Леонид Лысенко

«ЧЕРНЫЙ ЭШЕЛОН»

НАЛЕТ

Тягуче гудели тополя в палисаднике, со скрипом и стуком задевая крышу, над нею и садом низко проплывали клочья облаков, разорванных ветром. В доме постукивали ходики; свет керосиновой лампы косо ложился на пол, на печь, освещая край стола и лавки под окнами. Тревожный ветер, тревожный стук, тревожный неверный свет…

Хозяин дома Иван Печкур, прижав кулаки к густым седеющим усам, морща покатый лоб, сидел за столом навалившись на него широкой грудью. Перед ним стоял только что появившиеся машинист Курбанов и его помощник — плечистый рябой Алехин…

Прошла минута-другая тяжелого гнетущего молчания. Печкур отнял кулаки от лица и снова обвел нежданных гостей настороженным взглядом. Курбанов шумно дышал, его черный форменный китель потемнел от пота и крови. На тонкой молодой шее билась жилка, из-под густого черного чуба поблескивали глаза. Алехин кривил губы. Ореховые его глаза бегали с предмета на предмет. Он нервно проводил ладонью по своей гимнастерке, тоже покрытой свежими кровяными пятнами. В голубых глазах старика вспыхнуло выражение озадаченности и недоверия.

— Курбанов, говори толком: где эшелон? Куда делся? Где люди, что с ними?

Печкур приподнялся: Требовательно тряхнул редкими седыми волосами, сквозь, которые просвечивал крутой череп.

— Что ж ты воды в рот набрал?

— Говорить больше нечего, — устало ответил Курбанов.

— Как так нечего! — вскинулся Печкур.

— А так, — Курбанов отбросил со лба чуб, — фашисты как с неба на голову свалились…

Печкур куснул ус.

— Вас кто-то продал?

— Понятия не имею…

Печкур теребил усы и смотрел на Курбанова, точно видел его впервые.

…Как-то приехал из далекого Ташкента на стажировку машинист Пулат Курбанов и в клубе на танцах познакомился с нарядчицей Таней Печкур. Молодые люди стали встречаться и полюбили друг друга. Курбанов попросил руку его дочери, и Печкур не стал перечить: успел уже приглядеться к парню. Курбанов, даром что только начинал, по-хозяйски относился к своему локомотиву, весь мелкий ремонт делал со своей бригадой и слесарям помогал. Печкур, в прошлом машинист, сам был таков и за долгие годы успел накрепко утвердиться в мысли: кто к работе — с душой, тот нигде не подведет. И видный из себя зять, впрочем, это Танюшкино дело…

Сыграли свадьбу. Курбанов пока перевелся сюда, в депо. Супругу свою Печкур давно похоронил, и стали жить втроем в домике над озером.

Молодые ладили. Таня любила Курбанова. И он в ней души не чаял. Втроем собирались съездить в Ташкент навестить старую мать Курбанова с младшими братом, которая все просила в письмах познакомить с молодой женой и намекала, что неплохо бы им остаться в Ташкенте… Отец Пулата, слесарь Красновосточных мастерских, большевик, пал смертью храбрых в восемнадцатом году во время Осиповского контрреволюционного мятежа.

Отпуск не состоялся. Война спутала все планы… Печкур опустился на стул и потер висок. В чем же дело? Где корень зла? В эшелоне остались: начальник депо Дубов, парторг Вагин, лейтенант Косицкий с бойцами охраны, сменный машинист Маркизов и его, Печкура дочь, нарядчица Таня… А Курбанов… Печкур даже не заметил, что стал мысленно называть зятя по фамилии, как чужого… Курбанов утверждает, что его с Алехиным прислал к нему Дубов. Даже доверил пароль. Но эшелон давно уже должен был дойти к нашим, не мог не дойти… Неужели фашисты уже так далеко ушли вперед, на Восток?.. Неужели отрезали путь?.. Не может этого быть!

Дубова, конечно, познакомили с явками, с паролем и отзывом, но так, на всякий случай. И этот случай, о котором даже не хотелось думать, произошел? Тогда почему уцелели эти двое? Ведь о связных уговора не было… Нет, здесь что-то не так. Нужно все спокойно взвесить, привести мысли в порядок…

И Печкур попытался припомнить все, что произошло в городе и на станции за сравнительно короткий, но полный событий отрезок времени.

Бой кипел под самым городом. Наши части, взрывая за собой железнодорожные пути, мосты, сдерживая яростно атакующих гитлеровцев, планомерно отступали. Клубы черного дыма окутывали дома, переулки, привокзальную площадь, станционные пути и плыли за семафор в степь, к лесам…

В депо под гидравлической колонкой стояла маневровая «овечка». Из котла, пробитого снарядом, вырывался кипяток. Тоскливый, точно человеческий, вопль окутанной паром «овечки» носился под багровым небом. Неподалеку от станции горел элеватор. Огненные языки, казалось, доставали до облаков, повисших над полями.

И все же эвакуация проходила собрано, четко, без всякой спешки.

Своевременно отправили на восток весь паровозный парк, под метелку. На станции и в тупиках ни одного вагона. Вагоны последнего эшелона загрузили токарными станками, оборудованием, а платформы — подъемными кранами и автомашинами. В классных вагонах и теплушках разместились рабочие с семьями, командный состав и воинская охрана. В депо стало хоть шаром покати. И когда эшелон тронулся, те немногие, кто оставался, сдерживая слезы, сцепив зубы, взорвали за ним стрелки.

А наутро через город, лязгая траками, прошли серые танки с черными крестами, высокие грузовики, набитые солдатней в глубоких уродливых шлемах. Германская военная комендатура деловито занялась установлением «нового порядка». Этот «порядок» очень напоминал тот, против которого молодой Иван Печкур с товарищами поднялся двадцать с лишним лет назад, только был куда «деловитей». Пока германская полевая жандармерия и наскоро набранные полицаи расстреливали ни в чем не повинных людей, немецкая хозяйственная команда принялась за перешивку путей, на свой, западный — узкоколейный лад и восстановление стрелок. На станцию стали прибывать румынские, польские, венгерские локомотивы, рассчитанные для эксплуатации на оккупированных «рейхом» территориях.

Печкур выждал некоторое время и не ошибся. За ним пришел молодой полицай и, усмехаясь, приказал явиться в депо: «Уважаемая германская администрация остро нуждается в кадрах, и инженер Мейер уже давно ждет Вас». Мейер был начальником русских локомотивных бригад, Печкура назначили мастером по ремонту.

А через несколько дней по городу разнеслась весть, что отправленная из их депо позарез нужная гитлеровцам сплотка из семи паровозов не дошла до места назначения.

Слухи о причинах аварии ходили самые разные, но Печкур-то отлично знал, что ведущий локомотив взорвался от подложенной под раму мины замедленного действия, и вся сплотка загремела под откос. Сутки на ветке не функционировало движение. Расследование ничего не дало, и гитлеровцы вынуждены были приписать диверсию партизанам.

… В этот вечер Печкур с Мейером на славу «поработали» со слесарной бригадой на канаве под паровозом. Засыпали песок в буксы, ослабили клинья и тормозное оборудование. Когда звон колокола известил о конце рабочего дня (а он при «новом порядке» ненормированный), они молча покурили в конторке и разошлись по домам.

В эту ночь Печкуру не спалось. Одолевали тяжкие мысли. За последнее время он только раз, и то мельком, виделся с сестрой Верой Ивановной. Накопилось много вопросов, возник план действий, связанный с сестрой, необходимо было ее видеть, но идти к ней самому было рискованно.

После диверсии на перегоне оккупанты особенно насторожились. В городе шли повальные облавы и аресты, и после семи вечера патруль без предупреждения открывал огонь по каждому, кто появлялся на улице, и тем более на территории станции. В депо дежурила усиленная охрана. В воротах круглые сутки торчали пулеметчики. Когда паровоз выходил из депо, его проверял дежурный офицер комендатуры. Подпольщикам нужно было разворачивать работу, а обстановка с каждым днем усложнялась: гитлеровцы буквально заглядывали в каждую щель, и малейшая ошибка или просчет были непоправимы, неминуемо грозили провалом. Поэтому Печкур с Мейером старались действовать осторожно, рассчитывая каждый шаг, чтобы не вызвать у администрации даже малейшего подозрения.

Мейеру-то проще. Как-никак он был немцем, хоть и из тех, что с незапамятных времен, еще при Екатерине, поселились на Украине, а все-таки немцем. Конечно, он советский инженер и партиец, но ведь его мало кто знает в депо и тем паче в городе. Мейер приехал из Киева накануне войны. Обком партии по его желанию оставил Мейера в городе, — значит, доверяют человеку. Печкур с сестрой тоже попросились остаться, и обком поручил Печкуру возглавить подпольную организацию как старому коммунисту, имеющему опыт конспиративной работы еще с гражданской…

…Печкур крутанул колесико сбоку лампы, чуть прибавил свет. Из-под нахмуренных бровей недобро сверкнули воспаленные от бессонной ночи глаза.

— Темните вы…

— Кто темнит?! — у Алехина затрепетали ноздри, на побагровевших от гнева щеках резче обозначились рябинки.

— Струхнули… — Дальше!

— А дальше — драпанули с паровоза. Дезертиры вы.

Алехин толкнул Курбанова в бок.

— Слыхал?

Курбанов не ответил. Он был подавлен всем происходящим. Еще совсем недавно они счастливо жили с голубоглазой Танюшей в этой самой комнате. После напряженной, но интересной работы эти стены встречали его покоем, уютом. Вместе строили планы на будущее, собирались побывать в Ташкенте, встретиться со старушкой-матерью, он мечтал показать Тане родной город, посидеть в чайхане над Саларом…

А явь — это враги кругом, неизбежность впереди и позади, там, где осталась любимая…

Все это теперь как сон. Разве бы он оставил Таню по своей воле? Человек он теперь военный и выполнил приказ командира. А Иван Иванович, которого он полюбил как родного отца, незаслуженно оскорбляет его…

Он покосился на старика. Печкур стоял враждебный, чужой, покусывал усы и сурово, требовательно-ожидающе смотрел то на него, то на Алехина.

Алехин тоже притих, угрюмо глядя себе под ноги.

Он воспитывался в детском доме. Позже подростком поступил учиться в ФЗУ. Считался «трудным». Из-за чего? Просто, когда видел несправедливость, не мог сдержаться. Заведующий учебной частью любил «заложить», а явившись под градусом в мастерскую, часто ни за что придирался к ученикам. Однажды набросился на одного мальчика и вырвал у него напильник, поранив парнишке руку до крови. Алехин, рассвирепев, сбил завуча ударом кулака с ног и ушел из училища. Как он потом узнал, завуча вскоре с треском выгнали из ФЗУ, но Алехин больше уже не вернулся. Он поступил в депо, поездил некоторое время кочегаром, а вскоре сдал экзамен на помощника машиниста. Алехина приняли в комсомол. Когда машинист Маркизов уехал в отпуск, Курбанов принял его паровоз, а помощником остался Алехин. И хотя с Пулатом они сразу сработались и сдружились, Алехин все ходил хмурый. Личная жизнь складывалась у него неудачно. Как-то познакомился с девушкой, счетоводом из конторы. Худенькая, рыженькая, вертлявая, она выглядела ребенком, когда шла под руку с могучим коренастым Алехиным. А ему она пришлась по душе. С ней переставал быть угрюмым, становился веселым и даже разговорчивым. Он просто-таки не мог на свою Лизу надышаться и, отказывая себе во многом, покупал Лизе дорогие подарки. Однажды он, прибыв под вечер из рейса, прямо в спецовке вошел в клуб и обомлел. Лиза в обнимку с длинным дежурным по станции, который из форса и на танцы ходил в красной фуражке, вихлялась в фокстроте. На Алехина она не обратила никакого внимания. Алехин не помнил, как вышел из клуба, и побрел, не разбирая дороги. Он никогда в жизни не плакал, этот парень, который кулаком мог уложить медведя, но тогда не сумел сдержать слез. Слишком бессердечно обошлась с ним Лиза, словно обогрела жарким огнем, а потом плюнула в душу…

Но вот началась война, и все личные тяготы отошли куда-то далеко. В первый же день Алехин заявился в военкомат, но ему ответили, что железнодорожники теперь те же бойцы. Алехин понял, что сейчас нужно относиться к работе втрое серьезнее, и работа поглотила его целиком.

Так как же они с Курбановым вдруг оказались вроде вырванными из войны, из борьбы, не нужными никому?..

Гитлеровцы бомбили железную дорогу, станции, разъезды. Всюду дым пожарищ, горе людское. Эшелон продвигался преимущественно ночью, пропуская днем воинские, пассажирские, санитарные и эвакуационные составы. В светлое время старались останавливаться на лесных перегонах, чтобы получше замаскироваться от вражеских бомбардировщиков.

Начальник депо Дубов, которому с начала войны присвоили звание майора, с парторгом Вагиным поставили все в эшелоне на военную ногу. Каждые четыре часа менялся караул. В штабном вагоне дежурный радист держал по рации непосредственную связь с Москвой, с наркоматом путей сообщения. На платформе находились зенитчицы, зорко следившие за небом, на тендере расположились пулеметчики, их командир, молоденький лейтенант Косицкий, неразлучно сидел у телефона в будке машиниста.

Лес темной стеной подступал с обеих сторон к эшелону. Семафор с пригорка косил багровым глазом: станция не принимала, там тяжело ухали бомбовые разрывы.

Курбанов вызвал к телефону Таню.

Сначала в трубке гудело, потом раздался звонкий женский голос: Это ты, Курбанов?

— Танюша, родная, ты меня узнала?

— Твой голос, Пулатик, из тысячи узнаю… Дежуришь?

— Да… — Таня секунду помолчала. — Как сменишься, чайком тебя напою, твоим любимым, крепким…

В трубке послышался взволнованный вздох.

— Пулатик, родной, как думаешь, вырвемся?

— Ну, конечно, Танечка, вот скоро нам семафор откроют.

— А что там такое?

— Бомбят, шакалы…

— Может, станцию уже разбомбили?

— Ничего, отгонят, там же зенитчицы…

— Вы там осторожнее, слышишь?

Курбанов невольно улыбнулся: Таня все никак не привыкнет, что они находятся в одном эшелоне, на одном боевом посту и опасности делят поровну. Но все же ответил мягко:

— Слышу, Танечка, успокойся, пожалуйста.

Косицкий, вытянув тонкую шею из широкого воротника защитной гимнастерки, выглянул из будки.

— Шуруй, братва!

— Отправляемся? — Курбанов криво бросил трубку на рычаг, и торопливо занял свое место у реверса.

Алехин молча принялся шуровать топку. Зазвенел телефон. Косицкий выслушал приказ, весело гаркнул «есть» и обернулся к машинисту.

— Поехали!

Курбанов перевел реверс. Косицкий передвинул автомат на грудь и, повиснув на подножке, крикнул своим пулеметчикам, чтобы смотрели в оба. Зеленый огонек семафора впереди, казалось, приветливо сверкал из-за леса утренней звездой. Состав плавно тронулся навстречу зеленому сигналу. Курбанов выглянул из будки. Ветерок заиграл его чубом, овеял лицо ночным холодком. Но хотя вокруг пока все было спокойно, машиниста охватило недоброе предчувствие.

В то же мгновение какие-то темные фигуры метнулись из чащи, кинулись к паровозу, повисли на поручнях, ворвались в будку. Секунда малодушия — и все было бы кончено. Но люди, необстрелянные, ни разу не бывавшие в бою, встретили врага лицом к лицу. Косицкий уложил короткой очередью трех гитлеровцев. Курбанов схватил с рабочего столика молоток и наотмашь долбанул широкоротого немца, протянувшего было руки к рычагам. Алехин ударил лопатой по голове другого, вырвал у него карабин и здоровенным пинком столкнул с паровоза.

С тендера уже сверкали синевато-желтые прерывистые струи огня, освещая согнутые фигурки красноармейцев. То вправо, то влево поворачивались тупые рыльца станковых пулеметов, поливая горячим свинцом… Впереди на насыпь выскакивали все новые тени. Но, скошенные пулеметными очередями, падали на полотно, не добежав до паровоза нескольких метров.

Эшелон вел бои. С платформы, с тормозных площадок, из окон вагонов нестройно трещали винтовочные выстрелы. В ответ на глухой слитный лай гитлеровских автоматов. «Нужно проскочить, проскочить!..» — лихорадочно соображал Курбанов, а руки сами делали свое дело. Состав прибавил ходу, стремясь вырваться из огненного кольца.

Вдруг на лесной опушке появился танк и, ломая кустарник, лязгая гусеницами, попер, круто заваливаясь по насыпи. Луна выплыла из-за облаков, и засверкали стальные каски автоматчиков, облепивших танк, как поганки пень. Задранный вверх ствол пушки медленно опускался, словно принюхивался, выискивая добычу.

У Алехина захватило дух. «Какого черта Пулат медлит?» Он едва не заорал: «Давай задний ход!» Хотя это было бесполезно — назад дороги нет. А Курбанов сжимал рукоятку котельного крана, как затвор оружия, готового к бою.

