Ольга Баскова

Золотой конь Митридата

Глава 1

Синопа, 111 год до н. э.

Лаодика развалилась на ложе, покрытом белоснежными простынями, и задумчиво глядела в потолок. Черный маленький паучок полз к окну, шевеля крохотными лапками, и она подумала, что ему не спастись. Слуги, тщательно следящие за чистотой, уничтожат его, а этого нельзя делать. Кто-то говорил, что в этом краю нет ядовитых пауков, и лучше их не трогать. Убьешь — плохая примета. Но, как бы то ни было, несчастное членистоногое — пленник в четырех стенах, и ему не выбраться без посторонней помощи. Как и ей. На гладком белоснежном лбу царицы появились морщины, и начальник телохранителей Мнаситей, возлежавший рядом на влажных смятых простынях, озабоченно посмотрел на любовницу, еще минуту назад дарившую ему горячие ласки.

— Что случилось?

Она приподнялась на локте, и Мнаситей залюбовался ее красотой, поистине божественной: прямой нос, округлый лоб, на который крутой волной падали светлые кудри. Большие глаза оттенялись длинными ресницами, сочные чувственные уста цвета густого вина манили припасть к ним, испить сладкую влагу.

— Как ты хороша! — вырвалось у него, и Лаодика недовольно взглянула на любовника.

— Красота не сделала меня счастливой. — Она откинула волосы, водопадом упавшие на плечи. — Я была счастлива только в детстве, со своей семьей. А потом… А потом наступила тьма, из которой мне уже не вырваться.

По его недоуменному взгляду женщина видела, что любовник ее не понимает. Ее никто не понимает, все думают — раз царица, значит, бесится только с жиру. Ну в самом деле, чего ей не хватает? Любящий муж, исполняющий любые желания, красивые дети, роскошь… Им, этим глупым людям, невдомек, что она пленница в роскошном дворце супруга. То ли дело дома, в Селевкии, где она родилась, на берегу полноводной реки Оронты! Свобода, свобода, ничем не стесненная! Перед ее глазами прошли подруги, с которыми она любила играть и танцевать, учителя, обучавшие игре на кифаре и грамоте. Она слыла прилежной ученицей, хотя ее отец, сирийский царь Антиох Эпифан, не слишком принуждал дочь к наукам. Он знал: ее удел — замужество, но не по любви — по любви цари и царевны не женятся, — и потому никогда, как и ее мать, не интересовался, кто пленил взоры царевны. Она вспоминает глаза и улыбку юноши с маленького острова, который пел ей песни о любви и море, но никогда не смел взять ее за руку — ведь она царская дочь! И уж точно не ему стать ее суженым. Впрочем, и Антиох долго размышлял, за кого выдать дочь-красавицу, чтобы укрепить свое царство. Много приходилось ему воевать, со всех сторон наступали враги: из-за Тигра — парфяне, из пустынь — пропахшие зноем, загорелые до черноты арабы. Некогда могучее государство Селевкидов грозило утратить владения в Малой Азии. На кусочек его территории — Келесирию — посматривал Египет, а алчные римляне давно облизывались на всю территорию и делали все, чтобы Селевкидская держава утратила мощь. После долгих раздумий о судьбе страны Антиох решил сблизиться с понтийским царем Митридатом, не раз дававшим римлянам отпор и не признававшим их политику. Как только отец объявил ей об этом, она, рыдая, бросилась к его ногам, крича:

— Отец, вы желаете моей смерти…

Но у царя не дрогнул ни один мускул на морщинистом лице, и Лаодика поняла: как бы он ни любил ее, она всегда была разменной монетой в его политике. И ослушаться его она не имела права: от нее зависела судьба страны, судьба ее народа. Так бедняжка отправилась на побережье Понта Эвксинского и стала понтийской царицей. Она сразу невзлюбила мужа и его подданных, диких — как ей казалось — язычников. Ее не радовало море, даже цветом отличавшееся от того, что омывало побережье ее родной страны, горы и леса вызывали раздражение. Весточки от родных приходили редко, и в них она не чувствовала тепла и тоски по ней. Родители сообщали лишь о войнах и о своем здоровье, наверное, считая, что дочери хорошо. Впрочем, теперь она была бы рада любой весточке, да посылать их уже давно некому. Сначала умерла мать, всегда, как она думала, бывшая не царицей, а служанкой при муже, не имевшей права замолвить словечко даже за детей, потом отец, и на трон взошел ее старший брат Антиох, тоже вскоре почивший. Ушли все, кто ее любил. Правда, остался младший брат Деметрий, в конце концов занявший престол, но он никогда не был близок с сестрой. К тому же скоро прилетела весть о его гибели. Кто царствовал сейчас в ее стране, она не знала. Слишком много царей сменилось за короткое время.

— Я знаю, что тебя тревожит, — сочный грудной голос Мнаситея вторгся в ее мысли. — Ты скорбишь о том, что за многие годы, проведенные здесь, так и не стала настоящей царицей. И я с тобой согласен.

— Что ты имеешь в виду, Мнаситей? — грозно спросила Лаодика, касаясь его тела, сплошь состоявшего из мускулов. — Говори!

— Ты никогда не любила Митридата Эвергета в отличие от знати и народа, — начал он. — Ты никогда не задумывалась, царица, почему его прозвали Эвергетом? Это значит благодетель. Он образован, приносит жертвы богам, играет на нескольких музыкальных инструментах — и все же тебе не мил, потому что не разделяет с тобой власть. Ты мать его детей — и только.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она презрительно. — Разве я кому-нибудь жаловалась?

— А мне не нужны твои жалобы, чтобы узреть очевидное. — Он погладил черную бороду. — Ты несчастна, а я хочу всего лишь предложить тебе совет. Избавься от мужа.

Она вздрогнула, гладкий мраморный лоб покрылся потом. Ей показалось, что позолоченный грифон на стене напрягся и ощетинился, услышав такие крамольные речи.

— Ты с ума сошел!

— Нет, я размышляю как никогда здраво, царица, — продолжал Мнаситей. — Покончи с супругом и взойди на трон. Ты достойна этого.

Лаодика закрыла глаза. Длинные ресницы трепетали на мраморных щеках.

— Как это сделать? — прошептали ее сочные губы.

— Сегодня я принесу тебе одно снадобье. — Начальник телохранителей наклонился к самому ее уху. — С завтрашнего дня ты станешь подливать его в еду царю. Он умрет не сразу, сначала заболеет, и на тебя никто не подумает.

Она провела рукой по вспотевшему лицу:

— А если он догадается?

— Никто не догадается, царица, — заверил ее Мнаситей. — Сначала ты покончишь с ним, потом со старшим сыном Митридатом, которого твой супруг уже благословил на трон. Дочерей и твоего второго сына бояться нечего. Ты позаботишься о том, чтобы девочки поскорее вышли замуж и покинули царство, а твой младший очень болезненный, и Аид вскоре заберет его в свое царство без нашей помощи.

— Муж составил завещание. — Лаодика приподняла волосы. — В нем он назначает опекунами сыновей преданных царедворцев. Твоего имени там нет, как и моего…

Мнаситей оскалился, показав белые ровные зубы.

— Завещание можно подделать, — проговорил он и поскреб щетинистую щеку. — Это нетрудно. Ну, решайся.

Она села, белоснежная простыня сползла с тела античной богини. Начальник телохранителей залюбовался ее совершенными формами. Вот это женщина! Только бы она послушала его, только бы избавилась от супруга! Лаодика резко повернулась к нему, и упругая грудь гранатовыми сосками нацелилась ему в лицо.

— Думаешь, я не знаю, что ты тоже заинтересован в его смерти? — ехидно спросила женщина. — Ты и твои друзья давно снюхались с римлянами и мечтаете о времени, когда они поработят и нас.

Мнаситей откинулся на мягкие пуховые подушки.

— Допустим. — В его голосе не слышалось ни капли раскаяния. — Римляне на данный момент самые сильные в мире. Нужно держаться сильных, это известно всем. А твой супруг с полководцем Дорилаком Тактиком собирает новое войско, чтобы, как он говорит, покончить с притязаниями римлян на государство Малой Азии. Поверь, это приведет к тому, что нас действительно поработят. Но если мы встанем на их сторону, то сможем диктовать им свои условия. Ну, соглашайся же, или из царицы превратишься в римскую наложницу.

— Я согласна, — прошептала она. — Я согласна.

— Тогда завтра… — любовник не успел закончить фразу. В дверь покоев тихо постучали. Оба знали, что это опахальщик, преданный царице.

— Приехал ваш супруг, госпожа! — проговорил он.

Мнаситей молниеносно вскочил с ложа:

— Одевайся. Мы не должны вызвать подозрение. В полдень придешь к храму Афины. Я принесу снадобье.

— Да. — Лаодика накинула разбросанные одежды, вывела любовника в коридор и отправилась встречать мужа. Он и сам спешил навстречу, высокий, плечистый, всегда напоминавший ей статую Зевса. Старший сын, двенадцатилетний Митридат, поразительно похожий на отца, шагал рядом, стараясь не отставать. Во дворце ни для кого не было секретом, что Митридат — любимец царя. Отец нанимал ему лучших учителей, обучавших ребенка нескольким языкам, игре на музыкальных инструментах, верховой езде, этикету. Злые языки шептали, что Митридат Эвергет выделяет старшего отпрыска, потому что при его рождении над спальней повисла огромная комета. Получается, уже сызмальства Митридат-младший был отмечен богами, правильнее сказать, самим Зевсом-громовержцем, и кто, как не он, должен занять царский трон.

Отец и сын поздоровались с Лаодикой и направились в трапезную. Рабыни, молодые и не очень, хорошенькие и уродливые, суетились, уставляя едой маленькие столики. Пахло оливками, рыбой, жареной птицей. На апоклинтрах, специальных стульях, сделанных так, чтобы сидящим на них не нужно было двигаться, уже возлежали две Лаодики-младшие, названные по трациции в честь матери и поразительно не похожие друг на друга. Старшая взяла от родителей лучшее и обещала по красоте превзойти мать, а младшая, гадкий утенок, тощая, нескладная, с длинным носом и большим ртом, вызывала вопросительные взгляды и удивление: как такой ребенок мог появиться у красавцев-родителей? Второй Митридат (оба мальчика звались в честь отца), болезненный, измученный, худой, до сих пор живший на женской половине, выглядел бледной копией брата, карандашным наброском старшего, розовощекого, синеглазого, с гибким тренированным телом. Он лишь слабо улыбнулся, поприветствовав отца. Эвергет боялся прикоснуться к нему, поэтому отложил занятия, которым обучали каждого мальчика, особенно знатного происхождения, на неопределенное время. Слабенький, гибкий и тонкий, как былинка ковыля, мальчик не усидел бы в седле, не поднял меч. Память его отказывалась запоминать алфавит, и родители тешили себя надеждой, что у него все еще впереди. Врач, неотлучно находившийся при мальчике, каждый день сообщал о состоянии его здоровья, и порой его сообщения были обнадеживающими.

Для трапезы царской семьи сдвигали три апоклинтра буквой «П», а с четвертой стороны рабы подносили столики с едой, угощенья и вина. Митридат омыл руки в круглой серебряной чаше, подождал, пока красивая рабыня Валерия, иногда делившая с ним ложе, плеснет ему вина, пригубил его, медленно, смакуя вкус, плеснул немного на пол, совершая возлияние богам, и Лаодика почувствовала тошноту. Завтра, завтра ей принесут яд, и она нальет его перед обедом вот в этот самый золотой кубок, доставшийся мужу по наследству от отца. Никто никогда не смел прикасаться к нему, поэтому нечего бояться, что кто-то другой отведает питье вместо него. Лаодика опустила глаза, катая по скатерти оливку черного цвета с уксусным запахом. О боги, пошлите ей силы!

— Ты ничего не ешь, что с тобой? — Митридат Эвергет заботливо посмотрел на жену. — Почему?

Она дернула обнаженным левым плечом с крошечной черной родинкой:

— От запаха жареной рыбы меня тошнит.

Царь улыбнулся, и его мужественное лицо посветлело:

— Возможно, у меня будет наследник?

Лаодика вздрогнула, оливка упала на пол, оставив темный след на белоснежном мраморе.

— Не думаю, — ответила она. — Просто болит голова.

Эвергет вздохнул и обратил взор на детей. Девочки, обе Лаодики, ели изящно, отрывая от куропатки маленькие кусочки и складывая кости на пол. Старший, Митридат, жадно рвал хорошо прожаренное мясо, а младший сидел, погруженный в свои думы, глядя на нетронутую еду. У него никогда не было аппетита, и родители силой заставляли его съесть хотя бы кусочек. Заметив напряженный взгляд отца, он немного пожевал крылышко куропатки и закашлялся. Врач, всегда бывший рядом, во время трапезы скромно сидевший в углу, подбежал к своему подопечному и заставил его принять какой-то порошок. Ребенок покорно выпил, и на его бледном одутловатом лице отразилось страдание.

— Не лучше ли ему лечь в постель? — произнесла царица. Врач, седобородый, плотный, с пронзительными серыми глазами, закивал:

— Да, так будет лучше.

Он помог ребенку встать и повел его в покои. Митридат-младший еле передвигал ноги. Эвергет поморщился, глядя на немощного сына, вспомнив слова повитухи, принимавшей роды у жены:

— Этот долго не протянет. Денька два-три, не больше.

Но мальчик цеплялся за жизнь, состоявшую из простуд, припадков, худенькими прозрачными ручонками, покорно принимал лекарства и вот уже десять лет влачил жалкое существование. Какая противоположность брату! Несмотря на то что в обществе презирали слабых, отец и мать любили его и делали все, чтобы облегчить страдания несчастного. Старший сын проводил брата равнодушным взглядом и посмотрел на сестер. От отца он недавно узнал, что по традиции придется жениться на Лаодике-младшей, уродливом существе с кривыми желтоватыми зубами, и от этой мысли его передергивало. Он уже достиг двенадцатилетнего возраста, и его наставник рассказал мальчику о плотской любви. И этим предстоит заниматься с уродливой сестрой, вдыхать пряный запах ее мышиных волос? Отец, услышав его сетования, посмеялся и сказал, что позже Митридат может взять в жены любую приглянувшуюся девушку. Но это потом. Брака с Лаодикой избежать нельзя. Это традиция, а традиции нужно чтить.

Лаодика заметила пристальный взгляд брата и показала ему язык. Мальчик хотел запустить в нее оливкой, но передумал. Это горю не поможет. Он взял бокал и залпом выпил разбавленное вино. Эвергет уже закончил трапезу и вместе с Лаодикой прошествовал в покои. Митридату не хотелось отдыхать, и он вышел во дворик, побродить по саду, а потом наведаться к любимому коню. Дойдя до скамейки, наполовину скрытой серебристыми ветвями лоха, он присел на нее, спасаясь от полуденного зноя, и с удивлением увидел, как его мать крадучись идет к выходу. Это насторожило мальчика. Почему крадучись? В конце концов мать — царица и должна гордо носить красивую голову. Так, как шла она, ходили только люди, замышлявшие что-то нехорошее, во всяком случае, он так считал. Что же замыслила его мать?

Прячась в тени мандариновых деревьев, он направился за ней. Поднимаясь по дороге, ведущей в гору, Лаодика несколько раз воровато оглянулась, но не заметила сына, идущего за ней по пятам. Дойдя до храма Афины, выделявшегося мраморными колоннами, женщина остановилась. Митридат притаился в зеленом колючем терновнике, не обращая внимания на уколы острых шипов. Пахло сухой травой, тишину нарушали цикады, выводившие древние, как мир, песни. Когда из-за толстого ствола эвкалипта вынырнул Мнаситей, Митридат затаил дыхание. Что здесь делает этот человек? Неужели пришел на свидание к его матери? Он старался не пропустить ни единого слова, но все равно ничего не расслышал. Эти двое шептались, как заговорщики, Мнаситей передал Лаодике какой-то коричневый сосуд, что-то долго объяснял. До Митридата донеслись лишь прощальные слова начальника телохранителей:

— Помни, от этого многое зависит.

Мать сверкнула глазами, согнулась и, не попрощавшись, направилась во дворец, осторожно шагая по протоптанной тропе. Мальчику захотелось догнать ее, схватить за волосы и выведать тайну — он был уверен, что мать что-то скрывает. Однако сделать это Митридат не решился. Тогда ему было невдомек, что такой поступок мог изменить многое. Проводив мать до дворца, мальчик пошел к конюшне, где его уже ожидал наставник. В душе боролись противоречивые чувства: любовь к матери и желание разоблачить ее. Может быть, все рассказать отцу? Но что, если в ее действиях нет ничего преступного? Тогда над ним посмеются, и прежде всего будущая жена. Нет, лучше никому ничего не говорить, во всяком случае, пока. Он последит за матерью, а потом решит, как быть дальше.

Мальчик продолжил путь к конюшне, где его ожидал мужчина с белым шрамом под глазом, выделявшимся на его смуглом лице. Это был храбрый воин и наставник Митридата Тирибаз, обучавший его по поручению отца всему: верховой езде, владению мечом, стрельбе из лука. В отличие от других учителей Тирибаз не разлучался с Митридатом, даже спал с ним в одной комнате. Увидев озабоченное лицо царского сына, Тирибаз участливо заглянул ему в глаза:

— Что случилось?

Мальчику до смерти хотелось поделиться с учителем, но он понимал, что это не только его тайна. Царевич ответил как можно равнодушнее «ничего», и Тирибаз не стал пытать его дальше. Главное, жизни его воспитанника ничто не угрожает. А секреты… что ж, у двенадцатилетнего мальчика они могут быть. Воин похлопал его по плечу и сказал:

— Начнем с верховой езды. Я уже оседлал тебе коня.

Дивноморск, 2017

В ту прохладную влажную июньскую ночь за окном жалобно и назойливо щебетала какая-то птица. Лариса, проснувшись, с тревогой прислушалась к шумам в саду и доме. Она никак не могла привыкнуть, что дачный дом, небольшой, двухэтажный, с красной черепичной крышей и овальными окнами, густо оплетенный диким виноградом, делавшим его похожим на жилище гномов, такой уютный и такой загадочный, постоянно был наполнен звуками. Ей казалось, что в нем всегда присутствовал шум, возможно, рожденный сном или воображением. Но сейчас шум напоминал шелест дерева о дерево, будто кто-то сначала открыл дверцу гардероба, потом выдвинул ящик тумбочки. Не выдержав, женщина испуганно вскочила. Когда на втором этаже пронзительно хлопнула оконная рама, ринулась наверх и, увидев, что все в порядке, тут же успокоила себя:

— Это ветер, это всего лишь ветер. Штормовое предупреждение. Так говорили по телевизору.

Однако от этих слов ей не стало лучше, и, превозмогая страх, она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж и закрыла окно, подумав о том, что никогда не стала бы ночевать одна на даче, если бы ее не просил об этом Стас. Три дня назад, уезжая в командировку, супруг сказал, гладя ее медные волнистые волосы:

— Я понимаю, ты не любишь находиться здесь одна. Но прошу тебя, не уезжай домой, пока меня не будет. Я хочу вернуться сюда. Тебе известно, как я люблю этот дом, с каким удовольствием работаю на свежем воздухе. Все мои лучшие научные работы были написаны здесь… А кроме того, на даче я отдыхаю душой.

И она послушно осталась. Стас обещал вернуться еще вчера, однако не вернулся, не звонил и — самое удивительное — не брал трубку. Смутные подозрения, что он не в командировке, опять закрались в душу. Действительно ли он уехал по делам или в их привычную размеренную жизнь вкралась какая-то женщина? Подозревать мужа в неверности были основания. Иногда — или ей только казалось? Да нет, вряд ли — от него пахло тонкими французскими духами «Клима». Она хорошо знала этот запах — феерию воздушных, сладких и терпких нот — такими душились уверенные в себе, состоявшиеся дамы. Красовская предпочитала «Нино Риччи». «Клима» душилась ее покойная мама, и этот аромат всегда витал в воздухе их старой квартиры. Сейчас эти духи были редкостью, но некоторые интернет-магазины еще предлагали их за баснословную цену. Следовательно, их можно было достать. Следовательно, спутница ее мужа могла ими душиться. Естественно, Лариса спрашивала о запахе, так некстати доносившемся с ворота безупречно чистой рубашки, перебивая мужнин «Кензо», однако Стас только отшучивался: дескать, была конференция, после нее банкет, а потом все, изрядно выпивши, прощались и обнимались. Разумеется, были и женщины. Но ведь в дружеских объятиях нет ничего зазорного, верно? Лариса, слушая мужа, и верила, и не верила. Она страшно боялась, что в один прекрасный день умный и обаятельный, чертовски похожий на Тома Круза Стас ее бросит, найдет помоложе и покрасивее, например, среди своих студенток, и тогда… Тогда лучше умереть, чем жить на свете совсем одной. За десять лет брака они не родили детей, потому что этого не хотел Стас (хотя, наверное, думал), а Лариса боялась даже заикнуться об этом. И тем не менее между ними всегда стоял безмолвный Вопрос о детях, именно Вопрос с большой буквы, стоял как живой человек, иногда напоминая о себе криками племянника, играми соседских детишек и ничего не значащими намеками. Когда-нибудь, но не теперь… А теперь ей уже тридцать восемь. Муж еще мужчина в соку, а она… Бесплодная смоковница, так, кажется, говорил один азербайджанский писатель, имея в виду ей подобных. Пустоцвет — это уже по Толстому.

Безрадостные мысли молнией промелькнули в голове, и женщина, вздохнув, стала спускаться вниз. Одернув шелковую ночную рубашку, она присела на кровать, ища глазами старый круглый будильник, и, не найдя, скользнула под простыню, однако уснуть ей помешал звонок мобильного телефона, так нелогично ворвавшийся в темную тишину.

Лариса вскочила, с испугом протянув руку к коричневой сумочке из крокодиловой кожи, матово поблескивавшей в свете мертвецки бледной луны, — подарку Стаса на тридцатилетие, висевшей на стуле.

— Стас?

— С вами говорит следователь майор Сергей Никитин, — отчеканили в трубке. Голос был бесстрастным, словно у робота. — Вы Лариса Красовская?

Сердце тревожно забилось, словно птица, попавшая в силки:

— Да. А что случилось?

— У меня для вас неприятное известие, — проговорил полицейский. Его голос по-прежнему отдавал металлом и не предвещал ничего хорошего.

Она прерывисто задышала:

— Говорите же…

— Ваш муж, — Никитин сделал паузу, словно набирая воздух в грудь.

— Что, что с ним?

— Его больше нет, — выдохнул он. — Вы должны…

Лариса перебила его, нервно рассмеявшись:

— Нет? Этого не может быть. Он в командировке…

— Выслушайте меня, прошу вас, — почти умоляюще попросил майор. — Ваш муж погиб… Утонул…

Лариса замерла лишь на мгновение, потом расхохоталась. Смех гулко разнесся по комнатам:

— Утонул? Что за чушь? Стас прекрасно плавал. Это какая-то ошибка.

— Он вышел на яхте в бушующее море, — терпеливо объяснил полицейский. — Судно затонуло. Вероятно, ваш муж пытался добраться до берега, но его долго било о прибрежные скалы. Лицо достаточно сильно изуродовано. Вам придется проехать на опознание. Собирайтесь. Через час я за вами заеду. Скажите мне адрес вашей дачи.

Механически называя дом и улицу, Лариса все еще не могла поверить в услышанное. Утонул, выйдя на яхте в шторм? Она потерла влажные виски, вздрогнула, почувствовав пульсацию крови. Этого не может быть, потому что не может быть. В этом женщина была уверена, как в своем имени. Стас не мог выйти на яхте, которую они часто арендовали у одного приятеля, в шторм. Не выходить на яхте в шторм составляло одно из его неписаных правил. Всего их было два. Еще он никогда не садился за руль пьяным и строго-настрого запретил это делать жене, каждый раз напутствуя:

— Не скупись и вызывай такси, если уж попала в такую ситуацию.

В такую ситуацию Лариса ни разу не попадала, потому что практически не пила, разве что глоток кагора по большим праздникам, чаше всего церковным. От шампанского, даже самого дорогого, кружилась голова, тошнило, водка вызывала отвращение. А потом она и вовсе продала свою машину — ненавидела сидеть за рулем. А вот Стас любил пропустить стаканчик-другой красного крымского вина, неважно какого, в зависимости от ситуации, и частенько приезжал домой на такси.

К вопросу о выходе на яхте в шторм он относился не менее серьезно. На Кавказе много хороших дней с тихой и ясной погодой, когда на море если не полный штиль, то хотя бы легкие белые барашки, и на борту даже не чувствуется качка. Зачем же испытывать судьбу, когда можно просто отложить мероприятие? Погода нарушает планы? Значит, черт с ними, с планами, в конце концов жизнь дороже — так считал ее супруг и, несомненно, был прав. Подумав об этом и даже представив себе его суровое волевое лицо и жестикуляцию, Лариса успокоилась. Некто, погибший на яхте, не был ее мужем, просто не мог им быть. Произошла чудовищная ошибка. Стас скоро вернется и все объяснит. И ей нет нужды опознавать тело чужого мужчины. Разложив все по полочкам, во всяком случае, так ей показалось, она села на кровать, обхватив руками гудевшую голову.

* * *

Когда в калитку дачи позвонили, Красовская накинула красный халат, расшитый золотыми драконами, — подарок свекрови на свадьбу — и выскочила в предрассветные сумерки. Возле калитки Лариса увидела высокого симпатичного мужчину с мужественным лицом, широким носом и квадратным подбородком, подстриженного коротко, по-военному. Он сразу, не поздоровавшись, сунул ей под нос удостоверение.

— Я вижу, вы не последовали моему совету и не оделись, — недовольно сказал он. — Почему?

Она откашлялась, чтобы голос звучал как можно увереннее, но он все равно дрогнул, а щека предательски задергалась.

— Я не поеду с вами, потому что у вас в морге лежит не мой муж.

Майор посмотрел на нее. Его стальное лицо вытянулось:

— Почему вы в этом убеждены?

— Потому что Стас никогда не выходил на яхте в шторм, — произнесла Лариса, споткнувшись на слове «выходил». Господи, ну почему она сказала о муже в прошедшем времени? Он жив, это даже не обсуждается. — Не выходит, извините, — поправилась она. — Это одно из его правил. У вас есть правила, которые вы свято чтите?

Офицер усмехнулся, слегка растянув толстые, как гусеницы, губы:

— Уверяю вас, я никогда не приехал бы сюда на ночь глядя, если бы хоть каплю сомневался. Поверьте, у меня имеются веские доказательства, что в морге ваш муж. В его кармане мы обнаружили паспорт и водительское удостоверение. Если это не ваш супруг, как документы попали к нему? У вас есть разумное объяснение?

Лариса сжала кулаки, длинные ногти, как иглы, впились в кожу, и женщина почувствовала боль. Документы Стаса в пиджаке трупа. Бред… Как такое возможно?

— Его паспорт? Но этого не может быть…

Теперь в ее голосе явно слышались неуверенные нотки, и Никитин взял ситуацию в свои руки:

— Не лучше ли проехать со мной? Если по какой-то причине произошла такая чудовищная ошибка, мы принесем извинения.

Она послушно кивнула, поправив светлую прядь волос:

— Да, пожалуй, иначе вы от меня не отстанете. Подождите минутку.

Она не предложила ему подождать в доме — обойдется, взлетела на второй этаж, быстро сняла халат и надела легкое летнее платье, взбив густые, слегка вьющиеся медные волосы, оттенявшие синие огромные глаза. Спустившись, Лариса заметила, что офицер сам пригласил себя в коридор и терпеливо ждал ее у картины какого-то крымского художника, фамилию которого женщина никак не могла запомнить.

— Я готова. — Она гневно сверкнула на него глазами, но полицейский не обратил на это внимания, лишь кивнул:

— Возле калитки стоит моя машина.

Красовская проследовала за ним. У ворот действительно припарковалась кремовая «Вольво», так себе машинка, не первой свежести, с заметными следами коррозии на капоте. Видимо, не так хорошо платят полицейским, как говорят, — отсюда и вековая коррупция в этих органах. Женщина нервно дернула ручку дверцы переднего сиденья, и следователь насмешливо спросил:

— Вы разве не хотите закрыть калитку?

— Стасу не понравится, если тут никого не будет. — Лариса поежилась от внезапно налетевшего с моря ветерка. — Когда он придет, я должна ждать его. А он скоро вернется. Пусть калитка останется открытой, чтобы он знал…

Никитин смотрел на нее явно как на сумасшедшую — расширенными от удивления глазами и с глупой полуулыбкой.

— Давайте сюда ключи, — распорядился он. Лариса послушалась и протянула ему связку. Он безошибочно нашел нужный, несколько секунд поковырялся в замке и вскоре усадил ее на сиденье рядом с водительским. Когда машина сорвалась с места, Сергей заметил:

— Эксперты установили, что мужчина мертв уже более двух суток. Если бы не пустынный дикий пляж, куда прибило его тело, его бы давно обнаружили. Ваш супруг звонил вам в течение двух последних суток?

— Нет, но это ничего не значит, — ответила Лариса, тяжело выдохнув. — Если вы наводили о нем справки, то знаете, что Стас — профессор, доктор исторических наук. Он часто ездит на конференции, которые порой организовываются в горах, где не ловит телефон.

Никитин наклонил голову, внимая каждому слову:

— Значит, он сказал, что едет на конференцию…

— Он сказал, что едет в командировку, — перебила женщина, словно удивляясь его тупости. Впрочем, с внешностью терминатора странно обладать мозгами. — Стас собирался в спешке и не рассказывал никаких подробностей. Кстати, поездки на конференцию он тоже называл командировками.

— Понятно.

— Что вам понятно? — вскипела Красовская. — Судя по всему, вам ничего не понятно. А если бы это было не так, вы бы немедленно отвезли меня назад, на дачу.

— Я уже сказал, у меня факты, — майор вздохнул, — и не моя вина, что в кармане трупа оказались документы вашего мужа. Вы зря кипятитесь, — добавил он уже более миролюбиво, но Лариса не хотела идти на компромисс, надула губы и отвернулась, всматриваясь в предрассветные сумерки и не отвечая на вопросы. В полном молчании они доехали до одноэтажного белого здания, по обеим сторонам которого, как верные стражи, стояли высокие стройные тополя. Майор притормозил у входа, выскочил из машины и, как галантный кавалер, открыл дверцу:

— Мы приехали.

Она помедлила, прежде чем выйти. Почувствовав, что женщина боится, Сергей дружески улыбнулся:

— Если вас поддержит мое присутствие…

Лариса дернула плечом:

— Нет, все нормально. Я поучаствую в опознании, если это необходимо. Ну и для того, чтобы доказать: вы ошибаетесь, майор.

— Дай бог, — философски заметил он, помогая ей выйти. — Смотрите, нас уже ждут.

На пороге стоял плотный круглолицый мужчина в белом халате, морщась от первых, таких неожиданных лучей солнца, заглядывавших ему в глаза.

— Привезли, Сергей Викторович? — поинтересовался он, посмотрев на Ларису. — Нашатырь нужен?

Она покачала головой:

— Нет, — и смело потянула на себя тяжелую дверь. Коридор окутал ее резкими запахами, от которых она чуть не потеряла сознание. Чертов формалин…

— Сюда. — Патологоанатом провел ее в комнату, где на каталке лежало накрытое простыней тело.

— Можно начинать? — поинтересовался он, бросив взгляд на майора. Тот кивнул:

— Да.

— Хорошо. — Врач откинул неестественно-белую простыню, и Лариса, собрав все силы, взглянула на неподвижно лежащего высокого мужчину. Его лицо превратилось в сплошной синяк и вспухло. Глаза, нос, рот, брови — все вздыбилось, напоминая бесформенную заготовку гипсовой маски. Узнать или не узнать Стаса просто не представлялось возможным. Женщина пробежалась глазами по белым, как простыня, рукам и, вскрикнув, упала на холодные плиты пола. Мужчины бросились к ней, приподняли, отнесли в другую комнату и уложили бесчувственное тело на кушетку.

— Вот тебе на, — протянул патологоанатом. — А говорит — нашатырь не надо.

— Ты не разглагольствуй, приводи ее в чувство, — распорядился Сергей и добавил: — Ей-богу, она его узнала.

Врач быстро принес смоченную нашатырем ватку и сунул под нос Ларисе. Она глубоко вздохнула, закашлялась и открыла глаза.

— Как вы себя чувствуете? — ласково спросил майор. Она поморщилась, всхлипнула:

— Паршиво.

— Это ваш муж? Вы его узнали? — Майору меньше всего хотелось задавать ей вопросы. Красовская выглядела такой беззащитной, такой ранимой — случайно затерявшимся в мире взрослых ребенком. Он в который раз проклял свою работу:

— Вы его узнали?

— Да, — прошептала Лариса. — Искривленный мизинец на правой руке… Стас сломал его в горах, поздно обратился к врачу, и палец неправильно сросся. Можно было бы сделать операцию и выпрямить, но он не хотел. Это никак не влияло на его работу. Не сумки же носить…

«Господи, что я плету?» — пронеслось у нее в голове, и женщина произнесла более твердо:

— Вы правы, это мой муж. — Она попыталась встать, но ее качнуло, и Лариса чуть не упала на свежевымытые плиты пола.

Сергей вовремя подхватил ее:

— Пойдемте отсюда. Я отвезу вас на дачу.

— Нет! — вскрикнула она. — Только не туда, умоляю вас.

— Как скажете, — согласился Никитин. — Куда же?

— На квартиру. — Она назвала адрес и, испуганно моргая, спросила: — Когда я смогу забрать его?

— Наверное, через день, — отозвался майор, пожав борцовскими плечами, — будет проведена экспертиза. Хотя у меня нет никаких сомнений, что ваш муж — утопленник, положено заключение судмедэксперта.

Лариса закивала:

— Да, да, я понимаю.

Машина помчалась к центру города. Женщина уже не выглядела надменной, она напоминала воробья, запутавшегося в силках и почти смирившегося с судьбой.

— Скажите, какие вещи нашли при моем муже? — поинтересовалась Лариса, сдерживая дрожь в голосе, и, решившись, выпалила: — И еще. Он был один на яхте?

Майор посмотрел на нее с интересом:

— Один? Да, один. А почему вы спрашиваете?

Ей показалось, что он что-то скрывает, и многолетние подозрения снова заполнили ее измученную душу.

— Прошу вас, ничего не утаивайте от меня.

— Почему вы решили, что я что-то утаиваю? — удивился Никитин. — У меня и в мыслях такого не было.

Она отвернулась к окну и промолчала.

— Почему же вы так решили? — уточнил он.

— Я уже говорила, что мой муж никогда не вышел бы на яхте в шторм, — пояснила женщина. — Это было одним из его табу. Наверное, он нарушил бы его в случае, если бы его кто-нибудь об этом попросил. Кто-то очень близкий и дорогой.

— Возможно, — не стал спорить Никитин. — Но в данном случае мне ничего не известно о его спутнике.

Автомобиль подъехал к трехэтажному старому дому сталинской постройки и остановился у среднего подъезда.

— Здесь? — спросил майор.

— Да, спасибо вам. — Она сама открыла дверцу, не дожидаясь, пока офицер поможет ей. — Вы сообщите мне новости?

— Конечно. — Он наклонил голову. — До встречи. Если я вам понадоблюсь раньше, вот, звоните. — Сергей протянул ей визитку.

Лариса послушно, будто на автомате, взяла ее двумя ледяными пальцами и отозвалась, как эхо:

— До встречи.

Открыв дверь подъезда и вдохнув едкий запах моющих средств (уборщица уже заканчивала мыть лестницу), она, подумав о том, что муж обязательно закашлял бы — аллергик, он не переносил такие ароматы, — словно робот, стала подниматься на второй этаж. Навстречу ей уже спускались соседи, спешащие на работу, но Красовская никого не видела и не отвечала на их приветствия. Для нее все померкло со смертью мужа. Она не заметила, как оказалась у своей двери, как открыла ее и вошла в квартиру, залитую тишиной, зловещей, не предвещающей ничего хорошего. Очнувшись от забытья, женщина подумала, что такая тишина с сегодняшнего утра навсегда поселится в ее доме, будет преследовать до конца ее дней, но ошиблась. Звонок городского телефона словно разорвал квартиру на мелкие кусочки.

Лариса неторопливо подошла к аппарату и подняла трубку:

— Слушаю.

В ответ не раздалось ни звука, на том конце молчали. Не было слышно даже дыхания.

— Кто это? Говорите.

Ее требование осталось без ответа. Она с раздражением бросила трубку.

— Что за дурацкие шутки. У кого хватает совести…

Телефон снова зазвонил так же настойчиво, как и в первый раз, и женщина истошно крикнула, нажав на кнопку вызова:

— Или говорите, или прекращайте меня беспокоить!

— Лариса? — услышала она негромкий голос золовки, сестры Стаса Милены. — Что с тобой?

— Это ты звонила минуту назад? — задыхаясь, спросила женщина.

— Минуту назад я набирала номер, — пояснила Милена. Лариса скрипнула зубами:

— Значит, какой-то идиот.

— Да, нынче их много развелось, — согласилась золовка. — Ты извини, что я так рано. Мне срочно понадобился мой братец. Надеюсь, он уже вернулся с пробежки?

Ей было известно о привычках Стаса. В половине шестого братец уже совершал утреннюю пробежку — тоже своего рода ритуал, которому он никогда не изменял, бежал в любую погоду, а в шесть со стаканом чая — очень крепким, заваренным до черноты — изучал научные статьи.

Лариса хотела ответить, но ком в горле помешал это сделать, вызвал нервный кашель, и Милена поинтересовалась:

— Он рядом с тобой?

— Его нет, Милена. — Лариса собралась с силами и крикнула в трубку: — Его больше нет!

— Как? — Его сестра прерывисто задышала. — Ты что такое говоришь?

— Стаса больше нет, — повторила Лариса уже более спокойно, хотя каждое слово давалось ей с трудом. — Он утонул, катаясь на яхте.

— Утонул? Что за чушь? — Милена не верила, не хотела верить. — Как он мог утонуть?

Для нее это тоже было дико и непонятно. Брат с детства плавал как рыба.

— На море был шторм, — пояснила женщина, до крови закусив губу. — Яхта перевернулась…

— Перевернулась? Но это невозможно. — Золовке по-прежнему казалось, что Лариса грубо шутит. — Ты сама прекрасно знаешь, что он никогда бы не вышел в шторм. Месяц назад я просила его прокатить нас с Вадимом, но Стас отказался: объявили штормовое. Лариса, если вы со Стасом договорились разыграть меня, то это глупая шутка.

— Я повторяю, твой брат мертв и сейчас лежит в морге, — закричала Лариса, смахивая рубиновую бусинку крови. — Я не шучу. Если хочешь, я скажу тебе адрес. Поезжай и проверь.

Милена словно захлебнулась:

— Значит, это правда. Я немедленно приезжаю к тебе.

В трубке раздались гудки. Положив ее рядом с аппаратом, Красовская вернулась в комнату и села на диван, накрытый коричневым покрывалом с тиграми. Когда-то это покрывало… Не надо, не сейчас… Она радовалась, что скоро приедет Милена. Меньше всего ей хотелось быть одной, в этой удушливой тишине, раздиравшей сердце.

Сестра Стаса обладала способностью не терять спокойствие даже в самых сложных ситуациях. А сложных ситуаций намечалось слишком много. Взгляд Ларисы упал на большую фотографию, стоявшую на полке. На ней они со Стасом, молодые и счастливые, смотрели в объектив. Казалось, с момента их знакомства прошло много лет. Она вспомнила теплый майский вечер, набережную и неторопливо идущих по ней нарядных людей.

Откуда-то из припаркованной неподалеку машины звучал голос Кати Лель: «Мой мармеладный, я не права». Улыбаясь незатейливым словам, Лариса села на скамейку, подставив лицо лучам ласкового солнца. Когда рядом с ней примостился какой-то мужчина, девушка даже не посмотрела на него. Она не хотела, чтобы кто-то, как снаряд, врывался в ее мысли, нарушал спокойствие.

— У вас есть мармеладный? — тихо спросил он, наклонившись к ней. Лариса встрепенулась:

— Что?

— Я спрашиваю, у вас есть мармеладный? — повторил незнакомец, и, взглянув на него, Лариса отметила: он был молод и красив — вылитый голливудский актер (тогда она еще не слышала про Тома Круза), крепкий, черноволосый, большеглазый, с длинными ресницами, обрамлявшими черные влажные глаза.

— Вам есть до этого дело? — поинтересовалась она.

— Есть, раз спрашиваю, — улыбнулся незнакомец. — Так да или нет?

Меньше всего Ларисе хотелось знакомиться вот так, на улице. Разве порядочный человек станет знакомиться на улице? Пусть этот господин идет куда шел. Она встала и поправила платье, белое, в красный горошек. Незнакомец схватил ее за руку:

— Куда вы?

На душе как-то сразу стало спокойно. Она уже не помнила, что отвечала. Память запечатлела только, что мужчина, представившись, отправился ее провожать и по дороге стал рассказывать о своей специальности. Лариса с удивлением услышала, что они коллеги. Она тоже окончила истфак и собиралась работать в школе учителем. Со Стасом было легко и интересно. Он сразу загрузил ее фактами, касавшимися истории городов Причерноморья — от легенд до реалий. Лариса не заметила, как они дошли до ее дома. На прощание Стас попросил телефон. И вскоре их роман разгорелся со страшной силой. Через год молодые люди поженились, и женщина считала себя счастливой. Омрачало счастье только отсутствие детей… Нет, она все время напоминала, что их семье необходимо пополнение. Стас же хотел сделать карьеру и расширить жилплощадь. Его «подожди и потерпи» затянулось на годы. Теперь, оставшись в одиночестве, она понимала, какую сделала глупость, согласившись со Стасом, посвятив ему свою жизнь — в школе проработала всего два года и уволилась по его просьбе — и откладывая «на потом» рождение ребенка. О детях нельзя говорить — «на потом».

От горестных мыслей Ларису оторвал звонок в дверь. Разливавшийся колокольным звоном, впервые за многие годы он показался ей резким, пронзительным, щекочущим нервы, и она удивилась, как терпела его столько лет. С трудом встав с дивана, женщина медленно пошла к входной двери и открыла ее, даже не поинтересовавшись, кто за ней. На пороге стояла Милена, полная, черноволосая, чем-то похожая на брата, но — странно — некрасивая, непривлекательная, с тревогой в больших карих глазах.

— Ларочка! — Она бросилась к хозяйке и заключила ее в свои объятия. Подмышки женщины остро пахли потом, и Лариса поморщилась. Золовка не отличалась аккуратностью.

— Ларочка! — всхлипнула Милена. — Значит, это правда?

— Да, это правда. Мне выдадут его тело через день.

— А я так надеялась, что вы меня разыгрываете. — Она скинула белые летние босоножки, вошла в комнату и без спроса плюхнулась в кресло, лишь на мгновение закрыв глаза. Лариса знала, что ей понадобится всего несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Значит, послезавтра тебе отдадут тело, — констатировала Милена. — А сегодня мы поедем с тобой в похоронную контору. У тебя есть что-нибудь на примете?

Женщина охнула:

— Да что ты такое говоришь? Зачем мне до сегодняшнего дня была нужна похоронная контора?

— Значит, нет. — Гостья сцепила большие мужские руки. — Ладно, это не проблема. Вадим что-нибудь подберет. Нам с тобой нужно будет выбрать гроб. Кстати, — вдруг поинтересовалась она, — у тебя есть деньги?

— Я не знаю, — растерялась Лариса. Милена вытаращила глаза и открыла рот, сразу став похожей на только что выловленную большую рыбу.

— Как так — не знаю?

— Всеми финансами заведовал Стас, — призналась женщина. — Я ведь не работала.

— Он что, выдавал тебе только на карманные расходы? — удивилась Милена. — Никогда не думала, что мой братец…

— Нет, ты не так поняла, — перебила ее Лариса. — Он давал мне столько, сколько я хотела. Но я ни в чем не нуждалась, понимаешь? Он сам покупал мне платья, привозил продукты и говорил, что хочет съесть за обедом и ужином. Нас обоих устраивало такое положение вещей.

— Ну если только так, — протянула Милена. — Значит, на данный момент у тебя ни копейки. Может быть, Стас куда-нибудь складывал деньги? Так, на всякий случай. На случай длительной командировки, например. Он ведь часто уезжал на поиски артефактов.

— Не знаю. — Лариса беспомощно развела руками. — Ничего не знаю.

— Ну ты даешь. — Золовка вскочила с дивана и принялась ходить по комнате. — Впрочем, быть не может, чтобы у вас дома не было ни полушки. Давай поищем. Наверняка где-то лежит его борсетка с купюрами.

— Иногда он оставлял мне деньги в старой коробке из-под конфет, — прошептала Красовская. — Она всегда лежала на старом пианино.

Милена подошла к допотопному немецкому фортепиано, так нелепо смотревшемуся на фоне современной мебели.

— Эта, что ли?

Она помахала жестянкой из-под леденцов, на крышке которой красовался пудель с высунутым кумачовым языком:

— Нашли куда складывать деньги. Знаешь, сколько воров ходит сейчас по домам под видом сантехников или слесарей?

— Стасу нравились такие коробки. — Лариса открыла крышку, никак не отреагировав на слова золовки. — Так и знала. Здесь ничего нет.

— Здесь нет, поищем в другом месте. — Сестра Стаса деловито обшарила каждый угол, пролистала каждую книжку, затратив на поиски около получаса. Было видно, что она дока в этом деле — отыскивать припрятанную мужем зарплату. — Ты права, подруга. Мой братец ничего не оставил перед конференцией.

— Он ведь не думал умирать! — выкрикнула вдова.

— Верно, — согласилась с ней Милена. — И что делать? Нас ожидают похороны, а это всегда большие расходы. Негоже, чтобы моего единственного брата похоронили как попало.

— Может быть, кафедра, на которой он работал столько лет, соберет деньги? — предположила Лариса неуверенным голосом.

Милена махнула рукой:

— Как же, держи карман шире. Нет, пару тысяч они, может быть, и соберут, но этого хватит только на один венок.

Лариса захрустела пальцами.

— Ты тысячу раз права, Милена. Но что же мне делать? У меня совсем нет родственников. И богатых знакомых нет.

Золовка обняла ее.

— Мы с Вадиком поможем, — пообещала она, — хотя ты и не подумала о нас как о родственниках. Мы одолжим тебе деньги, а ты отдашь, когда они у тебя появятся.

— Но, наверное, нужно очень много, — произнесла Лариса.

— Это не твоя забота, достанем, — пообещала Милена. — Тебе позвонят, когда забирать тело? — Она споткнулась на последнем слове, — тело… Наверное, я до конца жизни не привыкну говорить о своем брате как о мертвом.

— Да, — проговорила Лариса. Милена кивнула и направилась в прихожую. Необходимость взять все в свои руки придала ей силы. Лариса послушно, как собачонка, бежала следом.

— Позвонишь. — Милена натянула босоножки и крякнула: — Ох, проклятый живот. Похудеть бы, да не получается. Последнее время Вадим предлагает мне застегивать босоножки, но я пока не позволяю. Нужно худеть. Ладно, давай. — Она порывисто обняла Ларису и поцеловала. — Жду звонка.

Закрыв за ней дверь, женщина снова вернулась в гостиную. Упоминание Милены о расходах вернуло ее к реальности. Что же получается? Потеряв Стаса, она осталась без средств к существованию. Завтра ей будет нечего есть, а послезавтра… Как жить? На всем белом свете у нее были только Милена и Вадим, но у них, считай, она уже заняла довольно крупную сумму. Она знала, что сумма получится крупной: в последнее время в средствах массовой информации часто говорили о том, как дорого умирать. Но тогда об этом никто не думал. И в самом деле, зачем было думать? Они со Стасом молоды и здоровы. А получилось… Господи, деньги, деньги, везде деньги… В ближайшее время ей никак не отдать долг. Она ведь не работает… Завтра нужно будет пойти в ГОРОНО (или теперь эти отделы образования называются как-то по-новому? Ей давно не приходилось там бывать — не было нужды). Впрочем, какая разница, как они называются. Она пойдет и узнает, нужны ли учителя истории. Истории, которую она почти забыла. Когда-то учителей не хватало, но как обстоят дела теперь?

Лариса вскочила и заметалась по комнате, лихорадочно соображая, где лежит ее трудовая книжка. Педстаж Красовской был невелик — всего два года. Что, если школа не захочет приобрести тридцативосьмилетнего учителя, который работал пару лет? Трудовую книжку Лариса, конечно, не нашла. Несомненно, она валялась где-то на полке или на антресолях как ненужная вещь, но женщина не стала продолжать поиски. Она почувствовала, как на нее навалилась усталость, и тяжело опустилась на диван. Слегка кружилась голова. Иногда у Ларисы понижалось давление, и для того, чтобы взбодриться, она выпивала чашку кофе со сливками. Это следовало сделать и сейчас. Усилием воли женщина заставила себя встать и пойти на кухню. Она включила электрический чайник, достала банку кофе и открыла холодильник. Он был пуст. Хлебница на столе хранила сиротливый кусок сухого хлеба. Остатки сливок прокисли. Есть Ларисе не хотелось, но она подумала о том, что завтра, послезавтра, дня через три ей все равно захочется есть, а она не сможет купить себе даже хлеба. На даче оставались какие-то продукты: хлеб, колбаса, остатки жаркого, мешки с прошлогодней картошкой. Но этого тоже хватит ненадолго. Что же делать?

Не обращая внимания на шипение чайника, который возвещал о готовности, Лариса бросилась в комнату и открыла заветную лакированную шкатулку из какого-то восточного дерева. Стас привез ее из вьетнамской командировки. Она решила продать некоторые драгоценности. В свое время Стас подарил ей несколько золотых гарнитуров и колечек с бриллиантами, и от парочки можно было избавиться. Память памятью, но жить-то надо… Возможно, вырученных денег хватит до конца лета, а там она постарается устроиться на работу.

Но что это? Деревянная шкатулка, черная, с желтыми стеблями бамбука, вылетела из ее рук и, ударившись о пол, развалилась на две половины. Она была пуста, пуста, как новый финский холодильник на кухне. Стараясь унять дрожь, женщина подняла ее и еще раз все осмотрела, словно стараясь найти золото под ее обломками. Разумеется, нигде ничего не было.

Лариса почувствовала, как теряет сознание, и, стараясь удержать равновесие, схватилась за спинку кресла. Дней пять назад, еще до отъезда на дачу, она вытирала пыль и заглядывала внутрь шкатулки. Все лежало на месте — все до последнего колечка. Теперь драгоценности исчезли, и женщина ничего не понимала. Ключи от квартиры были только у нее и Стаса. Стас не брал. Она тоже. Домработницу они не держали. Остаются воры. Но дверной замок никто не взламывал, значит, дверь открыли родным ключом. Как такое могло случиться?

Она провела рукой по вспотевшему лбу и села в кресло. Злая судьба оставила ее совсем одну и без средств. Что же делать? Может быть, позвонить следователю? Он называл свою фамилию, кажется, Никитин. Имени она не помнила. И, кажется, он оставлял визитку.

Стараясь справиться с головокружением, Красовская вышла в прихожую и взяла сумочку. Визитка действительно оказалась там, на самом дне, рядом с футляром губной помады — маленький картонный прямоугольник. Лариса положила ее перед собой на стол и приготовилась набирать номер, но мобильный вдруг сам разразился мелодией Бетховена, не дожидаясь, пока хозяйка нажмет нужные цифры. Дисплей уведомил, что звонила Милена.

«Наверное, по поводу похоронной конторы», — подумала Лариса и не ошиблась. Золовка сразу затараторила:

— Милая моя, я нашла приличную похоронную компанию. Мне посоветовал Вадим. На днях его товарищ хоронил мать и дал ему все необходимые адреса. На улице Отрадной есть такая контора «Доверие». Ты что-нибудь слышала о ней?

— Ничего, — призналась Лариса.

— Неважно, — отмахнулась Милена и продолжила: — Ее рекомендуют приличные люди. Она работает с восьми часов, и я уже позвонила туда. Можем подъехать прямо сейчас и выбрать гроб и венки.

— Я прошу тебя, давай не сегодня, — жалобно промолвила женщина. — Сегодня столько всего произошло.

Сестра Стаса обиженно засопела:

— Думаешь, мне легче? Я потеряла единственного брата. И теперь мой долг перед ним — как и твой, кстати, — достойно предать его земле. Я не принимаю никаких возражений и сейчас заеду за тобой. Потом мы отправимся в столовую «Красный мак». В ней еще со времен Советского Союза справляют поминки.

— Ладно, — согласилась Лариса. — Приезжай.

Глава 2

Синопа, II век до н. э.

Верный своему решению по возможности не спускать глаз с матери, Митридат украдкой наблюдал за ней, когда ему это удавалось. К сожалению, день мальчика, уже коронованного на царство, был расписан по минутам, и ему нечасто приходилось преследовать Лаодику. Впрочем, мать вела себя как всегда: следила за домом, занималась детьми, особенно болезненным братом, еще жившим на женской половине дворца. И лишь однажды он застал царицу, которая с вороватым взглядом, так не шедшим к ее красивому уверенному лицу, копошилась возле кубка отца. Валерия уже налила в него вина и выставила на маленький столик, готовя трапезную к ужину. О том, что Лаодика могла плеснуть туда что-то из коричневого сосуда, данного ей Мнаситеем, Митридат подумал позже, когда отец внезапно заболел и умер за считаные дни. Это показалось странным не только ему, и по дворцу поползли слухи, обвинявшие супругу царя в его смерти.

Он продолжал наблюдать за матерью, и ее громкие истерики и обильные слезы казались театральными. Публичная расправа с рабыней Валерией прямо на ступеньках дворца (Лаодика одним взмахом меча отрубила несчастной голову, и та покатилась по мраморным ступенькам, как мяч, подметая их иссиня-черными волосами) тоже не впечатлила. Так горюют уличные артисты, раскошеливая толпу, и получается у них лучше.

Но могла ли эта женщина действительно убить его отца? Человека, который любил ее, исполнял каждое желание? В это верилось и не верилось. Не прошло и недели после смерти Митридата Эвергета, как Лаодику окружили люди, ратовавшие за союз с римлянами. Когда подросток, напомнив о том, что он когда-нибудь займет место отца, укорил мать и ее окружение в почитании римлян, за завтраком ему поднесли вино, издававшее какой-то странный запах. Царевич сначала хотел посоветоваться с Тирибазом, но, перехватив пристальный взгляд матери и сестер и не решаясь показаться трусом, сделал хороший глоток и отставил кубок. Странное вино обожгло горло, каленым железом проникло в пищевод, и мальчик сполз с апоклинтра, корчась от нестерпимой боли. Царица равнодушно взирала на страдания сына, сестры оторопели, не зная, что делать, и лишь верный Тирибаз, схватив ребенка, понес его на воздух.

— Дайте воды, много воды! — прокричал он ошарашенным рабыням и, уложив несчастного Митридата под оливу, взял в свои руки его ледяные ладони. Ребенок тяжело дышал, глаза его затуманились.

— Митридат, Митридат, — приговаривал наставник, поглаживая его волосы. — Потерпи немного, сейчас, сейчас…

Рабыня принесла два глиняных сосуда, доверху наполненных водой, и Тирибаз, приподняв голову подростка, начал поить его. Митридат уже не чувствовал боли. Он погружался в мир цветных снов и спокойствия, однако громкий голос Тирибаза мешал ему.

— Не кричи. — Мальчику показалось, что он сказал эти слова громко, но наставник их не услышал. Он продолжал вопить «пей» и вливать воду в узкую щель рта. Митридат покорно осушил сосуды, сам удивляясь, как это у него получилось, и его вырвало прямо во дворе. Блаженное чувство безмятежного спокойствия отступило. Подросток почувствовал, как наставник поднял его и понес в покои.

— Отравить ребенка! — шептал он, и каждое слово больно отдавалось в воспаленном мозгу мальчика. — До чего дошли! Но мы вам не позволим это сделать.

Митридат хотел спросить, кто же отравители, но язык, казавшийся тяжелым, мешал ему, глаза слипались. Он погрузился в сон, но не опасный, грозящий смертью, а дающий жизненные силы.

С этого дня Тирибаз не отходил от ребенка. Он лично проверял кушанья и питье мальчика, не спускал с него глаз, но однажды не пришел к нему в спальню ночью, и раб, убиравший помещение, сказал, что Тирибаза и еще нескольких преданных Митридату Эвергету людей бросили в темницу. У мальчика появился новый наставник, краснолицый пучеглазый македонец Амон, кичившийся перед царевичем своим искусством наездника.

— Как плохо учил тебя Тирибаз, — смеялся он, гарцуя на гнедом в белых яблоках коне. — Твой дед и отец седлали необъезженных лошадей, укрощали их, мчались на врагов и метали в них копья. А сможешь ли ты сделать то же самое?

Горячая кровь родственника Александра Македонского заиграла в жилах Митридата. Да, он еще никогда такого не делал, Тирибаз хотел, чтобы воспитанник постепенно постигал азы верховой езды. Хорошо это или плохо — жизнь покажет. Его всегда учили чтить память предков, значит, он должен быть достойным их.

— Смогу, — бросил Митридат в лицо Амону, сразу невзлюбив его. — Ведите коня.

Новый наставник оскалился как-то злобно, недоброжелательно и вскоре привел молодого вороного жеребца, гладкого, необъезженного, с высокими тонкими ногами.

— Это Буцефал, — усмехнулся он в рыжие усы. — Мы прозвали его как коня твоего далекого предка, Александра Македонского. Гляди, какой красавец.

Конь и правда был красив. Он шумно дышал, широко раздувая ноздри, будто чувствуя чужака, который хочет посягнуть на его свободу. Он бил копытом о камень, и Митридату казалось, от камня во все стороны летели искры. Амон ловким движением накинул уздечку на стройную шею и повернулся к мальчику:

— Давай, царь, попробуй, покажи, на что способен.

Нехорошее предчувствие кольнуло сердце, выбило холодный пот, но подросток справился с волнением. Если он откажется, проявит хотя бы каплю трусости, этот мерзкий человек растрезвонит на весь дворец. Да что там дворец! Вся страна узнает, кто сядет на трон. Подойдя к коню, Митридат потрепал его по гладкой шее. Конь задышал еще шумнее, кося на незнакомца огромным, налитым кровью глазом. Подросток взял уздечку:

— Не бойся, — приговаривал он, делая круг. Буцефал спокойно шел за ним. Митридат сделал второй круг и, решив, что время настало, изловчился и запрыгнул на спину вороного и, стуча пятками по его бокам, протянул руку за дротиком. Но Амон не успел ничего подать своему господину. Жеребец громко заржал, будто протестуя, встал на задние ноги, дернулся всем стройным телом и скинул Митридата на землю. Мальчик потерял сознание, больно ударившись виском о небольшой земляной холмик.

* * *

Лаодика с распущенными черными волосами сидела в углу спальни, нервно крутя бусы из жемчуга. Любовное ложе на этот раз пустовало. Мнаситей, почесывая бороду, примостился в углу. В его черных узких глазах светилось торжество.

— Говорят, твой сын оч-чень плох после падения с лошади, — усмехнулся он. — Мальчишке надо быть поосторожнее. Какого черта он стал объезжать жеребца с норовом?

Его голос звучал фальшиво до предела, и Лаодика не выдержала:

— Разве твой сообщник не науськивал Митридата, чтобы он попробовал это сделать? Из-за вас я могу потерять сына!

Мнаситей оскалился, сразу став похожим на хищного вепря.

— А тебе этого очень не хочется?

Лаодика топнула ногой, обутой в изящную сандалию, ее щеки сделались пунцовыми:

— Как ты смеешь мне такое говорить? Я никогда не просила убивать своего сына! Завещание подделано, я опекунша всех детей. Лаодика-старшая скоро выйдет замуж, как хотел мой супруг. Больше мне ничего не нужно.

— Неужели? — Мнаситей подошел к ней и взял за руку, которую женщина тут же выдернула. — И тебе будто невдомек, что тебя ненавидит народ и большинство царедворцев, считая повинной в смерти мужа? Зачем ты приказала казнить его родню? Теперь персы спят и видят тот момент, когда на трон сядет Митридат. Если с ним ничего не случится, ты недолго поцарствуешь, обещаю. В Синопе вспыхнет восстание, и они сметут тебя.

Женщина скрестила руки на груди.

— Но что же делать? — спросила она, ни к кому не обращаясь. — Я не хочу быть причиной гибели сына. Он все же мой сын.

— Тогда он станет причиной твоей гибели, — заметил Мнаситей. — Известно ли тебе, дорогая госпожа: в бреду твой сыночек рассказывает, что видел, как ты убивала отца — подливала в вино яд из коричневого сосуда?

Царица подняла руками волосы, подстриженные до плеч:

— Но как он мог…

— Вероятно, следил за тобой, — усмехнулся Мнаситей. — Нужно быть осторожнее, моя дорогая. Теперь представляешь, как отреагирует общественность, когда слова Митридата станут ее достоянием?

Губы Лаодики, сочные, полные, шевельнулись:

— Врач расскажет… Если уже не рассказал…

— О враче я позабочусь, — успокоил ее Мнаситей. — Что же касается твоего сына… Дело уже сделано. Врач говорит, Митридат очень плох. Тирибаза нет рядом, и мальчишке никто не оказывает помощь. Рабыни не носят ему еду и питье. Он не проживет и двух дней, вот увидишь.

Царица молчала. Ее синие глаза изучали прожилки на мраморном полу. Мнаситей почувствовал, что она понимает его правоту. Когда речь идет о власти, родственные связи не имеют значения.

* * *

Митридат в жару метался по влажной подушке, глотал пот, дышал его испарениями. Ему уже случалось болеть, и тогда рабыни протирали его тело холодной водой и благовониями. На этот раз он лежал в комнате уже четыре дня, и к нему подходил только один человек, врач, чтобы пощупать пульс. Митридат, находясь в полузабытьи, понимал, что умирает, но звать на помощь не хватало сил, и он лишь обреченно стонал, ожидая вестника наступления смерти — крылатого бога Таната. Когда глубокой ночью кто-то приложил к его пересохшим губам чашу с холодной водой и обтер лоб, ему показалось, что Танат уже перенес в царство мертвых его душу, и теперь черед Харона, который никогда не отказывал просившим перевезти их через мрачные воды Стикса.

Харон склонился над ним, и Митридат собирался поблагодарить старика за его доброту.

— Спасибо, Харон.

— Ты пока в царстве живых, — послышался знакомый голос, и Тирибаз аккуратно взвалил на плечи обмякшее тело. — Теперь я с тобой, мне удалось бежать из заточения. Прошу тебя, мой господин, постарайся молчать. Во что бы то ни стало нам нужно покинуть дворец, иначе встреча с твоим отцом в царстве Аида не за горами.

Митридат улыбнулся, закрыл глаза и снова провалился в небытие. Его привели в себя капли дождя, бесцеремонно падавшие на лицо. Мальчик открыл глаза и увидел перед собой довольное смуглое лицо Тирибаза.

— О боги! — воскликнул царедворец. — Благодарим тебя за спасение нашего царя!

Ему вторили еще несколько голосов. В предутренней дождевой мгле подросток смог разглядеть царского виночерпия Моаферна и конюха Сисину, облаченных в панцири и шлемы.

— Дождь помог нам, — радостно провозгласил Моаферн. — Он остановит погоню.

Мужчины по очереди несли Митридата. Он понимал, что преданные ему и его покойному отцу люди стараются отойти от дворца как можно дальше и поэтому выбирают самые непроходимые горные тропы. Слыша человеческие голоса, они моментально бросались в укрытие.

— Сейчас мы ступаем по опасной территории, — пояснил Тирибаз. — Любой человек может выдать нас твоей матери.

Выбившись из сил, они остановились в просторной пещере, вход в которую надежно скрывали лозы и листья дикого винограда.

— Здесь пересидим дождь и двинемся дальше, — решил Моаферн. — А пока давайте поедим.

Митридата немного тошнило, болела голова, и он с отвращением посмотрел на кусочек овечьего сыра с хлебом:

— Не могу!

— Ты не ешь уже дней пять, насколько мне известно. — Тирибаз склонился над ним, его шрам от напряжения выглядел белее обычного. — Если и дальше так пойдет, ты умрешь. Это и нужно твоей матери и ее приближенным. Они сделают все, чтобы страна скатилась в пропасть. О господин! Я прошу тебя съесть хоть немного!

Услышав его слова, Митридат заскрежетал зубами. Вспомнилась мать и вероломное убийство отца, вспомнились и собственное отравление и падение с лошади. Разумеется, это было не случайно, за всем стояла она, женщина, которая произвела его на свет и теперь мечтала свести в могилу. Что ж, у нее ничего не получится. Собрав все силы, он зажмурился, надкусил кусок сыра и с усилием проглотил, запив ледяной ключевой водой.

— Ты настоящий герой! — восхитился Моаферн. — Твой отец гордился бы тобой!

* * *

Лаодика с убранными в прическу волосами и в белом хитоне восседала на троне. Ее синие глаза злобно сверкали на бледном лице. По правую руку царицы стоял евнух Гиетан, которому она доверяла, как отцу. Он знал все и обо всех и докладывал царице с особым рвением. Благодаря хитрому седобородому евнуху, презрительно относившемуся к женщинам, кроме одной, с плеч слетела не одна голова. Сегодня утром, выслушав печальную историю о побеге Митридата и о том, что он в курсе главной дворцовой тайны, Гиетан сморщил и без того морщинистый, как у обезьяны, лоб.

— Все это печально, госпожа, — прошамкал он, демонстрируя недостаток зубов. — И посему я могу посоветовать лишь одно — разделаться с Митридатом. В противном случае вы рискуете своей жизнью. Вам известно, что есть много способов лишить вас жизни. Вы можете нанять охрану, которая будет ночевать в ваших покоях, но вашим врагам ничего не стоит подкупить одного стражника. Мне жаль вас, госпожа. Вы так молоды и прекрасны! И вы хорошо управляете страной!

Лаодика сжала маленькие кулачки:

— Что же делать, Гиетан? Ты один можешь подсказать мне дельный совет.

— Этот совет давал тебе и твой любовник Мнаситей, — усмехнулся старик. — Лиши Митридата жизни, и тебе больше ничто не будет угрожать.

— Но где его искать? — Царица уже не волновалась, она потихоньку привыкала к мысли, что старший сын хочет ее смерти и будет всячески стремиться к этому. А если так, какое значение имеют родственные связи, даже и такие близкие!

— Вызови придворных, пригрози им, установи короткие сроки — и они перероют землю, но принесут на копье голову твоего сына, — посоветовал евнух. — Конечно, не забудь пообещать награду тому, кто это сделает. Уверяю тебя, не пройдет и недели, как они исполнят твое приказание. Тирибаз со своими дружками и Митридатом не могли далеко уйти. Не забывай, что твой сын находился при смерти.

Лаодика приподняла насурьмленные брови-подковки. В ее улыбке светилось торжество:

— О, как ты прав, Гиетан! — похвалила она евнуха. — О, как ты прав! Распорядись, чтобы сюда пришли все вельможи.

Гиетан низко склонился перед госпожой:

— Слушаю и повинуюсь. Они примчатся к тебе, как ветер. Что может быть быстрее ветра?

«Только человеческая мысль», — вспомнила Лаодика слова какого-то мудреца и поправила прическу, придавая лицу суровое выражение.

Придворные относились к евнуху, как к ней: больше боялись, чем уважали. Вот почему она не сомневалась, что вскоре тронный зал наполнится людьми, которые убеждали ее в своей преданности. И действительно, не прошло и пяти минут, как в зал вбежал вельможа, перс Багофан, верховный надзиратель за всеми чиновниками и государственной канцелярией, бледный, не выспавшийся, вытирая пот с красного лица. После гибели Митридата Эвергета он пугался царских приглашений: от Лаодики можно было ожидать чего угодно. Боявшаяся собственной тени, она без зазрения совести казнила тех, кого считала своими врагами. Подойдя к трону, он согнулся так низко, что его борода коснулась мраморного пола.

«О боги, если бы низкий поклон доказывал преданность!» — подумал перс, боясь распрямиться. Следом за ним подтягивались и другие: секретарь царицы грек Дионисий, начальник телохранителей Мнаситей и гаушака, что значит подслушивающий, армянин Гергис.

Просторный зал, будто копья, изрезали тонкие солнечные лучи, начищенный рабами мрамор сверкал первозданной белизной. Золотом отдавали медные фигурки животных и птиц, украшавшие ажурные стены. Царица обвела всех, кто постоянно клялся ей в преданности, насмешливым взглядом. По этикету евнух должен был заговорить первым, но она, как только Гиетан открыл рот, подняла руку с тяжелыми перстнями, приказывая ему замолчать.

— Я пригласила вас, всегда утверждавших, что служите мне верой и правдой, чтобы на деле проверить это. — Синие, как море на глубине, глаза Лаодики сверлили всех, пытаясь проникнуть в мысли каждого. — Настало время доказать. Вы готовы?

Теперь все склонились перед ней. Гергис, страдавший болями в спине, тихо застонал, и ей стало смешно. Как все-таки хорошо властвовать над людьми, чувствовать себя богиней! Этому сосунку Митридату не удастся лишить ее удовольствия.

— Ваши коленопреклоненные позы подтверждают, что готовы, — удовлетворенно сказала она. — Что ж, давайте обсудим детали. Как известно, моего сына Митридата похитили. Да, да, именно похитили, и мне, как, думаю, и вам, известно, для чего. Предатели, возглавляемые Тирибазом, пытаются внушить Митридату, что я его враг и меня нужно убить. Боги видят, что я не желала его смерти. — Это была откровенная ложь, и Лаодика, поморщившись, ожидала, что ее ударит молния всевидящего громовержца, но этого не произошло. — Да, я не желала его смерти, — продолжала царица, — но он со своими наставниками желает моей.

