Павел (Песах) Амнуэль

Расследования Берковича 4

Портрет тушью

— Завтра мы поедем на выставку, — решительно сказала Наташа, — и твое настроение исправится.

Настроение у сержанта Берковича действительно было не из лучших. Медовый месяц получался не таким, каким он представлял его в мечтах, размышляя о женитьбе. Еще неделю назад он не думал ни о каких родственниках, ограничивая круг общения ближайшими друзьями. После свадьбы оказалось, что у Наташи есть две тети, дядя, три двоюродных брата и один — с неизвестной степенью родства, и все живут не так уж далеко от Тель-Авива, и каждый хочет увидеть нового члена семьи, а еще есть мать с отцом, которые желают видеть дочь и зятя каждый вечер. У самого Берковича родственников было куда меньше, и это как-то примиряло его с существованием родственных связей.

Каждый вечер уходил теперь на поездку к тем или иным тетям, дядям, кузенам и кузинам. Процедура был стандартной, и уже через неделю Беркович, входя в квартиру, привычно говорил: «Здравствуйте, я Борис, очень приятно познакомиться», а потом, уходя — «До свиданья, было очень мило!» В промежутках между этими двумя фразами он молчал, изображая из себя рыбу, выброшенную на берег, и предоставляя Наташе вести светские беседы, перемежаемые тостами и поеданием слишком сытных даже по израильским меркам обедов.

Настроение у сержанта ухудшалось с каждым новым визитом, и потому предложение жены поехать на выставку он воспринял с энтузиазмом, хотя и не был ценителем живописи.

— А чья выставка? — спросил он. — И где? Если в Иерусалиме, то можно заодно побродить по Старому городу.

— В галерее Рубинштейн, — сказала Наташа и взяла мужа под руку. — Тебе нравится творчество Исая Бехмана?

— Первый раз о нем слышу, — признался Беркович.

— Он умер в прошлом году, и это его первая посмертная выставка.

— Как он, должно быть, радуется на том свете, — пробормотал Беркович.

— Не шути такими вещами! — вспыхнула Наташа. — Бехман — очень известный художник. Пять международных премий. Его картины есть в музеях Франции и Нидерландов. И жизнь у него была удивительной, неужели ты ничего не читал?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Фамилию, вроде бы, помню, но не более того.

Следующий день выдался скучным, сержант занимался приведением в порядок дел, начатых еще месяц назад и тогда же законченных. Дела передавались в суд, и нужно было сидеть с адвокатами обвиняемых, желавшими вникнуть в каждую деталь расследования. К вечеру у Берковича болела голова — не столько от усиленной умственной деятельности, сколько, напротив, от полного отсутствия мыслей.

На выставку отправились пешком, Беркович хотел проветрить мозги, а Наташа — разносить новые туфли, купленные специально для свадьбы и ни разу после того вечера не надеванные.

— Исай Бехман, — говорила Наташа по дороге, — был не только художником, но и путешественником. Родился он в Польше, во время войны остался без родителей, бежал из гетто, скитался… В общем, та еще биография. В пятьдесят пятом приехал в Израиль, но за годы скитаний он так привык переезжать с места на место, что высидел в Тель-Авиве всего год и смотался во Францию. Потом жил в Испании, Голландии, еще где-то, я всего и не помню. И везде рисовал. Пейзажи, портреты, у него очень уверенный рисунок, а графика просто замечательная.

— Ты так подробно все рассказала, — заявил Беркович, — что можно и не смотреть.

— Лентяй! — презрительно сказала Наташа. — Иди, купи билеты.

В залах галереи людей было немного, посетители медленно, будто сонные черепахи, переходили от одной картины к другой. Войдя в первый зал, Беркович сразу оживился. Это была действительно хорошая живопись, в ней чувствовалась жизнь: женщины в кафе на Монмартре, бой быков в Севилье, нависшие над водой скалы Гибралтара, хижина аборигена африканского племени, сверкающие на солнце льды Арктики и мрачная пещера со странным названием «Корзинка»…

В одном из залов экскурсию вела маленькая щуплая женщина, быстро говорившая по-английски. Экскурсия состояла из пяти старушек и старичков — наверняка американских туристов, судя по экстравагантности их одежды.

— Погоди, — остановил Беркович Наташу, — давай послушаем. Давно не тренировался в английском.

— Последние годы жизни, — говорила женщина-экскурсовод, — Бехман провел на севере, он жил сначала в Норвегии, откуда переехал в Гренландию, где поселился среди эскимосов. Его работы этого периода отличаются холодным взглядом на природу, на людей и вообще на суть жизни.

— Естественно, — пробормотал Беркович, — какой еще взгляд может быть при температуре минус сорок?

— Последний рисунок Бехмана, — продолжала женщина, — имеет особую ценность. Дело в том, что художник задумал новый цикл, название которого так и осталось неизвестным… В гости к Бехману в эскимосское селение Нугатсиак приехал его друг, тоже неплохой худжник Жоакино Аррагаль. Это было прошлой зимой, стояла полярная ночь, мороз достигал тридцати градусов. Однажды утром… Конечно, утро было только по часам, ведь солнце не поднималось над горизонтом… Так вот, однажды утром Бехман сказал другу, что намерен сделать несколько зарисовок полярных сияний и скоро вернется. Когда прошло десять часов, а Бехман так и не возвратился, Аррагаль забеспокоился и потребовал, чтобы кто-нибудь из местных жителей отправился с ним на поиски. Они пошли по следам, и уже через час Аррагаль обнаружил палатку художника. Когда он вошел, Бехман был еще жив, но чувствовал себя очень плохо. Как потом оказалось, у него начался сердечный приступ, который и свел его в могилу. Увидев друга, Бехман попросил лист бумаги и тушь, которую он носил с собой, набросал портрет Аррагаля на фоне арктических торосов и подарил другу… Этот портрет перед вами.

Беркович и Наташа подошли ближе. Рисунок в рамке под стеклом был небольшим, чуть больше тетрадного листа. Изображен был мужественный бородач лет сорока, меховой капюшон опускался до самых глаз, но не скрывал пронзительного взгляда.

— Какая твердая линия, — тихо сказала Наташа. — А ведь у него уже начался приступ, и через полчаса он умер на руках у Аррагаля. Я читала об этом рисунке и видела его копию в газете, но в реальности он производит гораздо более сильное впечатление.

— Куда уж сильнее, — пробормотал Беркович. — Это и есть Аррагаль?

— Да. Он привез Бехмана в поселок, там его и похоронили. Ты знаешь, сколько стоит этот рисунок?

— Могу себе представить, — сказал Беркович. — Предсмертное произведение известного мастера… Тысяч десять?

— Да ты что! Аррагалю предлагали за него сорок тысяч долларов, а он сказал, что меньше, чем за восемьдесят, не отдаст.

— Сильная личность, и главное — беспринципная, — заявил Беркович, вглядываясь в изображение.

— Почему беспринципная? — рассердилась Наташа. — Как ты можешь судить о человеке, которого никогда не видел? Бехман был…

— Да я не о Бехмане, — отмахнулся Беркович. — Я имею в виду Аррагаля. Он ведь очень сильно рисковал. Кстати, где он пытался продавать этот рисунок? В Израиле?

— В Испании тоже, он ведь испанец.

— Понятно, — хмыкнул Беркович. — А сколько дают за картины самого Аррагаля?

— Ничего, — сказала Наташа. — По сравнению с Бехманом Аррагаль — пустое место. Они дружили много лет, об этом я читала в…

— Скажи-ка, — прервал Беркович, — ты знаешь, где здесь дирекция?

— Зачем тебе? — нахмурилась Наташа.

— Хочу сказать пару слов, — неопределенно отозвался Беркович. — Постой здесь, я скоро вернусь.

Он действительно вернулся через десять минут, следом за ним семенил лысый старичок в огромных очках. Американские экскурсанты уже закончили осмотр галереи и бурно общались где-то в холле, перед портретом никого не было.

— Вы уверены, что это сделано тушью? — спросил Беркович.

— Конечно, — снисходительно усмехнулся старичок.

— Тогда это однозначно подделка, — заявил сержант. — Наташа, — подозвал он жену, — ты читала о том, как умер Бехман, а я не читал. Аррагаль был один, когда нашел палатку художника, или с ним был кто-нибудь из эскимосов?

— Один, — припомнила Наташа. — Вышли они втроем, но потом разделились, Аррагаль нашел палатку, а остальные двое появились потом, когда Бехман уже умер.

— Я так и думал, — заявил Беркович.

— О чем ты, Боря? — с беспокойством спросила Наташа.

— А то, что Бехман умер именно от сердечного приступа — это точно? — продолжал спрашивать Беркович. — Производили вскрытие? Что вы знаете об этом?

Он обращался к Наташе и к старичку, которого привел с собой и который оказался хозяином галереи.

— Вскрытие не производилось, — заявил хозяин неожиданно густым басом. — Местный врач составил заключение о смерти, этого было достаточно.

— Господи! — воскликнул Беркович. — Как порой небрежно относятся к человеческой жизни! И ведь теперь ничего не докажешь. Кроме, конечно, того, что рисунок поддельный и не стоит ломаного шекеля.

— Почему вы сделали такой вывод, сержант? — вскинул брови хозяин галереи.

— Да потому, уважаемый, что вы и все наши израильские эксперты — люди южные, мороз в тридцать градусов для вас всех — абстракция. А я приехал из России, у нас в Питере зимой было так холодно, что тушь застывала. Понимаете, что я хочу сказать?

Наташа и хозяин галереи переглянулись.

— Ты думаешь, — нахмурилась Наташа, — что Аррагаль сам нарисовал свой портрет?

— Сидя в тепле, перед тем, как выйти искать Бехмана, — подхватил Беркович. — При температуре минус тридцать тушь становится твердой, и рисовать можно только спиртовыми красками.

— У Бехмана есть замечательные акварели, вот они — напротив, — оживился хозяин галереи.

— Не сомневаюсь! — отрезал Беркович. — Но этот рисунок сделан тушью. Его не мог нарисовать Бехман, лежа в холодной палатке. Это рисовал сам Аррагаль, уверяю вас! Более того. Он ведь не мог нарисовать автопортрет после смерти Бехмана, потому что рисунок уже был при нем, когда они перевезли тело художника в поселок. Значит, Аррагаль рисовал перед тем, как отправиться на поиски. И следовательно, он знал, что случится. Отсюда следует…

Беркович замолчал, переводя взгляд с хозяина галереи на Наташу.

— Ты обвиняешь Аррагаля в убийстве друга? — с ужасом спросила Наташа.

— Ну… — пожал плечами Беркович. — Это слишком сильно. Но расследование совершенно необходимо. И вообще говоря, почему бы и нет? Аррагаль — бездарь по сравнению с Бехманом. Он наверняка всегда завидовал другу. А тут представился случай. Когда Бехман не вернулся в поселок, Аррагаль мог себе представить, что могло случиться. Если, к примеру, у Бехмана и раньше бывали приступы, Аррагаль об этом, конечно, знал… Почему иначе он срочно набросал свой портрет и взял рисунок с собой, отправляясь на поиски?

— Пожалуй, — неуверенно сказал хозяин галереи, — нужно назначить экспетизу.

— Без сомнения, — кивнул Беркович.

— Вечно тебе мерещатся убийства, — пожаловалась Наташа мужу, когда они возвращались домой. — У Аррагаля такое благородное лицо на этом портрете.

— Но подлог он все-таки совершил, — заметил Беркович. — А относительно убийства… Ничего не докажешь. Давай лучше поговорим о приятном. Пойдем завтра в гости к твоей двоюродной сестре Оле?

— Только не к ней! — воскликнула Наташа. — Терпеть не могу эту дуру. Убила бы ее своими руками.

— Так кто здесь говорит об убийстве? — воскликнул Беркович.

Невидимка

— Нет, — сказал сержант Беркович, — не хочется мне сегодня в гости. Голова болит.

— Но мы обещали, — возразила Наташа. — Ты сам вчера звонил Михе и сказал, что мы придем.

— А отказаться нельзя?

— Боря, — тихо сказала Наташа и начала массировать мужу виски, — что-то случилось? Ты вернулся с работы сам не свой…

— Ты читала, что на вилле Шумахеров произошло убийство?

— Читала и в новостях слышала. Сказали, что убит хозяин виллы, старый Арон Шумахер, полиция ведет расследование…

— Я и веду, — вздохнул Борис, — и впервые даже не представляю себе, что и как там могло произойти.

— Ты? — удивилась Наташа. — Не могу поверить!

— Проблема, понимаешь ли, в том, что Арон Шумахер был убит, когда на вечеринку собралось человек сорок. И никто не видел убийцу. Все утверждают, что его просто не было!

Арон Шумахер — известный делец, занимался он, в основном, поставками мяса, некошерного в том числе. Вдовец, жена умерла пять лет назад. Дети живут в Америке. Месяц назад Шумахер отметил свое семидесятилетие, а вчера собрал у себя на вилле вечеринку, он это часто делает, чтобы не скучать в одиночестве. Вилла у него двухэтажная, причем главный салон расположен на втором этаже — чтобы, как говорил Шумахер, гости могли любоваться прекрасным видом на море. А на первом — малый салон, кухня, кабинет…

— Так вот, — продолжал Беркович, — гостей собралось человек сорок. Большинство поднялось в большой салон и на веранду, а внизу оставалось человек десять — разговаривали, кто-то поднимался наверх, кто-то спускался вниз. Сам хозяин переходил от группы к группе, а часов в десять сказал, что должен сделать несколько звонков, и ушел в кабинет.

В десять двадцать на пульт дежурного в управлении полиции поступил телефонный звонок от неизвестного, сообщившего, что на своей вилле убит Арон Шумахер. Дежурный следователь Левин с экспертом Ханом прибыли на место минут через десять. Левин спросил, где хозяин, ему показали на дверь кабинета. Он вошел и обнаружил Шумахера лежавшим на полу возле секретера. В спине у него торчал нож.

Естественно, Левин приказал патрульным полицейским запереть все ходы и выходы, собрать гостей в верхнем салоне и, пока Хан проводил осмотр трупа, он провел первый опрос. Говорить с каждым по отдельности не было времени, Левин составил протокол и отпустил гостей по домам — у него ведь не было оснований задерживать всю компанию… Утром шеф поручил это дело мне, и я весь сегодняшний день проводил допросы, потому и устал… А вчера Левин спросил всех: видел ли кто-нибудь, кто входил в кабинет Шумахера? Ответ его поразил, все в голос утверждали: «Нет, никто в кабинет не входил и никто не выходил».

Подозревать кого-то конкретно у Левина не было оснований — в принципе, кто-то мог и соврать, но не все же сразу! Получалось, что действительно до приезда полиции никто в кабинет не входил, разве что это был невидимка.

— А кто же в полицию позвонил? — спросил Левин.

Ответом было молчание. Гости переглядывались и пожимали плечами. Никто из них в полицию не звонил, поскольку никто понятия не имел о том, что произошло убийство.

В это время Хан закончил свои манипуляции и поднялся наверх, чтобы сообщить результат. Точнее — полное отсутствие результата. Пальцевых отпечатков он не нашел — ни на рукояти ножа, ни на дверной ручке со стороны кабинета, ни на поверхности секретера. Точнее, отпечатки были, естественно, но принадлежали только самому Арону Шумахеру. Хан исследовал даже дверную ручку со стороны салона, хотя в этом не было смысла: она-то как раз была вся в отпечатках — в частности, там были пальцевые следы самого Левина, он ведь тоже открывал дверь, когда полиция приехала на виллу…

— Привидение в закрытой комнате? — съязвила Наташа. — Кто-то же все-таки входил!

— Безусловно, — кивнул Борис, — хотя все утверждают обратное. В мистику я не верю. Но я вспомнил рассказ Честертона «Невидимка». Тот, где убийцей оказался почтальон. Никто не обратил на него внимания, будто его и не было. Все свидетели показывали, что к дому убитого никто не подходил! Утром, начав расследование, я приставал к каждому свидетелю с одним и тем же вопросом:

— Вспомните, — говорил я, — может, пока вы сидели в салоне, приходил посыльный? Или официант из ресторана принес заказанные Шумахером салаты?

— Нет, — был ответ, — не было ни посыльного, ни официанта, и вообще до прихода полиции никто к двери кабинета не подходил. А потому и сообщить в полицию об убийстве никто не мог. Разве что сам убийца, но он ведь в том не признается…

С какой только стороны я не подходил к этому вопросу!

— Послушайте, — спрашивал я всех подряд, — если бы вы увидели снующего по салону официанта, вы стали бы следить за его передвижениями? Во время вечеринки вас обслуживали официанты, верно? Так вот, кто-то из них мог…

— Нет, не мог, — отвечали свидетели.

На вилле было два официанта из кафе «Гамбург»: Моти и Дани. Они всегда работают у Шумахера на подобных увеселениях. Оба были на виду, и все гости клялись, что ни Моти, ни Дани в кабинет не входили.

Естетвенно, официанты сказали на допросе то же самое. А посыльный? Или, скажем, телефонный мастер? «Глупости», — утверждают свидетели. — Не было посыльного, а о телефонном мастере и говорить нечего, кто ж явится чинить линию в десять вечера? К тому же, чинить было нечего, телефоны на вилле работали нормально.

— Короче говоря, — продолжал Беркович, — идея Честертона оказалась такой же негодной, как все остальные. Я потратил сегодня восемь часов, пытаясь выудить из свидетелей хоть какую-то информацию. Нуль. Все утверждают: сначала веселились, до приезда полиции никто ничего не знал и не подозревал.

— Вот и все, — закончил Борис свой рассказ. — Я провозился до вечера, не узнал ровно ничего полезного, голова трещит, а ты хочешь, чтобы я шел в гости!

— Понимаю, — протянула Наташа. — Ты не столько устал, я думаю, сколько не можешь простить себе неудачи. Ясно ведь, что в кабинет входил кто-то из присутствовавших, верно? И теперь все они кого-то выгораживают.

— Ну ты скажешь, — поднял брови Беркович. — Прямо заговор какой-то. Все сорок человек выгораживают убийцу?

— Почему сорок? В салоне первого этажа было человек десять — ты сам сказал.

— Десять, но они все время менялись, одни поднимались наверх, другие спускались. В течение часа в нижнем салоне перебывало все общество…

— Да, — нахмурилась Наташа. — Вряд ли они могли договориться.

— Вот и я о том же, — мрачно сказал Беркович. — Остается принять версию о невидимке.

— Глупости! — воскликнула Наташа.

— Глупости, — согласился Борис. — Но ведь если никто до приезда полиции в кабинет не входил, остается лишь версия самоубийства, а она не проходит: Шумахер никак не мог нанести себе удар в спину…

— Что-то ты, значит, упустил, — уверенно заявила Наташа. — Был человек, который вошел в кабинет и вышел из него, и все гости это видели, но никому в голову не пришло, что это мог быть убийца.

— Никто до приезда полиции… — повторил Беркович и умолк, глядя на жену невидящим взглядом.

— Эй, — сказала Наташа, — что с тобой? Боря, о чем ты думаешь?

— Если никакие разумные версии не объясняют фактов, — тихо произнес Беркович, — то остается принять самую безумную, она-то и будет истинной.

— Самую безумную?

— Мы не верим в заговор свидетелей, верно? А они утверждают, что до приезда полиции…

— Не хочешь ли ты сказать…

— Но это очевидно! Если до приезда патруля никто не входил в кабинет, значит, убил полицейский!

— Чепуха, — сказала Наташа. — Полиция прибыла уже после того, как был получен звонок об убийстве!

— Да, — согласился Беркович. — Но есть одно обстоятельство, на которое не обратил внимание вчера Левин, а сегодня я.

— Какое обстоятельство? — воскликнула Наташа.

— Подожди-ка, — нетерпеливо сказал Беркович и направился к телефону. Набрав номер и подождав ответа, он представился и спросил:

— Скажите, господин Лившиц, сколько раз приезжал вчера на виллу полицейский патруль?.. Конечно, нам это лучше известно, но мне хотелось бы услышать, что помните вы. Так, понятно… Благодарю вас. Вы не будете возражать, если я через полчаса подъеду к вам и запишу официальные показания? Отлично.

Он положил трубку.

— В гости ты не хочешь, — возмущенно сказала Наташа, — а к какому-то свидетелю…

— Наташенька, я понял, как было дело! — возбужденно сказал Беркович. — И очень важно иметь показания сегодня! Завтра я допрошу остальных, но хотя бы двух-трех нужно… Извини, я должен идти.

— Да в чем дело-то? — спросила Наташа. — Отчего ты вдруг так возбудился?

— Этот Лившиц сказал, что полиция приезжала дважды. Сначала явился некий сержант, который сказал, что в полицию поступил звонок, и нужно кое-что проверить. Он вошел в кабинет, пробыл там минуту, вышел и сказал гостям, чтобы они не расходились и в кабинет не заходили, поскольку дело серьезное. А буквально через минуту после его ухода явился Левин с патрульными. Лившиц утверждает, что этот сержант просто ходил за подкреплением. И потому, естественно, он заявил на допросе, что до приезда полиции в кабинет не входил никто. Понимаешь?

— Ты действительно думаешь, что убил полицейский?

— Некто в форме полицейского! Причем он сначала позвонил и сообщил об убийстве, а потом уже вошел и ударил Шумахера ножом. Рассчитал так, чтобы между его уходом и приездом настоящих полицейских прошло очень немного времени, и в памяти гостей это отпечаталось бы как одно событие! Извини, Наташа, я должен идти.

— Как же вы его искать будете? — спросила Наташа.

— Составим словесный портрет, — пожал плечами Беркович. — Полицейского, который якобы обнаружил тело, видели почти все, наверняка смогут описать. Попробуем пройти по связям Шумахера… В общем, это уже рутинный поиск. Но какая наглость! Сначала сообщить об убийстве, а потом убить!

— Почему не наоборот? — удивилась Наташа. — Может, он сначала убил, а потом…

— Нет, нет, по словам Лившица, патруль прибыл буквально через минуту после ухода первого полицейского. А между звонком и тем моментом, когда…

— Понятно, — прервала мужа Наташа. — Ты мне позвонишь, когда что-нибудь прояснится?

— Непременно, — пообещал Борис и вышел.

Конечно, он не позвонил. Наташа спала, когда муж вернулся домой, но проснулась и сквозь сон спросила:

— Ну что? Нашли его?

— Найдем, — уверенно сказал Борис, стаскивая туфли. — Составили фоторобот, очень характерная внешность… Послушай, Наташа, а почему бы нам не пойти к Михе завтра вечером?

— Ты хочешь сказать: сегодня? Думаешь, до вечера ничего не случится?

— Уверен, — пробормотал Беркович, засыпая.

Чудо на воротах

— Борис, ты веришь в привидения? — спросил инспектор Хутиэли сержанта Берковича.

— Не верю, конечно, — ответил сержант. — Я реалист. А почему вы спрашиваете? В каком преступлении вы собираетесь обвинить потусторонние силы?

— Пока ни в каком. Но если так будет продолжаться, то не исключено, что Азам Бурни впадет в экстаз и покончит с собой.

— Не понял, — поднял брови Беркович. — Кто такой Азам Бурни?

— Строительный рабочий, — объяснил инспектор. — Араб — христианин из деревни Ядан в Галилее.

— Не наш округ, — покачал головой сержант. — Даже если бы он покончил с собой, не нам пришлось бы этим заниматься.

— Что-то ты сегодня не любопытен, — проворчал Хутиэли. — Когда майор Зальцман рассказал мне эту историю, я его засыпал вопросами, а ты даже не хочешь спросить, о каком привидении идет речь.

— Видите ли, инспектор, — рассудительно сказал Беркович. — Как только я начну задавать вопросы, вы взвалите на меня это дело, и мне придется ехать в Галилею.

— Я взвалю это на тебя даже если ты не задашь ни одного вопроса! Тамошние полицейские сами не могут разобраться. Может, им как раз мешает то, что, в отличие от тебя, в привидения они верят.

— О каком привидении идет речь? — спросил наконец Беркович.

— Азам Бурни живет в Ядане со дня рождения, — начал рассказ Хутиэли. — Там вся деревня верит в Христа, вполне лояльные израильские граждане.

— Бывает, — кивнул Беркович.

— Так вот, две недели назад, вернувшись домой после работы, Бурни обнаружил, что на его воротах появилось изображение Иисуса, который качал головой и что-то заунывным голосом говорил. Будучи человеком глубоко верующим, Бурни пал на колени, а потом бросился в дом и вызвал на улицу домочадцев — он хотел, чтобы все увидели чудо. Все увидели. К утру возле ворот Бурни толпилась половина жителей деревни.