— Подожди, подожди, шакал, — бормотал про себя машинист, и глаза у него горели ненавистью. И когда танк бугром вырос сбоку метрах в десяти и навел орудие, готовясь в упор, одним снарядом расстрелять паровоз, Курбанов рванул на себя рычаг.

В мгновение лес заревел. У Курбанова словно лопнули барабанные перепонки. Столб кипятка шириной в два — три метра стремительно вырвался из котла, пронзительным воем ударил по танку, молниеносно смыл с капота автоматчиков, ворвался в смотровые щели. Вой струи, свист пара еще не утихли, когда вдруг оглушительно ухнул взорвавшийся бензобак и танк запылал, как факел, осветив все вокруг. Это лейтенант Косицкий, подводя итог дуэли, швырнул противотанковую гранату.

Упала настороженная тишина. Гитлеровцы отступали.

Звякнул телефон. Косицкий выслушал и тут же передал трубку машинисту.

— Благодарю за службу! — сказал Дубов.

— Служу Советскому Союзу! — ответил Курбанов, едва расслышав слова благодарности.

Дубов повременил, собираясь, с мыслями. Курбанов недоуменно держал трубку возле уха: что еще понадобилось командиру?

— Сдайте немедленно паровоз Косицкому, и оба немедленно уходите, — глухо проговорил Дубов.

— Как? Куда? — у Курбанова задергалась щека.

— На конспиративную квартиру Печкура. Пароль: «Семафор зеленый». Зайдите, получите от меня пакет. Ждите там дальнейших распоряжений. Ясно? Не ясно, товарищ майор…

— Что именно, товарищ механик?

— Почему вы меня снимаете с паровоза?

— Потому что путь впереди взорван и ехать больше некуда. — Дубов на секунду остановился, а потом резко сказал: — Приказы вышестоящих начальников не обсуждаются, а подлежат немедленному и безоговорочному выполнению.

У Курбанова задергалась бровь.

— Есть, товарищ майор!

— Еще будут ко мне вопросы, просьбы?

— Только одна, товарищ майор.

— Говорите.

— Разрешите попрощаться с женой. Курбанов стиснул трубку и, услышав тревожный голос Тани, проговорил как можно спокойнее:

— До свиданья, моя ласточка, когда-нибудь в другой раз напоишь меня чаем…

Курбанов с Алехиным скрылись в лесу. И почти тотчас за их спиной загрохотало: гитлеровцы возобновили атаку…

Алехин тряхнул за плечо Курбанова.

— Что с тобой?

— Ничего… Порядок, Боря.

Курбанов горько усмехнулся: «Ничего себе, порядок!..» Перед ним все еще стоял озаренный вспышками боя лес, он видел неподвижные тела павших товарищей, отчаянное лицо Косицкого, — еще звучали в ушах голоса Дубова, Тани, и было так тоскливо на душе, точно он на самом деле предал их…

Курбанов жестко провел ладонью по бескровному от усталости и муки лицу.

— Можете успокоиться, Иван Иванович, утром мы оставим ваш дом. Так что не беспокойтесь за свою шкуру… А мы свою задешево фашистам не продадим.

Печкур сжал кулаки.

— Да как ты смеешь?!..

— А вы?

— У меня есть основания… Почему я должен верить вам на слово?..

«Как так — на слово? — удивился вдруг Алехин. — А пароль?.. А пакет?» — Пулат, а пакет-то?… Забыл?…

Курбанов даже за голову схватился: в самом деле, ведь при нем же пакет! Непонятная, обидная настороженность близкого, родного человека так вышибла его из колеи, что он даже забыл про бумажный квадратик, хранящийся у сердца. Курбанов быстро расстегнул китель, достал из внутреннего кармана письмо Дубова и молча протянул Печкуру. Тот недоуменно глянул на Пулата, на пакет, но взял, развернул на столе под самой лампой, и письмо задрожало в его тяжелых руках, а строчки, торопливо набросанные знакомым почерком, запрыгали в глазах. Овладев собой, Печкур дважды перечел написанное, пристукнул по листку ладонью. «Так, старый… Неужто совсем запугали тебя проклятые фашисты, что своим верить перестал?» Дело было даже не в лишнем доказательстве верности прибывших от Дубова. В нем самом что-то перевернулось и будто встало на место.

«Если им не поверю, то кому же? С кем плечом к плечу против врага встану? Нет, это мне урок: доверять нужно не только паролям и бумаге, а прежде всего людям, которых хорошо знаешь…»

Дубов коротко описывал неожиданный налет на эшелон, отметил храбрость паровозной бригады, взорвавшей вражеский танк. «Если удастся выйти из боя — попробуем пробиться к своим. Не выйдет — уйдем в лес». Заканчивая письмо, Дубов наказывал действовать по обстановке, обещал прислать связного. И в конце стояло; «Мы — большевики и обязаны действовать по-большевистски…»

Печкур — снял стекло с лампы, сжег письмо, сдул со стола пепел. Алехин протянул недокуренную самокрутку Курбанову.

— Не табачок, а спирт… Курбанов сделал несколько затяжек.

— До кишок достает. Голова закружилась. Где взял?

— Говорю — спирт. Довоенный запас.

Оба вздохнули. Они не замечали хозяина, словно его и не было в комнате. Алехин, согнув могучую спину и опершись локтем о колено, уставился на свою широкую ладонь, покрытую бугорками мозолей. Курбанов курил и, сощурившись, смотрел на мерцающие за окном и в щелках затемнения звезды.

Печкур подошел тяжелой походкой, наклонился и обнял Курбанова, потом Алехина, и усы у него дрогнули, а глаза повлажнели от слез.

— Ладно, хлопцы, виноват… Ложитесь-ка спать, я покараулю…

…Был тот кристально тихий ночной час, когда бледнеют звезды в позеленевшем небе, светлеет воздух над безмолвными садами и полями, острой зябкостью тумана тянет с озера, и серая, точно бязью покрытая вода не отражает высоких звезд и плакучих ив. Тихо вокруг, будто и нет войны, не топчут родную землю захватчики…

Печкур поежился от рассветного холодка. Тревожила мысль о том, что зря обидел посланцев Дубова, что одно дело конспирация, а другое — перестраховка. Уже много лет работав мастером, он на зубок знал свое дело, до мельчайших деталей и как опытный врач, мог сразу определить состояние паровоза, любого узла, агрегата. А человек, видно, посложнее машины. И подпольщик, как сапер — ошибается один раз. Опасно потерять бдительность, но не менее опасно подозревать всех в предательстве, отталкивая хороших людей от борьбы. «Мы — большевики и обязаны действовать по-большевистски», — вспоминались слова Дубова. Может быть, последние его слова…Печкур сорвал листик над головой, откусил кончик и почувствовал во рту горечь. «Танюша, дочка…» — прошептал он беззвучно, одними губами.

ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

Кто-то положил ему руку на плечо.

Печкур вздрогнул и напрягся, но тут же обмяк. Перед ним стоял молодой парень в кургузом полицейском мундире, с немецким карабином за плечом, из-под козырька фуражки парень щурил ярко-синие глаза. Это был тот самый «полицай», что явился к нему «конвоировать» в депо.

Печкур скользнул настороженным взглядом вокруг, но «хвоста», кажется, не было, и взяв парня под руку, повел к дому.

Полищук расстегнул пуговицу на воротнике, перевел дух: он очень спешил попасть сюда до света, кроме дела, многое сказать Ивану Ивановичу, поделиться, как бывало, сокровенными мыслями с человеком, который заменил ему отца. Но он интуитивно чувствовал, что старик чем-то расстроен и душевного разговора не получится. Полищук тепло поглядел на него. Иван Иванович ему дорог. Он первым заприметил рыжеватого бойкого паренька, который с подсобными рабочими катал паровозные скаты из цеха подъемки в токарный цех к бандажным станкам. Печкур взял Полищука в бригаду подручным слесаря. Когда паренек научился заливать баббитом подшипники, собирать кулисный механизм, менять золотниковые кольца и поршневые сальники, Печкур с комиссией присвоил Полищуку пятый разряд слесаря-ремонтника. И с тех пор пошел Полищук, можно сказать, в гору… Отца у Павла Полищука не было, мать жила далеко, в колхозе, и он, ночуя в общежитии, проводил в доме Печкура почти все свободное время, а в обеденный перерыв заглядывал к нему в контору. Многому научился он у Ивана Ивановича.

Шло время. Полищука назначили помощником мастера, приняли в партию. Печкур не пожалел, что дал ему свою рекомендацию. Когда началась война, Полищук, узнав, что Печкур остается в подполье, тоже наотрез отказался эвакуироваться. Он заявил в обкоме партии: там, где сражается отец, место сына… Обком удовлетворил просьбу молодого коммуниста…

Хотя уже светало, лампа в комнате продолжала гореть, напоминая об уюте и счастье, раньше царившем в этом доме.

Но едва Печкур и его утренний гость отворили дверь, как Курбанов, завидев ненавистный мундир и повязку полицая, вскочил, схватил лампу со стола и угрожающе занес ее над головой. За свое двухнедельное скитание по пути сюда они с Алехиным уже наслышались об этих предателях, выродках…

— Спокойно, Пулат, — усмехнулся Печкур. — Свой. Или не узнаешь?

— Павел… — растерянно пробормотал Пулат, разглядев лицо друга. Лампа снова очутилась на месте.

Полищук обменялся с Курбановым рукопожатием и подмигнул в сторону спящего Алехина.

— Беззаботный товарищ… Даже полиции не опасается.

— Устал он…

— Верно, проголодались вы тут. — Полищук, не спрашивая у Курбанова, откуда они с Алехиным взялись тут, зашарил по карманам, выложил на стол их содержимое: галеты, плитки шоколада, сигареты и ломтики невзрачного немецкого хлеба в целлулоидной обертке.

Печкур усмехнулся в усы.

— Снабжают фрицы…

Полищук отбросил с виска золотистую прядь, подмигнул.

— А как же, за «особые заслуги».

Печкур с восхищением посмотрел на своего питомца и только покрутил седой головой.

Пока Павел раскладывал еду, Курбанов растолкал Алехина, торопливо объяснил ему, еще не совсем проснувшемуся от глубокого, чугунного сна, что на форму Полищука коситься, видно, не надо.

— Ну, угощайтесь, что ли, на германский счет, — невесело сострил Полищук.

Печкур не двинулся с места, только Курбанов потянулся за сигаретами. Полищук смотрел на них и задумчиво тер лоб.

Алехин хлопнул Павла по спине.

— Привет полицаям!

— Да потише ты, дура! — сморщившись, огрызнулся Павел. — Твоей ручищей костыли забивать!

Все заулыбались, но Полищук остался серьезным. Он снял фуражку и озабоченно взъерошил волосы. — Важное сообщение… — Он приостановился, выжидательно глянул на Печкура. — Рассказывать, батько?

Тот кивнул в ответ.

— Выкладывай, Павло…

Полищук потер лоб и заговорил, задумчиво посматривая на небо, розовеющее над садом.

…Клубы черного паровозного дыма окутывали серебристые акации, темно-зеленую лужайку. Дождей давно не было, и копоть густо оседала на листву и траву. Маневровая «овечка», хрипло покрикивая, сеяла из поддувала искры, носилась из цеха в цех, вытаскивая на пути платформы со станками и прочим грузом… Поднявшийся внезапно ветер носил по опустевшим цехам и территории депо бумажки, клочья пакли, сметал с пола металлическую пыль. Под сводами гулко отдавались одиночные голоса и гремели колеса «овечки». В цехе промывки, где совсем совсем недавно шипели остывающие паровозы и промывальщики со шлангами лепились у паровых котлов, а слесари снимали дышла, проверяли подшипники, сейчас было совсем мертво, кругом валялись обгоревшие рыжие плетенки, и лишь под потолком тоскливо ворковал голубь.

Ветер нагнал тучи, и они, тяжелые, темные, ползли над крышами, над очисткой, где лежали горы шлака, и над поворотным кругом. Стало темно, как осенним вечером, и только за депо, за выходным семафором, над степью светилась полоска синего неба.

Полищук принимал активное участие в эвакуации депо, а по окончании работ отправился на станцию провожать товарищей. Высокая мощная «эмка» стояла под парами и застилала хвостом дыма теплушки, классные и товарные вагоны, которые железнодорожники успели заботливо окрасить-расписать пятнами для маскировки.

Где-то на противоположной окраине города завыла сирена воздушной тревоги. Залаяли зенитки. Упала одна бомба, вторая, третья… Земля загудела. Когда кончился налет, вокруг потемнело еще больше и остро запахло горевшими шпалами. Гул утих. Но небо, укрытое тучами, опускалось все ниже и ниже и, казалось, вот-вот обрушится и похоронит под собой город.

Ласточки летели низко над землей в сторону синего горизонта. Они тоскливо кричали, будто навсегда покидали родной город…

Крик ласточек болью отозвался в сердце Полищука. Провожая птиц невеселым взглядом, он вспомнил кипучую жизнь городка, частицей которой он сам был, учебу, работу, добрых друзей, с которыми сейчас попрощался, поездки в подшефный колхоз и ночи с удочками на озере под мирными звездами… Вернется ли все это?

Полищук свернул в узкий проулок. Услышав голоса, обернулся. Тощий, жилистый человек с чемоданчиком, во френче, кепке блином и очках что-то толковал спутнику — рыжему мордастому парню в сером костюме. Полищук не сразу узнал обоих, а они и вовсе не обратили на него внимания. И немудрено: когда оба надолго пропали из города, он еще совсем юнцом был и только с Крынкиным был немного знаком. Пожилой во френче был Гоштов — бухгалтер угольного склада, а рыжий-шофер Крынкин.

Павел припомнил показательный процесс, когда обоих судили за жульничество. Воровали уголь, различные материалы со склада, подделывали накладные, путевые листы, не брезговали и взятками. Главную роль играл, конечно, Гоштов, а исполнителем был Крынкин. Жуликов разоблачили, осудили на пять лет каждого. Отбыв срок, «друзья» возвратились в город как раз накануне войны…

Полищук задумчиво посмотрел им вслед. Он и сам отчетливо не осознавал, почему, но эта встреча чем-то зацепила его. Мог ли он предвидеть, что вскоре ближе познакомится с обоими и при совсем иных обстоятельствах…

…Гоштов с Крынкиным проскользнули через перрон, миновали первый путь и поднялись в свой вагон.

Тем временем в теплушке жарко обсуждался только что прошедший налет немецких бомбардировщиков.

Угрястый небритый человек в мятом пиджачке, перебивая железнодорожников, махал дымящейся папиросой и визгливо предвещал, что дела плохи и эшелон фашисты непременно разбомбят дорогой… Молодой человек интеллигентного вида, в галстуке и фетровой шляпе, вежливо возражал. Решительно отодвинув итээровца в сторону, вперед протиснулся коренастый железнодорожник, взял угрястого за шиворот и тряхнул.

— Может, ты с фашистами заодно?! Вон отсюда, гнида!.. — Угрястый схватил саквояж и пулей вылетел в двери.

— Вот такие немецким самолетам сигналы подают, это же предатели! Зря отпустили, — сказал кто-то.

Гоштов, отвесив поклон, на который, впрочем, никто не обратил внимание, взобрался на нары и положил в головах чемоданчик. Крынкин расположился напротив. Он снял шапку и взъерошил слипшиеся ярко-рыжие волосы.

Эшелон мягко тронулся. Крынкин скользнул унылым взглядом по перрону, побежавшему назад вместе с дежурным в красной фуражке. Гоштов натянул на лоб кепку и вышел в тамбур. Морщась от ветерка, он провожал взором окраинные домики, пригорки, поля и рощи. На душе у него скребли кошки. Нет, ему не было жаль, расставаться с городком. А вот чем он займется в тылу Опять бухгалтерия? Нет пожалуй, хватит. По-честному — нет никакого расчета, а возьмется за старое — в тылу живо схватят за жабры. Время военное, а у него — вторая судимость. Могут и к стенке поставить. Он криво ухмыльнулся. И для кого он, собственно говоря, должен трудиться? Один как перст. Родина? А какая это родина? Остался в двадцатом только потому, что не успел сбежать за границу. Но все ж таки остался, а его судили. Воровал?

О, он в прошлом царский офицер и знает цену хорошей жизни, его ли вина, что в понимании этом он расходится с большевиками. Пусть все верят в Советскую власть, а он и в царскую не очень-то верил, он вообще никому и ничему не верит. Вот денежки — это да. С ними не пропадешь…

Гоштов сощурился на солнце, выплывающее над степными курганами. Вдруг по земле скользнули косые крестообразные тени: вынырнувшие из-за тучи похожие на щук «мессершмитты» пикировали прямо на эшелон. Ревущий свист пронесся над составом так низко, что Гоштов отчетливо увидел немецкого летчика в очках и шлеме. Из-под черных свастик на крыльях брызнули расходящиеся веером пучки белых струй, загрохотало железо, зазвенели стекла… Гоштов не помнил, как скатился с полки, вжался в пол. Уши наполнил страшный гул, лицо ударил горячий ветер.