Мужчины слушали ее очень внимательно, Мнаситей подбадривал любовницу взглядом, пощипывая смоляную бороду. Гергис демонстрировал угодливую улыбку, Дионисий щурил серые глаза, поглядывая на тяжелые парчовые занавеси.

— Я не могу этого допустить. — Царица вздохнула, будто бы сожалея о том, что случилось. — Но оставить все как есть тоже не могу. Избавившись от меня, Митридат сядет на трон, и его опекунами станут люди, присутствие которых нежелательно не только во дворце, но и в стране. Они не приемлют никаких договоренностей с римлянами, а это приведет к тому, что самое сильное в мире войско уничтожит нашу страну. Может быть, — она обвела взглядом присутствующих, — кто-то считает иначе?

На миг воцарилось молчание, которое нарушил Мнаситей.

— Ты права, госпожа, — подал голос чернобородый страж. — Кроме того, гибелью царицы все не закончится. Я знаю Моаферна и Тирибаза, они хорошие воины и просто так не сдадутся. Голову даю на отсечение, что, достигнув земель своих союзников, преданных Митридату Эвергету, они соберут неплохое войско, которое попытается захватить дворец. Разумеется, все это надо предотвратить как можно раньше.

— Мы уже поняли, что нам нужно найти и убить Митридата и его троих наставников, — вставил Дионисий.

Лаодика царственно кивнула. Ее длинная белая шея вызывала восхищение мужчин.

— Тот, кто первым сообщит мне о гибели моего сына, получит кусок золота с голову его коня, — пообещала она. — Даю вам неделю сроку. Если же через неделю вы не принесете мне хорошие вести, я казню одного из близких вам людей. У тебя две любимые дочери-красавицы, Багофан? — обратилась она к знатному персу. — Что, если одна случайно утонет в море? Или упадет с кручи? Мне известно, что она любит гулять в этих местах.

Полное коричневое лицо верховного надзирателя побледнело, посерело, руки задрожали противной трусливой дрожью, вышибающей холодный пот. Он знал: Лаодика не бросает слов на ветер. Когда-то Митридат Эвергет хотел выдать одну из его дочерей-красавиц за своего младшего сына, но с его смертью об этом уже никто не упоминал.

Гордый перс преклонил колено перед царицей, казавшейся на троне каменным мраморным изваянием.

— Я сделаю так, как ты хочешь, госпожа.

Грек Дионисий тоже выступил вперед:

— У нас достаточно обученных воинов, царица. Стоит только приказать — и они, как зерна, рассыплются по всей Малой Азии. И им помогут. Митридат и его наставники не пройдут незамеченными, как бы они ни старались. Им надо что-то есть, порой захочется хорошего вина. Придется обращаться к земледельцам, а уж их мы сумеем разговорить. Проблемы будут разве что в Каппадокии, ваша старшая дочь несколько дней замужем за царем этой страны. Нам известно, что с ней у Митридата всегда были хорошие отношения. Она может его спрятать. Вот тогда нашим воинам будет трудно отыскать вашего сына.

Лаодика закусила губу, из которой выкатилась капля крови.

— Вы сами говорили: нет ничего невозможного, — она словно выплюнула в лицо Дионисию эти слова. — Ты грек, а греки славятся умом и хитростью. Вот и придумай что-нибудь.

Дионисий качнул головой:

— Митридат может запросто пообещать своему родственнику земли, когда станет царем. От такого щедрого подарка еще никто не отказывался.

— Я тоже могу пообещать своему зятю много чего, и прежде всего не влезать в его дела с римлянами, — буркнула Лаодика.

Царицу начинал тяготить этот разговор. И это преданные ей царедворцы? Они самые настоящие бездельники и трусы, которые не в силах решить простой вопрос.

— Но всем будет лучше, если вы поймаете их раньше, — прошипела она, как озлобленная кобра. — Иначе у палача будет много работы.

Гергис силился что-то сказать, но она властно махнула рукой, задев опахальщика, усердно освежавшего воздух опахалом из страусовых перьев.

— У вас неделя, — добавила Лаодика и прикрыла глаза длинными черными ресницами. — Идите, я устала.

Когда царедворцы покинули тронный зал, царица подставила лицо солнечным лучам, прорывавшимся сквозь щели в занавесях из золотой парчи. Медные львы и грифоны равнодушно взирали на нее с мраморных стен. Позолоченные капители колонн сверкали золотыми отблесками. Раньше эта роскошь казалась ей тяжеловесной, но за долгие годы она привыкла к ней и не хотела ни с кем ею делиться. Если эти трусы не выполнят приказ, Митридат отомстит за отца. В лучшем случае он отправит ее в изгнание, но это в лучшем случае. Кровь смывается только кровью — разве не этому учили своих детей она и ее супруг? Нет, возвращение старшего сына грозит ей смертью. Вот почему он должен умереть раньше нее.

Отпустив евнуха, Лаодика вышла в сад, но свежий морской воздух не принес успокоения. Только когда Гиетан сообщил, что доблестные воины выехали на поиски отряда Митридата и обыщут все труднодоступные горные тропы, царица немного успокоилась и, позвав служанку, попросила принести стакан хорошего вина из погребов дворца.

Дивноморск, 2017

Милена примчалась на своем маленьком подержанном красном «Фольксвагене» через пятнадцать минут. Таща за руку безучастную Ларису, она приговаривала:

— Мы едем исполнять свой долг.

Женщина позволила усадить себя на переднее сиденье и, когда Милена завела двигатель, проговорила:

— Милена, у меня пропали драгоценности.

Сестра Стаса так резко обернулась к ней, что что-то хрустнуло в ее шее:

— Как пропали?

— Они всегда лежали в шкатулке на полке шкафа, — пояснила Лариса. — Ну ты видела эту вьетнамскую шкатулку… Сегодня я их там не нашла.

Милена вцепилась руками в руль и чуть не заехала на бордюр.

— Вот так номер, — произнесла она. — Куда же они делись?

— Я собиралась позвонить следователю, который сообщил мне о гибели Стаса, — сказала Лариса. — Он оставил мне свою визитку.

— Ну и зря, — буркнула Милена. — Отвлекать его по пустякам. Наверняка ты сама подевала куда-то свои цацки.

— Неправда, — сквозь зубы произнесла родственница. — Я хорошо помню, что видела их дней пять назад. Они лежали в шкатулке. Ну черной, с желтыми стеблями бамбука. Они всегда лежали только там.

Милена пожала полными плечами, заколыхавшимися под рукавами зеленого летнего платья:

— Выходит, их взял твой муж, раз признаки ограбления отсутствуют. Значит, они зачем-то понадобились Стасу.

Лариса нервно провела рукой по медным волосам:

— Зачем Стасу мои драгоценности? И потом, он обязательно посоветовался бы со мной, если бы у него возникло такое желание.

— Твой муж — коллекционер, — парировала Милена. — Ему могли понадобиться деньги на приобретение очередного артефакта. Допустим, наличных не хватило. Пришлось заложить твои цацки.

Лариса откинулась на спинку кресла и задумалась. В словах Милены не было ничего удивительного. Да, Стас часто покупал антиквариат, но всегда рассказывал ей о будущей покупке и о сумме, которую собирался потратить. Суммы были небольшие, во всяком случае, далеко не такие, чтобы потерять покой и сон. Может быть, на этот раз что-то помешало ему пооткровенничать с женой? Однако это предположение ничего не меняло. Драгоценностей не было, и это означало, что в ближайшее время она останется без денег. Совсем.

— Как я буду жить, Милена? — тихо спросила Лариса. — Я ведь хотела продать драгоценности.

— Да поняла я, — махнула рукой сестра Стаса. — Только ты не волнуйся. На первое время мы тебе одолжим.

Лариса покачала головой.

— Больше я не возьму у вас ни копейки, — решительно заявила она. — Вы взяли на себя оплату похорон. Неужели я стану жить за ваш счет? Как только все закончится, — тут ее голос предательски сорвался, и она всхлипнула, но мужественно продолжила: — Как только все закончится, я устроюсь на работу. Хотелось бы в школу, но даже не знаю, возьмут ли меня туда. Да и до первого сентября долго. Если понадобится — пойду мыть полы.

— Ты и полы, — фыркнула Милена. — Не сочиняй! Что-нибудь придумаем. Слушай, ведь ты можешь продать коллекцию Стаса. — Женщина хлопнула себя по толстому колену. — Как мы сразу не догадались!

Лариса сжала кулаки. Все в ней закипело от негодования.

— Ни за что!

— Зачем она тебе? — удивилась родственница. — Ты ведь никогда не проявляла к ней интерес. Продай, иначе антиквариат сгниет на вашей даче.

— Ни за что, — повторила Лариса. — Я создам музей Стаса.

— О’кей, — сдалась Милена. — Как пожелаешь. — Она подрулила к двухэтажному коттеджу с полукруглыми окнами. — Все, приехали.

Женщины вышли из машины и направились к дубовой лакированной двери. Навстречу предупредительно выскочил маленький, похожий на японца вертлявый мужчина с желтым лицом, облаченный, несмотря на жару, в выглаженную, без морщин, белую рубашку с длинным рукавом и черные брюки, и, растянув в улыбке тонкие губы, отчего его лицо сразу же покрылось сеткой мелких морщин, прощебетал:

— Это вы мне звонили? Рад приветствовать в нашей фирме. — Он взял Ларису за руку и слегка кивнул Милене: — Пойдемте со мной.

Его рука была холодна как лед, и Красовская некстати подумала, что менеджер, долго работающий в похоронной конторе, сам стал чем-то походить на своих неживых клиентов.

В выставочном зале приторно пахло цветами и деревом. Тяжелые темно-синие портьеры мешали лучам солнца проникнуть в комнату и хоть немного оживить ее. Увидев гробы, Лариса покачнулась и чуть не упала. Вертлявый человечек едва успел прийти на помощь.

— Сядьте. — Он придвинул к ней стул, и женщина послушно опустилась на него. — Принести воды?

Лариса покачала головой:

— Спасибо, не нужно. Сейчас все пройдет.

Мужчина угодливо склонился:

— Как пожелаете.

Откинувшись на спинку стула, Красовская закрыла глаза. Она слышала, как Милена ходила по залу и справлялась о цене, и сколько ни говорила себе, что надо встать и подойти к родственнице хотя бы ради приличия, никак не могла себя заставить. Наконец усилием воли она подняла отяжелевшее тело и зашагала к Милене. Та рассматривала гроб, обитый малиновым атласом.

— Как тебе этот?

Ларисе он показался чересчур вычурным, не для профессора-историка (кроме того, Стас терпеть не мог малиновый цвет), и она хотела сказать об этом, но приступ тошноты согнул ее вдвое. Тяжелый запах цветов и еще какого-то вещества будто впитывался, всасывался в плоть и кровь. И, конечно, волнение…

— Бедненькая моя, — засуетилась родственница, — тебе нужно на воздух. Давай вернемся домой, а завтра снова приедем сюда.

Лариса замотала головой:

— Нет, нет, прошу тебя. Мы никогда больше сюда не вернемся. Лучше скорее покончим с этим. Берем такой же, но не малиновый.

— Хорошо, хорошо, — сразу согласилась Милена. — Иди к машине. Я сама обо всем договорюсь.

Лариса послушно отправилась к сиротливо стоявшему в тени автомобилю, осыпанному опавшими цветками акации. В висках стучало, лоб покрылся холодным потом.

«Неужели это все происходит со мной? — печально думала она. — Неужели через три дня мы закопаем Стаса в землю, и я останусь совсем одна?»

Она открыла дверцу машины и с трудом залезла на переднее сиденье. Милена подоспела через десять минут.

— Я все купила, — сообщила она, грузно усаживаясь за руль. — Неприятное это занятие, скажу я тебе. Но его не избежать.

— Да. Это верно, — поддакнула Лариса. Родственница повернула ключ в замке зажигания.

— Отвезу тебя домой и поеду в церковь, — сказала она. — Стас не был слишком религиозным, но храмы посещал. Да и вообще в наше время это принято — отпевать покойника.

— Да, — снова кивнула Лариса. Милена покосилась на нее и ничего не ответила. Так в молчании они доехали до дома.

— Подниматься к тебе я не стану, — произнесла сестра Стаса. — Умаялась. Поеду к муженьку любимому. — Она нагнулась и поцеловала невестку. — Крепись, дорогая. Созвонимся.

Лариса крепко обняла единственную родственницу и побежала домой. Тишина в квартире пугала, она надеялась, что Милена окликнет ее и предложит побыть с ней, но этого не произошло. Бедняжка и так слишком много для нее сделала.

На негнущихся ногах Лариса подошла к двери, открыла ее и ввалилась в пыльный полумрак и удушающую тишину, которую неожиданно прорезал звук городского телефона. Лариса скривилась — не хотелось ни с кем разговаривать, но подошла к аппарату и сняла трубку:

— Алло?

На том конце провода кто-то прерывисто дышал, и у нее перехватило горло. Дыхание незнакомца было с хрипотцой, так дышал аллергик Стас, когда в Дивноморске зацветала амброзия.

— Стас! — крикнула она в трубку, сознавая, что это бред, что она выдает желаемое за действительное. — Стас, это ты? Ты не погиб, правда?

Незнакомец продолжал прерывисто дышать, ничего не отвечая, а потом в ухо бедной женщине неожиданно ударили короткие гудки. Бросив трубку на рычаг, Лариса схватила сумку и, достав мобильный, принялась лихорадочно набирать номер Милены.

— Слушаю тебя, дорогая, — сразу откликнулась родственница. — Что случилось?

— Мне сейчас звонил Стас, Мила, — бросила женщина. — Он не умер. Он жив, понимаешь?

Золовка крякнула, как недовольная утка, прежде чем ответить.

— Ты не помешалась, дорогая?

— Нет, — горячо объясняла Лариса. — Я понимаю, что это звучит глупо, но он звонил.

Милене словно передалось ее волнение:

— И что сказал? Что он сказал?

— Ничего, — прошептала Лариса.

— Ни единого слова?

— Да.

Услышав ее ответ, Милена вздохнула:

— Так я и думала. Ты переутомилась. Выпей что-нибудь успокаивающее и ложись спать. Сегодня был ужасный день. И этот ужас еще не закончился.

— Милена, я вполне адекватна, — проговорила женщина. — Да, звонивший не сказал ни слова, но он дышал, и это было дыхание моего мужа, с которым я прожила более десяти лет. Я отдаю себе отчет, слышишь?

— Ладно, — смягчилась Милена. — И что ты предлагаешь?

Лариса сразу обмякла:

— Не знаю. Может быть, позвонить следователю? Сейчас же проводят всякие анализы ДНК. У меня масса вещей, где остались биологические следы Стаса.

— Милая, не говори ерунды, — осадила ее Милена. — Если бы Стас был жив, клянусь тебе, он не дышал бы в трубку, а позвонил бы тебе или мне и рассказал, что с ним приключилось. Он не преступник, чтобы скрываться и глупо дышать в телефон. Да если бы ему и пришлось скрываться, он все равно дал бы нам знать, что жив и здоров. И тебе это прекрасно известно. Стас терпеть не мог какую-либо мистику. Так что никуда звонить не нужно. Нас поднимут на смех. Какой-то идиот разыгрывает тебя, а ты со своими расшатавшимися нервами принимаешь все за чистую монету.

— А если с ним случилось что-то из ряда вон выходящее? — не сдавалась Лариса.

— Тогда он объявится в ближайшие часы, — заверила ее Милена. — До похорон у нас еще два дня. Милая, — произнесла она гораздо мягче. — Ну послушай моего совета. Сейчас тебе требуются ванна и мягкая постель.

— Ты считаешь, я смогу уснуть? — спросила Лариса со смешком. — После всего, что сегодня было?

— Постарайся — и все получится, — заверила ее Милена. — Ну все, целую. Пока.

Она прекратила разговор, и Лариса, бросив трубку, одетая легла на диван. Она думала, ей не удастся заснуть, но усталость взяла свое, и через несколько минут женщина уже спала. Но сон ее был тревожным.

Глава 3

Каппадокия, 113 г. до н. э.

Вопреки желанию царицы и ее преданных вельмож, маленький отряд Митридата, преодолевая горы, быстрые горные речонки, грозившие унести их в неведомые дали, леса, покрывавшие склоны, такие густые, что приходилось пробивать дорогу мечом, вышел к каппадокийским селениям первым. Теперь можно было не скрываться, без стеснения просить хлеб и сыр и даже вино, и добрые землепашцы делились с беглецами порой даже последним. На обширных полянах с сочной зеленой травой Тирибаз решил возобновить занятия с воспитанником.

— Ты еще не забыл искусство верховой езды? — спросил он, весело глядя на мальчика, жадно пившего парное молоко. Митридат замотал головой. Над его верхней губой образовались белые усы, и он вытер их ладонью.

— Давай посмотрим. — Тирибаз отозвал в сторонку крестьянина, сунул ему в руку золотую монету, и вскоре мужчина привел гнедого коня, ухоженного и красивого. — Садись, покажи, на что способен. — Наставник не успел окончить фразу, как Митридат запрыгнул на спину коня и погнал его по полю.

Он сидел в седле как влитой, конь слушался каждого движения мальчика, и Тирибаз похвалил воспитанника:

— Неплохо, очень неплохо.

Митридат спрыгнул с коня и дотронулся до плеча наставника. Его лицо погрустнело.

— Я так не считаю, Тирибаз, — проговорил он и отвернулся. — Мне сказывали, будто Александр Македонский умел скакать на необъезженных лошадях и еще метать копья во врагов.

— И ты этому обязательно научишься, как только мы окажемся в спокойном месте, — пообещал Тирибаз. — Кроме того, тебе нужно научиться еще кое-чему. — Он поманил к себе Сисину, любезничавшего с молодой крестьянкой.

— Все знают, что ты разбираешься в травах, — начал он. — Ты можешь найти как яд, так и противоядие. Митридат — наш будущий царь, и я уверен, что, кроме его матери, найдутся многие, желающие убить его. С сегодняшнего дня он должен принимать снадобья, чтобы сделаться неуязвимым для яда.

Сисина поклонился Митридату, и мальчику стало неловко. Тирибаз похлопал его по плечу:

— Ты будущий царь, привыкай к поклонению. И думай о том, что твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и твоему народу.

Сисина взял Митридата за руку, и они, миновав поле, вошли в негустой лесок. Тонкие ветви деревьев со свернувшимися в трубочку от жары листочками сплетались над их головами, образуя полупрозрачную арку, словно высеченную на аквамариновом небе. Вельможа сорвал цветок с желтыми лепесточками, потом другой, третий. Он говорил, как они называются, заставляя Митридата все запоминать, учил отличать ядовитые растения от неядовитых, знакомил с противоядиями, снова экзаменуя своего воспитанника и поражаясь его уникальной памяти. Мальчик все ловил на лету. Потом Сисина измельчил на ладони какой-то сухой корень, размешал порошок в слюне и дал Митридату:

— Проглоти, не бойся.

Мальчик и не боялся. Он всецело доверял людям, спасавшим его жизнь. Сисина улыбнулся, показав большие желтоватые зубы:

— Вот увидишь, с тобой ничего не случится. Я дал тебе микроскопическую дозу яда. Если принимать яд в таком количестве, можно сделаться неуязвимым. И тогда… Тогда ты будешь обречен на долгое царствование.

Когда они вернулись к своим, Тирибаз уже приготовил ужин, состоявший из овечьего сыра, жаренной на костре баранины и пресных лепешек. Насытившись, они легли под открытым небом на овечьи шкуры, и Митридат подумал, что такая походная жизнь ему начинает нравиться. Это хорошо. Жизнь царей протекает в основном в походах.

— Давайте останемся здесь, — прошептал он. — Будем жить среди пастухов, питаться дарами природы. Ты сказал, Тирибаз, что здесь нам ничто не угрожает. К тому же моя сестра уже вышла за царя Каппадокии. Я могу попросить у нее убежища, она не откажет. У нас с Лаодикой всегда были хорошие отношения.

Наставник усмехнулся его наивности.

— Завтра мы отправимся в путь, — твердо сказал он, — и ты кое-что узнаешь. А сейчас спи. Нам предстоит долгий и опасный переход.

* * *

Лишь только заря окрасила горизонт в розовый цвет, они снова пустились в путь. Скалы становились все неприступнее, и Тирибаз сказал, что они в горах Армянского Тавра.

— Когда мы перевалим через хребет, в какую страну попадем? — спросил Митридат сонным голосом и зевнул.

— В Каппадокию, — отозвался Моаферн. Юноша открыл рот, заморгал:

— Как в Каппадокию?

— Я обещал тебе рассказать, почему мы не можем найти твою сестру, — начал Тирибаз, осторожно ступая на пахнувшую грибами прелую листву. — Видишь ли, эта страна как бы разделена на две части высокими горами. Так вот, одна ее часть, которую мы только что покинули, дружит с нами, а вторая — с римлянами. Твой дед пытался захватить Каппадокию и полностью подчинить понтийскому царству, но римляне не позволили.

Митридат топнул ногой, обутой в сандалию. Испуганная ворона, громко каркая, полетела в сторону хребта.

— Римляне, римляне, вечно эти римляне, — буркнул будущий властитель и выпрямился. Золотистые волосы его сияли на солнце, голубые глаза метали молнии. Он напоминал греческого бога, и его наставникам захотелось пасть ниц и целовать его обувь. — Когда я стану царем, Рим подчинится мне.

Дивноморск, 2017

Находясь в каком-то полусонном, полуобморочном состоянии, Лариса потерялась во времени и только благодаря Милене понимала, что происходит вокруг. В положенный срок они поехали в морг на катафалке, привезли туда лучший костюм Стаса, сунули несколько скомканных сторублевок растрепанной седой женщине в белом халате, которая долго и добросовестно приводила в порядок неузнаваемое, истерзанное, лежавшее на каталке тело, которое потом при помощи санитаров уложили в гроб.

— Крышку снимать не будем, — решила Милена. — Ты обратила внимание на его лицо? Ни одному гримеру не удастся привести его в порядок. Согласна?

Лариса опустила плечи:

— Согласна. Только все это как-то не по-людски.

— Как раз по-людски — пусть запомнят его живым. — Милена кивнула санитарам, и они потащили гроб к автобусу. — Хорошо, мать умерла раньше… Ума не приложу, как бы я ей об этом сказала, будь она жива.

Полный, рыхлый мужчина с двойным трясущимся подбородком, большими ушами и прилизанными темными волосами вышел из автобуса и направился к женщинам.

— Вадик, я распорядилась, чтобы крышку гроба не снимали, — сообщила ему жена. — Ты бы видел его лицо! Хотя это и лицом назвать нельзя…

Вадим всегда вел себя с супругой, как послушная дрессированная собачонка.

— Конечно, дорогая, — кивнул он, принимая подобострастный вид. — Ты, как всегда, права.

— Тогда в церковь. — Милена грузно поднялась по ступенькам в салон автобуса и опустилась на переднее сиденье. — Первый рубеж нами взят. Это едва ли не самое неприятное, — она повернулась к Ларисе, скромно примостившейся сзади. — Ты как?

Лариса устало прикрыла глаза:

— В норме.

— Молодец. — Она словно приросла к окну и до самой церкви не проронила ни слова.

Когда они подъехали к храму Покрова Пресвятой Богородицы, большому, внушительному, с огромными золотыми куполами, Лариса увидела толпу народа и узнала многих знакомых. На отпевание пришел весь факультет. Преподаватели и студенты жались к ограде, держа в руках четное число малиновых гвоздик — все как один. «Неужели неподалеку продавали только малиновые? Он такие не любил», — подумала Лариса, как ей показалось, не к месту. Женщина попыталась встать, но ноги не слушались, и лишь энергичные движения Милены, которая буквально вытащила ее из автобуса, немного привели ее в чувство.

К ним сразу же подбежали коллеги Стаса, громко и тихо выражавшие соболезнование, а работники фирмы «Доверие» уже вытаскивали гроб. Лариса почувствовала, как кто-то сжал ее руку, сжал сильно, словно передавая эту силу измученной женщине. Оглянувшись, она увидела однокурсника Стаса, которого знала давно, еще до женитьбы. Геннадий Быстров был первым, с кем будущий муж ее познакомил. Высокий, худой, уже до черноты загорелый, с орлиным носом и зелеными глазами с крапинками. Тогда он любил Блока и знал наизусть почти все его произведения, цитируя к месту и ни к месту. А сейчас… Внешне почти не изменился, только на переносице залегли две глубокие складки.

— Здравствуй, — шепнул он ей на ухо. — Прими мои соболезнования, если они тебя могут утешить. Мне кажется, в такие дни вообще не нужно ничего говорить.

— Верно, — слабо отозвалась Лариса.

Он молча повел ее в церковь, стараясь не отставать от Милены.

— Всегда поражался ее энергии. Прекрасно держится.

— Она потеряла брата, а я потеряла все, — произнесла Лариса так печально, что у Геннадия сжалось сердце.

— Ты хочешь сказать, что осталась без средств к существованию?

— Да, — призналась женщина. — Деньги мне муж не оставил. Не знаю, почему так получилось. Наверное, собирался покупать какой-то артефакт. Я рассчитывала на драгоценности. Стас часто дарил мне кольца и серьги, когда ему давали премию. Но теперь и этот источник иссяк. Драгоценности пропали.

— Как пропали? — удивился Геннадий. — Тебя обокрали?

Лариса покачала головой:

— В том-то и дело, что нет. Просто пропали — и все.

Друг мужа собирался еще что-то спросить, но Милена так взглянула на него, что он осекся, подвел Ларису к гробу, который поставили на скамью, и послушно встал рядом с ней. Маленький полноватый блондинистый батюшка начал отпевание. Лариса стояла, покачиваясь, и, лишь чувствуя надежное плечо Геннадия, героически выстояла до конца и не упала. Минут через пять после начала он снова взял ее за руку и уже не отпускал. Когда все закончилось, Милена дала знак следовать в автобус. Геннадий примостился рядом с Ларисой.

— Я обратил внимание на гроб, — сказал он. — Довольно дорогой, должен я заметить. Откуда же ты взяла деньги?

— Гроб, отпевание и поминки оплатила Милена, — призналась женщина. — Разумеется, она дала мне в долг. Когда-нибудь деньги придется отдавать.

Геннадий почесал затылок:

— Понимаю. Так куда же делись драгоценности? У тебя есть какие-нибудь предположения?

Лариса пожала плечами:

— Никаких. Дверь не взламывали, в квартире нет следов посторонних. Просто пустая шкатулка — вот и все.

— А ты уверена, что они были именно в шкатулке? — засомневался Геннадий.

— Уверена, — подтвердила Лариса. — Накануне я заглядывала в нее.

Мужчина клацнул зубами:

— Да, возможно, Милена права. Стас мог присмотреть какой-нибудь антиквариат. Кстати, что собираешься делать с его коллекцией? Ты ведь можешь продать ее и какое-то время жить безбедно.

— Еще пару дней назад я хотела создать музей Стаса, — призналась женщина. — А теперь вижу, что мне придется расстаться с его коллекцией, чтобы не умереть с голоду. Разумеется, я устроюсь на работу, но когда это будет? Мне нужно что-то есть, пить, во что-то одеваться, наконец. Хотя за нее много не дадут, думаю, три месяца протяну. Как ты считаешь?

Геннадий вскинул брови:

— Три месяца, ты говоришь? Да тебе хватит на несколько десятков лет. Стас что, не говорил тебе, сколько стоят эти вещи?

— Почему же, говорил, — протянула женщина, дотронувшись до медных волос. — Самая дорогая, если я не ошибаюсь, тянула на шестьдесят тысяч рублей.

Геннадий расхохотался.

— Самая дешевая, ты хочешь сказать, — усмехнулся он.

— Самая дешевая? — Лариса прикрыла рот рукой. — Этого не может быть. Стас не имел миллионов.

Геннадий смутился.

— Возможно, ты многого не знала, — произнес он доверительно, — но твой муж был денежным человеком. В девяностые мы с ним открыли бизнес — маленький магазинчик, челночили, накопили достаточно, а потом продали магазин и вернулись в вуз. Что ни говори, а это — наше призвание.

Вырученные деньги Стас вкладывал в артефакты. Не спорю, в коллекции были дешевые вещи, которые он покупал для того, чтобы показывать студентам на занятиях. Но были и дорогие. — Он собирался еще что-то добавить, но автобус уже притормозил у свежевырытой могилы, и Милена снова взяла все в свои руки. Как только на крышку гроба полетели комья земли, Лариса почувствовала облегчение. Она где-то читала, что покойнику становится легче, как только его предают земле, и тогда он словно отпускает своих родных, которые до этого момента не находят себе места. Она не сразу заметила худенького маленького пожилого мужчину, доброжелательно улыбнувшегося ей:

— Ваш муж как пушинка. Гроб будто пустой грузили. Земля ему пухом.

Старика оттеснила Милена.

— Вот и третий этап прошли, — шепнула она Ларисе, снова зазывая всех в автобус, и перекрестилась. — Да будет земля ему пухом.

Красовская снова оказалась рядом с Геннадием, и он продолжил разговор:

— Ты говорила, что осталась без средств к существованию. Хочешь, я приобрету у тебя кое-что из коллекции?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Кое-какие вещи я бы оставила себе как память о муже. Они были дороги ему — значит, будут дороги и мне.

— Понимаю. — Мужчина наклонил голову. — Я мог бы приобрести у тебя самые дешевые вещи и дать тебе за них тысяч шестьдесят. Поверь, это очень хорошая сумма. Средняя зарплата учителя — двадцать тысяч. Будешь экономной — хватит месяца на три. А потом устроишься на работу. Впрочем, может, дам больше. Тебе еще отдавать долг.

— Не знаю, — повторила Лариса. — Мне нужно подумать и прицениться.

Он взял ее за руку и заглянул в глаза. От его взгляда ей стало не по себе. Он смотрел на нее не как друг, а как влюбленный мужчина. Когда-то она слышала от Стаса, что Геннадий влюбился в нее с первого взгляда, найдя какое-то сходство с блоковской «Незнакомкой», но лишь смеялась над этим. Теперь женщина подумала, что в словах мужа была доля истины.

— Что ты на меня так смотришь? — поинтересовалась она, отводя глаза.

— Лариса, ни один человек на земле не даст тебе больше моего, — проникновенно начал Геннадий. — Знаешь почему? Потому что им безразлична твоя судьба, а мне нет. Стас был моим другом, дорогим для меня человеком. И ты тоже дорога мне.

Она покраснела.

— Хорошо, будь по-твоему.

Мужчина расцвел:

— Когда хочешь оформить сделку?

Лариса слегка пожала плечами:

— Наверное, завтра. Сегодня я уже ни на что не способна. Да и грех в такой день думать о делах.

— Вот и умница. — Геннадий стал смотреть в окно. — В каком кафе пройдут поминки? Я вижу, мы следуем к «Красному маку».

— Там и пройдут, — подтвердила женщина.

— Неплохой выбор, если в нашем городе вообще есть выбор таких заведений. — Он хотел улыбнуться, но лишь виновато закашлялся. — Готовься, нам скоро выходить.

На поминках, в большом просторном зале кафе, пили, ели и говорили о Стасе. Лариса видела, как во время поминальной речи на глазах коллег мужа проступали слезы, и понимала, что слова уважения и любви — это не дань традиции. Ее Стаса любили и уважали — это однозначно. Она тоже попыталась сказать, но спазмы сдавили горло, женщина лишь произнесла:

— Мой муж был самым лучшим, — задохнулась и села на стул. Милена тут же подключилась, добавив, что такого брата и сына, как Стас, надо было поискать. Геннадий, севший рядом с Ларисой, снова накрыл ее руку своей горячей ладонью.

— Может быть, выйдем на воздух?

Она обвела глазами зал, задержавшись на безвкусных занавесках с ромашками, застиранных до прозрачности, видимо, оставшихся с прежних советских времен:

— Неудобно.

Мужчина кивнул:

— Как хочешь.

— Спасибо, — еле слышно произнесла Лариса и откинулась на спинку стула. Она молила лишь об одном — чтобы все поскорее кончилось. Возвращаться домой в пустую квартиру не было никакого желания, но еще больше ранили траурные речи о муже — человеке, который еще неделю назад был жив, веселился, строил планы и любил свою жену. На ее счастье, через полчаса гости стали расходиться. Милена, с побледневшим лицом и с потеками краски под глазами, подошла к родственнице:

— Мы решили проводить тебя до дома.

— Ты молодец. — Геннадий взял ее за локоть. — Отлично держалась. Если бы не ты, даже не представляю, как бы все прошло.

— Милечка всегда на высоте, — вставил неизвестно откуда взявшийся Вадим, все мероприятие тихо просидевший возле жены.

— Позвольте, Ларису провожу я? — попросил Геннадий. — А вы поезжайте домой. Ты заслужила отдых, Миля.

— Ты всегда понимал и чувствовал меня, Гена. — Ее щеки вспыхнули, и Лариса вспомнила слова Стаса: когда-то Милена была влюблена в Геннадия, но он не отвечал взаимностью. Пришлось довольствоваться скромным инженером Вадимом, который, впрочем, бегал за ней с завидным постоянством и даже через десяток лет был по-прежнему рабски предан жене.

— Что думаешь делать завтра? — спросила ее Лариса.

— Утром смотаюсь на кладбище, — ответила Милена. — Где-то слышала, что покойников, переночевавших первую ночь, принято навещать. Поедешь со мной?

— Поеду, но с тобой или без тебя — не знаю, — отозвалась Лариса. — За эти дни я очень устала. Давай созвонимся.

— Хорошо. — Милена обняла ее и поцеловала в щеку. — Ты тоже молодец. У меня всегда были стальные нервы, а ты у нас натура утонченная, интеллигентная. Я не ожидала, что ты так героически продержишься. — Она улыбнулась Геннадию и дотронулась до его плеча: — Гена, если мне понадобится твоя помощь, могу я на тебя рассчитывать?

— Ты еще спрашиваешь, — откликнулся Геннадий.

Женщина поправила растрепавшиеся волосы:

— Спасибо. Возможно, и обращусь. До свидания, ребята.

Она зашагала к автобусной остановке. Лариса и Геннадий отправились ловить такси. Им это быстро удалось, и минут через десять они уже стояли у подъезда. Красовская чувствовала: Геннадий не прочь зайти в гости, но не напрашивается из деликатности, однако не пригласила его. Ей хотелось принять душ и, вытянувшись на диване, остаться наедине с воспоминаниями. Мужчина словно понял ее настроение и грустно улыбнулся:

— Ну, пока?

— Да, спасибо тебе. — Она повернулась, чтобы уйти, но Геннадий окликнул ее:

— Во сколько заехать за тобой завтра? Мы ведь собирались на дачу. Или ты передумала?

Она покачала головой, и Быстров залюбовался медным отблеском в ее волосах.

— Нет, не передумала. Сам понимаешь, мне ничего не остается делать, кроме как продать антиквариат. Давай поедем утром. Сделаем все свои дела и заскочим на кладбище.

— Хорошо, часов в десять тебя устроит?

— Вполне.

— Тогда до свидания. — Он сделал движение, словно собираясь поцеловать ее руку, но передумал.

Кивнув, Лариса быстро пошла к подъезду. Геннадий смотрел ей вслед.

* * *

Квартира в который раз встретила ее тишиной, и Лариса подумала, что никогда к ней не привыкнет. Скинув туфли, женщина прошла в ванную, приняла душ и, накинув халат, опустилась на диван. Черные глаза Стаса с фотографии в траурной рамке глядели пристально и печально.

— Вот и все, Стасик, — вздохнула Лариса. — Вот и все, любимый. Господи, ну почему ты так со мной поступил? Зачем ты меня оставил?

Муж не отвечал, и она легла, но тут же вскочила. Снова пронзительный звонок городского телефона.

— Стас, это не ты, правда? Это не ты! — шептала она, подходя к аппарату. — Ты не станешь надо мной издеваться.

Телефон продолжал отбивать колокольный звон, какой-то не праздничный, а похоронный, и Лариса заставила себя поднять трубку:

— Слушаю!

В ухо опять кто-то задышал, быстро и прерывисто со знакомой хрипотцой, и бедная женщина громко закричала:

— Стас, это ты?

Ей никто не ответил, и Лариса сжала кулаки:

— Стас, ты не умер, правда? Почему ты издеваешься надо мной? Что я тебе сделала? Не смей, не надо!

Когда послышались гудки, она швырнула трубку и прошла в комнату. Женщину трясло. Звонки мужа с того света били по нервам не хуже ракетно-зенитного комплекса. Открыв сервант, она достала бутылку любимой Стасом мадеры, налила полный бокал и залпом выпила. По телу разлилось тепло, и Лариса почувствовала некоторое облегчение. Страх и боль не ушли, лишь притупились, но пить снова она не могла. Заперев дверь в своей комнате, она повалилась на кровать и заснула беспокойным сном, решив обязательно поменять замки. Она не ждала мужа, она его боялась.

Глава 4

В горах Малой Азии, II век до н. э.

В обширной зеленой долине Понтийской Каппадокии (подумав, Тирибаз решил, что его воспитанник прав и лучшего укрытия не найти, во всяком случае, пока), огражденной, как вооруженной до зубов стражей, неприступными горными хребтами, покрытыми местами непроходимым лесом, Тирибаз приказал строить хижины. Это место ему понравилось. Неподалеку жили дружелюбно настроенные крестьяне, понтийские каппадокийцы, ничем не отличавшиеся от каппадокийцев равнин. Они говорили на одном языке, но при этом имели разные взгляды, и тем, вторым, лучше было не знать, кто нашел укрытие в их стране. Тирибаз и Моаферн продолжали заниматься с Митридатом верховой ездой, Сисина изучал с ним растения. Воины могли гордиться своим воспитанником. Митридату еще не минуло тринадцать, а он уже превосходно стрелял из лука, мог слететь с коня, изображая убитого воина, метал копья, поражая цель, и безошибочно находил противоядия от ядовитых растений. Вечером, глядя на серпастый месяц, он, сжимая в зубах сухую былинку, с грустью говорил:

— Почему бессмертны только боги? Если бы люди были бессмертны, отец любовался бы сейчас мной.

— Иногда царь мертвых выпускает своих подданных поглядеть на белый свет, — промолвил Сисина. — Кто знает, может, наш славный Митридат Эвергет и видит своего сына.

Мальчик кутался в попону и качал головой:

— Нет, мой добрый Сисина, это неправда. Отец любил меня и обязательно дал бы знать, если бы оказался рядом.

— А если он — одна из звезд, вон тех, будто хороводом окруживших месяц? — спрашивал Моаферн. — Этот серебристый свет и есть свет любви. Ты об этом не думал?

Мальчик пожимал плечами:

— Не думал… Если бы это было так…

Он засыпал с грустной, но все же улыбкой, и воины переносили его в хижину, на матрас из сена, а сами по очереди дежурили в густом кустарнике. Они не верили, что Лаодика не ищет своего сына. Ей нужна была его голова, и она не успокоится, пока не получит свое.

* * *

Между тем Гергис и Мнаситей, с людьми, знавшими как свои пять пальцев все горные тропы, медленно, но верно двигались по следам беглецов. Достигнув понтийской Каппадокии, они где обещаниями, где подкупом пытались узнать у крестьян, еще недавно кормивших Митридата и его немногочисленный отряд, где прячутся изменники, но ни один из землепашцев не показал, в какую сторону они направились. Несколько раз армянин в гневе выхватывал меч, но Мнаситей перехватывал его руку. Если они убьют здесь хотя бы одного человека, каппадокийцы ополчатся на них и сделают все, чтобы беглецов не нашли. Тут нужно действовать хитростью.

Гергис с неохотой спрятал меч в ножны и с тоской оглядел горы, изрытые пещерами. Лес темно-зелеными пятнами покрывал их склоны. Местность казалась неприступной, словно созданной богами для того, чтобы не нарушали их спокойствия, и тем не менее в одной из этих пещер притаился Митридат со своими приспешниками. Щеки армянина заросли густой черной щетиной, бледность проступала на смуглом лице, придавая коже какой-то фиолетовый оттенок.

— Что же ты предлагаешь, Мнаситей? — ехидно поинтересовался он у чернобородого любовника Лаодики. — Взлететь, подобно птицам? Попробуй, может, у тебя и получится. Вон подходящий обломок скалы. Вскарабкайся на него, закаркай, взмахни руками… Кто знает, вдруг у тебя вырастут крылья.

Отряд, состоявший из пяти верных воинов, закряхтел, заперхал от смеха. Огромный орел сделал над воинами круг, паря на больших сизых крыльях и будто смеясь над человеческой глупостью.

— Я бы полетел, да моего отца не звали Дедалом, — огрызнулся Мнаситей. — И в чем тут хитрость? — Он бросил на траву походную сумку. — Ладно, доставайте припасы, а я немного похожу по селению. Может, мне и повезет.

Гергис презрительно фыркнул ему в спину:

— Иди, иди, воин. Орел покажет тебе дорогу.

Теперь его подчиненные, боявшиеся чернобородого, смеялись громче. Мнаситей слышал их смешки, но не замедлил шаг. Что ж, пусть смеются. Что они скажут, когда он единственный выполнит поручение прекрасной Лаодики? При мысли о возлюбленной, с ее упругим телом, натертым благовониями, черными густыми волосами и губами, сочными, как винные ягоды, его пронзила дрожь. Если Лаодика узнает, что ее возлюбленный нашел беглого сыночка, что она предложит ему, кроме плотских утех, хотя и без них он уже не представлял своей жизни? Мнаситей станет первым в Понтийском царстве, выгонит чертова евнуха и завладеет телом и богатством царицы. Его окутала сладостная истома, и он не заметил, как вошел в дубовую рощицу, прорезанную ручьем с чистой водой. Девушка в сером хитоне сидела на корточках, наполняя глиняный кувшин. При виде чужеземца она вскочила, как испуганная лань, хотела броситься в глубину старых деревьев, но мужчина успел схватить ее за талию и прижать к себе. Она была свежа, как роза в саду Лаодики: щеки цвета зари, ясные голубые глаза, светлые волосы, убранные в прическу. Веревки сандалий охватывали ее стройные щиколотки.

— Не бойся, — прошептал Мнаситей в маленькое ухо, скрытое под завитком. — Я твой друг. Хочешь заработать пять золотых?

Она молчала, но он знал, что каппадокийки понимают по-гречески.

— Тебе почти не придется ничего делать. — Он погладил ее волосы, пахнувшие луговой травой. — Ты ведь хочешь помочь безутешной царице-матери отыскать ее сына?

Девушка открыла рот от удивления:

— Разве у нашей царицы украли ребенка?

— Украли не у вашей царицы. — Мнаситей не обладал ораторским искусством, как покойный царь. — У царицы Понтийского царства. Трое врагов увели его в горы, чтобы продать в рабство и получить хорошие деньги, а безутешная мать льет слезы день и ночь. Мальчика зовут Митридат, ему почти тринадцать лет, а похитители… — он задумался, как лучше описать их, и вдруг ухмыльнулся: — У одного из них белый шрам под глазом. Ты не видела их?

Девушка колебалась. Сегодня утром к ее отцу спускался смуглый мужчина со шрамом за овечьим сыром, лепешками и вином. Она проследила, где укрылись беглецы. Но сказать об этом страшному чернобородому незнакомцу? Отец строго-настрого просил этого не делать.

— Я не знаю, — выдавила она улыбку, блеснув жемчужными зубками. Но улыбка получилась виноватой, робкой: так улыбается нашкодивший ребенок. Мнаситей ей не поверил.

— Вас запугали, внушили, что эти люди желают ему добра, но это не так. — Он с силой сжал ее ледяную ручку. — Задача похитителей — выйти к морю, где их ожидают те, кто заплатит за сильного юношу большие деньги. Мы не можем этого допустить. Кроме того, — добавил мужчина, видя ее нерешительность, — убитая горем мать готова оплатить помощь. Держи.

В ее ладонь упало несколько тяжелых монет. Девушка поняла, что они золотые, но не стала пересчитывать.

— Царица обязательно узнает о той, которой обязана спасением своего сына, — вкрадчиво шептал Мнаситей. — Она приблизит тебя к себе, несмотря на твое происхождение.

Девушка нервно глотнула. Она была очень молода, немногим старше Митридата, и поэтому обещания солидного, вероятно, царского вельможи свели ее с ума. Неужели это правда? Вырваться из глуши лесов, никогда не видеть эти горы, оказаться в царском дворце? Она вскинула голову и смело взглянула в глаза чернобородому:

— Пойдемте со мной.

Выросшая в горах, девушка легко перепрыгивала с камня на камень, как горная козочка, поднималась по круче, как птичка, юркала в чашу, казавшуюся непроходимой. Мнаситей отставал, потел и злился:

— Еще долго?

— Уже скоро. — Она указала пальцем на пещеру, увитую толстыми лозами какого-то растения. — Будьте осторожны. Здесь живет медведь. Он иногда выходит поохотиться, и его рев слышен в нашем селении.

— Медведь? — Мнаситей шагнул к пещере и раздвинул полог, созданный природой. Из темноты на него злобно сверкнули два огромных глаза, и послышалось рычание. Мнаситей усмехнулся:

— Гляди-ка, действительно медведь. Хорошая компания нашим беглецам.

— А вот и они. — Девушка раздвинула сплетенные, будто в объятии, ветви деревьев, и Мнаситей увидел небольшое горное плато, на котором ютилась хижина. Сисина хлопотал возле огня, Моаферна и Тирибаза не было видно. Митридат сидел на валуне и чистил меч. Девушка тяжело задышала и посмотрела на чернобородого. Его смоляные глаза загорелись ненавистью, злостью и решимостью убивать, и она поняла, что ее отец был прав. Несчастный мальчик, наверное, сбежал из дворца, чтобы не погибнуть. Сбежал, а она его выдала. Девушка открыла рот, чтобы предупредить юношу, но чернобородый, почувствовав, угадав ее желание, огромной ручищей сжал ее тонкую шею и давил на нее, пока бедняжка не испустила последний вздох. Отшвырнув тело девушки, он продвинулся ближе к хижине, выжидая удобного случая. Нападать на четверых было бы верхом неблагоразумия. Все считались хорошими воинами, даже сосунок Митридат наверняка многому от них научился. Когда откуда-то снизу послышался голос Тирибаза, просившего Сисину помочь им с Моаферном затащить на плато бревно, воин поспешил на голос друга, оставив воспитанника одного. Мнаситей, издав звериный рык, означающий победу, вышел из укрытия и, обнажив меч, направился к Митридату.

— Ну здравствуй, — выдохнул он, не скрывая радости. — Все же пришлось встретиться. Твои родители по тебе соскучились, Митридат, особенно отец. Ты должен навестить его в царстве мертвых.

На его удивление, Митридат, который уже не походил на мальчишку, стиснув зубы, постигавшего военную науку, не стал звать на помощь, он гордо встал, тряхнув кудрявой головой, и помахал мечом.

— Ты готов сразиться, как воин, Мнаситей? — спросил он, улыбнувшись. Улыбка получилась ехидная, на мгновение подросток стал похож на мать, приказавшую уничтожить его, и кровь в жилах чернобородого закипела. Никто не имел права потешаться над ним!

— Я всегда был воином! — крикнул он так, что с кручи посыпались мелкие камешки. Ворон зло выругался с вершины старого дуба и захлопал крыльями. Митридат продолжал улыбаться:

— Это тебе только казалось. Ты всегда был трусом. Настоящий воин не подсунул бы моей матери сосуд с ядом, чтобы отравить моего отца. Только не говори, что ты сделал это из-за любви к ней. Вам обоим неведомо это чувство, как и честь, достоинство. Будь ты храбрецом, влюбленным в царицу, ты вызвал бы отца на бой. Да, ты бы погиб, но об этом помнили все понтийцы. У тебя был шанс стать героем. Ты же вел себя, как трусливый шакал.

— Как видишь, у меня нет яда. — Мнаситей пожевал губами и кинулся на мальчика. Клинки скрестились, звякнула сталь. Любовник царицы был уверен, что через несколько дней принесет Лаодике голову ее отпрыска. Его движения были хладнокровны и обдуманны, силы рассчитаны для нанесения решающего удара. Этот сосунок обязательно обнажит грудь, и тогда верный воин царицы поразит его в сердце, потом отрубит голову… А тело бросит хищным птицам, давно возвестившим о своем присутствии. Митридат же, напротив, зарделся, как окрашенный зарей горизонт, и, охваченный яростью и желанием отомстить за родителей, ринулся в бой, как коршун. От бешеного натиска подростка Мнаситей растерялся, и на его заросшем бородой лице отразилось холодное недоумение. Этот негодяй-мальчишка не может сражаться лучше его, бойца войска царя Понтийского! Однако все говорило об обратном, и вскоре Мнаситей заметил, что его холодный расчет не помогает. Бой давно должен был закончиться, трава — обагриться кровью, голова — покатиться под ноги героя-телохранителя. Он не помнил, какой эта голова должна быть по счету… Кажется, пятнадцатая… Но Митридат не только не сдавался — он наступал, атаковал, и чернобородый почувствовал усталость. По его лицу градом катился пот, он тяжело дышал и сделал несколько шагов назад, чтобы выиграть время, отдышаться, но внезапно потерял равновесие, наступив на торчавший из земли камень, и упал на клинок Митридата. Митридат оторопел. Впервые в жизни он убил человека. Расширенными от ужаса глазами мальчик глядел, как Мнаситей рухнул, будто срубленное дерево, в последний раз поднял голову, словно силясь что-то сказать, но изо рта хлынула черная, как вороново крыло, кровь, и чернобородый жалобно вздохнул и затих. Митридат подошел к нему: ему хватило нескольких секунд, чтобы прийти в себя. Он поставил ногу на лицо Мнаситея, уже начавшее покрываться бледностью, и провозгласил:

— Боги видели твою подлость. Вот почему они были на моей стороне.

Стукнув ногой поверженного воина, Митридат хотел отправиться на поиски своих наставников. Мнаситей явно был не один в этих краях, где-то, как лис, по непроходимым тропам к ним подбирался Гергис со своими псами. Вот-вот убежище раскроется, и тогда… Когда за спиной мальчика раздался страшный рык, он резко обернулся и не поверил своим глазам. Вместо Гергиса на него шел разъяренный бурый медведь, наверное, тот самый, чья берлога находилась где-то неподалеку от их лагеря. Местные жители предупреждали, что лучше его не дразнить, не попадаться на глаза, и до сих пор маленькому отряду не приходилось встречаться с хищником, лишь иногда они слышали его рев. Теперь же огромный медведь горел желанием вступить в бой, как Мнаситей, и Митридат медленно отошел к хижине и выбрал острое копье, прислоненное к входу. Но в отличие от воина Понтийского царства тактика зверя была проста и понятна. Не успел он броситься на мальчика, как острие копья вонзилось ему в сердце. Медведь заорал, от злости и от боли, и скрылся в чаще. Мальчик знал: зверь умрет не сразу, ему отпущено время, чтобы побродить по горной тропе, пока не иссякнут силы. Обессиленный, Митридат прислонился к хижине и закрыл глаза.

— Что случилось? — Из забытья его вывел взволнованный голос Тирибаза.

— Нам нужно бежать. — Никогда еще язык не казался ему таким тяжелым и непослушным, как сейчас. Митридат выдавливал слова. — Наше убежище раскрыто.

— Смотри-ка! — Моаферн наклонился над телом любовника царицы. — Клянусь богами, отличный удар. Это ты отправил его в царство Аида?

Мальчик молчал. Тирибаз укоризненно посмотрел на товарищей:

— Не спрашивайте о том, что очевидно. Митридат убил одного из тех, кто охотится за его головой. Он прав: чернобородый никогда не пришел бы сюда один. Где-то притаился Гергис. Нам пора уходить. Берите самое необходимое и самое легкое. — Он не успел договорить и прислушался: — Кажется, сюда идут. В укрытие.

Поднявшись на несколько метров по тропе, ведущей наверх, они остановились возле пещеры, которую обнаружили только сегодня. Природа завалила вход в подземелье огромным замшелым камнем, и мужчинам пришлось потрудиться, чтобы сдвинуть его с места. Стройный, как пшеничный колос, Митридат быстро юркнул вниз, плавно опустившись на мелкие камни, следом за ним спустились Сисина и Тирибаз, и лишь грузный Моаферн потел около минуты, чтобы протиснуться в узкое отверстие. Тирибаз просунул в лаз сухие ветки, чтобы прикрыть вход. Впрочем, отряд, посланный Лаодикой, сколь ни был он многочисленным, вряд ли решил бы спуститься в пещеру поодиночке. Однако они могли затаиться, подождать, пока невольные пленники, измученные жаждой и голодом, вылезут на поверхность. Но для этого нужно было догадаться, где скрываются беглецы, однако, к счастью, преследователи не догадались.

Митридат и его верные друзья слышали, как отряд Гергиса, сетуя о гибели Мнаситея, топчет сухой валежник, двигаясь в горы, и кивнули друг другу. Серые стальные глаза Моаферна оставались серьезными и озабоченными.

— В этих местах нам лучше не прятаться, — буркнул он с горечью.

— А мы и не будем. — Тирибаз потер шрам, казавшийся выпуклее, чем обычно. — Я все обдумал заранее. Мы больше не пойдем в горы, а наоборот, спустимся вниз и проберемся к морю. Среди корабельщиков у меня есть преданные люди. Они спрячут нас на корабле, и мы подумаем, куда направимся. Во всяком случае, — он обвел своих товарищей уверенным взглядом, — другого предложения у меня нет.

Сисина почесал плешивый затылок и хлопнул в ладоши:

— А ведь верно говоришь. Укроемся где-нибудь на морском побережье. Рыбаки приютят нас.

Моаферн облегченно выдохнул и посмотрел на Митридата:

— Царь, мы спасены! — Он сказал громче, чем следовало, и эхо прокатилось по пещере. Осторожный Тирибаз прижал палец к губам.

— Отсидимся здесь до темноты, — скомандовал он, — потом осторожно вылезем и проверим, нет ли кого поблизости. Добираться до побережья лучше ночью. А сейчас располагайтесь на отдых. Можно и перекусить.

Он достал котомку и разложил на холщовой ткани куски сыра, засохшей лепешки, выставил сосуд с водой. Еще минуту назад Митридату казалось, что он после перенесенных волнений не сможет взять в рот ни кусочка, но, почуяв молочный запах сыра, мальчик сглотнул слюну и потянулся за едой. Юный царь подумал, стоит ли говорить друзьям о том, что сегодня, кроме своего давнего врага, он убил и медведя, но, поразмыслив, решил не кичиться подвигами. Любой из тех, кто вкушал с ним хлеб, на его месте поступил бы так же, и удивляться тут нечему. Эти люди побывали в настоящих сражениях. Они в одиночку сражались сразу с несколькими врагами, в то время как он… нет, это не геройство, это обычный поступок. Вот почему, когда Моаферн с набитым ртом спросил, не слышал ли кто рычание медведя, Митридат лишь равнодушно пожал плечами.

Поев, путники расстелили шкуры и улеглись на них. Тирибаз разбудил всех к ночи. Они осторожно выбрались из пещеры, прислушиваясь к каждому шороху и опасаясь шакалов Гергиса, но ничто не нарушало тишину гор. По протоптанной тропинке, отодвигая руками ветви дубов и буков, беглецы спускались в долину. Для достижения цели — выхода к побережью — им нужно было пересечь еще один горный хребет, и отважный воин со шрамом уверенно повел своих друзей к другой горной дороге.

Ни один отряд, посланный Лаодикой на поиски негодяев, укравших ее сына, не помышлял о том, что беглецы могут выйти к морскому побережью и сесть на корабль, отплывающий в Херсонес, который подчинялся Понтийскому царству, потому что морское путешествие в Тавриду считалось опасным. Чтобы пересечь Понт Эвксинский, нужно было умудриться не попасть в руки пиратов-тавров. О них рассказывали страшные вещи. Во-первых, они были прекрасно экипированы и для морских сражений задействовали не утлые лодчонки, а огромные корабли-петеконтеры.

Эти кровожадные люди (им даже приписывали людоедство) не пощадили ни одного пленника. Они убивали их дубинками и сбрасывали со скалы в море. Это был их священный обычай — они почитали богиню Деву и приносили ей обильные жертвы. Если пленных было слишком много и крови жертв хватало с избытком, оставшимся несчастным они отсекали головы мечами, приносили их домой и насаживали на колья, выставляя на всеобщее обозрение. Голова бедняги с этих пор служила оберегом — стражем дома.

Нападения тавров на иноземцев проходили по разным сценариям. Они не только атаковали потерпевших кораблекрушения, но и сами провоцировали их, зажигая фальшивые огни. Судно спешило на них, как мотылек, мечтая укрыться от непогоды в уютной гавани, но вместо этого налетало на скалы. Несчастные не успевали опомниться, как их атаковали тавры. Шансов спастись ни у кого не было. Грозное племя считало каждого захватчиком и приговаривало к смерти. Иногда они вступали в морской бой и всегда побеждали, потому что брали количеством. Вот почему редкие храбрецы-капитаны, отваживавшиеся на путешествие в Херсонес, вооружались до зубов. Одного такого капитана, не раз побывавшего в Тавриде и оставшегося невредимым, и разыскал Тирибаз на берегу моря, где стройный загорелый седобородый человек в длинном льняном хитоне с широким поясом внимательно следил, как матросы штопали парусину и смолили канаты. Занятый своим делом, мужчина не заметил подошедшего к нему Тирибаза.

— Здравствуй, Аной, — поприветствовал его наставник Митридата. — Ждешь попутного ветра? Я вижу, твой «Коринф» готов бороздить моря. Прекрасное судно. Так и любовался бы им целый день.

— Да, мое судно — лучшее на побережье, — гордо отвечал грек, и ему было чем гордиться. Аной владел тримерой и назывался не капитаном, а триерархом. Тримера имел три яруса весел, и для последнего дополнительно прорезали отверстия в борту судна. Наиболее сильные гребцы — граниты — сидели в верхнем ряду, в среднем помещались зигиты, а в нижнем — таламиты. Флейтист поддерживал ритм, командовал гребцами гортатор. Такие корабли славились своим экипажем — в нем могло быть двести человек, а еще подводным тараном, служившим продолжением киля и представлявшим собой железный наконечник. Он свободно мог обрубать в бою весла вражеских судов.

— Возьмешь меня и моих спутников до Херсонеса? — поинтересовался Тирибаз, поглаживая шрам. Аной задумался. Он был не только хорошим мореплавателем, но и прекрасным купцом.

— Что дашь? — спросил он быстро и пристально посмотрел в серые глаза старого знакомого. Воин позвенел в кармане монетами, оставшимися от горного похода, но этот звук не произвел на Аноя никакого впечатления.

— Маловато, — решил он. — Путешествие опасное.

Тирибаз наклонился к его уху, прикрытому длинными седыми прядями.

— А если я попрошу тебя перевезти царя?

Аной вздрогнул:

— Царя? Но какого?

— Нашего Митридата, сына Эвергета, — пояснил воин. — Если до тебя долетали какие-то вести, ты слышал, что Эвергет почил, причем ему помогла это сделать любимая женушка. Сейчас она опекунша несовершеннолетних детей, двое из которых — Митридат и его брат — коронованы на царство. Матушке очень не хочется отдавать трон старшему, видевшему, как она приложила руку к смерти отца.

Аной покачал головой, и серебристые волосы рассыпались по плечам.

— Ужасные вещи ты рассказываешь, Тирибаз.

— Ужасные, Аной, — согласился приятель. — Так ты готов нам помочь?

Аной оглянулся и увидел группу из трех человек, пристально наблюдавших за ними. Двое — мужчины средних лет, с такими же мужественными лицами, как у Тирибаза, — старались заслонить собой коренастого мальчика со светлыми кудрявыми волосами, сложенного, как греческий бог.

— Это и есть Митридат, сын Эвергета? — поинтересовался он, прищурившись. Морщинки-лучики разбежались вокруг глаз, делая его лицо добрым и сострадательным. — Красивый мальчишка. Жаль, если он погибнет в пути. Говорят, тавры будто озверели, подстерегают корабли на каждом квадрате и атакуют с утлых лодчонок, приводя их несметное множество.

— Но у тебя прекрасный быстроходный корабль, — заметил Тирибаз. — Он носом разбросает их утлые суденышки.

Триерарх пожал плечами:

— Как сказать, как сказать… Ты не мореплаватель, и тебе неизвестно, сколько триер захватили тавры. Они хитры и храбры. Может быть, им покровительствует Дева, по-нашему — Артемида, которой они приносят несметное количество жертв. Мне будет жаль, если и вы попадете в их число.

Тирибаз немного помолчал, словно обдумывая сказанное, но уже через несколько секунд с силой рубанул воздух:

— Мы согласны. Пойми, за ним посланы лучшие воины, они, как хорошо обученные псы, идут по нашим следам. Наша хитрость позволила нам дойти до побережья. Они не ожидают, что мы решимся на морское путешествие. Так что у нас нет выхода, Аной. Либо нас убьют на горной тропе или заколют в лесу, либо тавры принесут нас в жертву Деве, либо боги помогут нам, и мы спасемся. Третий вариант мне нравится больше всего.

— Да и мне он по душе. — Седобородый махнул рукой. — Зови своих друзей. Мы скоро отплываем.

Дивноморск, 2017

Геннадий, как и обещал, подъехал к десяти. Он испугался, когда увидел бледную до синевы Ларису с растрепанными волосами и черными траурными полукружьями под глазами. Тем не менее она руководила мужичонкой в рабочем костюме, менявшем замок.

— Похороны сильно подействовали на тебя, — произнес Геннадий и дотронулся до ее руки. — Сейчас я бы мог наговорить кучу банальных фраз о том, что нужно продолжать жить дальше, но мне противно их произносить. Я знаю, чем для тебя был Стас, а еще знаю, что его уже не вернешь. К чему тратить слова?

— Да, ты прав. — Лариса сунула мастеру деньги, занятые у соседа, провела расческой по волосам, будто потускневшим за ночь, и тряхнула головой, словно сбрасывая усталость. — Поехали.

— Знаешь, что мне кажется странным? — сказал Геннадий, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Что? — безразлично произнесла она.

— Его смерть. — Мужчина вырулил со двора и поехал по магистрали. — Мы со Стасом часто катались на этой яхте вдвоем. Я сбегал от своей Ленки, а он составлял мне компанию.

— Ты хотел сказать — сбегал от меня. — Лариса нервно усмехнулась. Геннадий поморщился:

— Вот и неправда. Ты никогда не мешала ему. И доказательство этого — ваш брак. Мы с Ленкой развелись, с трудом прожив семь лет, а вы перевалили за десяток.

Женщина махнула рукой:

— Какое это имеет значение теперь! Ты ведь не об этом хотел сказать?

— Да, я хотел сказать, что Стас никогда не вышел бы в шторм, — продолжал Геннадий. — Иногда я упрашивал его это сделать, мне хотелось покорить бушующее море и пощекотать нервы, но тщетно! — он не соглашался. Не представляю, что заставило его нарушить свои привычки в этот раз. — Он взглянул на Ларису, вжавшуюся в сиденье, и испугался. Женщина покрылась холодным потом, зубы стучали.

— Что с тобой? — спросил он.

— Сейчас ты вынуждаешь меня сказать о том, что беспокоит меня уже несколько дней, — начала Лариса. — Стас жив.

Геннадий открыл рот и уставился на женщину:

— Что ты сказала?

— Я не утверждаю наверняка, — быстро заговорила Лариса, — но мне кажется, мой муж жив. Он звонил мне несколько раз.

Мужчина заморгал:

— Тебе звонил Стас? Как он мог звонить?

— Да очень просто! — выкрикнула она. — По телефону. И не смотри на меня как на ненормальную. Да, он не сказал ни слова, но я знаю его дыхание, как-никак прожила с ним пятнадцать лет. Это был мой муж.

— То есть ты определила только по дыханию, — протянул Геннадий, сворачивая на дорогу, ведущую в дачный поселок.

— И это не все. Один сотрудник похоронного бюро, который нес гроб, сказал, что тот был слишком легким, будто пустым! — Бедная женщина сама едва дышала. — Выводы делай сам. Если считаешь меня ненормальной, вези домой. И спасибо за помощь.

— Я не говорил, что считаю тебя ненормальной, — протянул Геннадий. — Но, согласись, все это так неожиданно… Выходит, ты не знаешь, кого похоронила? Или не похоронила… Но ведь ты была на опознании…

— Я с начала и до конца сомневалась, кто лежал передо мной в морге, — пояснила женщина. — Когда перед тобой труп с изуродованным лицом, но при нем документы мужа и его телефон, все начинают внушать, что это именно он и есть. Кто же еще может быть? Я предлагала Милене провести генетическую экспертизу, но она не согласилась.

— Значит, ты опознала его только по одежде? — удивился Геннадий. — Но это действительно глупо.

— У трупа был такой же искривленный палец, как и у Стаса, — призналась Лариса. — Я решила, что таких совпадений не бывает. Разве мог кто-то другой в его костюме, с его документами и телефоном оказаться на этой яхте?

Геннадий почесал затылок:

— Я тебя понимаю. А теперь ты уверена, что это он тебе звонит… Куда же делся труп, который вы видели? Как я понимаю, чей-то труп все-таки был?

Она опустила глаза:

— Не знаю.

Мужчина вздохнул.

— Знаешь что я тебе посоветую? — сказал он. — Никому не говори об этом. Я предлагаю выждать время. Когда будешь уверена на все сто, что Стас жив, скажешь мне. Я подниму все связи, и мы соберем необходимые документы для эксгумации. Если бы ты меня убедила в своей правоте, я бы сию минуту начал помогать тебе в этом. А пока…

— Значит, я тебя не убедила, — с горечью бросила Лариса.

— Это ваша дача? — Геннадий остановил машину у забора и положил ей руку на плечо. — Признаюсь, меня смущает одно. Если Стас жив и ему по каким-то причинам захотелось исчезнуть таким образом, почему он не дал знать тебе или мне? Мне он всегда доверял — в этом я убежден. Тебя же он любил, во всяком случае, так говорил, а еще говорил, что не причинит тебе боли. Теперь же его поведение, получается, идет вразрез с его обещаниями. Вместо того чтобы успокоить, Стас звонит и пугает тебя. Зачем?

— А если он хочет подготовить меня к… — Лариса не могла найти нужные слова.

— К своему воскрешению? — усмехнулся мужчина. — Нечего сказать, хороший способ избрал. А как насчет финансов? Почему он оставил тебя без денег?

Женщина сжалась на сиденье:

— Не знаю… Не представляю… Эти вопросы не дают мне покоя.

Геннадий дружески улыбнулся.

— Знаешь, что мы сделаем? — проговорил он. — Мы просто немного подождем. Рано или поздно все выяснится. Утро вечера мудренее. Ну а теперь приглашай меня в гости. — С этими словами он распахнул дверь и помог Ларисе выйти. Она засуетилась и достала ключи из сумочки.

— Мне совершенно нечем тебя угостить. Мы собирались ехать на рынок после приезда Стаса. Продукты почти все закончились.

— Тогда поедем в ресторан и пообедаем, — предложил мужчина. — Можем сначала заглянуть на кладбище. Я сделаю, как ты захочешь.

Она пожала плечами:

— Мне все равно. Пойдем в дом.

Лариса повернула ключ в замке, открыла калитку и медленно пошла по дорожке из битого кирпича к веранде. На минуту ей показалось, что это все — страшный сон, что сейчас она откроет глаза и увидит Стаса, бегущего ей навстречу… Он возьмет ее руки в свои, поцелует, развеет все печали, покажет, как подвязал помидоры, как окучил картошку — и жизнь опять пойдет по-прежнему. Но на даче, как и в квартире, было пусто, лишь изредка тишина прерывалась щебетанием птиц и шелестом листьев. Красовская покачнулась.

— Тебе плохо?

Она оттолкнула руки Геннадия:

— Уже лучше. Не будем задерживаться. На мою долю и так хватит воспоминаний.

Женщина открыла дверь дома, и в нос ударило запахом сырости.

— Входи, — прошептала бедняжка. — Я боюсь.

Мужчина снова обнял ее:

— Не бойся. Пойдем вместе.

Он чуть ли не силой затащил ее в прихожую:

— Ты со мной, Лара.

Усилием воли женщина преодолела страх и прошла в комнату. Все покрылось серым, будто свинцовым слоем пыли. Лариса провела пальцем по поверхности орехового стола и поморщилась.

— Стас бы никогда не простил мне беспорядка, — сказала она. — Аллергик, он не терпел пыль.

— У тебя никогда беспорядка и не было, — успокоил ее Геннадий. — Ну что, поставим чайник?

Женщина покачала головой:

— Нет, нет, я не хочу здесь задерживаться. Давай посмотрим антиквариат и поедем домой.

— Давай, — сразу согласился он. Лариса подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и стала подниматься наверх. Мужчина последовал за ней. Когда они оказались в довольно просторной комнате, обставленной современной мебелью, женщина подошла к шкафу, открыла створку и на что-то нажала. Шкаф сразу сдвинулся с места, обнажив стенку с огромным встроенным сейфом. Лариса повернула колесико на его двери, раздался щелчок, и дверца распахнулась. Женщина заглянула внутрь, ахнула и рухнула на паркет. Геннадий бросился к ней, пытаясь привести ее в чувство. Он тряс ее за плечи, бил по щекам, пока несчастная не пришла в себя.

— Сейф… Загляни внутрь… — выдавила она и заплакала тихо, как обиженный ребенок.

Геннадий подошел к сейфу. Огромный железный ящик был пуст. Мужчина не поверил своим глазам, сунул руку внутрь и обследовал каждый угол, вздрагивая от прикосновения к холодному железу. Если тут когда-то и хранился антиквариат, сейчас его не было.

— Ты видел? — Губы Ларисы дрожали. — Ты видел?