— Когда начало светать, Иисус ушел, — продолжал инспектор. — Точнее, изображение исчезло. Народ разошелся по домам, обсуждая чудо. А вечером все повторилось: Христос опять возник на воротах, глядел на толпу, покачиваясь, и что-то бормотал. И вот уже две недели около дома Бруни настоящее паломничество. Едва темнеет, туда приходят жители Ядана, соседних деревень, а вчера приехали даже христиане из Иерусалима. Местная полиция следит за порядком, но разгонять народ не собирается — полицейские в Ядане сами верят в это привидение… то есть, в явление Христа народу.

— И вы хотите, чтобы я отпавился в эту глухомань и лишил людей веры, доказав, что Ядан — аферист? — уточнил Беркович. — Он берет за просмотр деньги?

— Чисто символически — по шекелю с носа.

— Вы думаете, что Бруни поставил напротив дома проекционный аппарат и показывает на своих воротах кино?

— Нет, это исключается, — отрезал Хутиэли. — Местные полицейские проверили такую возможность.

— Хорошо, — вздохнул Беркович, — я поеду. Но возьму с собой Наташу, у нее более трезвый взгляд на вещи. Я-то готов поверить и в привидение, а она точно скажет — афера это или действительно чудо.

— Сомневаюсь, что это афера, — задумчиво сказал инспектор. — По мнению Юсуфа Сархана, начальника тамошнего полицейского участка, Бруни — человек честный и на аферы не способный. Когда на его воротах появился Христос, бедняга был действительно напуган до полусмерти.

— Но деньги брать с народа все-таки догадался, — пробормотал сержант.

Беркович с Наташей приехали в Ядан, когда солнце опускалось за горизонт, перерезанное неровной линией гор. Деревня выглядела пустынной и тихой.

— Хорошо, что ты меня сюда вытащил, — сказала Наташа. — Здесь такой воздух… И тишина.

Оставив машину на единственной широкой улице деревни, Борис и Наташа обошли несколько огороженных каменными заборами участков и обнаружили толпу — около трех сотен людей, тихо переговариваясь, запрудили узкую улочку. Увидев новых посетителей, наперерез Борису бросился босоногий мальчишка и потребовал два шекеля.

Борис бросил пятишекелевую монету, сказал «Сдачи не надо!» и принялся раздвигать локтями толпу. Наташа следовала за мужем, как торговый корабль за ледоколом. Наконец они пробились в первый ряд и оказались перед большими металлическими воротами, которые в полумраке казались черными. Ворота были закрыты, на них действительно кланялось и махало рукой изображение человека с бородкой. Иисус? Для верующего — наверняка. Для реалиста вроде Берковича — чушь, конечно, но что же тогда это было?

Сержант внимательно огляделся по сторонам. Улица была неширокой, на противоположной ее стороне находилось заброшенное двухэтажное строение с пустыми глазницами окон. В окнах было темно, ни единой искорки. Безусловно, изображение Христа не могло быть проекцией, в этом местная полиция оказалась права.

Беркович подошел ближе, в толпе послышались возмущенные возгласы, и Наташа схватила мужа за руку.

— Не подходи, — сказала она. — Хочешь, чтобы тебя побили камнями?

— Я должен посмотреть на материал, — тихо сказал Беркович. — Может, Христос просто нарисован на воротах?

— Он двигается, ты сам видишь! Вот — наклонился вперед…

— Вижу. Но мы стоим довольно далеко, а вблизи может быть иначе.

К Берковичу приблизился грузный мужчина лет пятидесяти и сказал неожиданно высоким голосом:

— Вижу, вы не местные. Из Иерусалима?

— Из Тель-Авива, — сказал Беркович. — Я сержант полиции Борис Беркович, это моя жена Натали. Вы — Азам Бруни?

— Я Азам Бруни, — кивнул хозяин. — Пойдемте в дом, я отвечу на ваши вопросы. Все так удивительно…

В дом они прошли через черный ход, обогнув участок кругом. Увидеть Христа вблизи Берковичу так и не удалось.

— Здесь нет проекторов, — сказал Бруни, когда гости угостились чаем с пирожными. — И ничего на воротах не нарисовано. Знаю я ваши мысли. Это истинное Явление, вот что я вам скажу.

— Почему вы не хотите, чтобы я осмотрел ворота вблизи? — спросил Беркович. — Вам же нечего скрывать.

— Завтра днем, когда люди разойдутся — сколько угодно, — твердо сказал Бруни. — Сейчас — нет. Я беспокоюсь о вашей безопасности, поверьте. Я уж не говорю о том, что вы задеваете и мои чувства…

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — кротко сказал Беркович. — Хорошо, мы придем завтра утром.

Ночь Борис и Наташа провели в деревенской гостинице, которая чем-то была похожа на среднеазиатский караван-сарай, но — с холодной и горячей водой, душем и всеми прочими благами цивилизации. Позавтракав фалафелем в ближайшем кафе, они отправились к дому Бруни, где в дневные часы почти никого не было — лишь на углу стояли странные личности, то ли паломники, то ли блаженные.

При дневном свете ворота оказались совершенно обычными, стандартными, точно такие Беркович видел в Герцлии, Раанане и других городах, где богатые израильтяне строят виллы, обнося их забором и запираясь от посторонних. Бруни, судя по всему, не был бедняком. Ворота были покрашены масляной краской светлосерого цвета. Беркович провел пальцем по металлической поверхности. Обыкновенное покрытие, никаких нанесенных поверх рисунков, в некоторых местах краска успела облупиться, обнажив другой слой — такой же серый и неотличимый от наружного.

Сержант отошел подальше, всмотрелся, кивнул в ответ на свои мысли и обратился к стоявшему у ворот мальчику лет двенадцати, сыну Азама Бруни:

— Ответь-ка на пару вопросов. Ворота давно красили?

— Недели три назад, — подумав, сказал мальчик.

— Я могу посмотреть на краску? Не эту, а старую, которая была раньше?

Мальчик смутился и даже отошел от Берковича на шаг.

— Ну… — протянул он. — Отец выбросил банку, потому что…

— Почему? — настаивал сержант.

— Краска была липкая. Не высыхала. Пришлось красить заново. А что?

— А ничего, — пожал плечами Беркович. — Старую краску отец принес со стройки, верно? Он не покупал ее в магазине?

— Спросите у него сами, когда он вернется с работы, — рассердился мальчик. — Какая разница — покупал, не покупал?

— Никакой, — кивнул сержант. — Наташа, давай дойдем до полицейского участка, а потом поедем домой.

— Ты что, уже во всем разобрался? — поинтересовалась Наташа.

— Да, — кивнул Беркович. — Объясню по дороге.

В полицейском участке коллегу из Тель-Авива встретили как родного. Чай, соки, сладости — как же иначе?

— Покрасьте ворота заново, — посоветовал Беркович, — и Христос уйдет.

— Нет, — покачал головой майор Сархан, — это частная собственность Бруни. Не имеем права. Если он сам захочет… А он не захочет. Хотите знать мое мнение, сержант? Это ничего не изменит. Ворота недавно красили, всего три недели назад.

— Вот именно, — согласился Беркович. — Тогда и Христос явился. Впрочем, это ваши проблемы. Криминала здесь нет, а с суевериями полиции делать нечего.

— А я не вижу здесь и суеверий, — отрезал майор Сархан. — Я вижу чудо.

Вежливо попрощавшись, Беркович покинул кабинет. Наташа ждала мужа в машине.

— Замечательная была поездка, — сказала она, когда они выехали на магистральное шоссе. — Я хорошо отдохнула. А что скажешь ты? Ведь на воротах действительно ничего не нарисовано!

— Да, — кивнул Беркович, глядя на дорогу. — Но три недели назад Бруни стащил со стройки банку краски — пожалел денег, не хотел покупать в магазине. Покрасил ворота, но краска прилипала, и через пару дней он вынужден был покрасить ворота заново, на этот раз подобрав в магазине краску такого же цвета. Так вот, Наташа, внутренний слой — фосфоресцирующий, этот тип покрытия используют в строительных работах для грунтовки. Краска действительно липнет и для использования в быту непригодна. Бруни об этом не подумал. А потом, когда нанес новый слой, краска начала облезать… Понимаешь? Обнажились пятна фосфоресцирующего слоя. Дальше — игра случая. В полумраке при слабом освещении эти пятна производят, если смотреть метров с трех-четырех, впечатление кланяющегося мужчины с бородкой…

— Но почему он кланялся? — удивилась Наташа. — Пятна не могли двигаться!

— Они и не движутся. На улице перед забором стоят несколько деревьев, ветви колышутся, вот тебе и впечатление…

— Но я сама видела! — воскликнула Наташа. — И ты тоже!

— И я тоже, — согласился Беркович. — Когда на экзамене в школе полиции мне показали кляксу Роршаха, ну, знаешь, есть такой тест на воображение… Я увидел в кляксе Будду и этим привел в смущение инструктора, который был ортодоксальным евреем. Воображение — огромная сила, особенно если стоишь в толпе и тебе дышат в затылок. Так, кстати, и рождаются религиозные фанатики. Этот Бруни теперь по гроб жизни будет уверен в том, что в его дом являлся Христос.

— Жаль, — вздохнула Наташа. — Так хотелось верить в то, что это чудо, а не случайно облупившаяся краска…

— Чудо, чудо, — пробормотал Борис. — Вот если мы успеем домой, пока не начались пробки, это будет чудом.

Завещание художника

— Все, — сказал инспектор Хутиэли, увидев входившего в кабинет сержанта Берковича, — освобождай помещение, ты больше со мной не работаешь.

— Простите, не понял, — нахмурился сержант, — я сделал что-то не так?

— Глупости! — отрезал Хутиэли. — Просто начальство наконец раскачалось и присвоило тебе звание старшего сержанта. Это во-первых. А во-вторых, соседняя комната, в которой сидел инспектор Зайдель, с сегодняшнего дня свободна, поскольку старик ушел на пенсию. Или ты не хочешь иметь собственный кабинет с телефоном и факсом?

— Ну… — пробормотал Беркович. — Я очень рад, конечно… Я имею в виду звание. Но мне, вообще-то, и здесь хорошо. Теперь, чтобы обсудить какую-нибудь проблему, придется вставать из-за стола, выходить из одной двери, входить в другую…

— Я всегда говорил начальству, что Беркович лентяй, — констатировал инспектор. — Рано тебе присвоили очередное звание! Пожалуй, я опротестую это решение.

— Нет-нет, — торопливо сказал Беркович. — Через минуту здесь не будет ни меня, ни моего компьютера.

— Не так быстро, — благодушно проговорил Хутиэли. — В твоем кабинете начинают ремонт, так что месяца через три… А вот вечеринку тебе придется организовать в ближайшее время.

— Да хоть завтра! — воскликнул Беркович. — Я сейчас позвоню Наташе.

— Обрадуй жену, — кивнул инспектор, — а потом я тебе кое-что расскажу.

— В четверг в восемь у меня дома! — объявил Беркович несколько минут спустя. — Так что вы мне хотели рассказать, инспектор?

Хутиэли, который успел углубиться в чтение какого-то скучного документа, поднял на сотрудника рассеянный взгляд.

— Я? — сказал он. — Что могу тебе рассказать… Ах, да! Я хотел тебя спросить: как ты относишься к творчеству Эдгара По?

— Замечательно, — с сомнением проговорил Беркович, ожидая подвоха.

— Я имею в виду классический рассказ «Украденное письмо». Помнишь, полицейские искали конверт во всех углах, а он лежал на самом видном месте?

— Помню, конечно, — кивнул Беркович. — Более того, такое со мной постоянно случается. Вчера, к примеру, я полчаса искал пульт управление телевизором, а эта штука, оказывается, все время лежала у меня в кармане.

— Не тот случай, — вздохнул инспектор. — В карманах у Гиршмана смотрели, ничего там не было.

— О каком Гиршмане речь? — насторожился Беркович.

— Об Ароне Гиршмане, художнике, который умер два дня назад.

— Я читал, что он скончался от обширного кровоизлияния в мозг. Это что, неверная информация? Его убили?

— Информация точная. Гиршман умер от инсульта в больнице «Ихилов». Проблема не в самом художнике, а в его завещании. Он ведь был богатым человеком.

— Наверно, — кивнул старший сержант. — Выставки в престижных галереях, какую-то картину в прошлом году приобрел музей Прадо…

— Вот именно. Мне, честно говоря, все это не нравится. Мазня.

— Инспектор! — воскликнул Беркович. — Гиршман — известный примитивист!

— Я и говорю — примитив и чепуха, у меня внучка рисует лучше. Впрочем, это неважно. Дело, видишь ли, в том, что у Гиршмана это был второй инсульт. Первый случился год назад, после него у художника дергалась левая половина лица. Он понимал, что второе кровоизлияние может случиться в любой момент, но верить не хотел, думал, что будет жить вечно.

— Все мы так думаем до определенного времени, — вздохнул Беркович.

— Да, но тебе, Борис, пока нечего оставить потомкам.

— У меня нет потомков, — флегматично заметил Беркович.

— Тем более… А Гиршман имел на счетах миллиона три. Плюс вилла. Плюс акции. Плюс трое детей, брат, сетра и две бывшие жены — и все со своими правами на наследство. Адвокаты ему сто раз говорили, что нужно составить завещание, а он каждый раз посылал их подальше.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Завещания нет, и теперь наследники перегрызутся между собой.

— Напротив! Буквально за сутки до нового инсульта Гиршман позвонил своему адвокату — это Нахмансон, известная личность, — и сказал, что составил завещание. Договорились, что адвокат приедет на виллу через два дня, чтобы все окончательно оформить. А через сутки — инсульт… Но завещание Гиршман написал — об этом он заявил Нахмансону совершенно определенно. После похорон наследники обыскали виллу с подвала до крыши и не нашли ничего похожего на завещание. Вчера они обратились в полицию, и лучшая группа экспертов повторила обыск, действуя самым тщательным образом. Амос Хан осмотрел даже клочки бумаги в мусорном баке. Ничего!

— И тогда вы вспомнили о рассказе Эдгара По?

— Хан сам о нем вспомнил. Но, видишь ли, экспертиза с тех пор стала чуть более профессиональной. Хан не мог бы упустить из виду такую деталь, как скомканный лист бумаги, лежащий на самом видном месте. Когда он говорит, что завещания на вилле нет, то это значит, что его там нет на самом деле. Между тем, оно там должно быть непременно, поскольку в последние дни своей жизни Гиршман на улицу не выходил.

— К нему мог прийти кто-то, кому он передал бумагу.

— Об этом Хан, естественно, подумал, — кивнул Хутиэли. — На вилле была женщина по имени Гита Мозес, которая убирала в комнатах и готовила Гиршману еду. Она утверждает, что никаких бумаг хозяин ей не передавал, и ни одна живая душа к нему за последние сутки не приходила.

— Очень интересно, — протянул Беркович. — Классическое противоречие: вещи на вилле нет, и она там есть. Вы хотите, чтобы я нашел то, что не удалось обнаружить бригаде лучших экспертов?

— Я хочу, чтобы ты подумал. Где еще можно спрятать бумагу с относительно коротким текстом?

— Почему — коротким?

— Гиршман сказал по телефону адвокату, что завещание не длинное.

— Понятно, — пробормотал Беркович и надолго задумался.

— Только не говори мне, что на вилле есть тайные сейфы или секретные ниши в стенах, — предупредил Хутиэли. — Все это проверено. Обычный дом, никаких секретов.

Беркович кивнул и сложил руки на груди. Минут через двадцать он тяжело вздохнул и сказал виноватым голосом:

— Нет, ничего в голову не приходит. Если только Гиршман не сжег завещание…

— Проверили, — буркнул Хутиэли. — Пепла не обнаружили.

— Тогда не знаю, — сдался старший сержант. — Послушайте, инспектор, если в моем кабинете все равно ремонт, а здесь я как бы уже на птичьих правах, то может, я съезжу на виллу?

— Поезжай, — согласился Хутиэли. — Хотя думаю, что это пустой номер.

Вилла художника Абрама Гиршмана стояла в конце улицы, за которой до берега моря тянулась аллея, засаженная чахлым кустарником. В холле Берковича встретила дородная дама лет пятидесяти, представившаяся сестрой художника Бертой. По-видимому, она считала себя главной претенденткой на наследство, поскольку держала себя с уверенностью хозяйки дома и не отставала от Берковича ни на шаг, пока он медленно, внимательно глядя по сторонам, обходил салон, две спальни, кухню, ванную и другие служебные помещения. Картины Гиршмана, висевшие в салоне и одной из спален, старшего сержанта не вдохновили. Пожалуй, он и сам вслед за Хутиэли сказал бы «мазня», но, в отличие от инспектора, Беркович понимал, какая работа мысли была вложена в каждый мазок, выглядевший цветовым пятном. Если за подобные картины люди платили тысячи долларов, значит, полотна того стоили.

Вернувшись в салон, Беркович спросил у Берты:

— А где же мастерская? Где ваш брат работал?

— Здесь — никогда, — покачала она головой. — Мастерская у Абрама в Тель-Авиве. Он любил шум улицы, звуки города его вдохновляли.

Беркович присел на край огромного кожаного кресла и задумался. Он не увидел ничего, что могло бы пройти мимо внимания эксперта Хана. Какая-то бумага лежала на видном месте на круглом столе у окна, но даже издалека было видно, что это присланный по почте счет.

— Вам нравятся картины брата? — спросил Беркович, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Нет, — отрезала Берта. — Правда, после первого инсульта Абрам стал рисовать лучше. Я хочу сказать — реалистичнее. Он даже мой портрет сделал, очень натурально. Но эти картины — в мастерской. А то, что видите — старье, работы двадцатилетней давности, Абрам тогда увлекался абстракциями.

— Когда я вступлю в права наследства, — добавила она твердо, — то сниму эти картины и сложу в кладовой. Они меня раздражают.

Берковича они тоже раздражали, хотя он и не мог сам себе объяснить причину. Нормальные абстракции, линии и пятна, что-то они наверняка символизировали в свое время, сейчас вряд ли поймешь, и спросить уже не у кого.

— Скажите, Берта, — сказал Беркович, — а кто отправлял письма, которые писал брат?

— Гита отправляла. Но в последние дни Абрам никому не писал, отправить завещание по почте он не мог, меня полицейские уже об этом спрашивали.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Беркович. Эксперт Хан был человеком дотошным и наверняка не упустил ни одной возможности.

— Я пойду, извините, — сказал старший сержант, вставая.

— А зачем вы, собственно, приходили? — настороженно спросила Берта.

— Думал, что-то придет в голову, — пожал плечами Беркович. — Всего хорошего.

По дороге к двери он остановился у одной из картин, в центре которой были три пятна — красное, желтое и синее — а фоном служила мешанина размазанных по холсту цветных полос. По мнению Берковича, это можно было назвать «Сон сумасшедшего», но на рамке не было названия и проверить догадку не представлялось возможным. Беркович бросил взгляд на подпись художника и вышел за дверь. На улице тоже была мешанина красок — рекламы, зелень, небо, живой, не абстрактный мир.

Подойдя уже к машине, Беркович вспомнил деталь, которая бросилась ему в глаза в салоне и на которую он не обратил внимания.

— Черт! — сказал старший сержант и чуть ли не бегом вернулся обратно.

— Простите, — бросил он удивленной Берте и начал переходить от картины к картине. Пройдя по второму кругу, Беркович удовлетворенно улыбнулся и, еще раз попрощавшись с ничего не понимавшей женщиной, покинул виллу.

— Старые картины, — объяснял он инспектору Хутиэли полчаса спустя, — они там висят много лет, примелькались. Никто, естественно, не стал разглядывать подписи. А стоило! Когда я выходил, то бросил взгляд на картину, висевшую у двери. Она была подписана «Арнольд». Почему Арнольд? Ведь Гиршмана звали Абрамом! Я вернулся и осмотрел все подписи. Во-первых, это свежая краска. Во-вторых, подписи разные и каждая состоит из одного слова. Но если читать подряд, начав с самой дальней от входной двери картины, получится: «Все деньги и недвижимость оставляю брату своему Арнольду». Вот так.

— Ловко, — сказал Хутиэли. — Могу себе представить, как станет беситься Берта.

— Но ведь это, с позволения сказать, завещание не имеет юридической силы, — пожал плечами Беркович.

— Почему же? Если эксперт докажет, что подписи сделал собственноручно Абрам Гиршман, то не имеет никакого значения — на бумаге это написано или на холсте. М-да… Я же говорил, что завещание должно находиться на видном месте!

— И вы, как всегда, оказались правы, инспектор! — воскликнул старший сержант.

Смерть манекенщицы

— Послушай, Боря, — сердито сказала Наташа. — Я уже третий раз прошу тебя купить наконец программку, а ты даже не реагируешь.

Беркович перевел взгляд со сцены на жену и сказал кротко:

— Извини. Сейчас куплю.

Он встал и начал пробираться к выходу. Спектакль, на который они с Наташей давно хотели попасть, ему не нравился. Труппа, приехавшая из Москвы, ставила спектакль по книге Брэдбери «Вино из одуванчиков», и, по мнению Берковича, ничего хуже придумать было невозможно. Романтический герой американского фантаста выглядел развязным пареньком — в Москве конца девяностых ему было место, а вовсе не в Америке тридцатых годов. А Наташе нравилось, да и другие зрители тепло принимали спектакль.

В антракте Наташа вспомнила, что перед началом они не успели купить программку, и теперь Борис кружил по фойе в поисках билетера, у которого сохранился хотя бы один экземпляр. Думал он однако не о программке и не о спектакле, а о том, что завтра придется начинать все расследование заново.

Манекенщица Илана Капульски была найдена вчера поздно вечером задушенной в своей квартире на улице Буграшов. Девушку обнаружила ее подруга Дана Брик, пришедшая, чтобы пойти с Иланой в кафе. В квартире не было следов борьбы — Илану наверняка задушил кто-то из ее хороших знакомых, которому она позволила себя обнять. Эксперт Хан, выехавший на место преступления вместе со старшим сержантом Берковичем, установил, что смерть наступила два-три часа назад.

— Кто, по-вашему, мог это сделать? — спрашивал Беркович заплаканную Дану Брик, и она отвечала одно и то же:

— Никто, кроме Офера. Только Офер, и никто другой.

Офер Мерон, по словам девушки, был подающим надежды актером, выступавшим третий год на подмостках «Габимы». Как актер Мерон был довольно талантлив, но чрезвычайно не собран, он любил женщин больше, чем профессию, и даже на сцене, похоже, думал больше об очередном свидании, чем о роли, которую играл.

— Илана познакомилась с Офером три месяца назад, и у них начался жуткий роман. Илана не пропускала ни одного спектакля, в котором играл Офер, а Офер посещал все демонстрации одежды, в которых выступала Илана. Он стал собраннее, на это все его знакомые обратили внимание, и в театре тоже. Вы представляете, ему даже поручили одну из ролей в «Мамаше Кураж»! Офер просто стал другим человеком. А Илана…

— Она тоже любила Офера?

— Да, сначала, — вздохнула Дана. — А потом… У нас не было секретов друг от друга. Илана сказала недели три назад: «Он какой-то пресный. Много эмоций, много шума, а внутри холодный и пустой, понимаешь? Замуж я за него не пойду».

— Офер предлагал вашей подруге выйти за него замуж?

— Вы представляете? Никто бы не подумал, что он способен на такое! Наверное, действительно влюбился по уши.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Он сделал Илане предложение, она отказала…

— Именно так и было! Она отказала, и Офер сошел с ума.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Беркович.

— Да просто взбесился! Приходил к Илане каждый вечер, если не было спектакля, бился в истерике, умолял, говорил, что покончит с собой… Ну, вы понимаете, Офер — актер, страсти он умел изображать, даже если не испытывал их на самом деле. Илана была уверена, что уж с собой-то он наверняка не покончит. Когда она отказала ему в очередной раз, Офер ее ударил и сказал, что убьет ее, если она за него не выйдет, — закончила Дана трагическим шепотом. — И вот…

— Может, у вашей подруги были и другие поклонники, готовые на все? — недоверчиво спросил Беркович. — Видите ли, обычно люди, при всех грозящие убить кого-нибудь, никогда не приводят свои угрозы в исполнение.

— Не было у Иланы никого! — воскликнула Дана.

Отпустив девушку домой — время было уже очень позднее, давно миновала полночь, — Беркович отправился в театр, но здесь был только дежурный, от которого в этот поздний час было мало толку: единственное, что он знал — представление «Мамаши Кураж» прошло вечером как обычно, Мерон должен был играть, но играл ли на самом деле, дежурный сказать не мог.