Багровое пламя на миг затмило синеву неба над степью, озарило падающий телеграфный столб в путанице разорванных проводов. Дружно забили зенитки. Один подбитый «мессер», жарко пылая, распустив хвост дыма и рассыпая обломки, упал за семафором. Остальные, беспорядочно побросав бомбовый груз и не поразив цели, скрылись за горизонтом. Люди, оглохшие, онемевшие, постепенно приходили в себя. Вглядываясь в их сумрачные лица, Гоштов тщетно искал выражение загнанности, въедливого страха, навсегда пригибающего к земле. Нет, скорее в их глазах читалась сосредоточенная и страшная в своей силе ненависть к врагу. И от этого он почувствовал себя здесь особенно одиноким. Пробираясь к своей полке, Гоштов споткнулся о скрюченную фигуру у стенки вагона. Крынкин! Он-то о нем почти забыл. Тот сидел на полу бледный, с жалкой улыбочкой на грязном лице.

Первое, о чем Крынкин подумал, очнувшись от ужаса, было: «На кой черт я эвакуируюсь? Чего не видал в тылу? В момент же забреют, дадут винтовку и пошлют на фронт… А там вот такое каждый день будет… Я ж дуба дам… А в честь чего? Неизвестно еще, чей верх будет. Немцы вот прут и прут…» Эшелон стоял в лесу. Состав выглядел одной сплошной темной массой: огней не зажигали. Паровоз сонно посапывал. Из-под колес плыли белесые мячики пара. Сосны зябко вздрагивали, окутанные легким туманом. Сквозь ветви колюче посверкивали звезды. В тишине ночи ухал сыч. В теплушке слышалось только тяжелое сонное дыхание множества людей. Очкастый неслышно сполз с нар, наклонился над рыжим парнем, свернувшимся на полу, дернул за плечо. Рыжий всхрапнул, проснулся, нехотя встал, натянул пиджак и молча последовал за очкастым.

Гоштов с Крынкиным сошли на насыпь, не забыв прихватить свой «багаж».

Еще не светало, но звезды уже теряли ночной блеск. Мимо деревьев, подступающих к самым рельсам, ходил часовой. Второй маячил около платформ с зенитками. Окно классного вагона слабо светилось за шторкой затемнения, кладя на насыпь бледно-желтую полосу. Когда часовой направился в голову состава, Гоштов согнулся и нырнул под вагон. Крынкин последовал его примеру.

Гоштов, уставившись куда-то вдаль, срывал с ветки листья, остро поблескивал очками. Крынкин словно прочитал его мысли и цепко сжал локоть Гоштова.

— Вернуться задумал, Осип Абрамыч? Гоштов вздрогнул.

— А ты разве нет, Степан Ларионыч?

— Почему ж не вернуться. — Крынкин злобно усмехнулся. — У большевиков мне делать нечего. Раньше соль засыпали за шкуру, а теперь как пить дать на фронт погонят. Нет, воевать мне не в силу.

— Ишь, нахватался бандитских словечек.

— Вместе же пятерку от звонка до звонка отпахали…

— То-то, ваша милость…

Опухшие глаза Крынкина хитро сузилась.

— Осип Абрамыч, а ты подумал, с чем к немцам пойдешь? Голеньким у них нечего делать.

Гоштов покосился на него.

— Резонно.

— Так как же?..

— Что-нибудь придумаем. Что?! — загорелся Крынкин.

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Крынкин надулся.

Гоштов толкнул его в бок.

— Ладно, ладно, чего скис, обтяпаем все по первому разряду. Он ядовито озирался. — Со мной, не пропадешь, ваша милость.

Через несколько секунд сумрачная чаща поглотила их…

Дорога словно дымилась. Сквозь неоседающее облако пыли ползли танки, тяжелые тягачи с орудиями на прицепе, автомашины с пехотой или груженные ящиками. Мелькали мотоциклисты с пулеметчиками в колясках, велосипедисты с автоматами на груди. Их обгоняли офицерские «оппели» и «мерседесы». Туманное утро вздрагивало от лязга гусениц и грохота тяжелых грузовиков. Гитлеровские войска шли и шли на восток.

…«Мерседес», сверкая черным лаком, свернул на обочину, пропуская встречный поток транспорта, и встал. Хлопнув дверцей, из машины вышел офицер. Поднял крышку капота и стал возиться с мотором. Гоштов с Крынкиным опасливо подошли, и Гоштов неуверенно, но довольно связно заговорил по-немецки. Продолжая копаться в двигателе, офицер повернулся и стал брезгливо рассматривать запыленных, небритых, измятых просителей, карикатурно иллюстрировавших перед ним стойку смирно. Они были так откровенно угодливы, что ему и в голову не пришло обыскать их. «Дезертиры, — догадался он. — Так что им нужно? Эшелон?.. Хм… Ну, это по ведомству Клецке… Впрочем, Клецке, без его, Вольфа, помощи все равно не обойтись. Если этот очкастый лжет, получит пулю, если же его рассказ соответствует действительности, можно рассчитывать на награду».

Офицер с треском закрыл капот, распахнул заднюю дверцу и жестом приказал обоим садиться… Клецке, заложив руки в карманы галифе, стоял у окна своего кабинета. Откинув голову с залысинами, морща длинный птичий нос, он проводил глазами прошедший мимо паровоз. Когда стук колес и шипенье пара стихли, он отошел от окна и опустился в кожаное кресло.

Перед глазами почему-то встали синие сугробы, кровавые закаты, пушки, до колес занесенные снегом, окоченелые трупы немецких солдат… Украина восемнадцатого года… Непроходимые дороги, угрюмые леса… Станции, забитые воинскими составами. Обломки вагонов под откосом. В тупиках и на запасных путях ржавеющие паровозы с потухшими топками. Пассажирские поезда с выбитыми стеклами, едва вмещающие сотни раненых немецких офицеров и солдат. Полустанки и хутора с пылающими соломенными крышами и ветряками. Клубы черного дыма над полями. Злое зарево, изрыгающее орудийный, пулеметный, винтовочный огонь… Воспоминания цеплялись одно за другое. Он лежал забинтованной головой в госпитальной палате. За окном золотом отливали купола и кресты церквей. Зеленым бархатом переливались необозримые сады и парки. Синели воды Днепра. Сосны толпились по крутым берегам. Прекрасный Киев — на всю жизнь запомнил он этот город, город необычайной красоты и несговорчивых, упрямых людей, не желавших смириться с тем, что Украина должна стать протекторатом Великой Германии. Он изучил русский язык, а секрет русского упорства так и не разгадал. Тогда пришлось убраться отсюда… Но вот Кайзера заменил Гитлер, пообещав немцам золотые горы, и, Клецке поверил в него. Что ж, теперь по воле фюрера германская армия снова здесь, и наконец-то неукротимый русский дух будет сломлен. Чин майор-инженера и должность начальника крупного паровозного хозяйства — для начала недурно. Клецке ревностно принялся за дело. В первый же день он лично осмотрел паровозный парк и даже, облачившись в комбинезон, облазил огневые топки и, осмотрев дымогарные трубы, связи, швы, отдал должные распоряжения. Однако он не намерен ограничиваться только педантичным исполнением своих обязанностей. Война предоставляет много счастливых в возможностей сделать головокружительную карьеру, а он уже не молод — ему нужно спешить.

В дверь постучали.

Клецке оправил на себе синий мундир железнодорожного ведомства, отсунул кобуру с тяжелым «вальтером» на середину живота.

— Да!

Вошел Вольф и вскинул вверх руку.

— Хайль Гитлер!

Клецке ответил на приветствие, выдержал дипломатическую паузу. Он сразу приметил загадочный огонек в глазах молодого гестаповца. Сюрприз, герр майор.

— Приятный?

— Как будто бы… — Яволь, герр майор! — Вольф козырнул и вышел.

Спустя минуту Клецке, дымя сигарой, внимательно слушал Гоштова, говорившего по-немецки. Крынкин время от времени поддакивал, хотя ни черта не понимал.

Особого доверия эти оба не внушали. Но перспектива не дать прорваться большевистскому эшелону, овладеть ценнейшим оборудованием очень заманчива. Уходя, русские совершенно опустошили депо — ни станков, ни кранов. Локомотивы подолгу простаивают в очереди под снабжением, и начальство уже не раз выговаривало ему, как-будто он виновен в этом. А тут само просится в рот, остается только разжевать… Вольф тоже явно заинтересован в этой операции, а его влияние в комендатуре нельзя отрицать. Военный комендант, конечно, выделит взвод-другой плюс роту полевой жандармерии, и все будет в порядке…

А может, здесь ловушка?.. Впрочем, исключено: русским сейчас не до этого. Да и эти два типа слишком хлипки для роли заговорщиков… Клецке суженными зрачками прицелился в Гоштова. — Это не дезинформация?!

Гоштов вытянул руки по швам.

— Помилуйте, ваша светлость. Я русский офицер, честь русского офицера…

Водянистые глазки Гоштова за стеклами очков встретились с насмешливым взглядом Клецке.

— Гут! — сухо проговорил он и встал.

Когда Полищук прервал рассказ и вздохнул, Печкур еле выдавил:

— Договаривай, Паша… — Все погибли?! — в глазах Курбанова заметались тревожные огоньки. — Говори…

Лицо Полищука посерело.

— Не все, но часть людей попала в лапы фашистам. Курбанов наклонился к нему, глаза у него остановились.

— Кого они схватили?

— Дубов, Вагин, Косицкий, Таня, еще человек тридцать ушли в лес. Остальных согнали там, еще на станции, на товарный двор и расстреляли. Женщин, стариков, детей… Павел скрипнул зубами. Ну, а сведения эти можно сказать, «из первых рук». Он, Крынкин, гад, их еще отмыть после расстрела не успел. Встретил меня и обрадовался, сволочь, когда увидел, что на мне тоже полицейский мундир. Предложил «обмыть» это «счастье». Пришлось пойти в «забегаловку» и распить бутылку самогона. Охмелел и стал бахвалиться. «Кем я раньше был? — орет. — Паршивым шоферишкой. Крутил баранку. А теперь я пан полицай — хозяин города… Правда, немцы бьют иногда по морде, но зато я могу везде брать, чего хочу. Вот это — свобода личности! Захочу — свою „забегаловку“ открою. Надо только деньгами разжиться… Ты нашего нового начальника уже видел? Бухгалтер был, конторская крыса. А теперь?.. Мы с ним дружки, понял?.. А ты за нас держись, не пропадешь!» В общем, тут он мне все и выложил… И еще кое-что добавил.

Полищук понизил голос. — «Представь себе, кореш, говорит, — я думал, майор Клецке так себе, фриц залежалый. А у него, брат, голова работает, как магнето на автомашине. И что, вообрази себе, придумал… „Я, дескать, из захваченного большевистского эшелона — черный эшелон сделаю. Пройдет он под видом обыкновенного товарняка, секретно, прочешет лес и за собой оставит виселицы…“ Тут Крынкин аж сам перепугался своей откровенности. Вцепился в меня: „Смотри никому не ляпай, Гоштов мне как старому другу, по секрету…“» Ну, я обещал держать язык за зубами, хотя, честное слово, еле удержался, чтобы тут же его на мушку не взять.

— Да-а, эксперимент… — Печкур задумался.

— Что делать будем, батя? — озабоченно спросил Полищук.

— Фашистов бить! — вскочил со стула Курбанов, — мстить будем! — он ударил кулаком по столу.

Молча слушавший все время Алехин подошел к нему и встал рядом, плечом к плечу. Печкур положил свою руку на кулак Курбанова. — Верно, затем нас здесь и оставила партия. Только бить-то надо с умом, они хитры, а мы должны быть еще хитрее.

— Крынкин собирается показать тропу к партизанам, где, наверное сейчас Дубов и остальные наши, — добавил вдруг Полищук. — Пока помалкивает, чтобы потом продаться подороже.

— Та-ак, — заинтересовался Печкур. — Откуда ж он знает?

— Он работал в лесничестве шофером и буквально исколесил все наши леса..

— И как ты на это реагировал?

— Очень просто. Сказал, что тоже с ними пойду. А что он ответил?

— Ну, сначала поартачился, а потом согласился.

— Стало быть, он тебе верит?

— Как же, мы с ним «приятели».

— Это большая удача. — Печкур привлек к себе Полищука, потрепал по затылку. Не зря служишь в полиции! Но Павел мрачно буркнул:

— Пришью Гоштова с Крынкиным…

— Ты что, Паша, с ума не сходи, — осадил его Печкур. — Держись с гадами так, чтобы комар носа не подточил. Затем тебя и послали в полицию, чтобы там свои уши иметь.

Полищук хмуро посмотрел на него.

— Тяжело… — И горячо попросил: — Пошли меня, батя, в цех или в лес. Ну нет у меня больше сил носить полицейскую шкуру и притворяться миленьким… Гоштов с Крынкиным наших людей под расстрел поставили, а я должен улыбаться их подлым рожам. Хватит с меня, сыт по горло… Печкур сердито покачал головой.

— Ну что ж, не хочешь — насиловать не будем. Можешь идти на все четыре стороны.

Полищук с опаской глянул на Печкура — серьезно это он? Печкур смотрел на него сурово.

— Зря психанул. Ты коммунист…

— Ты думаешь, нам легко было с Алехиным, когда нас Дубов снял с паровоза? — Курбанов сердито сощурил черные глаза. — Как батя сказал, затем нас здесь и оставила партия…

Полищук виновато опустил глаза.

— Иван Иваныч, Вера Ивановна на горизонте, — разрядил обстановку голос Алехина.

— Ну, мне пора, — спохватился Полищук, попрощался и направился к двери.

Печкур вышел его проводить и вернулся с сестрой.

Глянул в окно — окинул цепким взглядом тропинку, бегущую к калитке, улочку, освещенную солнцем, и опустил занавеску.

Вера Ивановна с удивлением посмотрела на Курбанова, потом вопросительно — на брата.

— Об этом после, — сказал Печкур. — Верочка, ты неосторожна…

— А что прикажешь делать?

— Для связи у нас есть человек…

— Полищук не железный… — возразила Вера Ивановна. Своей семьи у нее не было, и она относилась к Павлу, как к сыну.

— А ты железная? — нахохлился Печкур.

— Эх, Ваня. Мы с тобой уже старики. А молодых оберегать надо.

Вера Ивановна вытащила со дна старомодного ридикюля пачку листовок и отдала брату. Иван Иванович быстро спрятал их под пол.

Курбанов с восхищением бросил Алехину:

— Гляди, Борис, какая Вера Ивановна!..

Листовки были отпечатаны в той же типографии что и бланки немецкой комендатуры, даже формат и бумага были те же самые. Листовки особенно бесили гитлеровцев, но обыски результатов не дали.

— Это тоже оружие, — сказала Вера Ивановна. — Люди читают и знают, что Советская власть в городе есть, что хозяева в городе не фашисты, а мы — ее представители. Но, честное слово, если бы мне дали винтовку…

— Боевая подобралась бригада, ничего не скажешь! — улыбнулся Печкур. — Вот и Пулат говорит — бить их надо. Что ж, будем бить, не числом, так умением… Ты, Вера, в комендатуре ничего не слышала про наш эшелон?

— В комендатуре нет, но все знаю: Павлик сообщил. Я еще и поэтому пришла — совет держать. — Вера Ивановна взяла брата за локоть. — Ваня, надо же связаться с отрядом как-то. Промедление смерти подобно…

— Дубов пришлет связного.

— Ты уверен?

— Письмо от него получил.

— Кто передал?

— Вот они, Пулат с Алехиным.

Тогда другое дело. — Вера Ивановна присела на минуту передохнуть. Печкур сел рядом и, как когда-то в далеком детстве, провел рукой по ее волосам, уже серебристым от седины. Оба задумались, потом поднялись и вышли в сад. Седая усталая женщина и усатый сутулый старик с побелевшими висками.

Вера Ивановна притронулась к шершавому стволу старой яблони.

— Помнишь, Ваня? Когда-то босоногий вихрастый парнишка, забравшись на дерево, тряс ветки, а девчонка с косичками, смеясь, собирала падающие яблоки. Сад тот же, он только погустел и разросся. И небо такое же синее над озером… Все вокруг кажется неизменным. Но столько пережито и столько еще предстоит пережить…

Иван Иванович поднял грустные глаза.

— Помню, Верочка…

Они направились к калитке. Яблоня тихо шумела листвой, будто провожала их. Ведь она тоже постарела и покрылась морщинами…

Вера Ивановна открыла калитку.

— Танюшу часто во сне вижу… Как она там?

— Да она у нас боевая… — Печкур помял борт пиджака. — Пулат вот переживает. Осунулся парень. Болит у меня душа за обоих.

— Ты, Ваня, не спускай с него глаз, горячий он, — тихо сказала Вера Ивановна. — И себя береги, браток.

