне и укрытой, несмотря на жару, одеялом по самую шею.

– Полиция уже говорила со Светой, – резко сказал Моисей Семенович, отец девушки. – Может, оставите ее в покое?

– Один только вопрос, – просительно сказал Беркович. Разговор велся по-русски, и это настроило Моисея Семеновича в пользу полицейского. Беркович присел на стуле рядом со Светланой и спросил:

– Виктор вам давно угрожал? Я имею в виду Сашу Блюменфельда…

Светлана откинула одеяло и схватила Берковича за руку.

– Зачем вы… – сказала она. – Зачем вы пошли к Саше? Он такой…

Светлана заплакала. Беркович молча ждал, пока девушка успокоится.

– Давайте я расскажу, как все было, – предложил он, когда Светлана перестала плакать. – Вы просто молчите, если я прав…

– Вы ведь долгое время не знали, каким бизнесом занимался Виктор, – продолжал Беркович. – А когда узнали, в ваших отношениях произошел перелом. К тому же, вы познакомились с Блюменфельдом, а это совсем другой человек. Небо и земля, причем земля – это Виктор. Вы сказали, Виктору, что не хотите больше встречаться. Виктор пришел в ярость. Он действительно мог вас терроризировать – как многих в городе… Или даже убить. И вы решили, что есть только один способ избавиться от жениха. Тем более, что вы, в отличие от многих других, знали о его болезни… На пляже Виктор расслабился и начал засыпать. А вы, я так думаю, массировали ему спину и поцарапали острым камешком. Он уже спал и не почувствовал. Вы вернулись к машине. Испортили сотовый телефон, вытащили из «бардачка» флакон с таблетками… Потом вышли на середину шоссе и стали голосовать. Подобрал вас житель мошава, который ехал в Ашкелон. Он высадил вас у южного въезда в город, и домой вы добрались пешком. Кстати, как его звали? Этого человека нужно найти…

– Никак, – пробормотала Светлана. – Я не ездила с Витей вчера вечером.

– Ездили, – вздохнул Беркович. – Жаль, я думал, вы сами скажете. Так вот, зовут мошавника Арон Шейн, и он вас вспомнил.

– Это было единственное, что могло вас выдать, – помолчав, сказал Беркович. – Все остальное вы проделали блестяще. Вы надеялись, что этот мошавник вас не запомнит, вы отворачивали от него лицо и всячески изображали неприступность… Именно это и показалось ему подозрительным.

Беркович встал.

– Извините, – сказал он, – я пойду. В конце концов, не я веду это дело. Сержанту Коэну я, конечно, обо всем доложу, иначе нельзя… Да, – он остановился на пороге, – а куда вы дели таблетки?

– Выбросила в мусорный ящик, – пробормотала Светлана и опять начала плакать.

Вавилонская монета

С некоторых пор у инспектора Хутиэли появилась странная привычка. Когда сержант Беркович заходил утром в кабинет, инспектор встречал его словами:

– Ну что, я получу сегодня приглашение на свадьбу?

– Получите, – отвечал обычно сержант, – но не сегодня. И не на свадьбу, а на совещание с участием министра внутренней безопасности.

Ухмылка мгновенно исчезала с лица инспектора, он бросал на сержанта холодный взгляд и говорил:

– Придется арестовать тебя за злостное уклонение от женитьбы на хорошей девушке.

Беркович демонстративно вздыхал и включал свой компьютер.

В то утро сержант, войдя в кабинет, не услышал порядком надоевшего ему приветствия и забеспокоился.

– Что-то случилось? – спросил он инспектора. – Я, конечно, еще не готов связать себя узами брака, но, с другой стороны, сама постановка вопроса…

– Сегодня тебе не свадьба предстоит, – сказал Хутиэли, – а расследование дела об убийстве. Наташа ждала год, подождет еще.

– С этого бы следовало начать, – пробормотал Беркович.

– Поедешь на улицу Шенкин, – продолжал инспектор. – На месте сейчас работают оперативная группа и эксперт. Убит Авнер Бардани, слышал о таком?

– Кажется, да… Не этот ли Бардани в прошлом году получил какую-то медаль на Европейской выставке монет?

– Не какую-то, а бронзовую, – заметил Хутиэли. – И называлась та выставка «Нумизмат-97».

– Верно! И что же произошло? Ограбление?

– Вероятнее всего. Правда, эксперт не обнаружил никаких следов взлома. Коллекция монет – главное и единственное достояние Бардани – вроде бы, осталась в неприкосновенности. Можешь ехать, я думаю, к твоему приезду эксперт работу закончит.

Авнер Бардани жил в неказистом двухэтажном доме, ничем не отличавшемся от других домов на улице Иехизкель, столь же неказистых и производивших впечатление ненужности. Три полицейские машины перегородили проезд, и толпа зевак живо обсуждала происшествие. Беркович поднялся на второй этаж и вошел в квартиру.

– Рад вас видеть, сержант, – встретил Берковича эксперт Рони Савир. – Я все сделал и, если вы не хотите посмотреть на тело, я прикажу, чтобы его забрали.

– Не люблю я смотреть на трупы, – вздохнул Беркович, – но ведь если я откажусь, вы обвините меня в халатности.

Савир рассмеялся.

– Непременно, – сказал он. – Тем более, что есть одна деталь, на которую вы должны будете обратить внимание при расследовании, и лучше, чтобы вы это увидели сами.

Они прошли в кабинет, где на полу лежало тело погибшего. Авнеру Бардани было на вид лет сорок. Судя по всему, он собирался выходить из дома, причем не на прогулку, а по какому-то сугубо официальному делу – на трупе был дорогой серый костюм, пиджак распахнулся, а одна из штанин оказалась задранной до колена. Под головой Бардани растекалось черное пятно.

– Убит сильным ударом по голове, – объяснил Савир. – Причем не сзади, а сверху, по макушке. Тот, кто нанес удар, был как минимум на голову выше Бардани.

– Может, Бардани наклонился и…

– Нет, – решительно сказал Савир, – тогда удар пришелся бы по затылочной части. Убийца стоял перед Бардани, потом поднял руку и ударил.

– Судя по всему, – рассудительно сказал Беркович, – это был кто-то из знакомых Бардани. Дверь ведь не взломана?

– Нет, хозяин сам впустил убийцу. Не было никакой ссоры, все вещи на своих местах…

– Все? Ничто не исчезло? Насколько я понимаю, единственное, что есть в этой квартире ценного – коллекция старинных монет, верно? Монеты на месте?

– Все без исключения, – кивнул эксперт. – Я сверился с каталогом, который Бардани хранил в ящике стола. Убийца не унес ни одной монеты, и из этого следует, что он не обнаружил того, что искал.

Беркович огляделся. В кабинете стояли вдоль стен три шкафа со стеклянными дверцами, на полках лежали в ячейках монеты. Между шкафами и у окна на низких столах стояли горшки с цветами, а в двух шагах от тела Бардани лежал опрокинутый стул.

– Не понял, – нахмурился Беркович. – Почему вы решили, что убийца что-то искал и не сумел обнаружить?

– Видите ли, – объяснил Савир, – на прошлой неделе Бардани приобрел для своей коллекции очень редкую монету – вавилонскую драхму трехтысячелетней давности. Обошлась ему эта монета в семьдесят тысяч шекелей…

– Ничего себе! – не удержался от восклицания Беркович.

– Да-да. Так вот, в шкафах, где Бардани хранит коллекцию, этой монеты я не обнаружил.

– А вы говорите, что ничего не исчезло!

– И настаиваю на своем. Убийце наверняка нужна была именно эта монета, но он не нашел ее и вынужден был ретироваться, когда услышал голос соседа, звавшего Авнера. Именно этот сосед по имени Соломон Липкин и обнаружил тело. Липкин – пенсионер, по утрам он зовет Бардани со своего балкончика и, когда тот выглядывает, передает ему свежую газету. Сегодня как обычно Липкин вышел на балкончик и начал звать соседа. Тот не откликнулся. Липкин решил, что Бардани проспал. Позвав еще, он вышел на лестничную площадку и увидел, что дверь в квартиру соседа приоткрыта. Липкин вошел и обнаружил труп.

– Понятно, – протянул Беркович. – Вы думаете, что убийца искал вавилонскую монету, услышал голос Липкина, испугался и сбежал… но монету он взял или нет, я что-то не пойму?

– Он ее не нашел, – сказал эксперт. – Вот, смотрите. Видите этот цветок в петлице?

Беркович наклонился над телом. В петлицу пиджака был продет стебель искусственного цветка – большой гвоздики. Издали цветок вполне можно было принять за настоящий. Савир наклонился и отогнул лепестки – внутри цветка, будто в кармашке, покоилась небольшая глинянная монета.

Беркович протянул руку, чтобы взять монету, но эксперт воскликнул:

– Не трогайте, сержант! Нужно провести дактилоскопическую экспертизу.

– Вы думаете, что на монете могут быть отпечатки пальцев преступника? – спросил Беркович. – Вы же сами сказали, что убийца не нашел того, что искал.

– Да, – согласился эксперт. – Но все-таки проверить нужно…

Разговор был прерван громкими криками в салоне. Беркович и Савир переглянулись.