Пришлось поднять с постели режиссера спектакля Одеда Регева. Тот долго не мог понять по телефону, чего хочет старший сержант во втором часу ночи, а потом наконец вынырнул из болота сна и пробормотал, зевая в трубку:

— Играл, да… В одиннадцать закончили, и Мерон уехал с друзьями в ресторан «Опера», они там часто сидят до закрытия.

— А когда начался спектакль? — спросил Беркович.

— В половине девятого, как обычно.

— Мерон был занят в первом акте?

— И в первом, и во втором.

— Вы твердо в этом уверены? — спросил Беркович и только после этого понял, что сморозил глупость.

— Послушайте, старший сержант, — раздраженно произнес режиссер. — Я сегодня не пил, и хотя на дворе второй час ночи, еще вполне соображаю.

— Извините, — вздохнул Беркович. — Я просто хочу быть уверенным в том, что у Мерона есть алиби на время с половины девятого до одиннадцати.

— С половины восьмого до половины двенадцатого, — поправил Регев. — Он ведь должен был прийти раньше, а после спектакля переодеться.

Илана Капульски была убита между восемью и десятью часами, и у Берковича не было оснований сомневаться в оценке времени, сделанной экспертом Ханом. Алиби у Мерона оказалось прочным, как сталь…

Беркович нашел наконец билетера, у которого сохранился экземпляр программки, и вернулся к Наташе, обозревавшей в бинокль боковые ложи. Взяв у мужа книжечку, Наташа углубилась в ее изучение, но минуту спустя сказала:

— Боря, с тобой сегодня неинтересно смотреть спектакль. Ты думаешь совершенно о другом. Неприятности на службе?

— Если убийство можно назвать неприятностью, то — да.

— Понятно. Нужно работать, а я тебя вытащила в театр. Но ведь мы давно собирались…

— Наташенька, не обращай на меня внимания, — сказал Беркович. — Я пытаюсь понять, каким образом актер Офер Мерон умудрился убить свою подружку Илану Капульски. Весь вечер он был в театре, тому есть две тысячи свидетелей.

— Ничего не понимаю, — нахмурилась Наташа. — О чем ты?

Беркович кратко изложил жене события предыдущего вечера и закончил рассказ словами:

— Я согласен с Даной Брик: никто, кроме Мерона, не мог задушить Илану. У нее нет близких родственников, которым она позволила бы себя обнять. И друзей, кроме Мерона…

— Не верю! — воскликнула Наташа. — Чтобы у манекенщицы не было десятка любовников?

— Ты судишь о жизни этих девушек по фильмам? — спросил Беркович. — Илана была нелюдимой. Я весь день сегодня говорил с ее подругами и знаю наверняка: с последним своим другом — не считая Офера, — Илана рассталась год назад. Это был некий Авигдор Миркин, он уехал в Штаты, там сейчас и находится, это проверено. К тому же, он бросил Илану, а не она его, так что…

— Но ведь призраков не существует, — пожала плечами Наташа. — И если девушку задушили, то кто-то же это сделал!

— Верная мысль, — пробормотал Беркович.

— А следы? — спросила Наташа. — Отпечатки там всякие…

— Ничего, — покачал головой Беркович. — Илана сама впустила гостя, он ни к чему не прикасался…

— Следы пальцев должны быть на шее!

— Нет, — терпеливо сказал Беркович. — Он задушил Илану поясом от ее собственного халата.

— Ну тогда не знаю, — сдалась Наташа.

Прозвенел третий звонок, погас свет, но Беркович не очень понимал, что происходит на сцене. Бегали какие-то полуголые типы, которые не могли иметь к повести Брэдбери никакого отношения, а главный герой стоял на авансцене и изрекал что-то глухим голосом.

Актер отошел на задний план, а вперед выступил его антипод, показавшийся Берковичу таким же невыразительным. Он понимал, конечно, что дело не в актерах, а в его собственном состоянии, далеком сейчас от переживаний персонажей американского фантаста. Когда зажегся свет и отзвучали аплодисменты, Беркович сказал Наташе:

— Я провожу тебя домой и съезжу по делам. Ненадолго, я надеюсь.

— Боря, — сказала Наташа, — я доберусь сама. Ты же места себе не находишь, поезжай.

— Ты самая лучшая жена на свете! — воскликнул старший сержант.

Через четверть часа он поставил машину на стоянке около «Габимы» и направился за кулисы. Регева Беркович нашел в его кабинете — режиссер уже собирался уходить, спектакль должен был вот-вот закончиться.

— Скажите, — спросил старший сержант, — откуда вы обычно смотрите спектакль?

— Из-за кулис, — пожал плечами режиссер. — Я слежу за действиями своих помощников, они вечно что-то путают.

— А у Мерона есть среди актеров закадычные друзья? Такие, кому он полностью доверяет?

— Мысль ваша скачет, как резвый жеребец, — сказал Регев. — Какая связь между тем, откуда я смотрю…

— Ответьте, пожалуйста, — нетерпеливо попросил Беркович.

— Есть. Эхуд Лемков.

— Он вчера играл?

— Нет. Я никогда не даю Лемкову ролей в своих спектаклях. Он бездарен.

— Ясно… А Мерон, значит, талантлив?

— Безусловно. Правда, он человек настроения, играет очень неровно. То на мировом уровне, то — будто в телешоу.

— Вот как? А вчера он играл хорошо?

— Плохо. Зато сегодня он в ударе. Вы поздно пришли, получили бы удовольствие.

Беркович распрощался с режиссером и отправился искать некоего Эхуда Лемкова, бездарного актера, друга Мерона. Это оказалось несложно, Лемков сидел в гримерной друга и читал «Маарив».

— Вы отлично справились вчера с ролью! — воскликнул старший сержант, представившись.

— Я? — удивленно сказал Лемков. — Вчера я не играл, с чего вы взяли?

— Да? А где вы были?

— Н-не помню… — растерялся актер. — После одиннадцати — в ресторане.

— А до этого играли в «Мамаше Кураж» вместо Мерона, верно? У вас похожие фигуры, а в гриме, да еще с далекого расстояния… Вас даже режиссер принял за Мерона.

— Послушайте, — заволновался Лемков. — Это глупости!

— Да? Давайте продолжим разговор после того, как вы по минутам отчитаетесь в том, где провели вчерашний вечер. Между прочим, вас могли узнать актеры, с которыми вы находились на сцене. И еще. Волосы у вас светлее, чем у Мерона. Конечно, в спектакле вы надевали парик, как и он. Но на одежде волосы должны были остаться, это легко проверяется экспертизой. Что скажете?

Лемков побледнел и отшатнулся от Берковича.

— Он попросил вас потихоньку его заменить, — продолжал старший сержант, — и вы это сделали. Вполне возможно, что Мерон отсутствовал не весь спектакль, а только одно действие — этого времени было достаточно. Кстати, если вы будете отпираться, то за соучастие в убийстве ваш срок окажется больше.

— К черту! — воскликнул Лемков. — Я ему говорил, что фокус не пройдет! Но он уверял, кто никто не догадается…

— А вам так хотелось сыграть в «Мамаше Кураж» хотя бы один акт! — понимающе заключил Беркович.

Рассеянный убийца

— С тех пор, как мы поженились, — сказала Наташа, — ты стал реже проводить со мной вечера. И я думаю, что…

— Знаю, о чем ты думаешь, — перебил жену старший сержант Беркович. — Это все видимость, вот что я тебе скажу. Я и прежде оставлял тебя одну на один-два вечера в неделю. Но тогда это тебе казалось нормальным, а теперь выглядит перебором. Типичная ошибка свидетелей: один утверждает, что преступник был высоким блондином, а второй — что брюнетом среднего роста. И оба видели на самом деле одного человека.

— Ну и пусть, — упрямо сказала Наташа. — Два вечера в неделю тоже много. Ты опять вернешься в два часа ночи? Учти, я открою тебе дверь, если ты обещаешь рассказать подробно о том, кого тебе удастся сегодня вывести на чистую воду.

— Я уже вывел, — вздохнул Беркович. — Только что с этим делать — ума не приложу.

— Вот как? — удивилась Наташа. — Ты не знаешь, что делать с пойманным преступником? Посади в камеру.

— Да он сидит уже с утра, — с досадой сказал Беркович. — И завтра, если я не представлю надежных улик, судья отпустит его на все четыре стороны.

— А в чем проблема? — участливо спросила Наташа, подавая мужу плащ.

— Видишь ли, сегодня рано утром в салоне своей квартиры в Холоне был обнаружен мертвым профессор химии Тель-Авивского университета Моше Бар-Гиора. Профессор жил один после развода. Квартира на первом этаже, окно салона было открыто. Убит выстрелом почти в упор — с расстояния меньше метра. Пуля попала в грудь чуть выше сердца… Я не шокирую тебя подробностями?

— Нет, — покачала головой Наташа. — Все это я слышала по радио, а по телевидению в программе новостей показали дом, где произошло убийство. Я не знала, что следствие ведешь ты.

— Следствие веду я, — кивнул Беркович. — И сначала все казалось ясным. Видишь ли, снаружи под окном салона был обнаружен пистолет «Беретта»…

— Как, прямо на тротуаре? — удивилась Наташа.

— Нет, там небольшой палисадник, отделяющий дом от улицы. Кто-то подошел к окну и выстрелил в грудь Бар-Гиоре. Профессор наверняка видел стрелявшего, ведь пуля попала в грудь! На пистолете оказались следы пальцев, на земле под окном — следы обуви. Такие же пальцевые следы обнаружены на некоторых предметах в квартире профессора. Они принадлежат не Бар-Гиоре — его следы, конечно, тоже обнаружены, — а пасынку профессора, сыну бывшей жены от ее первого брака. Некий Илан Брон, двадцати семи лет, личность очень неприятная — я его допрашивал, так что могу сказать определенно. Как оказалось, этот Илан часто бывал у отчима, но не для того, чтобы навестить его или чем-то помочь — нет, он вымогал у Бар-Гиоры деньги. Потом он их быстро проматывал — на женщин, в лото, мало ли куда еще… И приходил за новой суммой.

— Шантаж? — поинтересовалась Наташа.

— У меня нет доказательств. Сам Илан утверждает, что и не думал шантажировать отчима — тот, мол, давал от щедрот своих.

— Тогда зачем Илан убил Бар-Гиору? — с недоумением спросила Наташа. — Профессор за просто так снабжал пасынка деньгами, и тот его убил?

— Если говорить о какой-то логике в этом деле, то скорее у профессора был мотив для убийства пасынка, — согласился Беркович.

— А может, убил профессора кто-то другой, а пистолет стащил у Илана и подбросил? — предположила Наташа.

— Брон именно так и утверждает. Мол, пистолет лежал у него в квартире и пропал. Пропажу он обнаружил только вчера. Не позвонил в полицию, потому что сначала думал, что сам по пьянке куда-то переложил пистолет. Искал, не нашел, собирался уже заявить, а тут мы явились с обыском и ордером на задержание… Допустим, пистолет у Брона украли, но ведь на земле в палисаднике остались следы его ботинок! И кстати, алиби на время убийства у Брона нет. Все выглядит так, будто профессор стоял у окна, потом в него выстрелили, он попытался зажать рану платком, который мы обнаружили в его руке, но силы оставили его, и Бар-Гиора упал. А тот, кто стрелял, повернулся и спокойно ушел.

— Не странно ли? — удивилась Наташа. — Почему он бросил пистолет? Ведь знал, что это очевидная улика!

— Возможно, он пытался сунуть оружие в карман, но очень волновался — все-таки только что застрелил собственного отчима! — и пистолет упал на землю. Я тоже пару раз по рассеянности клал кошелек мимо кармана и обнаруживал это только тогда, когда нужно было расплачиваться в магазине. Однажды мне даже пришлось отменять кредитную карточку…

— Все равно странно, — упрямо сказала Наташа.

— Так и я говорю: в этом деле одни странности. Брону ни к чему было убивать отчима. Терять пистолет на месте преступления — не рассеянность, а глупость, каких мало. Еще глупее утверждать, что пистолет украли, и настаивать на том, что за последние дни в его квартире не было ни одного постороннего человека. Кстати, ботинки со следами почвы из палисадника Бар-Гиоры стоят в прихожей у Брона. Он что, не додумался даже до того, чтобы помыть обувь?

— Мог не обратить внимания на то, что запачкал ботинки землей, — сказала Наташа. — Если он так волновался, что не заметил потерю пистолета…

— Чушь! — с отвращением сказал Беркович. — Улики против Брона, но они настолько очевидны, что скорее всего этот парень невиновен — его подставили. С другой стороны, он ведь и сам мог разыграть этот спектакль, чтобы полиция решила, что его подставили, когда на самом деле убил именно он по одному ему известным соображениям…

— Он способен на такой изощренный ход мысли?

— Кто его знает… На вид — нет, не способен. Я бы продержал Брона в тюрьме еще хотя бы неделю до выяснения обстоятельств. Иди потом с ним разбирайся!

— И потому ты сейчас оставляешь меня одну, — осуждающе сказала Наташа, — чтобы на ночь глядя беседовать с этим типом, который, может, никого и не убивал?

— Что делать? — вздохнул Беркович.

— А если действительно убил не Брон? — спросила Наташа, провожая мужа до двери. — У профессора были враги? Ему кто-нибудь мог угрожать…

— Нет, Наташа, это все проверено. Кроме Брона, подозревать некого.

— Ясно, — сказала Наташа. — Если все версии никуда не годятся, нужно взять самую безумную, она-то и окажется истинной. Это ведь твои слова?

— Почему мои? Это Шерлок Холмс говорил. Точнее, Конан-Дойль. Но у меня-то нет никаких других версий, выбирать не из чего!

— Есть, — покачала головой Наташа. — Просто она тебе кажется настолько безумной, что и в голову не приходит.

— Слишком сложно рассуждаешь, — пробормотал Беркович, поцеловал жену и вышел из дома.

Оставшись одна, Наташа включила телевизор, переключила несколько каналов, но везде показывали либо сериалы, либо концерты безголосых певцов. Смотреть ничего не хотелось, и Наташа сняла с полки томик Конан-Дойля. Открыв книгу, она ощутила себя доктором Ватсоном, который давал великому сыщику столь же нелепые советы, какой она собиралась дать мужу, когда он уже закрывал за собой дверь. Хотя, почему нет? Если никакие версии не годятся… А если версия у следствия всего одна? Нет — две. Причем, вторая действительно нелепа…

Перелистав несколько страниц, Наташа все-таки подняла телефонную трубку и набрала номер.

«Наверняка Боря отключает свой мобильный телефон на время допросов, — подумала она. — Сейчас автомат скажет, что линия временно не работает, и мне придется лечь спать, оставив свои глупые предположения при себе».

— Слушаю, — глухо сказал голос Берковича. — Наташа, это ты?

— Вопрос недоверчивого следователя, — сказала Наташа. — Ты же видишь на дисплее мой номер, зачем спрашиваешь?

— Извини, я сейчас не могу…

— Только один вопрос, Боря. Профессор Бар-Гиора… Он был здоровым человеком?

— В каком смысле, Наташа? Психом он наверняка не был, если ты это имеешь в виду.

— Нет, не это. Может, у него было больное сердце? Или рак? Какая-то наследственная болезнь, что-нибудь вроде Альцхаймера?.. Ну, я не знаю.

— И я не знаю, — буркнул Беркович. — На момент смерти сердце у него было здоровым. Наташа, извини, я… Что ты хотела сказать конкретно?

— Только то, что сказала, — вздохнула Наташа. — Наверное, это действительно глупости.

— Я тебе перезвоню, — сказал Борис, и Наташа услышала в голосе мужа какое-то напряжение.

Когда Беркович в час ночи вернулся домой, Наташа дремала над книгой, а на телевизионном экране бесновался при выключенном звуке какой-то полуголый певец. Старший сержант подошел к жене и поцеловал ее в голову. Наташа вздрогнула и подняла на мужа сонный взгляд.

— Ты у меня гений! — торжественно провозгласил Беркович и положил на колени жене букет красных роз.

— Где ты их взял ночью? — удивилась Наташа.

— Ограбил цветочный магазин, — серьезно ответил Беркович. — Ты была совершенно права, а я оказался слепым, как крот.

— Бар-Гиора покончил с собой? — уточнила Наташа.

— По-видимому, да. Когда ты меня спросила, был ли он болен… Я вспомнил заключение патологоанатома и сказал, что сердце у профессора было здоровым. И вообще — никаких патологий. Но так ли было на самом деле? Я позвонил домой домашнему врачу Бар-Гиоры — номер его телефона был в записной книжке профессора. Тот долго мялся, пока я не сказал, что из-за его врачебной этики могут посадить невинного человека… В общем, у Бар-Гиоры оказался СПИД. Как он подхватил вирус, доктор сказать не смог, да это сейчас и не важно…

— У Брона не было мотива для убийства отчима, а у профессора были основания для того, чтобы избавиться от пасынка, — пробормотала Наташа.

— Да, — кивнул Беркович. — Он был интеллигентным человеком и никогда не пошел бы на убийство. Но узнав, что болен СПИДом… Дни его были сочтены, и Бар-Гиора решил покончить со всем сразу. И с собой, чтобы не мучиться. И с пасынком, навесив на него обвинение в убийстве. По словам Илана, у отчима был ключ от его квартиры, так что взять пистолет и башмаки, а потом положить на место перепачканную землей обувь было для Бар-Гиоры парой пустяков. Он сделал это позавчера днем. Вернулся, открыл в салоне окно, взял пистолет, обернув рукоятку со следами пальцев пасынка платком, и выстрелил себе в грудь. Он рассчитал достаточно точно, ведь в армии Бар-Гиора служил в «Голани» и знал, как убивать… Сознание он потерял полминуты спустя, этого времени хватило, чтобы выбросить за окно пистолет и прижать рану платком.

— А если бы у Илана оказалось алиби? — поинтересовалась Наташа.

— При его-то безалаберном образе жизни? Об этом Бар-Гиора мог не беспокоиться. Кстати, я сказал инспектору, что честь раскрытия преступления принадлежит моей жене.

— Я не претендую на лавры, — с достоинством проговорила Наташа. — Роль жены детектива меня вполне устраивает.

— Другого ответа я от тебя не ждал! — воскликнул старший сержант и поцеловал Наташу в губы.

Убийство депутата

— Вчера в девять часов вечера, — сказал диктор российского телевидения, — в подъезде дома, где он жил, был убит депутат Российской государственной Думы Алексей Дмитриевич Шаповалов. Это очередное заказное убийство с новой силой всколыхнуло…

На экране возникло изображение ярко освещенного телевизионными софитами подъезда. Камера показала крупным планом скорчившееся в углу тело, лежавшее в большой луже крови.

— Шаповалов убит тремя выстрелами в грудь и голову, — продолжал диктор. — Следствие ведет опытная бригада, и генеральный прокурор утверждает…

— Они там совсем с ума посходили, — растерянно сказала Наташа, приглушая звук. — Шаповалова-то зачем?

Старший сержант Беркович пожал плечами. Вопрос жены показался ему риторическим. Зачем, зачем? Значит, было что-то… Шаповалов действительно казался безобидным, не выступал с экстремистскими заявлениями, выглядел серым и неприметным. Фамилию Беркович, правда, слышал недавно по совершенно иному поводу, и сейчас не мог вспомнить — по какому именно.

Ему послышалось, что московский диктор, продолжая комментировать трагедию, упомянул евреев, и Беркович прибавил звук.

— …на встречу с приехавшим из Израиля представителем Сохнута, — сказал диктор, читая по бумажке. — Согласно только что поступившим сведениям, именно с этим человеком находился депутат Шаповалов в момент убийства. Правоохранительные органы, ведущие расследование преступления, полагают, что израильтянина похитили, возможно, с целью выкупа. Семен Котляр вчера не возвратился в гостиницу и не дал о себе знать.

— А! — воскликнул Беркович. — Вспомнил!

— Что ты вспомнил? — нахмурилась Наташа.

— Обоих. Семена я вообще отлично знаю, мы с ним в школе учились вместе, он на два класса старше, но приходилось встречаться в компаниях. Его семья уехала в Израиль на год раньше меня. А здесь Сема преуспел. Я слышал, что он неплохо заработал на продаже сырой нефти, у него были контакты в Москве, несколько раз он ездил в Россию… Я только не понял, при чем здесь Сохнут. Может, какая-то ошибка?

— А Шаповалов? — спросила Наташа. — Его ты по какому поводу вспомнил?

— А… — махнул рукой Беркович. — Действительно, серая личность. Чтобы хоть чем-то проявить себя, он в прошлом году предложил какой-то законопроект, связанный с выездом евреев.

— Значит, Котляр действительно встретился с депутатом, — задумчиво сказала Наташа. — Если тот занимался еврейским вопросом, а Котляр имел связи с Сохнутом…

— Не о том думаешь, — мрачно сказал Беркович. — Ясно, что они о чем-то говорили. Неясно, зачем киллерам понадобилось похищать Сему? Раньше такого не было. Москва — не Грозный.

— Потребуют от Сохнута, чтобы заплатили…

— Как же! Израиль еще ни разу не платил выкуп за своих граждан. Наверняка тем, кто «заказал» Шаповалова, это прекрасно известно.

— А может, — рассуждала Наташа, — киллеры ждали одного Шаповалова, а он явился с Котляром, депутата они убили, но нужно было что-то делать…

— И тогда они его похитили? Глупости! Убили бы обоих, и все дела. Или ты думаешь, что киллеры побоялись международного скандала? Они скорее всего и не знали, кто это пришел с депупатом!

— Для чего-то же Котляр им понадобился! — воскликнула Наташа. — Послушай, Боря, в Москву просто опасно ездить. В подъездах каждый день кого-нибудь убивают…

— Я так понял, — поднял брови Беркович, — что ты хочешь съездить в Москву?

— Вообще-то хотела, — мечтательно сказала Наташа. — Побродить по Арбату, посмотреть «Жизель» в Большом, «Годунова» на Таганке. Думала: предложу тебе весной…

— С удовольствием, — сказал Беркович. — Уверяю тебя, Наташенька, в Москве вполне безопасно. Если не лезть на рожон, я имею в виду. Правда…

Он замолчал и начал переключать телевизионные каналы в поисках новых сообщений об убийстве депутата.

— Правда — что? — требовательно спросила Наташа.

— Не понимаю, что они хотят сделать с Семеном, — вздохнул Беркович. — Не на деньги же, в самом деле, рассчитывают.

— Почему бы тебе не узнать по полицейским каналам? — спросила Наташа. — Может, к вам просочилась какая-нибудь информация из МИДа?

— Попробую, — кивнул Борис и поднял телефонную трубку.

Говорил он очень тихим голосом, Наташа ничего не могла расслышать и с нетерпением ждала, когда муж закончит разговор.

— Похоже, — сказал Беркович, — что Семена действительно увели те, кто убил Шаповалова. Известно, что Сема встретился с депутатом в здании Думы, а потом они сели в машину, и водитель отвез их к дому, где жил Шаповалов. Депутата нашли мертвым, а Сему с тех пор никто не видел. Сейчас этим занимаются в московском посольстве. Если Котляра похитили, то нужно ждать каких-либо требований.

— А если… — начала Наташа и запнулась.

— Говори-говори, — усмехнулся Борис. — Тебе пришло в голову, что убить Шаповалова мог сам Котляр, а потом смылся с места преступления. Я правильно тебя понял?

— Ну… В принципе, так могло ведь быть, верно?

— Не могло, — твердо сказал Беркович. — Известно, что стреляли двое — в голове Шаповалова обнаружена пуля от пистолета ТТ, а в груди — две пули от «Калашникова». Автомат нашли в квартале от места убийства. Не станешь же ты утверждать, что Сема приехал в Думу с оружием. К тому же, на входе его, как всех посетителей, проверили и оружия наверняка не нашли. А из Думы Сема и Шапошников вышли вдвоем.

— Кошмар, — сказала Наташа. — Если это чеченцы, то убьют, не поморщатся. Помнишь, как недавно убили трех англичан?

— Да, — кивнул Беркович, — и одного новозеландца. Но это — другая история. Совсем другая. И сдается мне…

Он покачал головой и начал собираться.

— Пожалуй, — сказал он, — я подъеду в управление.

— Мы же собирались в гости, — возмутилась Наташа.

— Да, я помню, — виновато сказал Беркович. — Но у меня возникла мысль… Я не думаю, что за Сему кто-нибудь потребует выкуп. Киллеры свидетелей убивают. Это просто необходимо…

— Какая мысль у тебя возникла? — перебила мужа Наташа.

— Потом, — рассеянно отозвался Беркович и отправился на работу.