Печкур долго провожал сестру взглядом. Вера Ивановна шла по тротуару, держась в тени деревьев. Согретый сентябрьским солнцем воздух окутывал улицу синеватой дымкой. И странно горько было увидеть на этой с детства знакомой улице появившийся из-за поворота немецкий патруль.

Вера Ивановна спокойно, почти машинально протянула мордастому ефрейтору свой «аусвайс» — выдаваемый комендатурой не то паспорт, не то пропуск. Так же спокойно положила пропуск обратно в сумочку и пошла дальше. Одно не выходило из головы — отряд Дубова и связь с ним…

Много лет Вера Ивановна работала в дирекции депо секретарем-машинисткой, а потому прекрасно знала Дубова. Знала как отзывчивого, душевного человека, оперативного, настойчивого, с железным характером руководителя, как настоящего коммуниста. Нет, Дубов не подведет…

ТАКТИЧЕСКИЙ ХОД

Треск мотора ворвался в проулок.

— Немцы! — воскликнул Алехин.

Курбанов увидел развернувшийся на мостовой грузовик, выскочившего из кабины офицера в черном мундире. Из кузова выпрыгнули полицай и два немецких солдата.

Алехин пошарил в сенях и быстро вернулся в комнату с топором.

— Ни один гад не уйдет отсюда живым.

Курбанов бросил взгляд на полку, где хранился слесарный инструмент, выбрал тяжеленный разводной ключ.

— Бросай топор, а ты ключ! — приказал Печкур.

Курбанов с Алехиным недоуменно переглянулись: струсил старик?

Печкур грозно задвигал усами.

— Ну, живо! Что за анархия! — Он хитро прищурился. — Прошу, господа, садиться.

Пока удивленные «господа» рассаживались, он небрежно бросил на стол толстую пачку денег, взял с этажерки колоду карт, стал тасовать и разбрасывать карты «партнерам». В дверь забарабанили.

— Открыто! — крикнул Печкур — Не запираемся!

Вольф, два автоматчика и полицай Крынкин изумленно оглядели «игроков». Гестаповец ждал любого подвоха, любого сюрприза, ждал, что те, кого они выехали арестовать, встретят их огнем… Но усатый старик, рябой парень и смуглый не русского вида брюнет, азартно игравшие в карты, обескуражили его. Предположение начальника полиции Гоштова о том, что у мастера Печкура конспиративная квартира, настолько не вязалось с представшей перед ним картиной, что он сразу решил обойтись без обыска, а ограничиться лишь поверхностным осмотром. Тем не менее Вольф процедил сквозь зубы:

— Бросай карт! — Указал на распахнутую дверь. — Геен мит унс. Пойдет с нами.

Печкур встал, пряча ухмылку. Алехин с деланным сожалением поглядел на партнеров, на банк, притворно вздохнул.

Когда все вышли, Крынкин обеими руками смел со стола деньги и рассовал по карманам. Потом взял карты, щелкнул по колоде пальцем и сунул в карман.

В кабинете у Клецке был полумрак. Сквозь опущенные шторы едва пробивался утренний луч солнца. Клецке развалился в кресле, на коленях у него лежала синяя папка, которую он любовно поглаживал. Почти всю ночь он трудился над обстоятельным докладом о том, как перехватил русский эшелон с ценным оборудованием. А завершив работу, тщательно побрился, надушился французским одеколоном и теперь с удовольствием раскуривал дорогую гаванскую сигару.

Было отчего ликовать. Во-первых, теперь он не только избавится от упреков начальства, но и заслужит его признательность, обеспечив бесперебойное снабжение военных составов. Во-вторых, поставив себе задачу выловить ушедших в лес русских железнодорожников, которые, конечно, присоединялись к партизанам, разгромив весь отряд, он может рассчитывать на благоволение гестапо. А в райхе недаром говорят: «Кого любит гестапо, того любит бог…» Кроме того, они, кажется, напали на след русских подпольщиков.

В кабинет вошли Вольф и Гоштов, за ними конвой ввел старика и двух парней.

— Гутен морген! — Печкур с елейной вежливостью поздоровался.

Клецке подозрительно покосился на него.

Печкур разгладил усы.

— Собрался, вот, на смену, ребят с собой прихватил, чтоб хлеб даром не ели, а тут господин офицер появился — и нас за шиворот…

Печкур развел руками.

Вольф нагнулся к майору, что-то сказал ему. Клецке постучал по папке пальцем.

— Вы играли в карты?

— Был грех… — Печкур ухмыльнулся и почесал затылок.

— Это симуляция?

— Ну зачем же, пан начальник. Просто игра, от нечего делать…

— Как от нечего делать? — нахмурился немец.

Печкур дурашливо хихикнул.

— Да так, ваше благородие. Кино, извиняюсь, только для немцев. В вокзальный ресторан нас, русских, на пушечный выстрел не пускают. Рулетка на базаре — только днем. А нам чем заняться, когда не в ночную пашем, позвольте вас спросить? Стало быть, и режемся в «очко» до свету…

Печкур хлопнул себя по карману.

— Вот на ком отзывается проигрыш, когда не фартит карта…

Печкур поднял на гитлеровца лукавые глаза.

— А господам германскому командованию тут убытка вроде нема.

Клецке саркастически усмехнулся.

— Аргумент веский. Ну, а кто ваши партнеры?

Печкур не моргнул глазом.

— Один машинист, другой помощник.

— Откуда они? В депо я их не видел.

— С последнего нашего эшелона, извиняюсь. Эвакуированные.

— Ах, зо-о! — Клецке даже подскочил от удивления, Не замечая, что невольно перешел на немецкий язык. — Ах, так! Откуда же они здесь, и у вас на квартире?

— Да дело проще пареной репы. Взяли и по дороге смылись, под покровом ночи, так сказать. Человек ищет, где лучше, пан офицер.

Гоштов, оставшийся стоять в почтительной позе у входа, внутренне похолодел. Он ведь рассчитывал на полный успех: захватили не только хозяина конспиративной квартиры, но и неведомо откуда взявшихся в городе двух подозрительных типов. А тут на тебе…

Клецке помассировал пальцами бритую, чуть обвислую щеку. Что ж, старик, как будто, говорит правду: после захвата эшелона половина русской паровозной бригады не оказалось ни среди пленных, ни среди убитых. С Дубовым они также не могли уйти: при допросах выяснилось, что несколько человек исчезли раньше. Ну, двое из этих нескольких — Гоштов и его приятель, а остальные, значит…

Мысли Клецке приняли другое направление. Он почувствовал приятное томление в груди; кажется, господин-случай специально работает на его, Клецке, удачу.

Этих двоих можно будет использовать в операции «Черный эшелон», автором которой является именно он, Клецке. Однако не следует торопиться, нужно еще раз прощупать хитрого старика и его квартирантов.

Клецке вперил коварный взгляд в Печкура.

— Вот вы играете в азартные игры? Как же так, ведь вы коммунист, а?

— Добро… — Печкур крякнул. — Это на меня, видать, господин Гоштов накапал? Просчитался ты, бывшее ваше благородие.

Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил вчетверо сложенный лист папиросной бумаги и протянул его Клепке. Прошу познакомиться…

Клецке пробежал глазами машинописный текст, обратил внимание на гербовую печать, подписи, дату.

— Что за документ?

Печкур сделал многозначительный жест.

— Это меня с мастеров в канаву «сбуксовали». Из конторки и — бух, значит, в канаву под паровозиками копаться, подсобником. Копию приказа на руки.

Клецке, покусывая губы, долго ощупывал суженными зрачками усатого старика, точно покупатель, которому вместо облюбованного товара подсунули вдруг совершенно другую вещь. Поморщился.

— За что сбуксовали?

— За брак.

— Вы плохо работали?

— Был грех…

— Почему?

Печкур щелкнул себя по горлу.

— «Закладывать» любил… Особенно с горя, когда супругу похоронил. Кроме того, плохо платили. Кто-то из активистов на меня накапал, взяли и премии лишили. Ну и пил… — Печкур смял в руке фуражку. — С тех пор все прахом пошло. Из партии меня с треском выгнали…

Вот и вкалывай, пока не посинеешь, на канаве. Вы кого угодно спросите. Надо мной уже смеяться стали…

Клецке сухо усмехнулся.

— Получается, германская власть вас из канавы вытащила?

— Оно так и выходит…

— Сейчас вы должны хорошо работать.

— А как же, стараемся, пан офицер.

Клецке передал документ Гоштову.

— Папир правильный?

Гоштов прочитал и, не поднимая глаз, процедил:

— Документ подлинный…

— Подтверждаете? — Клецке впился в него.

Гоштов утвердительно кивнул.

— Подпись Дубова я как свои пять пальцев знаю. — Он же меня под суд отдавал… — Гоштов, согнав с лица улыбку, обернулся к Печкуру. — «Сбуксовали» тебя в канаву — это подтверждаю. А вот из партии тебя никто не выгонял. Нагло врешь. Печкур пощипал усы.

— Мне врать никакого расчета. Из партии меня исключили: кто же бракодела и пьяницу будет в партии держать? Это факт… (утверждая это, он ничем не рисковал: партийные документы были вывезены, члены партбюро — кто в лесу, кто на подпольной работе). А вот ты, гнида… При царской власти с немцами воевал, при Советской — воровал, а теперь чего? — Печкур махнул рукой. — Ты и пана офицера продашь при случае.

Гоштов схватился за кобуру.

— Убью, старый хрыч! Кленке погрозил ему пальцем.

— Тихо, тихо, пан начальник полиции.

Он задумчиво смотрел на чернильный прибор и барабанил по столу пальцами. Этот старик, во всяком случае, не прост. Даже если он действительно резидент большевистского подполья, то это пока ничем не подтверждается.

Вольф и этот Гоштов поспешили и испортили все дело. За стариком, конечно, нужно приглядывать, пусть Вольф этим и займется, но пока придется арестованных освободить.

Клецке оборвал стук.

— Господин шарфюрер, — обратился он к Вольфу, — я думаю, мы можем отпустить арестованных. — Прекратим гадание на кофейной гуще, — заговорил он по-немецки, когда Печкур, Курбанов и Алехин исчезли за дверью. — Вы, господин Гоштов, оставили меня в дураках. — Клецке так поглядел на него, что у Гоштова все оборвалось внутри. Он понял, что нужно немедленно укрепить свой угрожающе закачавшийся «авторитет», и поспешил выложить припрятанный козырь. Гоштов заискивающе поглядел на офицеров.

— Есть у меня на примете один человек… — Он сделал многозначительную паузу. — Человек этот поможет вам найти банду Дубова.

Вольф скривил рот.

— Опять пустой номер…

— Нет, нет, — засуетился Гоштов. — Не пустой! У Клецке заблестели глаза.

— Кто он?

— Мой подчиненный. Полицейский.

— Фамилии?

— Крынкин.

— Вы хорошо его знаете?

— Господи! — Гоштов деланно засмеялся, ударил себя по коленке кулаком. — Да — мы с ним, ваша милость, при Советской власти пять лет со строгой изоляцией отбухали. Я Крынкина знаю как облупленного. Мы и к вам вместе с ним пришли…

— Почему же вы до сих пор молчали?

— Господа, я вижу вы мне не доверяете. Это совершенно напрасно. Я сам только недавно узнал. Клянусь…

— Где сейчас Крынкин? — оборвал Клецке.

— На посту, ваша милость, — торопливо ответил Гоштов.

Клецке снял трубку и стал набирать номер.

Возле одноэтажного здания полиции прохаживался с карабином на изготовку сутулый полицай. Время от времени он как-то по-птичьи вскидывал голову и глядел сощуренными глазами на открытые окна.

Освещенное заходящим солнцем одно окно ярко сверкало. Второе находилось в тени, сквозь него виднелась склоненная фигура женщины в темной косынке. Оттуда доносился стук пишущей машинки.

Сутулый часовой остановил молодого стройного полицая и попросил у него закурить. Сутулый пыхнул сигаретой и снова зашагал, стуча подкованными подметками сапог по брусчатке тротуара.

Полищук миновал коридор и вошел в небольшую приемную. Снял фуражку, помахал перед лицом, влажным от пота. Дверь в следующую комнату была приоткрыта. Там натужно сипел старший полицейский, говоря с кем-то по телефону.

Вера Ивановна встала из-за машинки и закрыла дверь.

Полищук понял и подошел к ней.

Глядя потемневшими от волнения глазами на прядь золотистых волос, прилипшую к виску Павла, тихо сказала:

— Крынкина неожиданно сняли с поста.

— Зачем?

— Не знаю. Потом увезли на машине.

— Немцы?

— Да.

— Давно?

— С полчаса, — Вера Ивановна приникла к двери, прислушалась и повернулась к нему. — Узнаешь, кто вызвал Крынкина и зачем.

— Вопрос ясен. — Полищук надел фуражку.

— Как у тебя с деньгами?

Павел молча развел руками.

Вера Ивановна дала ему десять оккупационных марок.

— Хватит?

— Пожалуй…

— Будь осторожен.

— Ясно, — Полищук остановился на пороге. — Куда прийти?

— Как всегда. Придешь попозже. Для тебя ведь комендантского часа не существует.

— Где Гоштов?

— Еще утром вызвали к Клецке…

— Вот оно что… — Павел потеребил медную пряжку пояса.

— Утром в доме Ивана Ивановича гитлеровцы все вверх дном перевернули, а старика с Курбановым и Алехиным забрали…

Вера Ивановна побелела.

— Посадили?

— Не тронули.

— Как же?..

— Иван Иванович обвел их вокруг пальца.

Вера Ивановна глубоко вздохнула, ощущая, как от сердца отходит внезапная боль.

— Ну, слава богу.

— Батя у нас туго дело знает.

Вера Ивановна хотела еще что-то сказать, но во второй комнате послышались шаги. Она, мгновенно поправив косынку, села за машинку и махнула рукой. Полищук скрылся за дверью. Инженер Мейер, стараясь поудобнее устроиться на жестком стуле, не отводил глаз от Клецке, сидевшего напротив в своем глубоком кресле.

Чем продиктован этот неожиданный вызов? Может, дали где-то осечку?..

Вечерело. На письменном столе поблескивала никелированная крышка чернильного прибора, в ней отражалось розовое небо. Порывистый прохладный ветерок то и дело дергал раздвинутые шторы.

Клецке наконец прервал затянувшуюся паузу.

— Вы хорошо знаете Печкура?

— Как вам сказать… — Мейер медленно провел пальцем по своему аккуратному пробору. — Во всяком случае, старик не пользовался у большевиков авторитетом…

— Вы с ним работали?

— Незначительное время.

— Причина?

— Буквально перед войной приехал. Я уже имел честь докладывать «Гештатсполицай» и лично господину Вольфу… — Мейер спокойно, даже равнодушно, как нечто привычное, пересказал заранее разработанную «легенду». — Жил в Ужгороде, трудился инженером в депо Чоп. Когда пришли большевики, хотел эмигрировать в Венгрию, не удалось… Русские мне явно не доверяли, перевели сюда — подальше от западной границы.

Клецке буравил его глазами.

— Почему собрались эмигрировать?

— Странный вопрос, герр майор! Мог ли я примириться… И потом мой отец в Венгрии… Фабрикант…

— Вот как?

— Совладелец пивных заводов.

Клецке иронически покривил губы.

— Вы жили при большевистском режиме, следовательно — вы советский человек.

— Зачем же кощунствовать! — Мейер укоризненно покачал головой. — Я прежде всего немец, и где бы я ни был, останусь немцем, верным фатерлянду…

Клецке удовлетворенно хмыкнул.

— Не надо обижаться, коллега, я пошутил… — Отец жив?

— Писем давно не было.

— Мать?

— Скончалась несколько лет назад…

Они долго молчали.

Клецке прикинул в уме возможность использовать Мейера в своих целях. С его досье он, конечно, раньше ознакомился. Чистокровный ариец. Квалифицированный инженер. Холост. Возраст сорок пять лет. Работал здесь, в депо, энтузиазма не проявлял. Имел даже выговоры. Начальство на него смотрело косо, зная, что отец его заводчик…

Клецке повертел в руке чернильную крышку. Заслать Мейера в партизанский отряд Дубова? Вряд ли там ему поверят… Вот разве использовать Мейера как наушника… Пусть глаз не спускает с Печкура и с других русских. Как-никак все они у него на виду.

Мейер затаил дыхание. «Сейчас эта фашистская скотина предложит мне на них работать. Только бы не сорваться, какую бы пакость ни услышал…» Мейер расстегнул синюю рабочую блузу, помял в пальцах галстук. Для этого Клецке — он сын капиталиста, истинный германец, преданный их бесноватому фюреру. Мейер вспомнил родные, печальные лица жены и белокурой дочки Зиночки за окнами вагона. Они теперь далеко отсюда, среди своих. И если даже он погибнет в борьбе с этими выродками, пришедшими незвано на землю, ставшую ему Родиной, Родина позаботится о его семье…

Клецке наконец нарушил молчание, взяв быка за рога.