— Там ничего нет, — проговорил Геннадий. — Ты уверена, что они были именно здесь?

— Где же им еще быть? — нервно выкрикнула Лариса. — Они всегда лежали тут.

— Ну, хорошо, хорошо. — Он погладил ее по плечу. — Кто еще знал код сейфа?

— В том-то и дело, что только я и Стас. — На Ларису было жалко смотреть. Мужчина удивленно поднял брови:

— Выходит, он сам забрал свои сокровища? Хоть убей, если я что-нибудь понимаю.

Женщина сжала кулаки и опустилась на кровать.

— Я тоже ничего не понимаю, — простонала она. — Если это сделал мой муж… Как он мог со мной так поступить? Он забрал все, что у меня было, оставил без копейки. Как жить дальше?

Геннадий сел рядом с ней и взял в свои ее холодные ладони.

— Подожди, — остановил он женщину. — У тебя больше ничего не осталось?

— Я об этом давно толкую, — с раздражением буркнула она. — Ни золота, ни денег — ничего. Я так рассчитывала продать тебе хотя бы пару вещичек, но и их не оказалось на месте. Что же делать? Что же мне делать?

Приятель мужа немного помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Ты уверена, что вся коллекция Стаса была в этом сейфе? — проговорил он, с заботой глядя на женщину. — Может быть, было что-то еще? Может быть, Стас упоминал еще о чем-нибудь, а ты просто забыла?

— Стас всегда показывал мне свои так называемые сокровища! — крикнула женщина, и голос ее сорвался. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но это правда. Уж не знаю, сколько он выбрасывал на них денег, но всегда хвастался своим приобретением. Я знала каждый артефакт, хранившийся в этом сейфе.

— Ну хорошо, не нервничай. — Он погладил ее по щеке, и Лариса дернулась. Ни один мужчина, кроме Стаса, не позволял себе подобной ласки. — Знаешь, странно слышать обо всем этом. Стас никогда не был скупердяем.

— Вот и я знала его совсем с другой стороны, — вздохнула женщина и вдруг посмотрела на Геннадия с отчаянием. — Гена, но этому есть одно объяснение.

Мужчина пристально взглянул на нее:

— Какое?

— Мы уже говорили об этом. Стас жив и скрывается. — Она дернула плечом. — И ему понадобились деньги, поэтому он забрал все ценное, что у нас было. — Женщина вдруг схватила его за локоть и задышала в лицо. — Гена, ты должен помочь мне. Что, если мы проведем генетическую экспертизу? Какие документы нужно собрать для эксгумации? Что, если гроб вообще пустой?

Он растерянно посмотрел на нее:

— Сейчас это невозможно, Лара. Ну какие у нас основания для эксгумации? Пойди мы в полицию, нас поднимут на смех. Сначала ты опознаешь труп мужа в морге, потом, когда тебе кто-то начинает звонить и дышать, как Стас, ты уже не уверена, что похоронила собственного мужа. Согласись, это выглядит глупо.

— Так что же делать? — Она хрустнула тонкими пальцами. — Я понимаю, нужно подождать. Но я не могу ждать. Завтра мне будет нечего есть.

Геннадий закусил губу.

— Продай дачу, — предложил он. — Одна ты ее не потянешь. Сюда нужно много вкладывать. У тебя хорошая дача, за нее дадут приличную сумму.

Лариса подперла рукой подбородок.

— Нет, — произнесла она почти шепотом. — Это невозможно.

— Невозможно? — Казалось, Геннадия удивил ее отказ. — Почему?

— Я хотела продать ее, потому что еще вчера мне казалось, что я никогда не смогу переступить ее порог, — призналась женщина. — Однако сейчас я поняла, что не стоит этого делать. Здесь прошли лучшие годы моей жизни, здесь я всегда отдыхала душой.

Геннадий улыбнулся.

— Еще минуту назад ты говорила, что скоро тебе будет нечего есть.

— Найду, — уверенно сказала Лариса. — Здесь, в погребе, мешок картошки. Скоро поспеют фрукты, в теплице зреют помидоры и огурцы. Конечно, я пойду устраиваться на работу, но вполне могу продержаться до августа без денег. В мае мы высадили кабачки, баклажаны, тыкву, перцы… В пакетиках на веранде есть еще какие-то семена… Неподалеку от меня живет бабушка, которая разводит кур и держит корову. Иногда она приходила к нам, чтобы обменять десяток яиц на ведро яблок. А молоко предлагала в придачу. Нет, Гена, я не пропаду. Кроме того, в квартире килограммы нетронутой крупы и муки. Захочется хлеба — я сама испеку его.

Мужчина пожал плечами:

— Тебе виднее. Что ж, поехали. — Он встал с кровати. — Или ты хочешь остаться здесь?

— Мы договорились съездить на кладбище. — Лариса тоже поднялась. — Давай не будем ничего отменять.

Геннадий сощурился.

— Даже если там лежит не твой муж?

Женщина дернулась:

— Даже если так. Разве ты не говорил минуту назад, что лучше всего подождать?

— Говорил, — признался Геннадий. — И все же…

— И все же поехали. — Она зазвенела ключами. — Видишь, мое положение оказалось не таким уж сложным. Я вытяну, вот увидишь.

— Желаю успеха. — Мужчина открыл калитку, пропуская ее вперед. — Но поищи получше в квартире и на даче. Не может быть, чтобы исчезло все, причем при таких таинственных обстоятельствах.

Она пожала плечами:

— Давай сейчас не будем об этом.

Машина тронулась, и Геннадий искоса посмотрел на Ларису, сидевшую рядом. Бледность сходила с ее лица, и на впалых щеках обозначился румянец. Он понял: у нее появился смысл жизни. Она хотела разобраться, что к чему.

До кладбища они доехали в молчании. Лариса опустилась на корточки возле свежего холмика. Легкий ветерок трепал лепестки на искусственных цветах венков, и женщина подумала: «Какую загадку ты оставил мне, Стас? Как ее разгадать?» Но мертвые, как известно, молчат.

На соседнем остроконечном дереве смерти, кипарисе, защебетала какая-то птичка.

«Это чья-то душа, — вздохнула Лариса и поднялась. — Если бы люди понимали язык природы! Кто знает, может быть, души умерших действительно вселяются в деревья, животных, птиц. Вдруг индусы не ошибались насчет реинкарнации?»

Геннадий дотронулся до ее локтя:

— О чем ты думаешь?

Она улыбнулась — впервые за несколько дней:

— Да так… Это я о своем.

— Поедем? — нерешительно предложил он. Женщина кивнула:

— Поедем.

Они выехали с кладбища, и Геннадий спросил:

— Куда теперь? Может быть, в кафе?

— Нет, — Лариса покачала головой. — Мне хочется побыть одной. Извини.

— Но ты сама говорила, что дома у тебя нечего есть, — удивился мужчина. — Давай пообедаем, и я доставлю тебя домой.

— Я найду, что поесть, — отозвалась женщина. — Мне действительно нужно побыть одной. И не обижайся.

— Хорошо, — сдался Геннадий. — Как скажешь. Значит, в скором времени ты переедешь на дачу?

Она наклонила голову:

— Да. Там мне будет лучше.

— Ты не понимаешь, на какие трудности себя обрекаешь, — он попытался еще раз увещевать ее. — Послушай меня, продай дачу.

Лариса развела руками:

— Не могу. Тебе этого не понять.

— Ну, бог с тобой, — он притормозил возле ее дома. — Позвонишь мне, когда запланируешь переезд? Кто-то должен тебе помочь.

— Позвоню, — согласилась она, — обязательно.

Кивнув на прощание, Лариса вышла из автомобиля. В глаза ударило июньское солнце. Не оглядываясь, она зашагала к подъезду, вспоминая, как в прошлом году в такие же солнечные июньские деньки они ездили на Южный берег Крыма, где провели несколько дней в частном отеле возле моря. А этим летом не будет никакого Южного берега, и Стаса уже не будет. Или… он все-таки жив?

Как сомнамбула, Лариса вошла в прихожую, и, созвучный ее мыслям, зазвонил телефон. Женщина закрыла уши руками и застонала:

— Стас, если это ты… Оставь меня в покое, не тревожь…

Она упала на кровать, дав себе слово не брать трубку, но телефон все дребезжал и дребезжал, и Лариса, заставив себя встать, потянулась к аппарату:

— Я слушаю.

Женщина ожидала услышать тяжелые вздохи мужа, но, вопреки ожиданиям, слух резанул низкий мужской голос:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — машинально ответила она, гадая, кто находится на том конце.

— Вы супруга покойного Станислава Красовского?

— Да, — подтвердила Лариса. — Простите, с кем я говорю?

— Вы меня не знаете, потому что мы ни разу не встречались, — вежливо отозвался незнакомец. — Я имел дело с вашим мужем. Время от времени он продавал мне вещички, которые ему удавалось купить.

Женщина закусила губу. Если Стас это и делал, он не ставил ее в известность. Впрочем, оно и неудивительно. Если судить по последним событиям, она плохо знала своего мужа.

— Чем могу быть полезна? — поинтересовалась она у незнакомца. Тот немного помедлил, прежде чем ответить:

— Видите ли, неделю назад мы с вашим мужем говорили об одном документе. Станислав согласился продать его, и мы обсудили цену. Сделка должна была состояться на днях. Когда я с великим прискорбием узнал о его гибели, то подумал, что теперь мне предстоит иметь дело с вами. Я готов заплатить вам ту цену, которую предлагал ему, и ни доллара меньше. В конце концов мы, коллекционеры, уважаем друг друга. И если один из нас уходит из этой жизни, это не значит, что мы должны обманывать его семью и наживаться на их горе. Я могу считать, что мы договорились?

Лариса почувствовала, как пылают ее щеки.

— Простите, — сказала она, — сколько вы предлагали моему мужу?

На том конце удовлетворенно хмыкнули:

— Вы ничего не знали о нашей сделке?

Женщина решила: лучше не говорить правду.

— Разумеется, мой супруг все мне рассказал, — произнесла она, стараясь держаться как можно увереннее. — Я хочу проверить вашу честность — только и всего.

— Речь шла о двадцати тысячах долларов за древний документ, — признался незнакомец. — Ну что, я не обманул вас? Древний пергамент… Возможно, он столько не стоит, но я не торговался. Ваш муж хотел избавиться от него, чтобы приобрести одну милую вещичку…

Лариса с горечью подумала, что Стас скрыл от нее и это, и ничего не ответила.

— Так вы согласны? — нетерпеливо спросил мужчина. — Учтите, в нашем городе никто не предложит больше. Или вам нужно время?

— Мне не нужно время, — отозвалась женщина. — Я готова ответить прямо сейчас. Видите ли, я собираюсь сохранить память о муже, поэтому из его коллекции никому ничего не продам.

Он засопел:

— Это ваше окончательное решение?

— Окончательное и бесповоротное.

Услышав эти слова, незнакомец не растерялся.

— Никогда не говори «никогда», — философски заметил он. — Я понимаю, в каком вы сейчас состоянии. Послушайте меня, дорогая, не рубите сплеча. Пусть пройдет время, и вы обдумаете мое предложение на трезвую голову. Я оставлю вам телефон, по которому со мной можно будет связаться. Прошу вас, дорогая, запишите его.

— Я считаю это излишним, — буркнула Лариса. Его назойливость стала ее раздражать. — Мое решение неизменно.

— И все же я настоятельно рекомендую записать его. — Собеседник давил, и она взяла ручку и листок бумаги:

— Ладно, диктуйте.

Женщина механически записала цифры, убежденная, что никогда не позвонит этому надоедливому господину. Конечно, не позвонит, ей ведь нечего продавать. У нее нет никакого документа.

— Записали? — поинтересовался мужчина, окончив диктовать, и она отозвалась:

— Да.

— Я всегда к вашим услугам, — прошелестел он и отключился.

Бросив ручку, Лариса опустилась в кресло. Голова горела, ладони дрожали, и она решила выпить успокоительное. Последние события совсем свели ее с ума. Казалось, еще немного, и она не выдержит непосильной ноши и парадоксов, сыпавшихся со всех сторон. Стас умер, но продолжал звонить, он доверял ей, любил и ценил, но скрывал свои сделки и реальные доходы, клялся, что никогда не оставит ее без средств к существованию — и в результате оставил без копейки.

Лариса усилием заставила себя подняться и пошла на кухню. Здесь, в кухонном шкафу, хранились лекарства. Женщина достала пакет и принялась перебирать коробки и блистеры. Перед глазами мелькали анальгетики и антибиотики, старые и новые названия, но нужного лекарства не было. Лариса напряглась, вспоминая, куда могла его положить, и память услужливо подсказала: оно мирно покоится в спальне, в тумбочке. Улыбнувшись, она вскочила, бросилась в комнату и выдвинула ящик тумбочки. Лекарство действительно лежало там, рядом с пустыми тетрадными листками, положенными в тумбочку ее мужем неизвестно зачем. Женщина взяла таблетки и заметила в углу ящика какую-то жестяную коробку, но не от леденцов, гораздо меньше, старую, квадратную, с выступившей ржавчиной. Вытащив ее, Лариса прищурилась. Она была готова поклясться, что никогда прежде ее не видела. Может быть, Стас положил эту вещь сюда перед командировкой?

Осторожно, словно боясь сломать незнакомый предмет, женщина открыла коробку и вытащила маленький ключ. Он тоже был ей незнаком. Такой ключ однозначно не открывал ни одну дверь в ее квартире или на даче. Медленно положив его на тумбочку, Лариса вздохнула. Вот и еще одна загадка. Что это за ключ и почему Стас положил его в жестяную коробку? Может, она все же ошибается и в доме есть замок для этого сокровища?

Женщина обхватила голову руками, напряженно думая, что же отворяет этот ключ, а потом заметалась по комнате в поисках замка, который, конечно, так и не нашла. Нет, этот ключ совершенно точно не подойдет ни к одной двери. Он подошел бы к старой швейной машинке, которая когда-то стояла у ее бабушки, или к секретеру, но таких вещей у нее не было. Может быть, Стас приобрел что-то, но не сказал ей? Может быть, это что-то все же стоит на даче?

Она потянулась за сумкой, собираясь ехать, и с неудовольствием пересчитала мелочь, зазвеневшую в кошельке. Наличность позволяла доехать на маршрутке только в один конец, обратно придется трястись в переполненном троллейбусе, до остановки которого тащиться полчаса. Но ничего, она выдержит. Может быть, даже не вернется домой, а останется на даче. Да, скорее всего, так и нужно сделать.

Женщина вышла из квартиры, закрыв дверь, и столкнулась на лестничной клетке с соседкой. Пожилая степенная дама лишь кивнула, ни о чем не спросив, и сочувственно посмотрела на Ларису. Та кивнула в ответ, благодарная за то, что соседка ничем не поинтересовалась, и сбежала по лестнице. Соболезнования, даже сказанные от чистого сердца, резали душу на кусочки.

Маршрутное такси останавливалось неподалеку от ее дома, и Лариса быстро оказалась в пахнувшем потом салоне. Ехать было полчаса. Выйдя, Лариса зашагала к дому. Навстречу ей попадались машины и одиноко идущие дачники. Прошуршал внезапно вынырнувший из кустов велосипедист с рюкзаком на спине, делавшим его похожим на горбуна… Многие круглый год жили на своих участках, подключив отопление, но они со Стасом предпочитали цивилизацию, хотя их дом был всем оборудован. Если она планирует жить на даче, ей придется привыкать к одиночеству. Ну и пусть, сейчас ей никто не нужен.

В своих мыслях подойдя к калитке, женщина сунула ключ в замок и в ужасе отпрянула. Дверь, скрипнув, сразу поддалась, оказавшись отпертой. Лариса сделала несколько шагов назад, собираясь позвать кого-нибудь, но потом справилась с собой и вернулась. Страхи показались ей необоснованными. Она уже не помнила, закрывала ли калитку сегодня утром. Кажется, нет. Кажется, Геннадий о чем-то спросил ее, и она забыла это сделать. Успокоив себя таким образом, Красовская подошла к калитке, смело открыла ее и, оказавшись на участке, зашагала к дому по каменистой оранжевой дорожке. Дверь на веранду тоже была открыта, но Лариса только пожурила себя за забывчивость. Разумеется, ей сейчас тяжело, но нельзя забывать об элементарном.

Она прошла в коридор, толкнула дверь на кухню и замерла. За белым кухонным столом сидел Стас в спортивном черном костюме с белыми лампасами на штанах (именно в нем, не ожидая гостей, супруг всегда щеголял на даче) и пил чай из своей любимой кружки, той самой, которую Лариса подарила ему на день рождения. Увидев жену, он улыбнулся и подмигнул, но она, закричав, бросилась бежать и опомнилась только за поворотом. Женщина прислонилась к толстому растрескавшемуся стволу шелковицы, прячась от удивленных взглядов дачников, и перевела дух. Самые страшные опасения подтвердились. Стас жив. Может быть, не следовало убегать? Может быть, он хотел все объяснить? Что же делать? Вернуться? Нет, нет, она не может, она боится… Боится общаться с ним одна. К тому же ей казалось странным, что муж не догнал ее (он всегда хорошо бегал) и не объяснил причину своего поведения. Что ж, пусть с ним пообщается его лучший друг.

Геннадий сразу отозвался на звонок, словно ждал этого, и Лариса сбивчиво начала:

— Гена, произошло… в общем, ты, наверное, догадываешься, что произошло. Я на даче. Стас жив.

Минуту Геннадий молчал, словно переваривая информацию, потом поинтересовался, растягивая слова:

— Стас жив? Он сейчас рядом с тобой? Извините меня оба, но трудно поверить в воскрешение человека, которого ты вчера хоронил. Будь добра, дай ему трубку. Ох, и отхватит он у меня…

— Я не смогу дать ему трубку. — Лариса задыхалась, но постепенно к ней начало возвращаться самообладание. — Увидев его на кухне, я испугалась и убежала.

— Что же он делал на кухне? — недоверчиво спросил Геннадий. По его тону женщина чувствовала: он снова сомневается в ее словах. — И почему ты сбежала? Разве ты не говорила мне, что не уверена в его гибели? Уж не…

Подозревая, что он хочет сказать дальше, женщина выкрикнула в трубку, не обращая внимания на прохожих:

— Не считай меня идиоткой… сразу после нашего с тобой прощания я решила переехать на дачу. Когда я туда приехала, увидела, что калитка распахнута… — Она провела рукой по лбу. — Теперь я вспомнила, что закрывала ее. Ты это должен помнить…

Он немного помолчал, но согласился:

— Да, ты ее закрывала…

— Дверь на веранду я всегда запираю автоматически, — продолжала Лариса. — Так вот, не только калитка, но и дверь на веранду была открыта. Войдя в дом, я увидела на кухне Стаса. Он сидел и пил чай.

— Ну хорошо, хорошо, успокойся. — Он начинал сдаваться. — Что было дальше?

— Я испугалась, — выдохнула Лариса. — Я сильно испугалась… Одно дело — не верить в его смерть в разговорах с другими, а другое — увидеть его воочию. Есть разница, согласись.

— Все понятно, — отозвался Геннадий. — И теперь ты хочешь, чтобы я приехал и чтобы мы вместе убедились в его воскрешении, верно?

— Да, я хочу, чтобы ты приехал, — подтвердила женщина. — Чтобы мы убедились не в его воскрешении, потому что это заявление сделает нас посмешищем, а в том, что он вовсе не умирал.

— Хорошо, — коротко бросил мужчина. — Где ты сейчас?

— Я буду ждать тебя на остановке, у поворота на нашу улицу, — пояснила Лариса.

— Буду через двадцать минут, — отчеканил Геннадий и отключился.

Бросив телефон в сумку, женщина села на скамейку, выкрашенную ужасной зеленой краской, и задумалась. Наглые сизые голуби копошились у нее в ногах, и она не обращала на них никакого внимания. Все произошедшее снова казалось сном, и она мечтала проснуться. Когда друг мужа внезапно возник перед ней, Лариса покачнулась и чуть не упала.

— Осторожно. — Геннадий поддержал ее за локоть. — Ты такая бледная, просто жалко смотреть. Ты уверена в том, что видела его?

Лариса крепко вцепилась в его руку.

— Я уверена, — прошептала она. — Пойдем, Гена. Ты сам убедишься в этом.

Они сели в машину, и Геннадий подъехал к калитке. Припарковавшись, он помог жене друга вылезти из автомобиля.

— Значит, ты утверждаешь, что калитка была отперта? — Мужчина толкнул ногой дверь, но, вопреки ожиданиям, она не поддалась. Геннадий толкнул ее еще раз — и тот же результат. Когда он многозначительно посмотрел на Ларису, она сжала кулаки и бросилась к калитке. Но и ей не удалось открыть дверь.

— Что за черт? — Женщина растерянно озиралась по сторонам. — Она была… Тут было…

— Доставай ключ. — Мужчина протянул руку, и Лариса послушно положила ключ на его широкую ладонь.

— Я клянусь, дверь была отперта.

Он махнул рукой и вставил ключ в замочную скважину. Войдя на участок, они оба в молчании зашагали по дорожке. Когда мужчина взялся за дверную ручку веранды, хозяйка дачи съежилась. Она чувствовала, что за этим последует.

— Закрыто, — констатировал он и повернулся к Ларисе: — Отворяй, девушка.

Она послушно повернула ключ в замке. Когда они оказались на кухне, разумеется, никакого Стаса там не было.

— Говоришь, он пил чай? — Геннадий подошел к электрическому чайнику, стоявшему на полке кухонного шкафа, и потрогал его. — Холодный. Судя по пыли, его давно не включали. — Он провел пальцем по скатерти на столе. — Здесь тоже пыль. Не похоже, чтобы кто-нибудь сидел на этом месте.

Лариса сжимала и разжимала руки.

— Я не знаю, как это объяснить, — наконец простонала она. — Клянусь тебе, что двери были открыты, а мой муж сидел на кухне. Я не сумасшедшая, Гена. Я видела Стаса, как тебя сейчас.

Геннадий обнял ее за плечи.

— Никто не считает тебя сумасшедшей, — проговорил он, но по его лицу Лариса видела: друг мужа лжет. — Тебе так много пришлось пережить…

— Не надо лгать мне в глаза, — бросила она. — Отвези меня домой… Я не смогу здесь оставаться.

Мужчина кивнул:

— Как скажешь. Но я бы на твоем месте не боялся. Это кошмары, которые скоро пройдут.

Лариса с горечью посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала:

— Пусть так… — она направилась к двери, но вдруг остановилась и замерла: — Гена, Стас никогда тебе не рассказывал о старинном документе, написанном на пергаменте?

Мужчина наморщил лоб:

— Нет. А что за документ? Ты нашла его в квартире?

Она покачала головой:

— Нет, я ничего не находила. Сегодня мне позвонил один человек и сказал, что Стас собирался продать ему какой-то документ за большую сумму. Он попросил об этом меня, но я категорически отказала.

— Отказала? — В глазах Геннадия вспыхнул интерес. — Почему? Тебе ведь нужны деньги.

— Во-первых, как уже было сказано, я не нашла никакого документа, — повторила она. — Во-вторых, даже если бы я это сделала, то не смогла бы никому его продать. Документ — единственная ценная вещь, оставшаяся от мужа. Должно же мне хоть что-то напоминать о прошлой жизни!

— Понятно, — кивнул Геннадий. — А ты хорошо искала? Что, если он здесь, на даче?

— Если он хранился на даче, тогда ясно, почему приходил Стас, — сказала Лариса. — Ему нужен был этот пергамент.

Мужчина отвел глаза:

— Не буду спорить. Знаешь, у меня предложение. — Он дотронулся до ее руки. — Давай здесь все хорошо обыщем. Вдруг нам повезет, и мы найдем документ.

— Не найдем, — безрадостно бросила Лариса. — Стас забрал его. И это ему ничего не стоило, он знал, куда его спрятал.

Геннадий скривился:

— Это все твои предположения. Почему бы нам не попробовать? — Он дружески улыбнулся, и женщина немного оттаяла. — Я бы сам все перевернул, но мне, как ты понимаешь, неудобно вторгаться в ваш мир. Так что руководи, а я тебе помогу.

Женщина кивнула:

— Ладно.

Вдвоем они перевернули всю дачу, обшарили укромные уголки, но ничего не нашли.

— Я же говорила… — Усталая женщина присела на диван. — Здесь ничего нет.

— А в квартире ты все хорошо осмотрела? — не унимался Геннадий.

— Я осмотрела, но не могу сказать, чтобы особо тщательно, — протянула Лариса. — Впрочем, все места, куда муж мог его спрятать, были обысканы.

Он хихикнул:

— Я уверен, что не все. Слушай, мой тебе совет. — Его лицо посерьезнело. — Придешь в квартиру — переверни все. Если ты веришь моей интуиции — а она проверена годами, — документ где-то у вас. Что-то подсказывает, что Стас не брал его. В противном случае тебе бы никто не позвонил.

— Стас мог связаться с ним сегодня, — не соглашалась Лариса, но и Геннадий не сдавался:

— У тебя не особняк с двадцатью комнатами, чердаком и подвалом, — буркнул он. — Провести еще раз хороший обыск ничего не стоит.

Она махнула рукой:

— Хорошо. Поехали.

— Поехали. — Он наблюдал, как женщина запирает сначала веранду, а потом калитку. Она заметила это и усмехнулась:

— Не доверяешь?

— Ну почему же, — смутился Геннадий. — Вполне доверяю. Просто все, что происходит с тобой, выше моего понимания.

— Ясно. — Лариса села в машину. — Надеюсь, в следующий раз ты мне поверишь.

Он поддакнул и повернул ключ в замке зажигания. Всю дорогу до дома они ехали молча. Лишь у подъезда Лариса вспомнила про ключ, который она отыскала в старой тумбочке, но не стала говорить об этом Геннадию.

«Я не внушаю ему доверия — что ж, в таком случае, прощайте, господин Быстров. Больше откровенничать с вами я не буду». — Она протянула ему руку, которую Геннадий растерянно, по-мужски пожал, и произнесла:

— До свидания.

— Звони, если что, — доброжелательно ответил он, уже не напрашиваясь в гости, за что Красовская была ему благодарна, и вскоре его машина скрылась в арке.

Прежде чем подняться в квартиру, Лариса немного посидела на скамейке, удивляясь, почему нет бабушек-завсегдатаев, каждый день перемывавших кости соседям и вообще всем, кто попадал в поле их зрения. Да и в самом дворе было непривычно тихо, не слышалось детского смеха и неторопливого разговора молодых мам. Когда из арки вышел высокий человек в пайте с капюшоном, она подумала, что незнакомец одет не по погоде. С мыслями о Стасе женщина потеряла осторожность и будто очнулась от оцепенения только тогда, когда незнакомец направил на нее пистолет. Лариса истошно закричала, и звук выстрела потонул в крике женщины. Что-то, как укус пчелы, обожгло правую ногу, и Красовская бросилась бежать, столкнувшись в подъезде с юркой соседкой, типичной Мариванной, с двумя кошелками в руках вынырнувшей из глубины коридора и удивленно посмотревшей на нее.

— Что случилось, милочка? Боже, у вас по ноге течет кровь.

Лариса ничего не ответила. Она быстро, как мышь, юркнула в свою квартиру и, включив свет, осмотрелась по сторонам. Все лежало и стояло на своих местах. Она подбежала к телефону и набрала 102.

— Сообщите, пожалуйста, майору полиции Никитину, что в Красовскую только что стреляли.

Глава 5

Понт Эвксинский, II век до н. э.

Митридат, впервые ступивший на корабль, наслаждался морским путешествием. Наставники скрыли от него существование тавров, и он, подолгу стоя на верхней палубе и слушая ритмичные звуки флейты, смотрел на море, дивясь его изменчивости и красоте. Да, мать была права, когда говорила, что море разное. По ее словам, берега ее родины омывала нежно-голубая вода, цвета аквамарина. Понт Эвксинский поражал темно-синей водной гладью. Маленькие пенистые волны напоминали барашков, забавлявшихся на поверхности. К горизонту море чернело, и солнечная дорожка золотила водные дали. Митридату казалось, что нет более тихого и спокойного места, чем море, и, когда на горизонте появились пять парусных судов, он совсем не испугался.

В отличие от мальчика по кораблю эхом прокатились какие-то непонятные команды, флейтист заволновался и заиграл быстрее, гребцы сильнее заработали веслами. Аной о чем-то переговаривался с начальником гребцов и выглядел встревоженным. Мальчику была непонятна его тревога. Он слышал, как Тирибаз расхваливал корабль. Неужели какие-то небольшие, вытянутые в длину суденышки могут его потопить?

Тирибаз, Моаферн и Сисина выбежали на палубу и встали рядом с мальчиком. Они напряженно вглядывались в даль, их мужественные лица побагровели, глаза затуманились.

— Тавры! — закричал Аной, и в его голосе слышалось отчаяние. — Приготовиться к бою!

И тотчас зашуршали, забегали по кораблю матросы, смуглые загорелые спины гребцов словно покрылись жиром, заблестели, пот струился ручьями. Ветер раздувал паруса, наполнял их силой, как гигантские крылья, и корабль словно воспарил над морем.

— Уходим, уходим! — радостно закричал Митридат и тут же осекся. Из-за скалы, торчавшей в море, как голое дерево с отрубленными ветками, появилось еще одно судно. Оно шло наперерез «Карфагену». Мальчик видел, как полуодетые люди натянули тетиву луков, готовясь поразить цели. Аной, тяжело дыша, подошел к Тирибазу и прошептал:

— У нас есть возможность спастись, если мы изменим курс.

Мужественный воин удивленно посмотрел на своего приятеля, и в глазах его вспыхнули огоньки:

— Изменить курс — это как?

— Мы не пойдем в Херсонес, возьмем севернее, — пояснил капитан. — Тогда триера убежит от их судов. Иначе они возьмут нас на абордаж.

Моаферн, которому не нравился разговор, не преминул вмешаться.

— Разве триера не славится высокими бортами? — поинтересовался он. — Разве мы не раскидаем тавров, когда они рискнут захватить судно?

Аной покачал головой:

— Нет, у нас ничего не получится. Тавры всегда берут бесстрашием и количеством. Думаете, они выставили против нас весь свой флот? Как бы не так! К сожалению, мы идем вдоль скалистого берега с множеством бухточек. Я голову дам на отсечение, что в некоторых из них притаились как лодки, так и суда. Нет, у нас одна надежда спастись самим и спасти корабль. Я не знаю, куда нас вынесет, но от тавров мы спасемся.

Сисина, Моаферн и Тирибаз переглянулись, и Митридат понял, что храбрые воины готовы дать бой и отступление считают позорным, недостойным для себя. Аной тоже разгадал их мысли и осторожно положил руку, как ручьями, изрезанную голубыми венами, на мускулистое плечо друга.

— Представляю, Тирибаз, как тебе не хочется показывать им спину, — заметил он с грустью. — И мы ни за что не убежали бы, не будь мы в море. Ты не знаешь морских сражений, приятель, а мне они ведомы. Поверь, я предлагаю единственно правильное решение.

Тирибаз потер шрам, закусил губу и отвернулся. Сисина вздохнул, дотронувшись до лысины, сверкавшей на солнце:

— Делай как знаешь. В конце концов мы твои гости.

Аной знаками подозвал команду, велев поменять курс. Триера тяжело развернулась, будто сама противилась бегству, и устремилась на север. Митридат услышал, как тавры громко кричали им вслед и посылали стрелы, которые лишь царапали плотную обивку корабля. Кровожадный народ, наверное, пообещав умилостивить свою богиню многочисленными жертвами, потихоньку отстал, словно растворился в туманной дымке, и величественный корабль, рассекая носом воду, продолжил путь в одиночестве.

Наутро Аной решил пристать к берегу, выбирая подходящую гавань. Запасы еды еще оставались, а бочки с водой совсем опустели. Капитан надеялся, что в горной местности они обязательно набредут на родник с хрустальной водой и наполнят бурдюки. Триерарх даже подумывал о том, чтобы разыскать какое-нибудь селение. Он обговорил это с командой, и на берег решили отправить, кроме него, флейтиста и начальника гребцов. Митридат, услышав это, гневно поднял брови.

— Почему ты не спросил, не хочу ли я ступить на берег этой неведомой мне земли? — поинтересовался он, и в его звонком подростковом голосе послышались недетские нотки. — Я царь, и ты должен был в первую очередь посоветоваться со мной.

Аной усмехнулся и тряхнул длинными седыми волосами:

— Ты не мой царь, мальчик. Твое Понтийское царство за много горных хребтов отсюда. И не разговаривай со мной так. Я дал тебе приют на своем корабле, а ты ведешь себя как негостеприимный варвар.

Щеки Митридата вспыхнули, заалели гневным пламенем, и он с достоинством отвернулся. Аной посмотрел на Тирибаза, как всегда, в волнении потиравшего шрам.

— Ты считаешь, мне нужно было включить вас в число тех, кто спустится на землю?

Воин пожал плечами:

— Ты вправе принимать собственные решения, поскольку ты хозяин, — ответил он, — но этот мальчик упрям и любознателен. Я думаю, нам стоит пойти с вами.

— А если это опасно? — Аной откинул прядь волос, которую неуемный ветер совал ему в глаза. — Не вы ли говорили, что хотите спасти Митридата? А теперь, возможно, толкаете его на гибель. Пусть идет с нами, я не возражаю, но с этого момента я снимаю с себя всякую ответственность за его безопасность.

Митридат, находившийся неподалеку и жадно вслушивавшийся в каждое слово, встрепенулся и по-мальчишески подпрыгнул и хлопнул в ладоши.

— Вот теперь ты говоришь дело. — Он подмигнул Аною весело, по-дружески. — Когда мы выступаем?

— Да пожалуй, не будем терять времени, только пришвартуемся, — решил капитан. — Вон та тихая бухточка нам подойдет.

Корабль уже направлялся в бухту, будто созданную природой для того, чтобы усталое судно, найдя здесь покой и прекрасное укрытие от непогоды, отдохнуло. «Карфаген» бросил якорь в воду, гладкую, как полотно, не потревоженную даже малой рябью, ласково омывавшую прибрежные камни, будто новорожденного ребенка, и казалось, будто от ее прикосновения пузырьками вырывается из водорослей, плотно облепивших камни, жизнь. Тотчас спустили лодку, и шестеро гребцов почти без усилий доставили пассажиров на берег.

Митридат, опередив Аноя, первым прыгнул на белоснежную гальку, немного замочив сандалии. Следом за ним, стараясь не отставать, на берег ступили его наставники и команда судна из трех человек. Все путешественники были вооружены луками, за спиной болтались колчаны, а Сисина прихватил свой меч, не раз выручавший царедворца в трудных ситуациях. Тирибаз, прижав палец к обветренным губам, призывая спутников к молчанию, будто обезьяна, вскарабкался на скалу и, пригнувшись, стал обозревать окрестности. Увиденное его порадовало. Метрах в трехстах от бухточки текла горная речонка с чистой водой, именно такой, какой можно было наполнить опустевшие бурдюки. Река будто надвое делила зеленую долину, пустую, без единой хижины. Заросшая сорняками тропинка, еле заметная глазу, зигзагом вгрызалась в склоны небольших холмов. В таких местах, как подсказывал опыт, всегда водились дикие козы, зайцы, лисы, которые не боялись людей, и путешественники без опасных приключений могли запастись и едой.

Когда Тирибаз слез со скалы и рассказал о том, что ему удалось увидеть, Аной дал команду двигаться к горному потоку. Его воины шли осторожно, но камни все равно скрипели под сандалиями, нарушая странную, какую-то первозданную тишину, царившую во времена Хаоса. Не было слышно веселых переливов птичьих голосов, лишь одинокий коршун парил над ними, будто предупреждая о беде, дикие козы с козлятами — обитатели подобных мест — не попадались на глаза. Осторожному Моаферну это показалось странным.

— Мне кажется, мы попали в недоброе место, — пробормотал он себе под нос, боясь выглядеть трусом. — Так тихо бывает только в царстве мертвых, да и то когда туда попадает человек из другого мира. Я бы повернул назад и поискал что-нибудь более безопасное. — Эту фразу он сказал громче, и Тирибаз, обернувшись, с удивлением посмотрел на друга.

— Что же тебе не нравится, Моаферн? Прежде чем вести сюда отряд, я изучил окрестности.

— Тишина не нравится, — буркнул воин. — И ощущение такое, будто за нами следят.

Сисина махнул коричневой от загара рукой:

— А, перестаньте. Вокруг ни одной живой души.

— Сомневаюсь, — прошептал великан Моаферн, вытирая пот с широкого лба, и словно в подтверждение его слов из-за пригорка, покрытого пожухлой травой с запахом соломы, вышло маленькое, но вооруженное до зубов войско. Воины, небольшого роста, в конусообразных шлемах, черноглазые, смуглые и черноволосые, держали наготове луки с натянутой тетивой, их лица выражали решимость и злость.

— Тавры! — испуганно прошептал Аной. — Мы попали к таврам! Но я же изменил курс! Мы не должны были…

Спутники остановились как вкопанные, забыв про свое оружие. Да и могло ли оно пригодиться сейчас, когда явно воинственный народ готовился защищать свою землю? Митридат, впервые почувствовав, как все его тело окутывает леденящий страх, не отрываясь смотрел на черноглазого лучника, почти своего ровесника, готового поразить сердце царя меткой стрелой. Он закрыл глаза, чтобы не видеть белозубый оскал противника, его искаженное злобой лицо, и открыл их только тогда, когда услышал старческий дребезжащий голос, донесшийся до него словно из царства Аида:

— Подойдите сюда, не бойтесь. Мы не причиним вам зла. Среди вас — будущий царь, которому суждено прославиться по всему побережью и помочь нам. Митридат, иди ко мне.

Мальчику показалось, что перед ним появился, будто ниоткуда, худой изможденный высокий старик с длинной белой бородой. Редкие клочья волос покрывали гладкий коричневый череп. Длинный, до земли, белый хитон с золотой пряжкой на плече болтался на высохшей фигуре. Лицо сморщилось, напоминая печеное яблоко, и лишь глаза, огромные, умные, проницательные, с необычным блеском, делали его живым и молодым. Митридат увидел, как воины почтительно склонили головы и опустили луки. Старец шел к нему, улыбаясь, показывая прекрасные белые зубы, подзывал его, но будущий царь медлил. Кто этот человек? Что ему нужно? Откуда он знает его имя?

Старец подошел ближе, взял его за ледяную руку и ответил, словно прочитав каждый из вопросов, крутившихся в голове мальчика:

— Я Верховный жрец Адамант. Ты попал не в страну тавров, которые непременно принесли бы вас в жертву Деве. Ты и твои спутники в стране аспургиан. Слышал ли ты что-нибудь о нашем народе?

— Да. — Голос Митридата прозвучал так, словно речь требовала от него отчаянных усилий. — Вы — маленький народ Кавказа. И вас боятся.

Адамант наклонил голову:

— Сказать тебе, почему нас боятся? Многим из нас ведомо то, что неведомо вам. Вот, например, ты подумал, откуда мне известно твое имя и то, что ты будущий царь? Я обладаю даром ясновидения, многое знаю и умею. Если твои спутники согласятся остаться у нас до твоего совершеннолетия, я передам тебе многие свои секреты, и один из них — бессмертие.

— А если мы не согласимся? — Тирибаз изо всех сил демонстрировал храбрость, но даже у него, бывалого воина, зубы выбили дрожь и даже прорвали кожу на губе. Красная струйка потекла по подбородку, и он торопливо смахнул ее грязной рукой. Старец же был спокоен. Так спокойны вековые вершины гор, которые сокрушит разве что разгневанный Гефест.

— Тогда мы принесем вас в жертву Дионису, — ответил он, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Хотите ли вы этого?

Воины молчали.

— Что будет с кораблем? — вставил Аной, нервно дергавший бороду.

Адамант улыбнулся:

— Мне не нужны твои люди, Аной. Вы пополните запасы воды, мы дадим вам мясо, хлеб и вино, и вы поплывете к Херсонесу. Обещаю, тавры вас не потревожат. В этом году тебе будет сопутствовать удача, ничего не бойся.

Капитан посмотрел на Тирибаза.

— С твоими друзьями тоже ничего не произойдет, — пообещал верховный жрец. — Они пробудут семь лет здесь, а потом вернутся в Понтийское царство, и Митридат без всяких усилий сядет на трон. Ну что вы на это скажете?

Наставник Митридата встретился глазами с Адамантом, и несколько минут два сильных человека испытывали друг друга взглядом. Что-то подсказывало Тирибазу: старик не обманывает. Нужно принять его приглашение.

— Мы остаемся. — Наставник царя повернулся к Аною: — Так будет лучше.

— Да, так будет лучше, — подтвердил Адамант и распорядился: — Наполните водой бурдюки наших гостей и принесите им мешки с едой.

Отряд аспургиан подчинился ему беспрекословно, и вскоре корабль, нагруженный припасами, отплывал в синюю даль. Аной, с развевавшейся на ветру длинной бородой, долго смотрел на берег неведомой страны, несмотря на то, что он опустел сразу же после выхода триеры в море. Совесть не давала ему покоя, и он успокаивал себя лишь тем, что удалось избежать кровопролития.

Дивноморск, 2017

Никитин, более взволнованный, чем в тот, первый приезд, ходил по комнате из угла в угол.

— Значит, вы хотите сказать, что вас пытались убить?

Этот вопрос, заданный уже пятый раз, вызвал в Ларисе глухое раздражение. Прижимая к ранке ватку, смоченную спиртом (к счастью, пуля лишь скользнула по коже), она стремилась унять дрожь во всем теле.

— Нет, тот парень, вероятно, хотел поцеловать меня в маковку. Такой ответ вас устраивает?

Он ничего не ответил, и Лариса кинулась в бой:

— Я уже битых двадцать минут рассказываю вам, как он прицелился в меня и выстрелил.

— И пуля застряла в доске скамейки, — констатировал майор, смахнув с прямого носа мутную каплю пота. — Он изначально целился в ноги, значит, не хотел убивать. Так ведут себя, когда хотят напугать. Отсюда возникает вопрос — зачем?

Подошедший к нему молодой белобрысый оперативник с курносым носом, усеянным конопушками, протянул пулю с победоносным видом:

— Вот она, голубушка. Достали…

— Отдай экспертам, они знают, что дальше делать. — Майор, здорово смахивавший на терминатора в исполнении Шварценеггера, повернулся к ней: — Лариса, я не первый год в полиции, и интуиция меня давно не подводила. Вы что-то скрываете, как пить дать. Это может помешать нашему расследованию.

Она секунду собиралась с духом, прежде чем выпалить в его квадратное бесстрастное лицо:

— Мой муж жив. Он ведет какую-то игру, смысл которой я не могу разгадать.

Все же перед ней стоял не робот, а человек из плоти, крови и нервов, и на его лице отразилось удивление:

— Ваш муж жив? Быть этого не может. Вы сами опознавали труп.

— Я опознавала нечто без лица, с искривленным пальцем, коих, может быть, десятки, — выдохнула Красовская. — Его хоронили в закрытом гробу, а потом могильщик сказал мне, что гроб был очень легким, будто пустым. Но это еще не все… — Лариса нервно застучала кулачком по полированной поверхности стола. — На следующий день мой муж позвонил мне по городскому телефону. Нет, он ничего не сказал, просто дышал с хрипом. Только не спорьте, что это мог быть кто угодно. Я прожила с ним пятнадцать лет и знаю, как дышит аллергик-муж.

— Разве не все аллергики дышат одинаково? — поинтересовался Никитин. Лариса покачала головой, медные волосы блеснули в лучах солнца золотом:

— Не все. Вам не понять. Ладно, как вы отнесетесь к тому, что я видела его на даче?

Сергей подался вперед:

— И что он сказал?

Женщина закусила губу и отвернулась:

— Ничего… Я испугалась и убежала. Может быть, вы такой смелый, что сказали бы привидению: «Убирайся к черту», а я не обладаю железными нервами. Поэтому я позвонила его приятелю Геннадию Быстрову, и мы вместе вошли в дом.

— Там его, конечно, не было… — пробормотал майор.

— Конечно, — поддакнула Красовская. — Тем не менее я не сумасшедшая и требую эксгумацию. Если результаты покажут, что похоронили не моего мужа, я объявлю его в розыск. У меня такое чувство, будто он сбежал, оставив меня без средств к существованию. Исчезли его коллекция и деньги. Вы должны помочь мне выяснить, почему он это сделал. Поможете?

Шварценеггер вздохнул:

— Боюсь, нет. Понимаете, Лариса, все, о чем вы просите, не так легко осуществить. Для эксгумации нужна веская причина. О чем же будем говорить мы? О звонках? Об исчезнувших драгоценностях? Спорим, вы не обратили внимания, брал ли их муж перед командировкой?

— Не обратила, — обреченно произнесла женщина и опустила голову.

— Вот видите, — сказал майор как можно мягче.

— Значит, у меня нет шансов докопаться до истины… — Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Никитин собирался еще что-то добавить, но мобильный помешал ему это сделать.

— Слушаю, — буркнул он в трубку и услышал веселый голос эксперта Владимира, считавшегося лучшим в городе.

— Слушай, слушай. А пульку-то ты нам сегодня подсунул интересную. Ее хозяин, пистолетик, засветился в девяностые, в ходе криминальных разборок. Такой же пулей был убит ювелир Гройсман на Гоголя. Помнишь? Нарезочки характерные, их никуда не спрячешь.

Никитин побледнел:

— Ты уверен?

— Как и в том, что разговариваю с тобой, — успокоил его Владимир. — Впрочем, приезжай и посмотри сам.

Он отключился, а Никитин сел на корточки перед Ларисой и взял в свои широкие ладони ее крошечную ручку.

— Вы уверены, что у вас не сохранилось ни одной антикварной вещи? — спросил он. Его голос звучал мягко и грустно. Она покачала головой:

— К сожалению.

— Вы должны быть предельно осторожной, по возможности не выходить на улицу и если что, звонить мне, — предупредил Сергей и сжал ее ладонь. — Возле вас действительно какая-то возня, пока не пойму какая. Будем действовать сообща. Обещаю вам приложить все силы для разгадки этой головоломки. Но и вы постарайтесь вспомнить все, что казалось вам странным. Если кто-то позвонит — сразу ставьте меня в известность. Если решите выбраться — дадим охрану.

— Хорошо. — Красовская вдруг почувствовала, что чертовски устала. — Я все сделаю, как вы просите. А теперь оставьте меня, если это все.

К ее удивлению, он не возражал.

После его ухода Лариса облегченно вздохнула и заметалась по комнате. Как сказал роботообразный майор? Какая-то возня, тайна? Ее охватило дикое желание разгадать хотя бы часть тайны, которую оставил ей Стас, а это можно было сделать, только определив, что за ключ хранился в самой обычной тумбочке. Об этом ключе никто не должен знать, даже Никитин. Черт его знает, можно ли ему доверять на все сто?

Женщина обшаривала потайные углы, стараясь найти тайник с замком, но ей так и не удалось этого сделать. Провозившись почти до семи вечера, она обессиленно рухнула на диван, в голове крутилось множество мыслей. Вспомнилось горьковское «а был ли мальчик?». Может быть, тут то же самое? А был ли замок? Мало ли что за ключ покоился в тумбочке. Может быть, от швейной машины покойной свекрови… Немного поразмыслив, она почти сдалась, но какое-то шестое чувство приподняло ее с дивана и снова бросило на поиски. Теперь женщина искала не только замок. Она решила изучить все документы, которые остались после Стаса. Перебирая листы из шкафа, она наткнулась на один, очень ее заинтересовавший. Это была доверенность, выписанная Стасом на ее имя, и об этой доверенности она прежде не знала и не ведала. Заверенный нотариусом — все как полагается, — документ гласил, что Лариса Александровна Красовская имеет право распоряжаться ячейкой в Инвест-банке.

Прочитав это, Лариса похолодела, и трудный пазл сложился сам собой. Так вот откуда, оказывается, ключ! Она искала на даче, перерыла всю квартиру, а он всего-навсего от банковской ячейки, о которой она ничего не слышала и которую Стас предоставил в ее полное распоряжение. Интересно, что там хранится? Может быть, он поместил туда дорогой антиквариат? Но зачем? Разве муж знал, что утонет? Или… не утонет, она уже запуталась в своих мыслях.

Женщина хотела немедленно бежать в банк, чтобы покончить с мучившими ее вопросами, но, взглянув на часы, отказалась от своей затеи. Банк работал до шести, а стрелки медленно и неумолимо приближались к восьми. Что ж, как говорил Остап Бендер: «Сказано — завтра, значит, завтра». Она вдруг почувствовала усталость и желание принять ванну и упасть в постель. Есть не хотелось, и Лариса порадовалась этому. Дома все равно пусто, денег нет, и одна надежда на то, что завтра она обнаружит что-нибудь в ячейке. Что-нибудь, позволяющее существовать дальше. С этими мыслями Лариса приняла ванну, выпила горячий чай и бросилась на кровать. Через пять минут она уже спала крепким сном, и никакие кошмары ее не тревожили.

Глава 6

Кавказ, II век до н. э.

Путешественников поселили в маленькой хижине, притулившейся к горам, и предоставили им полную свободу. Моаферн, Сисина и Тирибаз часами бродили по горам, охотились на косуль, куропаток, готовили пищу, занимались верховой ездой на любезно предоставленных аспургианами лошадях, в общем, бездельничали, как никогда в жизни. Маленький гордый народ, прослывший воинственным, не брал их в походы, да они и не напрашивались. Воспитанием царя тоже никто из них не занимался. Адамант взял его под свое покровительство и даже поселил с собой, в маленькой пещере возле подземного храма. Сам храм Диониса — бога, культ которого проповедовали аспургиане, — показался Митридату неприглядным. На фоне огромных храмов с мраморными колоннами он выглядел жалко и смешно, но это нисколько не умаляло почтения к жрецу и почитания божества.

Храм Диониса был выбит в скале, в центре крошечной комнатушки находился алтарь, коричневый от запекшейся крови. Два раза в неделю здесь совершались жертвоприношения, и невинная кровь пленников или животных обагряла серый камень. Голова Диониса, грубо выточенная из белого валуна, с выпученными глазами и толстыми, как стручки фасоли, губами, равнодушно взирала на кровопролитие. А может, не равнодушно? Во всяком случае, так считал Адамант, и порой в жертву приносились целые семьи, которых после заклания воины закапывали в огромные, специально приготовленные могилы, а головы несчастных бросали в море. Митридата, который сначала скептически отнесся к заявлению жреца о ясновидении, поразило, что старик его не обманул. Он знал о юноше абсолютно все, во всех подробностях. Да, до него могли дойти слухи о том, что Лаодика приложила руку к гибели мужа, но кто мог поведать ему о яде в коричневом сосуде, добавленном в вино?

— Сисина учит тебя, как найти противоядие и уберечься от отравления, — говорил ему Адамант. — Но это тебе не поможет. Есть яды, приготовленные не на растительной основе, а значит, ты от них никак не защитишься. Не стоит травить свой организм малыми дозами, если это бесполезно.

— Что же делать? — спросил Митридат, от волнения хрустя пальцами. — Тогда у моей матери получится отравить меня.

— Ты произнесешь древнюю клятву Дионису и станешь его посвященным, — улыбнулся жрец. — Этот бог защитит тебя и дарует бессмертие и ясновидение. К своему имени ты прибавишь еще одно — Дионис. Ты станешь могучим царем, поработишь многие народы. Грозные римляне будут трепетать при упоминании твоего имени. Да, у тебя будут падения и неудачи, но, как древняя птица Феникс, ты поднимешься из пепла. Да, за это придется платить, не забывая приносить жертвы Дионису, особенно в его праздники. Стоит тебе забыть об этом, пожалев своего врага, — бог покинет тебя. Ты станешь обычным смертным и умрешь, потеряв все.

Митридат внимал старцу, голос которого гремел, как раскаты грома, под сводами пещеры, верил и не верил ему. Отец и мать приобщали его к эллинской культуре, мальчик неплохо знал мифологию, но не считал Диониса, бородатого весельчака, сажавшего виноград, изобретавшего вино, любившего выпить и устраивавшего оргии со своим козлоногим сыночком Паном, могущественнее Зевса или Афины. Лишь от Адаманта он узнал, что этому богу и следует поклоняться больше всего. Это бог умирающий и воскресающий, символ жизни. И из голов пленников, уносимых морем, тоже должна появиться жизнь.

— Да, да, я согласен, — прошептал Митридат, благоговея перед силой веры жреца.

— Тогда завтра на рассвете. — Адамант посмотрел на его указательный палец, украшенный перстнем с выгравированной на нем династической эмблемой Ахеменидов. — Но это украшение — символ твоей принадлежности к царскому роду — навсегда останется в храме.

— Да, — повторил царевич. — Оно останется в храме.

* * *

Всю ночь Митридат не смыкал глаз, ожидая появления Адаманта и посвящения в культ Диониса. Это действо рисовалось ему торжественным, как посвящение в воины. Но лишь первые лучи солнца позолотили горизонт, Адамант, накинувший поверх хитона серую козлиную шкуру, дернул мальчика за плечо:

— Пойдем.

Он повел его за собой, но не в подземный храм, как ожидал царевич, а к дубовой рощице. Между хрупкими деревцами мелькал пролив. Адамант тихо пел на древнегреческом: «Тот, кто не прошел посвящение и не исполнил ритуалы, не обретет бессмертие». Митридату были знакомы слова древнегреческого гимна, только последняя фраза звучала по-другому: «После смерти не обретет блаженства в темных жилищах иного мира». Адамант переделал ее на свой лад, потому что обещал Митридату бессмертие. Исполнит ли он свое обещание? Так ли всемогущ этот человек? Внезапно жрец остановился, словно подслушав мысли царевича, и, отвязав от широкого пояса кожаную флягу, подал ее Митридату и грозно приказал:

— Пей!

Казалось, его черные раскосые глаза метали молнии, налетевший откуда ни возьмись горячий ветер швырнул в лицо юноши горсть серой земли. Дрожащими руками царевич поднес флягу ко рту, сделал глоток и улыбнулся. Адамант угощал его вином, вкуснее которого царевичу не приходилось пить. Это был густой напиток, созданный из сортов лучшего винограда, со сладковатой терпкостью, и мальчик быстро осушил флягу. Вино показалось ему легким, малой крепости, и он удивился, когда ноги стали заплетаться, отказались подчиняться, а голова закружилась и по телу разлилась истома. Но это была приятная истома. Хотелось лечь на изумрудную траву и заснуть, погрузиться в приятные мысли.

— Да будет благословен Дионис, дарующий вино, исцеляющий печаль! — прошептал кто-то над ним и поцеловал царевича в губы.

— Кто ты? — прошептал Митридат — или это ему только показалось? Может быть, какая-нибудь лесная нимфа решила позабавиться с ним? Он попытался подняться, но не смог. Нежные руки (он чувствовал, что это руки женщины или девушки) уложили его обратно на траву и стали снимать одежду, нежно поглаживая гладкие мускулы мальчика. Даже находясь в полузабытьи, Митридат стонал от наслаждения. Он знал, как происходит соитие мужчины и женщины, слышал, какое блаженство испытывают оба, и сейчас кто-то умелый, опытный учил его, как достичь этого ни с чем не сравнимого блаженства.

«Неужели все происходит со мной? — мелькнула мысль. — Или это всего-навсего сон? Если сон, то я не хочу, чтобы он заканчивался». Достигнув вершины экстаза, он закричал, и женские руки погладили его вздыбившееся естество и накрыли одеждой.

— Ты испытал блаженство — значит, тебе будет обещано блаженное существование в этом мире. Ты только что вышел из лона матери-богини — и теперь ты сам бог, участник их вечного пиршества.

Митридат оставался в полузабытьи и не смог сам одеться — ему снова помогли. Теперь его вели по какой-то каменистой тропинке — он то и дело спотыкался, солнце пекло немилосердно, отражаясь в глазах красными кругами, и вдруг неожиданно мальчик оказался во влажной темноте. Он скорее догадался, чем увидел, что это пещерный храм Диониса. Вот и она, статуя божества, оскалилась на него, огромные глаза бога кажутся еще выпуклее. На жертвенном алтаре горит алый, как кровь, огонь, и коричнево-белый молодой бычок со связанными передними и задними ногами тихо мычит, словно уже покорившись печальной участи быть принесенным в жертву.

— Отдай его Дионису! — это уже Адамант, его грубый голос. Митридат готов подчиниться, хотя ему ужасно жаль бычка с человеческими глазами и тоской в них. Он оглядывается в поисках жертвенного ножа, но Адамант качает седой головой:

— Ты приобщаешься к культу великого бога. Напейся его крови.

Царевич понимает, что жрец имеет в виду кровь бычка, однако нож ему не дают и подталкивают к животному все ближе и ближе.

— Смелее! — слышен шелест за спиной. — Вгрызайся в его горло, пройди еще один ритуал.

Мальчик медлит. Отец учил его героизму, а это совсем не героизм — убить беззащитное животное, да еще таким способом. Его поступок не остается незамеченным, и морщинистая рука Адаманта снова подносит флягу к пересохшим губам царевича:

— Выпей!

Он покорно пьет, и им овладевает — нет, не истома и экстаз, а гнев, который он не в силах потушить, гнев всеохватывающий и разгорающийся, как пламя. Из горла Митридата вырывается львиный рык, и он бросается на несчастного бычка, перекусывает артерию на шее, пьет кровь и не может напиться, а потом, как гарпия, терзает куски мяса еще трепещущей жертвы.

— Так титаны рвали Диониса на части, но он возродился! — Жрец уже не говорит, он кричит, сам впадая в экстаз и произнося какие-то заклинания на непонятном языке.

Царевич бьет животное, рвет его плоть, и его самого бьют сзади чьи-то сильные руки, приговаривая, что это символ гонений на Диониса и избиения его последователей. Наконец Митридат изнемогает, падает на мокрый от крови пол храма, и сознание покидает его.

Сколько часов, дней проспал несчастный в тяжелом наркотическом сне — об этом он так и не узнал. Впрочем, для него это было неважно. Он возродился, как Дионис, приобщился к нему, вошел в ранг посвященных! Об этом сказал юноше Адамант, помогая подняться и подавая чашу с кристально чистой холодной водой.

— Ты все выдержал. Теперь ты будешь зваться Митридат Дионис. В твоем царстве тебе дадут прозвище Евпатор. Но это неважно. Именно покровительство Диониса сделает тебя неуязвимым для яда, снабдит даром ясновидения, даст уникальную память, благодаря которой ты выучишь все языки мира. Да что там языки мира! Тебе станет подвластен язык природы. Пойдем, Митридат. Я продолжаю твое обучение.

И он не обманул. Приближенные царевича заметили, что мальчик все схватывает на лету. Правда, у него всегда была хорошая память, но теперь она стала феноменальной, он запоминал все в мелочах и надолго. Языки, особенно древнегреческий, персидский и латынь, он освоил за месяц и приступил к другим, которые тоже дались ему легко. Кроме того, он узнал все растения, всех животных, их повадки, в совершенстве овладел верховой ездой и уже не мог без смеха вспоминать, как его сбросил необъезженный жеребец.

Тирибаз с беспокойством замечал, что Адамант стал для царевича близким человеком, которого его воспитанник беспрекословно слушался, и боялся, что настанет час, когда царевич откажется возвращаться на родину. Однако когда шесть с половиной лет пролетели как год, Адамант сам напомнил юноше, превратившемуся из красивого мальчика в стройного греческого бога — он мог позировать любому скульптору, возжелавшему вылепить олимпийского небожителя, — что его пребывание здесь закончилось, он овладел всем, чем может овладеть не только смертный, но и бессмертный, и потому должен отправляться на родину.

— Мы дадим тебе корабль, который без приключений доставит тебя в Синопу, — пообещал жрец. — Ты знаешь, мне можно верить. Твоя мать, несомненно, будет плести против тебя заговор, но ты легко предотвратишь его и покончишь с царицей. Да, не спорь, так надо, — добавил он, видя, что Митридат готовится возразить. — А теперь ступай и готовься к плаванию.

Юноша воспринял его слова без энтузиазма. Он уже привык к этим смуглым, воинственным, вспыльчивым, но прямым и честным людям, жившим свободно и легко и не плетущим интриги, и с удовольствием остался бы здесь навсегда. Однако Адамант объяснил ему, что у каждого свое предназначение. Митридат еще не исполнил своего. Кстати, придет время — и им, аспургианам, понадобится его покровительство.

В утренний час, стоя на берегу и готовясь сесть в лодку, юноша крепко обнял жреца, шепнувшего ему на прощание:

— Не забывай приносить жертвы Дионису. Никогда никого не щади. Как только ты забудешь поблагодарить бога жертвой из-за жалости к врагу, пусть даже близкому тебе человеку, Дионис тебе не помощник. И еще… — он разжал ладонь, и в первых лучах солнца блеснул какой-то черный камень с белой полосой посередине. — Это мой подарок взамен твоего перстня — камень бессмертия. Спрячь его в вещь, особенно тебе дорогую, которую никто никогда у тебя не отнимет, и ты станешь неуязвимым не только для ядов и оружия, но и для времени.

Митридат поклонился так низко, что его кудрявые волосы коснулись прибрежной гальки, ласково омываемой волнами.

— Я никогда ничего не забуду, — твердо сказал он и положил руку на сердце, от волнения выскакивающее из могучей груди. — Спасибо тебе за все.

— Иди, тебе пора. — Адамант подтолкнул юношу к лодке, и царевичу показалось, что в черных жестких глазах жреца блеснула слеза. Он взял протянутую Сисиной руку и залез в лодку, которая, медленно покачиваясь, понесла его на корабль.

Дивноморск, 2017

Женщина проснулась рано. Горизонт едва порозовел, солнечные лучи еще не залили землю. Однако Лариса уже не могла уснуть. Мысль о разгадке тайны иглой колола мозг, не давала сидеть на месте. Умывшись, Красовская отыскала остатки кофе, сгущенного молока и пакет со старыми, рассыпавшимися сухарями (странно, как в них не завелась моль) и приготовила завтрак. Она не чувствовала вкуса обжигающего напитка, давилась сухарями, одержимая только одним: скорее бы попасть в банк.

За полчаса до открытия женщина уже стояла у двери и поглядывала на охранника. Тот тоже с удивлением созерцал растрепанную, бледную до синевы дамочку, думая о том, как тяжело приходится в жизни людям. Вот эта клуша, например, довольно прилично одета, однако такая нервная и, судя по всему, расстроенная. Не иначе как взяла кредит и не может заплатить проценты. Вот и прибежала раньше времени, надеясь попасть к управляющему и договориться, только все это зря. Во-первых, у них в банке не работают сердобольные начальники, в таких учреждениях они повымирали как мамонты, во-вторых, порядок есть порядок. Вот почему, когда стрелки показали девять, он пропустил ее, тяжело вздохнув, но, на его удивление, дамочка продемонстрировала доверенность на ячейку и поинтересовалась, кто покажет ей, куда нужно идти. Консультант, чернявый мальчик восточной внешности лет двадцати пяти, загадочно улыбаясь, сначала попросил предъявить документы, а потом повел ее вниз, в помещение со спертым воздухом, и указал на ряд ячеек-шкафчиков.

— Ваш в нижнем ряду.

Она кивнула, достала ключ и, не веря, что завеса приподнимется хотя бы над третью тайны, вставила его в замочную скважину. Он подошел, спокойно провернулся, и дверца открылась. В глубине ящика прятался полиэтиленовый пакет. Обычный, черный, ничем не примечательный — в такие иногда упаковывают посылки. Дрожащими руками женщина достала его и посмотрела внутрь, сразу поняв, что там документ, о котором говорил незнакомец. И верно, в пакете лежал кусок пергамента, следовательно, старинный документ теперь принадлежал ей. Она закрыла ячейку и поднялась наверх. Любезный консультант послал ей очаровательную улыбку, демонстрируя тридцать два зуба.

— Уже закончили?

Женщина кивнула.

— Да, ячейка мне больше не нужна.

— Хорошо, одну минутку.

Мальчик быстро распечатал какие-то листки, потом протянул ей, попросив прочитать и расписаться. Лариса поставила свою подпись, ничего не читая. Почему-то этот паренек со жгучими глазами вызвал у нее доверие.

— Будем рады вас видеть снова, — прощебетал он на прощание. Женщина наклонила голову и быстро зашагала к двери. Охранник уставился на нее, пытаясь вычислить, что же она здесь делала, однако Лариса не удостоила его даже взглядом. Выйдя из банка, она села в автобус и через двадцать минут, удобно расположившись за письменным столом Стаса, отложив пакет, матово блеснувший в лучике солнца, нагло пролезшего сквозь золотистые шторы, рассматривала документ, представлявший собой два куска старого пергамента. На первом куске — треугольник с подписанными какими-то письменами вершинами. На втором — текст на том же языке, судя по всему, на древнегреческом, но Лариса никогда не изучала этот язык, хотя на истфаке ей доводилось видеть написанные на нем фразы. Интересно, что скрывалось за неровными строчками?

Она тряхнула пакет, словно ожидая, что он припас какую-то разгадку, и к ее ногам упал сложенный вчетверо лист бумаги, обычный, ничем не примечательный, как и пакет. Женщина развернула его и вздрогнула, узнав почерк Стаса. Ее муж писал: «Он соединил чудо — ребенка и сына судейского чиновника, а скрепил этот союз поэт из Турина». Снизу на латыни супруг вывел большими буквами: NEMO. Пробежав послание глазами, Лариса поморщилась. Что-то помешало Стасу выразиться яснее, и он обратился к шифровке. С NEMO более-менее понятно, более-менее. Никто, никому? Скорее всего, никому, никто логически не подходит. Никому не говорить — это он имел в виду? Но о ком или о чем идет речь? Чудо-ребенок, сын судейского чиновника… Кто они такие и что их связывает? Правда, еще говорилось о каком-то поэте из Турина, но это упоминание никак не помогало проникнуть в тайну. Турин — это, кажется, город, но где?

Она села на стул и включила компьютер, быстро набрав в поисковике «Турин». Это действительно оказался город в Северной Италии, и Лариса поругала себя за невежество. Стас не хотел, чтобы она работала, и это привело к тому, что многое испарилось из ее памяти. Позорище! Историк забыла, где находится Турин. А ведь когда-то она была лучшей студенткой на курсе…

Тонкие пальцы снова забегали по клавиатуре. Лариса попыталась набрать «Поэт из Турина», но Интернет выдал только достопримечательности этого города. Красовская принялась читать все подряд в надежде, что какая-нибудь статья поможет ей в решении проблемы, но не вычитала ничего особенного. Да, в этом городе любил бывать Александр Дюма, но, во-первых, он никогда не слыл поэтом, во-вторых, Турин никак нельзя было назвать его родиной.

Сдавшись, женщина отодвинула стул и задумалась, положив голову на горячие от волнения руки. Во всем городе был только один человек, который мог ей помочь решить эту головоломку и не взять ни копейки хотя бы в память о ее муже — профессор Александр Борисович Зенин. Он порядочнейший человек, и Стас вряд ли включил его в число «никому». Если она попросит Зенина не распространяться о пергаменте — не узнает ни одна живая душа. Кроме того, можно подстраховаться. Что, если прямо сейчас отправиться к нему? Немного поразмыслив, Лариса решительно встала, бережно сложила в пакет его содержимое и потянулась за сумочкой. До Зенина можно было дойти пешком и не тратить на маршрутку оставшуюся мелочь.

Глава 7

Синопа, 104 год до н. э.

В тот день Лаодике приснился тревожный сон. Змея, толстая, длинная, с белым скользким брюхом, сверкая серебристой чешуей, обвивалась вокруг ее тела, обхватив хвостом горло и пытаясь задушить. Царица, собрав все силы, старалась избавиться от нее, разжать кольца, будто железные тиски, но у нее ничего не получалось. Задыхаясь, она громко закричала, зовя на помощь, и светловолосая рабыня Изида сразу прибежала на ее зов.

— Вам плохо, госпожа? — Она положила тряпку, смоченную уксусом, на лоб царицы, стараясь облегчить ее страдания, но Лаодика, красная от возбуждения, оттолкнула ее и, вскочив, подошла к окну. Ей послышался шум, идущий из сада и постепенно заполнявший дворец, окутанный полумраком и дремой. Мраморные полы гудели от топота ног, бряцало оружие. Громкие мужские голоса эхом отдавались в высоких сводах. Мелькали огни факелов, отсвечивая красноватыми бликами на шлемах и щитах греческих гоплитов, несущих стражу в дворцовых покоях.

— Что это такое? — Лаодика покрылась холодным потом. Больше всего она боялась бунта заговорщиков и потери власти. Изида покачала головой, и ее длинные волосы, рассыпавшись, покрыли плечи. — Вечером было все спокойно.

Царица заметалась по покоям, как подстреленная лань. Она не знала, что делать. Если это бунт, нужно попытаться спастись. Но куда и к кому бежать? Ее верный Мнаситей поражен коварной рукой Митридата. А что, если… От пришедшей мысли ей стало плохо, и женщина опустилась на кровать. Сегодня день рождения ее старшего сына, день его совершеннолетия. Что, если он явился, чтобы покончить с ней и сесть на трон? Она обхватила руками голову и, тихо стеная, покачивалась из стороны в сторону. Такой и застал ее евнух Гиетан — полуодетой, с неприбранными волосами.

— Прибыл ваш сын Митридат, госпожа, — сообщил он. Она приложила руки к вздымавшейся груди:

— Где он?

— Багофан арестовал его, и сейчас Митридат в тронном зале, закованный по рукам и ногам, — радостно сообщил евнух, блеснув лисьими глазами. — Вы вольны делать с ним что захотите.