Позвонил он домой часа два спустя, когда Наташа успела уже трижды посмотреть репортаж об убийстве депутата по трем российским каналам. Трагедия обрастала новыми подробностями: нашлись свидетели, видевшие, как из подъезда дома Шаповалова выбежали какие-то типы — в количестве их свидетели путались, одни называли двух, другие чуть ли не десяток. В ФСБ склонялись к мысли, что убийц было двое, а у свидетелей просто разыгралось воображение.

Когда раздался звонок, Наташа схватила трубку и услышала голос мужа:

— Извини, — сказал Беркович, — но так уж получилось, что в Россию мне придется съездить сейчас без тебя. Надеюсь, что вернусь через три-четыре дня. Обещаю: в апреле возьму отпуск, мы слетаем в Москву и сходим в Большой и на Таганку.

— Боря! — вскричала Наташа. — Там что, без тебя не обойдутся? Ты же полицейский, а не спецназовец!

— Вот именно, — отозвался Беркович. — И похоже, без меня Семена действительно могут убить.

— По-моему, — вздохнула Наташа, — у тебя развилась мания величия.

— Вернусь — объясню, — сказал Беркович. — Извини, через два часа самолет. Целую…

Спала Наташа плохо, а утром позвонила в управление полиции. Инспектор Хутиэли уже был в своем кабинете и нехотя сообщил, что после вчерашнего доклада Берковича начальству были предприняты какие-то действия, в том числе и через российское посольство, и решено было отправить старшего сержанта в Москву.

— Извините, — сказал инспектор, — я не могу разглашать подробности. Надеюсь, Беркович вернется еще до наступления субботы. Не думаю, что он захочет остаться на субботу в Москве. Говорят, там даже нет кошерных ресторанов.

«Вот уж что заботит Борю меньше всего, — подумала Наташа, — так это кошерные рестораны в России». Вслух она, однако, возражать не стала. Надеялась, что муж найдет время, чтобы позвонить и сказать хотя бы, что жив и здоров.

Звонок, которого она ждала, раздался поздно ночью. Голос Бориса был бодр и даже весел.

— Наташенька! — сказал Беркович. — Извини, если разбудил. Звоню из номера в гостинице. Все в порядке. Вылетаем завтра… нет, уже сегодня днем.

— Вылетаем? — уточнила Наташа. — Ты не один? Ты что, нашел Котляра?

— Конечно, — хмыкнул Беркович. — Ты сомневалась? А, я помню: ты сказала, что у меня мания величия.

— Но как…

— Вернусь, расскажу, — сказал старший сержант и положил трубку.

Он действительно ввалился в квартиру вечером следующего дня и заявил с порога:

— Выпить хочу! До сих пор не могу отойти от московских морозов. Отвык.

К рассказу он приступил только после того, как съел первое, второе и третье.

— Я не мог не доверять российским коллегам, — сказал Беркович. — Они считали, что Шаповалова не за что было убивать — он не занимался бизнесом, а в Думе не примыкал ни к каким радикальным группировкам — ни к правым, ни к левым. Связь с Сохнутом — за такое убивают, как ты думаешь?

— Ну, могло быть что-то, до чего милиция не докопалась…

— Могло, — согласился Беркович, — но я принял версию ФСБ и спросил себя: а что, если депутата убили по ошибке? Что, если убить должны были Семена, который крутил тут какие-то нефтяные дела, был связан с российскими банками и, возможно, с пресловутой мафией, а Сохнут он просто использовал как прикрытие? Убить собирались Сему, но депутат вошел в подъезд первым, и пули достались ему. А Сема сбежал.

— От двух киллеров? — недоверчиво сказала Наташа.

— Учти, киллеры наверняка были приезжими наемниками, а Сема знает Москву как свои пять пальцев… Собственно, для меня с самого начала было очевидно, что он-таки сбежал — иначе нашли бы два трупа, а не один. Похищение с целью выкупа — бред! Для меня вопрос состоял в том, чтобы понять, куда Сема мог смыться — ведь прятаться ему нужно было не столько от милиции и ФСБ, сколько от тех же киллеров, которым наверняка нужно было убрать свидетеля. Когда я сказал тебе, что без меня в Москве не обойдутся, это не было манией величия, как ты подумала. Я-то знал Сему, а милиция — нет. Я спросил себя: куда бы на месте Семы я поехал, спасшись от убийц? Такое место у него действительно было: в Ильинском живет его очень дальняя родственница, сейчас она уже старенькая, а в те годы, когда мы только заканчивали школу и тусовались в одной компании, она время от времени позволяла нам собираться на ночь. Квартира у нее большая, от родителей далеко, и в то же время как бы под присмотром… Но я, конечно, не был уверен. Бабка за эти годы могла и помереть! В общем, отправился в Ильинское с опергруппой из ФСБ.

— И что, нашел?

— Конечно, ты сомневалась? — пожал плечами Борис. — Он там трясся от страха, но все-таки развлекал бабку анекдотами про новых русских.

— Сейчас Семен дома и в безопасности, — закончил рассказ Беркович. — Не думаю, что в обозримом будущем он еще раз сунется в Россию. Кстати, Наташа, мы приглашены завтра в гости. Хочешь познакомиться с человеком, которому удалось спастись от русской мафии?

— Непременно, — сказала Наташа.

Убийство над облаками

— Извини, Наташа, — сказал Беркович жене, — но у нас опять не получается слетать в Москву вместе. В следующий раз, я думаю…

— Кого там теперь похитила твоя русская мафия? — подняла Наташа голову от книги, которую она читала уже вторую неделю, не дойдя даже до середины.

— Никого, — покачал головой Беркович. — Просто московская прокуратура довела до суда дело об убийстве депутата Шаповалова, и меня вызывают свидетелем, поскольку я обнаружил сбежавшего от киллеров Семена.

— Нежели нашли убийц? — поразилась Наташа.

— Нет, конечно, это дело выделено в отдельное производство, а судить будут Семена, который, оказывается, будучи в России, нарушил какой-то новый закон о налогообложении.

— Ему грозит что-нибудь серьезное? — забеспокоилась Наташа.

— Не думаю, — Беркович зевнул и посмотрел на часы. — Заплатит штраф, и все дела. Но суд хочет знать об его связах с погибшим депутатом, вот меня и вызывают.

— Ты хоть знаешь, когда вернешься?

— Через неделю! — твердо заявил Беркович.

Он действительно вернулся через семь дней, мрачно размышляя по дороге о том, что зря потратил это время. Суд вполне мог обойтись и без его показаний, которые, вообще говоря, к делу о неуплате Семеном Котляром российских налогов не имели никакого отношения.

В самолете, летевшем в Тель-Авив, Берковичу досталось место у окна. Усевшись, он смотрел сквозь мутное стекло на мокрое от дождя летное поле и обернулся, когда самолет взлетел и пробил облака.

— Здравствуйте, — вежливо кивнул ему попутчик, занявший кресло у прохода. — Вы летите в гости или по делам?

— Я в Израиле уже десять лет, — улыбнулся Беркович.

— А я лечу впервые, — сообщил сосед. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с пышной черной шевелюрой и такими же черными глазами. Лицо его показалось старшему сержанту смутно знакомым, но где он мог видеть этого человека раньше, Беркович вспомнить не мог.

— Туристу в Израиле есть на что посмотреть, — пробормотал он. — У вас родственники?

— Нет. Мать с отцом умерли, они работаюли на эстраде, а я стал химиком, исследую лечебные грязи, вот меня и послали в командировку на Мертвое море. Там есть известный санаторий…

— Знаю! — воскликнул Беркович, причем возглас его относился не столько к санаторию, сколько к тому, что старший сержант вспомнил наконец, почему лицо попутчика показалось ему знакомым. Ну конечно, его родители — он сам сказал это — были известным лет десять назад дуэтом эстрадных исполнителей Кармазиных, красивые и голубоглазые, Беркович не раз видел их на экране, а как-то и вживую, в театре Эстрады.

Завязался оживленный разговор, Максим (так звали молодого человека) спрашивал о жизни в Израиле, а Берковича интересовали перемены в России. Беседу прервал неожиданный крик стюардессы. Девушка пробежала в сторону пилотской кабины, лицо ее было бледно, как облако за бортом самолета.

Пассажиры повскакали с мест. Не увидев террористов (может, захват?) и не почувствовав запаха дыма (может, пожар?), они громко обменивались соображениями. В салоне появились и прошли к задним рядам кресел стюардесса с одним из пилотов.

— Там что-то случилось? — спросил Берковича Максим. Было видно, что он смертельно напуган, но не хочет показать вида.

— Вроде не падаем, — бодро сказал Беркович и поднялся. — Позвольте, я пройду, посмотрю.

Сосед поджал ноги, и Беркович направился к пилоту, стоявшему у двадцать седьмого ряда, где в кресле у прохода сидел, опустив голову на грудь, седой мужчина. Самолет летел в Тель-Авив полупустым, и кресла рядом с этим пассажиром, сзади него и даже через проход были не заняты.

— Вернитесь на свое место! — резко сказал пилот, обращаясь к Берковичу.

— Я старший сержант израильской полиции, — сообщил Беркович. — Что здесь произошло?

— О Господи, хорошо, я думал, что мне придется самому… — с явным облегчением сказал пилот. — Вот смотрите.

Он отодвинулся, и Беркович увидел на затылке седого мужчины несколько капель уже запекшейся крови. Старший сержант наклонился — у основания черепа можно было разглядеть ранку, нанесенную тонким лезвием или шилом. Жертва даже и не поняла, умирая, что происходит. Мужчина был мертв уже по крайней мере полчаса.

— Сколько пассажиров на борту? — спросил Беркович стюардессу, стиснувшую пальцы так, что костяшки их побелели.

— С-семьдесят два, — пробормотала девушка.

— Он что, сумасшедший, этот убийца? — с недоумением сказал пилот. — Здесь же полно народа! А если бы крик? И ведь увидеть могли, как…

— Нет, — вздохнул Беркович. — Кресла рядом пусты. А удар очень точный, достаточно было чуть наклониться и…

— Орудие убийства! — воскликнул пилот, начитавшийся, видимо, детективных романов. — Нужно обыскать пассажиров, и тот, у кого обнаружится тонкий нож…

— Вы думаете? — скептически сказал Беркович. — Во-первых, мы не имеем права обыскивать каждого, нужно иметь достаточные основания. Во-вторых, убийца не дурак и наверняка от ножа избавился.

— Каким образом? Здесь же самолет, а не берег моря…

— Не знаю, — пожал плечами Беркович. — Например, выбросил лезвие в сливной бачок в туалете. Это возможно?

— В принципе, да, — согласился пилот и добавил возбужденно: — Нужно опросить пассажиров! Кто-то должен был видеть, как он шел в туалет и обратно!

— В носовой части есть туалетные комнаты? — спросил Беркович.

— Нет, только в хвосте.

— Значит, опрос ничего не даст, — задумчиво сказал старший сержант. — Наверняка половина пассажиров ходила туда-сюда, и все это видели…

— Так что же делать?

— Сообщите на землю, — сказал Беркович. — В Тель-Авиве будем разбираться. Из самолета нельзя никого выпускать до прибытия полиции и скорой помощи.

Летчик направился к пилотской кабине, а стюардесса скрылась за занавеской и через несколько секунд дрожащим голосом объявила по громкой связи, что на борту чрезвычайное происшествие, но полет продолжается, и в Бен-Гурион рейс придет по расписанию. Просьба с мест не вставать.

Пассажиры, которые во время диалога Берковича с пилотом, стояли и смотрели, пытаясь понять, что происходит, начали опускаться на свои места. Наверняка кто-то расслышал несколько слов, и сейчас все уже знали, что на борту убили человека. Поколебавшись, Беркович прошел к своему ряду. Попутчик встретил старшего сержанта словами:

— Это правда, то, что говорят? Его убили?

— Да, — коротко сказал Беркович.

— Какой кошмар… — Кармазин побледнел, видимо, только сейчас, после слов Берковича, осознав серьезность и необратимость случившегося.

— Максим, — сказал старший сержант, — вы ведь сидите у прохода. Пока мы летим, вы можете вспомнить, кто проходил мимо вас в хвост самолета? Это очень важно.

— Понятно, — пробормотал Максим. — Тот, кто проходил в туалет, был… Но я не помню! Точнее, помню, но не всех. Женщина, вон та… И еще мужчина в ермолке, вон он сидит… Да я и сам ходил недавно!

— Когда вы проходили мимо двадцать седьмого ряда, мужчина был жив, как по-вашему?

— Он читал газету. Так мне показалось… Какой кошмар…

— Ничего, — успокоительно сказал Беркович. — Попробуйте вспомнить, кто тут ходил, а я опрошу других пассажиров, сидевших ближе к двадцать седьмому ряду.

Он оставил попутчика и обратился с такой же просьбой еще к двум пассажирам, показавшимся ему достойными доверия. После этого старший сержант вернулся к мертвецу и сел рядом, думая о том, что станет делать, когда на борт поднимутся его коллеги. Беркович понимал, что обыск пассажиров не даст ничего — наверняка убийца от ножа избавился, может, бросил где-нибудь в проходе, а может действительно спустил с водой в унитазе. Опрашивать всех подряд? Малоэффективно. Половина пассажиров за последний час побывала в туалете. Что же делать?

После того, как самолет приземлился, на борт поднялся майор Вольфсон, которого Беркович знал по совещаниям в управлении.

— Борис! — воскликнул майор, увидев коллегу. — Нам с вами, видимо, предстоит нелегкая работа, черт побери. Семьдесят человек, и почти каждый мог это сделать.

— Каждый — нет, — пробормотал Беркович. — Собственно, я знаю, кто убил.

— Вот как? — поднял брови майор. — Есть улики? Доказательства? Кто же это?

— Давайте проведем пассажиров в зал для регистрации новых репатриантов, — уклончиво сказал Беркович. — Там сейчас пусто. Начнем с проверки документов, может, что-то удастся обнаружить.

Майор не стал спорить, и четверть часа спустя возбужденные пассажиры злополучного рейса собрались в тесном зале. Вольфсон и Беркович заняли одну из кабинок, в которых обычно служащие министерства абсорбции выдавали свидетельства новым репатриантам. Вызывали по одному, и допрос грозил растянуться на долгие часы. Почувствовав голод, Беркович решил, что напряжение в зале уже достигло достаточно высокой точки, и предложил Вольфсону:

— Рядом со мной летел господин Кармазин, я его попросил составить список всех, кого он заметил проходившим к туалету. Может, вызовем его вне очереди?

— Ваше дело, — пожал плечами майор.

Максим за это время немного пришел в себя, он положил перед Берковичем лист бумаги и принялся было объяснять, но старший сержант прервал его словами:

— Не нужно. Назовите вашу настоящую фамилию, пожалуйста.

— Не понял, — нахмурился Максим. — Я же вам говорил. И паспорт мой перед вами. Кармазин Максим Борисович. Борис и Елена Кармазины — были известным эстрадным дуэтом…

— Это точно, — кивнул Беркович. — Вы действительно похожи на Бориса Кармазина, лоб и подбородок…

— Ну так…

— Но все-таки вам придется назвать свою настоящую фамилию. Стилет лежал у вас в боковом кармане пиджака, верно? И вы его выбросили в туалете. Экспертиза докажет, что в вашем кармане лежал острый предмет, которого там сейчас нет. Что вы на это скажете?

— Глупости! — воскликнул Максим. — У вас нет оснований меня задерживать. Я требую консула.

— Непременно, — кивнул Беркович. — Но то, что вы не сын Кармазиных, доказать совсем просто.

— Вы хотите сказать…

— У вас черные глаза, а у Бориса и Елены Кармазиных глаза были голубыми. У черноглазых родителей могут быть голубоглазые дети, а если у обоих родителей голубые глаза, то их ребенок тоже будет голубоглазым, это известный в генетике факт, господин Силаев!

Максим вскочил на ноги, но майор Вольфсон успел схватить его и силой опустить на стул.

— Я долго думал, кого он мне напоминает, — рассказывал Беркович в тот же вечер своей жене Наташе. — Когда он назвался Кармазиным, я действительно подумал, что он похож на родителей. Но посмотрел в его глаза. Он не мог быть сыном Кармазиных, это очевидно. Тогда кого же еще он мог мне напоминать? И только к концу полета я вспомнил: это Силаев, объявленный в Москве в розыск, я видел его фотографию на стенке в здании московского суда!

— А почему он убил? — спросила Наташа. — Личные счеты?

— Этим делом занимается майор Вольфсон, — отмахнулся Беркович. — Разберется. Почему бы нам сегодня не лечь спать пораньше? Устал смертельно. Завтра с утра на работу…

Десять тысяч наличными

— Голова болит, — пожаловался старший сержант Беркович инспектору Хутиэли.

— Были с Наташей у родственников? — сочувственно спросил инспектор.

— Почему вы так решили? — вяло поинтересовался Беркович.

— Всякий раз после посещения родственников ты являешься на службу разбитым, и я не понимаю причины. Мне, например, очень нравится ходить с Нурит в гости. Веселые разговоры, шутки, легкое угощение — что в этом плохого?

— Ничего, — согласился Беркович. — Но Наташины родственники, все до единого, воображают, что, если я работаю в полиции, то знаю какие-то страшные тайны об ужасных преступлениях, о которых не пишут в прессе. И хотят услышать подробности. Поэтому я терпеть не могу ходить в гости.

— Но почему бы тебе действительно не рассказать, как ты раскрываешь преступления? — удивился Хутиэли. — После того, как прокуратура оглашает обвинительное заключение, в этом нет ничего секретного!

— Не люблю, — поморщился Беркович. — Они подумают, что я хвастаюсь.

— В таком случае рассказывай только о тех делах, в которых тебе не удалось ничего добиться, и никто не скажет, что ты хвастаешься…

— Но тогда они подумают, что у нашей полиции сплошные неудачи! — воскликнул старший сержант. — А ведь это не так.

— Не так, — вздохнул Хутиэли. — Но иногда и от побед радости не испытываешь. Сейчас, например, должен прийти человек, обвиняющий во взяточничестве служащего компании «Амидар». Вполне возможно, что тот действительно берет взятки, но ведь у него семья — пятеро детей и жена, — а зарплата меньше трех тысяч в месяц. Должен я радоваться, что посажу в тюрьму единственного кормильца?

— Но если он действительно виновен…

— Наверное, виновен, но я ведь не о том! Я говорю, что радости такая победа не принесет.

Минут через десять, войдя в кабинет Хутиэли, Беркович увидел сидевшего напротив инспектора мужчину лет пятидесяти, похожего на большую мышь: острые черты лица, глаза навыкате, топорщащиеся усы.

— Это мой помощник, — представил Берковича инспектор. — А это Ами Шореш. Продолжайте рассказывать.

— В очереди на амидаровскую квартиру я стою уже восемь лет, — повернулся к Берковичу Шореш. — У меня жена и трое детей, старшему двенадцать, младшему два, а за съем дерут сейчас столько, что хоть в петлю, и жена второй год не работает, а я выбиваюсь из сил, так я ходил-ходил к Реувену Баку, это человек в «Амидаре», который ведает распределением, и он мне все время говорил, что очередь, очередь, а я наконец понял, что он просто хочет взятку, и я спросил сколько, а он сказал десять тысяч, откуда у меня такие деньги, так что я без квартиры останусь, по-моему, только полиция может помочь, хоть в тюрьму посадить этого негодяя…

Шореш произнес фразу на одном дыхании и готов был продолжать в том же духе, но Беркович остановил его словами:

— Минуту. Если я правильно понял, вы предлагаете задержать Реувена Бака в момент, когда он возьмет у вас деньги.

— Так я и говорю, вы даете десять тысяч и отмечаете номера или как-то там еще, а я ему в конверте, а вы входите, и тут все ясно…

— Понятно, — прервал Беркович. — А прокурор одобрит такую операцию? — обратился он к инспектору.

— Уже одобрил, — кивнул Хутиэли. — На такие случаи деньги всегда находятся, тем более, что они все равно возвращаются в казну. Уважаемый господин Шореш, — продолжал инспектор, — в три часа вы получите конверт с деньгами и инструкции. Старший сержант объяснит вам, что делать. Всего хорошего.

Когда Шореш покинул кабинет, Беркович сказал инспектору:

— Теперь я понимаю, почему вы сказали, что иногда вам не нравятся победы.

— Неприятный тип, верно? — пробормотал Хутиэли. — Но, к сожалению, он прав, скорее всего. Объясни ему последовательность действий, хорошо? Банкноты будут помечены радиоактивным кобальтом, ребята из технического отдела обещают к трем успеть.

— К трем, — сказал Беркович, — хорошо, я тоже постараюсь успеть.

Оставшееся до трех время старший сержант потратил, чтобы навести в местном отделении «Амидара» справки о Реувене Баке. Человек этот работал в компании много лет, был на хорошем счету и действительно, как сказал Хутиэли, имел жену и пятерых детей, которых вынужден был кормить на свою небольшую зарплату. Правда, с квартирой у него проблем не было — жил он в амидаровском доме. Беркович старался действовать осторожно и был уверен, что его вопросы не вызвали подозрений ни у служащих компании, ни у самого Бака, с которым старший сержант тоже поговорил несколько минут, выбрав для этого благовидный предлог получения консультаций по какому-то вымышленному уголовному делу. Полученные сведения Берковича вполне удовлетворили, и в три часа, когда Шореш вошел в его кабинет, настроение у старшего сержанта было прекрасным.

— Вот здесь, — сказал Беркович, — десять тысяч шекелей двухсотшекелевыми купюрами. Пересчитайте — пятьдесят купюр.

— Ну что вы, старший сержант, — смутился Шореш, — раз вы говорите, что пятьдесят…

— Купюры меченые, — продолжал Беркович, — номера их тоже записаны, они в этом списке. Подпишитесь здесь… Спасибо. Я кладу деньги в конверт и запечатываю его. Теперь распишитесь на этой бумаге… Спасибо. Смотрите, господин Шореш, не потеряйте конверта, иначе мы не уличим взяточника, а деньги придется вам возвращать из своего кармана.

— Ну что вы! — воскликнул Шореш и аккуратно положил конверт в боковой карман куртки.

Договорились, что старший сержант с двумя переодетыми полицейскими будет ждать в коридоре «Амидара» и без стука появится в кабинете Бака через пять минут после того, как туда войдет Шореш. Убедившись в том, что «взяткодатель» все понял правильно, Беркович отпустил его восвояси и, оставшись один, надолго задумался. Он был задумчив весь вечер, и Наташа решила, что муж болен.

Наутро Беркович встал рано и в восемь был уже в управлении, чтобы проинструктировать Офера и Гиля, с которыми ему предстояло отправиться на задержание.

Без пяти десять трое полицейских, переодетых в штатское, подпирали стену в узком коридоре «Амидара» напротив двери в кабинет Реувена Бака. Клиент, чья очередь была впереди Шореша, долго не выходил, и «взяткодатель» вошел в кабинет лишь в четверть одиннадцатого.

Выждав, как договаривались, пять минут, Беркович толкнул дверь и вошел, Офер и Гиль ввалились следом и заняли позиции по обе стороны от стола Реувена Бака. Тот с недоумением переводил взгляд с Берковича на его коллег.

— Что такое? — сказал он резко. — Что это значит?

— Полиция, — сказал Беркович. — Вот мое удостоверение.

— Он положил деньги в верхний ящик, — торопливо подсказал Шореш.

— Какие деньги? — возмутился Бак. — Вы с ума сошли?

— Откройте, пожалуйста, ящик, — попросил Беркович.

Бак нервно выдвинул ящик стола, едва не уронив его на пол. Конверт, который вчера был передан Шорешу, действительно лежал поверх бумаг. Служащий смертельно побледнел.

— Но я… — пролепетал он. — Это не…

— Откройте конверт, — предложил старший сержант.

— Нет, — твердо заявил Бак, придя в себя. — Это не мое. Никогда этого конверта не видел. Я к нему не притронусь. Открывайте сами, если хотите.

— Негодяй! — воскликнул сидевший напротив Шореш. — Взяточник! Ты еще говоришь, что никогда не видел конверта?

Он потянулся вперед, и Бак инстинктивным движением попытался не допустить, чтобы конверт попал в руки Шореша.

— Не двигаться! — резко сказал Беркович, и Бак застыл на месте.

— Нет, пусть! — кричал потерявший самообладание Шореш. — Путь он это возьмет! Пусть не отпирается! Я восемь лет ждал! А он! У меня трое детей!..

— Помолчите, Шореш, — потребовал Беркович, вытащил из ящика злополучный конверт и, вскрыв, рассыпал по столу банкноты.