– Ну вот, – сказал эксперт, – явился кто-то из родственников. Сейчас начнутся вопли о том, каким покойный был хорошим человеком, а через день после похорон те же родственники будут утверждать, что большего сквалыги, чем покойный, свет никогда не видел. Наверняка ведь они передерутся из-за этой коллекции.

Крики в салоне продолжались, и Беркович вышел, чтобы утихомирить страсти. В центре салона стоял маленького роста мужчина с короткими руками, которыми он размахивал не хуже, чем ветряная мельница в бурю. Мужчина пытался пробиться в кабинет, где лежал труп, а один из полицейских оттаскивал его за штаны, поскольку схватить незнакомца за руки было физически невозможно.

– Что происходит? – спросил Беркович. – Кто вы такой?

– Кто я такой? – вскричал мужчина. – Я Арон Бардани! Мне сказали, что Авнера убили! Скажите, что это неправда! Это не может быть правдой!

– Арон Бардани? Вы родственник Авнера? – уточнил Беркович.

– Двоюродный брат! Наши матери – сестры! Какое это именнт значение? Мне нужно его видеть!

– Если вы будете так размахивать руками, – сказал Беркович, – то это помешает вашему зрению. Когда вы видели Авнера в последний раз?

– Вчера. Я видел его вчера. Вечером. Он позвал меня, чтобы показать свое приобретение, какую-то монету. Ничего не понимаю в монетах. Я посмотрел и ушел. Все.

– Ну хорошо, – вздохнул Беркович. – Все равно понадобится опознание. Пройдите в кабинет…

– Опознание… – из Арона Бардани будто выпустили воздух, руки его обвисли, и он последовал за Берковичем в кабинет, не проронив больше ни слова. Увидев Авнера, Арон покраснел, рот его раскрылся в немом крике, и он принялся нелепо тыкать руками в пространство.

– Он… Он… – бормотал Арон.

– То есть, – вмешался эксперт, – вы признаете, что это Авнер Бардани?

– Признаю… Что признаю? Ничего не признаю… Это Авнер, кто еще?

– О'кей, – сказал эксперт, обращаясь к Берковичу. – Теперь ваши проблемы, сержант. Я могу идти?

– Да, конечно, – рассеянно отозвался Беркович. – Господин Бардани, давайте выйдем в салон, я задам вам несколько вопросов.

В салоне Арон опустился на диван, будто его не держали ноги.

– Значит, вы видели эту вавилонскую монету? – спросил Беркович.

– Вавилонскую?.. А, ну да. Видел. Авнер сказал, что она очень ценная. Сотни тысяч шекелей. Я ему сказал, что опасно держать дома такое сокровище. А он сказал, что завтра отнесет монету в свой банковский сейф. А я сказал, что…

– Он собирался положить монету в сейф? – переспросил Беркович. – Это важное сообщение. Кто-то, видимо, узнал об этом, явился утром и убил Авнера.

– И убил Авнера… – повторил Арон. – Кошмар!.. Убил из-за какой-то монеты. И взял ее!

– Не смог, – покачал головой Беркович. – Не успел найти, услышал, как сосед позвал Авнера… Мы тоже повозились, пока ее обнаружили. Кстати, если не трудно, не могли бы вы принести мне эту монету? Она спрятана в цветке. Пожалуйста…

Арон нахмурился, стараясь понять, чего хочет от него полицейский. Потом встал и скрылся в кабинете. Беркович ждал, глядя в потолок. Не прошло и минуты, как Арон вернулся и протянул сержанту лежавшую на его ладони глиняную монету. Беркович опустил монету в пластиковый пакетик и сказал:

– Если вы, дорогой Арон, поедете со мной в управление и продиктуете признание, то это сэкономит время нам обоим.

– Признание… в чем?

– В убийстве, конечно, – буркнул Беркович.

… – Я, конечно, нарушил инструкцию, – сказал сержант инспектору Хутиэли час спустя. – Савир полагал, что на монете могли быть отпечатки пальцев убийцы, а я разрешил Арону взять монету в руки… Но мне показалось, что в данном случае психология важнее…

– Опять твоя психология, – пробормотал инспектор. – А если бы Арон не поддался на провокацию?

– Тогда и отпечатков на монете он не смог бы испорить, – пожал плечами Беркович. – На самом деле я ничем не рисковал. Арон и искать не стал – пошел, взял монету из цветка в петлице и вернулся ко мне. Откуда он мог знать, какой цветок я имел в виду – в кабинете этих цветов в горшках было по меньшей мере штук двадцать!

– Но Арон – коротышка, – заметил Хутиэли, – а Савир утверждает, что удар по голове Авнера был нанесен сверху.

– Вот-вот, – кивнул Беркович. – В кабинете лежал перевернутый стул. Савир, вероятно, решил, что стул упал потому, что его толкнул Авнер. На самом деле убийца в момент удара стоял на стуле, понимаете?

– Зачем? – удивился инспектор.

– Да потому, что палка, которой был нанесен удар, лежала на шкафу. Арон чувствовал себя в квартире брата, как дома. Он полез на стул, чтобы достать палку, Авнер подошел и спросил, что он там ищет. Арон, ни слова не говоря, наклонился и ударил… При этом он соскочил со стула, стул упал… Но Арону было не до того, чтобы поднимать стул. Он искал монету. А потом услышал голос соседа… Я уверен, что Савир обнаружит на сидении стула следы от обуви Арона.

– Хорошая работа, – одобрил Хутиэли. – Я имею в виду тебя, а не Арона, ты ж понимаешь.

– За хорошую работу, – сказал Беркович, – полагается прибавка к зарплате.

– Спрашивай у министра финансов, – отрезал инспектор.

Пакетик с золотым песком

– Как отдохнул? – спросил инспектор Хутиэли, когда сержант Беркович в воскресенье утром вошел в кабинет. – Надеюсь, что хотя бы в эту субботу ты не спорил с Наташей о том, был ли преступником Феликс Дзержинский?

– Нет, – рассеянно отозвался Беркович, усаживаясь на свое место и включая компьютер. – С Наташей мы вообще не спорили.

Что-то в голосе сержанта показалось инспектору необычным, он повернулся в кресле и внимательно посмотрел на помощника.

– Вы что же, опять поссорились? – спросил Хутиэли.

– Нет, что вы! – воскликнул Беркович. – Мы не ссорились уже три недели. Даже самим странно. Почему-то у нас стали совпадать мнения по многим вопросам.

– Так бывает, – философски заметил Хутиэли. – Правда, обычно это случается на десятом году семейной жизни. Но все равно я вас поздравляю. Однако, – помедлив, сказал инспектор, – мне кажется, что ты вчерашний день оказался все-таки чем-то примечателен…

– Ха! – воскликнул Беркович. – Произошла любопытная история, и я не знаю теперь, как поступить. С одной стороны, все по закону. С другой – явное мошенничество…

– Ну-ка, – сказал Хутиэли заинтересованно, – расскажи.

– Подруга Наташи, – начал Беркович, – пригласила нас на свой день рождения. Зовут ее Света, Светлана…

– Так Света или Светлана? – переспросил инспектор.

– Вообще-то ее зовут Орит, а иногда Рина.

– Ничего не понимаю, – озадаченно сказал Хутиэли. – Сколько имен у этой женщины? Я знаю, что многие репатрианты меняют свои русские имена на еврейские, но ведь не два на два!

– Почему же? – усмехнулся Беркович. – Света – это сокращенно от Светланы. Светлана – это свет, то есть Орит, если перевести на иврит. Все очень просто.

– А Рина?

– Орит для русского слуха непривычно, вот имя и модифицировали до Рины.

– Почему тогда не звать женщину по-старому – Света? – удивился Хутиэли.

– Спросите что-нибудь полегче, инспектор, – вздохнул Беркович. – Ход женской мысли неисповедим как пути Господни…

– Ну хорошо. Извини, я тебя прервал. Итак, эта Светлана-Света-Орит-Рина пригласила вас с Наташей на день рождения.

– Да, и мы приехали одними из первых. Света – очень милая женщина, мать-одиночка, у нее дочь тринадцати лет, очень милая девочка.

– Господи, – вздохнул Хутиэли, – все у тебя такие милые… И это говорит сержант полиции. Сейчас ты скажешь: «А потом произошло убийство, совершенное одним из гостей, очень милым человеком»…

– Никакого убийства, слава Богу! – воскликнул Беркович.

– Естественно, – кивнул Хутиэли. – Если бы кого-нибудь убили, я знал бы об этом. Извини, я тебя перебил…

– Постепенно стали собираться гости, – продолжал Беркович, восстанавливая в памяти события вчерашнего вечера. – Приехала подруга Светы Оксана с мужем Шаулем…

Инспектор открыл было рот, чтобы высказаться по поводу странного сочетания имен, но промолчал.

– Шауль Динкер, – сказал сержант, – приехал в Израиль двадцать лет назад и здесь преуспел. Он владелец страховой компании, и в Оксану влюбился с первого взгляда, когда она как-то пришла в офис, чтобы пожаловаться на одного из страховых агентов. Между прочим, Шауль был в то время женат, так из-за Оксаны он развелся, это были такие страсти…

– Не люблю страсти, – пробормотал инспектор, – они проходят, и остается дурацкое ощущение, будто все сделано напрасно…

– Оксана стала богатой женщиной, – продолжал Беркович, не расслышав замечания Хутиэли. – У Наташи из-за этого бывают приступы комплекса неполноценности…

– Имея такого завидного жениха, как ты? – удивился инспектор.