— Прежде всего я хочу его увидеть. — Лаодика быстро накинула хитон и бросилась в тронный зал. Стража почтительно расступалась перед ней. Факелы освещали путь, оставляя копоть на мраморных стенах. Босая, забыв от волнения обуть сандалии, царица вбежала в огромную комнату. Она сразу узнала его, озаренного золотистым пламенем, высокого, стройного, кудрявого греческого бога, напоминавшего отца прямым носом с широкими ноздрями и тяжелым мужественным подбородком. На мускулистом теле не было ни капли жира — одни мышцы. Стальное лицо воина немного портили сочные чувственные губы — как у нее. Она смотрела в его голубые глаза, пытаясь прочитать мысли и родного, и неродного человека, но у нее ничего не получалось. Выражение его лица оставалось непроницаемым, в этом юноше ничто не выдавало волнения от встречи с матерью, с его матерью!

Поэтому Лаодика, облизнув губы, спросила, чуть заикаясь:

— Ты узнаешь меня?

— Конечно. — Его голос огрубел, стал чужим, неузнаваемым. — Ты моя мать.

«Он весь чужой», — подумала царица и постаралась выдавить ласковую улыбку — улыбку матери, тосковавшей по сыну долгие семь лет:

— Боги знают, как я рада тебя видеть. Они всегда расставляют все по своим местам. Дети должны возвращаться к своим родителям. Ты вернулся ко мне.

— А убийцы моего отца, надо полагать, получили по заслугам, — отозвался этот незнакомый юноша.

Она наморщила белый мраморный лоб, и глубокая морщина разрезала его на две части.

— Убийцы? Ты о ком, мой дорогой? Я впервые об этом слышу. Моего дорогого и любимого супруга никто не убивал, он умер сам от неведомой болезни. К сожалению, сынок, человек не бог, он не вечен. Мы все когда-нибудь умрем. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы мои дети жили вечно.

Она стояла, прислонившись к стене, холодившей ее спину, стройная, красивая, несмотря на свои годы (ей минуло тридцать пять), удивительно молодая. Ее лицо оставалось свежим, как бутон розы, кожу не избороздили морщины страданий, в черных волосах не блестела седина. Сквозь приоткрытые губы блестели ровные белые зубы. Время щадило ее красоту, но Митридат не обращал внимания на оболочку, за которой скрывалась лживая и порочная женщина. Он слышал лицемерие в каждом ее слове, ловил в каждом взгляде, читал ее мысли, из которых выделялась, звеня, как колокол, одна — как расправиться со старшим сыном. Младшего она не боялась — бедный болезненный юноша был полностью порабощен ею. Когда Митридат задал вопрос о брате и сестрах, он уже знал ответ.

— Они здесь, во дворце, мой дорогой, все, кроме старшей Лаодики, — ласково произнесла мать. — И все с удовольствием встретятся с тобой. — Она повернулась к кузнецу, пылая напускным гневом. — Ты, наверное, сошел с ума, если решился заковать моего сына. Немедленно освободи его.

Когда цепи упали на пол, жалобно звякнув, Лаодика обратилась к служанкам:

— Мой сын устал с дороги. Приготовьте ему ванну с благовониями. Когда он помоется, принесите самые изысканные кушанья. — Женщина снова послала ему улыбку лисицы. — А потом мы поговорим с тобой, сынок. Ты расскажешь, где был долгие семь лет.

Она удалилась, растаяв в отблесках факелов. Стража расступилась, и Митридат отправился за служанками в купальню в гинекее — женской половине, где находились комнаты его сестер и давно опустевшая супружеская спальня.

Здесь сильно пахло благовониями, как и семь лет назад. Митридат заметил, что почти ничего не изменилось. Те же мягкие ворсистые ковры, бронзовые жаровни. Огромная ванна, наполненная горячей водой с добавленным в нее розовым маслом придала Митридату силы. Он с удовольствием забрался в нее, сел, погрузив ноги в специальное углубление. Врачи считали, что ванны лучше принимать сидя, и никто не возражал. Спасибо богине Гигее, дочери Асклепия, которая заставила древних греков и всех, кто почитал их, принимать горячие ванны каждодневно. Служанки натирали широкую спину своего господина благовониями, готовили мягкие полотенца. Взмахом руки он отослал женщин, возжелав остаться один, и закрыл глаза. Будто наяву царевич увидел Лаодику, босую, непричесанную, с открытой грудью, она прижималась к нему, словно желая близости с собственным сыном, и Митридату стало противно. Он моргнул, словно отгоняя плохой сон, и его мать снова предстала перед его очами, на этот раз с золотым кубком, из которого пил Митридат Эвергет, его отец. Именно в него коварная женщина подливала отраву. И сейчас готовилась убить старшего сына, сначала соблазнив его. Что ж, на его счастье, преступная Лаодика о многом не ведает. Благодаря жрецу ее сын обладает даром ясновидения и знает все ее желания и мысли. Да, она не успокоится, пока не уберет его. А ему не нужна война с этой женщиной. И он избавится от нее как можно скорее.

Юноша вылез из ванны и долго, до красноты, тер полотенцем мускулистое тело. Вскоре появилась служанка, вероятно, услышавшая шум в ванной.

— Госпожа ждет вас. — Она почтительно склонилась перед царевичем. — Еда готова.

Митридат глотнул, когда нос уловил вкусные запахи. Ведя почти аскетический образ жизни, он соскучился по пище, готовившейся во дворце. В памяти возникли жареные куропатки, рыба, источавшая желтоватый жир, жареные поросята, отборные фрукты и овощи. Накинув хитон, он прошествовал за служанкой и предстал перед матерью, сидевшей за столом, уставленным всякой снедью. Митридат жадно принялся за еду, думая, что оказался прав: таких вкусных яств ему не приходилось пробовать в своих скитаниях. Он поглощал все, что стояло перед ним на столе, и рабыни только успевали уносить и приносить подносы. Лаодика подливала ему вино в чашу с золотой виноградной лозой, отцовскую чашу.

— Тебя не должно удивлять, что ты пьешь из этого кубка, — сказала она. — Ни для кого не секрет, что ты преемник своего отца. Именно тебя он хотел видеть на троне.

Он внимательно посмотрел в ее синие безмятежные глаза.

— А ты, мама… Кого бы ты хотела видеть на троне? Может быть, моего брата?

— Не говори глупости. — Лаодика улыбнулась, блеснув ровными жемчугами зубов. — Твой брат не сможет управлять государством. Тебе, сын, дали прозвище Евпатор, а ему — Хрест. С тобой все понятно, ты сын благородного отца, значит, и сам благородный. А он — добрячок. Разве с таким прозвищем можно садиться на трон?

Митридат пожал плечами, принимаясь за фрукты:

— Этого я не знаю. Но одно знаю точно: ты бы сама хотела остаться полновластной царицей. Недаром ты затеяла строительство новой столицы Лаодикии.

Женщина скромно потупилась:

— Это решил народ, а я всего лишь его слуга.

Царевичу хотелось расхохотаться ей в лицо, но он сдержался и отставил кубок:

— А где мои брат и сестра? Неужели они до сих пор в неведении о моем возвращении?

Лаодика покраснела и закусила сочную губу:

— Они сейчас будут. Твои брат и сестра готовятся к встрече с тобой.

Она знаком подозвала молодую рабыню и что-то негромко сказала. Девушка кивнула и тихо, словно тень, вышла из комнаты. Лаодика снова налила ему вина.

— Сейчас ты их увидишь, — произнесла она ласково. — Разумеется, кроме Лаодики-старшей. Ей хорошо живется в Каппадокии. У тебя уже трое племянников, ты не слышал об этом?

Митридат покачал головой:

— Нет, не слышал. Я рад за нее. Может быть… — он недоговорил фразу, оставив кубок.

В комнату вошли красивая высокая девушка с серебристыми волосами, собранными в роскошную прическу, и худощавый юноша, точная копия его самого, с такими же золотыми кудрями, мужественным овалом лица и орлиным носом. Да, это были его брат и сестра, которых он не видел целых семь лет, но какая метаморфоза произошла с ними обоими! Невзрачная Лаодика, предназначенная ему в жены, превратилась в настоящую красавицу. От гадкого утенка не осталось и следа. Мышиные волосы поменяли цвет и теперь серебром украшали гордую голову, несколько веснушек, притаившихся на переносице тонкого небольшого носа, уже не портили лица, а придавали ему ни с чем не сравнимую прелесть, огромные синие глаза сияли в свете факелов, сочные, как у матери, губы открывали белоснежные ровные зубы. Какие боги превратили уродливую девочку в красавицу Афродиту? Да, именно ее статую сейчас напоминала его младшая сестра. Заметив, что глаза Митридата неотступно следят за ней, Лаодика усмехнулась и подмигнула ему весело, задорно.

— Где же ты пропадал, братец? — Ее голос звучал, как серебристый колокольчик. — Впрочем, странствия пошли тебе на пользу.

— А вам пошло на пользу пребывание во дворце. — Царевич отправил в рот оливку. — Даже не могу сказать, кому больше — тебе или Митридату. Когда я покинул вас, ты выглядел очень плохо, Митридат.

Младший брат взглянул на него и с неохотой ответил:

— Что было, что прошло, братец. — Все манеры выдавали в нем избалованного ребенка, любимца матери. — Боги избавили меня от болезней. Я потихоньку освоил то, что когда-то осваивал ты, и теперь неплохо езжу верхом и стреляю из лука. Хочешь, посоревнуемся?

— Не сегодня, — вмешалась Лаодика. — Ваш брат поест и отправится спать. Завтра он расскажет нам, где был эти годы и что видел.

Митридат заметил, как его младший брат бросил на мать влюбленный и одновременно ревнивый взгляд, и в голове молнией завертелась мысль: «Эта женщина более преступна, чем я полагал. Она совратила ребенка. Она спит со своим сыном!» Не надо быть ясновидящим, чтобы это понять. Как бы в подтверждение его невеселых дум Лаодика поднялась, потянувшись, как кошка, и ее тугие груди натянули тонкую ткань хитона.

— Пойдем, сын, — обратилась она к старшему, — я провожу тебя в твои покои.

Хрест тотчас вскочил со своего места, опрокинув столик:

— Я пойду с вами.

Царица повернулась к нему и властно ответила:

— Ты пойдешь к себе, сын мой. Я приду к тебе, обещаю.

Она взяла старшего под руку, и они вышли, сопровождаемые ворчанием Хреста. Митридат понял, что отныне брат — его враг, и закрыл глаза, призывая на помощь дар, полученный от Диониса. Картины, сменявшие друг друга, рисовали безрадостное будущее младшего. Он погибнет, но старший не станет причиной его смерти… В девятнадцать лет, совсем скоро. Не пройдет и полугода, как он потеряет и мать, и брата. Впрочем, мать он потерял уже давно, вместе с отцом. Но брат, брат, что он ему сделал? За что он его ненавидит? Ответ напрашивался сам собой: младший хотел занять трон, и Лаодика наверняка обещала ему посодействовать. Юноша вдруг осознал, что возненавидел дворец, где родился и жил до двенадцати лет, дворец, пропитанный ненавистью и интригами.

— Вот твое ложе, сынок. — Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как мать привела его в спальню на мужской половине. — Ложись на теплые простыни. Пусть твое усталое тело вкусит покой. До завтра, мой милый.

Она ласково провела по золотым кудрям, поцеловала юношу в лоб, потом в губы, задержав поцелуй дольше приличного. Для Митридата в этом уже не было ничего удивительного. Он знал, что мать придет к нему ночью. И не ошибся. Царевич уже начал погружаться в сон, когда ласковые умелые руки погладили его лоб, потом грудь, спускаясь ниже. Митридат резко открыл глаза, слишком резко для Лаодики. Она вздрогнула всем полуобнаженным телом, и прядь черных смоляных волос, не подпорченных сединой, упала на лицо.

— Что ты здесь делаешь, мама? — грозно спросил он, садясь на кровать. — Почему ты не одета?

Она прижалась к нему, возбужденная, горячая, прижалась не как к сыну, а как к старому любовнику, ожидая ласки, но Митридат оттолкнул ее.

— Как тебе пришло в голову желать совокупления с сыном? — буркнул юноша.

— Мои боги разрешают это, — шепнула она и поцеловала его в щеку. На бледном мраморном лице выделялись насурьмленные брови. — Я люблю тебя как сына и как мужчину. Посмотри на меня. Неужели я тебе не нравлюсь?

Резким движением она скинула простыню, в которую завернулась, чтобы прикрыть наготу, и смуглые груди, как спелые яблоки, выскользнули наружу. Его мать была прекрасна, однако Митридат не допускал и мысли о кровосмешении. Тем более с этой женщиной.

— Тебе мало моего брата Добрячка? — поинтересовался он. — Или ты думаешь, что, если я стану твоим любовником, ты сохранишь трон? Нет, мама, твоей власти пришел конец, и ничего тут не поделаешь. Уходи и никогда не повторяй таких попыток. Они могут плохо кончиться.

— Мама, мама, что ты делаешь? — В комнату вбежал разгневанный Митридат Хрест. — Ты обещала, что будешь только со мной.

— Она и будет с тобой, дурак, — грозно сказал Евпатор и протянул Лаодике простыню. — Прикройся. Царице не пристало являться к сыновьям в таком виде.

— Я убью его! — Младший брат хотел броситься на старшего, но вспомнил, что не вооружен. К тому же Лаодика, опасаясь, что их могут услышать, а потом раструбят по всей стране, закрыла ему рот рукой:

— Замолчи. Иди к себе.

— Идите оба, — промолвил Митридат, грозно сдвинув брови. Лаодика бросила на него гневный взгляд, взяла за руку младшего сына, и оба растаяли в темноте. Митридат, вспотевший от волнения, улегся на подушки. Он знал, что завтра или послезавтра мать попытается расправиться с ним с помощью яда. Что ж, пусть попробует. Один раз у нее получилось. Один раз… Второго не будет. Повернувшись на бок, он достал из маленькой холщовой сумки камень бессмертия, врученный ему жрецом. Как только Митридат вступит на трон, нужно будет построить храм Диониса и регулярно приносить жертвы.

* * *

Ранним утром Лаодика в сопровождении Гиетана, злая и невыспавшаяся, вошла в тронный зал. Чернобородый и чернобровый Багофан, стройный Дионисий, хитрый армянин Гергис… Она собрала всех, кому доверяла, и среди них не было только Мнаситея, заплатившего жизнью за ее благополучие. Бывали дни, когда она скучала по любовнику, которого заменила младшим сыном, но это не была равноценная замена. Митридат Хрест не способен отдать за нее жизнь, он хочет только царствования, да и на него не способен. Он не сможет принимать правильные решения, и страну быстро поработят. Нет, это не правитель, и все же на трон ему придется сесть, потому что Митридата Евпатора нельзя допускать к власти ни в коем случае. Да его скоро и не станет — этот вопрос она и собиралась деликатно обсудить с преданными вельможами.

— Вы знаете, мой старший сын возвратился из дальних странствий, — начала женщина. — Он здорово возмужал и готов…

— Мы знаем о его возвращении. — Впервые за все годы ее царствования Гиетан позволил себе перебить царицу. — И поверь, госпожа, нам этого не хочется.

Огромные черные глаза армянина Гергиса сузились:

— Ты можешь предложить другой выход? — повернулся он к евнуху. — Только не переусердствуйте. Мои воины сообщают, что народ, узнав о приезде Митридата, вместе с недовольной твоим правлением знатью готовит восстание. Уверен, они скинут нас и поставят этого сопляка.

Лаодика дернула белоснежным лебединым плечом:

— Странно, что народ недоволен тем, что я для него делаю. Уж кто, как не я, всегда выполняла его прихоти. — Она махнула холеной рукой с длинными пальцами и нахмурила насурьмленные брови-подковки. — Ладно, давайте вернемся к началу разговора. Что же делать мне?

Она по очереди обвела царедворцев многозначительным взглядом, в котором каждый прочитал желание царицы избавиться от собственного сына, и чем скорее, тем лучше. Армянин покачал головой:

— Устранением Митридата ты не решишь, а лишь усугубишь свои проблемы, госпожа. Народу покажется подозрительной любая его смерть. Мой совет — нужно подождать.

— Ждать придется слишком долго, — буркнула Лаодика. — На днях я должна короновать его.

— И сделай это! — вкрадчиво шепнул евнух. — Пусть поцарствует недельки, скажем, три. На этом его царствие кончится, ты снова займешь трон, а потом передашь его Хресту и останешься царицей. Твой младший сын беспрекословно тебе подчинен.

Синие глаза Лаодики раскрылись, как два больших цветка. Она поправила прическу, потрогала золотую пряжку на плече и улыбнулась.

— А ведь это хорошая мысль, Гиетан! — похвалила она верного евнуха. — Я короную его на царство, и как можно скорее. Тогда никто из моих недругов не скажет, что я была с ним несправедлива. — Она встала и откинула назад красивую голову. — Готовьте все для коронации. Мой сын вступает на трон.

Собрав всю знать Синопы, эллинов и персов, Лаодика провозгласила своего старшего сына царем по причине его совершеннолетия. Коронация получилась торжественной. Лаодика сияла, как начищенный шлем, расточая улыбки Митридату, облаченному в пурпурный плащ.

Евнухи торжественно ввели его в тронный зал, надели диадему на кудрявую голову и усадили на трон.

— Да здравствует новый царь — Митридат Евпатор! — кричала знать. Ей вторил народ на улицах. Мать, красивая и гордая, стояла возле него и хлопала в ладоши. Сестра Лаодика лукаво посматривала на брата, будто спрашивая: «Ты не забыл, что обязан жениться на мне?» Он подмигнул красавице, будто бы отвечая на ее вопрос, и девушка зарделась маковым цветом и сделала знак рукой, приветствуя его как царя. Лишь младший Митридат Добряк с вовсе не добрым взглядом подпирал мраморную стену, равнодушно глядя перед собой. Он один не выражал радости на всеобщем празднике и приободрился лишь тогда, когда мать незаметно шепнула что-то ему на ухо.

— Да здравствует мой брат — великий царь! — вдруг закричал юноша петушиным голосом, тряхнув белокурой головой, и осекся, злобно сверкнув глазами, но его крик потонул в какофонии звуков, издаваемых десятками глоток. Красивые рабыни подносили новоявленному царю бокалы с вином. Мать с удовольствием наблюдала, как ее сын осушал чаши.

— Тебе нравится вино из наших погребов? — спросила она. — Твой отец очень любил его. Оно изготавливается из особых сортов винограда. — Глаза ее радостно блеснули, и он разгадал замысел коварной женщины. Совсем скоро, может, через неделю — не могут же умертвить его в самом начале царствования! — ему поднесут чашу отца с этим отравленным вином. Что ж, пусть, мать сама не подозревает, к чему приведет ее поступок. Вино и упоминание о винограде напомнили ему о Дионисе. Сбылась его мечта, он на троне и должен отблагодарить бога. Храма Диониса поблизости нет, есть лишь статуя, которую таскают во время Дионисий. Значит, нужно воздвигнуть храм.

— Я хочу построить храм Диониса, — шепнул он матери, и та кивнула, соглашаясь.

— Я давно хотела это сделать, сынок, да все не хватало времени. — Она дотронулась до его мускулистого, натертого маслом и блестевшего в свете факелов плеча. — Сегодня ночью праздник этого бога. Надеюсь, ты не забыл? Твой отец всегда чтил эту традицию, и я осталась ей верна.

— Я ничего не забыл, — многозначительно ответил юноша, заметив, что гости постепенно перемещаются в зал, где были накрыты столы.

Вино лилось рекой. Мужчины и женщины хмелели на глазах и позволяли себе непристойные шутки. Гетеры, специально приглашенные для торжества, почти раздетые, без стеснения садились на колени к вельможам, бесцеремонно стаскивали с них хитоны, целуя мускулистые надушенные тела, а их жены спокойно взирали на эту вакханалию. Парочки, словно скованные цепями, перемещались на улицу, где смешивались с галдящими простолюдинами, тоже захмелевшими и передававшими друг другу статую Диониса. Митридат, посмотрев на своего бога, нашел его карикатурным, нелепым: с широким носом, огромными ушными раковинами, выпученными глазами и жидкими волосами. Тело, над которым трудился, наверное, не самый выдающийся скульптор Синопы, выглядело хилым и немощным. Юноша дал себе слово, что в новом храме появится новая статуя из мрамора или бронзы. Дионис не уступал красотой другим богам — пусть же так и будет. И в эту статую он вставит камень бессмертия. Только так он сбережет ценный подарок — в храм никто не войдет без его разрешения.

От факелов, вина и разгоряченных тел, постоянно норовивших прижаться к нему, Митридату стало жарко. И когда кто-то коснулся его холодной, как лед, рукой, он резко отпрянул и повернулся. Багофан, в безукоризненно-белом хитоне, контрастировавшем с его смуглой кожей, стоял рядом и улыбался. Чуть поодаль, потупившись, переминались с ноги на ногу его красавицы-дочери, стройные, как лани, одетые как персиянки — в широкие столы и накидки, край которых до половины закрывал лица. Митридату были видны только жгучие глаза, подведенные сурьмой от уголков к вискам, делавшие их похожими на пантер.

— Я поздравляю тебя, Митридат, — выдавил он из себя, стараясь казаться доброжелательным, и это у него получилось. — Надеюсь, мы забудем все недоразумения, бывшие между нами. Я верно служил твоему отцу и буду так же верно служить тебе.

— А когда моя мать попросит заковать меня в цепи, ты послужишь и ей? — насмешливо спросил царь. Багофан покачал головой, по форме напоминавшей тыкву:

— Нет, господин. Я всегда на стороне победителя. В этой схватке победил ты.

Юноша не верил ни единому слову. Да, Багофан, несомненно, на стороне победителя, это правда, потому что любил принимать богатые дары, жить в роскоши, слушать певцов, разглагольствовавших о его подвигах, окружать себя самыми красивыми рабынями и танцовщицами. Если сейчас он впадет в немилость, то лишится всего этого.

— Кроме того, твой отец мечтал, чтобы вы с Митридатом Хрестом женились на моих дочерях, — продолжал Багофан, принимая молчание Митридата за добрый знак. — Я готов отдать за тебя Филомену хоть сейчас. По красоте ей нет равных во всем Понтийском царстве.

— Я подумаю над твоими словами, Багофан, — отозвался Митридат, которого начал утомлять этот разговор. — А сейчас давай предадимся веселью. Дионис заслуживает этого.

— Постой, я хотел сказать… — Кто-то схватил Митридата за руку, увлекая его в толпу, разъединившую его с персом, и юноша был рад неожиданному избавителю.

— До чего же он скучный! — раздался веселый голос его сестры Лаодики, и он увидел перед собой ее смеющееся хорошенькое личико. Девушка была прелестна в длинном хитоне с пряжками на плечах, с завитыми в спирали волосами. — Давай сбежим. Как ты на это смотришь?

— Я должен принести жертву Дионису, — отозвался Митридат. Она покачала головой:

— Жертвенный огонь вспыхнет нескоро. Все будут присутствовать при этом. А пока пойдем в сад. Я хочу тебе кое-что показать.

Митридат оглянулся. К нему устремились Лаодика и ее приближенные. Меньше всего он хотел бы видеть мать и ее халдеев.

— Пойдем. — В его мужественном голосе слышалась решимость. — Но как сбежать отсюда?

Лаодика расхохоталась, показав розовый язычок, свернутый в трубочку:

— Ага, братец, ты уже и забыл наш город. Вот что значит шляться неизвестно где. Давай руку и не отставай.

Юноша послушно схватил ее теплую ладошку, и сестра с быстротой лани устремилась в какой-то переулок между домами. Дома в городе стояли так близко, что края черепичных кровель почти касались друг друга. Между ними оставался узкий просвет, в который и ринулись беглецы. Узкая улочка делала частые повороты. Под ноги бегущим то и дело ложились крутые ступеньки, вырубленные в твердом каменистом грунте. Митридат не заметил, как оказался на склоне холма, у дворца. Молодые люди прошмыгнули в сад, и Лаодика, не выпуская руки брата, подвела его к старой согнувшейся оливе, порывшись в высокой сухой траве, достала старый глиняный кувшин и высыпала его содержимое на землю. Митридат нагнулся, чтобы лучше разглядеть, и удивился. Перед ним, поблескивая в свете луны, лежали черные галечные камешки.

Лаодика присела рядом с ним.

— Никогда не угадаешь, что это, — задорно сказала она. — Это мои слезы. Знаешь, когда я плакала, скучая по тебе, я шла на берег и брала камешек, пряча его в кувшин. Так никто больше не делал, даже мама.

Юноша усмехнулся:

— Если бы наша мама была бы способна на такое, мне не пришлось бы скрываться.

Лаодика прижалась к нему, и он почувствовал на своей щеке ее горячее дыхание с ароматом розы.

— Значит, это правда, что она убила папу, — прошептала девушка. Митридат кивнул.

— Я видел это, поэтому мне и пришлось бежать.

Она еще сильнее прижалась к нему, тепло ее стройного тела волновало юношу.

— Ты женишься на мне, как хотел папа, или предпочтешь дочерей Багофана?

Он обнял ее как будущий муж и как брат:

— Да, только нужно потерпеть.

— Потерпим, — покорно сказала Лаодика и подняла глаза к небу, усыпанному бриллиантовыми звездами. — Мама согласилась убить отца, потому что ее науськал этот мерзкий Мнаситей. Правда, что ты его убил?

— И это правда, — отозвался он. Она поежилась: с моря дунул прохладный ветерок, наполненный запахом водорослей.

— А я буду тебе верной, — заявила девушка. — Если когда-нибудь изменю — убей.

Он улыбнулся и поцеловал ее в румяную щеку:

— Запомню. А как наша старшая сестра? Ты получаешь от нее какие-нибудь весточки?

— Иногда получаю. — Лаодика усмехнулась. — Мне повезло, что я умею читать между строк. Сестра пишет, что все в порядке, но на самом деле это не так. Я знаю нашу Лаодику, она властная и жестокая. И ни перед чем не остановится, чтобы оказаться на троне в одиночестве. — Она резко поднялась, отряхнув хитон: — А теперь нам пора. Уже жгут костры. Сейчас будут приносить жертву Дионису.

Снова взявшись за руки, они побежали на площадь, где готовили к жертвоприношению несколько тучных коров.

Дивноморск, 2017

Доктор исторических наук профессор Александр Борисович Зенин жил в пятиэтажном доме сталинской постройки на втором этаже, в большой трехкомнатной квартире в полном одиночестве. Когда-то у него была жена, но она сбежала с бравым офицером флота, потому что не могла смириться с теми копейками, которые приносил домой простой преподаватель университета. Друзья и коллеги профессора говорили: она хотела красивой жизни, причем сразу, и не слушала тех, кто прочил ее мужу блестящее будущее. По ее мнению, до этого будущего еще нужно было дожить. А зачем тратить лучшие годы жизни на прозябание в однокомнатной малосемейке, перебиваясь с хлеба на квас? Офицер сразу обрушил на нее любовь и деньги, вдобавок эта сногсшибательная форма моряка, делавшая красавцем даже невзрачного мужичонку! Молодой ученый горевал довольно долго, лет пять, но потом углубился в науку, защитил сначала кандидатскую, потом докторскую. Больше он не посмотрел ни на одну женщину, хотя кандидатки на роль профессорши буквально осаждали его. Сначала поговаривали, что Зенин однолюб, что он никак не может забыть первую жену, однако когда та явилась с покаянием (офицер оказался довольно влюбчивым и нежадным на подарки любовницам), профессор даже не стал с ней общаться — прогнал. Злые языки сразу понесли по вузу другую новость: он гомосексуалист. Хорошо знавшие Зенина смеялись, да и сам он был не прочь иногда пошутить на эту тему.

Свою бывшую студентку профессор встретил приветливо, пригласил в комнату, усадил на диван и захлопал руками:

— Ба-ба-ба, как говаривал старина Ноздрев из гоголевского романа, кого я вижу! Ларочка Евсеева собственной персоной.

— Я самая, Евсеева-Красовская, — Лариса искренне обняла старика. Она не могла найти слов для продолжения беседы. Получалось некрасиво. Он в свое время столько сделал для нее, старался, чтобы она осталась на кафедре, однако Стас разрушил все ее планы. Профессор угадал, о чем она думала, и сам понесся ей навстречу.

— Так что же тебя ко мне привело, Ларочка? — поинтересовался старик, пристально взглянув на нее. — Признайся, что-то из ряда вон выходящее. Ты была моей любимой студенткой, но когда вышла замуж, оказалась потерянной для истории. Никогда не думал, что Стас заставит тебя сидеть в четырех стенах. — Он вздохнул. — Впрочем, какая теперь разница. Стаса я тоже очень любил — не то что его приятеля Генку Быстрова, случайного человека на факультете, — и до сих пор не могу прийти в себя после известия о его смерти. Извини, что не был на похоронах… Это выше моих сил. — Старик пожевал тонкими фиолетовыми губами. — Так что же привело тебя сюда?

Женщина молча протянула ему документ и записку. Профессор внимательно посмотрел на непонятные буквы, потом углубился в чтение. Худые руки с длинными нервными пальцами теребили роговую оправу очков.

— Интересно, весьма интересно, — провозгласил он, бросив на посетительницу быстрый взгляд. — Судя по всему, это писал Стас. Я помню его почерк. Значит, он зашифровал содержание документа, и ты хочешь спросить меня, о чем идет речь, верно?

Лариса замялась и кивнула:

— Видите ли… Это конфиденциально.

Александр Борисович замахал руками, перебив ее:

— Ларочка, я все понимаю. В наше время можно довериться разве только самому себе, да и то не каждый день. Но я буду нем как рыба. И муженек твой предупредил — NEMO.

Красовской стало стыдно.

— Я вовсе не… — начала она, но профессор снова ее перебил:

— Все, проехали. Я так уважаю вашу семью, что даже не стану спрашивать, почему Стас не поделился с тобой находкой этого артефакта. Ведь не поделился, правда? Что это артефакт, сомневаться не приходится. — Он взял лупу, мирно покоившуюся на письменном столе, и внимательно изучил документ. — Подлинный пергамент. Прекрасно выделанная кожа. Разумеется, лучше было бы провести экспертизу, но я и без нее скажу: ему около двух тысяч лет. Надписи сделаны на древнегреческом. Значит, ты еще не забыла, что в нашем университете я являюсь единственным специалистом по древним языкам?

— Не забыла, — подтвердила женщина и подалась вперед. — Вы можете сказать, о ком или о чем здесь идет речь?

— Думаю, что могу. — Профессор наморщил высокий лоб, испещренный морщинами. — Ты и сама могла бы это сделать, если бы хорошо поразмыслила.

Красовская вздохнула:

— Вы ошибаетесь.

— Разве? — Зенин улыбнулся, показав великолепные вставные зубы, и Лариса подумала: «Зачем он следит за внешностью? Ведь с уходом жены ни одна женщина не переступала порог этой квартиры».

— Здесь все гораздо проще, чем кажется, — рассуждал старик. — Понимаешь, в чем твоя проблема? Увидев строки, в которых твой муж зашифровал содержание документа, ты поступила так, как на твоем месте поступили бы девяносто процентов людей, — растерялась. Тебе показалось, что без помощи в тайну документа не проникнуть, а напрасно. Давай попробуем вместе. Ну, скажи, разве ты никогда не слышала о чудо-ребенке?

— Их было немало. — Красовская задумалась. — Пушкин, Лермонтов…

Профессор покачал седой головой:

— Ларочка, конечно, они были гениями, но вспомни, пожалуйста, когда появилось выражение «Чудо-ребенок».

Она зажмурилась:

— Не припоминаю.

Он подмигнул озорно, как молодой:

— А скажи это же слово по-немецки.

— Вундеркинд, — отозвалась Красовская. — И все равно это мне ни о чем не говорит.

— Тогда вспомни, когда это слово вошло в обиход, — предложил Зенин, сверкая глазами. — Когда, где и почему.

Она взъерошила медные волосы:

— В немецкоязычных странах…

— Когда в одной из них появился чудо-ребенок, иными словами, вундеркинд, — согласился Александр Борисович. — Точнее, в Австрии.

— Чудо-ребенок, вундеркинд, — прошептала Лариса и ударила кулаком по столу. — Господи, как же я сразу не сообразила. Это же Моцарт!

Профессор довольно улыбнулся:

— Вот видишь…

Женщина взяла со стола записку Стаса:

— Но кто соединил его с сыном судейского чиновника? Что за поэт из Турина?

— Чтобы ответить на этот вопрос, нужно тоже немного поразмыслить. — Зенин усмехнулся и поднял вверх тонкий палец с желтым ногтем. — Великого композитора и сына судейского чиновника судьба могла соединить где угодно, и мы бы никогда об этом не догадались, не зная фамилии последнего. Однако шифровка Стаса вряд ли это предусматривает. Исходя из этого, двигаемся дальше. Судя по всему, для нас неважно, были ли они вообще знакомы — то есть Моцарт и сын судейского чиновника. Если мое суждение верно, отсюда следует единственный вывод… Догадалась, какой?

Лариса по детской привычке почесала лоб:

— Пока нет.

— Ну и зря, — обиженно надул губы Зенин. — Мне кажется, просто, как все гениальное. Соединить Моцарта и другого человека могло музыкальное произведение. А если учесть, что соединил их какой-то поэт из Турина, почему бы не предположить, что это опера? Твой документ написан на древнегреческом. Я вспомнил все оперы Моцарта и остановился на «Митридате». Знаешь, по чьему произведению она была написана?

Женщина покачала головой:

— Я вообще не слышала о такой опере.

Профессор щелкнул пальцами. Это получилось забавно.

— А я и не удивляюсь. Вот она, современная молодежь. Ладно, так и быть, просвещу тебя. — Он улыбнулся. — Опера Моцарта была написана по произведению французского драматурга Расина. Он, кстати говоря, и был сыном судейского чиновника. А поэт из Турина — это автор либретто Чинья-Санти. Следовательно, в твоем документе речь идет о Митридате, царе Понтийском.

— О Митридате, — повторила Лариса и щелкнула пальцами, подражая Александру Борисовичу. — Знаете, вы гений. Я сама никогда бы не догадалась.

— Догадалась, если бы поработала извилинами, — пошутил мужчина. — Только в наше время думать никто не хочет. Все привыкли получать желаемое за деньги. — Он взглянул на женщину и подмигнул. Красовская заметила, что глаза у него слезящиеся, окруженные лучиками морщин, как у старика, но сохранившие живой блеск. — Я не тебя имею в виду. Ты была перспективной студенткой, но выбрала семью. Что ж, для женщины это вполне нормальный выбор. Сейчас у меня много молодых студенток, которые пришли в университет за дипломом и не скрывают, что после его окончания будут заниматься чем угодно, только не историей. Разве это справедливо?

— И им нельзя отказать при приеме? — поинтересовалась Красовская. — Вы всегда говорили, что настоящих историков видно сразу.

— И я от своих слов не отрекаюсь, — кивнул профессор. — Однако, как ты сама понимаешь, у этих особ находятся толкачи, которые суют их на истфак. Если бы все зависело от меня, я стоял бы намертво, чтобы их не пустить. Но я всего лишь скромный преподаватель. — Он развел руками. — Видишь, как получается.

— Вы правы, — прошептала Лариса. — Вы абсолютно правы. И не нужно смущаться, когда говорите мне совершенно правильные слова.

— Что ты имеешь в виду? — поморщился Зенин.

— Я действительно всегда бредила историей, — начала женщина. Каждое слово давалось ей с трудом. — Я мечтала поработать в школе, потом поступить в аспирантуру, сделать какое-нибудь научное открытие и защититься, но встретила Стаса и… — она замялась. — Наверное, мне надо было совместить работу по дому и науку, однако я об этом не подумала. Стас освободил меня от всего, кроме обязанностей по дому.

— Ты говоришь об этом так, будто жалеешь, — заметил Александр Борисович. — Между тем многие женщины мечтают быть на твоем месте.

— Может быть, — пожала плечами Красовская. — Но им нужно быть готовым к тому, что случилось со мной. Я осталась одна, без мужа и денег и не представляю, что мне делать. Когда-то, после окончания университета, я шла в школу с неохотой. На нашем курсе бытовало мнение, что там работают одни неудачники, хотя это совершенно неправильное суждение. А теперь я молю Бога, чтобы меня туда взяли. Как вы думаете, возьмут?

— Возьмут, — успокоил ее Зенин. — Учителей не хватает. С современными детьми трудно работать, и желающих мало, особенно среди молодежи. В наше время учителям стали неплохо платить, однако пока это ничего не изменило. Молодежь в школу и палкой не загонишь… — Он снял очки и протер их платком. — Я мог бы много рассказать на эту тему, но ценю твое время. Как я понимаю, мы ответили только на один из интересующих тебя вопросов, — что написал в записке Стас. Есть еще и второй вопрос — о чем говорится в документе. Ты ведь хочешь, чтобы я прояснил и это?

— Если вам не трудно. — Лариса наклонила голову.

— Не трудно. — Старик надел очки и всмотрелся в причудливые буквы документа. — Да, алфавит древнегреческий, но я таких слов не знаю. Придется освежить память, обратиться к многочисленным словарям. Можешь оставить мне этот документ до завтра?

— Да, конечно. — Лариса поднялась со стула. — Огромное спасибо, что согласились помочь мне.

— Не нужно никаких «спасибо», — замахал руками профессор. — Признаюсь, мне самому чертовски интересно, что в этом документе… — Он вдруг осекся и бережно, двумя пальцами, взял пергамент. — Знаешь, мы сейчас вот что сделаем. — Старик подошел к ксероксу и ловко снял копию первой части. — Держи, Ларочка, подлинник.

Красовская покраснела:

— Но я вам полностью доверяю…

— Знаю, что доверяешь, — усмехнулся Зенин. — Тут, видишь ли, дело в другом. Под старость я стал слишком рассеянным. Бывает, положу вещь и потом долго не могу найти. Чтобы такое не случилось с документом, лучше мне иметь его копию. — Он поднес к глазам листок бумаги. — Тут прекрасно все отпечаталось, — Зенин наморщил лоб. — Дай-ка мне свой телефончик. Завтра я позвоню тебе, как только что-то прояснится. Думаю, до обеда управлюсь.

— Отлично. — Лариса хлопнула в ладоши.

— Договорились. — Старик проводил ее до двери и на прощание пожал руку. — Жди звонка.

Выйдя на улицу, Лариса снова погрузилась в горестные думы. Домой идти не хотелось. Женщина немного прогулялась по набережной почти высохшей речонки, заросшей пожелтевшей осокой. Голуби без боязни лезли в ручеек, охладиться. Свежий воздух внезапно пробудил аппетит, которого не было уже несколько дней. Красовская решила зайти в кафе, располагавшееся неподалеку, но потом вспомнила, что в кошельке у нее ни рубля. Она усмехнулась, подумав, что не сможет поехать на дачу, чтобы взять прошлогодние запасы картошки и консервов. Если Стас снова там, она не перенесет этой встречи.

Женщина опустилась на скамейку и сжала пальцами виски. Господи, что же происходит? Жив ли Стас на самом деле или это чьи-то глупые шутки? Но ведь она видела своего мужа всего в нескольких шагах от себя, а по телефону слышала его дыхание… Как же все это объяснить? Почему он не придет к ней, не даст о себе знать другим, нормальным способом? Геннадий прав, когда снова и снова задает ей этот вопрос. И этот терминаторообразный майор тоже прав. Ни один суд не вынесет решение об эксгумации.

— Раз ты не хочешь иметь со мной дела, я тоже не хочу. — Она подняла глаза к небу, словно надеясь, что невидимые силы донесут ее слова до мужа. — Буду пытаться жить без тебя.

Выпалив это и почувствовав облегчение, Лариса вздохнула и положила руки на колени. В солнечном свете блеснуло кольцо с маленьким бриллиантом, подарок покойной матери. Красовская никогда не думала о продаже этого кольца, но теперь такие мысли впервые зашевелились в ее воспаленном мозгу. Она посмотрела на свои руки, задержав взгляд на обручальном кольце, которое так и не сняла с безымянного пальца правой руки. Вот что можно продать. Оно ей уже не пригодится. Замуж она больше не собирается, хватит, побывала. А о продаже документа не может быть и речи. Стас дорожил им, и пергамент не должен попасть в чужие руки. Приняв твердое решение, женщина встала со скамейки и зашагала к ломбарду, находившемуся на остановке троллейбуса, размышляя, много ли дадут — она никогда ничего не закладывала. Сколько бы ни дали, надо соглашаться на все, чтобы продержаться несколько недель, а потом, если она так и не найдет работу, продать кое-какие книги из их со Стасом библиотеки. Книги — это копейки, сейчас мало кто интересуется историей…

Подойдя к двери ломбарда, Красовская решительно потянула ее и вошла внутрь, чувствуя себя неловко. Худенькая блондинка в кофточке соломенного цвета, почти под цвет волосам, бросила на нее вопросительный взгляд:

— Что будем закладывать?

Лариса помялась, прежде чем снять кольцо с пальца и положить его на прилавок:

— Вот это.

Блондинка аккуратно взяла кольцо и поднесла к глазам.

— Что же вы закладываете его, гражданочка? Это небось память? — Она вдруг надула щеки и прыснула: — Или такая память, о которой помнить не хочется? Или голод замучил?

— А хоть бы и так. — Ларисе была неприятна эта лощеная девица модельных параметров. — Вы, насколько я понимаю, простая приемщица. Вот и примите вещь.

Блондинка надула губы:

— Ну ладно, коли так. Только учтите, мадам, много вы не получите. Сейчас такие кольца не в моде. Так что отправится ваша память на распил.

— Я не услышала, сколько все же получу, — уточнила Красовская, буравя девушку взглядом. — Остальное не ваше дело.

Блондинка ловко взвесила кольцо на маленьких весах, что-то начертала на листке бумаги и протянула женщине:

— Вот, пожалуйста.

Она старалась быть подчеркнуто вежливой, но даже через эту вежливость сквозила насмешка. Видно, приемщица не уважала безденежных.

Лариса посмотрела на кривые цифры и поморщилась:

— И это все?

— Все, — с каким-то удовольствием сообщила а-ля модель. — Я вас, кажется, предупреждала.

Несколько секунд Красовская стояла в раздумье, а потом поинтересовалась, как бы разговаривая сама с собой:

— Может быть, в другом ломбарде мне дадут больше?

Блондинка усмехнулась:

— А вы попробуйте. Вот ваше колечко. — Она разжала ладошку с ногтями, жирно накрашенными красным гелем, и золото сверкнуло в солнечном свете. Лариса помрачнела. Она догадывалась, что приемщица говорит правду.

— Вы извините, если я вас обидела, — сказала она примирительно, — но так получается, что сейчас, кроме вас, никто не может дать мне нужную информацию. — Красовская немного помялась, прежде чем продолжить. — Мой муж умер, и это, пожалуй, единственная ценная вещь, которая от него осталась. — Красовская запнулась. Ей было неловко говорить. — Вы правы, это память, но у меня нет выхода, я в очень сложном положении и потому вынуждена сдать кольцо. Если я этого не сделаю, завтра мне будет нечего есть. У меня на счету каждая копейка. Так что подскажите, помогите… — Она просительно посмотрела на девушку, и та вздохнула, мастерски изобразив сочувствие, которого не испытывала ни капли:

— И вы меня извините, гражданочка. Прежде чем острить, я должна была подумать… — Блондинка улыбнулась и развела руками: — Но как вам помочь, не представляю. Дело в том, что в других ломбардах за него не дадут больше. Я знаю и такие, которые вообще не возьмут вашу вещичку, даже если вы будете плакать и говорить, что у вас чахотка. Но я не смею на вас давить. — Приемщица снова протянула ей кольцо. — Походите по городу, приценитесь. Может быть, вам повезет.

В ее голоске звучало сомнение, и Лариса взлохматила медные волосы:

— Спасибо за информацию. Я никуда не пойду. Давайте мне деньги.

— Как хотите. — Девушка убрала кольцо в коробочку и протянула Ларисе тонкую пачку денег. — Держите.

— Спасибо. — Красовская кивнула на прощание и первым делом побежала в кафе на набережной, вкусные запахи которого сыграли не последнюю роль в ее решении расстаться с дорогой сердцу вещью. Она успокаивала себя, что ей нужно было есть и пить, причем каждый день, да и не только есть и пить. Придет время — и понадобится купить какую-нибудь нужную в хозяйстве вещь. Но об этом потом.

Быстро утолив голод, с опущенными глазами, будто совершала что-то противозаконное, женщина посетила гастроном, набрала мяса, крупы, фруктов и макаронных изделий. Теперь — домой, выпить ароматного чая и подумать, как быть дальше. С завтрашнего утра, после посещения профессора, Красовская планировала отправиться в отдел образования и узнать о вакансиях. Кажется, на работу принимают с пятнадцатого августа. Вот до этого времени ей и предстояло продержаться.

Занятая своими мыслями, Лариса дошла до середины дороги и остановилась, пропуская машину серебристого цвета и не обращая никакого внимания на водителя. Она лишь подумала о том, что Стас обещал ей «Шкоду» серебристого цвета, именно серебристого, потому что это был ее любимый цвет, но не успел сдержать обещание.

Подходя к дому, Лариса снова заметила серебристый автомобиль, капот которого выглядывал из-за угла, но не обратила на это внимания. Какая в конце концов разница, что там за углом? Это не имело никакого значения. Завтра она начнет новую жизнь, пусть без Стаса. Жажда деятельности улучшила настроение. Кровь забурлила в жилах. Ей уже не хотелось прятаться в темной комнате и погружаться в переживания.

Зайдя в пустую квартиру, женщина первым делом раздвинула тяжелые золотистые портьеры и распахнула окно, впуская свежий воздух, а потом, наполнив ведро водой, достала швабру и тряпку и стала яростно скрести и тереть полы. За этим занятием и застал ее звонок городского телефона. Красовская отложила мокрую пыльную тряпку и быстро подошла к аппарату, удивившись, что переливающийся колоколами звонок ее не пугает. Да и какая разница, кто звонит! Если тот незнакомец, ей есть что ему сказать. А если Стас… Что ж, она поговорит и с ним. Женщина подняла трубку и бодро сказала:

— Алло!

Визгливый голос Милены заполнил уши.

— Здравствуй, дорогая. Ты не звонишь мне… Я подумала, может быть, тебе нужна моя помощь? — Она кашлянула и добавила: — Хотя, судя по голосу, ты в прекрасной форме.

— Да, мне уже лучше, — подтвердила Лариса. — Как ты? Как Вадим?

— Отходим потихоньку, — бросила родственница. — Значит, тебе уже лучше. Что ж, я рада.

Красовская ничего не ответила. Она знала, что Милена никогда не звонит просто так. Вот и сейчас ей определенно что-то было нужно. Лариса не ошиблась, потому что родственница, выдержав паузу, добавила:

— Как твои материальные дела? Ты продолжаешь нуждаться в деньгах?

— Ну, — замялась Красовская, не торопясь с ответом. Ей не хотелось рассказывать о продаже кольца. — Пока справляюсь.

— Я хотела тебе кое-что посоветовать, — начала Милена. — Я понимаю, что все артефакты, которые Стас приобретал для своих студентов и для себя, очень дороги тебе. Но, как говорится, из двух зол выбирают наименьшее. Почему бы тебе их не продать? Я нашла хорошего покупателя. Он тоже историк и готов заплатить неплохую цену.

— Милена, — Лариса старалась как можно спокойнее произносить слова, — к сожалению, я тебя разочарую. Стас ничего не оставил, ничегошеньки, понимаешь?

— То есть как? — оторопела родственница. — Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что вся его коллекция куда-то подевалась, — пояснила Красовская. — Так и передай своему покупателю.

В трубке повисло молчание.

— Я не обманываю. — Лариса продолжала добивать невестку. — Если хочешь, приезжай на дачу и посмотри.

— Но куда же она исчезла? — Милена глотала слова. — Неужели Стас пристроил ее, не сказав тебе ни слова?

— Не знаю, — откровенно заявила Красовская. — Поверь, я ничего не знаю.

Невестка бурно задышала. Лариса представила, как поднимается и опускается ее пышная грудь.

— Я слышала, что он приобретал какие-то ценные документы, — выдохнула она. — Тебе нужно хорошенько поискать по потайным местам. Может быть, ты уже искала и что-то нашла, просто не хочешь мне об этом рассказать?

Лариса на секунду оторопела. Неужели Стас поведал своей сестре, которую всегда считал алчной и недалекой, о старом пергаменте? Как бы то ни было, она решила прикинуться дурочкой.

— Ценные документы? Что ты имеешь в виду? Ты что-то слышала от брата?

— Ничего, ничего, — быстро заговорила Милена. — Впрочем, обманываю. Как-то раз он бросил подобную фразу. Но что это за документы и как они выглядят, я не имею понятия.

— Если ты что-то слышала, то ты счастливее супруги своего брата, — твердо сказала Лариса. — Меня Стас редко посвящал в свои дела.

— Правда? Жаль. — Милена фыркнула. — Знаешь, дорогая, я все же повторю свой совет: поищи хорошенько в доме и на даче. Уверена, ты что-нибудь да найдешь.

Ее практицизм и желание нажиться на брате даже после его смерти озлобили Красовскую.

— Даже если я что-нибудь отыщу, то не стану продавать твоим знакомым, — парировала она. — Я оставлю это в память о муже.

Милена тяжело задышала:

— Ты ненормальная.

— А по-моему, сохранить память о человеке, которого любишь и который любил тебя, — это вполне нормально, — буркнула Лариса.

— Да, если тот, кто хранит эту память, не голодает, — парировала родственница.

— Я не понимаю, почему это тебя заботит, — зло проговорила Красовская.

— Да потому, что о тебе, дуре, больше заботиться некому, — пояснила сестра Стаса тоже довольно колко, но, словно опомнившись, смягчилась и запричитала: — Ты прости меня, Ларочка. Тебе, наверное, и не до вещей сейчас. Не обижайся, дорогая.

— Да я и не обижаюсь. — Лариса вдруг почувствовала, что очень устала от разговора. — Милена, если ты сказала мне все, что хотела, я вынуждена распрощаться. У меня очень много дел. Завтра иду в отдел образования устраиваться в школу. Так что в скором времени голодать не буду, не волнуйся.

— Да, да, конечно. — Родственница шмыгнула на прощание носом. — И все же… Когда у тебя будет время и желание, вспомни о моем совете.

— Обязательно, — пообещала Красовская и, повесив трубку, вздохнула с облегчением и продолжила уборку. Когда она закончила, уже наступил вечер. Лариса с аппетитом поужинала и легла спать. В ту ночь ее ничто не тревожило.

Глава 8

Синопа, II век до н. э.

Вступив на трон, Митридат с головой погрузился в государственные дела, не забывая об обещании, данном самому себе. Метрах в трехстах от дворца, где открывался красивый вид на высокие горы со скалистыми уступами, напоминавшие ему о побеге, он начал строительство храма Диониса в греческом стиле из известняка и мрамора, с терракотовой облицовкой, невысокими дорическими колоннами с мощным стволом, сужавшимся кверху. Такой храм ассоциировался с мужем, крепким и сдержанным. Именно эти мысли вызывал у него бог, которому он был многим обязан. Огромная статуя Диониса, вылитая из бронзы, стоявшая в центре сооружения, соответствовала представлениям о гармонии — правильном теле. На руках, груди и ногах выделялись крепкие мускулы, тщательно выделанные умельцем. Кудрявые густые волосы на голове украшал венок из виноградных лоз, виноградную кисть со спелыми, налитыми соком ягодами Дионис держал в правой руке, устремляя на нее взор, будто любуясь своим творением, левая рука опиралась на сноп пшеницы, как бы благословляя землю на хороший урожай. У этого бога не было выпученных глаз, покатого лба, широкого носа, делавшего его похожим на африканца, он выделялся красотой и мужественностью — таким и хотел видеть его Митридат, долго объяснявший скульптору, какая статуя воплотит достоинства греческого бога. Он не забыл, что именно здесь хотел спрятать камень бессмертия, подаренный Адамантом, и, когда скульптура была готова, Митридат, сам удивляясь великой силе, наполнившей его, когда скульптор сделал последний штрих, легко, как пушинку, поднял сооружение и хотел положить камень под постамент, но передумал. Пока его враги лелеют мечту избавиться от него, с камнем нельзя расставаться. Потом, позже, он подумает, где его схоронить.

Государственные дела, изучение внутреннего и внешнего положения в стране не мешали царю заниматься самообразованием. Запираясь в своих покоях, он изучал множество книг, в основном древнегреческих. Когда попадались фолианты на незнакомом языке, юноша приступал к его изучению. Самым трудным показался египетский, но и он покорился царю. Кроме того, он продолжал совершенствоваться в верховой езде и владении оружием. Несколько месяцев его правления пролетели очень быстро, хотя показались ему нудными и однообразными.

Но его матери они такими не казались. Лаодика-старшая, последовав совету верного евнуха, пока не вмешивалась в дела сына, а Лаодика-младшая изредка робко стучала в его покои, чтобы поинтересоваться делами брата и будущего мужа, робко прижаться к его мускулистому телу и получить желанный поцелуй, от которого кружилась голова и бешено колотилось сердце.

Изучив состояние Понтийского царства и его шансы на расширение земель, Митридат решил, что пора заняться армией, и устроил смотр войск. Многие служили еще при его отце и смотрели на него с преданностью. Высокие, статные персы и эллины, в плащах и шлемах с развевающимися султанами из перьев, выглядели грозно. Царь решил проверить их боеспособность и потребовал от каждого продемонстрировать умение стрелять из лука и владеть мечом. Результаты его не удовлетворили, и Митридат с горечью подумал, что Тирибаз и Моаферн, верные воины Эвергета, могли бы дать его армии несколько уроков. К сожалению, они не прибыли в Синопу вместе с ним. Сисина попросил капитана корабля высадить их на побережье Каппадокии, а Митридата доставить в Понтийское царство. Юноша понял, что они боялись следовать за ним, считая, что Лаодика прикажет их казнить. Отрубить голову своему сыну царица бы не решилась: в стране было слишком много недовольных ее правлением. Расставаясь с Митридатом, его наставники договорились поддерживать связь через верных людей. Если царевича посадят в темницу, они попытаются освободить его и поднять восстание в городе.

Митридату также было прекрасно известно и о том, что Тирибаз и Моаферн набирают новое войско. По горам и долинам Каппадокии ходили отщепенцы, привыкшие добывать себе пищу с помощью оружия, и наставник приманивал их в армию будущего царя, обещая солидное вознаграждение. Благодаря гонцам, привозившим весточки от друзей, царь знал: у него уже скопилось приличное войско, которое владеет оружием еще хуже, чем принадлежавшее его матери.

Считая, что трем друзьям уже ничто не угрожает, Митридат послал за ними, прося вернуться. И они не замедлили это сделать, представ утром пред его очи. Евпатор обнял каждого крепко, по-дружески — они и остались его лучшими друзьями — и повел во дворец. Евнух Гиетан и Гергис с лисьими улыбками встречали мужчин у входа. Они не поздоровались, лишь лениво кивнули, и армянин не удержался, чтобы не съязвить:

— Небось думали, что вашему дорогому царевичу отрубили голову? А он спокойно правит страной, и мать не чает в нем души.

Великан Моаферн остановился и приложил к сердцу огромную ручищу, коричневую от загара:

— Клянусь, это лучшая новость за все время, Гергис, — отозвался он. — Поверь, за нее я готов простить тебе многое. Мы планировали покончить с вами, прихлебателями, сегодня или завтра, но, слово воина, сейчас ты не умрешь.

Митридат захохотал, довольный удачной шуткой, ему вторили Сисина и Тирибаз. Царь положил руку на плечо великана и обратился к друзьям:

— Как вы смотрите на то, чтобы я назначил его командующим армией?

Эти слова, сказанные твердо и решительно, донеслись до ушей Гергиса, он вздрогнул и обернулся:

— Ты не можешь назначить Моаферна командующим по той причине, что у нашей армии уже имеется военачальник, — буркнул он. — Деметрий давно исполняет этот долг, и у него хорошо получается.

— Это не тебе решать, — усмехнулся Митридат. — Кстати, войско под его командованием произвело на меня удручающее впечатление. Мне бы не хотелось иметь такую армию. А поскольку рыба, как говорят, гниет с головы, будем менять военачальника. Не слушай его, Моаферн. С сегодняшнего дня ты командуешь армией.

Они сели на скамейку под оливой, и великан, поклонившись Евпатору, тихо сказал:

— Я благодарю тебя, Митридат, но это невозможно. Как я понимаю, в войсках воины приближенных твоей матери — Багофана, Деметрия, Гергиса. Они не станут подчиняться мне.

На лицо юноши набежала гневная тень, и Моаферну стало не по себе. Перед ним сидел уже не тот кроткий мальчик, который ловил каждое слово, любовался цветами, горами и долинами и беспрекословно подчинялся людям, желавшим ему добра. Перед ним сидел царь, сознающий полноту своей власти и не терпящий отказы.

— Да будет так, как я сказал. — Митридат поднялся с мраморной скамейки, которая приятно холодила тело. — Друзья мои, вы нуждаетесь в отдыхе. Завтра я устрою еще один смотр армии, где и представлю тебя, Моаферн. Кстати, Тирибаз, ты не хочешь пополнить ряды войска?

Наставник хитро улыбнулся.

— Мало того что я сам хочу встать под твои знамена, Митридат. Неподалеку от Синопы триста грозных воинов, преданных тебе до мозга костей, ждут твоих указаний. Они нуждаются в выучке, и они ее получат. Поверь, я рад, что ты проводишь смотр.

Митридат еще раз обнял верных друзей и отправил их отдыхать. Моаферн и Сисина побежали к женам, которых не видели долгие семь лет, а Тирибазу было отведено место на мужской половине дворца.

Как только мужчины ушли, из-за серебристого лоха вынырнула Лаодика-старшая, с лицом, искаженным от гнева. Она уже не казалась Митридату красивой, широкий мраморный лоб пересекла глубокая морщина, подбородок удлинился, глаза сузились и метали молнии. Юноша понял, что Гергис и Гиетан не зря стояли неподалеку от скамейки, напоминая безликие каменные статуи. Они подслушивали разговор и немедленно донесли об этом царице. И она, с развевающимися на ветру волосами, с красными от злости щеками, бросилась в сад, чтобы остановить сына.

— Это правда, что ты назначил Моаферна, сместив Деметрия? — прошипела женщина и впилась ногтями, крашенными хной, в его руку, оставив заметные следы на коже. Ее насурьмленные брови дрожали, большая красивая грудь вздымалась от волнения. — Если это так, ты просто не понимаешь, что делаешь.

Митридат снова опустился на скамейку, с наслаждением прижимаясь к прохладной мраморной спинке.

— Почему же? Даже очень хорошо понимаю, — отозвался он совершенно спокойно, — и понимаю, почему тебе это не нравится. Ты знаешь, что я хочу сделать армию эллинистической, а не по образу и подобию римской.

— У римлян самая сильная армия в мире. — Лаодика, задыхаясь от гнева, схватилась за горло. — Ну почему ты не хочешь это признать?

— Потому что я их ненавижу, — отозвался юноша, — потому что, если бы я вздумал мериться знатностью с римскими царями, которых ты боготворишь, то оказался бы славнее этого скопища бродяг. Среди предков моего отца есть основатели Персидского государства Кир и Дарий, а твой род происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы.

Лаодика кусала губы. На красной сочной поверхности появились отметины зубов.

— Ты глупее, чем я думала, — бросила она, отворачиваясь. — Если Понтийское царство падет, в этом будешь виноват только ты.

Он пожал широкими плечами:

— Главное — не мешай мне вместе со своими халдеями, и я сделаю так, что мой народ будет есть и спать на золоте.

Женщина усмехнулась, она хотела добавить какую-то колкость, но раздумала, махнула рукой и бросилась во дворец, чуть не упав на мраморных ступеньках. Верный евнух, всегда оказывавшийся в нужное время в нужном месте, подхватил ее. Ему на помощь спешил Гергис.

— Мы слышали ваш разговор, царица. — Хитрый лис-евнух, как всегда, сгибался перед ней в три погибели, не жалея спину. — И считаем, что пришло время покончить с Митридатом. Мы дали ему достаточно времени показать себя. И он показал… Не в лучшем свете, конечно.

Лаодика топнула ногой, сжимая кулаки.

— Не кажется ли вам, что мы слишком долго тянули с этим? — Ее маленький рот брызгал слюной, казалось, призывая кару богов на голову своенравного сына. — Теперь он увеличил свое войско, а завтра устраивает смотр. С ним опять эти трое, которым давно пора покоиться на дне моря. У нас ничего не выйдет.

Гиетан покачал седой головой и хлопнул в ладоши. Багофан и Деметрий выросли перед царицей, будто из-под земли. Их лица светились решимостью и готовностью действовать.

— Прости, госпожа, что я пригласил их, не поставив тебя в известность. — Евнух снова склонился перед Лаодикой, в синих глазах которой читалось удивление. — Позволь нам поделиться с тобой своими соображениями и доказать, что ты ошибаешься. Смотр войск — удобный момент для осуществления наших целей. Если Митридат умрет, мы убьем Тирибаза, Моаферна и Сисину, а также преданных солдат царя и объявим о смене власти. Ты посадишь на престол младшего сына, который во всем подчиняется тебе, и еще долго будешь править страной.

Царица растерялась и опустила глаза, опушенные длинными черными ресницами.

— Как я покончу с ним на смотре? — выдавила она, задыхаясь. — Эти трое будут неотлучно находиться при нем.

— Смотр войск — дело утомительное, — вставил Багофан, и его смуглое лицо довольно скривилось. — Митридату захочется выпить чашу хорошего вина, и ты исполнишь его просьбу, плеснув в кубок яд, который когда-то дал тебе Мнаситей. Надеюсь, ему хорошо в царстве Аида. Кстати, ты сохранила яд, госпожа?

Царица поежилась, вспомнив о тех далеких событиях. Как она надеялась, что больше такого не повторится! Как ожидала, что с Митридатом расправятся ее верные псы, и не на ее глазах, а где-нибудь далеко в горах, а она будет изображать перед народом безутешную мать. Но те трое оказались сильнее и хитрее, и вот ей снова приходится вступать в игру. Что ж, раз другого выхода нет… Митридат сам не оставил ей выхода.

— Я сохранила яд, — каждое слово она говорила с трудом, будто выдавливала из себя, — но прошло уже семь лет. Будет ли он действовать?

— Это легко проверить, — снова вмешался евнух, сузив глаза. — У нас есть несколько рабов довольно преклонного возраста. Они почти не работают и только даром едят хлеб. Я выберу самого подходящего и угощу его вином с ядом. Если яд уже не действует, подберем другой. Это не должно тебя беспокоить. Ступай и принеси мне сосуд.

Гиетан говорил властно, будто забыв, что он приближенный царицы, но не родственник и не царь, но Лаодика не обращала на это внимания. Она встала и, не медля ни секунды, пошла в сад, где в углублении, специально для этого выдолбленном в стене, закрытый известняком и плющом, хранился глиняный коричневый сосуд. Озираясь по сторонам, боясь быть уличенной в преступлении, она пробралась к стене сквозь колючие заросли кустарника с темно-зелеными глянцевыми листьями и черными ядовитыми ягодами. Длинный шип проехал по обнаженному белому плечу, оставив кровавую борозду, и Лаодика, смахнув рубиновые капли, одна из которых попала на белый лен хитона, раздвинула плющ, за семь лет разросшийся и напоминавший изумрудный ковер с мраморными прожилками, с трудом выдвинула замшелый камень и достала сосуд. Он тоже покрылся мхом, но глина не треснула, и капли, несущие смерть, не вылились в тайник. Осторожно взяв его двумя руками, женщина снова вошла в кустарник, оставивший на ней еще две отметины, и, выйдя на середину дворика, с облегчением вздохнула. На лестнице ее уже ждал Багофан, бережно взявший сосуд из ее ледяных ладошек.

— За тобой никто не следил, — успокоил он царицу. — Гергис уже принес вино. Сейчас я отнесу его Тиртею — так зовут раба, и мы проверим действие снадобья.

— Я пойду с тобой. — Лаодика дрожала, как в лихорадке, обливаясь холодным потом. Она не знала, не могла объяснить, почему ей было так необходимо увидеть смерть от этого яда. Может быть, ей станет легче? Может быть, ее успокоит мысль, что старший сын тоже смертен?

— Хорошо.

Они прошли в маленькую беседку, где Гергис наливал вино в простую глиняную чашу. Багофан осторожно снял с сосуда глиняную крышку и, плеснув немного зеленоватой жидкости в пурпурное вино, взболтал содержимое.

— Если есть осадок, он незаметен. — Перс улыбнулся ей, обнажив крупные зубы с бледными деснами. — Ну что, пора угостить Тиртея. Его уже давно ждет Харон, только Танат почему-то медлит. Держи, Гиетан. Из твоих рук каждый раб примет все, что угодно.

Евнух осторожно, боясь расплескать, взял глиняную чашу и повернулся к Лаодике:

— Идем, царица. Этот бездельник нежится где-нибудь в кустах за дворцом. Об уборке своего кусочка двора он давно забыл. Рабыни жалеют его и выполняют работу Тиртея.

Он засеменил через двор, за здание, и Лаодика поспешила за ним, отгоняя слепня, пытавшегося сесть на ее израненные плечи. Старого желтого раба, высохшего, похожего на мумию, они нашли на задней части двора. Он действительно сидел в тени эвкалипта, вытянув распухшие ноги, боль в которых мешала выполнять работу, и угрюмо смотрел перед собой.

— Здравствуй, Тиртей, — поприветствовал его Гиетан. — Как ноги?

— Болят, — прохрипел старик и прищурился: — О госпожа, это вы?

— Мы решили навестить тебя, — ласково проговорил евнух. — Ты служил верой и правдой Митридату Эвергету и его отцу.

— Я служил и царице, пока… — несчастный указал на огромные икры, покрытые вздувшимися венами.

— За это мы и жалуем тебе стакан царского вина. — Гиетан протянул старику чашу. — Пей, Тиртей.

Старик заморгал подслеповатыми глазами, взял чашу дрожавшими руками в коричневых старческих пятнах и залпом выпил.

— Спасибо, госпожа, — проговорил он, блаженно вытягиваясь.

— Чашку оставь себе. — Евнух посмотрел на Лаодику, в лице которой не было и тени волнения. Тиртей тяжело задышал и закрыл глаза. У него не хватало сил смахнуть большие капли пота, облепившие лицо. Гиетан кивнул царице, и они направились во дворец. Весть о смерти Тиртея пришла через десять минут, и убийцы радостно потерли руки. Яд действовал и готовился поразить следующую жертву.

— Завтра, — шептала Лаодика, пунцовая от волнения, вспоминая события минувших лет. Именно так она говорила, готовясь добавить яд в чашу мужа. Теперь ей предстоит вернуть время, только от снадобья должен пасть ее сын. — Завтра, завтра.

Рано утром Митридат поспешил к своему коню, которого держал под уздцы царский конюх. Царь потрепал скакуна по гнедой холке. Конь приветственно заржал, вращая огромными сливовыми глазами.

— Чует, что сегодня предстоит поход, — улыбнулся конюх-перс, с таким же смуглым лицом, как у Багофана, и такими же черными глазами навыкате. — Ночью волновался.

Царь улыбнулся.

— Хочу удивить свой народ, — сказал он и поманил слугу. — Сегодня придется потрудиться не только этому красавцу.

Слуга с удивлением выслушал господина и наморщил лоб.

— Ты уверен, что справишься? — В его голосе звучало не только изумление, но и испуг.

— Как никогда, — бодро ответил Митридат и помахал рукой, словно отгоняя от конюха ненужные страхи. — Все должно быть готово через полчаса. Мы немного отстанем.

— А ваше сопровождение? — Конюх таращил глаза.

— Оно пойдет впереди, будто прикрывая меня. Я с ними договорился.

Царь действительно, поднявшись на рассвете, попросил трехсот всадников, всегда сопровождавших его выход, делать вид, что он едет в середине, чтобы мать и ее люди были в этом уверены. Эти всадники были людьми Деметрия и Багофана. Позади должны были следовать царские слуги с мулами, навьюченными одеждой и продуктами. Царица с младшим сыном и дочерью, которая напросилась на смотр, окруженные преданными людьми, следовали в многоместной колеснице, запряженной четверкой лошадей, — квадриге.

Лагерь для смотра находился на берегу быстрой речонки, окруженный горами с огромными хребтами, изрезанными складками, словно морщинами. Некоторые из них своими конусообразными вершинами напоминали шлемы воинов. Лаодика то и дело вставала в полный рост в колеснице, пытаясь разглядеть сына, полностью закрытого всадниками, но не видела его. Значит, вездесущий Гиетан прав. Сегодня утром один из преданных воинов-греков предупредил, что Митридат не поедет впереди них: он что-то задумал. Это известие привело царицу в замешательство. Сложив руки на вздымавшейся груди, она обратилась к евнуху:

— Означает ли это, что среди моих преданных людей завелся предатель? Только пятеро знали о том, что я собираюсь сегодня сделать. Или и у стен есть уши?

Гиетан улыбнулся своей лисьей улыбкой, показав остатки зубов, острых, как у хищного животного.

— Голову даю на отсечение, что никто не мог рассказать ему об этом, никто из преданных тебе людей, — заверил он ее. — И не спеши волноваться раньше времени. Это портит цвет лица. Сегодня ты должна выглядеть богиней, а не замученной простолюдинкой.

Эти слова ее немного успокоили. И в самом деле, почему она решила, что Митридат в курсе ее коварного плана?

— Мама, что случилось? — Лаодика-младшая видела метания матери, ее волнение, которое она всеми силами старалась скрыть. — Кого ты там высматриваешь?

Царица еле выдавила из себя улыбку:

— Мне хочется посмотреть на сына-царя. — Она чувствовала, что слова звучали лживо, но дочь ждала ответа. — Но я не вижу Митридата.

Девушка пожала плечами. На рассвете Митридат, прежде чем зайти в конюшню, обнял ее во дворе и прошептал в маленькое, прикрытое крутым завитком ушко, что они увидятся на смотре. Обманывать свою невесту он не мог, да и зачем?