Бак будто зачарованный смотрел на деньги.

— Господи, — пробормотал он. — Меня посадят…

— Тебя посадят, кровосос! — воскликнул Шореш.

— Посадят, — согласился Беркович. — Вопрос только — кого именно. Поедем все вместе в полицию, там будем разбираться.

Шореш первым бросился к двери.

— Пройдем в кабинет инспектора, — сказал Беркович, когда они приехали в управление и поднялись на второй этаж. — Там есть телевизор с видеомагнитофоном.

— Это еще зачем? — настороженно сказал Шореш. — Давайте я подпишу протокол и поеду по своим делам, я и так полдня потерял.

— Это не займет много времени, — успокоил Шореша Беркович. — Хочу показать один сюжетик.

На экране возник кабинет Реувена Бака, снятый откуда-то с верхней точки. Был хорошо виден стол и сидевший перед ним Шореш.

— Нельзя ли воды? Мне что-то… — пробормотал Шореш на экране, а его оригинал, сидевший перед телевизором, вскочил на ноги.

— Да, пожалуйста, — послышался голос Бака, потом появилась чья-то спина — это служащий встал и вышел из-за стола. Проследив за ним взглядом, Шореш на экране быстрым движением протянул руку, раскрыл ящик, бросил туда конверт и…

— Нет! — закричал Шореш. — Все было не так!

Он потянулся к телевизору, но понял, что ничего этим не добьется, и бросился к двери, которая однако оказалась запертой.

— Да ладно! — сказал Беркович. — Все так и было. Вы попытались обвинить господина Бака в получении взятки. Что скажете?

— Я протестую! — кричал Шореш, понимая, что отпираться глупо.

— Почему ты решил, что он водит нас за нос? — спросил инспектор Берковича полчаса спустя, когда они остались вдвоем в кабинете. — И когда это тебе пришло в голову?

— Он мне сразу не понравился, — признался Беркович. — Это, конечно, не основание, но я начал наводить справки. Не о том, хорошо или плохо работает Бак, а был ли он знаком с Шорешем прежде. Так вот, жена Бака была когда-то невестой Шореша. Бак ее отбил, и Шореш затаил обиду. Выжидал. Он действительно восемь лет стоял в очереди на амидаровскую квартиру, но дело его находилось у другого служащего. А месяц назад оно попало к Баку, и тут Шореш решил, что сможет уничтожить соперника…

— Но это еще не доказательство, — запротестовал Хутиэли. — Бак мог быть и взяточником.

— Мог. Поэтому ночью в его кабинете была поставлена телекамера. Остальное вы видели, инспектор.

— Как тебе удалось получить санкцию прокурора на установку аппаратуры? — спросил Хутиэли.

— Я изложил свои соображения, и он согласился, что в этом есть резон. В любом случае мы получили бы доказательство: либо того, что Бак взяточник, либо — что Шореш негодяй.

— Вижу, — усмехнулся инспектор, — что победа доставила тебе удовольствие.

— А какой в противном случае смысл побеждать? — сказал Беркович.

Смерть на пляже

— Ты знаешь, Наташа, — сказал жене старший сержант Беркович, — я, наверное, не смогу поехать с тобой в Эйлат.

— Что-нибудь случилось? — с беспокойством спросила Наташа. — Сегодня утром ты говорил…

— Но днем Зандберг арестовал трех грабителей… Да ты наверняка слышала об этом по радио?

— Слышала, — вздохнула Наташа. — Шайка, которая грабила банки в Петах-Тикве. И допросы шеф, конечно, спихнул на тебя…

— Ну почему спихнул? — возмутился Беркович. — Это же мой участок, мне и заниматься, так что, сама понимаешь…

— Понимаю. Если вышла замуж за полицейского… Ты хоть проводить меня приедешь?

— Постараюсь, — неуверенно проговорил Беркович, и Наташа поняла, что ей придется самой тащить до такси тяжелую сумку.

Беркович положил телефонную трубку и начал читать протокол задержания грабителей банка. Дело было вполне рутинным, Ави Хасон, Бени Раз и Моти Кугель были взяты с поличным на месте преступления, отпираться не собирались, да и смысла не было, но допросы все равно нужно провести по всей форме, и Беркович знал, что это займет не один час.

Вернулся он домой за полночь и сразу позвонил в эйлатский отель «Рамада», где остановилась группа работников фирмы «Сан-хайтек», премированная начальством двумя ночами на известном курорте.

— Все в порядке, — сказала Наташа, — весь вечер провела на пляже. Вода замечательная! А ты, бедный, все с этими бандитами возился?

Следующий день не принес неожиданностей, к допросам подключился инспектор Хутиэли, и вдвоем они раскрутили дело настолько, что к возвращению Наташи из Эйлата Беркович смог позволить себе опоздать на службу, чтобы встретить жену на центральной автостанции. Наташа выглядела прекрасно, о чем Беркович и сказал в промежутке между поцелуями.

— Все было замечательно, — сказала Наташа в такси, — только одно…

— Что? — насторожился Беркович, сразу представив как к жене пристают настырные зарубежные туристы.

— Представляешь, прямо на моих глазах утонул человек! Это был такой кошмар… Молодой парень, лет двадцать пять…

— Сильные волны? — спросил Беркович. — Ты-то, надеюсь, не заплывала слишком далеко?

— Я — нет. А этот парень со своим братом заплыли, их там накрыло, он так кричал, бедный, брат пытался его спасти, сам чуть не утонул, хорошо — спасатели на моторке подоспели…

— Так их спасли? — спросил Беркович.

— Одного — да, а второго не успели. Вытащили на берег, делали искусственное дыхание… Ничего не помогло. В десяти метрах от меня, представляешь?

— Представляю, — пробормотал Беркович. Для Наташи смерть человека, произошедшая на ее глазах, наверняка действительно была изрядным потрясением. Он видел, что жене необходимо рассказать об этом происшествии во всех деталях — просто для того, чтобы, выговорившись, перестать думать о нем и заново переживать подробности.

Поэтому вечером, когда они сидели на кухне и пили чай с пирожными, Беркович сказал:

— Что это приключилось в Эйлате? У меня такое впечатление, что ты о чем-то недоговариваешь. То ли там спасатели плохо работали, то ли утопленник оказался твоим знакомым…

— Чепуха, — решительно сказала Наташа. — Как он мог быть моим знакомым? Он всю жизнь прожил в Беэр-Шеве, а я там ни разу не была. И спасатели молодцы — по-моему, они сделали все, что могли.

— Так в чем проблема?

— Какая проблема? — удивилась Наташа, но, помедлив, добавила: — Впрочем, лучше я тебе скажу, может, у тебя будет другое мнение?

— Другое — в отличие от чьего?

— От эйлатских полицейских, конечно! Понимаешь, я уже вышла из воды и лежала пот тентом. А тут раздался крик, все вскочили, я тоже. Дело было уже в сумерки, солнце недавно зашло, на пляже было мало людей, большинство уже разошлись — кафе, рестораны… Я смотрю — кто-то барахтается метрах в пятидесяти от берега. Я даже не разобрала — один это был человек или двое. А потом появилась моторка, их вытащили и привезли к причалу. Ну, я тоже пошла туда, как все. Дальше я тебе говорила — одного спасли, второго — нет. Так вот, вроде бы все ясно. Но когда полиция начала расспрашивать свидетелей — ну что да как, одна женщина, она сидела у самой воды, сказала вдруг, что этот не сам утонул, а другой его потянул в воду за волосы, и она все видела. Понимаешь?

— Как она могла видеть? — недоверчиво сказал Беркович. — Ты же сама сказала: сумерки, и расстояние — пятьдесят метров, да еще волны…

— Вот полиция тоже так сказала! Тем более, что тот, кого спасли, был в таком шоке… Он даже разговаривать не мог, только раскачивался и мычал, у него были такие глаза… Ведь этот, который утонул, был его братом! Они лет десять не виделись, встретились наконец, решили вместе отдохнуть, и такая трагедия!

— Так в чем проблема? — прервал жену Беркович. — Ты все-таки сомневаешься в том, что это был несчастный случай? По-твоему, один брат мог утопить другого? Зачем?

— Не знаю, — пожала плечами Наташа. — А вдруг эта женщина действительно видела то, о чем говорила?

— Я не сомневаюсь, что она не выдумывала, Наташенька. Но я, в отличие от тебя, имел дело с множеством свидетелей. Чаще всего они не в состоянии толком описать увиденное и почти никогда не могут его правильно интерпретировать. Так что на месте эйлатских полицейских я бы тоже не очень верил этой женщине, хотя…

— Хотя что? — спросила Наташа, потому что муж замолк посреди фразы.

— Хотя, — закончил Беркович, — я бы все-таки навел справки о братьях. Хотя бы для успокоения совести. Убежден, что эйлатские полицейские так и поступили. Ты ведь об этом знать не можешь.

— Я не могу, — согласилась Наташа. — Но ведь ты можешь выяснить по своим каналам — чем там все закончилось?

— Тебе любопытно? — усмехнулся Беркович. — Думаю, что ничем, но наведу справки.

Назавтра допрос бандитов продолжался, и о просьбе жены старший сержант вспомнил лишь во время обеда. Он позвонил инспектору Берману, с которым как-то расследовал дело об убийстве ювелира Златкина, и пересказал версию жены.

— Убийство? — хмыкнул Берман. — У твоей Наташи, Борис, богатое воображение. Впрочем, мы, конечно, отнеслись к показаниям этой Доры Хазин достаточно серьезно. В конце концов, она могла оказаться права, хотя это и было маловероятно. Так вот тебе кое-какие детали. Погибший — Ами Вильнер, жил в Беэр-Шеве, одинок, родители умерли, с женой развелся, детей нет. Работал служащим в банке, зарплата скромная, жил в съемной однокомнатной квартире. А в Штатах у него был брат-близнец — Ури Вильнер. Дело в том, что когда родители их умерли — точнее, разбились в автокатастрофе на Эйлатском шоссе десять лет назад, — детей разделили: Ами остался с одной теткой, Фирой, которая жила в Беэр-Шеве, а Ури взяла к себе другая тетка, Сима, переехавшая много лет назад в Филадельфию. Потом Фира тоже умерла, Ами пришлось зарабатывать самому… В общем, ничего интересного. Братья действительно не виделись десять лет. За это время Ури в Штатах закончил университет, преуспел, у него свое дело, он удачно женился… Хотел все время приехать в Израиль повидать брата, но — не получалось. Дела, то-се… Наконец, вырвался, приехал в Беэр-Шеву, захватил брата и отправился с ним в Эйлат…

— Ну а дальше ты знаешь, — заключил Берман. — Пошли купаться… Ами всю жизнь прожил в пустыне и плавать не умел. А Ури об этом не знал — сам-то он хороший пловец. Заплыл далеко, брат, видимо, не хотел оставать, ну и… Даже если предположить, что Дора Хазин не ошиблась — для убийства брата у Ури не было никаких мотивов! Так что все бред, Борис. Дора эта, кстати, особа весьма неуравновешенная. Местная достопримечательность. Где скандал — там Дора.

— Где скандал — там Дора… — повторил Беркович и, поблагодарив инспектора за информацию, положил трубку.

За ужином он пересказал Наташе все, что услышал от Бермана и заключил:

— Как видишь, это вряд ли могло быть убийство. Никаких мотивов.

— Бывает, что и без мотивов люди убивают… — пробормотала Наташа, не желая соглашаться с очевидным.

— Это уже глупости, — рассердился Беркович.

Он действительно был уверен в том, что в каждом убийстве должен непременно присутствовать серьезный мотив. Даже если кто-то убивает, чтобы забрать десять шекелей. Уже засыпая, Беркович представил себе странную ситуацию: богатый американский бизнесмен встречает своего бедного израильского брата, униженного и оскорбленного жизнью, и в душе миллионера возникает глухое раздражение, переходящее в ненависть, ведь брат может мешать ему, брат может потребовать часть денег… Господи, какая чушь.

С этой мыслью Беркович заснул, но проснувшись, продолжил мысль с того места, на котором она застыла, засыпая. А вдруг этот Ами узнал о брате что-то весьма неприглядное? Поехать в Штаты он не может — нет денег. Но он пишет брату, сообщает ему о компромате, требует денег. И тогда Ури понимает, что с этим нужно покончить раз и навсегда. Приезжает в Израиль, приглашает брата в Эйлат и…

Вообще говоря, почему бы ему просто не обратиться в полицию? С жалобой на собственного брата? И тогда компромат, который был у Ами, станет всеобщим достоянием, зачем Ури это нужно?

Господи, — подумал Беркович, — вот куда может завести одно допущение! Ведь нет никаких данных о том, что Ами шантажировал брата. Никаких!

— Ну что, ты звонил в Штаты? — спросила Наташа мужа на следующий вечер, когда он вернулся с работы.

— В Штаты? — удивился Беркович. — С чего ты взяла…

— Боря, я же тебя знаю! — воскликнула Наташа. — Ты мне не поверил, естественно, но и инспектор Берман тебя не вполне убедил, я это видела по твоему лицу. Значит, ты наверняка поинтересовался, не было ли в жизни Ури Вильнера какого-то эпизода, на котором его брат мог бы сыграть и потребовать денег.

— Наташа, — воскликнул Беркович, — тебе нужно работать в полиции! Я ведь тоже подумал о шантаже и действительно навел кое-какие справки.

— Ну, — скромно потупилась Наташа, — когда ты сказал об отсутствии мотива, я сразу подумала о шантаже. Один брат богатый, другой бедный… Напрашивается.

— Да… — неопределенно отозвался Беркович. — Ты права, я навел справки. Ни в чем Ури Вильнер не замешан. Замечательный парень, недавно женился, всеобщий любимец. Так что все это чепуха. Вот получу одну бумагу, и дело можно будет считать законченным.

— Какую бумагу? Из Штатов?

— Нет, из Беэр-Шевы, — покачал головой Беркович и отправился спать, сославшись на усталость.

— Все, — сказал он, вернувшись с работы вечером следующего дня, — дело действительно закончено.

— Так и не нашли компромата? — спросила Наташа.

— Какого компромата? — удивился Беркович. — Я же тебе еще вчера сказал: не было никакого компромата. Я получил из Беэр-Шевы ответ на запрос. Оказывается, в течение последних четырех месяцев Ами Вильнер посещал бассейн и учился плавать.

— Ну и что? — подняла брови Наташа. — Какая разница, если это ему все равно не помогло?

— Не помогло, ты думаешь? Еще как помогло! Дора Хазин действительно видела, как Ами Вильнер взял своего брата Ури за волосы и утопил в море.

— Погоди… Ты хочешь сказать — Ури взял…

— Нет, именно Ами. Израильский брат утопил американского, вот в чем дело! И у него действительно был мотив! Он всю жизнь был беден, а на брата, по его мнению, блага жизни сыпались как из рога изобилия! Почему? Ами ненавидел американского брата и пестовал эту ненависть много лет. А потом составил план убийства. Пошел учиться плавать, а всем говорил, что плавать не умеет. И в Эйлате, когда они туда приехали с братом, говорил то же самое. А потом, когда Ури умер, Ами нацепил его одежду, лежавшую на берегу — и кто мог обратить внимание на то, что одежду американца надел израильтянин? Они же были близнецами!

— Ну… — недоверчиво сказала Наташа. — Даже близнецы в чем-то отличаются друг от друга.

— А кто мог это определить? У Ами в Беэр-Шеве никого не было, бывшая жена живет в Хадере и даже на похороны не приехала. Хоронили американца, но кто об этом знал?

— Глупости, — решительно сказала Наташа. — У Ури в Штатах жена, уж она-то…

— Да, это было самое тонкое место, — кивнул Беркович. — Инспектор Хейнеман из Филадельфии по моей просьбе посетил сегодня эту женщину и кое о чем спросил. В общем, когда Ами явился к ней под видом брата, то он прямо сказал: или мы живем, как муж с женой и — все прекрасно, или ты меня разоблачаешь, и что тебе тогда остается? Будешь такой же бедной, каким был я месяц назад. Выбирай.

— И она выбрала…

— Вот именно.

— Какой кошмар! — воскликнула Наташа. — Неужели на свете бывают такие женщины?

— Женщины, — назидательно сказал Беркович, — бывают всякие. В том числе и такие.

Отравление грибами

— Не знаю, чего они от нас хотят, — удрученно сказал инспектор Хутиэли. — Экспертиза вполне ясная.

— О чем вы? — спросил старший сержант Беркович.

Он зашел в кабинет к начальнику за пустой дискетой и застал инспектора в состоянии крайнего раздражения, вызванного только что закончившимся телефонным разговором.

— Ты читал сегодняшнюю сводку? Я имею в виду отравление грибами у Сэмюэля Кролла.

— Читал, — кивнул Беркович. — Грибы были некачественными, пятеро оказались в больнице, шестой умер.

— Вот именно. Так вот, Сэмюэль Кролл подал в полицию жалобу — он считает, что его хотели отравить, а Амнону Фрадкину досталось по ошибке.

— То есть, — уточнил Беркович, — Кролл считает, что это не было случайное отравление?

— Именно так.

— Нельзя ли подробнее, инспектор? — заинтересовался Беркович.

— Виновато повальное увлечение израильтян грибами, — начал Хутиэли, но Беркович его тут же прервал словами:

— Ну, это вы загнули! Что-то я не замечал, чтобы во время грибного сезона леса кишели грибниками, если, конечно, не иметь в виду «русских».

— Э, Борис, ты не знаешь, как было раньше, до большой алии. Коренным израильтянан и в голову не приходило, что грибы можно найти в лесу. Они думали, что грибы разводят в киббуцах. А сейчас даже так называемая элита не считает для себя зазорным отправиться на машинах в лес и побродить час-другой в поисках маслят — других грибов, похоже, в наших краях просто нет.

— Согласен, — кивнул Беркович.

— Так вот, — продолжал инспектор, — именно маслятами и отравились все, кто был на вилле Кролла, включая хозяина. Сам Кролл выжил, а вот Амнон Фрадкин…

— Грибы действительно были ядовитыми?

— Экспертиза показала, что среди маслят оказалось несколько поганок, причем самого отвратительного типа — внешне их, при плохом знакомстве с предметом, можно принять за нормальные грибы. На вилле Кролла в субботу собралось пятеро, не считая хозяина. Отправились в ближайший лес на двух машинах, собрали не так уж много, сейчас ведь сухая зима, но все-таки хватило, чтобы сварить и зажарить как гарнир к мясу. Ужинали в шесть часов, а в восемь у всех начались сильные боли… На вилле постоянно живут Сэмюэль Кролл и его племянница Ализа, которая помогает старику. Родители Ализы в Штатах, мать ее — родная сестра Сэмюэля. Ализа учится в Бар-Иланском университете, собирается стать юристом. А погибший Амнон Фридман был ее другом, они собирались пожениться. Девушка в шоке, а Кролл утверждает, что убийца намерен был расправиться с ним, а не с Фридманом.

— Почему он так думает? Почему он вообще думает, что это не несчастный случай? И кто такое этот Сэмюэль Кролл, что с ним так хотели расправиться?

— Сразу три вопроса, Борис, — покачал головой Хутиэли. — Начну с третьего. Сэмюэль Кролл — американский еврей, ему сейчас около шестидесяти, в Израиле пять лет, богатый предприниматель, владеет предприятиями в системе «хай-тек». У Кролла редкая болезнь ног, он почти не ходит, ему и в инвалидном кресле сидеть трудно, большую часть времени он проводит в постели. В лес он, естественно, не ездил. Кроме его племянницы Ализы и ее друга Амнона вчера на вилле были еще трое: семья Шустерманов — Игаль, Фира и их дочь Марта, двенадцати лет. Игаль Шустерман тоже владеет предприятиями, подобными тем, что есть у Кролла. В некотором смысле они конкуренты, но поддерживают дружеские отношения.

— Почему Кролл считает, что его хотели отравить? Он тоже ел грибы?

— Конечно. Готовила Фира, Марта с Ализой ей помогали, пока мужчины в спальне Сэмюэля спорили о праймериз в Ликуде. Когда все было готово, женщины накрыли на стол в салоне, а Сэмюэль не вышел, сославшись на слабость. Ему Ализа принесла еду в постель. Через пару часов все шестеро с одинаковыми симптомами оказались в больнице. Ты спросил, почему Кролл думает, что это не несчастный случай? В отличие от гостей он лучше разбирается в грибах и утверждает, что сумел бы отличить поганки от маслят. Когда грибники вернулись из леса, он все-таки зашел на несколько минут в кухню — посмотреть на грибы. Он утверждает, что в кастрюле находились только маслята. Кто-то уже потом положил туда поганки.

— Допустим, — с сомнением сказал Беркович. — А почему Кролл думает, что отравить хотели его, а не Амнона?

— Опять-таки, потому что он лучше гостей знаком с грибами. Видишь ли, Борис, поганок было их не так много, чтобы вызвать смерть. Но! Если после такой трапезы выпить стакан молока, это во много раз усиливает действие грибного яда.

— Понятно, — сказал Беркович. — Молоко пил только Амнон Фрадкин?

— Именно. Но дело в том, что предназначалось оно хозяину, Сэмюэлю Кроллу! Он всегда пьет молоко после еды — это у него повелось еще с юности. В обязанности Ализы входило три раза в день ставить на столик у дядиной кровати стакан молока. Она и вчера так сделала. Сэмюэль, сидя в постели, съел порцию мяса с грибами, принесенную той же Ализой, но молока выпить не успел — в спальню вошел Амнон, который принес вазочку с печеньем. Мужчины разговорились — речь шла о том, чтобы друг Ализы после окончания университета начал работать на одном из предприятий Кролла. Говорили около получаса. Амнон захотел пить и сказал, что выйдет в салон, чтобы взять бутылку колы. А Кролл, увлеченный разговором, предложил ему выпить молока — ничего другого в спальне просто не было. Амнон выпил, разговор продолжался еще минут десять, после чего юноша вышел к гостям, и тут его прихватило, молоко сыграло роль катализатора. Остальным стало плохо чуть позже, когда «скорая» уже была на вилле.

— Как видишь, — заключил Хутиэли свой рассказ, — если бы Кролл выпил свое молоко, то умер бы именно он.

— Молоко, молоко, — пробормотал Беркович. — Кто мог желать смерти Кролла? Напрашивается — Игаль Шустерман, его конкурент. Слишком очевидно. Он наверняка не такой дурак, чтобы…

— Он — да, — перебил инспектор, — а его жена? Почему ты исключаешь женщин? Фира могла сильнее мужа переживать то, что Кролл отбивает у Шустерманов рынки. Согласен, подозреваемых всего двое. Девочка исключается, Ализа тоже — она обожала дядю и от его смерти ровно ничего не выиграла бы. Фрадкин, естественно, тоже исключается — если он собирался убить Кролла, то не стал бы пить молоко. Кроме того, у Фрадкина не было мотива для убийства!

— Шустерманов уже арестовали? — поинтересовался Беркович.

— Пока нет. Прокурор требует более надежных улик.

— Может, мне попробовать еще раз поговорить с Ализой? — сказал Беркович. — Она ведь была на кухне, могла что-то видеть и не обратить внимания.

— Попробуй, — вздохнул инспектор. — Только поторопись. Через час я все же попробую еще раз убедить прокурора.

Вилла Кролла стояла на самом краю нового города Модиин — до леса отсюда было минут десять езды на машине. Ализа встретила старшего сержанта в салоне — девушка была вся в слезах и плохо понимала, чего хочет от нее полицейский. По ее словам, на кухне толкались все, даже дядя приковылял посмотреть на грибы и убедиться, что они хорошие. И у каждого — даже у маленькой Марты — была возможность подкинуть поганок в кастрюлю, потому что каждый хотя бы на минуту оставался на кухне один.

— Ясно, — вздохнул Беркович. — Вы очень любите дядю?

— Это замечательный человек! — воскликнула девушка. — Если бы не он, я не могла бы учиться, наша семья довольно бедна…

— Он и вашему жениху собирался помочь, я слышал.

При упоминании погибшего Амнона Фрадкина Ализа опять расплакалась.

— Да, — сказала она, взяв наконец себя в руки. — Амнон учился на программиста, и дядя обещал ему…

Она так и не смогла закончить фразу — ее душили слезы.

— Дядя у себя? — спросил Беркович. — Я бы и с ним хотел поговорить.

— Да, — кивнула Ализа. — Он вообще встает редко, а сейчас вообще…

Сэмюэль Кролл оказался тщедушным пожилым мужчиной, он лежал в пижаме под пуховым одеялом и смотрел на Берковича умными глазами, в которых читалось страдание.