– С моей сержантской зарплатой…

– Ха! – сказал Хутиэли и демонстративно пожал плечами.

– Потом, – продолжал рассказ Беркович, – приехали Игорь с Мариной, хорошие ребята, он программист, а она – парикмахер… После них появился Наум Мархасин, личность, показавшаяся мне очень колоритной. Высокого роста красавец лет тридцати пяти с выцветшими на солнце волосами и обожженными загаром щеками. Загар у Наума был таким, будто он провалялся под палящим солнцем по крайней мере месяц. Ладони – почти черные… После Наума прибыли Миша с Кларой и дочерью Диной, девочкой лет семи… Сели за стол. Естественно, главное внимание было обращено на Наума…

– Почему? – спросил Хутиэли. – Вроде бы не его день рождения справляли.

– Он такой колоритный! К тому же, в компании его почти не знали, он познакомился со Светой на прошлой неделе, сразу после возвращения в Израиль. По его утверждениям, он нашел золото.

– Что? – удивился Хутиэли. – В каком смысле? Шел по улице и увидел слиток?

– Не иронизируйте, инспектор, – вспыхнул Беркович. – Этот Наум репатриировался в девяностом, но для своих талантов здесь применения не нашел и рванул в Южную Африку. Там ему повезло больше: он занимался каким-то бизнесом, что-то там покупал и продавал, и неплохо заработал. Во всяком случае, денег хватило на то, чтобы купить в горах участок, что-то около трех дунамов – говорили, что там может быть золото, и Наум решил рискнуть. Денег, чтобы нанять рабочих, даже негров, у него уже не оставалось, и он несколько месяцев сидел на участке сам, промывая породу в поисках крупиц золота. Можете представить, инспектор, как слушали Наума все присутствовашие… Рассказ звучал, будто история из Джека Лондона.

– И ты тоже, – буркнул Хутиэли, – слушал, разинув рот.

– Нет, рот мой был закрыт, но то, что рассказывал Наум, действительно было очень интересно, и главное – с такими точными деталями, что ни у кого, и у меня в том числе, и тени сомнения не возникло.

– Она его за муки полюбила, – неожиданно заявил Хутиэли, – а он ее – за состраданье к ним.

– Ого! – поднял брови Беркович. – Вы знаете Шекспира?

– Проходили в школе, – кивнул Хутиэли. – Помню, я еще тогда проявил свои способности к сыску. Я все искал оправдательные мотивы в поведении Отелло.

– И что же, нашли?

– Нашел, только значительно позже. Как-то, уже служа в полиции, я разговорился с Адису Дасой, ты его не знаешь, он служит в дорожном патруле. Способный парень, фалашмура. Но в Шекспире – нуль. Так вот, однажды я рассказал ему эту историю, мне хотелось знать, как оценит улики, представленные Яго, истинный представитель племени мавров…

– Фалашмура – не мавры, – поправил Беркович.

– Непринципиально, – отмахнулся Хутиэли. – Так ты знаешь? Услышав о пропаже платка, Адису побледнел – ты можешь представить побледневшего эфиопа? – и чуть не грохнулся в обморок. А потом спросил: «Он ее, конечно, убил?» Я подумал, что Адису все-таки читал Шекспира, но он это имя даже не слышал… Так вот, именно Адису и просветил меня относительно поведения Отелло. У фалашмура, видишь ли, есть обычаи, которым много столетий. В частности, от матери к дочери передается реликвия – вышитый платок, в котором, по преданию, скрыта тайная сила. Платок нельзя передавать никому – и уж тем более, мужчине. Если женщина теряет платок, ее надлежит наказать, и наказание выбирает старейшина рода. Если она платок дарит, женщину надлежит убить, и здесь закон не допускает толкований. Ты представляешь? Оказывается, Отелло не был ревнивцем! Он выполнял свой долг, ведь именно Отелло был как бы единственным храниметелем законов своего племени… Конечно, Дездемона не знала всех этих тонкостей, но ведь незнание закона, как известно, не избавляет от ответственности. Отелло исполнил свой долг, но жить после этого, конечно, был не в состоянии. Хотя, должен тебе сказать, что, предстань он перед судом фалашмура, его, ясное дело, оправдали бы. А может, даже и наградили за хорошую работу…

– Удивительно, – пробормотал Беркович, – я всегда думал, что Отелло глупец…

– Многие склонны обвинять других в глупости, не зная точно побудительных причин, – назидательно сказал Хутиэли. – У нас в Израиле это сплошь и рядом. Правые называют глупцами левых, а левые – правых, между тем, и те, и другие достаточно умны… Впрочем, ты рассказывал об этом золотоискателе, извини, я тебя опять прервал.

– Ничего, ничего, – сказал Беркович. – Этот Наум действительно сам перекопал гору породы. Несколько недель он работал на солнце, и кожа его стала черной, как у этого вашего Адису Дасы. Он отпустил бороду и усы и был, по его словам, похож на жюльверновского Айртона после того, как его нашли Сайрус Смит и его товарищи.

– Сайрус Смит? – переспросил Хутиэли. – Это путешественник?

– Это книжный герой, – пояснил Беркович. – Так вот, золотоносные пески Наум нашел месяц назад. Он намыл несколько песчинок и понял, что нужно действовать иначе. Поставить оборудование, нанять рабочих… А денег не было. Друзей в Южной Африке – тоже. Банковскую ссуду он уже потратил, а долг пока не вернул… В общем, он взял с собой пакетик золотого песка и рванул назад, в Израиль. Было это неделю назад. Наум сбрил бороду и усы, чтобы вернуть себе цивильный облик, и стал опять чувствовать себя евреем, а не отшельником-аборигеном…

– Романтическая история, – усмехнулся Хутиэли. – Представляю, как вы ее слушали.

– Если бы только слушали! Этот Наум приехал в Израиль с целью найти спонсора. Ему нужны были деньги, чтобы продолжать работы на участке. Участок, кстати, действительно его – тут нет сомнения, он показал документы. И пакетик с золотым песком тоже продемонстрировал. Рассказывая о своих приключениях, он не сводил взгяда с Шауля и Оксаны – в нашей компании это были единственные по-настоящему богатые люди, потенциальные спонсоры. И что меня поразило, Шауль действительно заинтересовался и уже готов был начать обсуждать с Наумом детали предстоящей сделки…

– Вот так люди и теряют свои состояния, – вздохнул инспектор.

– Почему вы думаете…

– Но ведь ясно, что этот Наум – жулик, разве нет?

– Да, я это тоже понял, но ведь вы там не были, откуда…

– Ты очень точно все изложил, Борис. Впрочем, ты, надеюсь, вывел мошенника на чистую воду?

– Конечно, – усмехнулся Беркович. – «Шауль, – сказал я, – минуту назад этот человек очень живо описывал, как он сбривал бороду и усы. А теперь посмотрите на его загар. Как по-вашему, мог господин Мархасин так загореть под бородой?»

– Чем же закончилась вечеринка? – спросил Хутиэли. – Не мордобоем, надеюсь?

– Что вы! При женщинах? Нет, господин Мархасин удалился по-английски, но о нем уже не вспоминали. Меня волнует другое, инспектор: он больше не сделает такой ошибки и не станет говорить о несуществующей бороде… Тогда его рассказ будет выглядеть очень правдоподобно, и кто-то может клюнуть…

– Ну и пусть, – пожал плечами Хутиэли. – Это не наши проблемы, верно?

– Денег жалко, – вздохнул Беркович, – пусть даже и чужих…

Голос в ночи

– А, вот и ты! – радостно встретил сержанта Берковича инспектор Хутиэли. – Я сегодня всем задаю один и тот же вопрос, один ты остался.

– Какой вопрос, инспектор? – спросил Беркович.

– Очень простой: «Боитесь ли вы привидений?» Что скажешь?

– По-моему, – ответил Беркович, старательно подумав, – вопрос неправильно сформулирован. Нужно сначала спросить: «Верите ли вы в привидения?» Тогда, в зависимости от ответа, и задавать следующий вопрос.

– Логично, – согласился Хутиэли. – Но неправильно. Я знаю людей, которые в привидения не верят, но боятся их.

– Это, конечно, женщины? – усмехнулся Беркович.

– В основном, конечно, женщины, но и мужчины тоже встречаются. Если быть точным, то я могу назвать одного такого мужчину. Он утверждает, во-первых, что призраков в природе не существует, поскольку это противоречит еврейской традиции. И во-вторых, он утверждает, что каждую ночь некий призрак является к нему и не дает спать. «Что, – спрашивает он, – может сделать полиция в таком случае?»

– А действительно, – заинтересовался Беркович, – что сможет сделать полиция, если некто обратится с просьбой спасти его от настырного привидения? Я понимаю, что первым делом нужно послать заявителя к психиатру. Если психиатр скажет, что заявитель здоров, то нужно выяснить, не морочит ли он голову. Но если и на этот вопрос ответ будет отрицательным – что тогда?