— Мы встретимся в шатре, мама, — проговорила она. — Ты знаешь, что для него возвели огромный шатер на холме?

Лаодика ничего не ответила. Белые холеные руки с миндалевидными ногтями сжимали котомку с коричневым сосудом. Когда всадники въехали в лагерь, персидские трубкарнаи вместо длинных звуков издали короткие. Скорее всего, это означало, что они не увидели Митридата. Сопровождающие и слуги с вещами выстроились у шатра, ожидая дальнейших указаний. Лаодика заметила неразлучную троицу — Тирибаза, Моаферна и Сисину, стоявших возле знамен понтийского войска, воткнутых древками в землю. Теперь все увидели отсутствие Митридата. Гергис, дергая себя за черную густую бороду, растерянно посмотрел на Деметрия, и тот отвернулся, не зная, что сказать. На несколько минут гудевшее, как улей, поле погрузилось в тишину. Но когда один из воинов, не выдержав, крикнул:

— Где наш царь? — На дороге появилось облако белой пыли. Оно росло на глазах, и вскоре все присутствующие увидели красивых гнедых и вороных коней, мчавшихся со скоростью ветра. Их было много, и удивленная Лаодика-младшая принялась считать вслух: «Один, два, три… шестнадцать». Да, именно шестнадцать красавцев несли колесницу без возницы, с одним человеком, управлявшим ею мощной силой. И в этом силаче, сумевшем управиться с шестнадцатью конями, Лаодика-старшая с ужасом узнала своего сына. Лихо остановив коней возле шатра, он выпрыгнул из колесницы, радуя всех белозубой улыбкой и смахивая пот с широкого лба, к которому прилипли мокрые золотистые кудри. Изумленные воины вытянулись в струнку, трубкарнаи издали длинные звуки, приветствуя царя. Со всех сторон раздались крики: «Да здравствует Митридат!» Царица, закусив губу, стояла, как мраморная статуя. Она поняла замысел сына. Он демонстрировал исполинскую физическую силу, равной которой не было во всем царстве. До нее уже доходили слухи, что Митридат мог спокойно взвалить на себя лошадь, поднять огромную каменную плиту и даже колесницу с четырьмя конями, но она в это не верила. Теперь же сын предоставил ей возможность самой убедиться в том, что рассказы о его силе — не слухи. Митридат-младший, длинные мягкие кудри которого развевались на ветру, делая юношу похожим на хрупкую бледную девушку, сжал локоть матери.

— Как я его ненавижу! — прошептал Хрест, и Лаодика погладила его по плечу:

— Придет и твое время. А пока помолчи.

Митридат подошел к колеснице, приветствуя свою семью. Злобное, ненавидящее выражение лица брата не укрылось от него.

— Я вижу, ты не в духе, братец, — усмехнулся он и подмигнул. — Наш Добряк не в духе, и это плохо. Могу тебя развеселить. Что ты скажешь о состязании между нами? Насколько я помню, ты сам предлагал помериться силами.

Щеки Митридата-младшего сделались пунцовыми, как спелые вишни. Старший брат унижал его при всех, и терпеть это он не собирался.

— Сразимся, когда придет время, — прошептал он, надеясь, что Митридат его не слышит. А царь и правда не обратил внимания на слова Хреста: для него это был не больше чем писк комара. Он обнялся с тремя друзьями, и они начали смотр, сопровождаемые Дементием и Багофаном. Здесь были и безусые юнцы, еще не вкусившие духа сражений, и вояки с испещренными шрамами лицами, получившие боевое крещение. Сотня воинов, в чешуйчатых кольчугах и конусообразных шлемах, стояла в конце строя.

— Это твои люди? — спросил Митридат Тирибаза. Тот довольно кивнул:

— Там, в горах Каппадокии, я постарался научить их тому, что умею сам. Разумеется, не все получилось. Но в ближайшее время, я так понимаю, сражений не предвидится. У нас есть возможность продолжить обучение.

Царь наклонил голову:

— Верно. Что ж, давай полюбуемся на понтийское военное искусство. — Он повернулся к Багофану: — Показывайте своих людей.

Смотр продолжался до позднего вечера. Когда усталые воины разбрелись по палаткам, к Митридату, который один, казалось, не чувствовал утомления, подошла мать и обняла его за широкие плечи.

— Ты славно потрудился, сынок, — ласково сказала она, но в ее голосе ему слышалось змеиное шипение. Так шипят кобры, почуявшие добычу. — Почему бы нам не отдохнуть и не выпить хорошего вина?

Юноша улыбнулся в ответ:

— Я согласен, мама.

Она взяла его под руку, прижимаясь всем телом:

— Тогда пойдем в шатер. Извини, но я взяла на себя смелость приказать накрыть столы. После военного смотра принято устраивать пир. Ты, наверное, помнишь, что твой отец… — Лаодика замолчала и опустила голову.

— Я прекрасно помню своего отца, мама, — вставил Митридат и недобро усмехнулся: — Даже лучше, чем ты.

Она не стала спорить:

— Багофан, Деметрий, Гергис уже там. К сожалению, я не видела Тирибаза и его друзей.

— Я найду их, — он отстранил ее, — иди. Я скоро к вам присоединюсь.

Она послушно засеменила к пурпурному шатру, а царь, пробираясь по узким проходам между палатками воинов, слыша их негромкие разговоры и смех, искал своих друзей, с удовольствием вдыхая запах сухой осенней травы и осоки, пахнувшей кукурузными початками, покрывавшей берега речки, вода которой местами подернулась изумрудной кружевной тиной.

Юноша скорее почувствовал, чем услышал, тихий шорох за спиной и, резко обернувшись, схватил за руку, державшую обнаженный клинок, отсвечивавший матовым блеском, темную фигуру в плаще. Лицо нападавшего скрывал черный башлык, сливавшийся с темными осенними сумерками, всегда готовыми прийти на помощь преступникам, однако Митридат понял, кто собирался лишить его жизни.

— Не утерпел все-таки. — Он скрутил нападавшему кисть, и тот, выронив меч, вскрикнул от боли. Оглянувшись по сторонам, Митридат, никого не заметив и продолжая держать за руку несостоявшегося убийцу, всматривался в темное поле. Где же Тирибаз и его друзья? Неужели… Он не хотел верить в плохое.

— Иди со мной и не вздумай бежать, — приказал он нападавшему, и тот, как побитая собачонка, покорно поплелся рядом.

Дойдя до своего шатра, в котором слышались громкие голоса, он втолкнул несостоявшегося убийцу внутрь и вошел сам, ожидая — сам не зная почему — увидеть, кроме халдеев матери, своих верных товарищей, но их не было. Лаодика, раскрасневшаяся от волнения, жары и вина, развязно хохотала, как пьяная гетера, поправляя сползший с плеча хитон. Ее тень Гиетан, напротив, был бледен и напряжен. Младшая Лаодика, забившись в угол, молча наблюдала за странным пиршеством. Увидев сына, царица кокетливой походкой направилась к нему:

— Где ты задержался, Митридат? Мы тебя заждались. Каждый уже выпил по чарке вина.

Митридат покачал головой. Кудрявые волосы отливали золотом в кровавом блеске факелов.

— Ты ошибаешься, мама. Не каждый. Налейте еще одну чашу. — Он вытолкнул вперед долговязую фигуру в башлыке. — Этому можете налить две чаши — за храбрость. Только что он хотел меня убить.

Лаодика открыла рот. Ее блестящие глаза расширились и потемнели.

— Убить тебя? Но кто посмел? — Ее тонкая рука сдернула башлык, и царица ахнула. Лицо ее младшего сына при свете факелов казалось еще бледнее и худее. Светлые белоснежные кудри повисли безжизненными прядями, он съежился и казался меньше ростом.

— Да, на меня поднял руку мой брат по прозвищу Добряк, — расхохотался Митридат, и его смех, как раскат грома, покатился по шатру. — Но я на него не в обиде. Боги не наделили его ни силой, ни умом, и у него только и хватает храбрости нападать из-за угла в темном месте.

— Ему обидно, что тебе боги дали все, — вступилась за младшего Лаодика — она погладила его по щеке. — Это правильно, Митридат, что ты простил его. Теперь сядь, отдохни и выпей вина. Оно тебе понравилось, это лучшее, что есть в наших погребах.

Белая рука царицы поднесла ему чашу с виноградной лозой, наполненную ароматным пурпурным напитком, и он сразу же узнал ее.

— Отцовская чаша! — воскликнул царь, бережно принимая кубок и гладя лозу. — Из нее никогда никто не пил, кроме отца. Этим ты и воспользовалась, плеснув туда яда.

Ее гладкая кожа побледнела, потом посинела, губы скривились.

— Ты говоришь ерунду, сын мой, — ответила царица. — Ты явно не в духе. Я понимаю, это неприятно, когда родной брат бросается на тебя с мечом. Выпей вина. Тебе станет легче.

Митридат покорно кивнул:

— Я выпью. — Он еще раз полюбовался чашей при свете огня. — Этот день напоминает мне тот, семилетней давности, когда ты поднесла этот кубок отцу. Хочешь отравить меня? Я знаю, что коричневый глиняный сосуд дожидался моего возвращения, спрятанный в дворцовой стене. Что ж, смотри, — одним махом юноша осушил чашу и поставил ее на стол. В шатре воцарилась мертвая тишина, какой не бывает, наверное, в царстве мертвых, где неприкаянные души стонут, вспоминая о земной жизни. Халдеи матери не отрываясь смотрели на молодого царя, который стоял перед ними, высокий, красивый, здоровый, как греческий бог, не выказывая никаких признаков отравления.

«Яд не подействовал, — мелькнуло в голове Багофана, и он усердно принялся рассматривать свои персидские шаровары. — Раб, наверное, умер от старости. Придется искать другое снадобье».

Митридат словно прочитал его мысли.

— Тебе ничего не придется искать, дорогой Багофан, — заверил он царедворца. — Яд действует, но не на меня. Здесь еще осталось немного вина. Не хочешь ли проверить на другом рабе? Или на этом недоноске? — Митридат указал на своего брата. — Мои друзья сделали все, чтобы я стал неуязвим для яда. Нет, такой царь, как Митридат Евпатор Дионис, вам не по зубам.

Его слова били по Лаодике, как молот по наковальне. Она закрыла лицо руками и заплакала. Уходила заветная мечта вернуть себе трон. Услышав ее всхлипывания, Деметрий обнажил меч и пошел на Митридата, уверенный, что царь не ожидает нападения здесь, в своем шатре.

— Надеюсь, ты не стал неуязвим для оружия? — поинтересовался он, замахиваясь. — С четырьмя мужчинами тебе не справиться, даже если ты и слывешь исполином.

Багофан и Гергис, словно очнувшись, последовали его примеру.

Евпатор выхватил меч, готовясь отразить удары. Халдеи матери наступали, прижимая его к стенке шатра, пурпурной, как отравленное вино в чаше отца.

— За что вы меня ненавидите? Хотите впустить в страну римлян? — крикнул он, мысленно призывая на помощь Диониса. И бог услышал его.

— Именно за это, царь, они тебя и ненавидят, — раздался оглушающий бас Моаферна, и он вместе с Тирибазом и Сисиной вбежал в шатер с блестящими клинками наготове. Деметрий с царедворцами отступили в темноту и сунули мечи в ножны. Митридат-младший присел на корточки и уронил на грудь белокурую голову.

— Вы проиграли, — сказал наставник царя. — Вам никогда не удастся убрать Митридата.

Лаодика молчала, гордо изогнув лебединую шею. Она не собиралась просить пощады. У кого? У ненавистного сына, любимчика ненавистного супруга? Митридат бросил на нее грозный взгляд, но она не согнулась.

— Я не хочу убивать вас, — произнес царь, — хотя вы этого заслуживаете. Я брошу вас в подземелье. У вас будет достаточно времени, чтобы подумать о том, что вы сделали.

Митридат Хрест вскочил на ноги, глаза его налились кровью, он заорал, как раненый вепрь, и бросился из шатра. Сисина погнался за ним. Евпатора не удивило такое поведение брата. Дионис помогает ему и поражает безумием некоторых его врагов.

— Что же ты сделаешь с нами? — поинтересовался Багофан. Впервые на его смуглом лице проступила бледность. Черные жгучие глаза потускнели. Он и другие халдеи царицы чувствовали приближение смерти.

— Вас мне придется казнить, чтобы прекратить смуту в моем царстве, — ответил Митридат. — Поверь, Багофан, мне жаль. Жаль, что вы умрете легко, хотя заслуживаете совсем другого наказания. Когда я стану богатейшим в мире, я буду казнить своих врагов, заливая им в глотки расплавленное золото. Те, кто устраивает заговор, всегда хотят власти и богатства. Пусть хотя бы малую часть богатства они унесут с собой в царство мертвых. А теперь идите в шатер, Моаферн вас проводит. Казнь состоится завтра.

Он повернулся к Сисине, который вбежал в царские покои, мокрый от пота, тяжело дышавший и растерянный.

— Твой брат погиб, царь, — сказал он. — Митридат убежал в горы, полез наверх и сорвался с обрыва.

— По мне, это для него лучше, чем остаток дней провести в заточении. — Евпатор сжал губы. — А ты, мама, подумай, как тебе закончить земную жизнь. Вспомни историю царя Эдипа и Иокасты.

Лаодика закрыла глаза. Она знала, что имеет в виду ее старший сын. Иокаста, вступив в преступную кровосмесительную связь с сыном (правда, не зная, что Эдип — ее сын), родила ему детей, а когда правда предстала перед ней в неприглядном виде, повесилась. Царица потрогала широкий пояс хитона. В подземелье есть крючки и кольца для светильников. Она поступит, как Иокаста, потому что жизнь для нее потеряла всякий смысл. Митридат никогда не допустит ее к власти, ей суждено вечно сидеть в подземелье, стареть от сырости, покрываться плесенью, как старые известковые камни. Нет, лучше смерть.

— Я пойду в шатер с моими верными подданными, — произнесла она, глядя ему в глаза, и он удивился, не увидев страха, — сегодня мы потеряли все, и я хочу провести последние часы с ними.

Митридат кивнул:

— Уведите их.

Как только белоснежный хитон царицы скрылся в осенней мгле, Лаодика подошла к брату и обняла его. В отличие от матери она дрожала, как лист, и он прижал ее к себе, слыша, как бьется сердечко сестры.

— На днях мы заключим брачный договор, — прошептал он в маленькое ухо. — Ты рада этому?

Девушка всхлипнула:

— Я так долго ждала этого! — выдавила она, вытирая слезы. — Я буду верной женой, Митридат, и твоим лучшим другом.

— Я тоже буду тебе хорошим мужем, — пообещал Евпатор и закрыл глаза. На секунду перед ним пронеслись картины его будущей жизни с этой женщиной. Они не были радужными, но царь понимал: этот брак необходим. Он укрепит их династию. И — кто знает? — может быть, они постараются сохранить его.

Дивноморск, 2017

На следующее утро, верная своим планам, Лариса направилась в отдел образования. Пожилая женщина на вахте посоветовала ей обратиться в третий кабинет, где, судя по табличке, обитала начальник отдела кадров Ирина Яковлевна Битова. Красовская примостилась рядом с двумя расфуфыренными дамами, державшими в ухоженных руках огромные букеты цветов. Обе с жалостью взглянули на съежившуюся Ларису, и одна из них промолвила как бы невзначай:

— К нашей Ирине Яковлевне без коробки конфет не подъедешь.

Красовская пропустила это мимо ушей. В самом деле, какая коробка конфет или другое подношение, если у нее деньги все распределены? Да и что она, в самом деле, такого попросит? Место в школе? Но ведь, по слухам, учителей не хватает. И потом, отдел образования для того и существует, чтобы решать такие вопросы. Куда же еще обращаться учителю? Подумав об этом, Красовская погрузилась в другие мысли. Когда она устроится в школу, ее жизнь наладится.

Ларисе казалось, что время течет слишком медленно. Однако когда две расфуфыренные дамы покинули кабинет и худая как жердь секретарь пригласила ее, женщина растерялась. Уверенность не вернулась к ней, когда она предстала пред светлые очи начальника отдела кадров — очень полной и очень белокожей женщины с высокой прической а-ля Помпадур. Оглядев Красовскую с ног до головы, женщина поморщилась, вздохнула и устало спросила:

— Что у вас?

— Я хочу устроиться на работу в школу, — произнесла Лариса, запинаясь. Она не узнавала себя.

Дама приподняла нарисованные брови. Одна была выше другой то ли по последней моде, то ли по небрежности.

— Хотите в школу? Какой предмет?

— История, — отозвалась Красовская.

Начальница придвинула к себе блокнот из крокодиловой кожи и стала задумчиво изучать какие-то записи.

— Стаж работы?

— Понимаете, — начала Лариса, — мой стаж — два года, потом я долго не работала. Почти шестнадцать лет.

Начальница пожевала красными губами:

— Шестнадцать лет не работали? И вы хотите сказать, что еще помните историю?

— Видите ли, несмотря на это, я никогда не порывала с историей, — проговорила Красовская. — Мой муж — известный историк города, преподаватель вуза. Мой научный руководитель — профессор Александр Борисович Зенин.

Дама дернула головой, и ее замысловатое сооружение заколыхалось.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — произнесла она. — Какая разница, кто ваш муж и у кого вы когда-то учились… Впрочем, если на протяжении этих шестнадцати лет вы посещали какие-то курсы, выступали на конференциях, писали научные работы…

— Этого не было, — обреченно сказала Лариса.

— Вот видите, — как-то удовлетворенно буркнула начальница.

— Что же делать? — В голосе Красовской звучало отчаяние. Дама пожала мощными плечами:

— В принципе нам требуются учителя истории. Загвоздка только в том, что вы придете молодым специалистом, без стажа и регалий, а это маленькая зарплата.

— Я готова. — Лариса заломила руки. — Я все вспомню и научусь, а деньги… Конечно, сейчас я не заслуживаю высокую зарплату. Я согласна на все.

Дама прищурила левый глаз:

— Согласны на все?

— Да.

Начальница снова полистала блокнот.

— Я сказала, нам требуются учителя истории, но не сказала куда. Дело в том, что в городе их хватает. Есть одна вакансия, но она в селе Терновка. Знаете, где это?

Красовская наклонила голову:

— Да.

Она часто ездила туда со Стасом. Красивое село, окаймленное высокими горами, покрытыми пушистым лесом, дорога к нему, усаженная тополями, взметнувшими свои вершины к небу, как минареты… В конце лета и начале осени любители терна, кизила и грибов вереницей тянутся туда, набирая целые корзины даров леса. Муж обожал терново-кизиловое варенье, и они наведывались в Терновку в конце августа. Стас рассказывал ей, сколько полезных веществ содержится в лесных ягодах. Стас рассказывал… Как давно это было!

— Я знаю, где это, — повторила Лариса и улыбнулась суровой женщине. — Меня не пугает расстояние. Мало того, я готова приступить прямо сейчас.

Дама смахнула прядь светлых крашеных волос, небрежно упавшую на правый глаз.

— Я рада это слышать, — сказала она миролюбиво, — но, дорогая моя, сейчас не получится. Я смогу оформить вас не раньше пятнадцатого августа. Как только начнет работать бухгалтерия, школа сразу даст вам знать.

Красовская хотела заломить руки и, рассказав о своем бедственном положении, умолять суровую начальницу дать ей работу немедленно, но, поразмыслив, передумала. Наверное, есть законы, с которыми надо считаться. Поэтому женщина улыбнулась и тихо сказала:

— Большое вам спасибо.

— Да не за что. — Начальница снова сбросила прядь волос. — Оставьте все данные у секретаря. С вами свяжутся.

— Могу ли я надеяться, что это место никем не будет занято? — спросила Лариса, развернувшись у порога.

— Можете, можете. — Начальница махнула рукой, подумав про себя: «Чудачка». Мало кто хочет работать в деревне. Только местные жители…

— До свидания, — как птичка, выпорхнула Лариса из кабинета и подошла к секретарю в приемной: — Меня берут учителем в школу, — радостно сообщила она ей. Секретарь почему-то не разделила ее восторга.

— Правда? И что вы хотите от меня?

— Очень немногого, — пошутила женщина. — Запишите мои данные, и я буду ждать вашего звонка.

Жердеобразную секретаршу не смутили сбивчивые речи. Она все понимала с полуслова.

— В какую школу? Кем?

— Учителем истории в Терновку.

— Скажите, пожалуйста, ваш адрес и телефоны.

Красовская добросовестно назвала все свои данные, следя за тем, чтобы секретарь записала все правильно, но девушка не ошиблась.

— Готово. Вам обязательно позвонят.

Лариса попрощалась с секретарем и вышла на улицу. Ее душа пела, и, казалось, ее удаче радуется все: и голуби, чинно расхаживающие по набережной, и дети, бросавшие камешки в серую воду реки, и случайные прохожие. Красовская почти бегом дошла до дома профессора с надеждой, что ученый с мировым именем уже раскрыл тайну древнего пергамента. Зенин встретил ее приветливо. От его чуткого взгляда не ускользнуло ее настроение.

— У тебя радость, Ларочка? — поинтересовался старик, улыбаясь.

— Да, да, да, — призналась женщина. — Подумайте только, меня взяли в школу. В августе я выйду на работу.

Профессор почесал за ухом.

— Что ж, рад за тебя, раз тебе этого хотелось. Не пожалеешь? Сейчас детки не сахар. Правда, очень продвинутые, но продвинутость не мешает им игнорировать учебу. Даже мне трудно порой заинтересовать студентов, хотя я читаю им тот же материал, который читал вашему курсу. Помнишь, как вы меня слушали?

Лариса кивнула:

— Еще бы. А потом, после лекции, окружали вас и задавали вопросы. Боже мой, как все было интересно! — Она закатила глаза. — Ваши лекции походили на сказку. Мы все стремились писать у вас курсовые и дипломные.

Зенин наклонил голову:

— Да, вспоминаю, как ты плакала и упрашивала меня стать твоим научным руководителем.

— Такое не забудешь, — рассмеялась Красовская. — Я решила быть умнее всех и подкараулила вас возле дома. Вот вы тогда рассердились!

— Но все-таки оценил твою настойчивость и взял тебя, — сказал профессор и дотронулся до ее плеча. — По правде говоря, я рад, что талантливый человек вернулся к своему любимому предмету. Может быть, потом напишем диссертацию?

— Неужели это возможно в моем-то возрасте? — Женщина скрестила руки на груди.

— Возможно, возможно, — закивал Зенин и сделал нетерпеливый жест. — Ладно, давай вернемся к нашим баранам. Я поработал с частью твоего документа. Кое-что удалось выяснить.

Лариса покраснела от волнения:

— Правда?

— Это весьма интересно. — Александр Борисович потоптался на месте и бросил взгляд на электрический чайник, стоявший на столе. — Хочешь чайку?

— Хочу, — призналась Лариса, жадно поглядывая на вазочку с шоколадными конфетами в ярких обертках. — За чаем и беседа лучше пойдет.

— Это точно. — Зенин плеснул заварку в большую фарфоровую кружку. Красовская знала, что он терпеть не мог пакетики, считая, что вместо чая туда кладут труху, не имеющую с древним напитком ничего общего. Вот почему профессор всегда заваривал чай сам, и студенты часто дарили ему заварные чайники, которые он ставил на верхнюю полку кухонного шкафа. Сегодня он выбрал пузатого слоника с носиком-хоботом, прекрасно смотревшегося на фоне сервиза.

— Садись и угощайся. — Он придвинул к ней вазочку с конфетами. — Помню, ты всегда была сладкоежкой.

— И осталась. — Лариса не заставила себя упрашивать и взяла свою любимую конфету — «Мишку на Севере». — Значит, вы говорите, документ действительно интересный?

— Весьма, — подтвердил старик. — Только, видишь ли, когда я начал читать этот документ, полностью уверенный в том, что уж чем-чем, а древнегреческим я владею в совершенстве, хотя это и мертвый язык, то столкнулся с трудностями.

Лариса подняла тонкие брови:

— Вы столкнулись с трудностями? Но это невероятно.

— Очень даже вероятно, — ухмыльнулся профессор. — Не могу же я знать все. Впрочем, сначала я так и подумал, потому что выходило, что на пергаменте просто набор бессмысленных, совершенно ничего не значащих слов. Я не поленился и полез в словарь древнегреческого языка, хотя давно не делал это. И словарь, представь себе, ничуть мне не помог. Такие слова я там не нашел.

— Что же это значит? — удивилась Красовская.

— Сначала я растерялся и хотел сдаться, но потом, поразмыслив, пришел к одному интересному выводу. — Зенин лукаво посмотрел на собеседницу, прищурив правый глаз. — Да ты пей чай, информация от тебя никуда не уйдет.

Женщина устроилась поудобнее и надкусила любимую конфету. Вся ее поза выражала нетерпение.

— Ну, не томите, рассказывайте скорее!

— Что ты помнишь о Митридате? — поинтересовался Александр Борисович, накладывая сахар в чашку. — Если, конечно, что-то помнишь… с тех пор, как ты грызла гранит науки, много воды утекло.

Лариса наморщила лоб:

— Вы правы, помню действительно немного. Он был царем Понтийским, правда, прежде чем им стать, ему пришлось бороться за власть с собственной матерью. Однако Митридат победил и правил довольно долгое время.

— Так, так, верно, — кивнул профессор.

— Еще я помню легенду о его смерти, — призналась женщина. — Митридат долгое время принимал понемногу яд, боясь отравления, и в конце концов сделался неуязвим для яда. Когда же его все предали, он решил покончить жизнь самоубийством, но яд оказался бессилен. И тогда Митридат попросил своего слугу проткнуть его мечом. Это произошло в Пантикапее — так называлась современная Керчь, — и теперь гора в этом городе носит его имя. Студентами мы ездили туда на раскопки.

— Все верно, — согласился с ней старик. — И тем не менее ты пропустила главное. Митридат был сказочно богат. Говорили, что он казнил врагов очень оригинальным способом — заливал им в горло расплавленное золото.

Лариса поморщилась:

— Брр… Страшно себе представить…

— Митридат не гнушался никакими методами, чтобы прийти к власти и истребить врагов, — продолжал Зенин. — По его приказу была убита мать. Тут, правда, мнения расходятся, но сути это не меняет. Правда, в данном случае его осудить трудно. Лаодика, первая красавица царства, которую, кстати говоря, безумно любил муж, отец Митридата, и делал все, что она хотела, сама собиралась, избавившись от мужа, отправить на небеса и сына. В то время родственные чувства были как-то слабо развиты… И если бы не бегство Митридата в Армению (так считают ученые, но доподлинно неизвестно, где скрывался мальчик семь лет), план Лаодики воплотился бы в жизнь, тем более за ней стояли могущественные люди. Но молодому царевичу тоже удалось сколотить свою группировку, которая и помогла ему взойти на трон. — Александр Борисович дернул плечом. — Хорошо это или плохо? Трудно сказать. Но я считаю, скорее хорошо, чем плохо. Митридат Евпатор стал мудрым правителем, не равнодушным, кстати, к чаяниям простого народа. Он мог одеться простым крестьянином и обойти полстраны, интересуясь, как живут люди и чего им не хватает. А уж каким он был воином, как держался в седле! — Зенин закатил глаза. — Тут ему равных не было. Вот почему он значительно расширил Понтийское царство. — Старик поднял вверх большой палец. — И при этом нельзя забывать о его необыкновенной образованности. Вот я в совершенстве владею тремя языками и страшно горжусь этим. Митридат же знал двадцать восемь. А сколько знаешь ты?

Лариса покраснела:

— Давайте не будем об этом. За вами с Митридатом мне не угнаться.

— А нужно стремиться к совершенству. — Профессор подмигнул и допил остатки чая. — К сожалению, о смерти царя известно больше, чем о его жизни. Лишь немногочисленные дошедшие до нас источники знакомят с его жизнеописанием. Захочешь узнать о нем больше — я порекомендую литературу. Мне кажется, владея таким документом, ты должна изучить все, что касается этого царя.

Красовская подалась вперед:

— Ну не тяните, я вас прошу… Что вам удалось узнать?

Александр Борисович хмыкнул:

— Я не случайно прочел тебе небольшую лекцию. Теперь давай возвратимся к началу разговора. Итак, увидев набор непонятных, не поддающихся переводу слов, я предположил: что, если этот текст зашифрован? Я не зря говорил тебе о сказочных богатствах Митридата. Когда ему удалось поработить множество народов, он слыл самым богатым царем во всем мире. Говорили, царь ел на золоте, спал на нем и дарил его своим наложницам и женам. Не зная, куда девать запасы драгоценного металла, он приказал отлить из золота своего любимого коня в полный рост. Лучшие мастера государства выполнили его приказание, положив в статую какой-то камень, дающий бессмертие. Некоторые источники сообщают, что коней было четыре — целая колесница. Они хранились в пещере. В какой именно, не знал никто, потому что расставание с ними грозило царю потерей бессмертия. Ходили слухи, будто один хитрый придворный набрел на колесницу, потихоньку распилил ее на части и отнес к себе. Правда, ни один источник это не подтверждает. Вот почему золотой конь Митридата — а может, даже и не один — уже много веков числится в ненайденных сокровищах. Вот я и подумал, взглянув на твой документ… — он сделал паузу и многозначительно улыбнулся, — догадываешься о чем?

У Ларисы похолодели руки.

— Вы подозреваете, что здесь, в этом документе, зашифровано их местонахождение? — еле выдавила она.

— Почти не сомневаюсь, — улыбнулся Александр Борисович. — А чтобы укрепиться в своих предположениях, мне нужна вторая часть.

Красовская закивала, от волнения взлохматив волосы:

— Да, да, конечно, я немедленно принесу ее вам.

Он остановил ее, подняв сухую, как сломанная ветвь, руку:

— Лариса, прошу тебя, не торопись и сделай так, как я тебе скажу. Наверняка за этим документом уже много лет ведется охота. Отсюда и стасовское NEMO. Я не удивлюсь, если тебе звонили и предлагали продать его за большие деньги. Скажи, было такое?

Женщина наклонила голову:

— Было.

— Вот видишь, — протянул мужчина. — И что ты им сказала?

— Я сказала, что ничего не буду продавать, потому что хочу оставить этот артефакт в память о муже, — пояснила она.

— И они больше не звонили? — поинтересовался профессор.

— Нет, — отозвалась женщина.

— Думаю, они позвонят, и не раз, — предположил Зенин. — Я не вправе судить тебя, если за огромные деньги ты решишь с ним расстаться. Держать его у себя опасно.

— Никогда! — крикнула Лариса и уверенно посмотрела на научного руководителя. Тот радостно улыбнулся.

— Мне бы очень хотелось, чтобы сокровище, если о нем действительно идет речь, не уплыло за границу, а осталось в России, где ему и положено быть, — пояснил Александр Борисович. — Но для начала нужно посмотреть, о чем говорится во второй части. Прошу тебя, не приноси даже ксерокс — это тоже опасно, за тобой могут следить, — а сделай скан и вышли мне на электронку. Она на моей визитной карточке. — Он протянул женщине упругий картонный прямоугольник. — Поняла? Сделай это как можно скорее.

— Да, я все поняла. — Лариса сунула визитку в сумочку. — Спасибо вам.

— Да пока не за что. — Профессор проводил ее до двери и коснулся плеча. — Ну, жду новостей.

Попрощавшись с научным руководителем, Лариса вышла на улицу и направилась к остановке. Слова Александра Борисовича не давали покоя. Казалось, за ней следят, прячась за каждым кустом, каждым деревом. От страха заплетались ноги, но Лариса собрала силы и побежала к троллейбусу. Когда кто-то схватил ее за локоть, она громко вскрикнула. Чья-то рука быстро зажала ей рот.

— Это я, не бойся. — На нее смотрели черные глаза Геннадия. — Что ты здесь делаешь?

— Ты следил за мной? — Красовская выдернула руку. Он не ответил, как бы подтверждая ее мысль, и женщина повторила: — Ты следил за мной? Какого черта?

Геннадий усмехнулся:

— Наш город довольно мал, чтобы пересекаться совершенно неожиданно. Ты об этом не подумала? И зачем мне за тобой следить? Если бы я соскучился, то обязательно бы позвонил. У меня дела в этом районе.

Она закусила губу:

— Ладно, оставим это.

— А ты была у профессора, — догадался мужчина. — Интересно, что это ты вдруг о нем вспомнила?

— Почему ты решил, что я была у Зенина? — Лариса сделала удивленное лицо.

— Что же еще ты можешь делать в этом районе… — Геннадий пожал плечами. — Можешь не говорить, мне и так все понятно.

— Думай как хочешь. — Лариса быстро пошла к остановке. — Я не намерена перед тобой отчитываться.

Он перегородил ей дорогу:

— Лариса, ты от меня что-то скрываешь.

Она посмотрела в сторону:

— С чего ты взял?

— Зенин — известный специалист, и просто так ты бы его не навестила. — Он стоял на своем. — Скажи, ты что-то отыскала у Стаса?

Красовская сжала губы:

— А почему тебя это интересует? Насколько я понимаю, среди вещей моего мужа твоих никогда не было.

— Ну, не кипятись. — Он попытался погладить ее по плечу, но она отстранила его:

— Гена, иди своей дорогой. Нам не по пути.

Он пошел рядом, игнорируя ее слова, и Лариса снова повторила:

— Нам не по пути. Это означает, что я не хочу иметь с тобой ничего общего, понимаешь? Спасибо за поддержку на похоронах, но это все, что я могу тебе сказать.

В ее голове юлой вертелась мысль, что она поступает непорядочно. Быстров столько сделал для нее, а она его гонит… Но рассказать о пергаменте… NEMO. Ее предупредил не только Стас.

Геннадий поднял руку, как бы предостерегая ее от дальнейших действий.

— Лариса, моя душа за тебя неспокойна. Стас…

— Стас мертв, — бросила женщина и сама удивилась спокойствию, с которым была сказана эта фраза. — Иди домой, я тебя прошу.

— И все же… — попытался протестовать он, однако Красовская вскинула руку:

— Такси!

Она желала как можно скорее отделаться от него. В самом деле, какого черта он к ней прицепился? Почуял крупную рыбу, которую ей удалось выловить? Черт с ним, с троллейбусом, она поедет на такси, лишь бы избежать его компании.

Когда перед ней остановилась бежевая «Ауди», Красовская быстро вскочила в салон и захлопнула дверцу, оставив Геннадия на тротуаре. Женщина вздохнула спокойно только тогда, когда машина высадила ее у подъезда. Выйдя из автомобиля, она заметила под раскидистой сосной серебристый капот машины, показавшийся ей знакомым, но не придала этому значения. В самом деле, разве в их городе мало серебристых авто? И разве они не могут стоять в ее дворе?

Одержимая желанием поскорее отсканировать вторую часть пергамента, чтобы отослать профессору, Лариса опрометью бежала по лестнице и у своей двери перевела дух. На площадке было тихо. Однако когда она открыла дверь, раздался противный звонок стационарного телефона.

— Я ничего не боюсь, ничего не боюсь, — прошептала женщина и подняла трубку.

Визгливый голос Милены ударил в уши:

— Привет, милочка. Представь себе, я уж соскучилась, хотя и недавно болтала с тобой. У тебя есть какие-нибудь новости? Хотя какие новости за такое короткое время…

Она дышала в трубку, и Красовской оставалось только поражаться ее чутью.

— У меня хорошие новости, Милена, — сообщила Лариса, скидывая туфлю. — Меня взяли на работу. Пусть школа находится в поселке, но все равно я не буду сидеть дома.

— Тебя взяли на работу? — В голосе родственницы она не уловила радости. Впрочем, может быть, сестре Стаса было все равно. — Что ж, похвально. И далеко поселок, в котором ты будешь трудиться?

— Это Терновка, — пояснила Красовская. — Мы часто ездили туда со Стасом. Там очень красиво.

— Я, конечно, рада, что ты нашла себе занятие и даже будешь получать деньги, но… — Милена замялась, словно подбирая нужное слово, — все знают, сколько получают учителя, — копейки. Я в курсе, сколько давал тебе Стас. Как ты проживешь на эти деньги? Ты привыкла к гораздо большим суммам.

— А вот это меня совершенно не беспокоит, — беспечно отозвалась Лариса. — Да, я привыкла к хорошим вливаниям, но как привыкла, так и отвыкну, даю тебе слово. Скоро ты меня не узнаешь.

— Поживем — увидим, — буркнула родственница без энтузиазма. — Но я бы на твоем месте подстраховалась.

— Как именно? — поинтересовалась Красовская.

— Я говорила тебе об этом уже тысячу раз, но ты не хочешь меня слушать. — Милена вздохнула. — Почему ты не ищешь исторические ценности, которые были у твоего мужа? Или ты нашла и не хочешь говорить?

— Почему же? — удивилась Лариса. — Это не секрет. Просто ты мне не веришь — вот и все. Я повторяю: после гибели Стаса все артефакты куда-то исчезли.

Милена глотнула:

— Ну ладно. До свидания, дорогая. Не пропадай, пожалуйста. Если будут какие-то новости, сразу проинформируй.

— Обязательно, — пообещала Красовская и с облегчением опустилась на стул. Она едва успела положить трубку на рычаг, как раздался новый звонок. «Боже, как она мне надоела». — Лариса поднесла трубку к уху, не сомневаясь, что это снова пресловутая родственница, желавшая поскорее получить свои деньги, но кто-то тяжело задышал ей в ухо, и по спине женщины пробежали мурашки.

— Кто это? — выкрикнула она, ожидая долгого сопения с того света, но, на ее удивление, на том конце откликнулись:

— Здравствуйте, Лариса. Я уже звонил вам насчет одного документика, который ваш муж любезно обещал продать мне. Вы должны были перезвонить и сообщить свое решение.

Красовская нервно хихикнула:

— Разве я не сообщила его сразу? Ни один документ моего мужа не будет продан.

На том конце послышалось какое-то астматическое дыхание, и наконец собеседник выдавил:

— Извините, дорогая, но мне ваше решение кажется поспешным. Я предлагаю вам миллион евро. Согласитесь, это огромные деньги. Если вы думаете, что кто-то предложит больше, то глубоко ошибаетесь.

— Вы не хотите меня понять, — перебила его Лариса. — Мне не нужны даже десять миллионов евро. Я собираюсь создать музей мужа. Вот почему ни один артефакт из его коллекции не будет продан. И прошу по этому поводу больше мне не звонить.

— Постойте, не горячитесь, — остановил ее незнакомец. — У вас есть мой телефон. И я надеюсь на ваше благоразумие.

— Мое благоразумие подсказало мне трезвое решение, — отозвалась женщина.

— А я считаю наоборот, — усмехнулся собеседник. — Вы позвоните мне, и я почему-то в этом уверен. Кроме того, я прошу вас, я убедительно настаиваю: будьте осторожны.

— Это вы о чем? — Ларису прошиб холодный пот. Похоже, этот тип стал угрожать ей. — Вы меня запугиваете?

Он расхохотался:

— О нет, дорогая. Просто, имея на руках такие артефакты, всегда нужно быть предельно осторожным.

— Артефакты, доставшиеся мне от мужа, не стоят таких денег. — Лариса решила покончить с этими разговорами раз и навсегда. Этому назойливому господину вовсе незачем знать, что в ее руках драгоценный пергамент. — И я могу доказать вам. Как только музей будет открыт, я приглашу вас полюбоваться тем, что мне удалось разыскать.

Собеседник снова засопел.

— Вы хитрая женщина, — в его голосе звенел металл, — но вам меня не провести. Я прекрасно знаю, чем вы располагаете.

— Что ж, — хихикнула Лариса, — хоть кто-то считает меня миллионершей. — Она лениво зевнула, всем своим видом показывая, что разговор ей наскучил. — И все же давайте прощаться. У меня много дел.

— Я говорю вам «до свидания», — прошипел собеседник. — И с нетерпением жду вашего звонка.

— Не дождетесь. — Красовская швырнула трубку на рычаг и встала со стула, разминая затекшие ноги. Она подумала о Стасе и о том, сколько проблем свалилось на нее с его смертью. Слово «смерть» по отношению к мужу уже не казалось нереальным. После разговора с незнакомцем женщина не сомневалась, что это он звонил и астматически дышал в трубку, специально или неумышленно подражая Стасу.

— Не дождетесь! — сообщила она своему отражению в зеркале и стукнула кулаком по туалетному столику. Именно в этот момент супруг умер для нее второй раз, и уже окончательно.

«Но что же тогда произошло на даче? — шепнул ей внутренний голос. — Кто там был?»

— А там не было никого, — твердо сказала Лариса, удивляясь, как уверенно звучит ее голос. — Это все расшатанные нервы. И чтобы доказать свою правоту, прежде всего себе самой, я отправлю электронку Зенину и поеду туда.

Не медля ни минуты, она отсканировала вторую часть пергамента и быстро отправила файл на электронный адрес, указанный профессором. Теперь следовало исполнить еще одну его просьбу — спрятать документ так, чтобы его никто не нашел. Женщина долго думала, куда сунуть артефакт, и наконец обнаружила подходящее место. Тщательно завернув пергамент в полиэтилен, она закопала его в земле для суккулентов, которую недавно купила и хранила в надорванном пакете, надеясь летом заняться украшением цветника на даче. Пакет с бесценным материалом занял свое место среди таких же, с разной землей, для кактусов, для орхидей. Проделав это, женщина достала с полки шкафа покрытую пылью визитную карточку радиотакси и вызвала машину.

Автомобиль не заставил себя ждать. Серьезный водитель средних лет в мгновение ока домчал до дачи. Попросив шофера подождать неподалеку, за кривыми соснами с длинными желтыми иглами, Красовская смело дернула калитку, оказавшуюся запертой. Вытащив из сумочки ключи, Лариса вставила их в замок, и дверь гостеприимно распахнулась. Как и ожидала женщина, никаких признаков пребывания человека здесь не было. Сухая трава клонилась к дорожке, выложенной битым кирпичом, увядшие тюльпаны и нарциссы, как старые солдаты, стояли на грядке, заросшей травой. Не торопясь, женщина пошла к дому. На веранде стол и два стула пылились на своих местах, не сдвинутые ни на сантиметр. Входная дверь легко поддалась и впустила хозяйку в холл. Загородный дом встретил ее пылью, серебрившейся в лучах солнца, и паутиной, свитой неутомимым пауком, сразу залепившей нос и рот. Чихнув, женщина прошествовала на кухню. Тут тоже царил полный порядок. На всякий случай Красовская прикоснулась к чайнику, показавшемуся ей в прошлый раз только закипевшим. Остатки воды в нем пахли тухлятиной. Все говорило о том, что Стаса здесь не было довольно давно. С облегчением вздохнув, Лариса устало опустилась на стул в прихожей. Черт возьми, неужели ей все привиделось? Нет, нет, ничего не померещилось. Она ведь не помешанная, нет, нет. Здесь что-то не так…

Она спустилась в погреб, набрала немного картошки, лука и моркови и, закрыв дом, вышла на улицу. Таксист преданно ждал ее у калитки.

— Хорошая у вас дачка. — Он оценивающе взглянул на крышу дома, блестевшую на солнце. — Мне бы такую…

— Что же мешает? — Ларисе меньше всего хотелось разговаривать, особенно с незнакомцем.

— На это денежки нужны. — Таксист нажал педаль газа. — Да и некому работать. Жена в магазине с утра до ночи пропадает. Приходится пахать в две смены, иначе прилично не заработаешь. Я вот таксую. Дети — школьники. Это вы небось богаты и свободны… — Он вопросительно посмотрел на Красовскую.

— Внешний вид иногда бывает обманчив, — усмехнулась женщина. — На данный момент я безработная вдова, еще недавно собиравшаяся продать дачу, потому что было нечего есть.

Таксист плавно вписался в поворот и вырулил на шоссе:

— А что изменилось теперь?

— А теперь я учительница в школе, — пояснила она. — Зарплата тоже не зашкаливает, но дачу я продавать передумала. Ее очень любил мой муж. Хочется сохранить все в память о нем.

— Должно быть, вы были счастливой парой. — Таксист доброжелательно улыбнулся.

— Да, мы были счастливой парой, — отозвалась Лариса, отводя глаза.

— Мы тоже хорошо живем с супругой, — мужчину потянуло на откровенность, — только я сомневаюсь, чтобы она так трепетно относилась к моим вещам.

Лариса пожала плечами:

— Все познается со временем. Возможно, вы ошибаетесь.

— Кто знает? — Таксист дернул головой. — Вот мы и подъезжаем к вашему дому. Высадить у подъезда?

— Нет, у магазина. — Красовская решила купить конфеты. Она давно не ела сладкое и ужасно по нему соскучилась. Поднимаясь по ступенькам в одноэтажное симпатичное здание, где, кроме конфет, продавали еще торты и пирожные, Лариса нос к носу столкнулась с Вадимом, мужем Милены.

— Лариса, ты ли это? — Он потянулся к ней, чтобы поцеловать в щеку, и она еле сдержала отвращение. Красовская никогда не любила своего родственника, считая его хитрым и неискренним. Ее раздражали слащавые голубые глазки, двойной подбородок и толстые влажные губы, которые он постоянно облизывал.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — сообщил Вадим, потирая жирную лысеющую макушку.

— Мне что, нельзя сладкое? — сострила Красовская. Мужчина растерялся:

— Да нет, я не это хотел сказать. Милена говорила мне, что ты в поисках работы и денег…

— Это так, — подтвердила женщина. — Только не совсем. Работу я уже нашла. Значит, деньги у меня будут.

Он улыбнулся:

— Что ж, очень рад. Когда выходишь? Какая зарплата?

— Выхожу не завтра, а только в августе, — ответила Лариса. — Мое место работы — средняя школа в поселке Терновка. Меня взяли учителем истории, так что зарплата не будет зашкаливать. Но нужно приучиться экономить.

— Учителем в школе? — скривился супруг Милены. — Ты ненормальная…

— Правда? — Она подняла брови. — Почему же?

Он замялся, подбирая нужные слова:

— Во-первых, ты привыкла к другой жизни, во-вторых, у тебя куча долгов, и при такой зарплате ты никогда не вернешь деньги кредиторам.

— Ну зачем так? — Красовская продолжала в ироническом тоне. — Насколько я помню, Милена — мой единственный кредитор. Уже с августа я начну возвращать вам долг. Правда, небольшими суммами, но вы подождете, верно?

Вадим отвел глаза в сторону.

— Мы не можем ждать до августа. Не можем и не будем.

— Но Милена обещала дать мне время. — Щеки Ларисы побелели. Такого поворота она не ожидала.

Вадим взял ее за руку и отвел в сторону.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он. — Видишь ли, моя жена — добрая женщина. Она готова дать тебе время, но я — совсем другое.

— Разве муж и жена не одна сатана? — изумилась Лариса.

— Не в этом дело. — Вадим снова посмотрел в сторону. — Ты прекрасно знаешь наши доходы. Мы тоже не миллионеры. Милена дала тебе взаймы из денег, отложенных ею на операцию. У нее больное сердце, и Милена стоит на очереди на шунтирование. Она ничего тебе не сказала, чтобы не огорчать. Все же ты жена ее единственного родного брата. Стас часто помогал ей, и супруга решила сделать кое-что для тебя. Я не возражал. Мы думали, ты продашь что-нибудь из его коллекции и быстро расплатишься.

— Но я ничего не нашла у Стаса, — проговорила Красовская. — По неизвестной мне причине сейф на даче оказался пустым. Я не знаю, где вещи из его коллекции.

Вадим заморгал бесцветными ресницами:

— Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда, — вздохнула женщина.

Он потер жирную щеку:

— Я тебе не верю. Этого не может быть.

— Еще как может, — буркнула Красовская. — Иначе я бы вам все вернула. Не люблю ходить в должниках.

— Тогда продай дачу! — вдруг взвился он. — Сделай что-нибудь, иначе я подам на тебя в суд.

— Сделать что-нибудь? — Лариса наморщила лоб. — Что ж, хорошо. — Она вытащила кошелек и выгребла все деньги. — Держи. Это все, что у меня есть. Сегодня я заложила кольцо. Понимаю, здесь мало и никак не хватит на операцию, но надо же с чего-то начинать.

Она ожидала, что Вадим не возьмет жалкие крохи, однако ошиблась. Он с жадностью схватил купюры и, даже не пересчитывая, положил в карман.

— Ты сама понимаешь, что этого мало, — произнес он более миролюбиво.

— Понимаю. — Она круто развернулась на каблуках и зашагала к дому. Из-за угла вынырнула знакомая серебристая машина, и Лариса опять не обратила на этот факт никакого внимания. Подходя к подъезду, она быстро взглянула на скамейку, почти скрытую ветвями ивы, и похолодела.

Сидя в холодке, под деревом, на нее смотрел Стас, одетый в старый серый костюм. Женщина пошатнулась, однако супруг дружески подмигнул ей, встал и скрылся в зелени кустов. Красовская не побежала догонять его, она стояла как вкопанная и лишь твердила: «Это нервы, это мои расшатанные нервы. Этот мужчина похож на Стаса, но не может быть им. Если это он, зачем ему постоянно маячить у меня перед глазами? Чего он добивается? Чего хочет?» Неизвестно, сколько времени она простояла бы, как памятник, если бы не вездесущая соседка с болонкой какого-то неопределенного цвета:

— Ларочка, что вы здесь делаете?

Красовская повернулась к старушке. Ее губы побелели и дрожали.

— Вы никого здесь не видели?

Соседка удивленно заморгала:

— Здесь? Никого. Мы уже давно гуляем с Тобиком. А вы кого-то видели? Вас кто-то напугал?

— Мне показалось… — Лариса чуть не выдала сокровенную тайну. — Но, наверное, показалось. Извините… Мне пора домой.

Она опрометью бросилась по лестнице, быстро отперла входную дверь и, запыхавшись, вбежала в темноту прихожей. Прислонясь к холодной стене, женщина повторяла, что это не Стас, пусть даже он жив, он просто не мог сюда прийти, это расшатанные нервы, но какая-то сила подтолкнула ее к шкафу, где висела одежда мужа, к которой она не притрагивалась со дня похорон. Дернув на себя дверцу, Лариса побледнела. Серый костюм, так любимый Стасом, купленный им в дорогом магазине в загранкомандировке, исчез. Красовская, задыхаясь, схватилась за горло, на негнущихся ногах подошла к сумочке, небрежно брошенной на стул в прихожей, и, достав мобильный, лихорадочно набрала Милену. Та откликнулась сразу, словно ожидала ее звонка:

— Что случилось, дорогая?

— Милена, Стас жив, — затараторила Лариса. Родственница нервно задышала в трубку:

— Это глупая шутка, милая.

— Это не шутка, Мила. — Голос женщины срывался. — Он несколько раз звонил мне, потом появился на даче, а сегодня поджидал меня у дома.

Родственница крякнула в трубку, а потом обрушила на нее шквал вопросов:

— Как это — звонил? Что говорил? Почему ты мне ничего не сказала? Сейчас он у тебя?

— Он ничего мне не говорил, — грустно ответила Красовская.

— Ничего не говорил? — удивилась Милена, немного успокоившись. — Как же ты определила, что это он? Может быть, кто-то сделал дубликат его симки?

— Он звонил по городскому, — пояснила Лариса.

— И ничего не сказал? — снова спросила Милена.

— Ему необязательно было что-то говорить, — выпалила Лариса. — Ты знаешь, что у Стаса аллергия на акацию. Так вот, звонивший дышал, как Стас. Я прожила с ним больше десяти лет и не могла ошибиться. Мне звонил мой муж, ты понимаешь?

— Допустим. — Милена говорила с ней ласково, как с больным ребенком. — Допустим, ты меня убедила. Потом вы встретились на даче и возле дома. И мой брат не произнес ни слова?

— Это звучит довольно странно. — Лариса всеми силами пыталась убедить родственницу в своей правоте. — Но тем не менее я не сумасшедшая. На даче твой брат сидел на кухне и пил чай. Увидев его, я испугалась и убежала. Пойми, мы ведь похоронили его.

— Понимаю, — рассудительно ответила Милена. — Тебе следовало позвать кого-нибудь, скажем, ту соседку, что носит вам молоко.

— Я позвонила Быстрову, и он примчался на дачу, — сказала Красовская.

— Да? — заинтересовалась родственница. — И что же произошло дальше?

— Мы никого не нашли, — призналась Лариса. — Стас ушел до нашего прихода.

— Но должны были остаться следы его пребывания, — настаивала Милена. — Скажем, горячая вода в чайнике. Ты сказала, он пил чай.

— Стас все уничтожил. — Женщина чувствовала, как нелепо звучали ее объяснения.

— Ясно. — Милена растягивала слова. — А сегодня он подкараулил тебя возле дома.

— Твой брат был в сером костюме, — покорно ответила Красовская. — Милена, поверь, я убеждала себя, что все это мне кажется. Но, вернувшись в квартиру, не обнаружила серого костюма. Это ли не доказательство моей правоты?

Минуту Милена молчала, прежде чем выдавить из себя несколько слов:

— И как ты это объясняешь?

— Стас жив, — нервно затараторила Лариса. — По какой-то причине он не может объявиться, но постоянно дает нам знать, что в могиле лежит другой человек или гроб пустой. Милена, нужно собрать документы для эксгумации. Ты слышишь меня, Мила? Ты поможешь мне?

— Дорогая моя девочка, — сестра мужа говорила так приторно, что Красовская почувствовала сладковатый вкус во рту, — ты сама себя не слышишь. Если бы ты была в себе, то ужаснулась бы своим словам. Какая эксгумация? Мы с тобой видели тело и опознали Стаса. Да, его лицо было изуродовано, но мизинец… Ты ведь узнала его.

— Мизинец можно подделать, — не сдавалась Лариса. — Милена, помоги мне.

— И не подумаю, — буркнула родственница. — Если бы ты слышала себя… Как это — Стас жив, но вынужден скрываться и поэтому дает нам какие-то знаки, чтобы мы не считали его умершим? Мой брат не идиот и не стал бы вести себя подобным образом. И, по-твоему, он надеется, что убедит нас в своем воскрешении?

Лариса вздохнула:

— Это действительно звучит глупо, но…

— Никаких но, дорогая, — безапелляционно заявила Милена. — Прими лекарство и постарайся уснуть.

Лариса отключилась, не видя смысла продолжать разговор. Но через минуту ее рука потянулась к мобильному. Женщина подумала, что из всех ее знакомых, пожалуй, один человек может понять ее и помочь — Геннадий. Лариса нажала кнопку с номером его телефона, но металлический голос сообщил, что абонент недоступен. Может, теперь он не хочет с ней разговаривать, ведь она отшила его так некрасиво, так бессердечно. А что он такого сделал? Волновался, пытался помочь? Быть рядом, даже когда его об этом не просили? Какая же она идиотка! Красовская в отчаянии бросила аппарат на диван и подошла к окну.

Боже, как все нелепо, ужасно! И, самое главное, почти безвыходно. Вадим сегодня наконец озвучил то, что она боялась услышать. Деньги нужно возвращать, и немедленно. Но как, где их взять? Зажав ладонями виски, женщина лихорадочно размышляла. Еще раз позвонить Геннадию и звонить, звонить, пока не ответит? Но это тоже не выход. Одолженные деньги нужно отдавать, а до сентября их у нее не будет. Да и в сентябре не будет нужной суммы. Значит, нужно что-то продать, но что? Как зафлаженный волк, она принялась метаться по квартире, пока усталый, измученный взгляд не упал на маленькую картину, висевшую над тумбочкой в коридоре. Картина казалась ничем не примечательной, изображала иссиня-зеленые волны, омывавшие скалы, поросшие водорослями, но каждая деталь была точно и любовно выписана, потому что писал ее не кто иной, как Айвазовский, и она считалась одной из неизвестных работ автора. Стасу удалось фактически за копейки раздобыть ее у родственницы мастера — правда, родство так себе, десятая вода на киселе, но подлинность картины доказали эксперты, и муж гордился ею не меньше, чем другими сокровищами. Разумеется, в другой ситуации у Ларисы и мысли не возникло бы о ее продаже, однако в данном случае иного выхода не нашлось. Красовская любовно погладила полотно указательным пальцем, прошептав:

— Прости, — и, зажмурившись, сняла картину. Ей показалось, что и стена с бежевыми обоями, и коридор сразу опустели. — Но что же было делать? — спросила Красовская, ни к кому не обращаясь, и, шаркая, как старушка, вошла в гостиную. Она бережно положила картину на диван и взяла мобильный. Все же сегодня Геннадий от нее не отвертится. Он поможет продать полотно, если сам его не купит. Тяжело вздохнув, она набрала его номер. Теперь, на ее счастье, друг оказался доступен и сразу ответил:

— Лариса?

— Гена, я хочу извиниться, — затараторила она, не здороваясь, словно боясь, что он рассердится и отключится. — Выслушай меня, пожалуйста. Мне срочно нужны деньги, и я хотела бы продать Айвазовского. Ну того, что висит в нашей прихожей. Ты не хотел бы его купить?

— Ларочка, — на ее удивление, в его звонком голосе не было и тени обиды, — я сделал бы это, если бы интересовался картинами. Но Стас знал, что к живописи я равнодушен.

Почувствовав, что женщина чуть не плачет, Быстров поспешил ее успокоить:

— Но я найду тебе покупателя, который к тому же даст хорошую цену. Обещаю, сегодня вечером ты уже договоришься с ним.

— О Гена! — Она улыбнулась впервые за все время со дня сообщения о гибели мужа. — Ты мой спаситель!

— Тогда ты должна согласиться поужинать со мной в ресторане, как только сделка совершится, — заметил он, усмехнувшись.

— Конечно, конечно! — Лариса дотронулась рукой до пылавшей щеки. — Все, что захочешь.

— Ну, не давай такие опрометчивые обещания, — фыркнул Геннадий. — Сейчас, пожалуйста, не выходи на улицу, будь на связи, я дам два номера — мобильный и домашний. Вечером позвоню, узнаю, как дела. Удачи.

— Спасибо! — произнесла Красовская, но Быстров уже отключился.

Отложив мобильный в сторону, она тихонько хлопнула в ладоши. Что ни говори, а Геннадий настоящий друг, чуткий, отзывчивый. Даже если бы он не был в нее влюблен… Лариса не успела додумать до конца фразу, сложившуюся в голове. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она снова побледнела и затаила дыхание. Кто это? Стас? Что, если он? Что ей делать? Открыть или… Тихо, будто кошка, прокравшись к двери, она взглянула в глазок и с облегчением выдохнула. На пороге стоял майор Никитин, как всегда, с бесстрастным лицом и ничего не выражавшими карими глазами. Нехотя, заставляя себя, Лариса открыла дверь. Сергей быстро вошел в прихожую и пожурил ее:

— Даже не спросили, кто.

— Я увидела вас в глазок, — пояснила женщина. — А поскольку вас вряд ли с кем-то спутаешь, решила открыть.

Он улыбнулся одними уголками тонких губ, будто кто-то невидимый растянул их за ниточки и тотчас отпустил.

— Ладно, не будем об этом. Мне нужно с вами серьезно поговорить. Можно пройти в комнату?

— Да проходите, раз уж вы здесь, — не очень любезно отозвалась женщина, и его лицо выразило огорчение. Ему было явно неприятно такое отношение. Ну и что с того? Может быть, некоторым женщинам и нравятся мужчины с внешностью терминатора, только не ей. Красовская была готова держать пари, что Никитин в свободное от службы время мотается на байке в черных кожаных штанах и куртке, хрустит чипсами, жует жвачку и обожает слушать тяжелый рок. Такие кавалеры всегда вызывали у нее содрогание. На ее удивление, он разулся и в носках зашел в гостиную, где, впрочем, плюхнулся в кресло без разрешения.

— Я уже предупреждал вас, что волей-неволей вы оказались в опасной игре, — жестко произнес он. — Пистолет, из которого в вас стреляли, проходил по делу антикварной мафии. Все это я уже вам говорил. — Мужчина сжал кулак с голову молодого теленка. — Теперь выяснилось кое-что еще. Ваш муж имел дело с антикварной мафией.

Он впился в нее глазами, но его слова не произвели на нее никакого впечатления.

— Он коллекционер, поэтому, наверное, никак не мог обойти ее стороной, — с безразличием ответила Красовская. Никитин постучал кулаком по столу, и ей показалось, что стол развалится на части, но этого не случилось.

— Вы не представляете, что такое антикварная мафия, — проговорил он более жестко. — Эта мафия не хуже и не лучше других, такая же, как и любая другая. Она стоит на втором месте после наркомафии, каждый год исчезает ценностей искусства на два миллиона долларов. Если вашему воображению при этом словосочетании мерещатся интеллигентные люди, спекулирующие ценностями, то вы заблуждаетесь. Цель этих людей — получить антиквариат любой ценой. У них свой штат киллеров, и, разумеется, убийство их никогда не остановит.

Лариса подошла к окну и пригладила медные волосы. Фразы майора, четкие, лаконичные, никак не хотели доходить до ее сознания. Банда убийц? Стас не мог иметь с ними ничего общего. Это бред!

— Это бред, — выплюнула она надоедливому майору, однако он лишь ухмыльнулся:

— Вы так считаете? Интересно, почему? Только потому, что ваш супруг никогда не докладывал, что едет не в очередную командировку, а на встречу с опасными людьми?

Красовская скрестила руки на груди и ничего не ответила. Да и что отвечать? Кто знал Стаса лучше, чем жена? Хотя сейчас она в этом начинала сомневаться.

— Я вижу, вы не собираетесь откровенничать со мной, — с сожалением произнес майор. — А жаль. То, что вашего мужа убили — я в этом не сомневаюсь, — а в вас стреляли, но не убили, пытаясь напугать, о многом говорит.

— О чем? — бросила она, не поворачиваясь.

— Например, о том, что у вашего мужа была какая-то вещь, которую мафия хотела получить любой ценой, однако она им не досталась, вероятно, Станислав Михайлович не захотел по каким-то причинам с ней расстаться, — предположил он. — И теперь эти ребята полагают, что вещь у вас. Это так?

По ее спине прошла нервная дрожь, и Лариса подумала, что вездесущий майор, который близко подобрался к правде, вычислит ее состояние. А этого никак нельзя допустить. Несмотря на то, что она еле сдерживала себя, чтобы не крикнуть, что Стас жив, просто скрывается, а к ней подбираются, пытаясь завладеть пергаментом. Но нет, нельзя изливать ему душу, кто знает, может быть, он или его дружки крышуют эту самую мафию.

— Это не так, — мягко ответила Красовская и, повернувшись, смело посмотрела в глаза Никитину, заметив, что они погрустнели, подобрели, уменьшая его сходство с робокопом или терминатором. — Ни о каких ценных вещах я не знаю. Все, что было на даче, украли, и мне странно, что у меня хотят выудить что-то еще.

На его смуглом широком лбу собрались глубокие морщины, будто трещины на льду.

— Украли антиквариат? Почему же вы не заявили в полицию?

— Да потому что не совсем уверена, что эти вещи украли, — выпалила женщина, вконец запутавшись. — Мог взять и муж…

— Зачем, позвольте узнать?

Ее губы плотно сжались, и майор — вероятно, неплохой психолог, — понял, что больше ничего не добьется. Сегодня, по крайней мере. Он поднялся, и кресло жалобно скрипнуло — то ли от боли, то ли от облегчения.

— Дело ваше. — Он быстро надел ботинки и взялся за ручку двери. — Я вам несимпатичен, и вы мне не доверяете. Ладно, пусть так. Воды-то можно попросить?

— Да сколько угодно. — Она быстро шмыгнула на кухню и вернулась со стаканом, наполненным водой из-под крана — другой не было. Никитин осторожно взял его и, залпом выпив, вернул хозяйке:

— А вы мне симпатичны, как ни странно. И потому еще раз предупреждаю: будьте осторожны. Поверьте мне и берегите себя. Если что — вы знаете, как меня найти.

Закрыв за ним дверь, Красовская опустилась на диван рядом с картиной, о которой майор ничего не сказал, будто не видел ее, и дотронулась до пылавших висков. Голову пронзила внезапная острая боль, в глазах потемнело, мозг словно разлетался на тысячи кусочков. Она ничего, ну совершенно ничего не понимала. В этой чудовищной головоломке было слишком много путаницы. Стас мертв, но иногда появляется в ее жизни, выходит, жив. Почему же он не найдет какой-нибудь способ, который наверняка существует, связаться с ней, успокоить, заверить в своих чувствах? Вместо этого Красовский, как привидение, пугает жену, добиваясь неизвестно чего. Ясно, что ни о какой любви или желании увидеться с ней нет и речи. Кроме того, собираясь в бега, он оставил ее без копейки, забрав все — она не сомневалась, что это сделал он, больше некому.

В логически выстроенную схему плохо вписывался только пергамент. Почему же он не позаботился о том, чтобы прихватить с собой эту ценность? Зачем доверил ей? Неужели муж знал, что она станет с ним делать? Это тоже ерунда. Он знал, а она уже не знает… И неужели не догадывался, что мафия, от которой он скрылся таким образом, станет преследовать ее? Господи, как же выпутаться из этого проклятого лабиринта? Где искать выход?

Громкий звонок мобильного — мелодия Дебюсси «Лунный свет», которая была присвоена незнакомым абонентам, ударила в уши.

— Слушаю. — Красовская сжалась, ожидая услышать дыхание Стаса или угрозы незнакомца.

— Лариса Александровна Красовская? — Это был совершенно незнакомый голос, приторный и тягучий, как патока. — Мне передали, что вы продаете раннего Айвазовского. Я хотел бы приобрести картину для своей коллекции.

Лариса улыбнулась. Благодаря Геннадию одна из проблем, кажется, разрешалась.

— Вы хотите узнать цену?

— А разве вы оценили ее у эксперта? — удивился незнакомец. — Извините, не представился. Павел Иванович Притула.

— Нет, — подтвердила Красовская. — Я об этом не подумала.

Притула задышал, тяжело, одышливо, как полный человек, и ей почему-то показалось, что с его толстых щек капает пот.

— В таком случае это нужно сделать. — Он почмокал. Губы у него, наверное, были толстые и влажные, как у Вадима, Миленкиного мужа. — У вас есть кто-то на примете?

— Нет. — Красовской вдруг захотелось, чтобы все поскорее закончилось. — Может быть, что-то предложите вы?

Он секунду помолчал, будто раздумывая.

— Есть один человек, известный в мире коллекционеров, — Виктор Петрович Собанов. Наши с ним имена вы можете отыскать в Интернете. Он не обманет. Не думайте.

— Хорошо. — Лариса и не думала, что с ней разговаривает мошенник. Сделка проходила через Быстрова, которому доверял муж.

Притула еще раз чмокнул:

— Согласны ли вы прийти ко мне сегодня вечером? — поинтересовался он.

— Да, да, конечно, а куда? — Ее глаза загорелись. — Скажите, могу ли я сегодня получить деньги, если нас с вами все устроит?

— Ну, разумеется, — заверил ее Павел Иванович. — Записывайте или запоминайте адрес. Сумская, семь, квартира два. Подъезжайте часикам к восемнадцати.

— Сумская, семь, квартира два, — повторила Лариса. — Я обязательно буду.

— Тогда до встречи. — Притула снова тяжело задышал и вдруг неожиданно хихикнул: — Не забудьте взять картину. Как говорится, утром деньги — вечером стулья. Впрочем, эта цитата не совсем нам подходит. Расчет состоится сразу.

В трубке раздались гудки, бившие по гудевшей голове, как колокол. Красовская бросила телефон в сумку и посмотрела на часы. В делах и раздумьях она не следила за временем, а стрелка настенных часов медленно, но верно, как профессиональный штурман, плыла к пяти. У нее оставался час, не целый час, а всего час, потому что пресловутая Сумская, где обитал коллекционер, находилась в самом конце города, почти в частном секторе. Этот район снискал дурную славу. Полиция не раз разгоняла воровские малины, притоны, расследовала нападения на мирных граждан, волею судьбы оказавшихся на окраине, разнимала дерущихся, устраивавших поножовщину, однако криминал не хотел покидать насиженные места. Красовскую удивило, что Притула либо имел квартиру, либо снял в таком месте, да еще попросил ее прийти с ценным грузом! Но, как говорится, нищие не выбирают. И все же лучше ехать на такси, еще раз занять у соседки тысячу рублей, тетя Клава, сын которой — один из богатейших людей в городе — точно даст.

Красовская не ошиблась. Сердобольная соседка дала даже две тысячи и махнула рукой, когда женщина, отводя глаза, пообещала, что скоро все вернет. Поблагодарив ее, Лариса вызвала такси, и вскоре молодой человек с лысой, как яйцо, головой вез ее на окраину, тараторя о политике, об отношениях России и США. Лариса не слушала его, лишь изредка вставляла ничего не значащие замечания из вежливости, даже не заботясь о том, вписываются ли они в беседу, и с облегчением вздохнула, когда таксист притормозил у серого двухэтажного дома с пожелтевшим, порыжевшим номером семь.

— Приехали.

Она торопливо расплатилась и, одной рукой прижимая к бедру старую хозяйственную кошелку (именно там уютно покоилась картина), вошла в первый подъезд. В нос ударил едкий запах кошачьей и человечьей мочи, смешавшийся с тошнотворным запахом экскрементов. Она еще раз подумала, почему Притула назначил ей встречу именно здесь, немного поколебалась, чтобы нажать облупленный глянцевый звонок, когда-то имевший черный цвет, но все же нажала. Там, за дверью, обитой дерматином, местами потрескавшимся и выпустившим вату, не послышались торопливые шаги, и это тоже было странно. Лариса снова нажала кнопку, подержав ее чуть дольше. Заливистая трель покатилась по квартире, это она хорошо слышала. Но хозяин так и не появился на пороге.