— Вам не тяжело было выйти на кухню? — спросил старший сержант. — Напрасно вы вставали, вам только хуже стало. Попросили бы, и Ализа принесла бы вам грибы сюда.

— Не люблю утруждать… — вяло произнес Кролл. — И вообще, я стараюсь больше двигаться… насколько это возможно. Ализа и без того устает сверх меры. Она ведь и учится, и дом ведет, и за мной вот… Если бы не она, я бы просто не выжил. И вчера тоже.

Голос Кролла прервался — воспоминания о вчерашних событиях были для него, похоже, слишком тяжелы.

— Вы любите племянницу? — понимающе спросил Беркович.

— О, ее нельзя не любить, — пробормотал Кролл. — Не представляю, как она переживет смерть этого парня. Она такая чувствительная натура. Не представляю…

— А ведь он, наверное, не очень хотел пить молоко, — сказал Беркович. — Но в спальне ничего другого не было, а вы продолжали говорить, и он не мог выйти. Вы-то, в отличие от других, знакомы с грибами. И в отличие от всех, знаете, что молоко нельзя пить, если съедены ядовитые грибы.

— О чем вы? — с недоумением спросил Кролл, пытаясь привстать.

— Я уверен, — продолжал старший сержант, — что если произвести обыск здесь, в вашей спальне, то мы найдем посуду, в которой вы хранили поганки. Вряд ли вы ее успели выбросить — у вас не было такой возможности.

Беркович и Кролл долго смотрели друг другу в глаза.

— Ах, — сказал наконец Сэмюэль и опустился на подушку. — Все равно… Она никогда не стала бы моей женой. Мечты старика. Господи, какая глупость!

— И вы потеряли голову от ревности, когда Ализа сказала, что собирается замуж за Амнона.

— За этого тупицу! Я говорил с ним несколько раз — он бездарен! Я никогда бы не взял его в свою фирму!

— Где вы собрали поганки?

— А, — махнул рукой Кролл, — за оградой этого добра достаточно.

— И оставшись на минуту один в кухне, вы высыпали в кастрюлю содержимое пакета, который принесли с собой, — уверенно сказал Беркович. — А потом ели эту гадость, как и все, обрекая себя на мучения.

— Труднее всего было заставить этого идиота выпить молоко, — пробормотал Кролл. — Он все говорил, что любит «колу». Но я его убедил…

— А ведь он мог сказать перед смертью, что это вы заставили его выпить молоко, — заметил Беркович.

— Этот дурак? Да он, даже умирая, не мог понять, что происходит, — презрительно бросил Кролл.

— Вы не будете возражать, если я оформлю наш разговор в виде протокола? — спросил Беркович.

— Как знаете, — буркнул Кролл и отвернулся к стене.

Ему действительно было все равно.

— Но почему он подал жалобу в полицию? — с недоумением спросил Хутиэли, когда Беркович вернулся и положил перед инспектором протокол. — Лежал бы тихо, никому бы и в голову не пришло…

— Хотел перестраховаться, — объяснил Беркович. — Он ведь не знал, что сказал Фрадкин перед смертью.

— Господи, — вздохнул инспектор. — Надо же — влюбиться в собственную племянницу!..

Проклятый дом

— Я в мистические совпадения не верю, — твердо сказал инспектор Хутиэли своему невидимому телефонному собеседнику и, выслушав ответ, повторил еще раз: — Нет никакой мистики, а совпадений в жизни более чем достаточно. Извините, я занят.

Он положил трубку и повернулся к сидевшему напротив старшему сержанту Берковичу.

— Так о чем мы говорили? — сказал Хутиэли рассеянно.

— О мистических совпадениях, — подсказал Беркович.

— Да? — инспектор нахмурился, но потом лицо его прояснилось. — Нет, Борис, о мистических совпадениях я говорил не с тобой. С тобой я говорил о квартальном отчете.

— Отчет, — пожал плечами Беркович. — Завтра утром я перешлю текст на ваш компьютер. Скажите лучше, если это, конечно, не секрет, о какой мистике только что шла речь?

— Ах, это… — протянул Хутиэли. — Нет здесь никакого секрета. Да ты и сам должен знать! Ты что, не читал вчерашних газет?

— Вы имеете в виду «проклятый дом»? — догадался Беркович.

— Именно, — кивнул инспектор. — Все это чудовищное совпадение. Просто чудовищное. Ты же знаешь — в жизни случаются такие совпадения, что никакому писателю не снились.

— Инспектор, — попросил Беркович, — вы можете рассказать, что там было на самом деле?

— Первый случай произошел чуть больше года назад, — начал Хутиэли. — Ты знаешь четырехэтажный дом старой постройки, что на перекрестке улиц Тенцера и Бар-Гиоры? В доме шестнадцать квартир, Амнон Киржнер жил на втором этаже. Пожилой мужчина, но очень бодрый. Никаких признаков душевного заболевания. Однажды утром жена обнаружила его в ванной комнате. Он повесился на собственном ремне. На столике в кухне нашли записку: «Нет сил жить. Никто в моей смерти не виноват». Экспертиза показала, что о насилии и речи быть не могло. Никаких реальных причин для того, чтобы кончать с собой, у Киржнера вроде бы не было, но ведь чужая душа — потемки, верно? Расследование ничего не дало, и дело закрыли. А несколько месяцев спустя в том же доме повесился жилец из квартиры на четвертом этаже.

— Этот случай я помню, — вставил Беркович, — но подробностей не знаю.

— Авраам Охайон его звали. Сорок лет, здоров, как бык. За месяц до смерти развелся в третий раз, жил один. Он несколько дней не выходил на работу и не отвечал на звонки. В полицию обратилось руководство фирмы, а вовсе не его бывшие жены. Взломали дверь и обнаружили Охайона повешенным в салоне на крюке от люстры. Никаких следов насилия. Записка: «Все надоело. Прошу в моей смерти никого не винить». В общем, — классический случай. Квартира была заперта изнутри, никаких следов взлома. Записка написана собственноручно.

— После того случая начали поговаривать, что в доме нечисто, — продолжал инспектор. — Как, мол, так — два самоубийства за год, причем совершенно одинаковые, да еще без видимого повода. Дом, мол, проклят, и все такое. В общем, чушь. Одна семья, не помню фамилии, даже переехала, продав квартиру и купив другую… Прошли месяцы, страсти вроде бы улеглись, и вот вчера — третий случай.

— Та же картина?

— В точности. Некий Шимон Закай, он жил на втором этаже с женой и двумя сыновьями. Пятьдесят три года. Сыновья взрослые, один живет в Хайфе, другой сейчас в армии. Жена уехала к сыну в Хайфу на несколько дней, Закай остался дома один, он работал на заводе железобетонных конструкций. Вчера утром жена вернулась и обнаружила мужа повешенным в ванной комнате. Не на ремне, правда, а на обычной веревке. И записку нашла: «Это не жизнь. Никого не вините». Написано печатными буквами, но четко, эксперт считает, что Закай писал, будучи в здравом уме. И опять никаких следов борьбы, насилия… И причин для самоубийства тоже. Но теперь в доме, кажется, уже никого не осталось, кто бы не верил в то, что здесь не обошлось без каких-то злых сил. Все в голос утверждают, что дом проклят, и обсуждают с утра до вечера — кто окажется следующим. Конечно, случай не тривиальный. Три одинаковых самоубийства за пятнадцать месяцев. Это кажется непонятным. Но поскольку о насилии говорить не приходится, то значит, это совпадения. Ну, бывает! Не мистика же, на самом деле! Или ты считаешь иначе? — Хутиэли подозрительно посмотрел на старшего сержанта.

— Нет, конечно, не мистика, — кивнул Беркович. — А когда похороны?

— Сегодня. Хочешь пойти? Имей в виду, если ты завтра не представишь квартальный отчет…

— Я же сказал — представлю, — заявил старший сержант. — Не беспокойтесь, инспектор, я всего лишь хочу посмотреть на дом. Действительно ли он такой страшный?

— Обычный дом, — хмыкнул Хутиэли.

Дом действительно оказался обычным, немного мрачноватым, правда, но не больше, чем все прочие строения полувековой давности в этой части Тель-Авива. Народу на похоронах Закая собралось немного — похоже было, что люди боялись входить в дом, стояли на улице, а потом подъехал автобус, и человек пятнадцать, включая родственников, отправились на кладбище, куда еще утром перевезли тело. Остальные разошлись; жильцы — по квартирам, а знакомые Закая — по своим делам. Общее мнение было однозначно: проклятый это дом, и следующего самоубийства ждать недолго.

Потолкавшись среди мужчин и послушав их разговоры, Беркович и сам проникся странной уверенностью в том, что жить здесь небезопасно, что сами стены давят, что по ночам здесь слышны какие-то посторонние звуки, завывания, шаги и стоны, и что три вполне здоровых человека не могли сами решиться на такое богопротивное дело.

В общем, входя в подъезд дома, Беркович чувствовал себя не лучшим образом. Дверь на втором этаже была открыта, из квартиры слышались приглушенные голоса — должно быть, родственники ожидали возвращения с кладбища жены Закая и его сыновей.

Поднявшись этажом выше, Беркович постучал в одну из дверей. Через минуту он услышал какое-то движение, увидел, что его изучает в глазок чей-то внимательный взгляд, а потом дверь приоткрылась, и в проеме появилась женщина лет тридцати пяти.

— Простите, — смущенно сказал Беркович. — Я из полиции, видите ли… Хотел кое о чем спросить, если вы не против.

— Входите, — посторонилась женщина и пропустила старшего сержанта в салон.

— Вы тоже считаете, что на дом наложено проклятие? — спросил Беркович несколько минут спустя, когда узнал, что женщину зовут Батья Винер, что живет она одна с дочерью, а муж их бросил, ей, конечно, трудно, но ничего, справляются.

— Конечно, — пробормотала Батья. — Иначе это просто не объяснить. Трое за полтора года. Ужасно. Живешь и не знаешь, что с тобой будет завтра. Вдруг вот так же возьмешь веревку и даже сама не поймешь — почему…

— Все трое — мужчины, — напомнил Беркович, — а вы женщина. Так что, может, и обойдется.

Батья слабо улыбнулась.

— Ваша квартира расположена над квартирой Закая, — продолжал Беркович. — Может, вы слышали что-нибудь вчера ночью?

— Нет, — покачала головой женщина. — То есть… Вы имеете в виду крики?

— Я имею в виду любые звуки, — сказал Беркович. — Если в доме завелась нечистая сила… Говорят, дух ходит по ночам, его можно услышать. Шаги, кашель…

— Вы меня совсем запугали! — воскликнула Батья и задумалась. — В общем… По ночам действительно… И вчера тоже… Будто кто-то поднимается по лестнице, тихо, но я слышала. Не только той ночью. Довольно часто. Как-то я даже лежала и думала: в какую дверь он войдет. Но ни одна дверь не открылась.

— Над вами, кажется, жила семья, которая переехала, побоявшись жить в этом доме?

— Да, Мошик с женой, — кивнула Батья.

— А кто поселился?

— Холостяк один, лет сорок, может, чуть больше. Приятный мужчина, Ран его зовут. Строит мне глазки, но я…

— Понятно, — прервал Батью Беркович. — А тот, второй самоубийца, он ведь жил напротив, да?

— Напротив Рана, — согласилась Батья. — Семья его и сейчас там живет.

— Скажите, Батья, эти шаги на лестнице… Вы их давно слышите? Каждую ночь?

— Нет, конечно, я не так уж часто ночью просыпаюсь. Давно ли? Несколько месяцев, пожалуй.

— До смерти Киржнера и Охайона тоже?

— Н-не помню… — пробормотала Батья и задумалась. Беркович терпеливо ждал.

— Нет, пожалуй, — сказала Батья. — Это началось позже.

— Только шаги?

— Не только… Шорохи какие-то, приглушенные голоса. Будто разговаривают мужчина и женщина. Трудно понять — откуда…

— Спасибо, — сказал Беркович. — Я, пожалуй, поговорю и с вашими соседями. Странно все это.

— Странно — не то слово! — воскликнула Батья. — Это ужасно!

Беркович не стал возражать. Он поднялся этажом выше и несколько минут спустя пил кофе на кухне у Рана Бокка — это был высокий мужчина, крепкий, хотя и немного сутулый. Проклятье? Может быть. Он тут живет недолго, но наслушался всякого. Шаги по ночам? Да, слышал. Иногда. Но мало ли кто может ходить? А вообще атмосфера здесь, конечно…

Посидев полчаса, Беркович попрощался, но поехал не в управление, а в отделение министерства внутренних дел, где провел около часа. Оттуда его путь лежал на завод, где работал Закай. В управлении полиции Беркович появился к самому концу рабочего дня и сразу направился в кабинет инспектора Хутиэли.

— Это Бокк, — заявил старший сержант.

— Бокк? Что ты имеешь в виду, Борис? — с недоумением спросил инспектор.

— Ран Бокк работал вместе с Закаем на заводе, — пояснил Беркович. — Было это довольно давно, но ту историю там хорошо помнят. Они поссорились, потому что Закай отбил у Бокка девушку. Бокк кричал, что убьет Закая, несколько раз они дрались, и в конце концов хозяин завода Бокка попросту уволил. На некоторое время его следы теряются, но после гибели Охайона — второго самоубийцы — Бокк неожиданно снимает квартиру в доме, где живет семья Закая. Зачем?

— Он опять скандалил? — насторожился Хутиэли.

— Нет, вел себя смирно. Однако по ночам жильцы слышали на лестнице шаги… Полагаю, что Бокк, снимая квартиру, уже знал, что станет делать, ведь слухи о наложенном на дом проклятье ходили вовсю.

— Ты хочешь сказать, что Бокк убил соперника? — недоверчиво сказал инспектор.

— Конечно! — воскликнул Беркович. — Он решил сыграть на суевериях. Проклятье и все такое. Первые две смерти действительно оказались случайным совпадением, а вот третья была подстроена. Бокк решил воспользоваться случаем. Он вновь спутался с бывшей своей любовницей, которая стала женой Закая. Женщина поднималась к нему по ночам, а он, возможно, спускался к ней.

— При живом муже? — удивился Хутиэли.

— У мужа была трехсменная работа, по ночам его часто не бывало дома, — объяснил Беркович. — Возможно, что и план убийства они обдумывали вдвоем. Женщина дала Бокку ключ и уехала к сыну в Хайфу. Ночью Бокк спустился к Закаю и задушил его во сне веревкой, на которой потом и повесил.

— А предсмертное письмо? — недоверчиво спросил инспектор.

— Но ведь это единственная записка из трех, написанная печатными буквами! Даже на Хана подействовала инерция — если предыдущие две были написаны Охайоном и Киржнером собственноручно, то и третья…

— У тебя нет доказательств, — мрачно сказал Хутиэли. — Все это фантазии.

— Не фантазии, — возразил Беркович. — Ключ до сих пор у Бокка, он ведь не имел возможности отдать его жене Закая. Поговорите с Батьей Винер, которая живет над квартирой Закая — она слышала, как в квартире Бокка по ночам разговаривали мужчина и женщина. Проведите следственный эксперимент, пусть вдова Закая поднимется в квартиру Бокка…

— Сам и проводи, — отрезал инспектор. — Завтра с утра займись этим делом.

— А отчет? — поднял брови Беркович.

— Отложи до окончания расследования, — решил Хутиэли. — Я тоже терпеть не могу бюрократию.

Смерть бизнесмена

Мужчина лежал посреди салона, и под его головой растекалось кровавое пятно. Глаза безжизненно смотрели в потолок, на лице застыла маска недоумения. Похоже, он так до самой смерти и не понял, что именно с ним произошло. Подошел кто-то сзади, ударил тупым предметом, все поплыло перед глазами…

— Сам он, конечно, не мог ударить себя таким вот образом? — спросил старший сержант Беркович эксперта Рона Хана, стоявшего на коленях у трупа и разглядывавшего рваную рану на темени.

— Чисто теоретически — мог, — недовольно сказал Хан. — Но только теоретически. Если бы он взял… э-э… скажем, камень в правую руку, вытянул ее вверх, а потом изо всей силы нанес удар… Повторяю: чисто теоретически. Все равно рана не была такой глубокой, и столько крови не вытекло бы. Если хотите знать мое мнение, Борис, то это безусловно убийство. Но официальное заключение я дам только после патологоанатомической экспертизы.

Что-то наш эксперт сегодня многословен сверх обычного, — подумал Беркович. Он никогда прежде не слышал, чтобы Хан произносил подряд больше одного предложения и отвечал на еще не заданные вопросы. Видимо, он действительно растерян.

Тело, лежавшее на полу в салоне, принадлежало Саймону Миллеру, американскому еврею-бизнесмену, владельцу нескольких компьютерных фирм в Калифорнии и Флориде. Года два назад Миллер решил расширить свой бизнес и для начала перекупил в Израиле компанию по производству игровых программ «Мисхак хадаш», выложив два миллиона долларов. Видимо, бизнес оказался прибыльным, потому что несколько месяцев спустя Миллер вложил пятнадцать миллионов и открыл в Явне филиал своей американской компании. Сколько он на этом заработал, никтко не знал, но три месяца назад миллионер приобрел коттедж на берегу Средиземного моря, в одном из самых красивых мест к северу от Кесарии, и по словам знавших его людей, намерен был со временем привезти в Израиль семью: жену-американку и двух дочерей.

Планам этим, однако, не суждено было осуществиться, потому что утром в воскресенье женщина по имени Сара Бенизри, приходившая убирать комнаты и готовить для Миллера еду, обнаружила входную дверь, против обыкновения, запертой. Она решила, что хозяин уехал, не предупредив. Ключа у Сары не было, и она решила вернуться домой, но, уходя, обратила внимание на то, что обе машины Миллера — «форд» и «мицубиши» — стоят на обычном месте, а большие ворота, через которые только и можно было выехать за ограду, заперты изнутри. Сара попыталась обойти дом, чтобы заглянуть в окно салона, но это было невозможно: коттедж стоял на самом краю крутого обрыва, и одну его сторону, ту, на которую выходили окна салона на первом этаже и спальни на втором, можно было увидеть только спустившись на пляж — выйдя за ограду и спустившись по довольно крутой лестнице.

Сара так и сделала, но снизу увидела только, что в спальне второго этажа горит свет. Именно это показалось женщине самым странным, и после долгого раздумья она позвонила в полицию.

Приехавшие по вызову патрульные взломали дверь и обнаружили хозяина коттеджа в салоне без признаков жизни. Эксперт Хан и старший сержант Беркович прибыли на место трагедии полчаса спустя.

— Он умер часов пять-шесть назад, — сказал Хан, поднимаясь с колен. — Точнее я сейчас не скажу.

— Значит, рано утром, — констатировал Беркович. — Заметьте, Ран, на нем ночная пижама. Постель наверху в спальне смята. Он, видимо, рано проснулся, и что-то пришло ему в голову. Может, услышал какие-то посторонние звуки снизу. Он спустился в салон, и здесь…

— Вот именно, — сказал Хан. — Что здесь? Здесь кто-то двинул его по темени и убил, можно сказать, наповал. И хотел бы я знать — каким образом! Где орудие убийства? Где сам убийца? Уйти он не мог — все двери и окна заперты изнутри!

— Кроме этого, — напомнил Беркович и показал на рыскрытое окно салона, выходившее на море.

— Это, — вздохнул эксперт, — все равно что закрыто. Никто не смог бы, не оставив никаких следов ни на подоконнике, ни на стене, подняться снизу, с пляжа, или спуститься с крыши.

— Да, — согласился Беркович.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Дом стоял на самом обрыве, до пляжа отсюда было метров двадцать, не спрыгнешь.

— Но другого пути нет, — сказал Беркович.

— Чтобы спуститься отсюда, убийца должен был быть птицей, — нахмурился Хан.

— Или дельтапланеристом, — отпарировал Беркович.

— Вы пробовали пристроить дельтаплан на подоконнике? — ехидно спросил эксперт.

— Я просто перебираю варианты, — пожал плечами старший сержант.

— Ну да, — согласился Хан, — согласно известному правилу: если вероятные гипотезы не годятся, берите невероятную, она и окажется истинной.

— У вас есть другие предположения? — с любопытством спросил Беркович.

— У меня? — удивился Хан. — Предположения должны быть у вас, а я что? Я эксперт. Мое дело — дать обоснованное заключение о причине смерти, а уж искать преступника, извините…

Он слишком много говорит, — опять подумал Беркович. Хану явно не по себе. Впрочем, старший сержант тоже чувствовал себя очень неуютно. Задача, казалось бы, классическая — типичный пример убийства в запертой комнате. Очевидно, что либо Миллера убили тогда, когда эта комната не была заперта изнутри. Убийца ушел, унеся орудие преступление, а потом комната каким-то образом оказалась заперта.

Чепуха. Убийца пришел через окно и ушел таким же образом. Но почему, в таком случае, нет никаких следов — ни следов обуви, ни царапин. Ведь ночью шел дождь, и обувь преступника обязательно должна была быть мокрой…

Может, он действительно умел летать?

— И еще, — сказал эксперт. — Вы обратили внимание, что удар нанесен по темени, а не по затылку?

— Конечно, — отозвался Беркович. — Это означает, что убийца был очень высокого роста. Правда, рост самого Миллера не очень…

— Метр шестьдесят один, — согласился Хан. — Коротышка. Но все равно рост убийцы должен быть под два метра. Самое меньшее — метр восемьдесят пять. Иначе он не смог бы нанести такой удар.

— По крайней мере хоть какая-то зацепка, — вздохнул Беркович.

— Если я вам больше не нужен… — сказал Хан. Старший сержант покачал головой, и эксперт отдал санитарам, ожидавшим снаружи, приказ унести тело. Через несколько минут Беркович услышал рокот включенных моторов и удалявшийся гул полицейской машины и скорой помощи. Снаружи остался только патруль, а в доме — никого. Беркович поднялся в спальню и выключил свет. Потом прошелся по второму этажу и поднялся на крышу. Он уже был здесь полчаса назад и не нашел ничего примечательного. Следов здесь было более чем достаточно, но извлечь из этого информацию не представлялось возможным: вчера работники «Ор тева» под моросившим дождем меняли солнечный бойлер, а потом, к вечеру, когда дождь на время прекратился, явились техники устанавливать антенну спутникового телевидения — Миллер желал иметь в своем коттедже все на самом лучшем уровне.

Беркович подошел к краю крыши и заглянул вниз. Окно салона было прямо под ним, а далеко в глубине уходила в песок скала, на которой стоял дом. Может, убийца спустил отсюда веревку? Нет, эту идею Беркович уже проверял — на краю крыши не было никаких следов, да и привязать веревку здесь было абсолютно не за что.

Мистика.

Ну хорошо, — подумал старший сержант. — На вопрос «как убили?» я ответить не могу. Придется подойти с другой стороны и искать ответ на вопрос «почему?» Кому была выгодна смерть Миллера? В Израиле — никому, пожалуй. А в Америке у миллионера могло быть много врагов, и кто-то из них, возможно…

Беркович спустился в салон, закрыл окно, из которого сильно дуло, и вытащил коробочку сотового телефона.

— Инспектор? — сказал он, услышав голос Хутиэли. — Что удалось узнать в Бен-Гурионе.

— Ничего, — ответил инспектор. — В списках пассажиров, прибывших из Соединенных Штатов за последнюю неделю, нет ни родственников Миллера, ни знакомых, о которых нам было бы известно.

— Может, кто-то приехал раньше, — сказал Беркович, — и ждал момента, чтобы…

— Что тебе удалось обнаружить? — прервал Хутиэли.

— Ничего, — сказал старший сержант. — На крышу мог забраться кто угодно. Но спуститься оттуда на подоконник второго этажа и подняться обратно не мог никто — нет ни следов, ни царапин… Абсолютно не за что зацепиться, — пожаловался он.

— Возвращайся, — сказал инспектор. — Подумаем вместе и пройдем по связям Миллера. Относительно личности убийцы никаких соображений?

— Только то, что он очень высокого роста, — сказал Беркович. — Прямо баскетболист какой-то.

— Оставь там сержанта Лотмана и возвращайся, — повторил Хутиэли и положил трубку.

Спрятав сотовый телефон в боковой карман, Беркович вышел в небольшой сад перед входом в колледж. На улице перед воротами стояла патрульная машина, в которой сидели сержант Лотман и двое патрульных. Помахав им рукой, Беркович обогнул забор и по довольно крутой лестнице спустился на пляж. Ему пришло в голову, что, даже если убийца был птицей, он мог избавиться от орудия преступления, выбросив его вниз, к подножию скалы, где и без того было достаточно камней.