– Вот ты и ответишь, – заявил Хутиэли. – Поезжай на улицу Бограшов, дом шесть, третий этаж. Там живет некий Исаак Морс. На прошлой неделе он подал в полицию заявление о том, что из-за призраков жизнь его превратилась в кошмар. На вопрос, неужели он верит в то, что призраки реально существуют, Морс решительно ответил: «Нет!» У Морса побывал сержант Горелик, с ним ездил наш психиатр Гофман. Гофман утверждает, что Морс нормален – во всяком случае, на первый взгляд. Короче, поезжай, развейся. Дело наверняка пустое, но все-таки…

Час спустя Беркович нажимал на кнопку звонка квартиры Исаака Морса. Хозяин открыл дверь не сразу, долго разглядывал гостя в глазок, и Беркович слышал сдавленное дыхание. Наконец дверь распахнулась, перед сержантом стоял щуплый старичок лет семидесяти пяти, в огромных очках и с клинообразной козлиной бородкой. На лысой голове Морса каким-то чудом держалась вязаная цветная кипа.

– Если вы собираетесь морочить мне голову, – неожиданно густым басом заявил Морс, – то лучше отправляйтесь обратно.

– Можно войти? – вежливо спросил Беркович.

– Входите, – буркнул Морс, – и садитесь на диван в салоне. Сейчас я сделаю чай и будем говорить.

В ожидании чая и хозяина Беркович огляделся. Квартира была довольно запущенной, как и все в этом старом, еще английской постройки, доме. Из большого окна, выходившего на шумную улицу, был виден стоявший напротив дом – тоже старый и обшарпанный. Дом загораживал солнце, и в квартире Морса было сумрачно.

Вошел хозяин с подносом, поставил перед сержантом огромную чашку, налил в нее из заварного чайника совершенно черной заварки и предложил:

– Воду и сахар – по вкусу.

– Я живу здесь почти сорок лет, – рассказывал Исаак Морс несколько минут спустя. – Это я сейчас такой… э… хилый, а в молодости был ого-го! Был бойцом ЭЦЕЛя, воевал в синайскую кампанию, потом в шестьдесят седьмом тоже… В общем, видел всякое, но никогда не приходило в голову, что могу испугаться того, чего не существует… В этой квартире мы жили с Орит, но жена умерла пять лет назад, дети разъехались, сын у меня в Америке, дочь живет с мужем в Хайфе… А я один. Справляюсь, не жалуюсь. Но вот месяца полтора назад просыпаюсь ночью от того, что кто-то ходит по салону. Ходит и бормочет. Я подумал, что забрался грабитель. Пистолета у меня давно нет, я взял тяжелый подсвечник и выглянул в салон. Никого! Но слышу – бормочет. Причем прямо над ухом. Сначала невнятно, а потом совершенно отчетливо: «И будешь ты проклят… И дети твои, и внуки твои…» И шаги… Я включил свет – никого. И сразу тихо стало – этот перестал бормотать, будто света испугался. Я постоял минуту, было тихо, и я решил – померещилось. Выключил свет… И слышу опять: «Будешь проклят…» Так и не спал до утра, ходил и слушал. А тот тоже ходил, шаги были тяжелые, и бормотал…

– На иврите?

– А на каком еще? Других языков я не знаю!

– А утром?

– Как начало светать, шаги прекратились, и голос замолчал… Я уже на пенсии, на работу мне ходить не нужно, я и спал почти весь день, отсыпался. А потом… Шаги раздались ровно в полночь, я лежал в спальне и посмотрел на часы. В салон я выйти не то, чтобы побоялся, но было как-то неприятно… Лежал, слушал, а он ходил и бормотал. До рассвета… И началось с тех пор… Каждую ночь, как по расписанию: в полночь является, бормочет, ходит, на рассвете исчезает. И все время посылает на меня и мою семью проклятия.

– Почему не обратились в полицию сразу? – спросил Беркович.

– А вы бы сами обратились? – вскинулся Морс. – Этот ваш сержант, как его, приходил на прошлой неделе, так он с собой врача привел, тот на меня смотрел, как на идиота, я что, не вижу? Собственно, – сник Морс, – я от полиции ничего и не жду. Заявил, думал, вы что-нибудь посоветуете… Жить здесь я больше не могу, сил нет. Придется менять квартиру. Пусть новые жильцы с этим голосом разбираются. Может, их он проклинать не будет… Я бы, скажу честно, терпел и дальше, но месяц назад внук в Хайфе дорогу переходил, его машина сбила, он до сих пор лежит в больнице «Рамбам». А голос сказал в ту же ночь: «Ну что, сбывается проклятие? Ну смотри…» На следующее утро я дал объявление о продаже квартиры…

– Покупателям вы о голосе не говорите? – спросил Беркович.

– Нет, конечно. Приходили одни, мы уже почти сговорились. Может, в воскресенье будем заключать договор.

– Зачем же вы тогда обратились в полицию? Все равно съезжать…

– Так ведь не хочется! Я тут сорок лет прожил! Я думал: вдруг вы что-то посоветуете? Но когда увидел вашего сержанта с врачом…

– Сегодня ночью этот… м-м… призрак тоже появлялся?

– Да, как обычно. Я в салон уже не выхожу, мне и из спальни слышно, как он ходит. Бум-бум… И проклинает.

Беркович допил чай и поднялся. Мебель в салоне Морса была старой – не антикварной, а просто старой рухлядью. Только три вещи здесь были новыми – телевизор «Сони» на древнем столике, видеомагнитофон JVC, стоявший рядом с телевизором, и кондиционер под широким окном. Кондиционер тихо жужжал, в салоне было прохладно, и Беркович представил себе, какая здесь была духота в прежние, дотехнические времена.

– Телевизор я смотрю до полуночи, – сказал Морс, проследив за взглядом Берковича. – Однажды засиделся, так ровно в полночь этот мне прямо над ухом завопил свои проклятия.

– Только голос? – спросил Беркович. – Призрак ведь имеет какое-то тело, пусть прозрачное, но все же… Он ведь ходит, вы говорите…

– Ходит, да. Слышны шаги, голос – и все.

– Вы можете сказать, когда это началось?

– В начале июня, то ли третьего, то ли четвертого. Послушайте, сержант, если вы мне не верите… Почему бы вам не переночевать у меня? Сами услышите, тогда и поверите.

– Собственно, – сказал Беркович, – я и сам хотел вам предложить…

В десять вечера, поужинав с Наташей и предупредив ее о ночном приключении, Беркович пришел к Морсу. Старик постелил сержанту в салоне на диване и сказал:

– Если станет холодно, нажмите вот на эту красную кнопку. Обычно я ставлю на максимум, потому что иначе в спальне жарко… Спокойной ночи.

Старик долго возился за стеной, потом затих, но Беркович был убежден в том, что Исаак не спит, а прислушивается к происходящему в салоне. Сержант погасил свет, сел в кресло, спать ему не хотелось, да и не должен он был спать – не для того пришел.

Ровно в полночь чьи-то грузные шаги разорвали тишину, и мрачный голос произнес:

– И будешь ты проклят, Исаак, и дети твои будут прокляты, и внуки…

Беркович всмотрелся в темноту – ничего, никаких светлых пятен или прозрачных тел… Только голос и шаги. Шаги показались Берковичу странными, будто невидимка топал не по полу, а по воздуху, где-то на уровне груди. Беркович встал и вышел на середину салона. Шаги, как ему показалось, доносились теперь со стороны окна. Он подошел ближе – шаги удалились к дивану… Привидений Беркович не боялся, но ощущение было очень неприятным, томление какое-то, предощущение ужаса… Можно было представить, что чувствовал бедный старик.

Берковичу стало душно, хотя кондиционер работал на полную мощность, и ощущение духоты было, конечно, субъективным. Он подошел к окну и сдвинул раму – хотелось глотнуть жаркого уличного воздуха и прийти в себя.

Он действительно пришел в себя – исчезли и голос, и шаги.

«Наверное, на улице слишком шумно», – подумал Беркович и отошел вглубь салона. Здесь уличный шум не был слышен, но не было и шагов, а голос больше не изрыгал проклятий. Странная мысль забрезжила в мозгу сержанта. Постояв минуту в тишине, он закрыл раму и…

– …Детей твоих и внуков твоих, – немедленно сказал голос.

– Тьфу, – в сердцах сплюнул сержант, улегся на диван и заснул, хотя призрак продолжал ходить по салону и бормотать проклятия.

Встал Беркович рано и попрощался с Морсом, сказав:

– Сегодня он не придет. А квартиру не продавайте ни в коем случае.

До полудня Берковичу не удалось присесть ни на минуту. Сначала пришлось доказывать прокурору, что ордер на обыск совершенно необходим. Потом с оперативной группой Беркович прибыл на место и обнаружил именно то, что ожидал. Допрос задержанных не отнял много времени – улики были налицо, врать не имено смысла. В кабинет инспектора Беркович вошел, когда на часах было уже четыре.

– Хорошая работа, – встретил сержанта Хутиэли, – мне уже доложили. Расскажи, как догадался.

– Случайно… – вздохнул Беркович. – Если бы не открыл окно…

– Но ведь открыл, – хмыкнул Хутиэли. – Почему?

– Да так, пришло в голову. Звук, по моим ощущениям, шел откуда угодно, только не снизу, не от пола. Шаги на уровне груди… Когда я открыл окно, звук исчез, а когда закрыл, появился опять. Тогда я и подумал о генераторах ультразвука. Ну, вы знаете: если направить звук на стекло, то ультразвук преобразуется в обычный, и с противоположной стороны можно услышать все, что угодно оператору… Дальше – просто. В доме напротив были открыты окна в квартире на третьем этаже, свет там был погашен, но я разглядел какое-то движение. Аппарат мы обнаружили без труда, они ведь не ждали, что нагрянет полиция, думали, старик уже готов, на воскресенье ведь назначено подписание договора о покупке квартиры.