— От имени фатерлянда поручаю вам следить за Печкуром.

Мейер поморщился.

— Стоит ли так опасаться этих «неполноценных»?

— Ведь мы, в сущности, уже победили.

Клецке достал из шкафчика коньяк, разлил по рюмкам и поднял свою.

— Рад, что не ошибся в вас. За победу!

«Что ж, за победу, так за победу, — внутренне улыбнулся Мейер. — Только не за вашу, а за нашу».

Выпили. Мейер отправил в рот кусочек сыра. Клецке разбил о стол вареное яйцо. Очищая кожуру, пододвинул солонку и как бы между прочим спросил: — А как вы охарактеризуете секретаря-машинистку Печкур?

Мейер быстро глянул на него.

— Шапочно знаком…

— Она коммунистка?

— К сожалению, не знаю.

— А что скажете о Гоштове?

— Вы имеете в виду начальника полиции?

Клецке кивнул.

Мейер стряхнул с блузы крошки.

— Можно говорить открыто?

— Что за вопрос, мы же немцы.

— Сомневаюсь в его искренней преданности новому порядку. Малодушен, тщеславен, не чист на руку и самое главное — отъявленный трус. Сейчас он мечется, как таракан, попавший внезапно в полосу света. Не дай бог, я говорю, не дай бог, но в случае временных перемен в ходе войны он может в любой момент переметнуться к партизанам… Не успеет, как говорится в священном писании, пропеть третий петух, и он вас… то есть нас, герр майор, продаст с потрохами. — Мейер многозначительно поднял указательный палец. — Это, если хотите знать, Иуда Искариот…

— Возможно, вы и правы. Во всяком случае, как говорится у игроков, блефовать он умеет. Я это уже заметил. Ну, и последний вопрос…

— Пожалуйста. — Мейер встал и взял шляпу. Клецке вышел из-за стола, прошелся по кабинету, поскрипывая хромовыми сапогами, приблизился вплотную к Мейеру:

— Если я пошлю вас в лес с заданием помочь мне взять банду Дубова, что вы на это скажете?

Мейер вздернул подбородок.

— Посылайте, герр майор!

— Я знал, что вы так скажете. — Клецке доверительно положил на его плечо свою длинную ладонь, покрытую веснушками и рыжим пухом. — Но вы здесь мне нужнее, коллега, с Дубовым я сам рассчитаюсь. — Клецке потер лоб, что-то припоминая. — Надеюсь, разговор останется между нами.

— О, на этот счет можете быть спокойны.

— Не обижайтесь, вы же понимаете, какая у нас с вами тяжелая служба. Зато в случае удачи, герр Мейер…

Клецке взял бутылку. — Вам налить?

— Благодарю. Мне на смену.

Клецке опрокинул свою рюмку.

— Так присматривайте за Печкуром… И вообще, за всеми ними.

— Понял вас, — Мейер раскланялся и вышел.

Звезды озаряли макушки тополей около мастерских, пути, в разных направлениях рассекающие двор. В воротах маячил гитлеровец с автоматом на груди. Во дворе под колонкой пузатый немецкий паровоз 52-й серии набирал воду. Вода с шумом падала из жерла водокачки в тендер, разлетающиеся по сторонам брызги сверкали, как алмазы. На крыльцо конторы вышли Гоштов и Крынкин. Они посовещались. Гоштов ушел на станцию. Крынкин подошел к паровозу, открыв на тендере краник, напился, и, утирая рукавом мокрые губы, направился к воротам.

Немец проверил пропуск, ощупал Крынкина и бесцеремонно вытолкнул за ворота. Подобную же процедуру гитлеровец проделал и с Полищуком, тут же появившимся из-за водокачки. Под темным сводом деревьев Крынкин явно чувствовал себя неуютно. Он вздрогнул и чуть не завопил, когда Полищук обхватил его за талию.

— Ты куда ж запропал? Я думал пригласить тебя в забегаловку после смены караула.

— Вызвали вот…

— Кто вызвал?

— Клецке.

— Зачем?

— Военная тайна.

— Не скажешь?

— Голову пригрозил снять, если разболтаю.

— Он и так тебе голову снимет.

— За что?! — Крынкин остановился.

— Это ты у него спроси, — хмыкнул Полищук. — Ну пойдем, пойдем.

Зашли в забегаловку. На столе появилась мутная бутыль самогона, сало, хлеб, лук и стаканы.

Крынкин пожевал мясистыми губами.

— Зря раскошелился. Капли в рот не возьму. — Завязал? — Полищук наполнил стаканы. Крынкин злобно уставился на него. Купить вздумал?

— Как — купить?.

— Я разболтаюсь, а ты меня продашь…

— Дурак ты, и уши у тебя холодные. — Полищук рассмеялся ему в лицо. — Ты пей, пей, а то простынет. — И когда Крынкин опорожнил свой стакан, продолжал: — Думаешь, для меня большая тайна — твой разговор с Клецке? Ведь я же тебя, субчик, насквозь вижу. Ты не успел подумать — а мне твоя думка уже знакома. — Ты не успел отправиться к Клецке — а мне уже известен весь твой разговор.

У Крынкина расширились зрачки.

— На бога берешь?

— Нужен ты мне, как архиерею гармонь…

— Так, а зачем ко мне липнешь?

— Тебя, дурака, жалею. — Полищук помял хлебную корочку.

— Если хочешь знать, то Клецке мне первому предложил за солидную сумму повести его к отряду. Ну, а я порекомендовал тебя. Ты же лес лучше меня знаешь, сам говорил. Крынкин растерянно пробормотал:

— Врешь! Гоштов порекомендовал…

— Как же, порекомендует он, держи карман! Сам хочет выслужиться, весь пирог сожрать. Когда я про тебя господину майору намекнул, Гоштов при сем присутствовал. Так он еще воду мутить начал: дескать, ты пьяница горький, да тебе верить нельзя… А когда господин майор на него цыкнул, так он сразу притих, а теперь себя, значит, за благодетеля выдает…

— Чего ж ты от меня хочешь?

— Вот это мужской разговор! — Полищук покосился в сторону пьяной компании полицаев, пировавших за соседним столом, и впился в Крынкина сверкающими глазами. — Меня в долю бери. Не прогадаешь. Когда назначена операция?

Крынкин нагнулся к его уху.

— Послезавтра. В двадцать два ноль-ноль… На 72-м километре.

НОЧНЫЕ ГОСТИ. ПРОВАЛ?

Офицер включил карманный фонарь, и луч, скользнув по забору, осветил над ним ветки яблонь. Освещая дорогу фонариком, офицер двинулся дальше, за ним последовали автоматчики.

Когда патруль скрылся, из-за угла вынырнул Полищук. Но не успел он открыть калитку, как кто-то схватил его за локоть. Павел мгновенно выхватил парабеллум. Но огонь открывать не пришлось: перед ним в свете вышедший из-за туч луны стоял плечистый рябой парень с боксерским чубиком.

— На рожон прешь? — прошипел Алехин.

— Напугал я тебя? — Полищук сунул пистолет за пазуху.

— В чем дело?

— Как бы я тебя не напугал! Только что патруль прошел…

— Ну?

— Засек бы тебя, вот и было бы «ну»…

— Не кипятись, браток, я ж за патрулем шагал… С ума сошел!..

— А ты как думал? — усмехнулся Полищук. — Присоединился, вроде как подкрепление.

Полищук исчез за калиткой. Алехин занял позицию в саду.

С озера тянуло холодом. Слышался слабый плеск волны, выбегающей на отмель. Луна снова скрылась, и тьма поглотила силуэт дома и очертания фигуры Алехина. Где-то в глубине сада послышался шорох и громоздкое тело Алехина бесшумно скользнуло туда, прячась за деревьями.

Жестяная лампа мерцала в комнате. Печкур, Мейер и Курбанов, склонившись над столом, изучали карту.

Печкур делал на карте крестики, а его товарищи, следя, согласно кивали головой.

Вера Ивановна занималась приготовлением скудного ужина. Она опускала одну за другой очищенные картофелины в чугунок и то и дело посматривала на часы, постукивающие на стене около буфета. В комнату вошел Полищук. Вера Ивановна повернулась к нему.

— Все в порядке, — ответил Павел на ее немой вопрос.

— Иди, докладывай начальству, а мне надо накормить вас ужином. — Вера Ивановна легонько подтолкнула его и опять принялась чистить картошку, исподволь наблюдая за мужчинами.

Полищук обвел взглядом подпольщиков.

— Операция назначена на послезавтра. Ночью в двадцать два часа ноль-ноль…

— Крынкин сказал? — спросил Печкур.

— Он…

— А не врет?

Павел присвистнул.

— Мы же вместе… — Добро, сынок, Печкур ласково посмотрел на него, усадил рядом.

Мейер поднял на Полищука озабоченные глаза.

— Крынкин тебя не продаст?

— Каким образом?

— Возьмет и перескажет весь ваш разговор Гоштову. Тогда у них определенно возникнет подозрение, что ты ведешь двойную игру. Ты подумал об этом?

— Подумал, решительно ответил Полищук. — Он сжал кулак. — Крынкин у меня вот где сидит… Как он признается, что все разболтал, ему же первому — крышка.

Мейер на секунду задумался.

— Что ж, риск — благородное дело. В нашем деле, видно, только рискуя можно чего-то добиться. Теперь необходимо послать связного к Дубову… Ждать больше нельзя, времени у нас в обрез.

— Пока нужно ждать связного, — сказал Печкур. — Мы же не знаем точно, где партизаны.

— А если не будет связного?

— Раз Дубов сказал, значит будет.

Мейер опять склонился над картой, а Курбанов поднялся из-за стола и пошел сменить Алехина. Вскоре тот появился, потирая широкие ладони, за холодевшие от ночного осеннего ветра.

Вера Ивановна подняла с чугунка крышку.

— Прошу к столу!

Аппетитный парок защекотал ноздри.

В это время дверь распахнулась и через порог шагнул сияющий Курбанов. За ним — белокурая молодая женщина и высокий парень в ватнике нараспашку. Это пришли ночные гости — Таня Печкур и лейтенант Косицкий.

Зазеленел рассвет. Над садом, над озером, точно лодки в тревожную даль, распустив все паруса, плыли тучи. Таня смотрела, как синеватые волны выплескивались на берег, как покачивались плакучие ивы. А тучи все плыли, плыли, кладя на воду дымчатые тени.

Курбанов провожал взглядом косяк уток, низко летевший над голубеющей водой озера.

Таня прильнула к нему.

— Что с тобой, Пулат?

— Душа болит, Танюша. — Он нежно поцеловал ее волосы, бережно взял за руку. На лице Пулата отразилась острая тревога за любимую. Он вздохнул. — Оставаться тебе здесь больше нельзя. Надо немедленно возвращаться к Дубову. Таня помолчала.

— Вам здесь тяжелее. Мы-то как-никак среди своих, с оружием в руках. На легальном положении.

— Все-таки боюсь за тебя, моя ласточка. Пока захватчики на нашей земле — не будет у нас счастья. Ну, ступай…

ЗА РОДИНУ!

Неожиданный визит Гоштова застал Вольфа еще в постели. Войти вот так, без позволения, Гоштов не решился, но все же он должен был срочно напомнить о себе, не дожидаться принятой процедуры — пока дежурный эсэсовец доложит о нем, — приоткрыл дверь.

Вольф хмуро и недовольно смотрел на него. Приняв его молчание за разрешение войти, Гоштов приосанился, подошел к столу и протянул гестаповцу листок с текстом, отпечатанным на машинке.

— Полюбуйтесь, ваша милость…

— Откуда?! — привстал Вольф.

— Вчера вечером обнаружил в ящике стола у моей машинистки, ваша милость. — Ехидная усмешка дернула губы Гоштова. — У меня же оба на примете.

Вольф бросил раздраженно:

— Кто оба? Нельзя ли понятнее?

— Братец с сестрой. — Гоштов заговорщицки подмигнул. — В прошлый раз братец выкрутился, так я сестрицу накрыл с поличным. — Гоштов заискивающе заглянул в каменное лицо гитлеровца. — Теперь вам, ваша милость, остается только схватить обоих за жабры и так тряхнуть, чтобы юшка с них потекла. Вольф мрачно выслушал его тираду, просверлил полицая суженными холодными зрачками.

— Фамилия?

— Машинистка Печкур.

— Кто брат?

— Мастер депо Печкур.

На узком лице Гоштова застыла подобострастная улыбка Иуды.

Вольф вспомнил недавний допрос у Клецке, понимающе кивнул. Он встал, быстро оделся, опоясался ремнем с тяжелой кобурой и, не глядя на вытянувшегося Гоштова, быстро пошел к выходу, отшвырнув с дороги стул. Гоштов поспешил вслед.

…Через четверть часа крытый грузовик, бешено мчавшийся по улице, резко затормозил в проулке. Эсэсовцы и полицейские посыпались из кузова на тротуар.

Они тут же окружили дом и сад, тонувший в молочном тумане. Один из эсэсовцев держал на сворке огромную серую овчарку. С минуту хрустели ветки, раздавался топот сапог, потом все стихло…

Вольф в сопровождении нескольких эсэсовцев пошел к дому. Поднявшись на крыльцо, забарабанил в дверь. В доме царила тишина. Гестаповец ткнул в окно стволом парабеллума. Со звоном посыпались стекла. Дверь скрипя распахнулась. На пороге выросла фигура седой женщины в темном платье. Голубые глаза гневно щурились.

— Что вам угодно? Что за привычка врываться спозаранку и бесчинствовать? — сурово напустилась Вера Ивановна на Вольфа. — Я, кажется, честно работаю, и прошу гуманно относиться ко мне. Я ночевала у брата, как раз собираюсь идти на службу, а вы окна, как бандит, бьете…

Вольф усмехнулся и, втолкнув ее в комнату, вошел сам.

Не торопясь, обошел комнаты и оценивающим взглядом все осмотрел. Внешне ничего не изменилось с тех пор, как он побывал здесь, но теперь чутье разведчика подсказывало ему, что отсюда начинается какая-то ниточка.

— Где есть ваш брат? Где есть еще два человека?

— Брата ночью вызвали в депо, можете проверить, — спокойно ответила Вера Ивановна. — А муж племянницы и его друг только что ушли на смену.

В разбитое окно заглянула озабоченная физиономия Гоштова, он многозначительно поманил Вольфа пальцем. Тот вышел на крыльцо.

— Следы, господин шарфюрер, следы какие-то, отсюда к озеру ведут… — Проверить! — гаркнул Вольф. — Пустите по следу собаку. Вернувшись, Вольф снял фуражку, плотно уселся на диване и махнул рукой подчиненным.

Солдаты опрокинули буфет, побили посуду, раскидали по полу книги и журналы. Один снял стенные часы и ковырялся в них. Трое копались в комоде, выбрасывая и топча белье. Скрипя по осколкам сапогами, эсэсовцы носились из комнаты в комнату, рылись всюду, но не нашли ни одной листовки; их вынес Полищук, а карту забрал Мейер.

Вера Ивановна видела, как гитлеровцы крушили все, и сердце у нее, обливалось кровью. Вещи наживались годами, и с каждым предметом были связаны какие-то близкие сердцу воспоминания… Например, солидные часы и коломенский патефон брат получил в премию, а новый буфет она купила сама в подарок молодым. «Господи, о чем это я, — подумала Вера Ивановна, — разве дело в вещах?.. Сейчас нужно сосредоточиться и понять, что же произошло? Что явилось причиной обыска? Где провал? Кто допустил ошибку? Кто споткнулся? Выследили связных? Не похоже!.. Взяли Ивана? Но он уже намылил этим бандитам глаза, и потом сейчас он далеко. Может быть, я?..» Она мысленно восстановила каждый свой шаг за последнее время, припомнила, с кем общалась, и не нашла ничего такого, что могло бы привести к грубому нарушению конспирации. Вера Ивановна терялась в догадках, а неизвестность всегда действует на человека страшнее, чем пусть даже ужасная, но определенность.

В лихорадочную путаницу ее мыслей ворвался сипучий голос Вольфа: он ткнул ей в лицо листовку.

— Ваш работ?

— Так вот оно что! — вспомнила она и похолодела. Вера Ивановна, в связи с повальными обысками в городе после нескольких новых диверсий на железной дороге, перестала хранить дома оригинал листовки, тайно передававшийся в типографию. Она вполне резонно решила, что раз оригинал она печатает у себя на службе, то и хранить его безопаснее здесь — не будут же полицаи обыскивать собственное логово в поисках улик против подполья! Ну кто мог рассчитывать на зверскую подлость Гоштова, а это, несомненно, его рук дело… Конечно, нужно было насторожится после вызова брата в гестапо. Это — роковая ошибка.

— Провокация! — ответила Вера Ивановна твердо.

Эсэсовец насмешливо посмотрел на подпольщицу.

— Найман, фрау, не провокаций: листовка напечатан на ваш машинка.

Вера Ивановна собрала все свое мужество и иронически скривила губы.