— Что за черт? — буркнула женщина и в отчаянии толкнула дверь носком босоножки. На ее удивление, дверь открылась, гостеприимно приглашая войти в чужие владения, и Красовская приняла приглашение. Она вошла в маленькую прихожую, пропахшую жареным луком, и крикнула:

— Павел Иванович, встречайте гостей!

Ни Притула, ни его знакомый эксперт не отозвались. Смахнув паутину, упавшую ей на лицо с грязного потолка, Красовская прошла в гостиную. Хозяин — странно, но именно таким она его и представляла: толстым, с сальными редкими волосами, курчавившимися на черепе — сидел в большом кресле, тоже дерматиновом, спиной к ней.

— Павел Иванович, я пришла… — Она обогнула кресло, думая, что если он таким образом решил пошутить, то шутка получилась более чем дурацкая. — Павел Иванович…

Слова застряли в горле, как кусок сухого хлеба. Хозяин ждал ее, удобно устроившись в кресле и положив перед собой альбом с репродукциями Айвазовского, но сказать или поторговаться уже не мог. В его широком лбу красовалась аккуратная красная дырочка, и кровь тонкой струйкой — она показалась Ларисе черной — самый ужасный цвет! — стекала на белоснежную рубашку. Судя по тому, что кровь не свернулась, его убили совсем недавно. Убили… Красовская зажала рот рукой, чтобы не закричать, не завыть, и чуткое ухо уловило едва слышный шорох за бежевыми портьерами, попорченными грязными пятнами. Ее охватил безумный, всепоглощающий страх, и женщина повернулась, чтобы убежать, позвать на помощь в подъезде с едким запахом, но что-то больно стукнуло ее по затылку, и она свалилась на пыльный, затоптанный ковер.

Глава 9

Синопа, I век до н. э.

Лаодика возлежала на супружеском ложе, без одежды, напоминая статую Афродиты: те же округлые формы, правильные черты лица, волнистые серебристые волосы, которые, как когда-то у ее матери, щадило время — в них не было седых прядей. Рядом с ней лежал один из военачальников ее мужа, Митридата Евпатора, и его друг Пантелеймон, грек, с греческим профилем: тонкий прямой нос плавной линией шел от лба, на переносице виднелся едва заметный изгиб. Черные, как вороново крыло, волосы были жесткими и густыми, верхняя губа изгибалась, делая лицо каким-то беззащитным и женственным. Однако Лаодика знала: более мужественного и кровожадного воина трудно найти во всем царстве. Разве что ее супруг смог бы помериться с ним этими качествами.

— Ты чувствуешь себя несчастной? — спросил любовник, проводя пальцем по ее округлому животу. — И я понимаю причину. Евпатор разлюбил тебя. Все свободное время он проводит с новыми женами и наложницами, а ты всегда одна. Кроме того, у тебя нет власти, которая полагается царице.

Лаодика усмехнулась и опустила ресницы. Все, о чем говорил Пантелеймон, было чистой правдой. Она отдала Митридату долгие пятнадцать лет, родила ему троих детей, старалась быть в курсе его дел и давала дельные советы. Благодаря ей ему удалось подчинить Тавриду. Сначала он вторгся в ее пределы будто бы для того, чтобы оказать помощь скифам, потом разбил их царя Палака, подавил рабский бунт, пленил царя Савмака. Конечно, не последнюю роль сыграл Диофант, его любимый полководец и исполнитель его воли. Но как бы то ни было, херсонесские и боспорские греки и скифы признали власть Евпатора и склонились перед ним. Тогда она радовалась его успехам, всячески поддерживала, но когда он выстроил в Тавриде, в Пантикапее, огромный дворец и стал проводить в нем почти все свое время, создав гарем из наложниц и женившись вторично, Лаодика вознегодовала. И этот человек обещал ей когда-то быть хорошим мужем? Это оправдывало ее супружескую измену, ведь как каждой женщине, ей хотелось, чтобы ее боготворили, восхищались ее красотой, а Митридат в последнее время ограничивался лишь подарками.

— Да, у меня нет ни власти, ни любви мужа, — горько призналась она, хотя не любила жаловаться, предпочитая переживать все невзгоды в одиночестве. Но сейчас так хотелось поплакаться на чьем-нибудь плече. — У меня много золота, даже слишком много, но мне оно не нужно. Неприятно сознавать, что ты перестала интересовать мужа.

— Да, золота у Митридата действительно горы, — согласился Пантелеймон. — Как-то он говорил мне, что осуществил давнюю мечту — заливать в глотки врагам расплавленное золото. Евпатор славится на весь мир такой своеобразной казнью.

Лаодика ничего не ответила: ее тонкая рука рисовала узор на белоснежной простыне.

— Ты сказала: у вас слишком много золота, — продолжал грек. — Известно ли тебе, что Митридат приказал отлить из золота своего любимого коня в полный рост?

Уголки рта женщины чуть дрогнули:

— Это неудивительно. Если человек ест и пьет из драгоценного металла, отчего же не использовать его еще в каких-нибудь целях?

Глаза Пантелеймона загорелись и стали похожими на два факела, зажженные в темноте.

— Значит, о коне он тебе ничего не говорил…

— В последнее время мы редко видимся. — Лаодика перевернулась на живот и провела рукой по волосатой груди любовника. — Да что мы все о нем? Дался тебе мой муженек. Поцелуй меня и обними покрепче.

— Подожди. — Он отстранил ее, и довольно грубо. — Дело в том, что я не зря спрашиваю тебя про коня. Ты согласна, что боги дали твоему мужу слишком много?

Царица вздрогнула:

— Ты имеешь в виду его таланты? Да, меня всегда они поражали. Знать все языки мира, обладать прекрасной памятью, силой Геракла, уметь всех перепивать и переедать за столом и предвидеть, как поступят враги. Я думала, что с Каппадокией у него ничего не получится, хотя сама посоветовала навестить нашу сестру, которая замужем за каппадокийским царем Ариаратом, и пообещать ей трон, если она избавится от мужа. Он так и сделал, сыграл на самолюбии и властолюбии нашей сестры, и та на встрече Митридата с ее супругом после того, как его обыскали телохранители Ариарата, незаметно сунула брату кинжал, которым он и заколол царя Каппадокии, посадив на престол своего племянника, тоже Ариарата.

— А потом ты, верная жена, предупредила старшую сестру, что Митридат не даст ей ни власти, ни денег, — усмехнулся Пантелеймон, почесывая грудь, заросшую густым черным волосом.

— Да, и она пыталась организовать заговор, но у нее ничего не вышло, — печально заметила женщина и вздохнула: — Он словно прочитал ее мысли. Теперь Лаодика в бегах, ее жизнь в опасности. Он сказал, что обязательно найдет ее и убьет, и я ему верю. Иногда мне кажется, Митридат обладает даром ясновидения.

Пантелеймон положил руку на ее горячее округлое бедро. Он был взволнован разговором, а эта женщина не вызывала в нем желания. Хвала богам, она не обладала в отличие от мужа его достоинствами, иначе давно поняла бы, что он с ней только ради выгоды. Он должен отыскать сокровище Митридата, а без ее помощи этого не сделать.

— Я уверен, что твой муж обладает таким даром, — сказал грек веско. — Евпатор когда-нибудь рассказывал, где провел семь лет изгнания?

Она покачала головой, блеснули серебром густые кудрявые волосы.

— Мы с матерью думали, что его прячет царь Армении Тигран. А потом я не спрашивала. Да какая разница, где он был?

— Разница есть, и очень существенная, — парировал грек. — Ты слышала что-нибудь об аспургианах?

Женщина дернула белым покатым плечом с ямочкой:

— Кажется, этот народ живет где-то на Кавказе…

— Да, он живет на Кавказе, — согласился Пантелеймон. — И, кроме военных талантов, владеет магией. Митридат семь лет пробыл у них, и Верховный жрец обучил его многому, а на прощание дал камень бессмертия, обменяв его на ваш династический перстень и наказав спрятать его в вещи, которую никогда никто не найдет, а если даже и найдет, не сумеет украсть. Думаю, благодаря этому камню Митридат имеет столько способностей. Если хочешь завладеть троном, нужно найти его.

Щеки Лаодики сначала покраснели, потом побледнели.

— Ты думаешь, Митридат спрятал его в коня… — прошептала она. — Но почему в коня? И есть ли вообще этот конь? Я никогда о нем не слышала.

— Это и убеждает меня, что камень там. — Грек обнял ее, проведя пальцем по вспотевшему лицу. — Ты его жена, зачем же скрывать от тебя, что он отлил из золота статую? Ты должна была первой узнать об этом.

Рассуждения показались ей логичными. Даже сейчас, когда Евпатор охладел к ней как к женщине, сестра-жена оставалась для него другом, и он поверял ей свои тайны. Может, лучше бы не поверял, или не все тайны. Неужели Митридат не понимал, что ей было неприятно слышать о его чувствах к Мониме, о том, как он долго добивался ее и как она решилась променять девственность на брачные узы.

— Может быть, коня не существует? — поинтересовалась женщина, пристально глядя на любовника. — Если я о нем ничего не знаю, откуда это известно тебе?

Пантелеймон хитро улыбнулся.

— Статую отливал известный скульптор Авделай, — пояснил он. — Твой муж взял с него слово, что ни один человек об этом не узнает. Авделай пообещал, но Митридат все равно убил его, наверное, догадался, что скульптор проговорился об этом жене. Авделай действительно проговорился, и Митридат уничтожил его семью, кроме дочери, которой в это время не было дома. Эта девочка приходится родственницей одному моему знакомому, и от нее я и узнал о коне.

Лаодика резко поднялась с любовного ложа, не стесняясь белой ослепительной наготы:

— Она сказала, где конь?

Пантелеймон покачал головой:

— Нет, она не знает. Ее отец часто и надолго куда-то уезжал, так что статуя необязательно в Синопе. А где она — должна узнать ты.

Лаодика дернулась, словно от удара сильного воина.

— Я? Но как это сделать?

Пантелеймон придвинулся к самому ее уху, опасаясь, что их кто-то услышит.

— Я скажу тебе, как найти одного врача. Он изготавливает яды. Думаю, твой супруг неуязвим для растительных ядов, а другие представляют для него опасность. Ты пойдешь к врачу и скажешь, что перед смертью твой муж должен сделать одно признание. Пусть изготовит такое снадобье, чтобы Митридат умер не сразу и раскрыл тайну.

Лаодику затрясло:

— Вряд ли у нас что-то получится, Пантелеймон. — Ее сочные, как у матери, губы подергивались. — Ты сам говорил, что ему дано предвидеть.

— Вероятно, не во всех случаях, — усмехнулся грек. — Иначе он давно бы убил тебя за измену.

Сочные, как наливные яблоки, груди женщины вздымались от волнения, голова слегка кружилась. Подумать только, если все это правда! Она избавится от Митридата, сядет на трон, прикажет убить его детей от новой жены и наложниц, чтобы никто не посмел скинуть ее с престола… Она будет сказочно богата. Исполнится ее мечта. Ей удастся то, что не удалось сделать матери и сестре.

— Я попробую, Пантелеймон, — твердо пообещала женщина. Любовник хмыкнул:

— Тогда не медли, ступай прямо сейчас.

— А ты расправься с той девчонкой, пока все Понтийское царство не узнало про коня, — буркнула Лаодика, надевая хитон. — И не затягивай.

Дивноморск, 2017

Когда несчастная очнулась, кашляя от пыли, она первым делом ощупала сумку. Картина была на месте, и это ее обрадовало, но пистолет, холодивший ладонь и неизвестно как там оказавшийся, напугал, и женщина отбросила его в угол, как гадюку, угрожавшую смертельным укусом.

— Господи! — Вытерев противный холодный пот, Красовская встала, нащупав шишку на затылке (она оказалась довольно болезненной), и направилась к двери, но та распахнулась перед ней сама собой, и Лариса нос к носу столкнулась с полицейскими. Худой, как цапля, майор прошествовал в гостиную на длинных ногах, отстранив женщину, и она попыталась прошмыгнуть на лестничную клетку, даже не подумав, что ей это не удастся. Плотный сержант с лицом бульдога схватил ее за руку:

— Куда это вы?

Он толкнул ее в гостиную, где майор, скорее всего, начальник группы, осматривал место преступления.

— Ваши документы? — визгливо обратился он к Ларисе. Она кивнула и достала паспорт, который всегда носила с собой.

— Пожалуйста.

Майор взял документ брезгливо, будто слизняка, и раскрыл, пробормотав под длинный искривленный нос:

— Значит, Лариса Александровна Красовская…

— Совершенно верно. — Женщина протянула руку за паспортом, но майор, похоже, не собирался его возвращать.

— Кто этот гражданин и за что вы его убили?

Она заморгала:

— Я? Да вы с ума сошли! Когда я сюда пришла, этот человек уже был убит.

— Так, значит. — Без дрожи в длинных пальцах, напоминавших щупальца, он достал из кармана рубахи покойника паспорт в красной затертой обложке, на которой красовался герб Советского Союза — наверное, хозяин ностальгировал по прошлому. — Значит, Павел Иванович Притула.

— Да, Павел Иванович Притула, — тупо повторила она, сознавая, что все делает неправильно.

— Вы его знали… — Майор не спрашивал, он констатировал факт.

— Да, то есть нет. — Красовская пыталась обдумывать каждое слово, но это ей плохо удавалось. Он сверлил ее взглядом, холодным, бесстрастным, без тени сострадания, и бедняжка поежилась. Похоже, для себя он все решил. Говорить что-либо бесполезно, нужно требовать адвоката. Но где она возьмет адвоката? Кажется, у Стаса был кто-то на примете. Но как его найти и чем платить? Нет, придется защищаться самой, только нужно собраться. Собраться, собраться…

— И да и нет, — сказала Лариса более твердо. — Этот человек собирался приобрести у меня картину Айвазовского, и сегодня мы должны были здесь встретиться. Он мне позвонил около пяти, и я впервые услышала его голос. До этого нам не приходилось общаться.

Полицейский прищурился. Глаза у него были болотного цвета, хитрые, бегающие.

— В первый раз пообщались, говорите? Как же он вам представился, что вы ему сразу поверили и понесли сюда Айвазовского?

— Он представился мне как известный коллекционер и даже сказал, что я могу найти о нем информацию в Интернете. — Лариса постепенно успокаивалась. В самом деле, существует презумпция невиновности, она не должна доказывать невиновность, пусть этот офицер с лисьими глазами докажет ее вину. — Спросил, оценивала ли я полотно, и предложил своего оценщика, даже назвал его по фамилии, но я, к сожалению, забыла. В шесть часов мы договорились встретиться, я взяла такси, приехала сюда и увидела… — она нервно глотнула.

— Значит, пришли и увидели, — ехидно заметил майор. — Тем не менее полицию не вызвали.

— Я хотела. — Красовская пыталась говорить как можно убедительнее, но это удавалось не очень хорошо. — Однако когда я повернулась к двери, кто-то ударил меня по затылку. Вы приехали, когда я поднялась с пола. — Она вдруг ударила себя по лбу: — Товарищ майор, полицию вызвал убийца. Мне кажется, я недолго была без сознания. Вряд ли за это время сюда заглянули соседи… Вы ведь не видели соседей?

— Почему именно соседи? — удивился полицейский. — Это мог сделать тот самый оценщик или другие знакомые Притулы.

— Почему же они не дождались вас? — поинтересовалась женщина, победно глядя на майора, но радоваться было рано.

— Да потому что увидели вас с пистолетом в руке, — бесстрастно констатировал он, и его лисьи глаза сверкнули недобрым огнем. Пистолет, который он осторожно взял двумя пальцами, заколыхался перед ее лицом. — Я уверен: мы найдем здесь ваши отпечатки пальцев. Сейчас эксперт снимет их у вас.

— Конечно, найдете. — Она подумала: «Какой же я была дурой! Ну почему сразу не сказала, что очнулась с пистолетом в руке?» — Я пришла в себя, сжимая это оружие. Но, клянусь, не стреляла из него.

— Как интересно получается. — Майор отдал пистолет эксперту и перевел взгляд на ее старую хозяйственную сумку-чудовище. — Покажите картину.

Лариса принялась вытаскивать полотно, закутанное в простыню, и вдруг, неожиданно для нее, из сумки выпала толстая пачка долларов, перехваченных зеленой резинкой. Женщина вскрикнула и попятилась, будто боясь, что эта безобидная пачка превратится в гремучую змею:

— Это не мое!

— Разумеется, не ваше, — улыбнулся полицейский. Улыбка получилась мерзкая, скорее злорадный оскал. — Задержите ее.

Когда на запястьях женщины защелкнулись наручники, ей показалось, что весь мир ополчился против нее.

Глава 10

Синопа, I век до н. э.

Лаодике удалось раздобыть яд без проблем. Врач, которого посоветовал Пантелеймон, дал ей снадобье, уверяя, что оно не растительного происхождения и, кроме того, сильнодействующее. Но человек умирает не сразу, он подвергается страшным мучениям в течение пяти минут, и за это время можно узнать любую тайну, если посулить ему противоядие. Страдания заставят умирающего быть откровенным, однако он все равно покинет земную жизнь, потому что противоядия не существует. Это очень понравилось Лаодике, и она взяла пузырек с жидкостью какого-то металлического цвета. Казалось, боги благоволили ей в задуманном. Она не ждала Митридата раньше чем через месяц, но гонец неожиданно сообщил, что царь будет на днях, и Лаодика стала готовиться к встрече. Служанки стряпали его любимые кушанья, из погребов доставали самые лучшие вина. Когда слуги увидели своего господина на холеном вороном коне, они с радостью закричали:

— Да здравствует царь!

Митридат спешился и зашел во двор. Лаодика, в самом красивом хитоне, с диадемой на серебристых волосах, с насурьмленными бровями красивой формы, раскрасневшись, спешила навстречу. Приблизившись к улыбавшемуся мужу, она немного помедлила: что, если он знает о ее измене? Но Митридат крепко обнял ее, и все сомнения улетучились. Наверное, пока ему ничего не известно, и поэтому нужно действовать как можно скорее.

— Ванна для тебя готова. — Лаодика обнимала его за талию. — Или сначала поешь?

— Поем. — Он погладил ее серебристые волосы. — Как ты жила без меня, Лаодика?

Она опустила глаза и слегка покраснела, стараясь не выдать себя:

— Скучала.

— Я тоже скучал, — ответил он. — Не представляешь, как я устал наводить порядок в Боспорском царстве. Но какой дворец я построил! Ты должна увидеть его. Поедешь со мной?

Она кивнула:

— Конечно.

Супруги направились в трапезную. Лаодика, окинув все проницательным взглядом хозяйки, попросила служанок и рабынь удалиться.

— Я хочу побыть с мужем наедине и сама стану ему прислуживать.

Он удивленно вскинул брови, но ничего не сказал. Лаодика всегда предпочитала, чтобы прислуживали ей — и вдруг такая перемена.

— Ты действительно очень скучала? — Голубые глаза царя пронизывали ее насквозь, но ей удалось уверенно ответить:

— Да. Садись, мой дорогой. Твоя чаша тебя ждет.

Он взял в руки кубок отца, который всегда ждал его в родительском доме. Лаодика сжалась. Сейчас муж скажет ей, что все знает, и убьет неверную. Но этого не произошло.

— А я соскучился по дому и по нашему вину. — На ее глазах царь опрокинул в себя чашу, и женщина опустила голову. Он выпил вино все, до капли! Царица почувствовала тошноту, на лбу выступил пот. Митридат потянулся к жареной куропатке и вдруг, вскрикнув, упал на холодный мраморный пол. Его мужественное загорелое лицо посерело, исказилось, словно от сильной боли, и он скорчился, застонав.

— Что ты добавила в вино?

Лаодика ощутила, как радость, словно живительная влага, наполняет ее. Он умрет, он умрет! Но надо торопиться и выпытать тайну.

— За что? — прошептали его посеревшие губы.

— За то, что принес мне много боли, — прошипела женщина. — За то, что не был со мной откровенным.

Он дернулся, на губах выступила пена:

— Разве я тебе не рассказывал обо всем? Боже, как горят мои внутренности! Я не выдержу этой боли. Дай мне противоядие! Клянусь Герой, я оставлю тебя в живых и буду самым преданным мужем.

Лаодика улыбнулась и потрясла сосудом, где была обычная ключевая вода.

— Я дам тебе противоядие, если скажешь, где прячешь золотого коня, — произнесла она, наклонившись над супругом.

— Да, да, я скажу. — Митридат задыхался и хватался за горло. — Там, в храме Диониса, за статуей, потайная дверь. Конь стоит в подземелье. Теперь ты все знаешь, умоляю, дай противоядие.

Царица гордо выпрямилась и вскинула красивую голову.

— Противоядия нет. — Ее голос напоминал шипение змеи. — Скоро ты отправишься в царство Аида. Передай привет матери, отцу и брату.

Митридат уже не мог говорить. Его сотрясали конвульсии. Дождавшись, пока муж затихнет, Лаодика бросилась в храм. Она бежала быстро, как горная козочка, из-под сандалий летела пыль. Люди оглядывались на нее, но она никого не замечала. Быстрее, быстрее отыскать эту статую и стать такой же, как ее муж. Тогда она поработит всех, ей станут повиноваться сильные мира сего… Добежав до храма, она вошла внутрь. Статуя Диониса всегда нравилась ей, но теперь внушала ужас и, казалось, взирала на нее со злостью. Алтарь, обагренный кровью тысячи жертв, заставил содрогнуться. «Смелее», — подбадривала она себя, заходя за спину статуи и пытаясь в свете солнечных лучей, проникавших в проход, обнаружить потайную дверь. Это оказалось непросто, но когда Лаодика постучала по камням, бронзовый колосс дернулся и обрушился на нее, погребая под собой.

* * *

Митридат спокойно встал с пола, как только Лаодика скрылась за дверью, и принялся жадно есть куропатку. Как хорошо, что он скрыл от всех свою неуязвимость ко всем ядам! Как хорошо, что, отправляясь в плавание, он принес обильные жертвы Дионису! В его голове закружились картины, на одной из которых Лаодика возлежала на супружеском ложе с его другом Пантелеймоном. Изменника тоже ждала кара. Вскоре он отправится вслед за своей любовницей. Обсасывая крылышко куропатки, Митридат подумал, что вовсе не рад тому, что произошло. Он всегда хотел крепкую семью, не такую, какая была у отца, но пока ничего не получалось. Евпатор разочаровался и во второй жене: она купалась в его деньгах и в его славе, а он чувствовал, что любви к нему нет и никогда не будет.

«Правильно, что я поклоняюсь Дионису, а не Гере, хранительнице домашнего очага, — мысленно произнес он. — Эта богиня для меня ничего не сделала. Впрочем, может быть, боги, одарив меня талантами, лишили женской любви?» Придвинув блюдо с фруктами и надкусив винную ягоду, он подумал, что дворец стал для него совсем чужим, что завтра он отправится в Пантикапею, где его ждет жена. Он щелкнул пальцами, подзывая слугу Флемона, пожилого преданного мужчину с лысым черепом и выцветшими умными глазами.

— Где Пантелеймон? — спросил он, вытирая виноградный сок, текший по подбородку. — Немедленно позови его сюда.

Флемон поклонился:

— Он предстанет перед вашими очами очень скоро, господин.

Митридат прислонился к мраморной стене с грифонами и закрыл глаза, призывая дар ясновидения. Снова замелькали картинки, и царь понял, что Флемон не отыщет его бывшего друга. Узнав о смерти Лаодики, Пантелеймон бежал, успев задушить девочку с огромными черными глазами и густыми черными волосами, которую Митридат где-то уже видел. Он потер пылавший лоб и застонал: «О боги! Это же дочь скульптора! Так вот откуда Лаодика узнала о золотом коне! И Пантелеймон, ее любовник, рассказал об этом моей жене. А теперь он убил девочку, чтобы она не поведала тайну кому-нибудь другому! Мой бывший друг сам попытается отыскать коня. Что ж, пусть попробует, даже интересно посмотреть, как он станет это делать».

А Пантелеймон в это время уже садился на корабль, отправлявшийся в Пантикапею, заплатив знакомому корабельщику, чтобы тот спрятал его в трюме. Хитрый грек рассчитывал найти жену Митридата Мониму и, заслужив ее доверие, узнать, где находится конь.

* * *

Монима сидела в спальне роскошного дворца Пантикапеи и думала о том, что ее брак, вопреки всем надеждам, оказался несчастливым. Если бы она застала мать своего супруга и узнала бы ее мысли в замужестве, то удивилась бы, как они схожи. Красавица Монима, македонка, с огромными голубыми глазами и волосами цвета пшеницы, забранными в прическу, украшенную диадемой, тоже скучала по родине. Она родилась в Милете, в семье знатного гражданина Филопоемена. В отличие от Лаодики ее родители и не предполагали, что девушка станет женой понтийского царя. Правда, иногда ее покойная мама рассказывала ей сказку, что однажды ее красота поразит богатого аристократа. Но время шло, Мониме исполнилось уже двадцать девять, а достойного жениха все не было. Когда армия Митридата захватила ее родной город и царь повелел созвать к нему самых красивых женщин, она оказалась в их числе, потому что по праву считалась самой красивой девушкой Милета. Это отметил и Митридат, небрежным знаком руки приказав отправить назад всех, кроме нее.

— Как тебя зовут? — спросил он, подходя к ней и дотрагиваясь до ее лица. Монима отпрянула, будто от укуса змеи. Царь улыбнулся. Ему понравилось ее смущение, ему вообще нравились девственницы, он не любил проводить время с распущенными гетерами.

— Тебе нечего меня бояться, — ласково сказал Митридат. — Я хочу узнать, как сладостна твоя любовь. — Его грубая сильная рука потянулась к пряжке хитона, но девушка забилась в угол и, вытянув ладони, закричала:

— Не подходите ко мне!

Она ожидала, что царь сорвет с нее одежды, возьмет силой, но, на удивление, этого не произошло. Митридат пожал широкими геракловыми плечами:

— Как хочешь, красавица. Я все равно возьму тебя к себе в гарем. Рано или поздно ты станешь моей. А пока ступай домой. Я знаю, где ты живешь, и тебе от меня не сбежать.

Монима гордо прошла мимо него, подняв красивую голову. Отец ждал ее у дома градоначальника Милета, где расположился Митридат. Увидев бледную дочь, он подбежал к ней:

— Ты отдалась ему? Стала его наложницей?

Ее глаза вспыхнули ярким светом гнева.

— Отец, как ты можешь такое говорить? Я никогда не стану его наложницей. Не ты ли меня учил, что девушка должна дарить девственность только мужу?

Филопоемен, высокий старик с седой гривой и густой бородой, скрывавшей шрам на подбородке, схватился за серебряную голову:

— Ты отказала ему? Великому царю?

— Он меня не добьется, — заявила Монима и прошествовала дальше.

Изумленный мужчина побежал к дому, уговаривая стражу пропустить его к царю. Позже его дочь с ужасом узнала, что произошло. Филопоемен, казалось, любивший дочь больше жизни, продал ее Митридату за полторы тысячи золотых монет.

«Все равно он не получит меня, не женившись», — поклялась девушка Гере, призвав богиню в свои покровительницы. И случилось чудо. Митридат прислал ей диадему, заключил брачный контракт и сделал ее отца наместником в Эфесе. Свадьба состоялась в Синопе, но потом Митридат привез молодую жену в Пантикапею и обрек на одиночество. Он много времени пропадал в походах, возвращаясь с новыми наложницами, почти не заходил на ее половину, не интересовался их дочкой Афинаидой. Если бы его старшая жена Лаодика знала, что и Мониме приходится несладко, может быть, даже хуже, чем ей, она бы не ревновала мужа.

Окруженный красивейшими женщинами, Митридат быстро терял к ним интерес, и они становились для него обычными безделушками, на которые можно не обращать внимания, не считаться с их чувствами. Вот и сейчас Монима, сидя на белоснежной постели среди привычной роскоши, слышала крики в дальнем коридоре женской половины. Это рожала наложница Митридата, армянка Сера, и ее крики разносились по дворцу. Царица знала, что ее муж присутствует при родах и очень переживает. Переживает за незаконнорожденного, забыв о родных детях.

«О боги, верните меня в Грецию! — прошептала она, дотрагиваясь до хрупкой мраморной статуэтки Афины. — Я хочу домой! Но он никогда не отпустит меня!» Холодная мраморная Афина смотрела на нее бесстрастными глазами, держа в руках копье, и Монима понимала, что ей никто не поможет. Боги отвернулись от нее.

Она накинула хитон с золотой пряжкой и вышла в коридор, столкнувшись с супругом, потным, но счастливым, с широкой улыбкой на молодом лице, не подвластном времени.

— У меня сын! — воскликнул он, воздев руки к небу. — Клянусь богами, этот ребенок самый красивый на свете! Ему ни в чем не будет отказа.

Монима прижала ладони к пылавшим щекам и, собравшись с духом, выпалила:

— Женись на Сере, Митридат, а меня отпусти к отцу. Ни я, ни наша дочь тебе не нужны.

Он застыл в недоумении, потом расхохотался:

— Не ты ли, дорогая, заставила меня жениться на себе? Значит, прелести царской жизни тебе не по вкусу… — Царь притворно вздохнул. — Но я ничего не смогу поделать. Такова твоя судьба — сидеть в золотой клетке. Не твой ли отец бегал по городу и кричал, что теперь я его зять, а он станет богатым, как Крез? Я исполнил ваши желания, а ты исполняй свой долг.

С этими словами он прошел мимо спальни, не заглянув туда, и Монима, вернувшись на холодное ложе, дала волю слезам. Наплакавшись и не почувствовав облегчения, она взяла в руки статую Афины и прошептала: «Я хочу, чтобы он умер. Боги, накажите его».

Дивноморск, 2017

В КПЗ Лариса боялась присесть на железную кровать с панцирной сеткой, прикрытой драным одеялом с какими-то подозрительными пятнами. Запах хлорки вызывал тошноту. Она, как пойманная в силки птица, металась по камере, пока не устала, и только тогда примостилась на краешке постели. Мысли надоедливо гудевшими пчелами роились в голове. Она знала, была уверена, что ей предъявят обвинение в убийстве, которого она не совершала. Что же делать? Ждать, пока предоставленный общественный защитник докажет ее невиновность? Но это смешно, редкий адвокат станет лезть из кожи вон ради клиента, если клиент не даст ему денег. А денег у нее по-прежнему не было — одни долги. Как же поступить? После долгих размышлений она не придумала ничего лучшего, как попросить у следователя сделать звонок Быстрову. Геннадий постарается ей помочь, это как пить дать, может быть, подберет хорошего адвоката. Эта мысль немного успокоила, и женщина забарабанила в тяжелую дверь:

— Отведите меня к следователю!

Молодой сержант сперва заглянул к ней, потом скрылся, но уже минут через пять вернулся и повел ее по длинному — или ей так показалось? — коридору в допросную, которая мало чем отличалась от КПЗ. Такое же зарешеченное окошечко, едва пропускающее солнечные лучи, только вместо ужасной кровати — стол и два стула. Следователь, пожилой, утомленный жизнью, ждал ее. Увидев задержанную, он пригладил редкие сальные волосы, стряхнув с плеч перхоть, снегом посыпавшуюся на серую рубашку.

— Макаров Петр Федорович, — представился он. В его голосе слышалась неприязнь, и Красовская поняла, что он давно вынес ей приговор. — Вы хотели меня видеть? Зачем?

— И это меня спрашивает следователь. — Лариса попыталась выдавить улыбку. — То есть вас мои показания не интересуют?

— Ну почему же. — Макаров достал из старого коричневого портфеля из кожзама файл и вынул из него листки. — Дабы не терять времени, давайте поступим так. Я расскажу вам, что удалось выяснить, а выяснить удалось немало. Майор Лисицын — дотошный оперативник.

Ситуация не была смешной, но Красовской стало весело. Майор Лисицын… Это тот журавль с лисьими глазами? Надо же, как фамилия соответствует внешности…

— Что же выяснил ваш майор Лисицын? — Она сделала ударение на фамилии.

— О, оч-чень много, как я уже сказал. — Макаров веером разложил листки. — Во-первых, на пистолете обнаружены только ваши отпечатки пальцев, других нет.

— Но это же очевидно! — возмутилась женщина. — Я уже объяснила, что мне его подкинули, вложили в руку. Все остальные отпечатки наверняка были стерты, иначе вы бы засомневались в моей причастности.

Петр Федорович пропустил ее слова мимо ушей и продолжил:

— Второе — и самое неприятное — это то, что ваш Айвазовский — вовсе не Айвазовский.

Ларисе показалось, что ее нокаутировал чемпион по боксу, причем в тяжелом весе. Она открыла рот, глаза округлились и стали похожи на пятирублевые монеты.

— Как не Айвазовский? — прошептала Красовская. — А кто же?

— Вот этого мы не знаем, — вздохнул следователь, делая пометки на листке. — Смею заверить, очень качественная подделка. Благодаря этому становится понятен мотив убийства. Вы назначили Притуле встречу, принесли подделку, надеясь сбыть ее как подлинник, однако опытный коллекционер с первого раза узрел обман. Лисицын навел о вас справки. После похорон мужа вы остались на мели и многим должны. Вот почему вы не могли допустить, чтобы кругленькая сумма в уе уплыла от вас, как рыбка. Вы убили его, но убежать не успели, потому что кто-то услышал выстрел и позвонил нам.

— И вы примчались со скоростью звука, — констатировала женщина. — Если бы все было так, как вы рассказываете, я давно бы сбежала. Убийцу у свежего трупа можно обнаружить только в одном случае: если полиция уже знала, что он собирается убивать, и просто не успела это предотвратить. Только не говорите, что ваш наряд патрулировал неподалеку. Я приехала на такси и не видела ни одной машины.

— Наш наряд действительно патрулировал неподалеку, чуть ли не в ста метрах от дома, — вставил Макаров. — То, что вы его не заметили, как видите, ни о чем не говорит.

Лариса кивнула, дотронулась до шишки на затылке, которая продолжала ныть, и указала на нее следователю:

— Почему меня не осмотрел врач? Почему вы халатно отнеслись к моим словам о том, что кто-то ударил меня по затылку? Кстати, вы сами можете нащупать гематому.

Макаров улыбнулся, показав большую щель между желтыми передними зубами и все остальные зубы, напоминавшие покосившиеся памятники на старом кладбище.

— Я считаю, что по затылку вы ударили себя сами. Так, на всякий пожарный. Так сказать, подготовка на непредвиденный случай.

— Но это бред, бред! — Лариса запустила руку в медные волосы. — Где мой адвокат?

— Адвокат вам будет предоставлен, — заверил ее Макаров. — На его помощь особо не рассчитывайте. Обвинения по статье сто пять вам не удастся избежать.

— Вы можете позвонить одному человеку? — Красовская дотронулась до его жилистой руки, поросшей редкими седыми волосами. — Это мой друг. Я хочу его увидеть. Он может выступить свидетелем. Я попросила его найти мне покупателя на Айвазовского, и именно он посоветовал мне Притулу. Кроме того, Геннадий Быстров — так его зовут — друг моего покойного мужа и сам коллекционер. Он миллион раз видел картину Айвазовского, висевшую в прихожей. Никогда ни он, ни муж не замечали, что она поддельная. А это означает, что копию мне тоже подбросили, как и пистолет, вместе с деньгами, чтобы подставить.

— Кому так хочется вас подставить? — спросил следователь более миролюбиво, но Красовская закусила губу и отвернулась. Рассказывать все от А до Я было полной бессмыслицей. Если этот Макаров честный, хотя бы относительно, то сочтет ее рассказ бредом. Муж, который не умер… Антикварная мафия, пытающаяся запугать ее… А если он с ней связан, то… О том, что ее ждет в этом случае, не хотелось и думать. Женщина решила, что молчание в данном случае лучше всего. Разумеется, Макаров воспринял его по-своему:

— Вот видите. — Он встал и протянул ей лист. — Ваши показания зафиксированы, прочитайте и подпишите.

Лариса удостоверилась, что следователь записал все, что она сказала, удивившись, что ее рассказ уместился на полстраницы, и поставила размашистую подпись.

— Так вы позвоните Быстрову? — спросила она, когда Макаров уже находился на пороге. — Его телефон в моем мобильном. Прошу вас, дайте же мне хоть какой-нибудь шанс…

Макаров немного подумал, снова стряхнул перхоть, инеем покрывшую плечи, и будто выдавил из себя:

— Хорошо. Уведите задержанную.

Сержант привел ее в камеру, и бедняжка, почувствовав усталость и уже не обращая внимания на пятна на одеяле и на тараканов, осмелевших и вылезавших из потайных щелей, кинулась на кровать и погрузилась в сон.

Глава 11

Дельфы, I век до н. э.

Филопоемен, находясь в гостях у родственника в Дельфах, получил от дочери очередную депешу, в которой она жаловалась на тяжелую жизнь и просила отца забрать ее. Разумеется, старик не собирался этого делать: обогатившийся за счет зятя и получивший высокую должность, он считал все это блажью и капризами. Подумать только, его Монима спит и ест на золоте, украшает шею дорогими золотыми цепями — и недовольна тем, что мужчина не обращает на нее внимания. Какие пустяки! Разве не все мужчины одинаковы? Он бросил депешу на маленький столик из слоновой кости, как вещь, не заслуживавшую внимания, но вдруг снова взял письмо и еще раз внимательно прочитал. Одна фраза насторожила старика. Монима писала, что покончит с собой, если Митридат не отпустит ее.

Филопоемен побледнел. Слишком пылкая и гордая, дочь могла исполнить свое обещание. Отложив жалобу в сторону, старик приказал слуге брата готовить колесницу. В самые тяжелые моменты своей жизни он ехал к прорицательнице храма Аполлона, пифии, и задавал ей вопросы, мучившие и не дававшие покоя. Вскоре боевая — он считал ее самой крепкой и солидной — одноместная колесница понесла его на гору Парнас, к храму. Служившая в нем пифия, пожилая женщина с распущенными седыми волосами и изрезанным глубокими морщинами безучастным лицом, ни разу не ошиблась в своих предсказаниях, и он почитал ее, как святыню. Когда быстрые кони донесли его до святилища, Филопоемен, молодецки соскочив с колесницы и наказав вознице ждать его, несколько минут постоял у колонны, потом с благоговением зашел в храм, разделенный на две части. Старик знал, что внутри святилища, в месте, недоступном для вопрошающих, красовалась золотая статуя Аполлона, лавровое дерево, мраморный фаллический символ с двумя золотыми орлами, под которым скрывался саркофаг с пеплом дракона Пифона, дававшего ответы оракулам на их вопросы. Знакомая пифия встретила его, не улыбнувшись, и провела в место прорицания — адидон. Филопоемен без паузы задал волнующий вопрос: что будет с браком его дочери и царя Митридата? Пожилая женщина (с некоторых пор в пифии набирали только пожилых — молодые убегали с возлюбленными или беременели от знатных и красивых посетителей), сидевшая возле золотого треножника, дернулась всем телом, тяжело и часто задышала. До старика донесся тонкий аромат цветов со сладковатым запахом. Пифия, вдыхая его полной грудью, входила в транс, зрачки расширились и загорелись красноватым светом, руки ее тряслись, и старик будто слышал частое биение ее сердца. Казалось, сейчас женщина упадет в обморок, но она, закрыв глаза, вдруг начала говорить громким пронзительным голосом:

— Митридат убьет твою дочь. Недолго еще просуществует этот брак.

Филопоемен отпрянул и стукнулся о холодные каменные стены.

— Что же делать? — воскликнул он в ужасе.

— Она должна убить его, — продолжала пифия. — Пусть отыщет золотого коня, в нем вся сила Митридата. Эта сила в камне бессмертия, черном, с белой полосой. Камень в коне.

Произнеся последние слова, она упала без чувств, и старик поспешил в дом, намереваясь вечером сесть на корабль и выехать в Пантикапей. Его брат Адонис очень удивился, увидев обычно спокойного Филопоемена в состоянии, близком к помешательству. Старика трясло, губы побелели, волосы мокрыми прядями падали на морщинистый лоб.

— Что случилось? — спросил он, помогая Филопоемену присесть. — Что тебе сказала пифия?

По бледной морщинистой щеке покатилась слеза, застряв в колее морщины.

— Все очень плохо, Адонис, — выдохнул брат. — Мне нужно срочно ехать в Пантикапею и спасти дочь. Митридат собирается убить ее.

Широкоплечий македонец качнул головой, и его голубые, пронзительные, как у брата, глаза сверкнули.

— А я говорил тебе, что ты рискуешь, выдавая дочь за Митридата. За ним постоянно идут темные слухи, которым все верят. Он убил свою мать и родного брата, прикончил жену Лаодику, которая к тому же была его сестрой и добрым советчиком. Он не жалеет никого, кто встает на его пути, о его жестокости ходят легенды, и я не удивлен тому, что ты мне сказал. Только не говори, что и великий Александр Макендонский велел распять жителей Тира, когда его захватил. Лучше с царями не иметь никаких дел. Если Монима будет мешать, сам понимаешь, он убьет ее без зазрения совести и представит все как несчастный случай. Поспеши туда, брат, и придумай способ вырвать ее и свою внучку из рук этого тирана.

От волнения и напряжения Филопоемен выдернул волосок из бороды.

— Мне нужно приехать туда тайно, — он потер лоб, размышляя, — я переоденусь ремесленником, проникну во дворец, отыщу дочь и расскажу о золотом коне. Вместе мы быстрее найдем его.

Адонис одобрительно кивнул:

— Это ты верно придумал, брат. А я представлю все так, будто ты гостишь у меня, приболел и поэтому не выходишь на улицу и не возвращаешься в Эфес.

Отец Монимы обнял брата, прижав его к худой груди. Что ни говори, а Адонис — один из немногих, на кого он мог положиться.

— Я знаю, один корабль отплывает в Пантикапей сегодня вечером, — проговорил Адонис и улыбнулся. — Счастье само идет к нам в руки. Корабельщик — мой знакомый, к тому же должен мне тысячу золотых. Если он тайно доставит тебя в Боспорское царство, я прощу долг. Как тебе такое предложение?

Филопоемен обнял брата, и уже вечером отец Монимы, облаченный в добротную суконную накидку с нашитыми блестками и узором по краям, делавшую его похожим на богатого ремесленника, садился на торговое судно, широкое, неуклюжее, но способное перевозить тяжелые и объемные грузы. Знакомый корабельщик с узкими хитрыми глазами и лицом, обветренным, как у всех моряков, поместил его в каюту, маленькую и душную, но сейчас Филопоемен был согласен претерпеть все трудности, чтобы поскорее попасть в Пантикапей. Промучившись ночью морской болезнью, на рассвете, выйдя на палубу, он с облегчением заметил очертания берега.

— Скажи, что это Таврида, — просительно проговорил он корабельщику, потягивавшемуся в утренних лучах солнца, и тот кивнул, тряся рыжей колючей бородкой.

— Да, скоро войдем в порт, — он прищурился и указал длинным пальцем, — гляди, какой дворец отгрохал себе царь, как раз на возвышении. С его трона виден весь пролив и полуостров.

Прикрыв глаза ладонью, Филопоемен всматривался в даль. Да, вот и город с его храмами, домами бедных и богатых жителей, узкими улочками с жилыми и ремесленными кварталами. Дворец его зятя находился на горе — красивейшее величественное здание с мощными колоннами, и не знай старец обстановку, он позавидовал бы дочери.

Вскоре корабль пришвартовался, юркие рабы принялись таскать тюки на коричневых от загара спинах, и Филопоемен, поблагодарив корабельщика, отправился в город. Он сразу показался ему чистым и красивым. Рабы и рабыни мели улицы, по которым сновали горожане, одетые по-разному: кто бедно, кто богато и вычурно. Старик заметил узкую улочку, ведущую к дворцу, и пошел по ней, раздумывая, как увидеться с дочерью. Он миновал храм Диониса и приблизился к крепостной стене дворца, моля богов, чтобы Митридат, если он дома, его не заметил. Красивая рабыня с волосами цвета спелой ржи подметала возле железных кованых ворот, и Филопоемен, дождавшись, пока два воина — стражника в шлемах, повернутся в другую сторону, быстро сунул ей в руку пять золотых монет и прошептал:

— Мне нужно увидеть царицу.

Девушка покачала головой:

— Не получится без разрешения нашего господина. Возьмите свои монеты.

Он отодвинул ее ладонь, протягивавшую золотые, и умоляюще посмотрел на рабыню:

— Нет, нет, возьми их себе, а своей госпоже скажи, чтобы вышла на крепостную стену.

Красивая девушка немного подумала и, вероятно, решив, что монеты для нее не лишние, почти незаметно кивнула:

— Хорошо.

Дождавшись, пока рабыня скроется, Филопоемен отошел на несколько метров от стены и, сложив ладонь козырьком, посмотрел наверх, стараясь не пропустить дочь. И действительно, видимо, заинтригованная, Монима вскоре появилась на крепостной стене. Она не сразу заметила богато одетого горожанина, мельком взглянула, не узнав родного человека, но отец, скрестив два указательных пальца, вытянул вперед руки, и женщина, охнув, приникла к каменным зубцам. Этот жест показывал ей только Филопоемен, когда хотел поговорить с дочерью наедине.

Придя в себя, Монима бросилась по каменной лестнице вниз, провожаемая удивленными взглядами служанок, и, как юркая птичка, вылетела за ворота, сделав отцу предупреждающий жест рукой, чтобы стража ничего не заподозрила.

— Мне сказали, ты продаешь жемчуга, — промолвила она как можно спокойнее. — Заходи, чужеземец, я посмотрю твой товар.

Они прошли во двор, и Монима, схватив старика за локоть, повела его к скамейке, спрятанной за большой раскидистой чинарой. Они быстро обнялись, и Филопоемен, закрыв ладонью ее алый ротик, начал торопливо и взволнованно:

— Я приехал за тобой, дочка, потому что боюсь за твою жизнь. Митридат — жестокий человек, и если ты считаешь, что надоела ему, он может с тобой расправиться. Его руки по локоть в крови, на его совести смерть матери, брата, жены. Кроме того, мой зять коварен, подозрителен, и тебе с ним не справиться.

Ее бледное лицо порозовело, неглубокая морщинка, которая залегла на гладком лбу от переживаний, расправилась, и она улыбнулась:

— Отец, я готова. Мне не нужны ни вещи, ни драгоценности, которыми он когда-то осыпал меня. Афинаиде лучше остаться здесь, он даст дочери все необходимое, в то время как мне придется скрываться. Бежим, мой дорогой. — Она вскочила. — Здесь есть потайной выход из дворца, и он ведет в порт. Мы щедро заплатим корабельщикам, и они отвезут нас хоть на край света. Здесь много людей, которые не любят моего супруга и мечтают скинуть его. Но сейчас это трудно даже для римлян — у него самая мощная армия.

Она поразилась перемене, произошедшей в старике: он пылал гневом, его впалые щеки алели, как факелы, глаза блестели, длинные пальцы сжимались и разжимались с хрустом.

— Мы скинем его, дочка, — прошептал он, — я знаю, где таится его погибель. Что ты слышала о золотом коне?

Она подняла брови — красивые полукружья, оттенявшие зеленые глаза.

— Отец, мне ничего не известно о золотом коне.

Филопоемен сжал ее плечо и простонал:

— Прошу тебя, дочка, подумай, где Митридат может хранить главное сокровище своей жизни. От этого многое зависит.

Она зажала ладонями пылавшие виски и задумалась. Несколько раз ей приходилось видеть, как муж открывал какую-то дверь в конце мужской половины дворца и никогда никому не говорил, что спрятано за этой дверью. Может быть, тайная комната, где и находится золотой конь?

Она встала и потянула старика за руку:

— Пойдем, отец. Есть одно место, похожее на тайник. Но я могу ошибаться, а ошибка может стоить нам жизни.

Филопоемен не раздумывал ни секунды:

— Идем.

Она провела его во дворец, разговаривая со стариком как с торговцем и ни у кого не вызывая подозрений. На мужской половине никого не было. Митридат с утра отправился к своему сыну, которого сделал своим ставленником в Боспорском царстве. Оба ждали архонта — правителя Пантикапеи, который без распоряжения Митридата боялся сделать лишний шаг. Задыхаясь от быстрого бега, Монима прислонилась к маленькой дверце:

— Вот она, отец. Никто не знает, что находится там, внутри.

Филопоемену пришлось приложить усилия, чтобы открыть ее, и отец с дочерью оказались внутри. Узкий коридор, освещаемый факелами, заканчивался лестницей с крутыми ступенями, которая вела вниз. Монима и Филопоемен, рискуя упасть, побежали по неровным ступеням, и им показалось, что они спускаются в царство мертвых. Потратив на спуск долгие полчаса, они оказались внизу, и коридор раздвоился. Оба выбрали дорогу более протоптанную — и не ошиблись. В конце коридора, в нише, озаренная большим факелом, выставлявшим ее во всей красе, стояла статуя коня. Несчастный скульптор вылепил его как живого, отлив каждую мышцу, каждую вену. Широкие ноздри раздувались, уши прижались к голове, грива развевалась на невидимом ветру, а передние ноги застыли в гигантском прыжке. Филопоемен опустился перед ним на колени и поцеловал золотое копыто.

— Мы нашли его, дочка. Теперь осмотри статую как можно внимательнее. Нам нужен черный камень с белой полосой.

— Да вот же он, в его глазу. — Монима провела рукой по лбу лошади. — Что теперь делать?

Отец не ответил. Еще час назад он знал, что нужно вырвать камень бессмертия и скорее скрыться, чтобы Митридат не смог их догнать, а потом ожидать приятного известия о смерти царя. Но, увидев такую глыбу золота, старик оторопел. Его охватила жадность. Но как вынести золотое чудо? Они не захватили инструменты, чтобы его распилить.

— Отец, бери камень — и бежим. — Монима почти плакала. — Митридат вернется с минуты на минуту.

Но Филопоемен все медлил, и промедление стоило им жизни. Из расщелины в полу выползала огромная змея с блестящей переливавшейся чешуей, и Монима, увидев ее, громко закричала и, схватив отца за руку, бросилась к лестнице. Неожиданно с потолка упал камень, закрыв им путь к отступлению. Оба прижались к холодной склизкой стене, а змея, шипя, играя раздвоенным красным языком, подползала к ним. Откуда-то сверху раздался голос Митридата, показавшийся гласом с небес:

— Монима и Филопоемен, как вы оказались в потайной комнате? Вы решили отыскать мою смерть? Зачем? Разве я не дал вам то, чего вы желали? Разве ты, старик, не хотел, чтобы я стал твоим зятем? Разве не продал мне дочь, как товар? Ты даже не поинтересовался, любит ли она меня. Это для тебя было неважно. Ты жаждал богатства и власти. Но жадность никогда не приводит к хорошему и поэтому должна быть наказуема. А твоя жадность не знает пределов. Наблюдая за вами, я специально медлил с наказанием, чтобы убедиться в этом еще раз. У тебя было время похитить мой талисман, что привело бы к скорой моей смерти, но алчность оказалась сильнее желания спасти дочь от такого тирана, как я. И посему вот мой приговор: ты, старик, хитрый и скользкий, как змея, охраняющая мое сокровище, умрешь в ее объятиях. А ты, Монима, выбери сама, как хочешь умереть.

Филопоемен, прижавшись к стене, с которой капала мутная вода, открыл рот в беззвучном крике. Змея уже подползала к нему, уже обвивалась вокруг талии, шипя и показывая раздвоенный язык, пропитанный ядом.

— Пощади! — прокричал старик, и его голос эхом прокатился по сводам подземелья. Монима кинулась к нему, но змея петлей затянула его горло, и Филопоемен захрипел. Глаза вылезли из орбит, изо рта показалась белая пена. Он несколько раз конвульсивно дернулся и осел на пыльный пол подземелья.

— Отец! — Монима гладила его посеревшее лицо, не обращая внимания на змею, которая не трогала ее, медленно отпуская свою жертву. — Отец, прошу тебя, скажи хотя бы слово!

Но правитель Эфеса молчал, и женщина поняла, что он мертв.

— Я ненавижу тебя, Митридат! — заорала она, с мольбой поднимая руки. — Я желаю, чтобы ты сдох, как собака. И ты сдохнешь, помяни мое слово. Души убитых тобой взывают к отмщению.

— Пока пришел твой час, Монима, — спокойно отвечал супруг, оставаясь невидимым. — Я по-прежнему предлагаю тебе выбрать смерть по желанию.

Женщина сорвала с себя диадему и затянула тонкий золотой обруч на лебединой шее.

— Этот символ царской власти сделал меня несчастной. — Она собрала все силы, пытаясь задушить себя диадемой, но у нее ничего не получалось. — Приди, Митридат, и заколи меня мечом, — прохрипела она. — Это тоже достойная смерть.

— Там, в правом углу, ты найдешь все необходимое, — ответствовал царь. Шатаясь, Монима побрела в конец комнаты. Там лежал меч в серебристых ножнах, и женщина, вытащив отточенный клинок, ярко блеснувший в свете факела, вонзила его себе в грудь и, не издав ни стона, упала на пол, обагряя его своей кровью. Ни отец, ни дочь уже не видели, как Митридат, зайдя в потайную комнату и сжимая в широкой сильной руке гипсовую статуэтку Геры, с гневным криком разбил ее о стену.

Дивноморск, 2017

Макаров не обманул, и утром, после завтрака, уже другой конвойный сообщил, что к ней пришли. Лариса пригладила волосы, взглядом пытаясь отыскать зеркало, не найдя, сполоснула лицо водой из умывальника и в сопровождении отправилась в комнату для свиданий.

— Пять минут, — объявил конвойный и почти втолкнул ее в комнату, напоминавшую допросную.

Геннадий, вымытый, выбритый, пахнувший дорогим парфюмом, в белой тенниске и джинсах сидел на стуле. Увидев Ларису, он вскочил и бросился к ней, но одумался и лишь грустно улыбнулся:

— Здравствуй, дорогая.

— Здравствуй. — Красовская присела напротив. — Гена, у нас мало времени. Ты должен мне помочь выбраться отсюда. Я никого не убивала, меня подставили. К сожалению, факты говорят не в мою пользу. Пойди к следователю и скажи, что это ты посоветовал мне Притулу. Что Айвазовский, давно висевший в моей прихожей, подлинный, и вы со Стасом не могли ошибиться.

Геннадий помрачнел и хрустнул суставами:

— Насчет Айвазовского, конечно, скажу, только не уверен, что это поможет. У Стаса могла храниться копия, и он мог подменить подлинник в самый последний момент. Раз твой муж забрал все с дачи, почему бы не прихватить и Айвазовского?

Красовская побледнела. Она об этом не подумала.

— Что касается Притулы, или как ты его там назвала, — продолжал Быстров. — Я не знаю такого коллекционера. Видишь ли, существует специальный сайт, куда подаются данные о продаже произведений искусства, и я поместил объявление об Айвазовском. Как ты понимаешь, я понятия не имел, кто на него откликнется. Кстати, почему ты не позвонила мне, прежде чем ехать к этому человеку?

На Ларису было печально смотреть. Она осунулась, разом сдала, постарела, на лице появились морщины, изрезав, искромсав его.

— Мне казалось, ничего страшного не произойдет, если я сделаю все сама, — прошептала она хрипло.

— Тебе казалось, — буркнул Геннадий недовольно. Женщина опустила голову, вся ее фигура выражала печаль, и он смягчился: — Ладно, ладно, не вешай нос. Что-нибудь придумаем. Слушай, у меня есть хороший адвокат, правда, собака, берет дорого. Но лучше продать дорогую недвижимость и купить что-нибудь попроще, чем провести за решеткой лет десять. — Он пристально посмотрел ей в глаза: — Как считаешь?

Лариса не сразу ответила. Она понимала, на что намекает Быстров. Хочешь не хочешь, а придется расставаться с дачей и квартирой.

— Я подумаю, — пообещала Красовская. — Эти вопросы так не решаются.

— Хорошо, думай. — Мужчина мимолетно взглянул на дорогие часы «Омега» и поднялся: — Сейчас конвойный скажет, чтобы я уходил. Завтра я приду снова, и будь готова ответить, связываться ли мне с адвокатом.

— Не завтра, — умоляюще прошептала Лариса. — Денька через два. — Она молитвенно сложила руки. — Неужели на свете совсем нет справедливости?

— У тебя слишком сложный случай. — Он похлопал ее по плечу и, нагнувшись, поцеловал в ухо. — Учти, я на многое готов ради тебя, но я, черт возьми, не всемогущий.

— Понимаю, — вздохнула она, — и все-таки через два дня.

Дав себе срок два дня, Лариса надеялась надавить на Макарова. В самом деле, он следователь или мороженая рыба? Почему никто не рассматривает другие версии? Почему не пригласят врача? Почему не разберутся с картиной? Может быть, можно выяснить, откуда взялась копия? Кто ее делал? Она не понаслышке знала, что эксперты должны определить, чьей кисти принадлежит копия. Однако время шло, а воз оставался на том же месте. Красовская задыхалась в камере с сырыми стенами, плохо выстиранной постелью, обнаглевшими тараканами, которые, никого и ничего не боясь, бегали по ней ночью, грозя залезть в нос и уши. Петр Федорович вызывал ее всякий раз, когда она об этом просила, но ничего не делал, умоляя написать чистосердечное, и она, возвращаясь в камеру, бросалась на кровать и утыкалась в подушку мокрым от слез лицом. Впервые женщина оказалась в безвыходном положении, одна-одинешенька на белом свете.

Милена забежала к ней на пять минут, почмокала, поохала, посочувствовала, так, невзначай поинтересовалась, когда родственница вернет деньги, и ушла недовольная. От нее Лариса другого и не ждала. На вторые сутки после свидания с Геннадием она совсем приуныла и была готова расстаться с недвижимостью, только бы выбраться из этой ужасной камеры. После скудного обеда она принялась ждать Быстрова, ей казалось, что время встало, что часы остановились по прихоти злых сил, и вздрогнула всем исхудавшим телом, когда конвойный, лязгнув замком, вошел в КПЗ и объявил ей:

— С вещами на выход!

Лариса глупо улыбнулась и заморгала:

— То есть как? Меня переводят в другую тюрьму?

— Вас отпускают. — Лицо сержанта оставалось бесстрастным. И правда, кому-кому, а ему было совершенно все равно. — За вами пришли.

Она не поверила ушам, но не решилась переспросить, взяла узелок с жалкими пожитками и вышла в коридор. Навстречу ей спешил Макаров, вытирая пот со лба и по привычке стряхивая перхоть с плеч.

«Наверное, он не женат, — мелькнула в ее голове дурацкая мысль. — Жена бы за ним следила».

Петр Федорович, неловко помявшись, промямлил что-то вроде «приносим свои извинения» и вручил пропуск. Конвойный проводил Ларису до выхода, и она — у нее возникло такое ощущение — просочилась сквозь темноту к солнечным лучам, заливавшим площадку перед отделением, ища глазами Быстрова.

«Как он смог так быстро все провернуть? — юлой завертелось в голове. — Ведь я не давала согласия. Значит, все решил без меня… Да где же он?»

Лариса прищурилась, прикрывая глаза от солнца, мешавшего разглядеть несколько человек, толпившихся на площадке, и, к своему удивлению, увидела не Геннадия с чудо-адвокатом, а терминатора — полицейского Никитина. Майор, улыбаясь, направлялся к ней:

— Поздравляю с выходом на свободу!

Она не разделила его оптимизма:

— Вы-то что тут делаете? И как узнали обо мне?

Гигант взял ее под руку, осторожно, словно предмет голландского фарфора, и повел по дорожке, усаженной липами. Их цветы издавали тончайший аромат французских духов, и от свежего воздуха, напоенного запахами лета, у нее закружилась голова. Женщина покачнулась, и Никитин поддержал ее:

— Вам плохо? Давайте присядем.

Она не возражала, когда полицейский усадил ее на скамейку под раскидистыми каштанами, дававшими хорошую тень. Их стрелы — цветы, которые Стас называл бенгальскими огнями, уже осыпались, и на свет вылупились маленькие колючие шарики, напоминавшие «детки» кактусов.

— Не будем уходить далеко от отдела, — попросила Красовская.

— Почему же? — осведомился Сергей. — Вы кого-то ждете?

— Я жду Геннадия Быстрова, друга моего мужа, который помог мне отсюда выбраться, — заявила она претенциозно.

Никитин расхохотался и откинулся на спинку скамейки, сразу жалобно скрипнувшей:

— Так вот оно что! Тогда не торопитесь, выслушайте меня. Я готов ответить на все ваши вопросы. Вопрос первый: откуда я узнал, что вы здесь? Пардон, но вы обвинялись в убийстве в нашем городе, и не знать об этом полицейскому непозволительно. Вопрос второй: где человек, который вытащил вас из тюрьмы? Ответ: он перед вами. Ни о каком Быстрове я не слышал. За вашу свободу следует благодарить моих коллег, решивших мне пособить.

Красовская вскинула точеные, будто нарисованные брови:

— Это ерунда… Вы не могли меня вызволить.

— По-вашему — не мог, — кивнул «терминатор». — Но в тандеме с моими коллегами, как видите, получилось. Пришлось действовать быстро, потому что я знаю этого следователя. По сути, он не раскрыл ни одного дела. Почему его не уволят? Знаете, а иногда ему везет, и его тактика — на кого указал пальцем, тот и преступник, — срабатывает. Рассматривать другие версии не в его правилах, да это ему и не дано. Про себя мы зовем его Коломбо. Помните американского лейтенанта полиции? Тот мертвой хваткой цеплялся за того, кого считал преступником. Макаров тоже так делает, только по отношению к первому попавшемуся. — Он подмигнул. — С вами номер не сработал, несмотря на то, что те люди — ну, о которых я вам говорил, — пытались вас подставить.

— Но что они хотели?! — воскликнула Лариса. — И почему не пытались со мной связаться в КПЗ, если им от меня что-то нужно?

На квадратном лице Никитина задвигались мышцы:

— О, они непременно бы связались с вами, если бы вы просидели там, скажем, месяц, — констатировал он. — Уверяю, такая женщина, как вы, проведя в КПЗ месяц, была бы готова на все.

— Но как вам удалось… — Красовская недоговорила и закашлялась. В горле предательски запершило.

— В общем, это было нетрудно, — заверил ее майор. — Один мой знакомый, стоящий выше Макарова, поинтересовался, почему вам предъявлено обвинение. Все улики косвенные до безобразия. С Притулой вы раньше не пересекались, никогда ему не звонили. Это он позвонил вам один-единственный раз, именно в то время, какое вы и указали. Это — во-первых. Во-вторых, Притула не является коллекционером. Сведения о нем в Интернете — чистой воды фейк. Его страничка на сайте коллекционеров нашего города была создана в день вашей встречи и в этот же день удалена. То есть сам собой напрашивается вывод: уж не создал ли он ее специально для вас? Но есть еще и в-третьих, и это в-третьих — самое важное. Притула вовсе не Притула, а Обозин Иван Терентьевич, пенсионер, проживающий по адресу: Объездной переулок, один, квартира два, совершенно одинокий человек — жена давно умерла, а детей, как говорят, бог не дал. От его смерти никто не выгадывал и никто не должен был заявлять в полицию о его исчезновении, но Обозин, любитель выпить, задолжал собутыльникам сумму, равную десяти бутылкам водки, и они забеспокоились. Вот так, благодаря алкоголикам мы узнали нечто важное. Кроме того, на деньгах отсутствуют ваши отпечатки пальцев, как и на копии картины. Из этого следует, что вас подставили. В заключение добавлю: ваши так называемые друзья не зря назначили вам встречу на Сумской. Они прекрасно знали, что эта улица относится к третьему отделу и за дело возьмется Макаров, который вас посадит. А теперь слушаю ваши вопросы.

Красовская покачала головой:

— Никаких вопросов не будет. Все понятно. — Она встала. — Я должна сказать вам спасибо?

Его широкие плечи дрогнули, как проснувшийся вулкан:

— Это ваше дело. Я лишь восстановил справедливость. — Сергей снова взял ее под руку. — Надеюсь, вы поверили моим словам об антикварной мафии, которая от вас не отстанет? Надеюсь, теперь вы будете осторожнее? Прошу вас ничего не предпринимать, не посоветовавшись со мной. Обещаете?

Она промолчала. Даже сейчас громила-полицейский не вызывал у нее теплых чувств.

— Значит, продолжаете упрямиться, — заметил он грустно. — И все же я вас провожу. Нет, не отказывайтесь, я на машине.

Красовская махнула рукой:

— Ладно, уговорили.

Они пошли по залитой солнцем аллейке к парковке, и майор любезно распахнул перед ней дверь белой «десятки»:

— Садитесь.

Ей не хотелось садиться рядом с ним, но она заставила себя. В конце концов, каков бы ни был Никитин, благодаря ему она сейчас поедет домой.

— Я вам не нравлюсь. — Он устроился поудобнее на водительском сиденье и включил зажигание. — Что ж, вы в этом не одиноки. — Машина тронулась с места, а майор продолжал: — Я имею в виду свою бывшую жену. Интересно, что сначала я ей очень даже нравился, потому что похож на Шварценеггера — так она считала. Потом ей разонравился Шварценеггер и полюбился Брэд Питт. Именно на него и был похож ее второй муж, альфонс. К несчастью, моя супруга заболела той болезнью, которой боялась Анжелина Джоли — раком груди. Брэд Питт тут же сбежал, прихватив все ее сбережения, и операцию оплачивал я.

— Вы? — Красовская посмотрела на него, и в ее взгляде впервые появилось уважение.

— А кто же еще? — Никитин взглянул в зеркало заднего вида. — Она мать моего ребенка. Я не хотел, чтобы дочь осталась без матери. Только, — он как-то жалобно всхлипнул, — она все равно осталась без матери.

— Сочувствую вашей девочке, — отозвалась Лариса. — Она живет с вами?

Он покачал головой:

— Я желал бы этого, но как возьмешь к себе ребенка десяти лет, если ты постоянно на работе? Галочка живет с моей матерью и ко мне приходит на выходные, — мужчина невесело усмехнулся, — если они у меня выдаются.

— Вы молодец. — Красовская дотронулась до его локтя. — Огромное вам спасибо за все, что вы для меня сделали. Даже не представляю, зачем вам это было нужно…

Он снова усмехнулся:

— Я вам не нравлюсь, но вы мне — совсем наоборот, — выпалив это почти признание, Сергей покраснел. — Кроме того, мы оба очень одиноки. Разве не так?

— У вас, по крайней мере, есть дочь. — Она закусила губу. — А у меня… Наверное, уже и не будет.

— Никогда не говори «никогда», — возразил полицейский и лихо повернул влево: — Вот и ваш дом. Не беспокойтесь, я не стану напрашиваться на чашку чаю.

— А я осмелюсь вас пригласить. — Лариса взглянула ему прямо в глаза и улыбнулась. — Только придется подождать, пока я приму душ.

Его стальные глаза погрустнели:

— Я бы с удовольствием принял ваше приглашение, если бы не служба. Еле отпросился, чтобы вас встретить. Сами понимаете, начальству не нравится, когда ты постоянно занимаешься делами, не связанными с полицейскими.

Красовская покраснела. Разумеется, она все поняла. Никитин не раз отлучался с работы, чтобы помочь ей.

— Только, ради бога, не чувствуйте себя обязанной, — попросил он с какой-то жалостливой ноткой в голосе. — Вы ничего мне не должны. Я помог вам, потому что вы мне симпатичны и потому что хотел восстановить справедливость. — Он притормозил у подъезда. — Но одну просьбу все же повторю: будьте осторожны и впредь информируйте меня обо всем необычном в вашей жизни. Мне кажется, я доказал, что я ваш друг.

Она с чувством пожала ему руку:

— Да, еще раз спасибо. Я буду осторожной.

Мужчина помог ей вылезти из салона, и она окунулась в душный зной лета.

— До свидания, — Сергей помахал рукой.

— До свидания, — повторила Красовская.

Войдя в прохладный подъезд и поднимаясь по лестнице, женщина вдруг осознала, что не хочет идти домой. Странно, утром она была готова многое отдать за этот миг, а теперь возвращение в пустую квартиру вызывало дрожь во всем теле. Она с трудом сунула ключ в замочную скважину, провернула его и оказалась в пыльном пустом коридоре. Боже, как плохо быть совсем одному! Это равносильно… Равносильно… Додумать фразу она не успела. В сумочке затренькал мобильный. Ну конечно, это Геннадий, больше некому. Дисплей подтвердил ее догадку, и она ответила слегка раздраженно:

— Слушаю.

— Это я тебя внимательно слушаю, — раздался его звонкий недовольный голос. — Объясни мне, пожалуйста, я ничегошеньки не понимаю. Прихожу со своим адвокатом, а тебя уже и след простыл. Выходит, тебя отпустили? В этой организации порой возможна справедливость.

— Возможна, — отозвалась Красовская, — но не в моем случае. Чтобы выйти из этого клоповника, называемого КПЗ, за меня похлопотали.

Он задышал прерывисто, словно аллергик:

— Интересно. И кто это, позволь узнать?

— Я не собираюсь делать из этого секрета. — Лариса начала заводиться. — Мне помог майор Никитин. Помнишь, я рассказывала о нем?

— Смутно, — буркнул Геннадий. — Только я не знал, что у вас близкие отношения. И с каких пор?

— У меня нет никаких отношений с Никитиным, — уточнила Лариса, опускаясь на стул в прихожей.

— Тогда с какой стати он тебе помогал? — Он продолжал наступать, и Красовская сжала кулаки.

— Да, конечно, мы разучились делать добро просто так, — выпалила она. — Просто так, бескорыстно, помочь человеку — да быть такого не может! Конечно, Никитин мечтал со мной переспать с того момента, как меня увидел. Вот и решил вытащить из тюрьмы. Такое объяснение более логично?

Он засопел:

— Прости. Но я тоже пытался тебе помочь, даже выставил на продажу жука-скарабея. Адвокат потребовал предоплату, а я знал, что сейчас тебе нечем платить.