– Они – это кто? – спросил Хутиэли.

– Братья Абу-Амаль. В сорок восьмом их семья бежала из Тель-Авива. Думали – ненадолго, и в одной из стен устроили тайник, где спрятали семейные реликвии и ценности. Не хотели все это тащить с собой, боялись… Но вернуться не удалось, шли годы, в квартире поселился Морс с женой. Морс, ясное дело, ни о каком тайнике не знал. А в прошлом году сыновья Абу-Амаля приехали в Израиль и сняли квартиру на Бограшов – напротив квартиры Морса. Цель была – либо выжить старика, либо заставить продать квартиру. Когда окна в салоне были открыты, аппарат не действовал, и Морс жил спокойно. А потом началась жара, он включал на ночь кондиционер и закрывал рамы… Вот тогда и появился голос-призрак. Собственно, старик был уже готов на все…

– Если бы не догадливый сержант, – подхватил Хутиэли. – Тайник нашли?

– Конечно, – кивнул Беркович. – Послушайте, инспектор, как вы думаете, мне положены проценты с найденной суммы? Мне бы они не помешали…

– О Господи! – воскликнул инспектор. – Эта молодежь только о деньгах и думает!

– О деньгах, о доблести и о славе, – подтвердил сержант.

Убийство на вилле

– Знаете, инспектор, – сказал сержант Беркович, – это совершенно разные ощущения. Одно дело, когда тебе сообщают об убийстве, случившемся где-то, и ты занимаешься расследованием, не зная никого из тех людей, кого предстоит допрашивать. И совсем другое – когда находишься в знакомой компании, и убийство происходит буквально на твоих глазах. Чувствуешь себя совершенно не готовым к расследованию. Руки опускаются…

– Да, я понимаю, – кивнул Хутиэли. – Мне тоже как-то раз пришлось расследовать преступление, случившееся в соседней квартире. Очень неуютно. Все время боишься ошибиться. Я даже подумывал о том, чтобы передать дело другому следователю и смотреть на все со стороны.

– Но вы этого не сделали?

– Нет, так же, как и ты. Кстати, о деталях я все еще ничего не знаю.

– О, – сказал Беркович, – какие там детали…

– Но ведь судьбу преступника решила именно деталь, на которую он не обратил внимания, верно?

– Да… – протянул Беркович.

Трагедия, которую обсуждали утром во вторник инспектор Хутиэли и сержант Беркович, произошла прошлым вечером на вилле «русского» бизнесмена Иосифа Марова. Маров приехал в Израиль в самом начале алии девяностых и являл собой один из немногих примеров замечательной абсорбции. В день приезда ему исполнилось двадцать, он был молод и энергичен, полон сил и главное – замыслов. Бизнес свой Иосиф начал с того, что открыл с приятелем мастерскую по ремонту автомобилей. Через три года Маров владел сетью таких мастерских, куда любили обращаться все «русские» автолюбители. А потом, владея уже нешуточным капиталом, Маров, естественно, пожелал стать монополистом на «русском» рынке и скупил все авторемонтные мастерские, которыми владели его бывшие соотечественники. В личной жизни у Иосифа тоже все было в порядке – он женился на красивой девушке Ире, приобрел виллу в престижном районе Рамат-Авива, детей у них, правда, не было, но зато было, как казалось Иосифу, много времени в будущем – достаточно, чтобы произвести на свет и детей, и внуков, и правнуков.

Судьба, однако, распорядилась иначе.

Беркович были знаком с Маровым еще на «доисторической». Борис следил за карьерой старого приятеля с интересом, понимая, что подобные деловые таланты – явление редкое, и завидовать быстро растущему богатству Иосифа нет никакого смысла. Виделись они редко, но раз в год Маров собирал старых знакомых у себя – справляли день рождения хозяина. Вчера Иосифу исполнилось двадцать восемь – возраст расцвета. Никто и предположить не мог, что этот вечер станет для Иосифа последним.

В огромном салоне виллы собралось человек пятнадцать. Беркович приехал с Наташей, которой Маров не нравился, она считала его выскочкой и типом, неприятным во всех отношениях. Но отказываться от приглашения Борис не стал, пообещав Наташе «слинять» при первом удобном случае. Гости переходили от стола к столу и от группы к группе – вели светские беседы. Иосиф блистал, рассказывая анекдоты из жизни «новых русских». Ира подсказывала мужу, когда тот забывал какую-нибудь деталь сюжета. Из гостей Беркович не знал никого – насколько он понял, здесь собрались бизнесмены новой израильской формации, которые, как и Маров, сколотили капитал (не такой, впрочем, большой, как у Иосифа) за годы большой алии. Часов в десять, после того, как успели выпить и за процветание Израиля, и за процветание алии, и даже за процветание заокеанских родственников именинника, Иосиф сказал:

– Извините, я вас ненадолго покину, а, когда вернусь, расскажу анекдот о трейлере и «мерседесе».

– Йосик хочет полюбоваться своим приобретением, – объяснила Ира, когда муж вышел из салона. – Он вывез из Питера большую коллекцию марок, и здесь продолжал ее пополнять. А когда появились деньги, так он вообще, по-моему, потерял голову. Сегодня купил марку, которая стоит сто шестьдесят тысяч!

– Шекелей? – спросил Беркович, решительно не представлявший, как можно отдать сумму, равную стоимости квартиры, за какой-то кусочек бумаги.

– Долларов, конечно, – сказала Ира, бросив на Бориса снисходительный взгляд. – Йосик просто вытерпеть не может, каждый час смотрит на эту марку. Уверяю вас: насмотревшись, он предложит всем полюбоваться на это сокровище.

– Сколько же стоит вся коллекция, – спросил один из гостей по фамилии Беккер, владелец большого «русского» магазина, – если только за одну марку Иосиф выложил такие деньги?

– И не спрашивайте! – воскликнула Ира. – Если разоримся, то, продавая марки, безбедно проживем до старости.

– Боря, – прошептала Наташа на ухо Берковичу, – может, достаточно? Может, смотаемся отсюда по-английски?

– Сейчас, – ответил Беркович, – с Иосифом нужно все-таки попрощаться. Подожди минуту.

Ждать пришлось почти полчаса. Хозяин все не возвращался, и гости начали прявлять нетерпение. Ира сказала «Сейчас я его приведу» и отправилась в кабинет. Через несколько секунд истерический крик достиг не только салона, но был слышен, наверное, даже в районе нового торгового центра. Беркович отреагировал мгновенно.

– Всем оставаться на местах! – крикнул он и в две секунды преодолел коридор, отделявший салон от кабинета Иосифа. Дверь была полуоткрыта, Беркович ворвался в комнату и увидел лежавшего на полу хозяина. Ира стояла, схватившись рукой за угол шкафа, глаза ее закатились, она готова была упасть в обморок. Под головой Иосифа растекалось кровавое пятно. Рядом валялся стальной прут – орудие убийства.

Первым делом, не обращая внимания на Иру, Беркович проверил, открыта ли входная дверь виллы. Дверь была заперта на задвижку. Значит, либо убийца находился среди гостей, либо среди гостей был его сообщник, выпустивший негодяя на улицу и закрывший за ним дверь.

Вернувшись в кабинет, Беркович вызвал полицию и скорую помощь, крикнул Наташе, чтобы она увела Ирину, выглянул в салон и приказал ошеломленным гостям не двигаться, ничего не трогать и вообще вести себя до прибытия полиции тихо и как положено важным свидетелям. Только после этого сержант приступил к осмотру места происшествия.

Судя по всему, Иосиф сидел за столом и разглядывал свое приобретение – марку стоимостью в полторы сотни тысяч. На бархате стола лежал небольшой альбом для марок, пинцет, выпавший из руки Иосифа, валялся справа, а рядом с альбомом стояла бутылочка с бензином и пипеткой для обнаружения водяных знаков. Альбом был раскрыт, страницы были заполнены марками. Беркович внимательно осмотрел поверхность стола, опустился на колени и заглянул вниз. Попытался открыть ящики, но все они оказались заперты на ключ.

Берковичу было приблизительно понятно, как все произошло. Кто-то из гостей (кто же еще?) пожелал иметь ценную марку – сто шестьдесят тысяч долларов на дороге не валяются. Он вошел в кабинет, ударил хозяина по голове стальным прутом, Иосиф попытался встать, сдвинул кресло, но упал на пол лицом вниз. Убийца забрал марку и преспокойно вернулся к остальным гостям.

Но, черт возьми, он же должен был понимать, что подозревать станут каждого! Будут расспрашивать, выяснять, кто и когда выходил из салона. Значит, отсутствовать он должен был буквально считанные секунды, у убийцы не было времени не только привести себя в порядок, но и спрятать марку! Значит, достаточно обыскать всех присутствоваших… Нет, это не годилось. Не настолько убийца глуп – наверняка марки при нем нет. Скорее всего, ситуация подобна знаменитому «Исчезнувшему письму» Эдгара По – марка находится на одном из видных мест, но никому не приходит в голову посмотреть именно туда…

Был, однако, еще один момент, приводивший Берковича в смущение. Он не понимал, что именно его смущает, и злился. Когда приехала следственная бригада, Беркович оставил с гостями одного из полицейских, а сам вернулся в кабинет и еще раз внимательно осмотрел стол. Поняв, наконец, что именно показалось ему подозрительным, Беркович кивнул сам себе и вышел, бросив эксперту Вилли Коэну:

– Работай спокойно, думаю, что это дело мы сегодня закончим.