— В мое отсутствие на машинке может печатать любой. Кстати, начальник полиции Гоштов на меня имеет зуб…

Вольф оглядел ее своими выпученными глазами.

— Как это… имеет зуб? Что это значит?

— Вам непонятно? Гоштов сам напечатал и, чтобы меня спровоцировать, подсунул в папку…

Гестаповец покрутил головой.

— Это не есть логично. Кто здесь был ночью?

— Посторонних никого. А вокруг — мало ли кто ходит…

— Это тоже не есть совсем логично.

Вольф встал и вышел к машине, вслед за ним двое эсэсовцев поволокли Веру Ивановну и швырнули ее в кузов.

…Прошло несколько часов. Вольф ходил по кабинету, окна которого были плотно закрыты черными шторами. Время от времени останавливался, вглядывался, прищурившись в лицо Веры Ивановны, стараясь отыскать на нем нечто иное, чем смертельную усталость и страдание.

Свет настольной лампы, направленной на это побелевшее лицо, освещал морщинки и темные круги под глазами.

Вера Ивановна понимала, что ее положение безвыходно. Найденная листовка, расспросы о посторонних в доме… Да, она невольно совершила ошибку, невольно поставила под удар всю подпольную организацию. Теперь ей остается вести себя так, чтобы даже тень малейшего подозрения не упала на других товарищей… Она понимала, что гитлеровцы сейчас всполошились и стараются ухватиться за нее как за кончик ниточки. От нее они не услышат ни слова, но подполье все равно находится на грани провала. И в этом виновата она. «Что же делать! Как предупредить брата, товарищей?..»

— Будете сказать правда?

Ноги, ослабевшие от многочасового стояния, едва держали ее. Глаза саднило от резкого света, кружилась голова. Но это, конечно, не самое худшее, худшее — впереди.

— Я уже все сказала.

Вольф сжал в пальцах резиновый хлыст.

— Вас Гоштов поймал на месте преступления и ви бросьте валяйт турак…

— Гоштов мой личный враг. Я, кажется, говорила… Этот подлец на все способен. Гоштов пытался очернить моего брата в глазах майора Клецке, но когда его провокация провалилась, он взялся за меня и подсунул мне в папку фальшивку. Гоштов хочет сделать карьеру, а за чей счет, ему все равно.

Гестаповец раздраженно фыркнул.

— С Гоштоф мы сами разберемся. А ви бросайт валяй турак и отвечайт на мой вопрос. — Вольф вскипел от этого проклятого русского упрямства. — С кем связан? — Он занес над плечом хлыст. — Отвечайт!..

Вера Ивановна молчала.

Дверь распахнулась. На пороге вытянулся Гоштов в запыленном френче. Он козырнул и стал что-то торопливо говорить Вольфу. Потом поправил перекошенные очки и бросил под ноги Веры Ивановны шапку Косицкого. Повинуясь жесту Вольфа, вышел, предвкушая сюрпризы от начальства, связанные с такими успехами. Вольф подошел к арестованной вплотную.

— Ну-с, это тоже провокаций?! У Веры Ивановны потемнело в глазах. Вольф выплюнул изо рта сигарету прямо на пол, придавил окурок каблуком. Он был вне себя от ярости. Столько времени проканителился с этой фанатичкой! Пустил в ход все средства «умиротворения», но ни черта не добился. Он уже не знал, как будет отчитываться перед начальством, но тут на сцене появился Гоштов с неопровержимой уликой.

— Вы узнавай этот фуражка?

Вера Ивановна, собравшись с силами, покачала головой.

— Нет, впервые вижу. Эту вещь в первый раз вижу. Вы можете показать мне что угодно и хотите, чтобы я опознала? Нет, не пройдет…

Эсэсовец помахал хлыстом.

— Из ваш дом бежали два партизан!

— Ничего не знаю.

— Зна-аешь, — протянул Вольф и наотмашь ударил Веру Ивановну хлыстом поперек лица, потом еще раз и еще.

Вера Ивановна медленно сползла по стене на пол.

Гестаповец вылил на ее всю воду из графина. Она с трудом приподнялась и села на полу, прислонившись к стене. «Косицкий убит или ранен. Наверное, схватили Таню, брата и других…» Мысли у нее путались, сердце болезненно сжималось, тело сотрясала нервная дрожь.

Вольф взглянул на нее и, поняв, что сейчас от нее ничего не добьешься, швырнул хлыст в угол. Ополоснув потное лицо у рукомойника, плюхнулся на стул, застыл. Сколько прошло времени, он не заметил… Когда отдернул шторы, за окном была ночь, в стекла хлестал дождь. Он снял трубку и позвонил Клецке. Тот со сна не сразу понял его, попросил повторить…

Клецке быстро натянул одежду, вызвал машину и вышел на улицу. Сырость охватила его, он зябко передернул плечами. За тротуаром точно развевалась на ветру сырая рыбачья сеть. Сквозь нее едва виднелись мокрые деревья и жухлая трава по обочинам дороги. Клецке почему-то опасливо оглянулся, поднял воротник плаща и пошел, хлюпая сапогами по лужам. В тени тополей огромным лакированным жуком лоснился «мерседес». Капли дождя отскакивали от крыши автомобиля. Шофер в форме предупредительно распахнул дверцу.

Войдя в кабинет Вольфа, Клецке выбросил было вверх руку, но Вольф только вяло отмахнулся — не до того, мол.

— Можно поздравить вас, Вольф, дорогой?

— Не совсем, герр майор, — язвительно возразил гестаповец.

— Но отчего же?

— Один партизан подорвал себя и полицейского гранатой, а второй ушел… На трупе ничего интересного не найдено, да и вы понимаете, что там почти ничего и не осталось… — Плохо, плохо… — Клецке забарабанил по столу пальцами.

— Ладно, Клецке, погодите радоваться моей полуудаче. Да-да, не возражайте, я отлично понимаю, что вы рады, когда у меня что-нибудь не ладится. Но сейчас не время обсуждать психологические проблемы. Нужно срочно доводить дело до конца. Надеюсь, вы понимаете, что и ваши дела зависят от этого… Мастера Печкура вызвали?

Клецке отвел глаза.

— Увы, нет, шарфюрер.

— Почему?

Он с Мейером еще ночью выехали на дальний перегон…

— Что случилось?

— Локомотив застрял.

— Выслать мотоциклистов?

— Зачем. В лесу легче ускользнуть. Подождем возвращения.

— Хорошо, герр майор. Но когда они вернутся, я отдам приказ арестовать этого мастера, а также инженера.

Клецке поднял набрякшие веки.

— Но причем здесь Мейер?

— Я вообще подозреваю всех советских…

Клецке и сам был готов теперь разом избавиться от всех этих русских, что окружали его в депо и заставляли всегда быть настороже, но он не мог удержаться, чтобы хоть чем-нибудь не насолить этому заносчивому молодчику. Норовит возглавить все депо и заслуги по уничтожению подполья и партизан приписать себе…

— Превосходно!.. Давайте арестуем и поставим к стенке всех. А кто же будет на нас работать? Улики, и то косвенные, пока только против Печкура. Простите за откровенность, дорогой Вольф, но я считал вас гораздо разумнее.

Вольф молча проглотил пилюлю и стал копаться в бумагах, делая вид, что ничего особенного не произошло. А Клецке косился на седую женщину, всю в кровоподтеках, так и оставшуюся сидеть у стены, безжизненно откинув голову. Да, приложены руки к ней основательно, а результат — пшик. Этот чертов Вольф плохо знает русских, не то что он, Клецке. Она крепкий орешек. Конечно, от нее тянется ниточка, но хватать ее брата и тем более Мейера рановато — вспугнешь остальных. Необходимо какое-то время выждать. Установить негласное наблюдение… Разве выпустить Печкур как приманку? Нет, теперь этот маневр не принесет никакого успеха. Болван Вольф опять всю погоду испортил… Все-таки методы у этих гестаповцев… После ареста Печкур они изменят тактику — это аксиома. Будут играть по большому счету…

Клецке наклонился над Верой Ивановной, желая помочь ей сесть на стул. Но она брезгливо отстранилась и с трудом поднялась сама. Села.

— Вы умная женщина, но ведь мы тоже не дураки. Назовите тех людей, с которыми вы связаны, и инцидент будет исчерпан… Ну, хорошо, хорошо, не надо так на меня смотреть… — Клецке вразумляюще поднял палец. — Я гуманный человек, особенно с женщинами… Я могу облегчить вашу участь, мадам… Ничего не говорите о вашем брате. Скажите, пожалуйста, только одно слово: кто такой инженер Мейер? Только одно слово, и можете считать себя, как у вас говорится, свободной птицей. Слово офицера, я сам достану вам пропуск в Германию, во Францию — куда хотите, вас обеспечат солидной суммой германских марок… Так кто есть Мейер?

Вера Ивановна молчала.

Вольф не выдержал, подскочил к ней. — Отвечайт, партизанская сволочь, пока мы в хороший настроений!

Вера Ивановна и не взглянула в его сторону. Сердце у нее надсадно и остро ныло. Раз спрашивают о Мейере, раз убили Косицкого — это провал… Ивана тоже арестуют, всех, всех…

Единственное, что ей теперь остается это умереть, достойно, как подобает коммунисту.

Звякнул телефон. Клецке отвел взгляд от подпольщицы и снял трубку: он ждал сообщения от дежурного по станции о прибытии состава, где находились Печкур и этот загадочный Мейер.

Вольф взял сифон и рассчитано ленивым движением нацедил в стакан газировки. У Веры Ивановны давно пересохло в горле, ее мучила жажда. И теперь гестаповец нарочно маленькими глотками пил воду, косясь на нее из-под насупленных рыжих бровей. Несколько мгновений она тяжелым, смертельно ненавидящим взглядом смотрела на Вольфа, в нем сейчас сосредоточились все беды, которые фашисты принесли на родную землю, потом, рванувшись вперед, схватила со стола парабеллум.

— Гады!..

Вольф на секунду раньше вскинул вальтер и в упор выстрелил подряд три раза в подпольщицу.

Вера Ивановна выронила оружие, схватившись за грудь, сделала шаг вперед и, запрокинув голову, тяжело рухнула на спину.

Клецке, с кричащей телефонной трубкой в опущенной руке, ошеломленно глядел на нее…

…Берег приближался. Холодный ветер носился по озеру и швырял волны то в борт, то в корму лодки. Клочья тумана паклей повисли на камышах. Небо еще было темно-синим, и кое-где слабо мерцали звезды. Косицкий, откидываясь всем корпусом назад, греб и вода журчала под веслами. Таня сидела на корме.

Косицкий выскочил из лодки первым и, не заметив на пустынном берегу ничего подозрительного, позвал спутницу. Вскоре они вошли в лес. Меж сосен и елей еще стоял ночной сумрак. Шли молча, занятые своими мыслями. Миновали зеленую поляну с одинокими кленами.

Направились к холму, на котором толпились березки. В березнике гукала кукушка, откуда-то справа, очевидно, с болота, доносилось утиное кряканье. Ветер раскачивал березы, и они тихо-тихо шуршали, задевая по траве зелеными косами. Всходило солнце.

Косицкий откинул на затылок шапку.

— Честное слово, как в мирной обстановке.

Таня грустно улыбнулась.

— Мы сюда на маевку ездили…

Юное лицо Косицкого посуровело.

— Ничего, доживем и до маевки… Вот только фашистов разобьем…

Таня вздохнула. И словно прочитав ее мысли, лейтенант спросил:

— Жалеете, что Курбанов с нами не ушел? — И сам же ответил за нее. — А что, муж с женой рядом бы сражались…

Таня внимательно посмотрела на него.

— Вас тоже война разлучила?..

— Я не женат, — вспыхнул Косицкий и ускорил шаг так, что Таня едва поспевала за ним.

Отец, тетя Вера, Пулат не выходили у нее из головы. Тяжелое предчувствие охватило ее, на глаза невольно, навернулись слезы. Да, было бы хорошо, если бы Курбанов сражался с ней рядом, — верно сказал лейтенант. Но приказ есть приказ, тем более для них, комсомольцев… Таня провела рукой по лицу. Вспоминалась счастливая жизнь с Пулатом. Таня всегда удивлялась, когда товарищи говорили, что в рейсе он молчалив, сосредоточен, когда надо — упрям. Дома он был совсем другим: весело оживленным, мягким, добрым. Ей повезло со службой: ведь находясь под рукой дежурного по депо, она вместе с ним отправляла паровозные бригады в рейс, встречала их, а значит имела возможность встречать и провожать мужа, и, хотя никому никогда об этом не говорила, верила, что ему поэтому легче в рейсе, и втайне гордилась собой и своей любовью.

Летом в свободное время вся семья пила чай на террасе. Она занимала место у самовара. Отец с Курбановым пили чай, курили, обсуждали свои мужские дела. И когда в саду разгорался вечерний закат, отец утыкался в газету, а Курбанов, подхватив Таню, носился с ней по комнатам под звуки патефона…

Косицкий на ходу обернулся, спросил заботливо:

— Устали? — Нисколько.

— Потерпите, уже скоро. — Косицкий показал на густой сосняк. — Рукой подать.

В этот момент луч вырвавшегося из-за тучи солнца, как свет прожектора, полоснул по лесу впереди них и вырвал из полумрака чащи синие фигурки в полицейских мундирах. Косицкий с Таней упали в высокую холодную, еще росистую траву. Лейтенант сразу оценил ситуацию, времени для размышлений не было, полицаи приближались.

Косицкий свел к переносице густые брови.

— Пакет передадите лично в руки Дубову… Если вас схватят, пакет уничтожите. Ясно?

Таня молча сунула пакет за отворот суконного жакета, но не двинулась с места.

— Идите скорее, в обход. Я прикрою огнем.

Таня смотрела на него расширенными зрачками. — Лейтенант, одного я вас не брошу… Мы вместе шли, вместе и вырвемся…

— Не тяните резину, выполняйте приказ! — Крикнул Косицкий. По его лицу прошла судорога. — Вы что, хотите, чтобы нас обоих угробили, а потом уничтожили отряд! В этом пакете — спасение!

Таня придвинулась к нему, поцеловала в лоб и, пригнувшись, скрылась в кустарнике. Лейтенант отполз к дереву, просунул сквозь ветки ствол автомата и скомандовал себе:

— Огонь!..

…Ветер, пробегая по вершинам, задирал седую бороду леса. Солнце, брызнув золотом сквозь листву, засверкало на стволе автомата, на лакированных козырьках полицейских фуражек, метавшихся в чаще. Потом солнце скрылось и на землю обрушился дождь. Сквозь ветви клена Косицкий видел: будто мелькала длинная стальная игла и прошивала лужицу, лужица, морщилась и отсвечивала тускло, как жесть. Сердце лейтенанта заныло от жалости к этому лесу, к родной земле, которую топтал сапог фашиста и сапог предателя. И была в его сердце глубокая боль, что ему уже, наверное, не придется встретиться с товарищами по оружию. И была гордость за то, что он выполнит долг до конца.

Где-то в глубине леса прогремела автоматная очередь. «Это Таня напоролась на полицаев, — мелькнуло у него в голове. — Нет, она вырвалась», — успокоил он себя, вслушиваясь в удаляющиеся хлопки одиночных выстрелов. Потом он уловил шорох. Из-за кустов сбоку показались головы двух полицаев, у одного под козырьком тускло отсвечивали очки.

— Сдавайся, все равно возьмем!

Косицкий повел автоматом, кроша листву нижних веток. Один полицай ткнулся лицом в землю и больше не двигался, второй, выстрелив в ответ из пистолета, исчез. Тотчас же раздался гавкающий треск крупнокалиберного немецкого пулемета. Пули врезались в дерево, со свистом проносились над его головой, чавкали в лужице…

Полицаи ползли к нему под прикрытием пулеметного огня. Он отвечал короткими злыми очередями. Срезанная пулей ветка больно хлестнула по щеке. «Дают жизни, — невесело усмехнулся про себя Косицкий. — Надо менять позицию».

Он вложил в защелку автомата второй диск, но не успел отползти несколько метров, как пуля сорвала с головы шапку… Он метнулся на место. — «Окружили!» Прошил короткой очередью кусты — оттуда раздались вопли, стоны, ругань.

В лесу опять наступила тишина, только шуршал по лапам елей дождь. Потом опять застучал пулемет, ему ответил автомат лейтенанта. Желто — лиловые вспышки врезались в серый полумрак леса.

Дождь на время перестал. Лес стоял светлый, полный аромата, высокий и прохладный. Из — за туч выплыло молодое яркое солнце. Кроны деревьев заблестели, на листьях засверкали капли, и в нежные веселые цвета окрасился бор.

Косицкий, подняв глаза, прощался с чудом восхода, на который любовался последний раз в своей короткой жизни… Отбросил последний, опустевший диск, потом снял с пояса гранату и вышел из — за дерева.