Лариса поднесла руку ко рту:

— Ты выставил на продажу скарабея?

Она знала, как дорог Геннадию этот артефакт. Он приобрел его в Египте, случайно, в лавке старьевщика. А потом выяснилось, что этого жука отыскали в гробнице фараона, и коллекционеры, особенно египтологи, наперебой стали предлагать ему огромные деньги, однако Быстров отказывался. И вот теперь…

— Ты продал скарабея? — У нее перехватило дыхание. — Ты решился из-за меня?

— Да, из-за тебя, — подтвердил он. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Как всегда относился. К тебе и к Стасу. Впрочем, он наверняка помог бы моей бывшей, если бы она осталась одна и попала в беду. Но я… Ты… — мужчина замялся, и Лариса перебила его:

— Геннадий, огромное тебе спасибо. Ты не представляешь, как я ценю твой поступок! Жук очень много значил для тебя, и я, наверное, тоже, если ты решился… Но теперь, когда со мной все в порядке, ты можешь не продавать его. Я разгребусь с деньгами сама, только обдумаю, что продать. С чем расстаться раньше — с дачей или квартирой.

Быстров немного помолчал, и Лариса не могла понять, одобряет ли он ее поведение. Впрочем, какая разница — одобряет или нет. Другого выхода все равно не предвидится.

— Значит, ты все-таки не нашла ни артефактов, ни денег, — констатировал мужчина. — Что ж, печально. Я знаю, что дача для тебя вроде жука-скарабея. Ты любила возиться на грядках, ходить в горы…

— Не надо об этом. — Красовская вытянула нывшие ноги. Наверное, будет гроза, которая собьет проклятую жару.

— Я приеду к тебе завтра, — ласково сказал Быстров. — Сегодня тебе нужно отдохнуть.

— Да, приезжай завтра. — Безжизненной рукой Лариса опустила мобильный в сумочку и, пройдя в комнату, бросила ее на диван, скинула платье, пропахшее черт знает чем, и вошла в ванную. Контрастный душ привел ее в сносное состояние, и женщина, замотавшись в красное полотенце, подаренное Стасом перед поездкой в Анталию, прошла в спальню и упала на кровать. Странно, но мозг работал как машина, будто не слыша утомленное тело, и она подумала о пергаменте.

Почему все-таки Стас оставил его ей? Что в нем? При чем здесь Митридат? Стоит ли тайна пергамента ее жизни? Может быть, лучше согласиться продать его и получить огромные деньги? В противном случае ей грозит гибель — Никитин не зря предупредил об этом несколько раз. Завтра утром, пораньше, нужно зайти к Зенину. Он наверняка давно ждет ее и удивляется, почему Лариса не приходит. Если гениальному ученому-историку хоть чуточку удалось подобраться к тайне, это поможет ей решить, что делать дальше. Да, да, именно так… И Стас… Она вздрогнула от разорвавшего пыльную тишину звонка стационарного телефона и, вскочив с кровати, медленно направилась к нему.

— Алло?

В ответ не послышалось ни слова — только знакомое хриплое дыхание.

— Стас! — крикнула она. — Какую игру ты затеял? Что мне делать с пергаментом? Зачем ты оставил меня наедине с убийцами? Чего ты добивался?

Хриплое аллергическое дыхание переросло в ехидный тихий смех, и он тоже принадлежал ее мужу. Так вот, значит, как? Ему нет до нее никакого дела… Тогда пусть оставит в покое, не звонит, не показывается, позволит начать жизнь заново…

Бросив трубку, она села на диван и не сомкнула глаз до утра.

Глава 12

Греция, I век до н. э.

Пантелеймон, попытавшийся проникнуть к Мониме, что ему не удалось, узнав о ее смерти, сел на корабль, отплывающий в Грецию, и высадился на берег эллинской земли возле Афин, недалеко от того места, где стояла армия римлян под командованием Суллы. Хитрый грек попросил, чтобы его проводили к полководцу Луцию Сулле, на которого предатель возлагал большие надежды. Он много слышал о человеке, провозгласившем себя диктатором и ввязавшимся в войну с Митридатом. За это Пантелеймон уважал и побаивался его. Когда Митридат объявил войну Риму, только Сулла принял вызов. Он не мог простить, что по приказу властителя Причерноморья в Малой Азии были убиты более тридцати тысяч римских граждан. И это кровавое событие, напоминавшее избиение младенцев, произошло в одну ночь.

Сторонники понтийского царя убивали женщин и детей, кровь лилась рекой, и Луций понял, что Митридата нужно остановить. Сулле пришлось сначала разобраться с интригами, которые плелись вокруг него, а потом заняться Митридатом.

Новый полководец пришелся по сердцу солдатам. Его любили не за красивое лицо и правильные речи — он щедро раздавал своим легионерам участки земли в завоеванных местностях. Пока полководец воевал с непобедимым царем, в Риме начались беспорядки. Его помощник Гай Марий вознамерился отобрать у Суллы власть. Пришлось возвратиться в Рим, расставить все по своим местам и снова вернуться на поля сражений.

Армия Луция переправилась в Грецию и подошла к Афинам. Захваченный город Сулла отдал на разграбление своим солдатам, а сам устремился в Акрополь: больше всего на свете он хотел иметь в своей библиотеке рукописи Аристотеля. Отыскав их, консул на радостях помиловал Афины, однако к тому времени город был уже сильно разрушен, а тысячи его жителей убиты. Римская армия всего в трех битвах разгромила войско Митридата.

Сулла наложил на царя контрибуцию в двадцать тысяч талантов серебра, отобрал часть кораблей и приказал понтийскому царю не высовывать носа дальше Кавказа. Митридат вроде бы подчинился, вернувшись в Синопу, и консул стал мечтать о передышке, которую так и не получил: в Риме опять начинались беспорядки. Пантелеймон застал Суллу возле корабля: полководец готовился взойти на него. Грека поразил его измученный вид: некогда грозный римлянин выглядел худым и бледным, жиденькие волосенки покрывали облысевший череп, глаза сверкали нездоровым блеском, щеки ввалились, шея казалась тонкой и жилистой.

Увидев незнакомца, Луций прищурился, пристально оглядев его с головы до ног, и спросил негромким уставшим голосом:

— Ты кто и что тебе здесь нужно?

Грек поклонился, коснувшись земли складками грязного хитона.

— Мое имя ничего тебе не скажет, господин. Я Пантелеймон, некогда бывший царедворцем у Митридата.

Сулла моргнул и равнодушно отвернулся. Поверженный царь его не интересовал. Грек заметил его равнодушие и поспешно продолжил:

— Я слышал, ты разбил Митридата и приказал ему сидеть тихо. Но, клянусь всеми богами, он не станет тебя слушать. И у него есть на это причины.

Луций снова моргнул. Его совиные глаза не выражали никаких эмоций.

— Поверь мне. — Пантелеймон почти умолял. — У него есть одна бесценная вещь, которая дает ему право на бессмертие.

Сулла вздохнул:

— Никто, кроме богов, не имеет права на бессмертие, — почти прошелестел он, покрываясь нездоровым потом. — Я бы ни за какие деньги не согласился вечно топтать землю. Но не в этом дело. Понимаешь, война меня интересует постольку, поскольку я желаю укрепления Рима. Как только моя держава укрепится, я откажусь от власти и стану простым горожанином. Моя давняя мечта — изучить уникальные рукописи Аристотеля. Так что ступай, чужеземец. Твоя болтовня меня раздражает. К тому же меня ждут в Риме, а ты нас задерживаешь.

Он поднял руку, как бы приказывая избавить его от присутствия грека, и два дюжих молодца с мускулами гладиаторов оттащили Пантелеймона подальше от корабля. Пошатываясь, Сулла взошел на палубу и снова провел рукой по хрящеватому носу, смахнув мутную каплю пота. Диктатор был болен — и Пантелеймон это понял. Сражаться на два фронта ему не под силу, нужно прежде всего укрепиться в Риме. Сейчас Сулле не до Митридата. Что ж, Пантелеймон никуда не торопится. В Афинах у него родня, он осядет в этом городе и будет дожидаться своего часа.

* * *

Митридат возлежал на больших мягких подушках, перебирая длинные пшеничные волосы наложницы, поразившей его своей красотой, — Стратоники. Эта женщина за короткое время вытеснила из болевшего сердца предательницу Мониму и прочно обосновалась в нем. Митридата не беспокоило, что Стратоника происходила из семьи бродячих музыкантов и в детстве развлекала вместе с родителями народ игрой на кифаре. Наоборот, его влекли ее простота и разумные речи. Красота Стратоники отличалась от утонченности Лаодики и Монимы. Грубые черты красивого лица казались словно высеченными из мрамора неумелым резцом: нос длиннее, чем у античных богинь, рот слишком большой, но чувственный, глаза черные и влажные, окаймленные смоляными ресницами. Но ни одна из его жен не умела так красиво петь, ее сильный низкий альт проникал в самые сокровенные уголки души.

— Стратоника, любовь моя, спой, — попросил Митридат, дотрагиваясь до ее смуглого лба.

Она не стала отказывать, тотчас поднялась, прекрасная в своей первозданной наготе, и, взяв лютню, тронула струны. И полилась, как равнинная речка, грустная песня о влюбленных юноше и девушке. Они мечтали быть вместе, но юноша хотел посмотреть дальние страны и уехал, обещав вскоре вернуться. Девушка ждала его два года, а потом родители выдали ее замуж за нелюбимого. Когда приехал возлюбленный, она сказала, что не бросит мужа. Юноша в отместку женился на другой, и много лет мучились два несчастных человека. Митридат слушал грудной голос Стратоники и вспоминал мать, сестру и Мониму. Они говорили, что любят его, но на самом деле любили его деньги и власть. Женщины из высшего общества всегда любят деньги и власть. Что, если жениться на простолюдинке Стратонике?

— Ты бы согласилась быть царицей? — спросил Митридат, привлекая девушку к себе, когда она закончила петь. Наложница покачала головой:

— Не гожусь я тебе в жены, Митридат. Лучше оставить все как есть. Я простая девушка, мои родители — уличные музыканты. Народ станет показывать на тебя пальцем, если ты женишься на мне. Или ты думаешь, тебя станут больше любить? Не надейся, ты никогда не сможешь понять, что нужно твоему народу, даже если годами будешь ходить по стране в одежде странника и интересоваться его нуждами.

Стратоника напоминала о, как ей казалось, чудачествах Митридата. Он любил облачиться в простой хитон из грубой холстины и в стоптанных сандалиях, с посохом в руке ходить по селам и городам, разговаривая с простолюдинами и порой щедро одаривая их золотом. Но нельзя пригреть всех — так, по крайней мере, считала девушка. Недовольные властью всегда найдутся.

— А если бы я стал простолюдином, отдал бы царство своим сыновьям и бежал бы с тобой в какую-нибудь далекую страну, ты бы согласилась? — Митридат испытующе посмотрел на нее. Грубое красивое лицо не дрогнуло, не покраснело.

— Мне не нужны деньги, — отозвалась она. — Мне нужен ты. Деньги приходят и уходят, и только любовь вечна.

Царь блаженно закрыл глаза. Никто никогда не говорил ему таких слов. Эта простая женщина заслуживала быть царицей.

— Завтра мы заключим брачный договор, — сказал он, гладя ее волосы. — Знаю, ты не любишь деньги, никогда ничего не просишь, довольствуясь тем, что даю тебе я. Ты заслужила мое доверие, Стратоника. Завтра я сделаю тебя управляющей моей сокровищницей в крепости Комана.

Она покачала головой:

— Я сказала, что мне не нужны твои богатства. Они не приносят счастья.

— И все равно тебе придется управлять ими, — притворно вздохнул царь. — Я не вижу, кому еще могу доверить сокровища. Завтра, как только ты станешь моей женой, я покажу тебе то, что придется охранять.

Стратоника улыбнулась, и на щеках заиграли ямочки.

— Быть твоей женой и так слишком много, великий царь, — сказала она, — но я этому рада не потому, что хочу разделять с тобой власть. — Женщина прижалась к его могучему телу, ее глаза блестели. — Я беременна, Митридат. Это хорошо, когда ребенок рождается в браке.

Свадебная церемония началась утром со священного омовения невесты и жениха водой. Восьмилетний сын царя принес воду из горной речки в лутрофоре — сосуде с высоким туловом, узким длинным горлышком, двумя ручками причудливой формы и широким венчиком. Дворец царя в Комане украшали цветами и гирляндами, готовясь ко второму дню.

Второй день празднования по эллинским традициям начинался утром в доме невесты, ее одевали в свадебный наряд и набрасывали фату, закрывавшую голову и лицо. Однако у Стратоники не было своего дома, и все происходило во дворце. Нимферия — пожилая и опытная женщина — быстро облачила Стратонику в свадебный хитон, закрыла прозрачной тканью лицо и голову, при этом напевая древние свадебные песни. Отец невесты, бродячий музыкант, неизвестно где развлекавший публику, не мог принести жертву богам, и это сделал за него Митридат. По просьбе невесты у молодых не было свадебного пира. Никто не сопровождал их в спальню, где они изведали любовь много раз, никто не пел эпиталамии, только Нимферия сняла со Стратоники свадебный наряд, обнажив ее для супруга.

При свете факелов смуглое тело женщины казалось оливковым, Митридат бережно провел рукой по ее полному плечу, потом коснулся живота.

— Значит, здесь мой наследник, — гордо заметил он. — Что ж, это будет мальчик, и он родится воином, вот увидишь. — Рассмеявшись, царь взял ее за руку и кинул ей хитон. — Одевайся. Наша свадьба не похожа на другие, поэтому сразу введу тебя в курс дела. Ты должна узнать кое-что о своем муже.

Женщина потупилась, ее длинные ресницы отбрасывали тень на персиковые щеки:

— Ты хочешь показать мне сокровищницу?

— И немедленно. — Подождав, пока жена наденет хитон, царь, поддерживая ее за локоть, вывел в длинный коридор дворца.

Стратоника не знала его. Став наложницей Митридата, она не выходила из своей половины и только сейчас увидела, как красив огромный дом, сегодня ставший ей родным. Через вход с западной стороны они вышли в центральный двор, выложенный огромными плитами. Женщина заметила, что на верхние этажи вела мраморная лестница.

— Там, наверху, приемный покой и парадные залы, — сказал Митридат. — Те узкие продолговатые помещения — кладовые. В квадратных ямах хранят оливковое масло. Завтра я покажу тебе тронный зал. Ты должна привыкать к тому, что ты царица. Но сегодня у меня другая цель.

Они приближались к холму, возвышавшемуся возле крепостной стены. Царь не вышел из дворца через ворота, он подошел к стене и, демонстрируя исполинскую силу, нажал на известковый желтый камень, ничем не выделявшийся среди остальных. Камень сдвинулся с места, открывая маленькую круглую железную дверь. Митридат потянул кольцо, и дверь со скрипом пропустила их в подземелье, где было темно и прохладно. Где-то в глубине мрачного коридора горел факел, освещая склизкие от сырости стены, и Стратонике стало страшно. Митридат крепко сжал ее руку и прошептал:

— Не бойся.

Коридор становился все уже, они сгибались под сводами, задевавшими их волосы, пока наконец не вышли в просторную комнату, пробитую в скале и наполненную сундуками, большими и маленькими.

— Это все мое и твое, — гордо сказал царь, — открывай любой сундук, любуйся тем, что теперь принадлежит тебе.

Дрожа от волнения, Стратоника открыла первый, из слоновой кости, и свет драгоценных камней радугой заиграл над ее головой. Во втором, из прочного дерева, находилось золото.

— Ты очень богат, Митридат, но мне это не нужно, — прошептала женщина. — Я буду любить тебя в горе и радости. Мне не нужны деньги.

Царь будто пропустил ее слова мимо ушей.

— Это еще не все, Стратоника. Смотри…

Он надавил на стену, и перед ними открылась дверь в еще одну комнату. Золотой конь, играя мускулами, посмотрел на женщину черным с белой прожилкой глазом. Она вскрикнула от удивления и восхищения:

— До чего же он красив!

Митридат довольно улыбнулся:

— Он не только красив. В нем вся моя сила. Я доверяю тебе и поэтому привел сюда. Никто не должен знать о коне. Если он окажется в чужих руках, я погибну.

Она кивнула и прижалась к нему.

— Ты будешь жить долго, мой супруг, — проговорила женщина, поправляя черную прядь волос, упавшую на смуглый лоб. — Я никому никогда не позволю приблизиться к коню. Ты сделал правильный выбор, когда доверился мне.

Ее слова звучали в ушах царя сладкой музыкой. Наконец-то он встретил ту, которой не нужны власть и золото.

Дивноморск, 2017

Белый автобус довез измученную бессонной ночью Красовскую до дома профессора в считаные минуты, она выпрыгнула из душного, пропахшего потом и запахом немытых тел салона, как только распахнулись двери, рискуя попасть под колеса, и, вызвав недовольный окрик контролера, понеслась к дому Александра Борисовича. Ей почему-то — может быть, из-за бессонницы — казалось, что он способен ответить на все важные вопросы, которые ее мучили. На все, кроме самого важного…

В десяти шагах от подъезда женщина остановилась. Ее смутили разношерстная толпа людей, кашлявшая, дышавшая, перхавшая, бурно что-то обсуждавшая, и «Скорая», сверкнувшая красным крестом в утренних лучах. Молодые парни в белых халатах тащили на носилках чье-то неподвижное тело, с головой укрытое простыней, испачканной чем-то красным. Красовская попыталась пробиться сквозь строй галдевших зевак, но ее не пустил немолодой полицейский с разводами пота под мышками.

— Оцеплено, не видите? — грубо поинтересовался он. — Нашему народу хоть кол на голове теши.

— Что произошло? — спросила Лариса у заплаканной пожилой женщины с лицом в черных родинках, напоминавших мушки, показавшейся ей знакомой. Женщина прижимала к себе дрожавшего черного японского пинчера, которому словно передалось состояние хозяйки. Та всхлипнула:

— Наш Александр Борисович… Как обычно, совершал пробежку, когда на него налетела эта проклятая машина. Водитель на тротуар заехал… Сразу насмерть… Наверное, чей-нибудь сыночек… Мажор, или как их там… Накупят прав разным негодяям, а потом они хороших людей давят.

Красовская покачнулась, схватившись за плечо незнакомки. Пинчер недовольно взвизгнул.

— Подождите, вы сказали, Александр Борисович мертв? Но этого не может быть…

— Никто не верит, моя дорогая, — вздохнула женщина, и ее родинки задрожали. — Пять минут назад еще бодрым шагом бежал. Откуда она взялась, машина проклятущая…

Лариса огляделась в поисках автомобиля:

— Какая машина его сбила?

Незнакомка снова вздохнула:

— Да разве кто запомнил? Она как сбила его, так и прочь умчалась, не остановилась.

Лариса почувствовала, как все поплыло перед глазами. Сказывалась бессонная ночь, да что там ночь, ночи в КПЗ, волнение… Она зажмурила глаза и потом резко открыла их, будто ожидая, что все изменится. И женщина не ошиблась. Откуда-то из толпы появилось ухмыляющееся лицо Стаса, и Красовская, истошно закричав, указала на него неухоженным пальцем с обкусанным ногтем:

— Я знаю, кто сбил профессора! Это мой муж, Стас Красовский. Вон он в толпе. Держите, не дайте ему уйти!

На нее стали оборачиваться, и Лариса явственно услышала чей-то осуждающий голос:

— Пьяная.

Пьяная! У людей всегда только одно объяснение. Нужно доказать, нужно…

— Я не пьяная, — попыталась оправдаться она и прищурилась, стараясь лучше разглядеть супруга. Странно! Стас не думал никуда скрываться, он корчил ей рожи из толпы. Виновный в смерти Зенина, он явно дожидался и ее смерти.

— Возьмите его. — Она кинулась вперед и упала на руки полицейского. — Это мой муж сбил профессора. Он не хотел, чтобы Александр Борисович разгадал одну тайну. — Силы покидали ее, она не говорила, а шептала, проглатывая слова.

Полицейский наклонился к самому ее рту:

— Где ваш муж?

Она забилась в его сильных руках, как зверь, почувствовавший опасность:

— Вон там, в сером костюме. Вы что, не видите его?

— В сером костюме?

Полицейский переглянулся с напарником, тот покрутил пальцем у виска. Этот жест вывел Красовскую из себя, и она, вырвавшись из стальных рук, бросилась в самую гущу толпы, расталкивая прохожих и нанося удары направо и налево.

— Задержите убийцу!

— Вяжите ее, — приказал один из полицейских, про себя подумав, что только сумасшедшей им и не хватало. Что за день? С утра не задался. Что же будет дальше? В центре города приземлится летающая тарелка?

С хмурым лицом он подошел к санитарам, уже погрузившим тело профессора в салон, и что-то сказал им, указывая на Красовскую. И вскоре машина «Скорой помощи» уносила бедную женщину в психоневрологический диспансер, находившийся далеко за городом. Оказавшись в коридоре, пахнувшем хлоркой, Лариса снова закричала, требуя отпустить ее, однако заботливые руки опытных санитаров связали ее, и что-то больно кольнуло в ягодицу… Через минуту Красовская погрузилась в сон.

Глава 13

Гипсикратия, I век до н. э.

Несколько месяцев Митридат купался в счастье. Его не интересовали разговоры придворных о том, что царица ему не пара, что этим браком он не приблизил себя к народу, а только заслужил презрение верных подданных. Даже Тирибаз, которого Митридат спросил напрямую, одобряет ли он этот союз, покачал седой головой:

— Это твое дело, царь, — коротко бросил он. — В конце концов здесь мы тебе не советчики. Если считаешь, что Стратоника достойна быть царицей, значит, она достойна. Но я на твоем месте не слишком бы ей доверял. Еще мой покойный родитель говорил: «Никогда не знаешь, что в голове у женщин».

— Я счастлив, — ответил ему Митридат. — Счастлив, как никогда в жизни. Я уже был женат на богатстве, знатности и красоте — и что? Чем все кончилось?

Наставник пожал плечами:

— Кто знает, может, ты и прав.

Получив такой расплывчатый ответ на свой вопрос, Митридат поспешил в покои царицы. До родов оставалось месяца два, и женщина, волнуясь, стала раздражительной, отказываясь от ласк царя. Его это не слишком беспокоило: он уже наблюдал такое поведение и у Лаодики, и у Монимы, и у своих наложниц. Стратоника, с распущенными спутанными волосами, пшеничными волнами раскинувшимися по подушке, лежала, глядя на белый потолок, украшенный узорами, но глаза, казалось, не видели никого и ничего. Митридат присел на супружеское ложе и провел рукой по огромному животу. Она вздрогнула и оттолкнула его руку:

— Я прошу тебя, Митридат, оставь меня в покое. Уйди.

Царь не обиделся, хотя таких слов ему не говорила ни одна женщина. Его не гнали, напротив, лезли к нему, как мухи на мед, даря любовь и ласку, но сейчас у него не было желания идти к наложницам. Стратоника явно страдала, и Митридат решил ее успокоить.

— Все будет хорошо, — сказал он примирительно. — Ты родишь здорового крепкого мальчугана. Поверь, я знаю, что говорю.

Она недобро усмехнулась:

— Разве ты рожал? Ты только наблюдал, как рожают твои жены и наложницы и твои любимые кобылы. Прошу тебя, уходи.

Он пожал плечами:

— Возможно, скоро придется выступить в поход. До меня дошли слухи, что скифские племена опять затевают что-то против меня.

Она слабо махнула рукой:

— Ой, делай что хочешь!

Против ее воли царь поцеловал жену в побледневший лоб и вышел. У двери его встретила пожилая служанка, которая всегда чувствовала настроение господина.

— Все пройдет, — сказала она, и Митридат кивнул:

— Да, Кассандра. Принеси мне хорошего вина. Я прошу тебя приглядеть за Стратоникой, пока меня не будет. Завтра мы выступим в поход.

Кассандра наклонила голову, всем видом показывая, что понимает приказания, а опечаленный Митридат отправился в тронный зал, куда созвал всех царедворцев, решив завтра отправиться в поход.

Несмотря на победу Суллы, он считал, что его армия по-прежнему самая могущественная во всем Причерноморье и он легко усмирит бунтующих, однако ошибся. Варвары, как называли их царь и приближенные, воевали как никогда, и Митридат подавил бунт с потерями, которых не ожидал. Но самым неприятным для него оказалось то, что войско скифов пополнилось амазонками, сражавшимися наравне с мужчинами. Они не уступали им ни в стрельбе из лука, ни в верховой езде, ни в храбрости. Одна из воительниц, высокая, стройная, с распущенными золотыми волосами, особенно показывала свое бесстрашие и военное искусство. Как ветер, девушка носилась на своем коне, нанося смертельные удары его воинам, пока один из них не поразил стрелой ее коня. Как легкая лань, она побежала к притоку реки Татаис, достала тростинку, привязанную к золотому поясу, взяла ее в рот и смело погрузилась в мутную желтоватую воду, но вскоре вынырнула, как речная нимфа, и закашлялась. Тростинка треснула при падении с лошади, и красавица не смогла дышать под водой. Как только показалась ее голова, воины бросились к девушке, скрутили ее, пытавшуюся сопротивляться не хуже мужчины, и поволокли к начальнику.

Диофант осмотрел ее с головы до ног, коснулся волос, в которых серебрился речной песок, дотронулся до раскрасневшегося от гнева лица, восхищаясь его красотой.

— Как тебя зовут? — спросил он и услышал отрывистый ответ:

— Гипсикратия. Я внучка царицы Амаги и прошу обращаться со мной с почтением.

Диофант кивнул. Он много слышал о воинственной амазонке Амаге, отнявшей жизнь не у одного храброго воина.

— Да, мне приходилось слышать о твоей бабушке, — улыбнулся он. — А что ты знаешь о царе Митридате?

— Что он завоеватель, — равнодушно бросила Гипсикратия.

— И тебе не хотелось бы стать его возлюбленной? — поинтересовался полководец. Она покачала головой, и золотистые волосы рассыпались по плечам.

— Разве ему мало тех, кто услаждает его каждую ночь? Я слышала о тысяче женщин. Зачем ему амазонка?

Диофант сжал ее острый локоть.

— Хочешь ты этого или нет — выбирать не придется. Ты станешь его наложницей. А если заслужишь любовь, будешь купаться в золоте.

Она усмехнулась и так посмотрела на полководца, словно он был жалким муравьем, которого в любое время можно было раздавить.

— Мне не нужно его золото и его любовь. Мое золото — это военные победы, моя любовь — это сражения, лязг оружия.

Диофант решил прекратить разговор. Гипсикратия станет наложницей Митридата. Она трофей, полученный в сражении, а трофеи всегда достаются победителям. Полководец кивнул воинам, и они повели девушку в шатер. Завтра на корабле они собирались везти ее царю.

* * *

Митридат ходил по тронному залу дворца в Фанагории, не уступавшему по величине и богатству Пантикапею. Создав неприступную крепость на другом берегу пролива, он укрепил над ним свою власть. И ни один римский полководец, даже самый выдающийся, не смог бы его потеснить. Царь достиг всего, о чем мечтал, — установил контроль над Причерноморьем, но сегодня это его не радовало. Бунт скифов, неудачное сражение, в котором он чуть не потерял свои позиции, не могли улучшить настроение. Вернуться в Коману, где Стратоника разрешилась от бремени сыном, назвав его Ксифаром, тоже не хотелось.

Разглядывая фрески на стенах, изображавшие битвы богов, Митридат с удивлением подумал, что его больше не тянет к этой женщине. Стратоника оказалась пустой и глупой, погрязшей в мелочных заботах. Нет, не такой должна быть настоящая царица! А какой, какой? Может быть, он сам виноват, что ни один его брак не оказался счастливым? Но в чем его вина перед Лаодикой и Монимой? Они предали его… Они, а не он… Горестные думы царя, словно звуки трубы, разорвал голос царедворца и приближенного Асандра:

— Великий царь, в сражении мы захватили прекрасную амазонку. Не хочешь ли ты пообщаться с ней?

Митридат равнодушно посмотрел на белокурого грека:

— Еще одна наложница? Их и так слишком много. Любовные игры мне наскучили.

Асандр улыбнулся, растянув тонкие губы.

— О, такой женщины у тебя еще не было! — От восхищения он причмокнул губами, будто расхваливая товар. — Да, ты насытился любовью женщин, которые сами летели к тебе, как комары на огонь. Но эта Гипсикратия — словно гордая степная кобылица, которую тебе нужно объездить. И она не жаждет оказаться в твоем гареме в отличие от многих девушек.

Для Митридата это действительно было новостью. Ему не попадались гордые непокорные наложницы, видимо, из-за того, что все они жаждали власти и золота. Неужели эта амазонка совершенно другая? В голубых глазах царя вспыхнул интерес:

— Веди ее ко мне.

— Воины с ней ждут за дверью, — угодливо ответил грек. — Сейчас прикажу ей войти.

Митридат удобнее устроился на троне, ожидая красавицу, которая не оказалась красавицей в его понимании этого слова. Он боялся признаться сам себе, что эталоном женской красоты для него оставалась мать и его жены чем-то походили на нее. Новая наложница отличалась всем. В ее стройной высокой фигуре не было округлостей, сквозь тонкую ткань хитона, испачканного речной тиной, просвечивали маленькие торчащие груди (царь вспомнил, что само слово «амазонка» означало «безгрудая»). В ее походке не было величественности, напротив, девушка косолапила, что неудивительно для тех, кто большую половину времени проводит в седле. Черты бледного лица были тонки, но обычны, ничем не примечательны, выделялись только блестящие огромные глаза и золотые волосы — естественное украшение, покоившееся на плечах.

Увидев царя, девушка не согнулась, не ссутулилась, лишь выше подняла гордую голову, и это ему понравилось.

— Значит, ты амазонка, — проговорил Митридат, рассматривая ее. — И, видимо, знатного рода, раз носишь золотой пояс. Как тебя зовут?

— Гипсикратия, — отвечала она низким голосом. Митридат развел руками.

— У меня действительно не было амазонок среди наложниц, потому что я никогда не любил ваше воинственное племя. Асандр сказал, что тебе не нужна моя любовь. Что ж, очень хорошо. Я тоже не нуждаюсь в твоей. Сотни настоящих красавиц добиваются моего расположения. И их не затмить какой-то девчонке из степей Тавриды.

Он специально сказал это как можно резче и с удовольствием заметил, как гордая амазонка поникла. Еще бы! Это она имела право отвергать, казнить и миловать… Но не другой, пусть даже царь царей. Асандр тоже уловил перемену в ее настроении и поспешил вмешаться:

— Великий царь, не лучше ли дать девушке привести себя в порядок? Она сражалась с героизмом, заслуживающим внимания. Пусть отдохнет в покоях, примет ванну, а завтра вы поговорите еще раз.

Митридат поднял руку с перстнем, как бы соглашаясь, и Асандр повел Гипсикратию на женскую половину. Она сразу попала в руки опытных служанок, знавших, как преобразить наложницу и заставить царя увлечься ею. Ей приготовили горячую ванну, смыв грязь и пот с загорелого тела, уложили спать на свежие простыни, поражавшие белизной, а утром искупали в морских ваннах с целебными благоухающими травами, надели хитон из дорогой материи, густые волосы украсили розами. Такой она и переступила порог тронного зала.

Митридат восседал на пышном персидском ковре, черном, с красными и желтыми цветами. Сегодня его начавшую седеть голову украшала оскалившаяся пасть леопарда. Рядом стояли приближенные, издавшие при появлении Гипсикратии восторженные крики. И правда, было чему восхищаться. Сегодня амазонка казалась поразительно красивой. Вчера Митридат не заметил, какого цвета ее глаза, но теперь хорошо разглядел их. Голубые, как у его матери, широко расставленные, прозрачные, как утреннее море. А волосы… Чистые, расчесанные умелыми руками, золотые, не рыжие, а именно цвета благородного металла, пышные и кудрявые, придававшие ей царский вид. Митридат поднялся и подошел к ней, взяв за руку, ласковую, теплую.

— Выйдите все, — приказал он, и приближенные повиновались. Как только закрылись двери, он бросился к ней, сжимая в объятиях и отмечая с радостью, что ее объятия не менее крепки.

Сколько дней они не выходили из зала? Два, три? Что ели, что пили? Слуги пытались проникнуть к царю, чтобы принести влюбленным поесть и попить, но те упивались любовью и никого не хотели видеть. Митридат, сжимая по ночам спящую женщину с золотыми волосами, понял, что она его последняя и самая большая любовь. И это оказалось правдой. Они не расставались ни на минуту, как настоящие муж и жена, делили радость и горе, горечь поражений и радость побед. Вместе с царем амазонка участвовала в сражениях, и враги бежали назад, испуганные ее горящими глазами и боевыми кличами. Стрелы Гипсикратии безошибочно поражали цель, и однажды Митридат сказал ей:

— Я буду звать тебя Гипсикрат. Моя прекрасная женушка — настоящий воин.

Она улыбнулась, показав жемчужные зубы:

— Зови, любимый. Я твой самый верный друг.

Одну за другой она родила ему трех дочерей, и Митридат забыл о других детях, забыл и о законной жене Стратонике, в одиночку растившей сына в далекой Комане и охранявшей сокровища царя царей. Ему не нужны были драгоценности. Одно сокровище, самое дорогое, находилось рядом с ним.

Дивноморск, 2017

Лариса проснулась и с удивлением обнаружила себя в просторной палате. На высоком белом потолке не было ни трещинки, ни паутинки, белые, без пятнышка, занавески прикрывали окна с толстыми решетками. Рядом с ее кроватью стоял обычный маленький столик, совершенно пустой. Протирая глаза и чувствуя тяжесть в голове, женщина поднялась и тут же снова опустилась на панцирную койку. В ушах шумело, к горлу подкатывала тошнота. Самое странное — она никак не могла припомнить, когда и почему здесь оказалась. Что это? Больница или какое-нибудь другое заведение? Заметив глянцевую антрацитовую кнопку звонка на стене, Лариса с силой нажала ее, и через несколько секунд перед ней возникла отутюженная медсестра в белоснежной униформе, такая же безликая, как и ее халат.

— Я вас слушаю, — сказала она ровным голосом робота.

— Где я нахожусь? — слабо спросила Красовская. Медсестра улыбнулась. Ее кожа, казалось, тоже была вымыта и отутюжена, натянута до скрипа. И вообще она была слишком медсестрой. Такие, наверное, встречались только в фильмах, претендующих на «Оскара».

— Вы в городской психиатрической больнице, — терпеливо пояснила она. Слишком терпеливо, бесстрастно. Эта женщина видела многое и была готова ко всему.

В психушке! Лариса дернулась. Она ожидала всего, только не этого.

— В городской психиатрической больнице? — Красовская переспросила так, на всякий случай, с маленькой надеждой ожидая другой ответ. Как говорится, надежда умирает последней.

— Именно так. — Медсестра сощурилась. Ее не смутило, что до пациентки не дошло с первого раза. Наверное, такое часто случалось. — Я могу быть чем-то полезной?

— Я попала сюда по ошибке и хочу все выяснить, — начала Красовская, — прошу вас, немедленно позовите главного врача.

— Семен Евгеньевич как раз собирался вас посетить. — Женщина послала ей резиновую улыбку и скрылась в коридоре. Лариса схватилась за голову и, как китайский болванчик, стала раскачиваться из стороны в сторону, повторяя нараспев: «Это какая-то ошибка, ошибка». Она не заметила, как плотный мужчина средних лет, с внушительной лысиной на голове и черной щетиной на подбородке остановился перед ней и несколько минут с интересом за ней наблюдал.

— Вы хотели меня видеть, — проронил он, и Красовская отметила, что голос у него довольно мягкий для такой комплекции.

— Да, я хотела вас видеть, чтобы сказать, что попала сюда по ошибке, — резко бросила она. — И вы обязаны выпустить меня отсюда. Ваши люди схватили на улице здорового человека — я имею в виду себя — и приволокли сюда. Профессионалы так не делают, я буду жаловаться. Мой муж — профессор Красовский, и мое заточение здесь не пройдет вам даром.

Мужчина печально вздохнул и улыбнулся ласково, по-отцовски, как несмышленому ребенку.

— Интеллигентные люди сначала представляются друг другу, а потом продолжают беседу, — заметил он. — Даже не знаю, как к вам обращаться, как звать-величать такую красавицу. Меня, например, зовут Семен Евгеньевич Иваровский.

— Я Лариса Александровна Красовская, — покорно ответила женщина. — Но это сути не меняет.

— Почему же? По крайней мере, я знаю, как к вам обращаться, — кивнул врач. — А вы знаете, как зовут меня. Итак, я вас слушаю, Лариса Александровна.

— Меня схватили на улице и приволокли в ваше учреждение. — Каждое слово она пыталась выплюнуть в спокойное, сытое лицо врача, чтобы заставить его нервничать, но безрезультатно. — Я хочу знать, по какому праву здесь нахожусь.

Иваровский вздохнул еще печальнее, чем в первый раз.

— А вы сами помните, что было вчера?

Женщина нервно передернулась. Вчера? Она что, здесь со вчерашнего дня? Как могло случиться, что такой большой отрезок выпал из ее памяти?

Однако этому странному доктору вовсе не стоило знать о ее состоянии — тогда он точно сочтет ее сумасшедшей, и поэтому, удобно усевшись на кровати, она начала:

— Вчера я решила навестить своего старого учителя, профессора истории Зенина. Но оказалось, что его сбила машина…

Врач, внимательно слушая, кивнул:

— Так, так, дальше.

— Когда я увидела, что он мертв, то отправилась домой, — продолжала Лариса. — Больше мне сказать нечего. Я не поняла, почему на меня напали санитары и привели сюда.

— Значит, вы не помните, что устроили драку в толпе? — участливо поинтересовался доктор. — Что обвинили в смерти Зенина своего мужа и требовали арестовать его? У нас есть свидетели, голубушка.

Красовская нервно выдохнула. В этом учреждении следовало рассказывать правду, иначе она запутается и будет походить на настоящую сумасшедшую. Интересно, полиция задержала Стаса? От этого зависело многое. Если не спросить Иваровского, она ничего не узнает.

— Зенина действительно убил мой муж. Стас Красовский. — Каждое слово давалось ей с трудом. — Я разглядела его в толпе и просила полицию взять его. Стаса арестовали?

Психиатр по-прежнему смотрел на нее очень ласково и не перебивал, только иногда вставлял фразы:

— Значит, вы видели вашего мужа. — Это был полувопрос-полуутверждение.

Ее голос немного окреп:

— Да, как вас сейчас. Так его взяли или нет?

Доктор снял очки с толстыми стеклами и вытер их свежим платком.

— Полиция внимательно отнеслась к вашим словам. — Он смотрел ей в глаза. — Только выяснилось, что ваш муж умер несколько дней назад.

— Да, он умер, но это не помешало ему убить профессора, — Красовская начинала нервничать. Она вспомнила роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Иван Бездомный, оказавшись в сумасшедшем доме, никак не мог объяснить профессору, что Воланд специально устроил так, чтобы Берлиоз оказался под трамваем. Ответы на простейшие вопросы звучали идиотски, то же самое происходило и сейчас.

— Вмешались потусторонние силы? — заметил Иваровсий.

Лариса покачала головой:

— Все равно вы меня не поймете. Я знаю, что это звучит абсурдно.

Он взял ее руку в свою, теплую и мягкую, пахнувшую ароматным мылом:

— Мы для того здесь и поставлены, чтобы разбираться в самых запутанных случаях. Постарайтесь мне все объяснить и не смущайтесь. Эти стены слышали разное, а вы, я вижу, женщина разумная.

Красовская вздохнула и решила попытаться. В самом деле, попытка не пытка.

— Несколько дней назад мне сообщили, что мой муж утонул на яхте в шторм, — начала она, стараясь держаться как можно спокойнее. — Мне сразу показалось это странным.

Врач надел очки:

— Почему же?

— Потому что он никогда не ходил на яхте в шторм, — пояснила женщина и в волнении взлохматила волосы. — Это было одним из его табу. Никогда не садиться за руль пьяным и не ходить на яхте в шторм.

— Вы видели его тело? — спросил доктор.

Она наклонила голову:

— Да, видела, но лицо было изуродовано до неузнаваемости. Волны долго били его о камни — отсюда такой результат. В карманах его пиджака нашли паспорт и мобильный телефон.

— И вы решили, что перед вами супруг? — понимающе сказал врач.

Она покачала головой:

— Нет, было еще кое-что. Когда-то он сломал мизинец на правой руке, и палец остался искривленным. По нему мы с его сестрой опознали Стаса.

Доктор продолжал смотреть на нее с сочувствием.

— И вы его похоронили… Что же случилось потом?

— А потом он стал звонить мне по телефону. — Лариса раскраснелась от волнения. — Почти каждый день. Вы понимаете?

Мужчина кивнул:

— Понимаю. И что же он вам говорил?

— Он не говорил, — Красовская стушевалась, понимая, как нелепо звучат ее слова. — Он просто дышал в трубку.

— И вы решили, что это ваш супруг. — Психиатр по-прежнему говорил ровно и спокойно.

— Да, это был мой супруг, потому что я знаю его дыхание, я прожила с ним более десяти лет. — Женщина всплеснула руками: — Он всегда страдал аллергией в начале лета, сейчас много пыльцы, вы же прекрасно об этом знаете.

— Но есть другие люди, которые тоже страдают аллергией, — вмешался доктор.

Лариса дернула плечом:

— Это все не то. У него особенное дыхание…

Иваровский щелкнул пальцами:

— Значит, это единственное доказательство…

— Это не единственное доказательство, — перебила его Красовская. — Несколько дней назад я поехала на дачу, чтобы взять оттуда кое-какие вещи. Подходя к дому, я заметила, что калитка открыта, хотя ключ был только у меня и у Стаса.

Врач наклонился вперед:

— Так, продолжайте…

— Дверь в дом тоже была открыта. — Лариса задыхалась. — Мой муж сидел на кухне и пил чай. Понимаете? Я видела его так же, как вас сейчас.

— И что он вам сказал?

Этот вопрос вызвал у женщины раздражение.

— Он не успел ничего сказать, потому что я убежала. — Она ехидно посмотрела на него. — А как бы вы поступили на моем месте? Человек с того света спокойно сидит за кухонным столом.

— На вашем месте я бы позвал кого-нибудь, чтобы убедиться в своей правоте, — ответил Иваровский.

— Я так и сделала, — пояснила Красовская. Ей показалось, что доктор на ее стороне. — Выбежав из дома, я набрала номер нашего друга Геннадия Быстрова, и он примчался на дачу.

Глаза врача светились интересом:

— И что же дальше?

— Мой муж исчез, — покорно отозвалась она. — Наверное, не хотел ни с кем встречаться.

— И после него остались горячая чашка, чайник с кипятком и еще какие-то следы пребывания? — поинтересовался психиатр.

Красовская покачала головой:

— Нет, и это я не могу объяснить. Но я не сумасшедшая, поверьте. Стас был там.

Доктор не выказывал никаких эмоций.

— Вы видели его еще раз?

— Еще два раза, — призналась Лариса. — Когда я возвращалась из магазина, Стас караулил меня во дворе. Естественно, я не стала подходить к нему. Но это был мой муж, одетый в свой любимый серый костюм, который я оставила в память о нем и который висел в шкафу. Вернувшись домой, я не обнаружила костюма. А ключи от нашей квартиры были только у меня и у него, пока я не поменяла замки. Но он ведь мог взять костюм раньше, правда? Я после похорон не заглядывала в шкаф.

— Конечно. Что же было дальше? — осведомился врач.

Она решила опустить подробности своего задержания. Это не только не имело отношения к делу, но и было чревато последствиями.

— Я набрала телефон Быстрова, но он оказался недоступен, — продолжала женщина. — Тогда я побежала к профессору Зенину. В последнее время мы сблизились с ним.

— На какой почве? — спросил Иваровский, по-прежнему оставаясь спокойным и доброжелательным и будто подбадривая пациентку, подталкивая к откровенности.

— Я устроилась работать в школу учителем истории, и мне нужны были его консультации, — солгала Лариса. — Но тогда я помчалась к нему не за консультацией, а за помощью. Я ожидала, что Александр Борисович, как здравомыслящий человек, все мне объяснит.

Доктор опять щелкнул пальцами.

— Но он не успел этого сделать. В толпе вы опять увидели своего мужа. Верно?

— Да. — Она опустила голову.

— Я не представляю, каким образом он толкнул его под машину. — В голосе врача Ларисе почудилась ирония, и снова в памяти всплыл роман «Мастер и Маргарита»: «Он его нарочно под трамвай пристроил». Кажется, так Иванушка пытался объяснить гибель Берлиоза. — Но дело не в этом. Зачем вашему мужу убивать Зенина?

Логичный вопрос застал Красовскую врасплох. Занятая своими мыслями и страхами, она об этом не задумывалась.

— Так зачем ваш муж убил Зенина? — повторил доктор.

Женщина пожала плечами:

— Наверное, есть какая-то тайна, о которой я не знаю, — выдохнула Красовская. — Мне нужно не в психиатрическую больницу, а в полицию. Только там мне помогут во всем разобраться.

— Что же вы расскажете в полиции? — улыбнулся Иваровский. — Если то же самое, что и мне, получается просто бред. Ну посудите сами. Ваш муж утонул, катаясь на яхте в шторм. Такое бывает сплошь и рядом. Вы опознали его тело с сестрой покойного Миленой (не спрашивайте, откуда я знаю ее имя, она ведь ваша единственная родственница, и с ней уже связались), насколько мне известно, потом достойно похоронили, а после этого стали слышать звонки. Вы уверили себя, что это ваш супруг, хотя он не сказал вам ни слова. Потом вы видели его на даче и во дворе, но никто, кроме вас, в это время — повторяю — никто, нигде вашего мужа не видел. Не было его и в толпе возле дома профессора. Видите ли, там стояли соседи Зенина, которые тоже работали на историческом факультете и знали Станислава Красовского и вас. Так вот, они готовы поклясться, что никакого Красовского там не было и в помине. А вот вы были, закатили истерику, устроили драку, сбили с ног пожилую женщину… Санитары еле скрутили вас.

Лариса закрыла лицо руками.

— Как же все это объяснить? — простонала она.

Иваровский наклонился к ней:

— Да очень просто. Вы натура впечатлительная. Потеряв близкого человека, который был для вас всем, вы постоянно думали о нем, переживали за свою дальнейшую жизнь, и это привело к нервному срыву. Супруг, ваш покровитель, стал мерещиться вам везде. Такое бывает, поверьте… Вам нужно немного подлечиться — и все пройдет.

— Тогда выпишите мне лекарства и отпустите домой. — Лариса встала с постели. — В августе я выйду на работу в школу. Насколько мне известно, я должна буду предоставить справку о том, что не состою у вас на учете.

— Голубушка, хорошее лечение нельзя осуществить амбулаторно, — прочирикал Иваровский. — Мы сделаем вам некоторые процедурки, пролечим гипнозом. И от прошлых видений у вас не останется и следа. А что касается справки… Сразу же после выписки я уничтожу вашу историю болезни. У вас не шизофрения, а обычный симпатичный неврозик. Мы дадим ему бой, и он тихо и мирно исчезнет.

— И все же я хотела бы лечиться дома, — протянула женщина. — Я не представляю угрозы для общества, и меня вовсе не обязательно изолировать.

Доктор развел руками. Глаза у него были светло-карие, большие и печальные, как у больной борзой.

— Насколько я понимаю, вы сирота. С вами некому возиться. Больной в таком состоянии, как вы, должен быть под наблюдением. А то, скажем, не выпьете вовремя нужное лекарство — и все лечение насмарку.

— Зачем мне нужен гипноз? — устало спросила Лариса.

— Он дает великолепные результаты, — заверил ее Иваровский. — Через недельку будете как огурчик. Я постараюсь, обещаю вам. Но и вы не огорчайте меня. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. Красовская тоже поднялась, но доктор усадил ее на кровать.

— Лежите, отдыхайте. Старайтесь побольше спать. В вашем положении сон — лучшее лекарство.

Лариса хотела возразить, но его мягкий голос звучал вкрадчиво, завораживающе, ее глаза против воли стали слипаться, и она опустила голову на подушку. Доктор, посмотрев на пациентку, улыбнулся, но уже не грустно, а победно, торжественно, вышел из палаты и достал мобильный телефон.

Глава 14

Малая Азия, I век до н. э.

Прошло почти двадцать лет, но Пантелеймон, по-прежнему горевший желанием отомстить Митридату, решил, что его час наступил. Когда-то Сулла отказал ему в помощи, но времена Суллы прошли. Он выполнил свое обещание: укрепив Рим, стал простым гражданином, но ходили слухи, что бывший диктатор тяжело болен. Он гнил заживо, и самые хорошие врачи не могли ему ничем помочь. Теперь на место полководца, главнокомандующего претендовал Гней Помпей, некогда приближенный Суллы, человек честолюбивый и непорядочный, рвавшийся закрепить военные победы Рима. Только такой и мог помочь Пантелеймону избавиться от Митридата.

Но, попытавшись узнать у богатых родственников, как к нему приблизиться, предатель понял, что это бесполезно. Помпей, происходивший из знатной семьи, держал голову кверху и общался только с римской знатью.

Немного поломав голову, грек решил отправиться в Коману. Он знал, что Митридата там не было. Про царя ходили разные слухи: что он давно не появлялся в крепости, где живет законная жена, потому что без памяти влюбился в какую-то скифскую амазонку и проводит с ней дни и ночи. Такие слухи были ему на руку. Пантелеймон знал: брошенные женщины ни перед чем не останавливаются, чтобы отомстить своим обидчикам — мужчинам. Что, если проникнуть к Стратонике, которая наверняка не все знает о неверном супруге, и рассказать, почему Митридат к ней охладел? Что ж, это будет лучше всего.

Сев на корабль, Пантелеймон отправился из Греции в Малую Азию, добрался до Команы, предполагая, что неподалеку должны находиться римские войска, которые обязательно нападут на крепость. Вероятно, местные жители, коих в окрестных селениях было совсем немного, прослышали про наступление Помпея и поспешили убраться вместе с нехитрым скарбом. Стратоника оставалась с немногочисленным отрядом бойцов, которые в случае нападения мощной армии Помпея вряд ли могли ее защитить.

Когда Пантелеймон приблизился к воротам крепости, начавшим покрываться ржавыми пятнами, путь ему преградил пожилой воин в чешуйчатой кольчуге и шлеме. Пантелеймон узнал его. Леонид много лет верой и правдой служил царю. Его мужественное лицо сеткой покрывали боевые шрамы, правый глаз почти закрыло поврежденное веко, у левого уха не хватало мочки. Грек улыбнулся Леониду, тоже узнавшему бывшего приближенного царя, но не выказавшему никакой радости.

— Это ты, Пантелеймон? — спросил Леонид, наморщив нос от негодования. — Я думал, твои кости давно гниют на чужбине. Зачем ты пришел сюда? Любой дом Митридата теперь для тебя чужой.

— А если я пришел с миром, чтобы спасти его жену и наследника? — ехидно поинтересовался Пантелеймон. — Тебе ведь известно, что Помпей стоит за той горой. Не сегодня завтра его войска перейдут через нее — и тогда все, кто находится в крепости, погибнут. Говорят, у Помпея лицо добрячка, но душа Цербера.

Леонид оперся на копье, думая о том, что в словах Пантелеймона есть логика.

— Как ты спасешь семью Митридата? — спросил он, пристально глядя на предателя. — Что, если я тебе не верю?

— Веришь ты мне или нет — меня не волнует, — равнодушно отозвался грек и погладил поредевшую бороду. — Дай мне поговорить с царицей. Возможно, она примет мое предложение.

Леонид почесал затылок, сняв шлем.

— Только я буду рядом, — решил он.

— А уж это как угодно царице, — усмехнулся Пантелеймон. — Я желаю говорить с ней наедине. Можешь меня проверить — я безоружен.

Воин махнул рукой:

— Ладно, идем.

Он впустил его в ворота и попросил подождать возле засохшей оливы. Грек отметил про себя, что Стратонику не интересовал цветник, разбитый при Митридате. На клумбах корчились желтые стебли каких-то цветов, комья земли ссохлись, и чтобы их разбить, требовалась большая сила. Искусственный пруд, где, вероятно, когда-то плавали рыбки, засох, оставив после себя лишь заросшее осокой углубление. Да, женщина явно горевала по мужу, думала о нем и его частых отговорках посетить ее с сыном. Интересно, знала ли она об амазонке? Пантелеймон никогда не видел Стратонику и поэтому не поклонился женщине, вышедшей из дворца во двор. Леонид еле поспевал за ней, прихрамывая на левую ногу.

— Ты хотел меня видеть, — начала царица, скривив губы, и Пантелеймона поразила ее внешность. Митридат взял ее в жены, считая красавицей, но грек видел перед собой измученную постаревшую женщину с седыми прядями в потускневших, потерявших блеск и цвет волосах, с глубокими морщинами на серой коже, с выцветшими потухшими глазами.

— Я хотел говорить с тобой о твоем муже, объяснить кое-что, что не дает тебе покоя, но вести разговор буду только наедине, — ответил Пантелеймон, поклонившись. — Леонид может находиться в нескольких шагах от нас, но мне нежелательно, чтобы он нас слушал.

На его удивление, царица не стала спорить. Знаком она приказала Леониду удалиться. Тот отошел к оливе, наверное, некогда дававшей сочные плоды, и оперся о ее засохший ствол.

— Я слушаю тебя, говори, — приказала Стратоника.

— Известно ли тебе, царица, почему Митридат перестал навещать вас с сыном? — спросил Пантелеймон. — Если он ссылается на военные походы, ты ему не верь. Причина в другом, и об этом знает все Понтийское царство.

Стратоника сжала кулаки. Острые ногти впились в кожу, причиняя боль, но эта боль казалась гораздо меньше, чем душевная.

— У него появилась женщина? — спросила она робко, боясь услышать положительный ответ.

Пантелеймон кивнул.

— Кто она?

— Ее зовут Гипсикратия, и она происходит из знатного рода амазонок, — пояснил грек. — Она владеет оружием и верховой ездой не хуже любого воина. Вот почему они ни на минуту не расстаются. Поверь, о тебе и твоем сыне он забыл и думать.

Лицо Стратоники наливалось гневом. Губы дрожали, ноздри раздувались, как у лошади, разгоряченной бегом.

— Я убью его, — прошептала она. — Убью, как только он появится. Одного или вместе с ней.

— Я предвидел такой ответ, царица, — Пантелеймон подошел ближе и наклонился к самому ее уху, — только Митридат тебе не по зубам. Вспомни, сколько людей собиралось покончить с ним, но ничего не получилось. Доверь эту миссию другим.

Она вскинула голову и усмехнулась:

— Другим — значит, тебе?

Пантелеймон развел руками:

— Зачем же мне? Скоро сюда явится Помпей со своим войском. Отдай ему сокровищницу Митридата. Тебе известно, что там находится его сила.

Стратоника закрыла ладонями пылавшее лицо. В ней боролись противоречивые чувства.

— Я обещала, что буду охранять сокровищницу, — выпалила женщина. — Он доверился мне… Значит, я должна оправдать доверие.

— А еще он клялся быть верным мужем, — вкрадчиво прошелестел Пантелеймон. — И обманул тебя. Ты эллинка, Стратоника, накажи неверного супруга. Впрочем, если ты этого не сделаешь, Помпей убьет тебя и твоего сына. Подумай над моими словами.

Ничего не ответив, она резко развернулась и зашагала к дому, но он знал: царица сделает так, как ей посоветовали.

* * *

Сделавшись главнокомандующим, Помпей немедленно двинулся на восток, чтобы продолжить войну с понтийским царем. Митридат, уставший от бесконечных боев, сначала просил мира, но когда ему предложили сдаться, решил биться до конца, несмотря на то, что после всех боев у него оставалось только тридцать тысяч пехоты и две тысячи конницы. В Малой Армении, недалеко от Евфрата, Помпей настиг его ночью, в одном проходе, и началась жестокая битва. Понтийцы дрогнули, не выдержав натиска, и началось паническое бегство. Митридат, пришпорив коня, пытался их удержать, а верная Гипсикратия помогала ему. Лишь восемьсот человек прорвались сквозь строй римлян, многие погибли под ударами их мечей, многие растворились в ночи, скрывшись в расщелинах гор, и понтийцев осталось всего трое — Митридат, Гипсикратия и его верный слуга. Им удалось спрятаться в пещере, и Гипсикратия протянула мужу сумку с прихваченными ею шестью тысячами талантами.

— Это золото получит тот, кто приютит нас до тех пор, пока мы не окрепнем, — сказала она и улыбнулась. — У тебя есть на примете такой человек?

Митридат наморщил лоб, покрытый белой пылью.

— Думаю, Тигран, царь Армении, — ответил он после недолгого раздумья. — Я в свое время очень много сделал для него и всегда приходил на помощь.

— Тогда вперед. — Амазонка легко вскочила с камня, на котором сидела, поджав ноги. — Вперед, мой повелитель.

Несколько дней они пробирались по горным тропам, протоптанным дикими козами и кабанами, преодолевали хребты, бурные горные речонки, мчавшиеся с высоты со скоростью звука, и Митридат, наблюдая за молодой женщиной, удивлялся ее выносливости. Она была сродни ему: могла не есть, не спать, не знала усталости, вынося все невзгоды нелегкого путешествия с завидной стойкостью. Так они дошли до Тигранокерта, и Митридат, присев возле желтой реки Тигра, прислонился спиной к толстому стволу чинары, с которого начинала слезать белая кора. Гипсикратия словно почувствовала состояние супруга и, ласково обняв его за шею, спросила:

— Что случилось, Митридат?

— Совсем недавно я вынашивал честолюбивые планы насчет Армении. — Царь вдруг задышал хрипло, слова вылетали, будто преодолевая препятствие. — Выдав за Тиграна дочь Клеопатру, я с ее помощью хотел влиять на него. Это было неправильно. Неправильно, потому что мой зять — мудрейший из мудрейших. Он всегда предостерегал меня от поспешных действий и был прав. А я…

Амазонка погладила его по золотистым кудрям:

— Может быть, все не так печально?

Царь пожал мощными плечами:

— Суди сама. Обидевшись на Тиграна за то, что он не желает помогать мне в войне с римлянами, я стал настраивать против него своего внука Заре, играя на его честолюбии. Заре захватил власть в Арташате, но не удержал ее — погиб от руки отца. Я подбил на восстание второго внука, но и он погиб. Третий внук убежал к римлянам. Думаю, его тоже нет в живых, потому что Тигран заключил мир с Помпеем. Он выдаст меня Гнею, и тогда все пропало.

Гипсикратия вздохнула, и в этом глубоком вздохе Митридат прочитал все: и огромную любовь к нему, и беспокойство, и желание помочь любимому.

— Подожди, — твердо произнесла она. — Нам еще рано впадать в панику. Чтобы проверить, держит ли Тигран на тебя обиду, пошли к нему слугу Агазона. Жизнь слуги не стоит твоей. К тому же он с удовольствием отдаст ее за тебя. А мы подождем его несколько часов. Если Агазон не вернется, значит, Тигран предал тебя. Нужно искать другие пути к спасению.

Бледные щеки царя порозовели, в глазах появился блеск. Его разумная жена, как всегда, была права. С трудом поднявшись, царь подозвал Агазона, расположившегося в тени деревьев, и приказал ему идти к Тиграну и сообщить, в каком бедственном положении оказался его бывший зять. Верный слуга не дрогнул, выслушав приказ. Он понимал, что, может быть, идет на смерть, но без колебаний и лишних слов взял котомку и посох, на который опирался, давая усталым ногам отдых.

— Я все сделаю, как ты сказал, господин. — Агазон улыбнулся, но не так, как улыбаются приговоренные к смерти, а гордо, величественно. От его действий зависела сейчас жизнь господина. Проводив слугу взглядом, царь и царица прилегли под чинарой и заснули, забыв об опасности. Сказалась усталость трехдневного похода. Вернувшийся Агазон с трудом разбудил Митридата, который тут же вскочил, протирая глаза, и схватился за меч, закрывая собой Гипсикратию.

— Вам ничто не угрожает, — произнес Агазон. — Поистине ваш зять — благороднейший человек. Он сказал мне, что знает о вашем участии в заговорах против него, но добавил: «Царь Армении Тигран Великий, внук благородного Арташеса Великого, не сдает своих родственников их врагам». Он дал вам двадцать тысяч воинов. Господин, мы можем выступить против Помпея.

Дивноморск, 2017

Верный своему слову навестить Ларису, Геннадий отправился к ней утром — к обеду ему нужно было поспеть на одно заседание историков-краеведов. Оказавшись возле ее дома, мужчина увидел, как Красовская быстро пошла на остановку и впрыгнула в автобус. Быстров решил последовать за ней. Усевшись в припаркованную машину, он обогнал автобус с Красовской и потом, на мгновение потеряв его из вида, наблюдал, как серая машина сбила профессора, наскочив на тротуар, по которому старик бежал трусцой. Геннадий не разглядел номера автомобиля, сразу скрывшегося с места происшествия, он быстро набрал «Скорую» и полицию. Приехавшим врачам осталось только констатировать смерть, и двое дюжих санитаров уложили на носилки тщедушное тельце профессора.

Откуда взялась Лариса, Геннадий сразу не понял. Женщина принялась визжать как резаная, показывая то на одного, то на другого прохожего. Ее никак не могли успокоить, и, разумеется, кончилось все тем, что санитары скрутили беднягу, сделали укол и увезли. Быстров поехал следом, хотя почти не сомневался, куда ее везут. Городской психоневрологический диспансер принял несчастную в свои объятия, и Быстров подумал, что это надолго. Когда врач захочет побеседовать с новой пациенткой, Лариса без утайки расскажет ему и о звонках мужа с того света, и о его пребывании на даче, и о том, что Стас по какой-то никому не ведомой причине убил профессора Зенина.

Не зная, что делать дальше, Геннадий остановил машину в сосновом леске у забора диспансера, пригладил волосы и зашел в вестибюль поликлиники, направившись к регистратуре. На его удивление, там никого не было, и он решил узнать о Ларисе у докторов, но врачи угрюмого вида носились взад и вперед, не желая отвлекаться по мелочам, и лишь прыщавый практикант с голодным блеском в глазах изъявил готовность помочь. За небольшую сумму Быстров узнал, что новая обитель Ларисы — комната номер двадцать два на втором этаже первого корпуса больницы.

Проникнуть туда не было никакой возможности: окна прикрывали толстые решетки. Сказаться посетителем и навестить Ларису вполне легально — этот план его не устраивал. Во-первых, его могли не пустить, а во-вторых… Впрочем, первого было вполне достаточно. Оставалось проявить чудеса скалолазания, в сумерках забраться на второй этаж по пожарной лестнице и, притаившись на толстом карнизе, слушать все, что будет делаться в палате 22.

Быстров еле-еле дождался темноты и спокойно проник на территорию больницы. После развала Советского Союза такие учреждения охранялись из рук вон плохо, и ни одна живая душа не заметила, как хорошо одетый мужчина забрался на второй этаж и, держась за решетку, приник к окну. Лариса, бледная и замученная, сидела в кресле, а высокий мужчина средних лет, качая маятником перед ее глазами, задавал какие-то вопросы.

Вероятно, женщина отвечала не то, что он желал услышать, потому что гипнотизер морщился, кривил губы, а потом, уложив ее на кровать, зачем-то привязал к спинкам руки и ноги пациентки, вышел в коридор и достал мобильный. Доктор говорил громко и раздраженно, и до Геннадия донеслось:

— Нет, мне не удалось узнать то, что вам нужно. Вероятно, у нее частичная амнезия. Она помнит только то, что касается мужа. Да, я понимаю, что сведения нужны вам как можно скорее. Мы продолжим работать. Через два-три дня она заговорит.

На том конце кто-то упрямо повторял какую-то просьбу, вероятно, делая разговор для гипнотизера не очень приятным, но тот терпеливо, как солдат на параде, все выслушивал и лишь продолжал обещать:

— Она вспомнит нужные вам факты, она все вспомнит, я вам ручаюсь. Нет, про документ не было сказано ни слова. Еще я хотел бы сказать, что вы правильно распорядились привязать ее. Она вполне адекватна и способна к действиям.

Геннадий качнулся, словно под порывом ветра, и тут же ухватился за решетку, оплетенную толстым плющом. Ему никогда не нравилось это растение, которое, как паразит, присасывалось к деревьям и кустарникам, но сейчас ему казалось, что этот толстый ствол с мраморными прожилками на темно-зеленых листьях — его единственный союзник. Решение созрело так быстро, что он сам подивился этому, явно такого от себя не ожидая. Мужчина оторвал одну руку от решетки и немного поработал кулаком. Руки затекали. Еще немного — и он может сорваться. Второй этаж довольно высокий, и, если он спикирует вниз, перелом позвоночника ему обеспечен.

Быстров потянул на себя решетку и поморщился. Здание строили еще в советские времена, и окна были законопачены на совесть. Оставалось проникнуть туда каким-нибудь другим способом. Мужчина осторожно спустился вниз и подкрался к центральному входу. В холле сидела заспанная пожилая медсестра. Тошнотворно пахло кислой капустой и типичными больничными запахами — хлоркой, карболкой. Дождавшись, пока дежурная отлучится, Геннадий открыл входную дверь и проник в вестибюль. Спрятаться за широким диваном не составило труда. Пожилая медсестра вернулась с веселым черноглазым парнем, видимо, практикантом, подрабатывающим здесь санитаром или медбратом.

— В пятнадцатой опять колобродила, — сообщил он ей, и на его лице появился испуг. — Что, если ночью даст нам жару? Дежурный врач опять с нашей Элечкой запрется и ни на что не станет реагировать. А охранник уже поддатый, я к нему подходил. Он тут для мебели, правда? Хорошо, что мое первое дежурство совпало с вашим, Анна Сергеевна. Вы тут уже давно работаете и всякого насмотрелись.

Анна Сергеевна кивнула:

— Это точно, всякого. Книги можно писать. Триллеры.

Он сел напротив нее, с интересом попросив:

— Расскажите.

Женщина вздохнула:

— Рассказывать особо нечего. Здесь всегда было ужасно. Правда, есть и такие, для которых психбольница стала родным домом. Ты скоро с ними познакомишься. Свирзицкий, например. А что — крыша над головой есть, кормят бесплатно, койка прилагается. А куда податься на воле, особенно если ты одинок? Права я, Коля?

Коля наклонил голову:

— Лучше и не скажешь. Правда, я слыхал, что в Советском Союзе больных лучше лечили, даже вылечивали. А тут колют всем подряд снотворное… Так называемое лечение сном. Разве это лечение?

— Считаешь, плохое? — удивилась медсестра. — Странно. Вот тебя пугает, что Петрова скоро начнет колобродить и ужин тебе на голову выплеснет. А как бы ты запел, если бы еще с десяток клиентов вели себя, как она?

Коля поморщился.

— Лучше повеситься, — проговорил он. — Вот занесла меня нелегкая…

— А мы не вешались и делали свою работу. — Анна Сергеевна посмотрела на старые часы, висевшие на стене. — Ты будущий врач и так рассуждаешь. Не по правилам это. — Она мотнула головой: — Ладно, хватит трепаться. Пора ужин разносить.

Практикант потянулся и с надеждой взглянул на медсестру.

— На первый этаж я, так и быть, снесу, — кивнул он. — Там все тихие, даже тот алкаш, который пытался прирезать жену. Но к Петровой не пойду, хоть вешайте.

— Ничего она тебе не сделает, — успокоила его Анна Сергеевна. — Ежели что — жми кнопку тревоги. И еще. Ту, Красовскую, не вздумай развязывать. Сам покорми, как Петрову. Таков приказ начальства.

Санитар встал, разминая затекшие ноги.

— Ладно, пойду на кухню. Надеюсь, нас они покормят лучше, чем вчера. От этой бурды уже изжога.

— А ты спонсора найди на нашу больничку, — ехидно сказала старушка. — Тогда хорошенькие официантки станут тебе меню протягивать, чтобы ты сам кормежку выбрал. Здорово, правда?

— Сказки! — фыркнул студент и отправился на кухню. Геннадий осторожно прошмыгнул за ним по темному коридору и видел, как обозленная — это было написано на ее размалеванном лице — на весь свет толстая рыжеволосая девица нагрузила стол на колесиках тарелками с едой, от запаха которой сразу затошнило. Николай, напевая, быстро развез еду по палатам первого этажа.

На удивление Геннадия, больных на первом этаже было мало. Два молодых парня, занятые своими мыслями, что-то бормоча под нос, спокойно приняли тарелки и стали есть, пребывая в своем мире. Алкоголик, черный, словно закопченный африканским солнцем, едва притронулся к каше и отставил миску, жалобно попросив:

— Водочки, братцы, налейте. Ну не губите, братцы!

Ни на кого не обращая внимания, Коля двинулся дальше. Ступая за ним, Быстров оценивал обстановку, и она складывалась явно не в его пользу. Николай был плечистым и накачанным парнем, явно посещавшим какую-то спортивную секцию, и свалить его за считаные минуты в одиночку не удастся. К тому же коридор и палаты были напичканы кнопками. Геннадий знал: в этом словно забытом богом заведении есть охрана, пусть даже подшофе, но с оружием, которая тут же прибежит на помощь, и тогда его план полетит к черту. Лариса останется здесь на неопределенное время, и врачи добьются желаемого результата. А этого нельзя допустить. Неожиданно в конце коридора второго этажа послышались стоны, и Николай задрожал.

— Проснулась, сука, — процедил он довольно громко и, прислонившись к стене, вытер пот с лица. — Эх, не была бы ты женой предпринимателя и матерью его сына, которые платят за тебя деньги, давно бы уже обитала на том свете. Уж я бы позаботился…

Больная, словно услышав его угрозы, завыла, как голодная волчица. Николай оглянулся в поисках поддержки, и Геннадий едва успел скрыться за занавеской.