В салоне было тихо, как на кладбище. Звук в телевизоре выключили, и «Пополитика» производила странное впечатление немого кино, где один комик никак не мог попасть другому ногой в глаз. Наташа сидела на краешке дивана и смотрела на Бориса испуганными глазами, в которых застыли слезы. Беркович улыбнулся ей, а другим гостям сказал:

– Господа, надеюсь, что долго вас задерживать не придется. Ясно, что вы не имеете к убийству Иосифа никакого отношения.

– Как мог кто-то войти в дом и выйти, а мы не услышали? – хрипло спросил верзила по имени Дмитрий, хозяин сети магазинов «Электро-Дима».

– Никто не входил, – пожал плечами Беркович.

– Но вы сказали… – Дмитрий хотел развить свою мысль, но Беркович не дал ему закончить:

– На столе, за которым сидел бедняга Иосиф, кое-чего не хватает. Мне кажется, что этот предмет позволит мне найти убийцу.

– Нехватает? – подал голос коротышка Аркадий, невзрачный тип, владевший, однако, выгодным делом – он продавал пиратские компьютерные диски. – Нехватает марки. Черт, из-за какой-то марки убить человека!

– Не только марки, – сказал Беркович, – но кое-чего еще. Я понимаю, что марки у убийцы нет, он успел ее спрятать. Но именно потому, что все мысли его были заняты тем, где бы спрятать марку, убийца не успел спрятать другой предмет, которым он воспользовался после того, как ударил Иосифа по голове стальным прутом…

Кто-то из женщин взвизгнул, представив, должно быть, эту картину – воображение всегда рисует более страшные сцены убийств, чем они есть на самом деле. Мужчины бросали друг на друга настороженные и злые взгляды, а Беркович наблюдал за этой сценой, прислонившись к дверному косяку. У кого-то сейчас обязательно должны были сдать нервы… Что он скажет? Попросится в туалет? Или заявит, что здесь трудно дышать и нужно открыть окно?

Дмитрий – «Электро-Дима» – встал и спросил:

– Я могу позвонить домой? Хочу предупредить, что задерживаюсь. Мой сотовый телефон в куртке, а куртка на вешалке.

– Принести вам? – осведомился Беркович.

– Я сам, если позволите…

– Пожалуйста, – Беркович пожал плечами и отступил в сторону. Когда Дмитрий проходил мимо, Беркович ловко провел руками по его карманам и извлек из правого небольшую лупу. Дмитрий вскрикнул и попытался было ударить сержанта по руке, но его уже крепко держал подоспевший на помощь полицейский.

– Лупа Иосифа, – удовлетворенно сказал Беркович. – Именно ее недоставало на столе. Все было на месте, кроме лупы. Вы ведь должны были рассмотреть марки на странице, выбрать нужную…

– Ну, лупу он сунул в карман механически, – заметил инспектор Хутиэли, когда Беркович закончил рассказ, – мысли его были заняты маркой. Куда он ее все-таки спрятал?

– Очень просто – налепил на старый конверт и, возвращаясь в салон, бросил конверт в мусорную корзину. В мусоре марку искали бы в последнюю очередь, у Дмитрия было бы время забрать конверт.

– Тебе просто повезло, – насмешливо сказал инспектор. – Если бы у этого негодяя было острое зрение, он не воспользовался бы лупой и тебе не удалось бы так легко его разоблачить.

– Ну так он сделал бы другую ошибку, – пожал плечами Беркович, – эти дилетанты всегда ошибаются. Даже убить человека толком не умеют…

Капля краски

Хамсин был жесток, как вражеский пехотинец. Он нападал на каждого, кто осмеливался, образно выражаясь, высунуть голову из окопа, а если говорить на простом человеческом языке – выйти из комнаты с кондиционированным воздухом на улицу, где не только нечем было дышать, но казалось, что жаркий воздух стоит стеной: шершавой, плотной и вечной, как Стена плача.

Беркович прошел десять метров от машины до холла Управления полиции, и у него заболела голова. Инспектор еще не появился, что показалось Берковичу странным – Хутиэли обычно приходил на службу раньше всех, и сержант не мог вспомнить случая, когда инспектор опаздывал.

«Неужели заболел?» – подумал сержант. Он не успел додумать эту мысль до логического конца, потому что на столе Хутиэли зазвонил телефон. Помедлив, Беркович поднял трубку.

– Амнон? – это был голос сержанта Горелика.

– Нет, это Борис, – сказал Беркович. – Инспектора еще нет, боюсь, не заболел ли он?

– Конечно, нет, – уверенно сказал Горелик. – Если Амнон заболеет, это будет означать, что мир перевернулся.

– Должно быть, мир действительно перевернулся, – пробормотал Беркович. – На улице такая жара, какой не было сто лет.

– А ты помнишь, какая была погода сто лет назад? – удивился Горелик. – Я думал, ты моложе.

– Я-то моложе, – уныло сказал Беркович, – но хамсину на это плевать.

– Да, – согласился Горелик. – Знаешь, что я скажу? Сохнут поступает мудро, не сообщая в своих рекламных материалах о том, какие в Израиле бывают хамсины. Иначе сюда ехали бы репатрианты только из Эфиопии – им к жаре не привыкать.

Беркович положил трубку. «Надо, – подумал он, – позвонить инспектору, вдруг действительно что-то случилось?»

Дверь распахнулась, и Хутиэли собственной персоной появился на пороге, вытирая платком вспотевшую шею.

– Привет, Борис, – сказал он. – Стоит задержаться на минуту, и подчиненный уже норовит занять кресло начальника.

– С вами все в порядке? – осведомился Беркович, возвращаясь к своему столу.

– Со мной – да, – кивнул инспектор. – А в природе полный непорядок. На перекрестке Алленби и Бен-Иегуды не работают светофоры, пробка растянулась на полкилометра, пришлось постоять. Я тебе звонил, но ты упорно разговаривал по моему телефону.

– Позвонил сержант Горелик, кстати, он искал вас…

– Подождет… Вот что, Борис, вид у тебя неважный, отправляйся домой, попробуй отоспаться. Если понадобишься, я тебя вызову.

– А вы?

– Не хочешь ли ты сказать, что я плохо выгляжу?

– Вы выглядите замечательно, но…

– Ну так что мне тогда делать дома? Внуков нянчить? Отправляйся. Считай, что это приказ.

– Слушаюсь! – бодро сказал Беркович и покинул кабинет, предвкушая несколько часов беспробудного сна.

Он сел за руль, включил двигатель, кондиционер заработал, и доменная печь, в которую превратилась машина всего за полчаса, стала понемногу охлаждаться. Беркович медленно выехал со стоянки, свернул вправо и увидев, что кто-то машет ему рукой, притормозил у тротуара. Человек, открывший дверцу машины, показался сержанту знакомым. Если бы не жара, Беркович узнал бы его сразу – это был хозяин фалафельной, расположенной напротив Управления, здесь сержант довольно часто покупал что-нибудь перекусить или холодную «колу».

– Простите, – сказал фалафельщик, – моя машина в ремонте… Если вы едете в сторону севера…

– Садитесь, – предложил Беркович. – Это ведь ваша фалафельная вон там, напротив?

– Да, вы меня знаете? Ваше лицо мне тоже знакомо. Впрочем, у меня все полицейские покупают. Мое имя Юваль Шумейкер.

Беркович вывел наконец машину в левый ряд и прибавил скорость. Вести разговоры ему не хотелось, но молчать было неудобно, и он сказал:

– Хорошо идет торговля? Не жалуетесь?

Вопрос уже предполагал, каким будет ответ, и Шумейкеру оставалось только кивнуть головой:

– А чего жаловаться? Место хорошее. Рядом Моше материей торгует, пусть он жалуется. Тряпки можно купить, а можно не покупать. А фалафель едят всегда… Простите, сержант, вы не очень торопитесь?

Беркович пожал плечами.

– Здесь, за светофором направо, живет приятель, я хотел забрать у него кое-что… Он у меня одолжил ящик с инструментами неделю назад… Это на две секунды, вас не затруднит?

– Да о чем разговор? – великодушно согласился Беркович и за светофором притормозил. Здесь начинался район коттеджей, дома были отделены от дороги невысокими заборами и небольшими садами. Впрочем, сады – слишком громкое название для пяти-шести фруктовых деревьев, стоявших перед каждым домиком.

– Я мигом, – сказал Шумейкер и выскочил в жару. Одним прыжком он пересек тротуар, помчался по дорожке к дому, взбежал на несколько ступенек и постучал в дверь. Что-то в движениях Шумейкера показалось Берковичу странным, но он не стал вдумываться – сегодня странным казалось все на свете, даже единственное белое облако, неподвижно висевшее в вышине и похожее на ковер-самолет старика Хоттабыча. Беркович лениво следил взглядом за Шумейкером, который продолжал колотить в дверь, хотя ясно было уже, что хозяина нет дома. Наконец это понял и фалафельщик, повернулся и направился было назад, но неожиданно издал вопль, который Беркович услышал даже за закрытыми дверьми машины, и показал рукой куда-то влево, где лежало что-то, невидимое за деревьями.