Он стоял прямо, недвижим, закинув правую руку за спину. Ветер развевал его светлые волосы. Полицаи, держа оружие наперевес, приближались. Понимая, что у него кончились патроны, они не стреляли — хотели взять живьем. И все же, не доходя до него шагов шесть — семь, остановились в замешательстве. Высокий парень с развевающимися льняными волосами вызывал у них панический страх…

Косицкий шагнул навстречу.

— За Родину! За Ленина! — крикнул он и, выдернув чеку, швырнул гранату в полицаев. Метнулся оранжевый язык пламени и, заглушая животные вопли врагов, громыхнул лес…

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ КИЛОМЕТР

Всю ночь шел нудный, настоящий осенний дождь. Затянутый холодной мглой лес, казалось, зябко передергивал плечами.

Луч карманного фонарика осветил худощавого человека с бородкой клинышком, винтовку за плечом. Щуря от света близорукие глаза, он посмотрел на круглолицего с фонариком, в железнодорожной фуражке и маузером на боку. Круглолицый чуть усмехнулся человеку с бородкой, показал ему фонариком на елку, об которую тот чуть не споткнулся, и, взяв его за локоть, повел дальше…

Круглолицый был начальник депо Дубов, а худощавый с бородкой — его заместитель по эксплуатации и парторг Вагин. Дубов сосал потухшую трубку. Что-то случилось. Может, он, Дубов, просчитался? Может, подполья уже не существует? А связи с «большой землей» нет. Рации ни у Дубова, ни у Печкура не было, а та аппаратура, что находилась в эшелоне, разбита во время внезапного налета на эшелон, радист убит. Он послал лейтенанта Косицкого с Таней Печкур, но время вышло, а связные как в воду канули… Нет и контактов с подпольным обкомом, за этим, в частности, и отправлены связные.

Так в чем же дело? А как же Курбанов с Алехиным?.. Неужели все погибли?.. От этих переживаний разболелась старая травма… Когда-то он попал в аварию. Дрезина полетела под откос, а его и моториста выбросило в овраг. Дубов сгоряча вскочил на ноги, но тут же потерял сознание. Тогда он долго пролежал в больнице, и хотя с тех пор прошло немало лет, спина давала о себе знать, особенно в сырую погоду или из-за нервов.

Да разве он думал еще несколько месяцев назад, что будет ночью бродить по лесу с оружием, а в его депо станут хозяйничать фашисты…

Он весь отдавался работе, находился в депо в урочное и внеурочное время. Были, конечно, и прорывы, и неудачи, но в основном коллектив справлялся со своей нелегкой задачей: локомотивы ремонтировались на совесть, и поезда ходили точно по графику. Недаром в депо постоянно находилось красное знамя, присвоенное передовому коллективу дороги за лучшие результаты в социалистическом соревновании. Он радовался, что на его глазах люди с каждым годом жили лучше: их счастье было его счастьем.

И вот теперь, в боевой обстановке, он, Дубов руководит теми же людьми; только теперь слесари, котельщики, промывальщики и присоединившиеся к ним красноармейцы взялись за оружие. И трудовое знамя, спасенное из горящего, атакованного врагом эшелона, стало боевым.

Размышлял и Вагин. Они уже давно во всем и всегда были рядом. Это не значит, что Вагин, будучи парторгом, во всем поддакивал начальнику. Они часто не сходились во мнениях, бывали и стычки, но каждый знал, что другой прежде всего радеет о деле, и потому, несмотря на различие характеров, в итоге находили общий язык. Работа от их споров не страдала, а наоборот, шла в гору. И если бы одного из них направили куда-нибудь в другое место, нелегко бы они это пережили…

Вагин прислушался к шорохам леса и стиснул локоть Дубова.

— Федор, надо бы снова послать связного… Чует мое сердце недоброе…

Дубов посветил фонариком на карманные часы и, что-то буркнув, ускорил шаг. Вагин нагнал его.

— Я же предлагал на бюро, так в штыки встретили…

Дубов резко повернулся к нему.

— Предлагал? Ты вот, что предлагал: поворотный круг взорвать, водокачку — и всем в лес. Так?

— Ну, так. И, кажется, оказался прав. Связных схватили, это раз, — Вагин дернул себя за бородку, — и подпольщиков всех накрыли, это два… — Он закурил, прикрывая огонек в рукаве, и, окутавшись дымом, отрезал: — Нечего было чикаться с фашистским гнездом. Сил бы у нас тут прибавилось, а сейчас гитлеровцы за нас возьмутся…

Дубов ожесточенно грыз мундштук трубки.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Сама обстановка подсказывает.

— А ты не особенно ей верь…

— Приходится…

Дубов поправил маузер.

— Не узнаю я тебя, Сергей. Как же можно всем в лес?.. Расстреляют гитлеровцы оставшихся: стариков, женщин, детей — раз. Будем мы сидеть в лесу изолированными от города — два. Нагонит враг своих в депо, восстановит движение — три. А четыре — ты сам посуди, как ликвидировать подполье? Ты что же думаешь, война вот-вот окончится? Нет, с такими настроениями пора кончать: борьба предстоит долгая, упорная и без прочного подполья не обойтись. Нужно бить оккупантов и отсюда, и с тыла. А то, что ты предлагал — это акт отчаяния, паникерство по существу.

Вагин в сердцах махнул рукой.

— Насчет паникерства ты полегче, Федор…

— Ладно, поживем — увидим…

— Вот именно, увидим, дорогой товарищ…

Под сапогами хлюпала вода. Падали на лицо холодные капли. Луна, огромная, дымная, уходила за лес, окруженная багровым сиянием. Ночь шла на убыль, стояла сырая предрассветная тишина. Но покой этот был обманчив… Его нарушало явственное шевеление сучьев, какие-то странные неровные шаги.

«Засада?» — мелькнула у Дубова мысль. Он выхватил из кобуры маузер, Вагин сорвал с плеча винтовку. Они ползли по мокрой земле, затаив дыхание. Вдруг обоим послышался стон. Из-за могучей старой ели показалась темная фигурка. Фигурка покачнулась, шагнула раз, другой и упала. Дубов засветил фонарик. Пятно скользнуло по бледному лицу, спутанным волосам, толстой шее и, осветив жакет в пятнах грязи и крови, упал на толсто замотанную бинтом ногу.

Увидев склоненные над ней лица, Таня натужно улыбнулась бескровными губами. С трудом вытащила из-за пазухи пакет, протянула Дубову, хотела что-то сказать, но вдруг уронила голову на грудь и потеряла сознание.

Дубов поднял Таню на руки и зашагал в глубь леса. Вагин шел рядом и все поправлял на раненной обвисший бинт…

Березка постукивала веткой в окошко, будто просилась обогреться в наспех вырытой землянке. Вагин задумчиво смотрел на озябшую березку, видел, как с веток падали дождевые капли. Итак, отряду предстоит первая решительная схватка с коварным врагом. Что ж, они пришли к этой минуте не с пустыми руками. Замысел гитлеровских начальников известен и в какой-то мере предвосхищен заблаговременной отсылкой Курбанова и Алехина еще в самом начале налета фашистов на эшелон. Молодец Дубов — хорошую мысль подал. Но вот и первые потери — геройски погиб лейтенант Косицкий — единственный в отряде кадровый военный. Его собирались назначить начальником штаба… Настоящий коммунист!.. Его партбилет, оставленный на хранение перед отправкой в город, он, Вагин, комиссар отряда, будет теперь беречь у сердца, рядом со своим…

Он подошел к Тане, лежавшей в углу со свежей перевязкой, заботливо поправил ватник, которым она была укрыта, и направился к столу. В землянке собрались партизаны и внимательно изучали письмо, присланное подпольщиками. Облако махорочного дыма тянулось, над самодельным, корявым столом в открытую дверь. За ней виднелся мокрый лес, сквозь ветки проглядывало небо — холодная синева в разрывах облаков.

Дубов потуже затянул ремень на кителе, отсунул на место маузер и, наклонившись над столом, испытующе обвел прищуренными глазами своих людей. Нет, они не подведут. Как положено, приняли первый, неожиданный бой с фашистами, стойко перенесли горечь потерь и теперь готовы к проведению важной операции.

— Что ж, товарищи, фашисты сами назначили место и время операции — двадцать два ноль-ноль… Встретим врага и уничтожим. А теперь обсудим детали, место каждого в бою. Потом комиссар отдельно соберет коммунистов… Главная задача — перехватить «черный эшелон».

Уже больше суток находились Иван Иванович и Мейер на дальнем перегоне, на отрезке обходной ветки, занимаясь ремонтом застрявшего здесь состава, отправленного Клецке для заготовки дров. Запасных частей не было, приходилось латать старые: паять, сваривать, зачищать там, где накопился нагар. Печкур проклинал эту чертову «командировку». Уже наступил день операции «Черный эшелон», и он волновался — добрались ли связные до отряда, кроме того, ему и особенно Мейеру необходимо было бы сейчас находиться в депо. Все вроде было подготовлено к тому, чтобы состав, по замыслу Клецке, несущий смерть партизанам, повели свои люди, но ведь мало ли что?.. Послышался лихорадочный треск мотоцикла, захлебнулся и смолк возле самой будки. Дверца хлопнула, а потом кто-то дернул за руку Печкура, склонившегося с инструментом над раскрытым чревом паровозного двигателя. Он выпрямился и очутился лицом к лицу с Полищуком.

За те сутки, что они не виделись, Павел осунулся, глаза ввалились и потемнели.

У Печкура задрожали усы.

— Что случилось?!

Полищук рукавом вытер мокрое от дождя лицо, на виске задергалась синяя жилка.

— Немедленно уходите. И вы, и Сергей Сергеевич. Вам нельзя возвращаться.

— Почему? Связные?..

— Связные ушли. А Веру Ивановну взяли. Убита она, — в горле Павла хрипнуло, но не от простуды, а от рыдания…

По лицу Печкура прошла тень. Зазвенел гаечный ключ, выпавший из ослабевших пальцев. Он покачнулся, точно его ударили. Павел подхватил старика, поддержал, и они на минуту застыли, опустив головы. Перед Иваном Ивановичем встал милый облик сестры, ее добрые, родные глаза. Всю жизнь прошли рядом — и гражданскую, в те трудные годы, когда голодные и холодные восстанавливали депо, и Вера Ивановна, горластая, веселая комсомолка, поднимала молодежь. Из потухшей топки, сгорбившись, показался Мейер, он все слышал.

— Что делать будем, Иван Иванович? — тихо спросил он, встав рядом.

Этот вопрос заставил Печкура очнуться от страшного, казалось, все поглотившего горя. Он вспомнил, что судьба подполья в его рука, от него зависят судьбы живых…

Не дожидаясь его ответа, горячо, сбивчиво заговорил Павел:

— Товарищи, вы немедля уходите… В лес… А мы с Пулатом, с Борисом, с другими ребятами заложим оставшуюся взрывчатку, мины — и все на воздух! Пусть сами погибнем, а за Веру Ивановну отомстим.

Мейер молча слушал: ему нечего было возразить на это, ведь так трудно было играть роль фашистского холуя и соглядатая, хотелось поскорее с этим покончить. Но в то же время что-то в предложении Полищука казалось ему неверным.

Медленно, с трудом преодолевая боль, заговорил Печкур:

— Нет, Паша, дорогой, не так надо мстить за нашу Веру Ивановну, за все зверства гитлеровские… Не затем нас областной комитет в тылу оставлял, не такой наказ от партии дан. И у Пулата с Алехиным — иная задача.

Горе не оставляло Ивана Ивановича, но с каждой минутой восстанавливалась его уверенность в своих силах, в силах оставшихся товарищей. Он глубоко вдохнул сырой осенний воздух, смешавшийся здесь, в будке, с такими привычными запахами металла, железной окалины, смазочного масла. Голос его окреп.

— Руководящая тройка подполья сейчас налицо, Ставлю на обсуждение, товарищи коммунисты, следующее предложение. Оно соответствует инструкциям, полученным от обкома, и я считаю, мы сейчас лучше всего отвечаем текущему моменту. — Печкур говорил обычные, принятые на собраниях партячейки слова, но теперь они были наполнены особым, не будничным смыслом. — То, что предлагает Полищук, означает фактически ликвидацию подполья, отрезает все возможности вредить врагу изнутри. Кроме того, еще не известно, удастся ли взорвать депо в ближайшие дни. Это значит, что задуманная врагом операция «Черный эшелон» состоится, и состоится без участия наших людей. Дошли связные к Дубову или нет — мы не знаем, так? — Печкур поспешил отогнать от себя гнетущие мысли. — Стало быть, в случае, если партизаны ничего не знают, мы не сможем предотвратить нападение на отряд. Вот это уже будет полный провал: гестапо с полицаями перехватает всех нас и уничтожит партизан… Единственное оружие у нас сейчас — перехитрить гадов, ни в коем случае не уклоняться от намеченного раньше. Тебя же, товарищ Мейер, совсем нельзя расконспирировать, у тебя впереди — особое задание…

Мейер еще не понимал, куда клонит Печкур, но уже начинал догадываться, что в голове опытного подпольщика созрел какой-то план… Но какой? Что можно сделать в таком сложном, почти безвыходном положении?

А Иван Иванович продолжал:

— Меня так или иначе арестуют — сюда ли за мной пришлют или по возвращении в депо… Ты, Павел, ткнул он пальцем в промокший мундир Полищука, — один пока вне подозрений и будешь по-прежнему играть роль связного. А вот Сергей Сергеевич, Курбанов с Алехиным… — Печкур минуту раздумывал. — Для них сейчас самое главное — не потерять «доверия» у господина Клецке, даже больше того — нужно его закрепить. Чуете, хлопцы, куда клоню?..

Мейер и Полищук были поражены железным самообладанием этого человека, но на последний его вопрос оба недоуменно развели руками.

— Не чуете? Ну так слушайте.

Иван Иванович обнял товарищей за плечи и тихо, вразумляюще начал им что-то втолковывать. Окончив говорить, спросил только: «Кто за?» — и первый поднял руку. На секунду позже это сделали Мейер и Полищук.

Парный немецкий патруль простучал по шпалам коваными сапогами и свернул за гидроколонку. Почтительно и безответно откозыряв патрулю, мимо него прошел Полищук. Он спешил в конторку, где собирались дежурные паровозные бригады. По дороге отметил про себя, что после ареста Веры Ивановны, Клецке ввел внутреннее патрулирование в дневное время, удвоил состав патруля. «Да, подготовить крупную диверсию было бы, пожалуй, невозможно», — подумал Павел, лишний раз убеждаясь в правоте Печкура. Но удастся ли задуманный им план?.. Теперь все зависит от того, сумеют ли ребята не сорваться, четко разыграть не свойственные им роли. Ох, и трудно им придется. Пожалуй, куда проще закладывать мины в топку, толкать в буксы-песок, а тем более выходить из леса навстречу врагу с оружием в руках. Павел вздохнул, нервы его напряглись, но он тут же взял себя в руки. «Сейчас и от моей уверенности многое зависит…».

Поодаль за кругом слышался стук молотков. У открытых настежь громадных полукруглых ворот стоял паровоз с высоко расположенным котлом и короткой трубой. Раздавались гортанные голоса. Это немецкая бригада готовилась в рейс. Промывальщики с длинными рукавами бродили по площадке, а из люков бежала вода, била по колесам, заливала раму и темную от мазута землю. Ноздри Павла защекотал сладковатый, неприятно-чужой запах сигареты, и он невольно поморщился.

Вновь его охватила тревога. Не эти ли поведут «черный эшелон». Нет, навряд ли. Немецким бригадам и без того много работы, их не хватает: днем и ночью идут на Восток военные эшелоны. Полищук стиснул кулаки-там, впереди, Москва… Ну ничего, не взять гадам столицы. Из проходящих здесь эшелонов не каждый доходит до места назначения, не зря колдуют у паровозов да под вагонами наши слесаря, осмотрщики… У Красной Армии есть и еще помощники в тылу у гитлеровских банд!.. И он, Павел Полищук, гордится тем, что принадлежит к ним. Вот если бы эти мордастые охранники в касках чуть не до подбородка знали, с какими мыслями проходит мимо них молодой «полицай»!..

Курбанов и Алехин, сидя на холодном рельсе, колдовали у колеса, негромко переговаривались. О главном они молчали, хотя обоих томила неизвестность… Вот уже несколько дней как они выходят на работу в депо, но в рейс их не отправляют, держат в подсобниках. Печкур не дает им никаких заданий, строго-настрого запретил проявлять «самодеятельность». Для конспирации даже ушли из его дома, переселились в бывшее общежитие, к Алехину. Ждать, ждать — вот что им приказано…

Несколько раз за эти дни появлялся Клецке. Вроде просто прохаживался, но ребята заметили, что он приглядывается к ним. И вместо того, чтобы пришибить этого гадкого, хитроглазого, вылощенного врага, они должны работать на него, на всю эту проклятую гитлеровскую машину…

Затягивая на ободе колеса гайки, они не заметили как над их головами выросла фигура Полищука. Павел стоял и смотрел на согнутые спины друзей, раздумывая, как лучше приступить к делу. Потом, решив, что дипломатия неуместна, когда речь идет о безоговорочном приказе, негромко сказал:

— Подъем, ребята!