Конечно, утром опять шел дождь, и следы крови на камне, если они вообще были, могло смыть, но все же…

Беркович стоял под окном салона и поднимал один за другим лежавшие кругом камни — большие и маленькие, гладкие и с острыми гранями. Огромную глыбу весом килограммов тридцать Беркович пнул ногой, и камень заскользил под уклон. Под ним…

Наклонившись, Беркович с удивлением увидел темный след, похожий на кровь. Но почему под глыбой? Кто-то специально спустился сюда, обнаружил кровь и прикрыл это место камнем? Глупо и бессмысленно. А если? Нет, пришедшая Берковичу в голову мысль представлялась еще более нелепой. Нужно быть полным идиотом, чтобы тащить тридцатикилограммовый камень, чтобы ударить им по голове этого тщедушного Миллера, потом выбросить глыбу из окна и… и что? Улететь самому? Глыбу, кстати, убийца должен был еще поднять на высоту собственного двухметрового роста, чтобы нанести удар! А Миллер в это время спокойно стоял посреди салона и наблюдал, как убийца размахивается подобно Гераклу?

Бред.

Будучи человеком методичным, Беркович все же спустился к глыбе и осмотрел ее со всех сторон. На камне действительно были следы крови! Впрочем, если некто положил камень на то место, где почему-то была кровь, то естественно, что след оказался и на поверхности камня. Если, конечно…

Мысль показалась Берковичу не столько любопытной, сколько забавной. Он поднялся по лестнице и, крикнув патрульным «я сейчас!», вернулся в коттедж. На крышу он взлетел, будто его вытолкнуло пружиной. Постояв в задумчивости у края, он наконец вышел на улицу и сказал сержнату Лотману:

— Я поеду в управление. Тебе велено дежурить.

— Знаю, — лениво произнес сержант.

Хутиэли встретил Берковича мрачным взглядом.

— Я отдал распоряжение проверить списки пассажиров, прилетевших из Штатов за два последних месяца, — сказал он. — Адская работа, но что еще делать? Будем искать среди них богатырей под два метра.

— Нет, рост здесь ни при чем, — решительно сказал Беркович. — Я вам скажу, как произошло преступление. Миллер действительно был очень хорошо знаком с убийцей. Настолько хорошо, что, услышав ночью его голос, он спустился в салон. Но голос раздавался снаружи, со стороны моря, и Миллер открыл окно, чтобы лучше слышать. Он даже высунулся наружу, и тогда убийца, который стоял на крыше, выпустил из рук огромный камень килограммов под тридцать. Камень двинул Миллера по голове и упал на песок под скалой. А бедняга Миллер, не поняв даже, что произошло, инстинктивно сделал несколько шагов назад и упал посреди салона. После чего убийца спокойно спустился с крыши во двор и ушел. Это мог быть человек и вполне среднего роста. Но, конечно, сильный, ведь он тащил на крышу тридцатикилограммовый камень по пожарной лестнице.

— В таком случае, — хмыкнул Хутиэли, — я скажу тебе имя убийцы. Джордж Сандерсон, штангист, он прилетел из Штатов неделю назад как турист. С Миллером он, без сомнения, знаком, поскольку именно Миллер спонсировал команду атлетов, в числе которых был Сандерсон. Я не знаю, что там между ними произошло…

— Нужно его найти, — воскликнул Беркович, — иначе он вернется в Штаты.

— Рейс на Нью-Йорк через два часа, — сказал Хутиэли, поднимая телефонную трубку. — Даже если Сандерсон решил улететь этим рейсом, ему уже не уйти.

Убийца, который боялся крови

Пикник удался на славу. Сначала поехали в лес Бен Шемен и жарили шашлыки на светлой поляне. А потом кто-то предложил съездить в Латрун и купить у монахов-молчальников замечательного монастырского вина — очень вкусного, но абсолютно некошерного. Домой Берковичи вернулись поздно вечером.

— Хорошие у тебя друзья, — сказала Наташа, сняв кроссовки и включив телевизор. — Почему вы так редко устраиваете пикники?

— Так ведь работаем чаще всего в разных сменах, — пожал плечами Беркович.

Он сел рядом с женой и стал дожидаться, когда начнут передавать спортивные новости.

— Трагедией закончилось празднование дня рождения, устроенное на одной из вилл в Северном Тель-Авиве, — сообщил ведущий. — Один человек убит и один легко ранен.

На экране возникло изображение двухэтажной виллы. Трое полицейских вели к машине мужчину, прикрывавшего лицо руками. За ними следовал высокий и грузный человек, при виде которого Беркович воскликнул:

— Эксперт Хан собственной персоной! Черт возьми, обычно мы работаем вместе, почему Хутиэли не сообщил мне об этом убийстве?

— Ну и слава Богу, — сказала Наташа, прижавшись к мужу. — В кои то веки мы так хорошо с тобой провели время.

— Извини, Наташа, я должен ему позвонить.

— Но ты же не отправишься сейчас на работу! — возмущенно сказала Наташа. — У тебя выходной!

Беркович между тем уже набрал номер и, дождавшись ответа, выпалил:

— Шеф, это Борис. Почему вы не сообщили мне об убийстве? Северный Тель-Авив — мой участок, я должен был…

— Ты должен был отходнуть, старший сержант. К расследованию подключишься завтра. Убийца никуда не денется.

— Что там произошло?

— Завтра, — твердо сказал инспектор.

— Вот видишь, — сказала Наташа, когда Беркович положил трубку, — твой начальник больше тебя печется о твоем отдыхе.

— Погоди, — прервал жену Беркович, — начинаются спортивные новости…

Войдя утром в кабинет инспектора, старший сержант застал шефа за изучением протокола допроса некоего Шая Липкина, подозреваемого в убийстве Батьи Моргенштерн.

Беркович молча придвинул стул, уселся и приготовился слушать.

— Вилла известного дизайнера Арона Моргенштерна расположена недалеко от моря, — начал Хутиэли. — Моргенштерн живет там с женой Батьей и сыном Биньямином, пятнадцати лет. Сына вчера дома не было, он гостит у друга в Хайфе. А родители собрали компанию, чтобы отметить день рождения Батьи. Две супружеские пары — Липкины и Соферы, и некий Реувен Пундак, личность довольно известная, он готов устроить скандал по любому поводу. Все они — давние знакомые семьи Моргенштернов.

— Собрались в полдень, — продолжал инспектор. — Сели за стол, выпили, угостились, потом Батья Моргенштерн ушла к себе, сославшись на то, что у нее болит голова. Гости сели играть в карты, и Пундак устроил скандал, обвинив Хаима Софера — это один из гостей — в том, что тот жульничает. Вспыхнула ссора, и Пундак схватил лежавший на столе нож, которым нарезали лимон. Софер хотел вырвать оружие, но был ранен в руку, а Пундак пустился бежать, бросив нож. Моргенштерн догнал Пундака и схватил. Тот, впрочем, не сопротивлялся. Они крепко поговорили и минут через пять вернулись в комнату, где остался раненый Софер. Он там был один, женщины рыскали по дому в поисках бинтов, а хозяйка виллы Батья… В общем, ее обнаружили в спальне. Женщина была убита ударом ножа в сердце. Нож лежал тут же, но эксперт никаких пальцевых следов не обнаружил. Убийца, видимо, обмотал ладонь носовым платком. Ну, естественно, Шая Липкина задержали и отправили в камеру.

— Простите, — нахмурился Беркович, — но почему задержали именно Липкина?

— Потому что только он один и мог совершить это убийство! Во-первых, у него одного нет алиби. Софер получил удар ножом и лежал в салоне, пока женщины — Сара Липкин и Маргалит Софер — искали, чем перевязать его рану. Одна из них, кстати, постучала в спальню к Батье, но ответа не услышала и решила, что хозяйка уснула. В конце концов, аптечку, естественно, нашли — это заняло, по словам женщин, три-четыре минуты, в течение которых они видели друг друга, алиби вполне надежное. А Моргенштерн в это время ловил Пундака и выяснял с ним отношения. Вне поля зрения оставался только Шай Липкин. Никто его не видел, а сам он утверждает, что не выносит вида крови, и потому, увидев, как Пундак ударил ножом Софера, он сбежал во двор — боялся упасть в обморок, видите ли. Жена его впоследствии подтвердила, что муж панически боится вида крови, однако улики против Липкина.

— Какие улики?

— Об отсутствии алиби я уже сказал. Второе: на полу около двери спальни Батьи Моргенштерн лежал носовой платок Липкина. Третье и главное: мотив. Липкин, видишь ли, — дальний родственник Батьи Моргенштерн. Дальний и невезучий. Батья была женщиной богатой, у нее собственный косметический салон. А Липкин проигрался на бирже во время недавнего кризиса. Деньги ему нужны были позарез, а между тем, Батья не скрывала, что составила завещание, согласно которому Липкин получал, как утверждают, довольно крупную сумму.

— Какую? — полюбопытствовал Беркович.

— Пока неизвестно, адвокат Берман, у которого завещание хранится, приедет к двенадцати часам.

— А сам Моргенштерн не знает, сколько его жена…

— Может, и знает, но сказать не хочет. Он, видишь ли, не верит в то, что Липкин мог убить Батью. Он вообще не верит, что кто-то из его гостей способен на убийство.

— Понятно, — протянул Беркович. — А что говорит сам Липкин?

— Все отрицает. По его словам, он дожидался во дворе, когда Софера перевяжут. Про завещание Батьи он знал, конечно, но утверждает, что ему и в голову не приходило убить ее, чтобы получить деньги. Да и не мог он, по его словам, это сделать — от вида крови сразу упал бы в обморок.

— Как же он убил, в таком случае? — спросил Беркович.

— Ну, тебе-то должно быть известно, что, если припечет, то даже паралитик способен встать на ноги. К тому же, возможно, страх Липкина был, мягко говоря, преувеличен.

— Он что же, дурак? — удивился Беркович. — Должен был понимать, что подозревать начнут в первую очередь его!

— Не обязательно, — пожал плечами Хутиэли. — Впрочем, составь представление сам, допрос я назначил на девять.

— Конечно, конечно, — пробормотал Беркович. — Только нельзя ли перенести на более позднее время? Я хотел бы внимательнее прочитать протоколы и сделать еще кое-что…

— Пожалуйста, — пожал плечами инспектор.

На чтение протоколов вчерашнего задержания у старшего сержанта ушло меньше времени, чем он рассчитывал. Во всяком случае, уже через десять минут после разговора с инспектором он ехал в патрульной машине по улице Жаботинского в направлении Северного Тель-Авива. По дороге он успел сделать несколько звонков по сотовому телефону и составить собственное представление о происшедшем.

Соферы жили на шестом этаже престижного дома с видом на университет. Хаим лежал в салоне на диване и смотрел телевизор. Плечо его было забинтовано, а рука прижата к груди специальной повязкой.

— Болит? — спросил старший сержант.

— Ноет, — пробормотал Софер.

— Вы будете подавать на Пундака жалобу в полицию?

Софер поднял на Берковича задумчивый взгляд.

— Нет, — сказал он, помолчав. — Мы с Реувеном давно знакомы, он всегда был такой… вспыльчивый.

— Он ведь мог вас убить, и нам пришлось бы расследовать два убийства. Слишком много для одной вечеринки, вы не находите?

— Не мог он меня убить, — отмахнулся Софер. — Честно говоря, я вообще не думал, что он меня ударит. Так… Помахает перед носом, как он это часто делал… Не рассчитал.

— А может, наоборот, — мягко сказал Беркович. — Может, как раз рассчитал очень точно?

— В каком смысле? — не понял Софер.

— Но ведь он вас на самом деле не ударил, верно? Только изобразил удар и бросился бежать. Моргенштерн — за ним. Вы закричали, прикрыли плечо рукой и сказали женщинам, чтобы они принесли бинты. Так вы остались в комнате один. Вы быстро вышли, прошли по веранде к спальне Батьи, в руке у вас был нож, вы его держали в платке, который незадолго до того украли у Липкина. Вошли в спальню, убили спавшую Батью, бросили нож у кровати, а платок у двери, вернулись в комнату, где играли в карты и тогда — только тогда! — подняли брошенный Пундаком нож и ударили себя в плечо. Постарались, конечно, не задеть кость.

— Да что вы говорите… — пробормотал Софер, пытаясь приподняться.

— Кстати, я переговорил с Пундаком и с женой бедняги Липкина, которого по вашей милости обвиняют в убийстве. Липкин ведь действительно не может видеть кровь, его даже в армии в свое время послали служить поваром, вы это знали?

— При чем здесь…

— Так вот, — жестко продолжал Беркович, — Пундак и Сара Липкин на мой прямой вопрос сообщили, что вы и Батья Моргенштерн были любовниками.

— Не могли они это сказать…

— Бросьте, Софер, даже Моргенштерн подозревал, что жена ему изменяет, он мне сам сказал. Вас он обвинил бы в первую очередь, но его тоже сбило с толку ваше так называемое ранение.

— Все, что вы сказали, — чепуха, — заявил Софер.

— Нет, все это — правда! Не думаю, что Пундак захочет, чтобы его обвинили в пособничестве убийству. Кстати, экспертиза показала: на ноже, которым вас якобы ударил Пундак, след одного из ваших пальцев лежит поверх следа пальцев Пундака. Как это могло быть, если вы не брали нож в руки? И еще одна странность. Зачем вы отослали женщин за бинтами, даже не позволив осмотреть рану? Может потому, что тогда раны вовсе и не было?

— Все это ваши предположения! — с ненавистью в голосе воскликнул Софер.

— Разберемся, — пожал плечами Беркович. — А пока вам придется поехать со мной.

— Он знал о завещании, — говорил старший сержант инспектору Хутиэли несколько часов спустя, после того, как провел допросы и очные ставки, — и полагал, что это будет хорошей уликой против Липкина. На самом деле Софер избавился от надоевшей ему любовницы, которая, видимо, хотела покинуть мужа и требовала, чтобы он тоже оставил жену. Договорился с Пундаком разыграть представление…

— Но почему ты вообще его заподозрил? — спросил Хутиэли. — Дело ведь выглядело вполне ясным.

— У Софера тоже не было алиби, — объяснил Беркович. — А я привык действовать методически. Вы исключили Софера, посчитав, что из-за ранения он не мог убить. А я подумал, что все это похоже на дурное представление — слишком много ножей для одной тихой компании.

— Два — это много? — удивился инспектор.

— Иногда и два — существенный перебор, — усмехнулся Беркович.

Убийство аккордеониста

В небольшой комнате стояли продавленный диван, небольшой столик и пластмассовая табуретка. Тело убитого лежало на диване, из-под головы натекла небольшая лужица крови. Эксперт — сегодня дежурил молодой, но очень добросовестный Вадим Певзнер — складывал свои приспособления, а полицейский фотограф возился с аппаратурой.

— Удар по затылку острым предметом, — сообщил эксперт. — Что-то вроде отвертки. Смерть наступила практически мгновенно.

— Когда это произошло? — спросил старший сержант Беркович.

— Видишь ли, в комнате натоплено, это ухудшает возможности для…

— Знаю, — прервал Беркович, — но приблизительно?

— Не ранее трех часов назад, скорее что-то около часа. Собственно, измерения температуры тела ни к чему: его же убили после представления, а минут через пять тело обнаружили, так что и без экспертизы все ясно.

— Да, — согласился Беркович, — вот только убийца испарился, будто призрак.

— Мы с ним, — Певзнер кивнул на труп, — тебе еще нужны? Если нет, я заберу тело на экспертизу.

— Валяй, — кивнул Беркович и присел к столику. Дожидаясь, пока унесут убитого, старший сержант приводил в порядок мысли и первые впечатления.

Дмитрий Маргулин, сорока трех лет, репатриировался с женой и сыном в девяносто втором из Донецка. Два года спустя ушел из семьи и с тех пор жил один. По профессии полиграфист, но работы по специальности не нашел и работал сторожем. Иногда подрабатывал тем, что играл на аккордеоне — это было давнее увлечение, в свое время Маргулин закончил музыкальную школу, дальше учиться не стал, но играть любил, особенно когда платили — на свадьбах, вечеринках, детских утренниках.

Особенно много заказов было на новый год — не еврейский, конечно, а, как говорили в Израиле, календарный. Нынешний, девяносто девятый, не составил исключения. В «русском клубе» давали по шесть представлений в день — сначала артисты из Ашдода, их сменили ребята из Хайфы, а потом играла группа из Беэр-Шевы. Маргулин аккомпанировал на аккордеоне клоунам, волшебникам и дрессированным собачкам. Три представления подряд, а потом его сменял Олег Рубин, и так было четыре дня, сегодня — пятый. Для Маргулина — последний.

Отыграв, как и раньше, три представления, Маргулин удалился в предоставленную ему комнатку. Когда уборщица Ира Гаммер вошла, чтобы протереть пол, вопль ее был слышен, кажется, даже в полиции на противоположном конце города.

Импрессарио Игорь Будницкий быстро навел порядок, удалил посторонних и вызвал полицию. Во всем, что успели рассказать Берковичу возбужденные Будницкий, Гаммер и Рубин, была, пожалуй, одна только неувязка, но из-за нее дело представлялось необъяснимой загадкой.

Когда тело убитого унесли, Беркович положил на стол блокнот, выглянул в коридор, где толпилось человек двадцать под бдительным наблюдением патрульного полицейского, и сказал:

— Игорь Наумович, войдите, пожалуйста.

Будницкий выглядел совершенно разбитым, и его можно было понять. Зрителям придется вернуть деньги, убытки неизбежны, а кто их компенсирует, не полиция же?

— Давайте повторим для протокола, — сказал Беркович, открыв блокнот и списав из удостоверения личности данные первого свидетеля. — Итак, вы стояли за кулисами…

— Я стоял за кулисами, — забубнил Будницкий. — Представление закончилось, Маргулин ушел со сцены…

— Вы с ним говорили? Может, он кого-нибудь ждал?

— Я с ним не говорил. Собственно, я видел его мельком, я ведь стоял у противоположной кулисы… Через минуту-другую мимо меня прошла Ира с ведром, я ей еще сказал, чтобы она протерла в коридоре, там клоуны пролили воду… Потом подошел Рубин, спросил о чем-то, и тут мы услышали крик…

— Понятно, — сказал Беркович. — Почему вы думаете, что убийца не мог убежать незамеченным?

— Но ведь со сцены единственный выход! И я стоял на дороге. И мимо меня никто не проходил! И на сцене тоже никого не было, артисты разошлись по своим уборным, это на втором этаже, и я бы видел, если бы кто-нибудь из них спустился. Это уже потом набежала толпа…

— Понятно, — повторил Беркович. — Скажите, Игорь Наумович, вы давно знали Маргулина? Были ли у него враги?

— Я о нем мало знаю — как-то он пришел, предложил свои услуги, я его послушал, сказал: если что, позову. Ну и звал время от времени. Сейчас вот тоже.

— Подпишитесь здесь, пожалуйста, — сказал Беркович. — И позовите Ирину Гаммер, если не трудно…

У уборщицы дрожали пальцы, она то и дело всхлипывала и по три раза повторяла одно и то же.

— Никто в комнату не заходил. Никто не заходил. Никто, ни одна живая душа. Я подтирала пол, и дверь все время была перед моими глазами. Все время я видела эту дверь, все время, пока сама не вошла и…

Она начала было плакать, но взяла себя в руки.

— Но ведь сам Маргулин должен был войти, верно? — сказал Беркович. — Уж этого вы не можете отрицать.

— Я ничего не отрицаю! — испуганно воскликнула женщина. — Я ничего не говорю!

— Вы находились в коридоре с того момента, когда закончилось представление?

— Почти. Ну, может минута прошла или две.

— Значит, в эти две минуты Маргулин вернулся к себе и кто-то мог войти с ним, а потом и выйти незамеченным?

— Не знаю. Мог. Нет, не мог — ведь у выхода из коридора стоял Игорь Наумович!

Беркович попросил уборщицу расписаться в протоколе и позвал Олега Рубина. Второй аккордеонист был моложе Маргулина, но такой же рослый. Держался он спокойно, но по слегка дергавшемуся глазу можно было догадаться, чего это спокойствие ему стоило.

— Вы видели Маргулина, когда пришли на смену? — спросил старший сержант.

Рубин покачал головой.

— Я вошел из зала на сцену, Димы там уже не было, — глухо проговорил он, подбирая слова, будто забыл их значение. — Положил инструмент и подошел к Будницкому.

— Кто был в коридоре, кроме уборщицы?

— Никого.

— Что вы сделали после того, как услышали крик?

— Ну… как что… Мы с Будницким побежали, дверь была открыта, ну… увидели Диму. Тут навалило столько народа, что…

— Может, вы знаете — были ли у Маргулина враги?

— Понятия не имею, — пожал плечами Рубин. — Знакомы мы давно, лет шесть. Приходилось вместе играть. И сторожить тоже вместе приходилось. Нет, не знаю…

Рубин покачал головой, подписал бланк протокола и вышел. Через час Беркович имел показания еще пяти человек — клоуна, дрессировщицы собачек, злого волшебника и двух гимнастов. Ничего нового старший сержант не узнал. Все утверждали, что сразу после представления Маргулин покинул свое место в кулисе, а потом они его не видели, поднялись к себе и спустились, услышав крик. Никто из них не мог быть убийцей, потому что у всех было железное алиби — они вместе ушли со сцены и вместе спустились. Разве что артисты сговорились провести полицию, но эта версия представлялась Берковичу чрезвычайно маловероятной. Правда, если все остальные версии и вовсе окажутся фантастическими — не мог же убийца на самом деле испариться! — то придется вернуться к этой, но удовольствия от подобного варианта развития событий Беркович не испытывал.

— Вы что-то еще хотели мне сказать? — обратился он к дрессировщице Асе Варзагер, когда артистка уже подписала бланк протокола.

— Я? — нахмурилась девушка. — Н-нет…

— Извините, — вздохнул Беркович, — Значит, вы все время думали о чем-то своем…

Ася покачала головой. Берковичу действительно показалось, что дрессировщица видела больше, чем сказала — она все время хмурилась, шевелила губами, что-то ее явно смущало, возможно, какая-то незначительная деталь. Старший сержант уже имел дело с такими свидетелями. В конце концов они проговариваются, и чаще всего в их сомнениях нет никакого смысла, но ведь бывает и иначе, не Асе, молоденькой девушке двадцати лет, об этом судить.

— Может, вы все-таки что-то видели и не придали значения? — спросил Беркович.

— Нет, — решительно сказала Ася. — Ничего я не видела.

— Ну хорошо, — вздохнул Беркович. — Всего вам хорошего…

Оставшись один, он внимательно перечитал протоколы. Старший сержант точно знал, что кто-то из тех, кого он сейчас допрашивал, убил Маргулина. Иначе быть не могло, не сваливать же убийство на призрака! И кто-то наверняка сказал нечто, выдал какую-то деталь… Кто?

Беркович попытался восстановить ход событий, начиная с того момента, когда представление закончилось и Маргулин ушел к себе, а артисты поднялись наверх. В это время Будницкий уже стоял в коридоре, уборщица тащила ведро с водой, а Рубин поднимался на сцену из зала. Кто же из них врал? Уборщица, утверждавшая, что никто к Маргулину не входил? Будницкий, утверждавший, что никто не проходил по коридору? Или все-таки кто-то из артистов? Та же Ася, например, чувствовавшая себя явно не в своей тарелке. Хотела же она — точно хотела! — что-то сказать. Ничего она, понимаешь, не видела. А если…

Беркович выглянул в коридор — Ася Варзагер торопилась к выходу, держа на поводках четырех милых пудельков.

— Ася! — крикнул старший сержант. — Можно вас на минуту?

Девушка нерешительно вошла, собаки принялись обнюхивать Берковичу ноги.

— Вы сказали, что ничего не видели, — напомнил старший сержант. — Может, что-то слышали, если я вас правильно понял?

Ася смотрела в пол и о чем-то размышляла.

— Понимаете, — сказала она, — это ведь могло быть и случайно…

— Что именно?

— Когда Дан и Руди прыгали через обруч, Дима обычно играл туш. Все дни, и сегодня тоже. Первые два представления. А на третьем он сыграл польку.

— Ну и что? — не понял Беркович. — Какая разница, что он сыграл?

— Польку обычно в этом месте играл Олег… Но этого ведь не могло быть, верно?

— Вы хотите сказать… — нахмурился Беркович.

Он замолчал, не закончив фразы.

— Давайте мы это зафиксируем, — сказал старший сержант минуту спустя. — Может, это и не имеет значения, а может…

Домой к Рубину Беркович явился в тот же вечер после того, как навел кое-какие справки и еще раз проанализировал ситуацию.