Поняв, что происходит что-то необычное, Беркович вышел из машины, получил немедленно тепловой удар, покрылся потом, но все же быстрым шагом подошел к продолжавшему кричать Шумейкеру. Между деревьями лежал ничком мужчина лет сорока в шортах и майке. На мужчине лежала металлическая стремянка – ясно было, что лестница упала, придавив человека.

Беркович одним прыжком пересек открытое пространство и опустился на колени перед трупом. То, что человек умер несколько часов назад, сомнений не вызывало. Похоже было, что острый край падавшей стремянки ударил человека по затылку, пробив череп. У ног трупа валялась перевернутая банка с белой краской и выпавшая из банки кисть. Левая нога покойника почти до колена была вымазана этой краской, пролившейся, очевидно, в тот момент, когда стремянка обрушилась на землю.

– Это ваш приятель? – спросил Беркович продолжавшего причитать фалафельщика.

– Да, это Ханан, – с надрывом сказал тот. – Боже мой, какой кошмар! Нужно вызвать скорую помощь! Да, и полицию тоже! Ох, простите, вы же сами полиция, я совсем сошел с ума… А скорую?

– Перестаньте кричать, – резко сказал Беркович, поднимаясь с колен и стараясь не коснуться вытекшей из ведра краски. – Станьте вон там, в тени, и ничего не трогайте.

– Я… ничего, – пробормотал Шумейкер и вытянулся по стойке «смирно».

Беркович, не чувствуя уже ни жары, ни головной боли, вернулся к машине и вызвал скорую. Потом позвонил инспектору и сообщил о происшествии.

– Давно он умер? – деловито спросил Хутиэли.

– Жара, трудно сказать, – пробормотал Беркович. – Но, скорее всего, часа два, не больше.

– Займись пока сам, – сказал инспектор. – Я пришлю эксперта. Если понадобится помощь, сообщи.

Беркович вернулся к дому, поднялся по ступенькам к входной двери. По дороге он нечаянно коснулся каменных перил и отдернул руку: перила были покрашены той самой белой краской, что вылилась из ведра. Беркович беспокойно осмотрел брюки – черт, он таки испачкался, немного, но все же…

Сержант осторожно подошел к двери и начал колотить изо всех сил. Никто не отзывался – в доме было пусто, да это и раньше было ясно, ведь Шумейкер уже пробовал войти всего пять минут назад.

– Идемте в машину, – предложил Беркович, – там хоть прохладно. Скорая сейчас приедет, а я пока задам пару вопросов.

Сев рядом с Берковичем на переднее сиденье, Шумейкер втянул голову в плечи – он никак не мог прийти в себя и что-то все время бормотал под нос.

– Как его имя? – спросил Беркович.

– Ханан… Ханан Бек. Мы давно знакомы, но сейчас редко видимся… Дела все…

– Когда вы видели Ханана последний раз?

– Когда… Он брал у меня коробку с инструментами… Неделю назад.

– У него были враги?

– Враги?.. У всех есть враги, у меня тоже… При чем здесь враги? Разве на Ханана не упала эта проклятая лестница?

– Может быть, – пожал плечами Беркович. – Он получил удар по затылку, это верно. Но могла ли это сделать падавшая стремянка – только эксперт может дать однозначный ответ.

Прибыла скорая, а следом – полицейская машина, тихая улица наполнилась звуками сирен, и сразу же начали подходить любопытные.

– Посидите минуту, – сказал Беркович, – я сейчас вернусь, мы закончим разговор, а потом я вас отвезу… Вам куда? Я вас подброшу, не беспокойтесь.

– Мне-то о чем беспокоиться? – пробормотал Шумейкер. – Это бедному Ханану…

Минут через десять, потеряв с потом не меньше трех килограммов веса, сержант вернулся наконец в машину и с облегчением вздохнул. Объясняя эксперту Левину ситуацию, он и сам восстановил в памяти все, что происходило несколько минут назад, а восстановив, понял наконец, что его все время мучило.

– Еще вопрос, – обратился Беркович к фалафельщику. – Вы сами открываете свою лавку?

– Нет, это делает Хаим, он приходит в шесть и начинает готовить… А при чем здесь?

– Ни при чем, – успокоил сержант. – А вы приходите позднее?

– Обычно – в восемь.

– И сегодня тоже?

Беркович отъехал от дома, кивнул полицейскому, перегородившему движение, и свернул на проспект.

– Сегодня? – нахмурился Шумейкер. – Сегодня я немного опоздал… Жара, не хотелось вставать… Сержант, куда вы едете? Вроде не в ту сторону…

– Возвращаемся в управление, – сказал Беркович. – Там вы объясните, почему убили Ханана Бека.

– Я?! – завопил фалафельщик и начал рвать дверцу со своей стороны, пытаясь на полном ходу выскочить из машины.

– Спокойно, – предупредил Беркович, – дверца заблокирована. Да и вообще… Упадете, расшибетесь насмерть. Лучше всю жизнь провести в тюрьме, чем на том свете…

– Когда мы приехали к дому Бека, – рассказывал час спустя сержант Беркович инспектору Хутиэли, – этот Шумейкер пошел к двери, и мне сразу показалось, что в его движениях есть нечто странное. Сначала я не понял… Видите ли, он старался не касаться перил. Он знал, что они недавно покрашены. Если не знаешь точно, то ничего и не заметишь, я, например, поднялся по ступенькам несколько минут спустя и выпачкал руку…

– Шумейкер пришел к приятелю примерно в половине восьмого, – продолжал Беркович. – Тот уже покрасил перила и собирался красить каменную скамью в садике. Шумейкер ударил Бека по затылку гаечным ключом, ключ, кстати, уже нашли… А потом повалил на тело стремянку. Ведро с краской опрокинулось, и Шумейкер запачкал обувь, несколько капель попало на ноги. Он вернулся домой, помылся, а потом отправился в фалафельную и стал ждать у стоянки Управления.

– Зачем? – поднял брови Хутиэли.

– Идея была хорошая. Он хотел взять в свидетели какого-нибудь полицейского. Вот, мол, я в присутствии полиции обнаружил труп, значит, я ни при чем.

– Ему повезло, что он нарвался на тебя, – усмехнулся инспектор.

– Да, – скромно потупился Беркович. – Но было еще кое-что… Он смыл с ног краску, но капля все же осталась, там, где он не мог ее видеть. Маленькая капля, но я обратил на нее внимание.

Убийство в жаркий день

– Жарко, – сказал сержант Беркович, войдя в кабинет. – Похоже, что скоро начнут плавиться стены зданий, и Тель-Авив потечет, как масло…

– Интересная картина, – хмыкнул инспектор Хутиэли. – У тебя образное мышление, Борис. Но мышление полицейского должно быть не образным, а точным. Нарисованная тобой картина плавящегося Тель-Авива не может соответствовать фактам и потому не свидетельствует о том, что ты сегодня в хорошей форме.

– О какой форме вы говорите, инспектор? – воскликнул Беркович. – Здесь, в кабинете, можно жить, но на улице – просто Хиросима после атомного взрыва!

– Ерунда, – отрезал Хутиэли. – Полицейский не должен быть столь эмоциональным. Полицейский по этому поводу должен сказать: «На улице температура плюс тридцать семь градусов, рубашка прилипает к спине, пить нужно каждые пять минут, и влажность достигает восьмидесяти процентов».

– Фу, – поморщился Беркович. – Все точно, как в показаниях, пригодных для использования в суде, но совершенно не интересно!

– Надеюсь, – сказал инспектор, – ты не станешь составлять отчет об осмотре места происшествия в таком возвышенном стиле?

– Нет, конечно, – сразу посерьезнел Беркович. – А что, есть место происшествия, которое нужно осмотреть?

Хутиэли покачал головой и склонился над бумагами.

– Нет, – пробормотал он. – И надеюсь, сегодня не будет.

Естественно, он ошибался и убедился в своей ошибке несколько минут спустя. Зазвонили сразу два телефона – у Берковича и инспектора. Сержант поднял трубку и услышал голос дежурного:

– Бери группу и выезжай, Борис! Улица Тосканини, девять-шестнадцать. Убийство.

В это время Хутиэли объяснял кому-то:

– Да, конечно, это наш лучший следователь. Не беспокойтесь, он уже выехал.

– Кто выехал? – поинтересовался Беркович, положив трубку.

– Ты, конечно! Машина ждет внизу, убийство.

– Очень лестно слышать, – сказал Беркович, быстро собираясь на выход, – что тебя называют лучшим следователем.

– Если разберешься по горячим следам, – сказал Хутиэли, – я это мнение передам начальству.

– В такую жару, – согласился сержант, – следы могут быть только горячими, это ясно…

На узкой улице Тосканини полицейские машины стояли на тротуаре, а дорогу перегородила машина скорой помощи. Беркович с экспертом и фотографом поднялись в лифте на шестой этаж и вошли в кабинет врача-дантиста Даниэля Зальцмана. Врач, мужчина средних лет, лысый, как Фантомас, сидел на медицинской кушетке в углу и выглядел не лучше, чем труп молодой женщины, лежавший в зубоврачебном кресле. Пуля попала женщине в затылок, смерть наступила мгновенно, крови было очень мало. Эксперт и фотограф занялись убитой, а Беркович подошел к дантисту, около которого стоял полицейский из патрульной бригады.