Курбанов и Алехин, как по команде, вскинули на него глаза, торопливо поднялись.

— Отойдем в сторону.

Вслед им, уходившим в глубь цеха вместе с полицаем, с ненавистью глядели старики-рабочие, понятия не имевшие, что за птица на самом деле бывший помощник мастера.

— Пулат, Борис! Вы сейчас пойдете к Клецке и заявите, что Иван Иванович — связан с большевистским подпольем, что видели у него листовки, но боялись донести, а теперь решились…

Полищук не успел договорить, как Курбанов вцепился ему в ворот мундира и рванул так, что затрещали швы и, звякнув о цементный пол, отлетела и покатилась пуговица.

— Убью, шакал!..

— Да погоди ты, погоди… Полищук даже побагровел, силясь оторвать от себя Пулата. — Уфф, вот вцепился, горячка! Погоди убивать, выслушай сперва, голова садовая.

И глядя в упор на ошеломленных друзей, Полищук кратко рассказал о событиях прошедшего дня, и о том, как, сменившись с ночного дежурства, сел на мотоцикл и долетел до того перегона, где находились ничего не ведавшие Печкур с Мейером.

— Я понимаю ребята… У меня самого язык бы не повернулся. Но другого выхода ж нет. Нужно спасти отряд, отомстить за Веру Ивановну: она мне вторая мать была.

— А мне?.. — сдавленным голосом произнес Курбанов и горестно покачал головой.

Алехин молчал, но по его бугристым, словно из камня высеченным скулам ходили желваки.

— Ну, хоп, — выдавил наконец Пулат. — А как же Иван Иванович, что с ним будет?..

— Об этом не беспокойся, друже, — подмигнул Павел. — Я сам его до поворота довез и ссадил где надо, понял?..

Постояли, помолчали, потом Курбанов решительно одернул комбинезон.

— Идем, Борис, воевать будем.

НОЧНОЙ РЕЙС

Смеркалось… По железнодорожному полотну гуськом пробегали солдаты, цепляясь оружием, лезли в вагоны. Небо освещал серебристый луч прожектора. В голове «черного эшелона» шипел паровоз. Из будки вылетали куски тлеющего шлака и, сея в темноте искры, падали на насыпь. Бригада, готовясь к ночному рейсу, чистила топку. К составу подъехал черный «мерседес», резко повернулся у паровоза, встал. Вышел Вольф в полевой форме, поднявшись по ступенькам, заглянул в будку машиниста. Вскоре оттуда донеслись какие-то крики. Клецке, вобрав в плечи голову, поднялся из-за столика, на котором тускло горела лампочка под черным козырьком, вышел под набрякшее, хмурое небо. Он с трудом овладел собой, нервы были натянуты, как струны. Смерть подпольщицы Печкур, так ничего не сказавшей, внезапное бегство ее брата, ранение инженера Мейера, которого Печкур оглушил чем-то тяжелым — все это выбило Клецке из колеи. Но он сумел оправиться. Нужно идти ва-банк. На карту поставлено все. У него оставался последний козырь, и им он собирался нанести противнику сокрушительный удар…

Клецке, сосредоточенно сбивая пепел с сигары, смотрел, как Вольф выталкивает из будки машиниста и помощника.

Потом, не глядя на Вольфа, процедил:

— Зачем вы сняли их с локомотива? Пусть вы отвечаете за военную сторону операции, но за остальное отвечаю я.

Вольф бешено прошипел:

— Герр майор, этих свиней надо повесить, а на локомотив поставить немецкую бригаду.

Клецке обнажил зубы в ехидной усмешке.

— Немецкая бригада знакома с профилем пути? И потом: у нас нет свободных немецких бригад.

— У нас есть эти… Крынкин и Полищук.

— Они не машинисты, их функция начнется, когда прибудем на место. Вы что, хотите сорвать операцию?

Вольф досадливо фыркнул.

— Но доверять русским свиньям…

У Курбанова пылали чуть раскосые глаза.

— За что нам не верят?! За то, что мы сами к вам пришли, да? Алехин изобразил укоризненную улыбку, адресованную Клецке.

— Вот, господин офицер, нам плата за верную службу…

— Он удрученно покачал головой. — А мы топку на совесть почистили, парку под завязку нагнали, чтобы поездок с ветерком провести, не опоздать, упаси Господи…

Они с Курбановым переглянулись.

— Ну что ж, пан офицер, раз вы в нас больше не нуждаетесь… — Алехин стал опускать засученные рукава.

— Марш цурюк! Назад! — закричал Вольф, указывая на будку.

Клецке похлопал Алехина по плечу.

— О, они верные слуги райха. — И по-немецки бросил Вольфу: — Вы что же, совсем не надеетесь на себя и охрану? Надеюсь, вы будете бдительно присматривать за машинистом и помощником в пути?

Фонарь расплескивал слабый рыжий свет по темной будке. В полумраке зловеще горел кровавый глаз топки. В окошко влетали искры, носились по будке и, словно не найдя себе места, вылетали обратно. Из тьмы ночи выскакивали навстречу ели, сосны, бежали рядом с паровозом, а потом снова ныряли в дремучую чащобу. Пол покачивался, под ним размеренно стучали колеса, а тендер время от времени налетал сзади и бил сцеплением, лязгая по железному фартуку.

Вольф сидел на ящике у телефона. Крынкин и Полищук стояли с обеих сторон в дверях. Солдаты разместились на тендере у пулемета. Когда Алехин подбрасывал уголь в топку, пламя освещало его бугристое лицо и могучую фигуру настороженного Вольфа у телефона, широкомордого Крынкина с рыжими лохмами под козырьком фуражки. Полищук то и дело высовывался в дверь, и виднелась его спина, длинная рука да напряженный затылок. Смуглый Курбанов, который, застыл у реверса, немигающим взором вглядывался в летящую навстречу ночь, казался выкованным из червонного золота.

Вольф поманил пальцем Крынкина. Полицай подошел. Вопросительно-заискивающе глянул на гестаповца опухшими мутными глазами.

— Скоро? — зло спросил Вольф.

— Километров пятнадцать осталось…

— Это есть правда?

— Да гад я последний буду, — Крынкин постучал себя кулаком в жирную грудь. — Я тут, пан офицер, шоферил, так что не сумлевайтесь, все будет на мази…

Вольф ткнул пальцем в сторону Полищука.

— Он правда говорить?

— Так точно…

— Ви откуда зналь?

Полищук хитро сощурил глаза.

— Он шоферил здесь, а я когда-то вкалывал помощником машиниста, так что нам обоим эти места знакомые. — Полищук подмигнул. А вот как вы будете платить нам за это, не знаю… Кому больше, кому меньше?

Он подтолкнул Крынкина, тот оскалился.

— Да ну тебя к черту, жадюга…

Полищук расхохотался.

Вольф презрительно покосился на полицаев, ничего не ответив, снял трубку, доложил обстановку Клецке.

Курбанов крутнул реверс, оглянулся на офицера с полицаем, потер измазанные маслом широкие ладони.

Незаметно переглянулись с Полищуком. Подошел Алехин. Закурили. Потом Курбанов качнул инжектор. Взял с полки медный чайник, запрокинув, приложился к носику и передал Алехину, тот тоже напился. Поскреб в затылке, повел глазами, ища манометр. Давление поднималось — стрелка подпрыгивала вверх. Паровоз шел на подъем с натугой и, отфыркиваясь, как усталая лошадь, рвал стальной грудью упругий ночной ветер, пропахший сырым сосновым бором, горячим маслом, топочным газом.

При повороте был виден едва различимый в ночи длинный силуэт состава, несущего смерть…

Курбанов опять стиснул рычаг, выглянул в окно.

«Где же сигнал? Неужели проморгал?» — У него похолодело в груди. Мгновенно припомнилось все до мельчайших деталей. Разговор с Дубовым, с Вагиным, слово, данное им, что не подведет. Он сделал все от него зависящее. Чтобы Клецке ему поверил и чтобы за все расплатиться с гитлеровцами, он повел «черный эшелон».

Пулат прижался плечом к створке окна и стиснул зубы, не чувствуя укуса колючих искр и холодного ветра, хлеставшего по лицу. Неужели из-за того, что не разрешено зажигать фонарик и фары, память у него отшибло? Неужели забыл профиль пути, проскочил стрелку, не на ту колею свернул?.. У него пробежали по спине холодные мурашки…

Впереди двигались Дубов и Вагин, за ними бойцы. Плыли в лунном серебре желтые, как воск, сосны, розоватые клены, смутно белеющие березы, а среди деревьев неясными силуэтами скользили партизаны, беззвучно, как сказочные лесные духи.

Дубов посмотрел в сторону железной дороги, которая едва угадывалась среди лесной просеки. Вырисовывались телеграфные столбы. Сверкали фарфоровые чашки. Поблескивали провода. Командир дал сигнал залечь и дальше передвигаться ползком.

Залегли, сдерживая дыхание, сжимая оружие. Лес после дождя дышал тихо, тревожно и пах мокрыми листьями, сырой землей и грибами. Дух захватывало у Дубова, у Вагина, у бойцов — так хорошо и вместе с тем тревожно было на душе. Сердца горячо бились от смертельной ненависти к врагу. Вдруг по кустам скользнул луч фонарика. С фонариком, по-журавлиному поднимая ноги, шел длинный офицер, за ним шагали автоматчики.

Дубов толкнул Вагина, тот партизана в пилотке, и эстафета пошла дальше по рядам. Люди поползли в глубокой, непроглядной тени деревьев.

Напротив колеи — сторожевая вышка. Гитлеровцы стояли у лестницы. С вышки, косясь на лес, торчали пулеметы…

Теперь, светя фонариком, офицер обходил строй. Осматривал снаряжение, делал короткие замечания заступающим в караул солдатам.

Дерзкий наскок закончился в один миг. Первозданную тишину леса на минуту нарушили странные звуки. Всхлипы. Мычание. Стук падающих тел. Потом в чащобе прошумел ветер и тут же стих.

На железнодорожном полотне Дубов остановился.

— Слышишь?

Вагин приложил ухо к рельсу, замер и встал.

— Гукает…

— Далеко?

— Нет.

— Давай сигнал.

Партизаны мгновенно запалили сигнальный костер на вышке. Вагин поднял ракетницу. Глухо ударил выстрел.

…Курбанов уже начинал терять уверенность, но вдруг какая-то огненная капелька мелькнула далеко впереди, как бы подвешенная между землей и небом. Сразу горячо заколотилось сердце. «Сигнал!» Пулат не заметил, что произнес это слово вслух.

— Где? — рванулся к нему Алехин и вдруг так стиснул Курбанова, что у того затрещали кости. — Братишка, милый ты мой друг…

Над лесом взвилась красная ракета и, черкнув по тучам огненной линией, рассыпалась яркими огоньками. Курбанов спокойно, деловито привинтил рукав к пожарному отростку и кинулся к инжектору. Сейчас же Полищук подошел к Крынкину, тот попятился от него, загнал под лоб глаза, трясущейся рукой зацарапал по карабину. Полищук наотмашь ударил его прикладом по голове.

Вольф, стреляя, кинулся на тендер, попытался вскарабкаться на железную стенку, но Алехин настиг его, поднял, как мешок с зерном, и швырнул под откос. С тендера вспыхнул синевато-розовый огонь. Застрочили пулеметы.

Ночь мчалась. Гудела будка. Трещали взахлеб пулеметы. Фонарь лизнул языком света потолок и грохнулся на пол. Алехин лихорадочно кидал уголь в топку, чтобы не сбавлять скорости, скорее домчаться до костра, разгоравшегося впереди. Полищук, стреляя по тендеру, прикрывал его огнем. А Курбанов, подняв пожарный рукав, поливал тендер кипятком, не обращая внимания на пули, визжавшие вокруг.

Пулеметы захлебнулись. В дверях показался мокрый, ошпаренный немец. Павел выстрелил. Немец выронил автомат, покачнулся и загремел в угольный лоток.

Курбанов швырнул пожарный рукав.

— Наши!

Он мгновенно закрыл регулятор, и «черный эшелон» встал, как могучий вороной конь, почуяв твердую руку опытного всадника. Глаза Курбанова сверкали от радости.

Сияющий Полищук сорвал с головы фуражку и, отчаянно махая ею, что-то неистово кричал.

С обеих сторон из леса бежали к поезду партизаны, то там, то здесь вспыхивали огоньки выстрелов. Курбанову показалось, что среди бегущих он узнает знакомую коренастую фигуру, чистую седину, и стало радостно вдвойне…

Партизанское «ура» разнеслось по лесу.

Закипел бой. Лес потонул в клубах дыма и в мокром песке, поднятом взрывами гранат, вокруг падали ветки, срезанные свинцовым градом.

Когда Курбанов спрыгнул с паровоза на насыпь, из окна единственного классного вагона затарахтел крупнокалиберный пулемет. Пулат влетел обратно в будку, нагнулся над убитым эсэсовцем, стал лихорадочно шарить у пояса.

— Гранату бы мне!

Алехин следил за партизанами, безуспешно атакующими классный.

— Постой, — окликнул он Курбанова, — у меня мыслишка есть!

— Что задумал?

— Сцепку!.. Пройдет такой номер?

— Еще как! Ты только осторожней.

— Само собой. Как только махнем — ты давай!

Пулат, сжимая кулаки, смотрел на падающих партизан, на окна классного, откуда бил губительный огонь. А Алехин с Полищуком уже доползли под пулями до середины состава. Броском достигли буферов между классным и товарным, быстро разъединили концевые рукава и, размотав винтовую стяжку, сбросив крюк, дали отмашку.

Курбанов, заметив их сигнал, тронул паровоз и половина эшелона вместе с классным откатилась от остального состава. Как только классный ушел, губительный огонь прекратился и партизаны стали добивать засевших в вагонах гитлеровцев.

В хвосте горели теплушки, там рвались ящики с патронами, гранатами, сотрясая разбуженный лес…

Попытка эсэсовцев, выпрыгивавших из теплушек, с платформ, прорваться к классному и объединиться с командованием, не удалась. Все они рухнули под партизанским огнем.

Классный был окружен. На предложение сложить оружие фашисты ответили стрельбой. Однако они берегли патроны и отвечали на партизанский огонь время от времени. Наступила короткая передышка. У паровоза, о чем-то тихо беседуя, стояли двое — старый и молодой. Две головы — белая и иссиня-черная — склонились друг к другу. Таня была жива, и Пулат теперь чувствовал огромный прилив сил, готов был на любой подвиг.

Алехин высунул из будки взлохмаченную голову.

— Товарищ Дубов, мыслишка у меня появилась…

Дубов подошел к паровозу. — Какая, Борис?

— Кипяточком их выкурить. По крышам пробраться и рукавчиком в окошко. Курбанов поддержал.

— Испытанный метод, Федор Степанович.

Дубов покачал головой.

— Мы не фашисты, Борис… Сейчас это не нужно.

— Сами сдадутся, — сказал Вагин.

Они пошли туда, где еще шел бой.

На тормозную площадку выскочил тощий офицер, без шинели, в пилотке, и навел автомат на Дубова. Дубов не успел вскинуть маузер, но очереди не последовало: Вагин выстрелил в офицера и с дымящим пистолетом лег около Дубова.

У Дубова запульсировала бровь.

— Спасибо, Сережа!

— Брось, Федор, — отмахнулся Вагин. — Какие счеты…

Рядом с ним очутился Печкур. Он тяжело дышал, но голубые глаза смотрели твердо.

— Давайте-ка, товарищи, попробуем еще раз предложить капитуляцию. Валяйте по-нашему: господин офицер отлично знает русский язык. А Гоштов… — Иван Иванович задохнулся от ненависти.

…Огонь прекратился. На насыпь полетели автоматы, пистолеты, из среднего окна вывалился пулемет и зарылся тупым рылом в гравий. На тормозной площадке классного вагона стоял офицер в порванном, почернелом мундире и махал белой тряпкой. Он походил на черта, только что вылезшего из дымохода, и по насыпи от него протянулась уродливая тень.

Взвизгнула дверь тамбура. Порог переступил плотный круглолицый кареглазый человек с маузером в руке. За ним вошли худощавый в кителе, с бородкой клинышком, держа у груди на перевязи забинтованную руку, и седоголовый усатый старик.

Гоштов лежал на полу, откинув правую руку с парабеллумом. На желтом лице застыла злобная, жалкая гримаса.

— Жаль, застрелился гад, — процедил Печкур.

— Да, не сумели взять живым. — Дубов обвел тяжелым взглядом немецких офицеров, которые сбились в углу с поднятыми вверх руками.

Content

Леонид Лысенко
«ЧЕРНЫЙ ЭШЕЛОН»

НАЛЕТ

ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ

ТАКТИЧЕСКИЙ ХОД

НОЧНЫЕ ГОСТИ. ПРОВАЛ?

ЗА РОДИНУ!

СЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ КИЛОМЕТР

НОЧНОЙ РЕЙС