— Вы это неплохо придумали, — сказал он. — Мотив для того, чтобы расправиться с Маргулиным, у вас был: вы обокрали в прошлом году фабрику, которую охраняли в паре с ним, Маргулин об этом знал и шантажировал вас, верно? Вы пришли сегодня после второго представления, на вас не обратили внимания, да и потом никто не вспомнил, что уже видел вас в тот день. Прошли к Маргулину, убили его, взяли аккордеон и заняли место в кулису. Там ведь полумрак, со сцены виден только силуэт аккордеониста, все думали, что это Маргулин… А после представления сделали вид, что поднялись на сцену из зала. Там было много людей, никто опять не обратил внимания. Вы подошли к Будницкому и стали ждать, когда обнаружат тело. Алиби действительно безупречное, и мне бы ни за что не догадаться, если бы вы не сделали единственную ошибку.

— Какую? — не удержался от вопроса Рубин. — Вы сыграли полечку, и собачкам это не понравилось, — объяснил Беркович.

Карты на стол

— Если это инспектор, — сказала Наташа, поворачиваясь на другой бок, — я выключу телефон.

— А если это премьер-министр? — сквозь сон пробормотал старший сержант Беркович, поднимая трубку.

— Если бы премьер-министр звонил своим избирателям в час ночи, никто не стал бы голосовать за него на выборах, — возразила Наташа.

— Борис? — услышал Беркович знакомый голос эксперта Хана. — Извини, что так поздно, но меня тоже подняли с постели. Убийство на улице Карлебах. Мы за тобой едем.

— Одеваюсь, — сказал Беркович, окончательно проснувшись. — Это не инспектор и не премьер-министр, — объяснил он жене, — но все равно придется ехать.

Четверть часа спустя полицейская машина подкатила к подъезду шестиэтажного дома, где Берковича и Хана ждал патрульный Охайон, первым приехавший по вызову.

— Третий этаж, — сказал он. — Убитый в салоне, убийца в спальне.

— Что, — поразился Беркович, — убийцу взяли?

— Он и не думал убегать, — пожал плечами Охайон. — Да и кто бы его отпустил? Правда, неизвестно, кто из троих — убийца, но это уж не моя проблема.

— Ничего не понял, — искренне заявил Беркович.

В квартире был полный порядок — типичное жилище старого холостяка, привыкшего, что каждая бумажка лежит на своем месте. В огромном салоне действительно находился труп — мужчина лет пятидесяти лежал на диване, и по его виду нельзя было сказать, что человек умер насильственной смертью. Эксперт склонился над телом, поднял веки, приоткрыл рот, понюхал, поморщился и сказал:

— Цианид. Кстати, где посуда, из которой он пил?

Охайон кивнул на круглый стол, стоявший посреди салона. Здесь лежали игральные карты и стояли три бокала с соком. Четвертый бокал был опрокинут, жидкость пролилась на полированную поверхность.

— Играли в карты? — спросил Беркович у Охайона.

— Да, — кивнул патрульный. — Утверждают, что каждую пятницу играют в преферанс. Сегодня тоже. Форман встал посреди игры, взял бокал со столика у окна, выпил и умер. Живые — в спальне.

Живые действительно оказались в спальне — трое мужчин в возрасте сорока-пятидесяти лет. Уважаемые люди — во всяком случае, если судить по их собственным рассказам. Через час, допросив каждого по очереди, Беркович имел представление о произошедшем.

Квартира принадлежала биржевому брокеру Иегуде Амору, сорока трех лет, холостому. Его приятели Ариэль Форман, менеджер, Хаим Визель, писатель, и Игаль Бен-Дор, художник, приезжали сюда еженедельно и играли в преферанс. Сегодня все было, как обычно. Сели за стол в десять. В полночь сделали перерыв — приготовили салаты с питами, поставили тарелки на столик у окна, там же стояли и бутылки с соками, откуда каждый наливал сам. Все были на виду у всех. И каждый в разное время покидал свое место, чтобы взять питу или налить сока в бокал. Форман взял сок, вернулся к столу, сделал несколько глотков, после чего буквально через минуту глаза у него закатились, он начал хрипеть и умер прежде, чем приехала скорая.

— Мог ли кто-нибудь положить яд в бокал Формана? — этот вопрос Беркович задавал каждому и слышал один и тот же ответ:

— Нет! Бокал стоял перед Ариком, он из него пил все время, а потом в него же и налил сок.

— Значит, — терпеливо продолжал Беркович, — никто, кроме самого Формана, не мог отравить питье.

— Получается так, — удрученно сказал хозяин квартиры Иегуда Амор, которого Беркович допрашивал последним.

— Вы подтверждаете, что каждый из вас все время видел всех остальных?

— Ну… Не все время, безусловно. Выходили в туалет, на кухню. Но в пределах салона — да, все видели всех. Если вы хотите сказать, старший сержант, что кто-то у всех на виду отравил питье Арика, то это, извините, чепуха. Это невозможно. Я бы видел!

— Но ведь вы играли, внимание было приковано к картам…

— Конечно, — кивнул Амор. — Но Арик сам наливал себе сок! Кто его мог отравить? Кто?

— Вот и я спрашиваю — кто? — вздохнул Беркович. — Хорошо, идите пока, подождите в салоне.

Когда хозяин вышел в салон, где присоединился к гостям, мрачно сидевшим за столом в обществе патрульного Охайона, в спальню вошел эксперт Хан.

— Я закончил, — сказал он, — тело унесли. Отравление цианидом. Но я почти уверен, что в бокале, из которого пил Форман, яда не было. Анализ покажет точно, но я думаю, что прав.

— Как же, в таком случае, он отравился? — удивился Беркович.

— Не знаю. Возможно, яд в бутылке, и он пил из горла? Но это настолько маловероятно… Кстати, на столе стоят три бутылки — сок, кока-кола и минеральная вода. Открыта только бутылка с соком.

— О Господи, — простонал Беркович. — Полный бред, тебе не кажется? Никто не мог отравить бокал Формана, потому что все были на виду друг у друга. Яда в бокале нет. Пить из бутылки он не стал бы, это действительно чепуха!

— Не кричи, — устало сказал эксперт. — Наверняка здесь есть простое решение.

— Конечно, — кивнул старший сержант. — Настолько простое, что его не видно даже в микроскоп. Ну хорошо, ты иди, я пока останусь. Хочу задать этим господам еще несколько вопросов.

— Желаю удачи, — пробормотал Хан.

Допросив каждого по второму разу, Беркович составил для себя характеристики подозреваемых и убитого — разумеется, поверхностные и не прояснившие картину преступления. За время работы в полиции он, как ему казалось, научился хорошо понимать отношения между людьми — по взгляду, по тону голоса, даже по движению бровей определять, что думает человек о собеседнике или о третьем лице, не присутствующем при разговоре. Иегуда Амор произвел на старшего сержанта неплохое впечатление. Если бы пришлось выбирать из трех кандидатов в убийцы, Беркович непременно отбраковал бы кандидатуру хозяина квартиры — Амор был взволнован, конечно, но ровно настолько, насколько был бы взволнован невинный человек, в квартире которого произошло убийство.

Игаль Бен-Дор, художник, показался Берковичу личностью, способной на подлость, на обман, даже на шантаж, но вряд ли этот человек стал бы убийцей — он был слишком труслив для этого. Писатель Хаим Визель был, пожалуй, наиболее подходящей кандидатурой — вот кто мог вспылить, наброситься с кулаками, ударить между глаз, не подумав о последствиях. Да, но — подложить цианид в питье… Тоже вряд ли, не тот темперамент.

И тем не менее, кто-то из них…

Если говорить об отношениях между этими людьми, то, как показалось Берковичу, они лишь внешне и с первого взгляда были дружескими. Объединяло эту четверку, скорее всего, лишь общее увлечение — преферанс. Они играли давно, привыкли, для всей компании игра стала уже своеобразным наркотиком, без которого они не могли обойтись. Старались поменьше разговаривать друг с другом, потому что за многие годы накопилось множество претензий, противоречий, упреков, скрытой вражды — все это по капле Беркович выдавливал из игроков во время разговора, и каждый из них проговаривался. Визель, оказывается, когда-то дал в долг Бен-Дору крупную сумму и получил обратно лишь половину. Не ведь убит был не Бен-Дор, а Форман, к которому, похоже, претензии были у каждого, но все по мелочам. Наверняка кто-то из них ненавидел Формана, если подложил ему яд… куда?

Проблема вернулась к своему началу, и Беркович, вздохнув, отправился в салон, чтобы еще раз осмотреть место преступления.

— Подождите с гостями в спальне, — предложил он Амору, и тот недовольно дернулся — ему хотелось спать, он не желал находиться в компании убийцы, все это было написано у него на лице, но Беркович сделал знаку патрульному, и мужчины молча отправились в спальню. Беркович остался в салоне один.

Итак, — подумал он, — четверо сидят за столом. Форман встает, наливает себе сок в бокал, возвращается, делает глоток… В бокале яда нет, но Форман падает замертво на глазах у трех остальных игроков. Могло ли быть, чтобы кто-то из тех, кто оставался за столом, пока Форман ходил за соком, отравил… что? Свой бокал Форман брал с собой. Больше ничего перед ним не было. Карты. Пепельница…

Беркович резко повернулся и пошел в спальню.

— Может, вы все-таки позволите нам поспать? — раздраженно сказал Визель. — Если так уж необходимо, чтобы никто не покинул квартиру, мы можем расположиться в спальне и салоне.

— Минуту, — прервал Беркович. — Скажите, господин Визель, Форман курил?

— Да, — сказал писатель. — Два раза пытался бросить, но…

— Кто еще из вас курит?

— Игаль, — Визель кивнул в сторону художника.

— Какие сигареты курил Форман?

— «Мальборо», а какое это имеет значение?

— А вы, господин Бен-Галь? — повернулся Беркович к художнику. — Какой сорт курите вы?

— Тоже «Мальборо», — помедлив, ответил Бен-Галь и бросил настороженный взгляд на Визеля. Тот, однако, не понял предупреждения и сказал удивленно:

— Нет же, ты обычно куришь «Кент», Иегуда их все время для тебя держит…

— «Кент» я курил раньше!

— При обыске, — напомнил Беркович, — вы предъявили пачку «Мальборо».

— Так я же говорю…

— Скажите, господин Визель, — обратился Беркович к писателю, — вы человек наблюдательный, изучаете жизнь, пишете книги… Перед тем, как Форман пошел за соком или сразу после того, как вернулся, он курил?

— Да, — твердо сказал Визель. Он сидел спиной к Бен-Галю и не мог видеть, что тот делает ему какие-то знаки.

— Свои сигареты?

— Естественно… Хотя… Вы правы, старший сержант! У него кончилась пачка, и Игаль дал Арику сигарету. Арик закурил и пошел наливать сок.

— Дурак! — закричал Бен-Галь. — Что ты несешь? Не давал я ему никакой сигареты! Где она? Где?

— Вот именно, — сказал Беркович. — Где она? Думаю, что Форман уронил ее на пол, вы подняли и выбросили в окно. Или еще куда-нибудь. В любом случае, мы ее найдем — за окном или в квартире, больше ведь ей некуда деться.

— Не понимаю, — заявил Амор, — о чем вы толкуете?

— Господин Бен-Галь прекрасно меня понимает, — сказал Беркович. — Яд был в сигарете. Вы курите «Кент», но сегодня принесли «Мальборо» — специально для Формана, чтобы дать ему, когда у него кончатся свои. А когда он начал корчиться и внимание Амора и Визеля было приковано к умирающему, вы подняли с пола окурок и… Ну, это понятно.

Бен-Галь попытался подняться, но тяжелая рука патрульного Охайона опустилась ему на плечо, и художник застыл, спрятав голову в ладонях.

— Господи! — воскликнул Визель. — Игаль, как ты мог?..

…Беркович вернулся домой в седьмом часу утра, когда Наташа собиралась на работу.

— Что-то ты нынче рано, — пробормотала она, отвечая на поцелуй. — Забыл что-нибудь?

— Забыл тебя поцеловать! Выпью чаю и завалюсь спать.

— Как? — удивилась Наташа. — А допросы? Горячие следы и все такое?

— А, — отмахнулся Беркович. — Все закончил. Убийца в камере. Представляешь, он подсунул другу отравленную сигарету, потому что тот, оказывается, не дал ему в долг денег!

— Я бы тоже таких травила, — сказала Наташа. — Терпеть не могу жадин.

Убийца-призрак

— И ты на все это смотришь? — с ужасом спросила Наташа. — Каждый день?

Старший сержант Беркович взял из рук жены газету и посмотрел на фотографию мужчины, лежавшего в луже крови.

— Что с тобой сегодня? — с беспокойством осведомился он. — Ты какая-то взвинченная.

— Будешь взвинченной, — воскликнула Наташа, — когда в газетах каждый день публикуют такие фотографии.

— Не каждый день, — философски заметил Беркович. — Между прочим, Израиль по числу убийств на душу населения находится на третьем месте в мире.

— Неужели? — ужаснулась Наташа.

— С конца, — уточнил Беркович. — Спокойнее, чем у нас, живут только в Японии и Голландии.

Он поцеловал жену и надел теплую куртку — день выдался холодным, моросил дождь. Внизу старшего сержанта ждала патрульная машина. Ехали недолго, убийство, о котором репортеры успели проведать едва ли не раньше полицейских, произошло на улице Бограшов в старом доме с высокими потолками и стенами такой толщины, что даже если жертва звала на помощь, никто этих воплей услышать не мог. В доме размещалась гостиница — двадцать номеров. Останавливались здесь, в основном, бизнесмены средней руки или пенсионеры — американцы.

Эксперт Хан ждал старшего сержанта у стойки администратора — грузного мужчины лет пятидесяти.

— Первичный осмотр произвел сержант Крайзман, он дежурил ночью, — сказал Хан, протягивая Берковичу листы протокола.

В номере 17 на втором этаже отеля «Пиккадилли» уже третий год жил Хаим Штраус, американский гражданин еврейского происхождения. Недавно ему исполнилось шестьдесят пять. В Израиле Штраус владел фирмой «хай-тек», а в Штатах — сетью магазинов по продаже электроники. Большую часть времени он проводил в Тель-Авиве, но время от времени возвращался в Бостон, где жили его жена и взрослые дети. В очередной раз Штраус приехал в Израиль две недели назад и собирался пробыть здесь полгода — во всяком случае, так он сказал администратору.

Жил Штраус уединенно, часов в девять вечера обычно запирался в номере, звонил портье и просил не беспокоить его до девяти утра. Исключение Штраус делал лишь для случаев, когда из Америки звонила младшая дочь Маргарита, которую он очень любил. К этому привыкли, вчерашний день был таким же, как всегда. На часах было около одиннадцати, когда позвонила Маргарита и попросила портье соединить ее с отцом. Телефон в номере Штрауса не отвечал. Звонок мог разбудить даже глухого, а спал бизнесмен очень чутко. Портье забеспокоился и попросил Маргариту перезвонить позже. Положив трубку, он поднялся наверх. Дверь номера была заперта, но ключа в скажине не оказалось, и портье, приложив к отверстию глаз, увидел, что в комнате горит свет. Это показалось ему еще более подозрительным, он стал дергать ручку и звать жильца по имени. Ответом было молчание. Тогда портье открыл дверь своим ключом и обнаружил Штрауса лежащим посреди комнаты в луже крови. Бизнесмена убили ударом в шею, сонная артерия оказалась перерезанной, бедняга умер от потери крови в течение буквально трех-четырех минут.

Ключ, которым Штраус запирал дверь изнутри, валялся на полу в комнате. В правой руке убитый сжимал лист бумаги. Пришлось разгибать покойнику пальцы. К разочарованию Хана, лист оказался пустым.

— Похоже на то, что Штраус хотел кому-то отпереть, но не успел, — сказал эксперт, когда Беркович проглядел текст протокола.

— Как убийца проник в номер? — удивленно спросил Беркович.

— Видимо, так же, как и ушел, — философски отозвался Хан.

— Ну и как же?

— Никак, — буркнул эксперт. — Окна заперты изнутри и давно не открывались, их недавно красили, краска прилипла…

— Штраус не нуждался в свежем воздухе? — недоверчиво сказал Беркович.

— Какой тут свежий воздух! — воскликнул Хан. — На улице нечем дышать. А в номере стоит кондиционер.

— Ну-ну, — пробормотал Беркович. — И дверь была заперта, а ключи только у портье и самого Штрауса. Верно?

— Именно так. Никто не мог войти в номер или выйти из него.

— Чем нанесен удар? — поинтересовался старший сержант.

— Длинный, узкий и острый предмет. Очень узкий и очень острый. Скорее всего, стилет. В комнате нет ничего похожего.

Полчаса спустя Беркович сидел в кабинете администратора и грустно размышлял над установленными фактами. Никаких пальцевых следов — ни на бумаге, ни на ручке двери, нигде. И никакой возможности попасть в комнату снаружи.

Беркович был согласен с экспертом: Штраус хотел открыть кому-то дверь и шел к ней с ключом, сжимая почему-то в руке чистый лист бумаги. Должно быть, он уже спал, но услышал стук, поднялся, включил свет, взял ключ и листок… Зачем?

И главное: кто мог убить Штрауса, если бизнесмен был в номере один? Разве что нечистая сила…

— В отеле были посторонние? — спросил старший сержант, и портье, сидевший перед ним на уголке стула, дернул головой.

— Нет, — буркнул он. — В одиннадцать я запер входную дверь и открыл только когда приехала полиция.

— Среди постояльцев есть кто-нибудь, кто знал Штрауса? Кто мог бы быть его врагом?

— Да откуда мне знать? — пожал плечами портье. — И какая разница? Враг, друг… Как он в номер попал? Это не дворец короля Артура! Здесь нет потайных ходов!

— Не нужно так нервничать, — успокаивающе сказал Беркович.

— Если вы собираетесь беседовать с каждым постояльцем в отдельности, — вмешался администратор, — мой кабинет в вашем распоряжении.

— Спасибо, — кивнул Беркович. — У вас есть список проживающих? Пожалуйста, присылайте мне их по одному, начиная с тех, кто живет в номере первом.

Череда лиц, вздохов и уверений в полной непричастности навеяла на старшего сержанта скуку. Он потратил половину рабочего дня, задавая одни и те же вопросы и пытаясь по интонациям собеседника определить, мог ли этот человек иметь хоть какое-то отношение к убитому. Старушкам — их оказалось пять — он разрешил покинуть отель и отправиться на набережную, хотя купаться в такую погоду, по мнению Берковича мог только псих или самоубийца. Их мужья — в количестве четырех, поскольку одна из старушек представилась девицей — тоже вскоре были отпущены, поскольку вряд ли могли нанести жертве удар нужной силы даже если бы оказались странным образом в запертой изнутри комнате.

Было еще трое детей в возрасте от двух до двенадцати — тоже не кандидаты в преступники — и их матери, женщины достаточно молодые и сильные, чтобы попасть в число подозреваемых, но настолько испуганные случившимся, что у Берковича даже тени сомнения не возникло в их невиновности.

Оставалось пятеро мужчин, каждый из которых мог бы совершить убийство, если бы обладал способностью проходить сквозь стены. Перед Берковичем лежали записанные с их слов показания — трое подозреваемых не выходили из своих номеров после десяти (это подтверждали их жены), четвертый, Дик Паркер, утверждал, что весь вечер просидел в номере один, но никто не мог это удостоверить, а пятый, Питер Айзенштайн, вернулся в половине одиннадцатого с прогулки и едва успел переодеться, как услышал вопль портье. Эти двое были, конечно, самыми подозрительными из всех, но ведь и они, несмотря на атлетическое сложение, вряд ли могли проникнуть в комнату сквозь запертые окна или дверь.

Беркович сложил листы и начал ходить по комнате, представляя себе, как бедняга Штраус встает с постели, набрасывает халат, направляется к двери с ключом в руке, и тут кто-то набрасывается на него со стилетом… Почему — с ключом в руке? Обычно, когда человек запирается изнутри, он оставляет ключ в скважине. Штраус этого не сделал. И почему, черт побери, ключ оказался не рядом с телом, а между ним и дверью — причем ближе к двери?

А если, — подумал Беркович, — ключ все-таки торчал в скважине, но был оттуда вытолкнут? Вполне реальная ситуация: некто подходит к двери номера со стороны коридора, вставляет отмычку и выталкивает из скважины ключ, который падает на пол. Будь это в Америке или Европе, где в комнатах паркетные полы, ключ остался бы лежать под дверью, а в Израиле, где полы из плиток, металлический предмет мог отскочить от камня и упасть на расстоянии полуметра или даже больше…

Но если так… Нет, это не решает проблемы. Или убийца пролез в замочную скважину? Будь он духом, это было бы возможно, но он — человек и потому…

Минуту спустя Беркович стоял перед злосчастной дверью семнадцатого номера. Он несколько раз открыл и закрыл дверь, посмотрел в замочную скважину с обеих сторон, вытащил из кармана сотовый телефон и набрал номер эксперта Хана.

— Почему ты не снял дверной замок для исследования? — спросил старший сержант.

— А зачем? — удивился эксперт. — Дверь не была взломана. Ее даже не открывали.

— Пожалуйста, — твердо сказал Беркович. — Пришли человека и займись замком. Думаю, разгадка именно здесь.

— В каком номере живет господин Айзенштайн? — спросил он у администратора, молча следившего за действиями полицейского.

— В девятнадцатом, — пробормотал тот. — Через два отсюда.

Айзенштайн, рекламный агент из Соединенных Штатов, смотрел телевизор.

— Я могу наконец выйти? — раздраженно спросил он Берковича. — Я ведь не отдыхать сюда приехал, как некоторые. Мне работать нужно, у меня на сегодня назначены три встречи, и две по вашей милости я уже пропустил.

— Только один вопрос, — мирно сказал старший сержант. — Шпагу вы привезли с собой или взяли у кого-то здесь? Имейте в виду, что мы ее все равно найдем, вы не могли ее далеко спрятать, это ведь не иголка.

Айзенштайн вскочил на ноги, лицо его побрагровело.

— Что вы себе позволяете? — закричал он. — Вы думаете, что если этого типа закололи шпагой, то…

— Стоп! — сказал Беркович. — Разве я сказал, что Штрауса закололи шпагой? Впрочем, вам лучше знать. Подождете, пока я принесу постановление об обыске или покажете сразу, где она спрятана?

Айзенштайн молча смотрел на Берковича, глаза его сверкали ненавистью.

— Ловкий тип, — рассказывал Беркович инспектору Хутиэли поздним вечером, когда закончил оформление протокола и отправил Айзенштайна в камеру. — Он давно знал Штрауса. Мотив преступления пока неясен, я послал запрос в Бостон, жду ответа. Но прилетел Айзенштайн в Израиль с уже готовым планом убийства. Привез длинную шпагу. Вечером, вернувшись после прогулки, прошел к себе в номер, взял шпагу и чистый лист бумаги, убедился, что в коридоре никого нет, подошел к семнадцатому номеру, просунул бумагу в щель под дверью, отмычкой протолкнул в комнату ключ, вставил в скважину конец шпаги и постучал. Я не знаю, что он ответил, когда Штраус спросил, кто там и что нужно. Но бизнесмен встал, набросил халат, включил свет, увидел лежавший листок и подошел, чтобы поднять его. Нагнулся и его шея оказалась на уровне замочной скважины. В этот момент Айзенштайн с силой вонзил шпагу. Штраус инстинктивно, еще не поняв, что произошло, сделал несколько шагов, сжимая бумагу в руке, и упал посреди комнаты… Вот, собственно, и все.

— Шпагу нашел? — спросил Хутиэли, не сомневаясь в том, каким будет ответ.

— Конечно, — пожал плечами Беркович. — Айзенштайн положил ее на карниз за окном. С улицы не видно, из комнаты тоже. Следов крови на лезвии нет, он все протер, но кровь осталась в замочной скважине. И царапина от металлического предмета… В общем, за доказательствами дело не станет.

— Тебе Наташа звонила, — сообщил инспектор. — Сказала, что ждет к ужину.

— Скорее к завтраку, — вздохнул Беркович, посмотрев на часы.

Content

Павел (Песах) Амнуэль
Расследования Берковича 4

Портрет тушью

Невидимка

Чудо на воротах

Завещание художника

Смерть манекенщицы

Рассеянный убийца

Убийство депутата

Убийство над облаками

Десять тысяч наличными

Смерть на пляже

Отравление грибами

Проклятый дом

Смерть бизнесмена

Убийца, который боялся крови

Убийство аккордеониста

Карты на стол

Убийца-призрак