– Вы Даниэль Зальцман? – участливо спросил Беркович. – Это произошло на ваших глазах?

– Он мог убить меня! – вскричал врач, и лысина его покрылась каплями пота. – Я стоял рядом с Эстер!

– Женщину звали Эстер…

– Эстер Михельсон, она моя постоянная пациентка. Пришла сегодня, как обычно, ей нужно было продолжить лечение второго коренного зуба слева, который…

– Неважно, – перебил Беркович. – Что произошло, когда госпожа Михельсон села в кресло?

– Что произошло! Я взял инструмент, но не успел еще подойти к Эстер, вдруг открылась дверь, появилась рука с пистолетом, прогремел выстрел, и Эстер… О Господи! Кошмар! Я чуть сознание не потерял! Пришел в себя через минуту или две, не помню…

– И бросились в погоню…

– В погоню? Я что – псих? Он бы и меня убил! Я позвонил в полицию – вот что!

– А где ваша секретарша? В приемной никого нет.

– Рина? Она сегодня отпросилась, придет после обеда, у нее какие-то дела в Национальной службе страхования, она мать-одиночка и новая репатриантка к тому же…

– Понятно, – сказал Беркович. – В приемной было пусто, убийца вошел, выстрелил и спокойно вышел. Вы видели только его руку или лицо тоже?

– Я и руку толком не видел! Он выстрелил, а я…

– Да-да. Извините, я вас на время оставлю, не покидайте кабинета, пожалуйста.

Беркович подошел к эксперту, закончившему осмотр трупа.

– Стреляли скорее всего из «беретты», – заявил эксперт Фукс. – Извлечем пулю, скажу точно. Тело можно унести.

– Распорядись сам, – сказал Беркович, – я поговорю с соседями.

Сказать это было куда проще, чем осуществить. На шестом этаже, где размещался кабинет дантиста, было еще две квартиры, и обе оказались заперты, на долгие звонки никто не отвечал. Этажом ниже в одной из квартир шел ремонт, и румыны-рабочие утверждали на ломаном иврито-русском наречии, что мимо по лестнице никто не поднимался и не спускался по крайней мере вот уж два часа. Значит, убийца скорее всего поднялся на лифте и спустился тоже. Если он не полный идиот, то выбрал, конечно, время, когда в лифте никого не было – зачем ему лишние свидетели? Опрашивать жильцов смысла не имело – если рабочие утверждали, что никто по лестнице не поднимался, значит, и жильцы первых этажей не могли никого видеть. Все же Беркович поручил Науму Пундаку из патрульной группы обойти все квартиры и задать жильцам несколько простых вопросов.

Сам же сержант спустился вниз и вошел в будочку сапожника, сидевшего в подъезде прямо за входной дверью. Будочка была совершенно открытой, жара здесь была, как на улице, сапожник сидел, сняв с себя почти всю одежду – на нем были только огромные яркие шорты.

– А! – воскликнул он, увидев подошедшего полицейского. – Сейчас вы спросите, видел ли я кого-нибудь, кто вошел в лифт в промежутке между десятью и половиной одиннадцатого!

– Спрашиваю, – улыбнулся Беркович, – видели ли вы, кто вошел в лифт в промежутке между десятью и половиной одиннадцатого?

– Отвечаю, – радостно сказал сапожник. – Никого не видел!

– Были заняты работой? – разочарованно спросил Беркович.

– В такую жару? Нет, я сидел вот тут и смотрел на улицу. День сегодня просто ужасный. Ни одного клиента. Да это ладно – в дом вообще никто не входил. И не выходил. Из чужих, я имею в виду.

– Вы уверены? – осторожно спросил Беркович.

– Хм… А моя фотография будет в газете, если я выступлю в суде?

– Обязательно, – пообещал сержант. – Анфас и в профиль, как пожелаете.

– Так я вам повторю для протокола: из чужих никто не входил и не выходил. А из своих в эти полчаса вышел только Эрик Виан с третьего этажа. Я, помню, его еще спросил: «Охота вам в такое пекло?» А он мне в ответ: «Надо, дела».

– В какой квартире он живет?

– Он здесь не живет. Виан снимает офис на третьем этаже, не знаю, чем он занимается, по-моему, просто жулик. Ну, из тех, что продают всякую ерунду.

– Когда вы его видели, Виан был спокоен?

– В такую жару? Нет, конечно. Посмотрел на меня, как на террориста и выбежал.

Поблагодарив сапожника за информацию, Беркович поднялся на третий этаж и здесь действительно обнаружил запертую дверь офиса с табличкой: «Ариэль Виан. Покупки и продажи. Телефоны…»

– Очень удобно, – пробормотал Беркович, переписывая на листок оба номера, среди которых был и номер сотового телефона. Достав свой аппарат, он набрал девять цифр и полминуты спустя услышал бодрый голос:

– Виан. Слушаю вас.

– Полиция, – сказал Беркович. – Хотелось бы задать вам два-три вопроса.

– По какому поводу? – голос Виана сразу зазвучал в миноре.

– В доме, где находится ваш офис, произошло преступление. Вы могли что-то видеть…

– Когда? – растерянно сказал Виан. – Я ушел еще утром, все там было тихо.

– Где вы сейчас? – спросил Беркович. – Лучше, если вы на несколько минут заедете в офис. Повторяю, я вас надолго не задержу.

– Ну хорошо, – вздохнул Виан. – Буду через четверть часа.

«Знаем мы, что такое четверть часа для израильского дельца, – подумал Беркович. – Придет через час и даже не извинится».

Виан появился десять минут спустя – высокий мужчина лет сорока в рубахе навыпуск. Не отрывая подозрительного взгляда от сержанта, он последовал с Берковичем наверх, открыл дверь и ввел полицейского в свой кабинет, оказавшийся захламленной комнатой, давно требовавшей ремонта.

– Спрашивайте, – сказал Виан, показывая Берковичу на стул. – Что случилось, собственно? Что за преступление?

– Вы знаете врача по имени Даниэль Зальцман?

– Зальцман?.. Нет, впервые слышу. А что, его убили?

– Нет, убили его пациентку. Зальцман принимает на шестом этаже.

– Внизу нет его вывески, – нахмурился Виан.

– Верно, – кивнул Беркович. – Вывеска есть только на двери кабинета.

– Ну… Я никогда не поднимался на шестой этаж, – пожал плечами Виан. – Откуда же мне знать… Так он жив, этот врач?

– Он жив. Кто-то хотел, видимо, свести счеты с одной из его пациенток. Вошел, выстрелил и убежал. Зальцман перепугался и не сумел даже броситься в погоню.

– Могу себе представить… Я бы на его месте тоже не сумел… – передернулся Виан.

– Вы уверены, что никогда не видели Зальцмана? – спросил Беркович.

– Уверен, – отрезал Виан. – Я вообще терпеть не могу дантистов. Если бы хоть раз увидел этого Зальцмана, то уж запомнил бы, не сомневайтесь.

– Да, я тоже так думаю, – согласился Беркович со странной интонацией в голосе. – Скажите, господин Виан, вас не очень затруднит поехать со мной в управление? Нужно официально зафиксировать ваши показания.

– Но я ничего не показал, – удивился Виан.

– Почему же, – неопределенно отозвался сержант. – Так вы…

– Хорошо, – пожал плечами Виан. – Никогда не был в полиции.

Перед концом рабочего дня Беркович вошел в кабинет и сел за свой стол напротив инспектора Хутиэли.

– Ну? – сказал инспектор. – Можно ли тебя считать лучшим следователем управления?

– По-моему, да, – потупился Беркович. – Убийца арестован.

– Вот как? – поднял брови Хутиэли. – Кто же это?

– Да один тип, у него контора на третьем этаже. Купля-продажа. Убитая была его любовницей одно время… Он видел, как женщина поднималась к врачу, взял свой пистолет, поднялся следом и выстрелил. Потом спустился к себе, спрятал пистолет и покинул здание… Я получил у прокурора разрешение на обыск, пистолет нашли, из него действительно недавно стреляли. Думаю, Фукс легко докажет, что женщину убили именно из этого оружия.

– Отлично, – кивнул Хутиэли. – Но как ты вышел на этого типа?

– Случайность, – сказал Беркович. – В разговоре с Вианом я упомянул лишь, что Зальцман – врач. А минуту спустя Виан – он ведь был до крайности взволнован и плохо себя контролировал – сказал, что терпеть не может дантистов, и с Зальцманом не был знаком. Откуда же он знал, что врач – дантист?

– Понятно, – протянул инспектор. – Но согласись, что, если бы ты не нашел пистолет, доказать вину этого типа ты бы не смог. Оговорка – не доказательство.

– Я же говорю – повезло, – согласился Беркович.

Content

Павел (Песах) Амнуэль
Расследования Берковича 2

Окно склада

Самоубийца

Выстрел в упор

Второе завещание

Вышивка бисером

Чикаго по-израильски

Последняя причуда миллионера

Смертельный чай

Рухнувший дом

Сгоревшая сережка

Смертельная царапина

Вавилонская монета

Пакетик с золотым песком

Голос в ночи

Убийство на вилле

Капля краски

Убийство в жаркий день