— Чертова кукла. — Юноша толкнул ногой столик и открыл дверь. Вой превратился в крик. Казалось, от этого крика сотрясается все здание. Николай почти швырнул миску на стол возле кровати привязанной женщины и отправился дальше.

— Кормить я тебя не буду, — сказал он больной. — Сдохнешь от голода — всем станет легче. Кто у нас следующий?

В следующей палате лежала Лариса. Геннадий едва сдержался, чтобы не напасть на Николая, когда он поставил тарелку с желтоватой кашей возле ее кровати.

— Вы хотите есть? — спросил студент у Ларисы, и она ответила слабым голосом:

— Я уже сказала, что не проглочу ни куска, пока меня не отпустят домой.

— Насчет выписки — это вы с лечащим врачом, — отозвался Николай. — А вот поесть вы просто обязаны. А то выпишут, а до дома не дойдете. Хотите, я вас покормлю?

Прячась за дверью, Геннадий видел, как Красовская отвернулась к стене. Николай еще немного постоял возле ее постели, потом толкнул столик к двери:

— Ну как хотите. В случае чего — жмите кнопку. Я приду и помогу вам поесть.

Женщина ничего не ответила.

Николай продолжал свой путь, а Быстров думал, как освободить заключенную. Да, именно заключенную, потому что в психушке как в тюрьме: решетки на окнах, надзиратели… Если обезвредить санитара, нужно не допустить, чтобы он нажал кнопку. Вряд ли в этом старом здании были камеры слежения. Хотя этого нельзя исключать. Мужчина хотел зайти к Ларисе, чтобы дать знать о своем присутствии и обговорить план спасения, но Николай, разнеся еду, отправился назад, и Быстров юркнул в палату, откуда доносились страшные стоны — к несчастной Петровой. Геннадий рассчитывал, что куда-куда, а сюда трусливый санитар не зайдет, и не ошибся. Коля только заглянул в щелку, увидел нетронутую еду и поморщился. Вслед ему раздался леденящий душу стон, и Геннадий от страха схватился за ручку кровати. Из этой палаты следовало бежать как можно быстрее, хотя женщина (в сумерках она показалась ему нестарой, но очень худой, словно больной анорексией) была крепко, как Лариса, привязана к кровати. Как только он шевельнулся, его остановил хриплый шепот сумасшедшей:

— Ты кто? Человек или призрак?

— Я попал сюда случайно. — Он уже открывал дверь, но властный голос остановил его:

— Стой, а не то нажму на кнопку. Кто ты, говори, и зачем сюда пришел?

Быстров молчал, не зная, что отвечать ненормальной. Она приподнялась на локте, насколько позволяли веревки, и пристально посмотрела на него довольно осмысленным взглядом.

— Мой благоверный нашел молодуху и упрятал меня сюда, — пояснила она и усмехнулась, показав остатки зубов. В ее ухмылке было что-то демоническое. — Была бы его воля, он давно бы меня уничтожил. Но все капиталы принадлежали моему отцу и записаны на меня. Потом ими будет владеть наш сын. Этой шлюхе никогда не носить мои бриллианты. Единственное, что мой супруг и его пассия смогли сделать, — упрятать меня сюда, хотя и это немало. Меня превращают в сумасшедшую каждый день, колют какую-то дрянь. Мне нужно выбраться отсюда как можно скорее, чтобы не стать овощем. Помогите мне, и я помогу вам.

Геннадий стоял как вкопанный. Он не знал, что делать. Помочь этой женщине? Но как? И как она поможет ему?

— Вы здесь не просто так, — констатировала Петрова. — Вероятно, вы хотите освободить кого-то очень близкого вам, возможно, женщину, которую недавно сюда привезли. Ее тоже привязали к кровати и колют всякой дрянью. Я повторяю, что помогу вам, если вы поможете мне.

— Что я могу сделать? — спросил Геннадий очень мягко. Женщина наморщила лоб. Она была очень худа, и ее лицо напоминало мумию. Да и не только лицо. Она вся напоминала мумию, которую оживили чудесным образом.

— Подойдите сюда, не бойтесь, я не причиню вам вред, — сказала больная, и Быстров послушно встал рядом с ней.

— Вы должны развязать меня, — пояснила Петрова. — Я нажму кнопку вызова и, когда этот мальчишка войдет сюда, наброшусь на него. Он силен. Я слышала, Николай занимается в секции бокса. Если он успеет позвать охранника и дежурного врача, у нас нет шансов. Врач Шиманский применит электрошокер, и тогда вся наша идея будет похоронена.

— Если он так силен, как же мы с ним справимся? — удивился Геннадий.

Петрова посерьезнела.

— Он не ожидает, что я освобожусь, — начала она. — Поэтому, я надеюсь, мне удастся вцепиться в его горло. Я не собираюсь его душить, да у меня это и не получится. В игру должны вступить вы. Вы можете оглушить его, чтобы он потерял сознание минут на десять? Тогда мы все успеем.

Быстров сжал и разжал кулак.

— Думаю, у меня это получится. Но вы… вы…

Она рассмеялась:

— Я догадываюсь, о чем вы хотели меня спросить. Действительно ли я настолько нормальна, чтобы действовать? Не беспокойтесь, я в порядке, а кричу специально, чтобы щекотать им нервы. — Она отвернулась, и Геннадию показалось, что в ее глазах блеснул какой-то бесноватый огонек. Он поежился. Она сама и ее рассказ не вызывали доверия. Действительно ли нормальна эта женщина? Так ли все, как она говорит, или это бредни? Стоит ли иметь с ней дело? Впрочем, что тут думать: стоит или не стоит — другого выхода у него не было. Он медленно подошел к ней и потянул за веревку.

— Смелее, — напутствовала его Петрова. — У нас мало времени.

Поморщившись, Геннадий развязал путы и почувствовал себя незащищенным. Петрова вздохнула полной грудью, словно наслаждаясь воздухом свободы, и неожиданно издала боевой клич. Глаза ее загорелись красным огнем, и Геннадию стало по-настоящему страшно.

— Я отомщу за все, — прохрипела она и нажала на кнопку.

— Что вы делаете? — закричал Геннадий, но его крик потонул в ее леденящих воплях.

Николай первым примчался на шум, держа в руках электрошокер.

— Что тут происходит? — Парень сделался бледным, как полотно, увидев, что худая, с растрепанными седыми волосами, как привидение, женщина освободилась и подступает к нему, и потер в руках оружие.

— Как же это у тебя получилось?

— Подойди ко мне ближе, и я все расскажу тебе, красавчик. — Студент не успел опомниться, как она прыгнула на него, повисла на шее, вцепившись в горло костлявыми пальцами. Практикант напрягся, попытался скинуть сумасшедшую, но она оказалась неожиданно сильной, и молодой человек захрипел.

«Она задушит его по-настоящему», — догадался Геннадий и, чтобы предотвратить кровавую сцену, ударил юношу по голове. Тот обмяк и быстро осел возле освободившейся кровати, но Петрова не хотела сдаваться и все давила горло несчастного. Настоящая сумасшедшая! Как он мог ей поверить? Быстрову стоило больших трудов оттащить ее от бездыханного тела и убедить:

— Вам нужно скрыться. Сейчас сюда нагрянут врачи.

Ненормальная взглянула на него, и он пожалел, что с ней связался. По всему, она страдала самой настоящей шизофренией, и приступы ярости чередовались со спокойствием и рассудительностью.

— Я должна напиться его крови, — объявила она, склоняясь над жертвой. Быстров оттолкнул ее в угол и принялся внушать:

— Вы не успеете этого сделать. Вас снова свяжут и будут обращаться с вами еще жестче. А вам нужно еще отомстить мужу. Давайте руку, и побежали вместе.

Петрова демонически расхохоталась:

— Муж подождет. Сначала я сведу счеты с этим коновалом-студентиком. Я сама сделаю ему укол в такое место, что после этого он вряд ли сможет щупать медсестер в своем кабинете.

— Тогда я пошел за своей знакомой, мы будем ждать вас возле входа. — Геннадий знал, что больше ее не увидит. Несчастная волей судьбы поможет ему, но обязательно попадется в руки врачей. Судя по всему, в психушке ей самое место.

Она кивнула, тряхнув седыми волосами, и помчалась на первый этаж. Быстров уже слышал тяжелые шаги с первого этажа и понимал, что нужно торопиться. Он вбежал в соседнюю палату. На его счастье, Лариса не спала. Она лежала с широко открытыми глазами и прислушивалась ко всему, что делалось неподалеку. Увидев Геннадия, женщина вздрогнула:

— Это ты? Как ты здесь оказался?

Мужчина не ответил, принявшись освобождать ее от пут.

— Лариса, нам нужно немедленно бежать отсюда, — проговорил он. — Ты оказалась пешкой в большой игре, и твоя жизнь сейчас висит на волоске. Умоляю, доверься мне.

Ему удалось развязать веревки, и Красовская заметалась в поисках своей одежды:

— Я не могу уйти вот так, в больничном халате.

— Сейчас мы должны просто уйти отсюда, — внушал ей Геннадий. Он схватил ее за руку и потащил к выходу. На первом этаже слышались крики и стоны. Вероятно, Петрова уже сцепилась с медсестрой, и Анна Сергеевна звала на помощь охранника и врача. Потасовка в вестибюле никак не устраивала Быстрова. Он надеялся уйти через центральный вход, пока сумасшедшая отвлекала персонал.

— Здесь есть черный ход? — поинтересовался он, не ожидая, что Красовская может об этом знать.

— В конце коридора лифт, на котором спускают вниз белье в прачечную, — отозвалась Лариса. — Я слышала о нем разговоры медсестер. Возможно, нам удастся…

Он не дал ей договорить и потянул за собой:

— Ты умница.

Они успели заскочить в лифт до того, как в коридоре появилась охрана, Геннадий нажал кнопку с цифрой 1, и кабинка со скрипом поехала вниз. Не прошло и минуты, как лифт остановился. Беглецы бросились к запертой двери. Быстрову ничего не стоило выбить ее ногой, и они оказались в саду. Ларису сразу стало знобить, и Геннадий обнял ее за плечи.

— Осталось немного, потерпи.

Она взглянула на него, поежившись:

— Ты можешь объяснить, что произошло?

На этажах мелькали тени. Быстров понял, что они уже должны были обнаружить пропажу в палате 22 и погнаться за ними.

— Все потом, когда окажемся в безопасности, — заверил он женщину. — А теперь прибавим шагу. Там, в кустах, моя машина.

Красовская напряглась, побледнела, сделала шаг и стала медленно оседать на мокрую землю. Он едва успел подхватить ее и почти донес до автомобиля. На главной аллее уже слышался топот. Это охранник пытался достать беглецов. Усадив Ларису на переднее сиденье, Быстров прыгнул на водительское и завел машину. Его «Рено» сорвался с места как бешеный.

— Куда ты меня везешь? — Лариса открыла глаза, обрамленные длинными ресницами. — Я хочу домой. Мне нужно принять ванну.

— Тебе нельзя домой ни в коем случае, — выдохнул Геннадий. — Мне тоже лучше бы не ехать на квартиру. Нас там обнаружат, это однозначно.

Красовская вцепилась руками в сиденье.

— Я никуда с тобой не поеду. — Она заскрипела зубами. — Хватит с меня приключений.

Он положил руку ей на плечо:

— Ты будешь делать все, что я тебе скажу.

Она насупилась:

— Это мы еще посмотрим.

Геннадий ловко лавировал по окружным дорогам.

— Лариса, прошу тебя, не перечь мне, — сказал он более мягко. — Для начала хотя бы выслушай.

Она съежилась, опустила плечи и сразу стала маленькой и беззащитной:

— Хорошо, так тому и быть.

Геннадий подумал про себя, что первый раунд он выиграл. Да и первый ли? Может быть, уже второй или третий? Впрочем, это неважно. Самое главное — он увез Ларису из этого ада. Туда она больше не попадет, уж он постарается.

Машина завернула в небольшой переулок между старыми домами и остановилась.

— Приехали, — сообщил мужчина и открыл дверцу. Лариса потянулась и закуталась в больничный халат:

— Куда ты меня привез?

— Туда, где нас никто не найдет, — заверил он. — Во всяком случае, пока. А потом мы найдем другое убежище.

Покачиваясь, Красовская вышла из автомобиля. Закрыв машину, Геннадий, поддерживая ее за локоть, повел в первый подъезд, где тошнотворно пахло кошачьей мочой. Женщина вздрогнула, вспомнив свою поездку на Сумскую к Притуле. В том подъезде пахло точно так же. Куда он ее привел, черт возьми? Они поднялись на второй этаж. Быстров вставил ключ в замочную скважину обшарпанной двери, когда-то выкрашенной темно-коричневой краской, и они оказались в пыльной прихожей. В свете луны пыль казалась серебристой, плотно покрывая поверхность мебели. Геннадий зажег маленький фонарик.

— Пойдем в комнату. — Он слегка подтолкнул женщину, и она чуть не споткнулась о старый диван с выпирающими пружинами.

— Садись, не бойся, — предложил ей мужчина. — С краю здесь есть приличные места, которые не грозят оставить следы на твоих ногах.

Она послушно присела, со страхом смотря на пружины.

— Зачем мы сюда приехали? Что ты хотел мне рассказать?

— Я не раз спрашивал тебя, не обнаружила ли ты что-нибудь среди вещей Стаса, — начал Геннадий. — Скажем, какой-нибудь артефакт. Ты всегда отвечала отрицательно.

Лариса нервно глотнула. Геннадий подбирался к ее тайне.

— Правильно, потому что я ничего не нашла. Кажется, ты сам был этому свидетелем.

— Позволь тебе не поверить. — Быстров поднял руку, как бы прерывая ее дальнейшую речь. — Ты явно что-то обнаружила и отправилась к Зенину за разъяснениями. Твоя находка оказалась столь значительной, что профессор был убит, а ты помещена в психиатрическую больницу. Почему-то твоя память отказалась служить тебе на все сто процентов, и ты даже под гипнозом не рассказала, где находится этот артефакт. Но в один прекрасный день они выудили бы из тебя правду, и тогда твоя жизнь не стоила бы и ломаного гроша. Я слышал разговор гипнотизера с каким-то абонентом. Врач обещал выудить из тебя сведения. Какие сведения?

Она молчала, не решаясь открываться ему.

— Лариса, милая. — Он взял в свои ладони ее холодную ледяную руку. — Лучше тебе довериться мне. Тогда станет ясно, что хотят от тебя эти люди. Для чего они подставили тебя с картиной, заточили в психушку? Мне, например, совершенно ясно, что Стас погиб, иначе он дал бы о себе знать, но кто-то упорно хочет, чтобы ты думала иначе, кто-то упорно сводит тебя с ума и наконец добивается своего — ты в психбольнице.

— Но я видела Стаса своими глазами, — пыталась протестовать Красовская.

— Ты видела человека, которого приняла за мужа, — покачал головой мужчина. — Тем, кто затеял эту игру, ничего не стоило найти артиста, похожего на твоего мужа, и загримировать его.

— Но кому это нужно? — Лариса прикрыла рот рукой. Слова Геннадия казались ей не лишенными смысла. — Кто за этим стоит? Антикварная мафия?

Быстров дернулся от этих слов:

— Кто тебе сказал про антикварную мафию? Впрочем, неважно, он не ошибся. Во главе этого заговора стоят очень могущественные и денежные люди. Скажи, они предлагали тебе деньги?

Красовская опустила голову:

— Да.

— И ты ничего мне не сказала, — укоризненно заметил он.

— Потому что я ничего не собираюсь продавать, — зло бросила Лариса. — И не собиралась.

— Я предлагал тебе продать самое дешевое и неценное, что было у твоего мужа, — парировал Быстров. — О дорогих вещах речь не шла. Что это за вещь, Лариса? Сколько за нее предлагали?

Она покорно ответила:

— Миллион евро.

— Миллион! — Мужчину бросило в пот. — Ничего себе… Кстати, что собой представляет эта ценность? Статуэтка, драгоценный камень?

— Документ, — отозвалась Лариса.

— Значит, не получив его от тебя обычным способом купли-продажи, они решили прибегнуть к силе гипноза, — Геннадий хрустнул пальцами. — И это им бы удалось рано или поздно. А потом тебя бы убили… С сумасшедшими часто бывают несчастные случаи.

Красовская нервно дернулась. Она как никогда чувствовала себя одинокой и беззащитной.

— Гена, что мне делать?

Он поправил медную прядь, упавшую на ее лоб.

— Для начала ты расскажешь мне во всех подробностях, что это за документ и где тебе удалось его отыскать, потом поведаешь, о чем вы говорили с Зениным, и тогда я пойму, какой информацией располагают наши противники. Тогда мы и разработаем план дальнейших действий.

— Хорошо. — В голосе Ларисы проступала обреченность и покорность судьбе. — Впрочем, ты не оставил мне выбора.

Он кивнул, ожидая, когда женщина перейдет к самому главному.

— В доме действительно не было никаких ценных вещей, как и на даче, но я по твоему совету стала искать тщательнее и нашла. — Она глотнула. Геннадий только сейчас заметил, как похудела бедняжка. Тонкий кадык ходил по жилистой шее. Кожа туго обтянула лицо. Сказывалась голодовка в психбольнице.

— В тумбочке я нашла ключ и доверенность на какую-то ячейку в банке, — продолжала женщина. — Стас выписал ее на мое имя. Не теряя времени, я отправилась в банк и в ячейке обнаружила документ, написанный по-древнегречески на пергаменте.

Быстров слушал очень внимательно, не перебивая.

— В древнегреческом я не сильна, поэтому решила обратиться к Зенину. — Лариса разглядывала пружину, ежеминутно грозившую уколоть ее голую ногу. — Профессор сказал, что речь идет о Митридате. Помнишь такого?

Быстров усмехнулся:

— Ну ты спрашиваешь… Я же историк.

— Помнишь легенду о том, что сказочно богатый царь приказал отлить из золота огромного коня, которого потом спрятали неизвестно где? — продолжала женщина. — Зенин предположил, что в документе указано место нахождения этого сокровища.

Геннадий дернулся:

— Его искали столько веков, и никто не смог найти.

— Не перебивай, — буркнула Лариса. — Самое главное было во второй части документа, которую должен был расшифровать профессор. Но его убили. Недаром он боялся за меня как за обладательницу этого сокровища.

Геннадий нервно потер ладони, ставшие вдруг холодными и липкими:

— Документ у него?

Лариса покачала головой:

— Нет. Я дала ему копию первой части, а вторую отсканировала и послала по электронке. Все подлинники у меня дома в мешке с землей для суккулентов.

— Ну ты и додумалась. — Быстров смахнул пот. — Те, кто вознамерился заполучить этот документ, далеко не дураки. Они перероют все у тебя дома.

— И все же… я надеюсь, — прошептала Лариса.

— Придется рискнуть и отправиться к тебе. — Геннадий нервно мерил шагами пустую пыльную комнату. Пыль, как иней, поскрипывала под ногами. — Жаль, если то, что успел расшифровать профессор, уже в руках мафии. Мы обязаны найти коня раньше них и отдать в музей. Это наше достояние, которое нельзя вывозить из России. Если мы отыщем сокровище, от нас отстанут.

— Он обещал выслать мне ответ на электронную почту, — проговорила Лариса взволнованно. Быстров хлопнул руками по коленям:

— Так что ж ты молчишь? Не молчи, прошу тебя! Компьютера здесь нет, но мы выйдем с моего планшета. Набирай электронный адрес.

Дрожащими руками Красовская набрала буквы и цифры. Пальцы не слушались, но ей все равно удалось сделать это. Она улыбнулась, когда увидела электронное письмо.

— Это от Александра Борисовича!

Быстров шумно выдохнул.

— Скорее открывай!

— Да подожди. — Лариса с волнением читала строки, написанные ее любимым учителем.

«Дорогая моя девочка. Мне кое-что удалось разгадать, но, к сожалению, не все. Искать сокровища тебе предстоит самой. Я думаю, ты должна найти его и передать крымскому музею. Все же это наш артефакт, и будет очень обидно, если он уплывет в руки заграничных коллекционеров. А теперь к делу. В документе было написано…»

Красовская, вытирая набежавшие слезы, читала дальше:

— «Искомое найти легко, если ты соединишь в треугольник душу, тело, сердце Базилевса, и да поможет тебе Гипсикрат. Соединишь правильно — в этом треугольнике тебя ждет удача». Вот что мне удалось перевести, моя дорогая. И тебе я тоже желаю удачи. Будь осторожна. С уважением, Александр Борисович».

Геннадий перестал бегать из угла в угол и сел на стул, подняв облако пыли. Серебристые пылинки заметались по комнате в своем незамысловатом вальсе.

— Черт знает что получается, — пробурчал он. — Соединить в треугольник душу, тело и сердце Базилевса. Это как, хотел бы я знать?

Лариса сцепила руки на коленях.

— Чтобы отгадать эту загадку, нам придется вспомнить все, что мы знаем о Митридате, — решительно сказала она. — Может быть, искомое лежит на поверхности. Кроме того, какой-то Гипсикрат должен нам помочь. Ты знаешь, кто это?

Быстров покачал головой:

— Нет. Надо обязательно выяснить.

Глава 15

Комана, Малая Азия, I век до н. э.

Войско Помпея подошло к крепости Комана, и Стратоника наблюдала с крепостной стены за солдатами, одетыми в тяжелые туники, сшитые из нескольких слоев льна и шерсти, прикрывавшие могучие торсы, в шлемах, с мечами и овальными щитами, которые со всех сторон окружали дворец. Испуганная царица кликнула слуг, но на ее громкий возглас никто не отозвался: вести о поражении Митридата летели со скоростью звука, и многие рабы и слуги разбежались из дворца под покровом ночи. Один верный Леонид пошел навстречу римлянам, но не вернулся, вероятно, был убит. Остались несколько пожилых рабов, не сумевших скрыться из-за своей немощи, и уж они никак не могли защитить ее от римлян.

— Мама, что нам делать? — Бледный как полотно ее восемнадцатилетний сын Ксифар, ничем не похожий на Митридата, разве только золотом волос, подошел к ней. — Они убьют нас.

К ее огорчению, он не взял от отца не только внешность, но и его качества. Стратонику порой раздражала его трусость, женоподобность и нелюбовь к военному делу. Кажется, Митридат рассказывал, что его родной брат по прозвищу Добряк тоже не радел к этому.

— Не убьют, — попыталась успокоить его царица. — Им нужны не мы, а твой отец. А его здесь нет и не будет.

Юноша затопал ногами, и одна сандалия упала с его ноги. Он поднял ее, тупо глядя на подошву:

— Это плохо. Он бы нас защитил.

— Мы сами в состоянии себя защитить, — отозвалась Стратоника и поправила пшеничные волосы. Ей удалось разглядеть Гнея Помпея, выделявшегося на фоне римского войска, — мужа исполинского роста, с круглым лицом, огромными руками и ногами как столбы. Она слышала о его жестокости и поспешила открыть ворота, чтобы предотвратить кровопролитие. Рабы с негодованием посмотрели на свою госпожу. Митридат бы никогда не позволил врагу спокойно зайти на его территорию! Но Стратоника считала иначе. Когда Помпей, сняв шлем, подошел к ней, догадавшись, что перед ним царица, обнажив прямые густые светлые волосы, она опустилась перед ним на колени:

— Приветствую тебя, о великий царь!

Круглые, слегка выпученные глаза Гнея прошлись по ее ладной фигуре.

— Приветствую и тебя, царица, — ответил он. — Твой муж, видимо, отсутствует? Негоже воину прятаться в крепости.

— Он и не прячется. — Стратоника опустила глаза. — Он вообще редко здесь появляется.

На лбу Гнея собрались складки:

— Редко появляется? Надеюсь, меня не обманули, что здесь находится его сокровищница?

Стратоника молчала. Данная Митридату клятва мешала ей сказать правду. Помпей будто почувствовал ее колебания.

— Тебе лучше выдать все его ценности, женщина, — резко сказал он. — Ни одно золото не стоит человеческой жизни, даже двух. Но твоя мне не нужна, а вот жизнь твоего сына я с удовольствием возьму. Не желаю, чтобы в вашем гнезде вырос еще один Митридат.

Стратоника оглянулась назад, увидев сына, прислонившегося к каменной стене. Он стал, если это возможно, еще белее.

— Никакие сокровища не стоят человеческой жизни. — Она немного перефразировала слова Помпея, и на его круглом лице появилось удовлетворение. — Это ты прав, Помпей. Но если я отдам тебе золото и драгоценные камни, ты убьешь нас, ведь мы тебе уже будем не нужны.

Полководец выступил вперед и театрально прижал руку к сердцу, колотившемуся под толстой туникой.

— Даю тебе слово Помпея, — проговорил он торжественно. — Видишь, Стратоника, я делаю это при своих воинах. Мои бойцы верят мне. Верят, пока я ни разу не нарушил данное обещание. Вот и сейчас я обещаю, что оставлю твоего сына в живых.

Стратоника кивнула, удовлетворенная, и ее губы перестали дрожать, сжались, на щеках пылали пятна. Она отомстит Митридату, сделав его нищим, а еще она отдаст римлянам золотого коня с камнем бессмертия. О, как будет хорошо, если он не сразу умрет, а пройдет через мучения! Пусть почувствует, как тяжело, когда страдаешь. Как тяжело, когда тебя предают так подло, так бессовестно.

— Идем. — Она дернула головой, и Гней, остановив воинов, последовавших за ним, приказав им остаться у ворот крепости, направился к холму. Стратоника много раз навещала сокровищницу, и потайные двери давно ей повиновались. Пройдя узкий коридор и оказавшись в комнате, уставленной сундуками разной величины, Помпей оскалился, обнажив крупные белые зубы, и прокричал:

— Клянусь Юпитером, я не ожидал такого!

Жадные огромные ручищи со вздутыми синими венами потянулись к сокровищам. Он горстями брал золотые монеты, сыпал себе на голову и хохотал так, что ему отвечало эхо в дальних углах подземелья.

— Здесь поистине сказочные богатства. — Устав восхищаться, полководец присел на один из сундуков и вытер лицо, покрывшееся желтой пылью. — Я сдержу свое обещание, женщина. Твой сын останется в живых.

Он посмотрел на царицу, стоявшую в темном углу, как статуя, и дрогнул. Ему показалось, что это была не женщина, а какая-то бесплотная тень из царства мертвых. Щеки ее ввалились, нос заострился, кожа обтягивала череп, волосы безжизненными прядями рассыпались по плечам.

— Пообещай мне еще кое-что, Помпей, — дрожавшим голосом сказала она, и Гней встал, изумленный. — За этой дверью находится смерть Митридата. Убей моего мужа.

На мгновение Помпею почудилось, что он слышит голос не царицы, а пифии, которая приказывает ему. Темная комната подземелья, спертый воздух, духота, сырость… Но сундуки с богатством Митридата, стоявшие у стен, возвращали в реальность.

— Что ты такое говоришь? — изумился он. — Какая смерть Митридата?

Она хохотнула так, что у него дрожь пробежала по жилам, и надавила на стену. Под ее сильными руками открылась еще одна потайная дверца, обнажив округлую темную комнату.

— Здесь золотой конь, в глазу которого камень бессмертия, — продолжала Стратоника бесстрастным голосом. — Ты должен его уничтожить.

Помпей протер глаза и снял со стены факел, чтобы лучше осветить нишу. Никакого золотого коня в ней не было. Ни коня, ни камня. Он решил, что женщина помешалась от испуга за жизнь своего сына.

— Здесь ничего нет, посмотри сама.

Лицо Стратоники исказилось, напоминая маску гарпии. Скрюченными пальцами она потянулась в полумрак, но хватала лишь воздух.

— Здесь он был, был, клянусь тебе! — Ее затрясло, словно дерево в грозу. — Он стоял здесь. Митридат просил меня сохранить его тайну.

Ее глаза, горящие безумным блеском, и всклокоченные волосы испугали Помпея. «Да она помешалась!» — подумал полководец и решил как можно скорее загрузить золото в котомки и на повозки. Взяв женщину под руку, он поручил ее пожилой служанке, не сбежавшей вместе со всеми, а сам, призвав бойцов, приказал очистить сокровищницу Митридата. Служанка отвела Стратонику на женскую половину, где несчастная, почти потерявшая разум, тихо пела песни, которые когда-то дарила толпе. Она не заметила, как Помпей, опустошив подземелье, покинул дворец, как прошла ночь и наступило утро, и только звонкий голос любимого сына вернул ее к действительности:

— Мама, сюда идет отец с войском. Он собирается дать бой Помпею.

Она подняла на юношу глаза, полные страдания:

— Твой отец? Он решил посетить нас? Зачем? Разве что показать мне новую избранницу? Что она скажет, узнав, что он стал почти бедняком? Это мне когда-то было все равно, царь он или простой ремесленник.

— Разве ты не выйдешь его встречать? — удивился Ксифар. За редкие посещения Митридатом дворца он помнил, что для матери это всегда был праздник. Она покачала головой:

— Нет, сынок. Я больше не считаю себя его супругой. Я нарушила клятву, потому что хотела его смерти. Скажи отцу, если пожелает, пусть сам поднимется в мои покои.

Ксифар побежал исполнять ее просьбу, и вскоре несчастная женщина услышала тяжелые шаги Митридата, шаги, которые она могла узнать из тысячи. Вопреки ее ожиданиям, Митридат появился в покоях один, без бесстыжей амазонки.

— Здравствуй, Стратоника, — сказал он, и в его голосе слышались забота и ласка. — Как ты жила без меня? Не приходил ли Помпей? Знаешь, он победил меня в бою, но Тигран дал мне двадцать тысяч храбрецов, и сейчас я иду по его следу.

Она слабо улыбнулась и с вызовом посмотрела на супруга:

— Помпей приходил за твоими сокровищами, и я отдала их в обмен на жизнь нашего сына. А еще я показала им, где хранился золотой конь. Когда ты успел его забрать?

Лицо Митридата, испещренное морщинами, потемнело, глаза потускнели. Он сжал кулаки так, что захрустели пальцы.

— Значит, ты предала меня, хотела моей смерти, — сказал он, и каждое слово занозой вонзалось в ее сердце. — Зачем, Стратоника? Что я тебе сделал?

— Я хотела, чтобы ты страдал, как я, брошенная жена, которая нужна только для того, чтобы сторожить сокровищницу, — выплюнула она в ненавистное лицо. — А еще я боролась за жизнь сына. Кроме него, у меня никого не осталось.

Митридат повернулся к старой служанке, с испугом слушавшей разговор.

— Приведи ко мне моего сына, — распорядился он. Ксифара не пришлось долго искать. Он прятался за статуей, пытаясь подслушать беседу родителей.

— Подойди ко мне, сын, — приказал Митридат, и юноша покорно сделал несколько шагов. — Ты помнишь, сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — покорно ответил Ксифар, и его кожа, тонкая и нежная, как у женщины, порозовела от волнения.

— Ты знаешь, почему я это спрашиваю? — поинтересовался отец. — Да потому что в твоем возрасте я уже сидел на троне, защищая память своего отца. А ты предал своего вместе со своей матерью. Ты не попытался остановить Помпея. Если бы он пронзил тебя мечом, я мог бы гордиться тобой. А сейчас ты мне отвратителен так же, как твоя мать. И я считаю, что такой представитель моего рода не должен топтать землю.

Ксифар с расширенными от ужаса глазами даже не успел оправдаться — Митридат одним взмахом снес его голову, и она покатилась по мраморным плитам, обагряя их рубиновой кровью.

— Измена — это самое страшное в жизни, — прошипел Митридат, поднимая меч, с которого стекала красная жидкость, над телом юноши. — Она карается только смертью. Следовало бы убить тебя, Стратоника. Но я передумал. Ты хотела заставить страдать меня? Нет, страдать теперь суждено тебе. Убирайся на все четыре стороны и постарайся не попадаться мне на глаза.

— Дай похоронить… — прошептала мать, в отчаянии поднимая руки, однако царь оттолкнул ее:

— Я прикажу бросить его труп на съедение хищным птицам. Ветры развеют его прах. Время поможет забыть, что когда-то у меня были такие сын и жена.

Он царственной походкой вышел из дворца, перешагнув через голову Ксифара, и бросил воинам:

— Возьмите царицу под руки и выставите из крепости. Она больше здесь не хозяйка.

Гипсикратия, сжимавшая в руках меч, с удивлением и страхом посмотрела на Митридата.

— А твой сын? Твой сын Ксифар?

— Его больше нет, — ответил Митридат грозно, но она заметила боль в голубых глазах. — Они предали меня, понимаешь? У меня нет больше жены Стратоники и сына Ксифара.

— Говорят, что в твоей сокровищнице находился какой-то золотой конь, который несет твое бессмертие, — осторожно заметила женщина.

— Этот конь давно в Пантикапее, — улыбнулся царь. — Благодаря моим врагам многие знают о нем. Мне не удалось сохранить тайну моего бессмертия, а значит, не так долго мне и осталось.

Гипсикратия бросилась ему на шею и принялась осыпать поцелуями.

— Ты еще возвратишь былое могущество! — шептала она. — Ты царь царей, это написано на твоей статуе. Я помогу тебе во всем, буду ходить за тобой, как собачонка. Верь мне, я никогда тебя не предам.

Митридат прижал ее к себе:

— Я верю тебе, как никому. А сейчас мы возвращаемся в Пантикапею.

Она удивленно посмотрела на своего повелителя:

— Но как же Помпей? Тигран дал тебе войско для борьбы с Помпеем! Мы должны догнать его и дать бой!

Евпатор покачал поседевшей от страданий головой.

— Нет, любимая, — выдохнул он. — Сейчас я не готов давать сражения. Знаешь, только сегодня, убив Ксифара, я понял, что сделан не из железа или бронзы, а из плоти и крови. Наверное, Дионис начинает отворачиваться от меня. В последнее время я много думал о себе и почти не приносил ему жертвы. Мне нужно вернуться в Тавриду. А потом… А потом мы обязательно победим Помпея. Но потом…

Выйдя к войску, Митридат выбрал несколько крепких смуглых мужчин и поручил им отыскать Помпея и передать на словах, что царь Митридат обещает платить дань римлянам за свое родовое царство. Если же тщеславный полководец прикажет Митридату самому явиться в Рим, как Тигран, он этого не сделает, потому что пока остается Митридатом и не склонит спину ни перед одним военачальником.

Отправив послов, он повелел войску Тиграна поворачивать в Армению, а сам вернулся в Пантикапею и спешно стал собирать войско из свободных горожан и рабов. Царь приготовил много оружия и военных машин, а для этого нужны были быки и лес. Не обращая внимания на недовольство народа, который он обложил налогами, Митридат готовился к войне. А ропот становился все громче и громче… Ропот недовольства его правлением.

Дивноморск, 2017

Изучив биографию Митридата по крошечной статье в Википедии — другие смотреть не стали из-за желания поскорее проникнуть в тайну, — Лариса и Геннадий продолжили рассуждать.

Быстров придвинул к себе чистый лист бумаги и нарисовал треугольник.

— Будем следовать теории профессора Зенина, — начал он. — Итак, треугольник с тремя вершинами. Одна из них — душа, — он написал это слово над верхней вершиной, — другая — тело, а эта — сердце.

Озаглавив таким образом вершины треугольника, он взглянул на Ларису:

— Вроде бы все правильно. Получается, в этом треугольнике должен находиться клад. Мое мнение — нужно точно определить все места. Тогда мы вычислим нахождение коня или коней.

Красовская взяла в руки листок:

— Сердце, душа и тело… Что бы это значило?

Геннадий вдруг встал со стула, подняв облако пыли, чихнул, чертыхнулся и выглянул в окно.

— Скоро стемнеет, — задумчиво проговорил он. — А это значит, что нам с тобой нужно добраться до твоей квартиры и постараться завладеть пергаментом. Тогда у нас останется слабая, но надежда на справедливость.

Лариса словно очнулась от сна:

— Справедливость? Что же ты называешь справедливостью?

— Ты ходила к Зенину, чтобы он расшифровал документ. — Геннадий начал издалека. — Я неплохо знал профессора и представляю, чего он желал больше всего. Он хотел передать не только коня, но и пергамент крымскому музею.

Она поражалась провидению Геннадия. Хотя какое тут провидение? Честность профессора была известна всем студентам, о ней ходили легенды.

— Да, именно так он мне и сказал. — Она кивнула.

— Тогда мне нет смысла продолжать, — отозвался Быстров.

Красовская все поняла. Если претенденты на пергамент не найдут артефакт, у нее и Геннадия сохраняется шанс первыми добраться до сокровища и передать его в музей.

— Да, ты, как всегда, прав, — ответила она. — Пойдем туда вместе?

Он пожал плечами и откровенно сказал:

— Не знаю.

Его загорелая рука потянулась к пульту, и через минуту экран старого японского телевизора загорелся. На первом местном канале шли новости. Не очень красивая, но бойкая блондинка в туго обтягивающих джинсах, подчеркивавших пышные формы, держа в руке микрофон, громко вещала. Беглецы приникли к экрану, когда поняли, о чем идет речь.

— Несколько дней назад машина насмерть сбила известного профессора истории, академика, преподавателя нашего университета Александра Борисовича Зенина. — Ее голос словно врезался в мозг. — Автомобиль не остановился, но, по рассказам очевидцев, это была серебристая иномарка. Следствию не удалось выяснить, кто сидел за рулем. К сожалению, автомобиль не засветился на камерах.

Услышав последнюю фразу, Лариса вздрогнула, и это не ускользнуло от Геннадия.

— Тебе знакома эта машина? — спросил он.

— Пару дней меня преследовала какая-то серебристая иномарка, — пояснила Красовская. — Но я не придавала этому значения. И, наверное…

Быстров поднял вверх большой палец:

— Тихо.

Блондинистая корреспондентка снова продолжила:

— Полиция подозревает в покушении на профессора жену его ученика и лучшую ученицу Ларису Красовскую.

— Какие у нее основания убивать профессора? — крикнул кто-то из толпы. Журналистка не растерялась. Наверное, на каждый вопрос ей уже написали ответ.

— Как вы знаете, муж подозреваемой Станислав Красовский трагически погиб, выйдя в шторм на яхте, — проговорила она. — По словам родных и близких, это отразилось на психике женщины. Она повредилась рассудком. Сначала ей мерещилось, что муж жив, но потом, когда госпожа Красовская укрепилась в мысли о его смерти, она начала искать виновных. Мы не можем объяснить, почему несчастный профессор оказался в их числе, но нам известно, что упомянутая дама несколько раз посещала его квартиру и угрожала ему. Конечно, Александр Борисович был интеллигентным человеком и не собирался обращаться в полицию, хотя это спасло бы ему жизнь.

Корреспондентка, разумеется, упустила, что никакой серебристой машины у Красовских никогда не было и что Лариса появилась на месте преступления почти сразу после наезда и обвиняла во всем своего супруга.

На сей раз возгласы из толпы не последовали. Наверное, об этих фактах никто из присутствующих не знал. Чтобы еще больше убедить слушателей, блондинка добавила:

— После убийства профессора правоохранительные органы задержали Красовскую и поместили ее в психиатрическую больницу. Однако ей удалось бежать оттуда при помощи сообщника. Пока полиция не располагает сведениями, кто это мог быть, но известны его приметы.

Она довольно точно описала Быстрова, и мужчина поморщился.

— Слава богу, что пока они не назвали моего имени. — Он потянулся к пульту и выключил телевизор. — Лариса, к сожалению, у нас почти не осталось времени. Кто-то, решивший завладеть сокровищем, начал обкладывать нас со всех сторон. Думаю, уже заплачено полиции, чтобы они как можно скорее схватили нас. Не удивлюсь, если уже сегодня наши фотографии украсят город.

Она сжала руки:

— Что же делать?

Геннадий щелкнул пальцами:

— Ты останешься тут. Об этой квартире не знает ни одна живая душа, кроме меня. Здесь мы в безопасности. Я же поеду к тебе и постараюсь разведать обстановку.

Она вцепилась ему в плечо:

— Я не останусь одна. Я поеду с тобой.

Быстров нежно отвел ее руку и обнял женщину.

— Ты знаешь, как дорога мне, — тихо прошептал он в ее маленькое ухо. — Если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Мой план — единственная возможность завладеть артефактом, если его еще не забрали. Думаю, твою квартиру уже перевернули вверх дном, но вот догадались ли они залезть в мешки с землей?

— Они наверняка оставили засаду, — простонала Красовская. — Ты не можешь рисковать. Гена, прошу тебя, давай останемся здесь и будем работать с тем, что имеем. Это не так уж и мало. Ну подумай сам. Даже если наши конкуренты нашли артефакт, им еще нужно расшифровать его. Профессор Зенин был единственным в городе специалистом по древнегреческому языку.

— Я говорил тебе, что наши конкуренты — люди влиятельные и денежные, — пояснил Геннадий. — Они вполне обойдутся без Зенина. Вернее, уже обошлись, убив его. К их услугам будут лучшие мировые специалисты. Ты не подумала, что именно наши преследователи убрали профессора? Кажется, я тебе уже об этом говорил.

Лариса сжала виски:

— Но зачем? Документ был у меня, и они это знали.

— Они не знали, что он успел тебе сообщить, — сказал Быстров. — Если ничего, у них большие шансы на обладание сокровищем.

Она ударила кулаком по столу:

— Верно, верно. Но это уже в прошлом, Гена. Зенин успел сообщить довольно интересную информацию. Он был уверен, что я расшифрую ее. Давай попробуем вместе и никуда не пойдем. Я не могу потерять тебя.

Геннадий слегка оттолкнул ее и решительно направился в темную прихожую.

— Я буду очень осторожен, — пообещал мужчина. — Если мероприятие окажется слишком опасным, я последую твоему совету, вернусь сюда, и мы продолжим работать с тем, что есть.

Он сказал это таким тоном, что Лариса поняла: его ничто не остановит. И ей ничего не остается делать, кроме как сидеть в пустой квартире, ждать и надеяться.

Геннадий почувствовал изменения в ее настроении, снова подошел к женщине и обнял:

— Вот и умница. Не волнуйся. Все будет хорошо. Чтобы не скучать, садись за рисунок, еще раз проштудируй биографию Митридата и попробуй ответить хоть на один вопрос, который мы себе задавали.

Она дернула головой:

— Подожди. Я знаю, кто нам поможет. Майор Никитин.

Он побагровел, заскрипев зубами от злости:

— Ты с ума сошла!

Она замотала головой:

— Я обязана сообщить ему… Я обещала…

Быстров сел напротив, толкнув рукой пружину, издавшую жалобный визг, и достал смартфон.

— Не хотел тебе говорить. Впрочем, можно без слов. Смотри.

Перед ее воспаленными глазами замелькали фотографии: вот Никитин и Макаров жмут друг другу руки, вот они сидят в кафе, вот обнимаются… вот Сергей ручкается с каким-то полным пожилым человеком восточной наружности.

— Знаешь, с кем твой друг? — поинтересовался он. — Вряд ли. Это один из крестных отцов антикварной мафии, некто Абодян.

Лариса запустила руки в волосы:

— Но почему Сергей с ним? — выкрикнула она. — Откуда он его знает?

— Думаю, ответ очень прост. — Быстров убрал смартфон в карман джинсов. — Твой несравненный майор — крыша мафии.

Женщина покачала головой:

— Этого не может быть!

— Почему же? — удивился Быстров. — Полиция часто крышует такие организации.

— Но он спас меня! — защищалась Красовская. — Он вытащил меня из КПЗ, чего ты не смог сделать!

— А знаешь, зачем он тебя вытащил? — поинтересовался Геннадий. — Убивать тебя мафии не было никакого резона — убитые не разговаривают. А для них главное — получить документ. Тебе не приходило в голову, что майор просто втирался к тебе в доверие? Не приходило? Разве он не спрашивал тебя о чем-нибудь, связанном с артефактом?

Лариса молчала. Это открытие потрясло ее до глубины души. Господи, ну почему так получается в жизни? Она поверила человеку, который… Которому верить было нельзя ни в коем случае.

— Когда ваши отношения превратились бы в дружеские, ты бы обязательно ему все рассказала, и тогда счет твоей жизни пошел бы на минуты, — пояснил Быстров. — Мафия, получив свое, уничтожила бы тебя.

Заметив состояние женщины, он придвинулся к ней и обнял:

— Ну, не переживай ты так… Стас оберегал тебя от жизни, а в жизни масса таких случаев. Мы часто доверяемся людям, которые используют это в корыстных целях.

— Но он… — Ларису трясло, слова застревали в горле.

— Теперь у тебя есть я, и во мне не нужно сомневаться, — заверил ее Геннадий. — Ладно, дорогая, у нас нет времени. Наши конкуренты тоже не дремлют.

Она опустила голову, нервно моргая:

— Хорошо. Успеха тебе, Гена.

— Мне он всегда сопутствовал, кроме моей женитьбы. — Мужчина улыбнулся и подмигнул: — Все будет хорошо. Да, выключи телефон. Он тоже может нас выдать. Захочешь поработать — включай мой планшет. Так вычислить будет сложнее.

Лариса потянулась к нему против своей воли — ей просто хотелось тепла, сочувствия, и губы их слились в продолжительном поцелуе. Потом она резко отпрянула от мужчины, словно стесняясь своего поступка.

— Я люблю тебя, — шепнул он женщине. — Помни это. Я обязан вернуться к тебе. Вместе мы свернем горы.

— Возвращайся. — Она тоже ответила шепотом. В этот момент Красовская снова чувствовала себя не одинокой.

Он сильно, по-мужски, сжал ее тонкие пальчики и растворился в темном подъезде. Лариса закрыла за ним дверь и вернулась в комнату. Она редко ходила в церковь, только на Пасху и Рождество, ставила свечки, не оставаясь на службы, не вслушиваясь в слова батюшки, но в этот момент судорожно стала вспоминать все молитвы, которые когда-либо знала или слышала. Ей казалось: если кто и поможет им в этом нелегком предприятии, то это только Бог.

Геннадий припарковал машину в парке неподалеку и крадучись отправился к дому Ларисы. Окна ее квартиры на втором этаже были ярко освещены, и мужчина закусил губу. Он надеялся, что ему удастся проникнуть в пустую квартиру, однако там явно кто-то был. Озираясь по сторонам, Быстров скользнул в подъезд и поднялся по лестнице к нужной ему двери. Она была приоткрыта, и это обстоятельство снова не порадовало Геннадия. За дверью слышался шорох, в квартире кто-то хозяйничал, и Быстров предпочел подняться выше на один лестничный пролет.

Он прижался к холодной стенке, но в этот момент скрипнула дверь на площадке выше, и какая-то пожилая женщина с накрученными на бигуди рыжими волосами выглянула вниз. Увидев незнакомца, она громко поинтересовалась:

— Вы что здесь делаете? Кто вы такой?

Мысленно назвав соседку Ларисы дурой, Быстров стал медленно спускаться по ступенькам и почти столкнулся с широкоплечим мужчиной в черных брюках и черной рубашке, выходящим из квартиры Ларисы. Несмотря на то, что оба секунду смотрели друг на друга, Геннадий не запомнил ни единой черты длинного лица и опрометью кинулся вниз по лестнице. Он потом долго корил себя за этот необдуманный поступок. Возможно, следовало спускаться по лестнице как ни в чем не бывало, и тогда… Хотя кто знает, что бы случилось тогда? У преследователей были приметы Быстрова. Мужчина в черном бросился за ним и успел заметить, как Геннадий сел за руль припаркованного «Рено» и помчался по дороге. Он хотел достать телефон, чтобы спросить совета у своего непосредственного шефа, но передумал и вскочил в белую «Ауди», которая, развив умопомрачительную скорость, понеслась за «Рено». Водительское умение помогло Быстрову держать противника на расстоянии, но он знал: ему не уйти просто так. Стоит незнакомцу сделать хотя бы один звонок, и его обязательно задержат.

Нужно было искать путь к спасению. Геннадий нырнул в подземный гараж огромного супермаркета и припарковался среди таких же темных иномарок, как и его любимый «Рено», надеясь, что в темноте преступник не успел разглядеть ни марку машины, ни ее номер. Он не прогадал. «Ауди» спустилась в гараж, черный незнакомец вышел из нее и обвел долгим и пронзительным взглядом ряды машин. Начать их обходить он не решился. Это давало фору беглецу, который мог немедленно скрыться. Немного поразмыслив, преследователь все же достал мобильный и набрал чей-то номер, кратко сообщив:

— У нас проблемы.

Геннадий понимал: здесь его обязательно отыщут. Следовало делать ноги как можно быстрее, и ему это удалось. Быстров выскользнул из салона и, прячась между машинами, помчался к противоположному выходу. У него получилось не привлечь внимания преследователя, и вскоре он сидел в такси, которое везло его к дому Ларисы. Быстров хотел во что бы то ни стало получить ответ на самый важный вопрос — где сейчас пергамент?

Молчаливый водитель взял деньги, и мужчина осторожно направился к дому Красовской. По дороге он не встретил никого подозрительного, и это порадовало.

Прежде чем войти в подъезд, Геннадий хорошо осмотрелся и снова никого не увидел. Преследователи явно потеряли его, хотя и на время, но все равно дали фору, пусть и небольшую.

Быстров немного помялся у подъезда, так и не решаясь проявить храбрость и нырнуть внутрь, огляделся и увидел пожарную лестницу. Она проходила мимо балкона Ларисы, и мужчина подумал, что так пробраться в квартиру будет безопаснее. Его преследователи могли оставить в подъезде или возле него наблюдателя, от которого будет трудно скрыться. Приняв решение, Геннадий подошел к первой перекладине лестницы и, подпрыгнув, уцепился за нее. Он проявил чудеса скорости, карабкаясь, как обезьяна, и вскоре уже залезал на балкон Красовских.

В квартире было темно. Может быть, там кто-то и прятался, но мужчина этого не видел. Он тихонько открыл балконную дверь и вошел в темную комнату, заметив при свете луны, что в комнате все перерыто. На балконе он сразу обнаружил отброшенные чьей-то ногой полиэтиленовые мешочки с рассыпавшейся землей. Интересно, искали ли они здесь? Подхватив оба мешочка, Геннадий перекинул ногу через перекладину и опять оказался на пожарной лестнице, но тут же юркнул обратно на балкон. Он заметил, как у подъезда припарковалась машина, та самая, серебристая, о которой вещала журналистка, и трое подозрительных мужчин быстро нырнули в подъезд. Еще раз осмотревшись, Быстров снова оказался на лестнице и молниеносно спустился на землю. Прячась за деревьями и кустарниками, он добрался до остановки такси и проголосовал. Пожилой мужчина на ржавой «шестерке» довез его до нужного места, не задавая никаких вопросов. Геннадий взлетел по лестнице и трижды постучал в дверь. Когда ему открыла бледная Лариса с возгласом: «Слава богу», — он заключил ее в объятия и перекрестился.

— Как хорошо, что ты жив. — Она дышала ему в лицо. — Тебя чуть не убили? Они гнались за тобой?

— Это ерунда, — отмахнулся он. — У меня более хорошие новости. Вот мешочки с землей.

Он взял со столика пожелтевшую старую газету, разложил ее на полу и высыпал на нее землю из обоих мешочков. Черный полиэтиленовый пакет выпал почти сразу. Быстров взял его и показал женщине:

— Это здесь?

Лариса кивнула облегченно и радостно:

— Да.

Быстров выдохнул, вскрывая пакет:

— Почему-то никому не пришло в голову, что искомое часто лежит на поверхности. Я видел, что они вскрыли ваш дорогой паркет.

Ларисе было понятно, кто это — «они».

— Они знали, что ты пытался проникнуть в квартиру? — спросила Лариса.

Геннадий кивнул:

— Да, знали и погнались за мной, но мне удалось оторваться от них в гараже супермаркета. Кстати, пришлось бросить там мою машину. К сожалению, по ней они быстро все обо мне узнают.

Она молитвенно сложила руки:

— Все?

Мужчина обнял ее:

— Да, у них есть возможность получить записи с камер слежения. Они выйдут на эту квартиру рано или поздно. Нужно как можно скорее расшифровать послание профессора и определиться, куда держать путь. Тебе ничего не пришло в голову, пока меня тут не было?

Красовская развела руками:

— Ничего. Я будто отупела за это время.

— Ты не отупела, — успокоил ее Геннадий. — Расшифровать послание действительно трудно. Сделай, пожалуйста, мне чаю и посмотри в буфете печенье. Я, как мог, накануне запасся продуктами. Объедаться с тобой мы не будем, но и голодать тоже не придется.

Она покорно встала с дивана:

— Хорошо.

Пока женщина готовила чай. Быстров тщательно изучал лист с треугольником и биографию Митридата, но его голову не посетила ни одна мысль.

— Видишь, я такой же тупой, как и ты, — сострил он, отхлебнув горячий напиток. — Надеюсь, чай разбудит мой мозг. — Он снова взял листок. — Давай рассуждать вместе. Итак, вершины треугольника — это душа, сердце и тело Митридата. Нам нужно определить, в каких частях света они находятся. Давай высказывать все свои соображения вслух и отмечать самые удачные.

Лариса откусила кусочек печенья.

— Существует поверье, что душа человека сорок дней находится там, где рассталась с телом, а потом отправляется в Царство Божие, — сказала она. — Если рассуждать именно так, то душа Митридата в Пантикапее, то есть в Керчи.

Быстров кивнул, потрогав ежик пшеничных волос:

— Мне кажется, это верно. Допустим, одну вершину мы разгадали. Давай примемся за другие.

— Насчет других сложнее. — Красовская пожала плечами. — Источники ничего не говорят о сердце Митридата. Про Наполеона знают все. И тебе известно, что после его смерти во время вскрытия Антомарки вырезал у Наполеона сердце и желудок; эти органы были помещены в специальных серебряных вазах в гроб, куда положили тело Наполеона.

— Да, я слышал, — сказал Геннадий. — Но это Наполеон. А что известно про нашего царя?

— А вот про Митридата ничего такого не было написано. — Лариса задумалась. — Ладно, оставим его сердце в покое. Легче определить, где его тело. Тело человека должно покоиться в могиле. Мы прочитали, что труп отвезли в Синопу. Значит, третью вершину мы тоже разгадали.

— Допустим, хотя вспомни, что писал Пушкин. — Быстров закрыл глаза и процитировал:

Все живо там, все там очей отрада,

Сады татар, селенья, города:

Отражена волнами скал громада,

В морской дали теряются суда.

Янтарь висит на лозах винограда;

В лугах шумят бродящие стада…

И зрит пловец —  могила Митридата

Озарена сиянием заката.

Почему-то великий поэт считал, что царя похоронили именно в Керчи.

— На этот вопрос я могу тебе ответить, — сказала Лариса, вспомнив лекцию Зенина. — И спасибо Александру Борисовичу, который нам об этом рассказывал, да так красочно, что я до сих пор все помню. Накануне приезда с Раевскими в Керчь Пушкин был уверен, что здесь находятся гроб Митридата и могила. Об этом говорят его письма. Откуда взялось это представление о Керчи — до сих пор неизвестно, но Пушкин уверовал, что на месте Керчи была Пантикапея. Брал ли он эти факты из каких-нибудь исторических источников? Как говорил профессор, сведений об этом у него не было. Александр Борисович высказал версию, что великий поэт знакомился с книгой французского консула Сикара «Письма о Крыме». Там и упоминалось это название — Митридатова гробница. И молодой гений представил Керчь каким-то особенным городом, центром древнегреческой культуры. Однако потом его настигло разочарование. Во-первых, путешественникам восемь часов пришлось помотаться по Керченскому проливу. Когда же корабль наконец причалил к пристани и Пушкин с семьей генерала Николая Раевского высадился на берег, до наступления сумерек оставалось меньше часа. Александр, никого не слушая, движимый только одним желанием, — увидеть могилу Митридата, тут же поднялся на вершину горы по крутому склону. Говорят, он взобрался на вершину за десять минут. — Лариса улыбнулась. — Его подталкивало садящееся солнце и огромное желание посетить то, что он считал святыней. Однако поэта постигло разочарование, — Красовская вздохнула. — Позже он написал брату Льву, что думал увидеть следы Пантикапеи, но на ближней горе посреди кладбища увидел груду камней, несколько грубо высеченных утесов и заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — он так и не понял.

Слушая Ларису, Геннадий улыбался.

— Я словно вернулся в студенческое время и тоже вспомнил лекции Зенина, — проговорил он. — Профессор рассказывал нам о письме Пушкина своему другу Дельвигу. Поэт писал, что поднялся на гору, увидел развалины какой-то башни, сорвал цветок, который, правда, на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи никак не подействовали на его воображение. Еще его взору предстали полуразрушенные улицы, рвы, старые кирпичи. Все это явно не было Митридатовой могилой — всего лишь скала с какими-то подтесами, похожими на кресло. Позже ее так и окрестили — Митридатово кресло. Причем кресел всего два. Через вершину обнаружилось другое «Кресло». Пушкин же думал, что это место — гроб Митридата. Его разочарование оказалось велико, потому что он не увидел явственных следов города, хотя отмечал нечто похожее на улицы и остатки строений, но чего-то такого, о чем он, очевидно, мечтал, уже не сохранилось. — Быстров усмехнулся. — Впрочем, что взять с человека с таким богатым воображением? Помнишь, он утверждал, что видел пресловутые развалины храма Дианы на Фиоленте под Севастополем, а от храма давным-давно не осталось даже камня. Мне, например, интересно, что за цветок удалось отыскать Александру Сергеевичу в конце августа в степи… Знаешь, ума не приложу. — Мужчина развел руками.

— Все это неважно, — перебила его Лариса. — Сейчас наша с тобой задача — определить, можно ли считать гору Митридата его могилой, то есть телом. Или все же там его душа.

— Ни один из историков не говорит о том, что Митридат действительно похоронен в Пантикапее, — произнес Геннадий. — Мне кажется, эта легенда родилась потому, что имя великого царя принесли сюда его почитатели — греки, всем это понравилось, ведь не может не быть притягательным имя человека великого, необычно храброго и мужественного, обладавшего качествами, притягивающими и воображение, и внимание людей. Митридат прожил почти до семидесяти лет, был великим воином, выдающимся полководцем, сумел противостоять тогдашнему мировому господству римлян. Другого человека в древней истории, равного Митридату по значимости, который оказался ближе всего грекам, мы просто не находим. Разве что его предок по материнской линии Александр Македонский мог в этом смысле поспорить с ним. Нет, могилу Митридата следует искать в Синопе, как пишут в его жизнеописании. А в Пантикапее душа великого царя.

— На этом и остановимся, — решила Лариса. — Итак, две вершины треугольника нами разгаданы. Душа Митридата — в Пантикапее, то есть в современной Керчи, тело — в Синопе, на территории Турции. Осталось вычислить, где его сердце, и тогда мы сможем разгадать тайну сокровища.

— В жизнеописании о сердце ничего не сказано, — вставил Геннадий и еще раз посмотрел на письмо профессора. — Слушай, а кто такой Гипсикрат? Зенин написал это имя в своем послании, но мы как-то обошли его стороной. Может быть, именно он поможет нам в наших поисках?

— Среди родственников Митридата или слуг, оставивших след в истории, не было никакого Гипсикрата, — отозвалась Красовская. — Разумеется, это обязательно нужно выяснить.

Геннадий хлебнул холодный чай:

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю не терять времени и отправляться в Керчь как можно скорее, — заявила Лариса. — Тебе известно, что раскопки на горе Митридат ведутся по сей день. Там очень много ученых, даже с мировыми именами, которые помогут нам в наших поисках. Во всяком случае, остается на это надеяться.

Быстров потер лоб.

— Ты права, — проговорил он после некоторого раздумья. — Завтра на рассвете мы отправимся в Керчь. — Он придвинулся к ней и взял за плечи. — Лариса, нас ждет очень опасное путешествие. Ты знаешь: за нами охотятся. Придется терпеть лишения. Ты готова к этому?

Она решительно кивнула:

— Да, готова.

Геннадий обнял ее.

— Я обещаю, что всегда буду рядом. Но и ты обещай, что будешь меня слушаться и никогда не позовешь Никитина на помощь. Вдвоем мы победим всех и вся и разгадаем тайну.

Женщина наклонила голову:

— Я обещаю.

— Вот и отлично. — Быстров погладил ее по щеке. — А теперь нам нужно немного отдохнуть перед длительным путешествием. Ты должна поспать, а я буду думать, как нам лучше добраться до Керчи.

— Ты говорил, что они выйдут на эту квартиру, — заметила женщина. — Есть ли у нас время на поспать?

— Не знаю, — вздохнул Быстров. — И я от души надеюсь, что есть. Однако люди, которые нас преследуют, имеют власть и деньги.

Лариса сжала руки так сильно, что хрустнули пальцы.

— Что же делать?

— Будем надеяться, что покинем эту квартиру на рассвете, — постановил Геннадий. — В случае чего есть пути к отступлению. Сейчас ложись спасть.

Она послушно прилегла на диван, но потом вскочила в испуге:

— Ты пойдешь в другую комнату?

Он покачал головой:

— Нет, я не оставлю тебя. Прикорну в кресле. Сама понимаешь, мне нельзя спать.

Глава 16

Пантикапея, I век до н. э.

Митридат продолжал собирать войско для наступления на Помпея, облагая народ непосильной данью. Знатные жители города послали к нему парламентариев, но три толстых пожилых евнуха, которым царь всецело доверял, не пустили их к Митридату. Они утверждали, что в походе царь заболел и его лицо покрыли волдыри. Евнухи не обманывали. Красные пятна, наполнившиеся жидкостью, пошли по всему телу Митридата. В таком виде он не мог показаться народу. Нужно было подождать. Гипсикратия наводила порядок во дворце в Фанагории и во владениях за ее пределами, слала ему депеши, наполненные любовью и заботой, готовилась навестить его, но Митридат предлагал ей пока побыть в Фанагории. На душе у него скребли кошки, душило какое-то нехорошее предчувствие. Он принес обильные жертвы Дионису, но на этот раз ему показалось, что бог взирал на него равнодушно, словно отказался от него, не собираясь больше помогать. Тогда он спустился в одно из подземелий под горой, где в потайной комнате, о которой было известно только ему, стоял его золотой конь с черным глазом. Митридат потрепал его по золотой гриве, ему почудилось, что красавец вздрогнул, раздул ноздри, как бы призывая его не сдаваться, и настроение немного улучшилось. Он еще победит этих проклятых римлян!

У него медленно, но верно набралось шестьдесят отборных отрядов по шестьсот человек в каждом, прочные военные триеры ждали команду, чтобы отправиться в далекий поход. Он знал, что народ ропщет, сгибаясь под игом его правления. Налоги казались непомерными, как назло, Деметра не дала урожай, и многие умирали от голода. Тут еще боги послали Понтийскому царству сильное землетрясение, уничтожившее многие припасы. Завалило кладовые с зерном, мясом, оливковым маслом.

Будь у него сокровищница, которую вероломная Стратоника отдала Помпею, он мог бы задобрить подданных при помощи денег, но теперь все его богатство уместилось бы в одном сундуке. Разумеется, народ мог поднять восстание, однако царь надеялся на лучшее. Когда он слыл богатейшим из правителей, то не жалел золотых и рабам — это известно всем. Не могут ли его люди немного потерпеть? Скоро его войско пойдет на римлян, разгромит их и привезет богатую добычу.

Стоя на крепостной стене и закрывая платком обезображенное волдырями лицо, Митридат денно и нощно думал, как поправить положение в стране. За этим и застал его любимый сын Фарнак, зрелый тридцатилетний мужчина с мужественным лицом, будто выточенным из мрамора резцом умелого мастера: прямой нос, большие серые глаза, большой лоб, на котором уже успели поселиться морщины, тонкие губы. Пригладив русую бороду, Фарнак дотронулся до руки отца, и Митридат вздрогнул и обернулся.

— Прости, если помешал, — миролюбиво проговорил мужчина. — Но ты почти ничего не ешь — так говорят твои евнухи, пьешь только ключевую воду, исключив вино. Это посоветовал тебе врач?

Митридат улыбнулся:

— Я не обращался к врачам, сынок. Так уж получилось, что в жизни я никогда к ним не обращался. Если мне суждено умереть от этой болезни, ничто уже не поможет.

Фарнак отвел глаза и, немного помедлив, все же спросил:

— А твой золотой конь? О нем рассказывают чудеса. Правда ли, что в нем заключено твое бессмертие? И почему ты никогда не показывал его нам, своим детям?

— Зачем? — тихо произнес царь.

— Мне кажется, эта вещь должна передаваться по наследству, — предположил сын. — Скажем, сейчас ты мог бы передать ее мне, а я — своим детям.

Митридат схватил сына за плечи и пристально посмотрел в его глаза.

— Скажи, ты тоже хочешь моей смерти, как мои жены?

Фарнак поморщился, не смея отвести взгляд, и Митридат понял, что не ошибся. Он оттолкнул сына и отвернулся:

— Ступай. И скажи своим братьям и сестрам, что никто из вас не получит золотого коня. У меня его больше нет.

Мужчина побледнел:

— Как нет? Но рассказывают…

— Те, кто рассказывает, не в курсе, — буркнул царь. — Думаешь, чтобы собрать огромное войско и построить нужное количество кораблей, часть из которых я отправил в Фанагорию, хватило налогов из казны? Я давно распилил коня и превратил его в золотые монеты. А камень бессмертия… Он куда-то затерялся, потому что мне было не до него.

Фарнак недоверчиво взглянул на отца:

— И ты посмел это сделать?

— А что мне мешало? — удивился Митридат. — Это мое сокровище. Оно принадлежало мне и только мне, и я не собирался ни с кем делиться.

Фарнак что-то пробормотал сквозь зубы и ушел, не простившись. Дождавшись, пока шаги сына стихли, царь позвал одного из евнухов и приказал ему привести к нему десять самых сильных и преданных воинов из его войска. Закрывшись с ними на мужской половине, он о чем-то долго говорил, а вечером лучшая триера «Гипсикрат» вышла в море и скрылась в неизвестном направлении. Стоя на крепостной стене, Митридат провожал ее глазами, пока триера не пропала в вечерней мгле. Царь продолжал смотреть на вечернее море, на спокойной черной глади которого луна проложила серебристую дорожку, когда усталый запыленный гонец сообщил ему, что в Фанагории подняли восстание.

— Фанагориец Кастор, которого евнух Трифон подверг телесному наказанию, отомстил за себя, — задыхаясь, докладывал он, вытирая пот, обильно сочившийся по лицу. — Он убил Трифона, когда тот входил в город, и стал призывать народ вернуть себе свободу. И народ пошел за ним. Господин, они подожгли дворец, несмотря на то, что там находятся твоя жена и дети.

Митридат воздел руки кверху, будто призывая на помощь богов.

— Они не посмеют их тронуть! — закричал он страшным голосом. — Они не посмеют! Моя Гипсикратия, я помогу тебе!

Он подозвал к себе военачальников и приказал снарядить несколько самых мощных кораблей, чтобы поспешить на помощь семье. Когда Митридат облачался в доспехи, один из евнухов, Ксан, мудрый, как сова, и хитрый, как лис, напоминавший Гиетана, преклонил перед ним колени.

— Тебе не надо ехать вместе с ними, царь, — сказал он твердо и, увидев, что Митридат приготовился возражать, поспешил ответить: — Сначала выслушай меня. В Фанагории не только вооруженные мятежники. Там и твои войска, и корабли. Здесь, в Пантикапее, тоже готовится восстание, и оно будет гораздо мощнее того, фанагорийского. Твои бойцы подавят мятеж на том берегу пролива, но ты должен находиться здесь. В противном случае ты потеряешь все.

— Но там моя Гипсикрат! — Царь извивался в руках евнуха, словно Одиссей, прикованный к палубе и стремившийся на остров Сирен. — Там моя любимая женщина!

— Она способна за себя постоять, — шептал ему Ксан, обдавая запахом нездорового кишечника и гнилых зубов. — Кроме того, там четверо ваших сыновей.

Митридат упал на колени и вознес руки к небу.

— Может быть, я был слишком честолюбив, Дионис! — воскликнул он. — Прошу тебя, пощади мою жену! Без нее мне не стоит жить.

Черное небо с бриллиантами звезд прорезал зигзаг молнии. Царь испуганно вскочил:

— Что это значит, Ксан?

— Бог услышал тебя. — Евнух величественно вскинул голову. — Но что он хочет тебе сказать — с этим придется повременить.

Митридат согнулся, словно тяжкая ноша давила на могучие плечи, и Ксан подумал о титане Атланте, державшем на плечах небесный свод. Боги наказали его, заставив вечно мучиться. Может быть, и Митридат наказан богами за стремление властвовать над всем миром, а не обласкан ими, как думают некоторые, в том числе и Фарнак?

— Идем, господин. — Он помог ему, будто немощному старцу, спуститься со стены. — Иди в покои. День подскажет нам, как действовать.

Царь решил послушать Ксана, прошел в спальню и опустился на ложе, которое еще недавно делил с Гипсикратией. Зачем он отправил ее в Фанагорию? Он стал раскачиваться из стороны в сторону, издавая леденящие стоны. Она мужественная женщина, прозванная неукротимой, она не будет сидеть сложа руки. Но хватит ли у нее сил противостоять натиску толпы? Впрочем, Ксан прав. Совсем недавно он выслал туда и корабли, и воинов. Гипсикратия и его дети должны выстоять, должны, должны… Старшему, Ксерксу, уже сорок. Более чем зрелый возраст. Младшим, красивым юношам, похожим на него, Митридата, семнадцать и восемнадцать. Они никогда не были такими женоподобными, как Ксифар. Они подавят восстание. Ему очень хотелось верить в это.

Дивноморск, 2017

Геннадий, всю ночь боровшийся со сном, не заметил, как задремал. Так, во всяком случае, подумала Лариса, тряся друга, мирно спавшего в старом кресле, из которого, как и из дивана, ощетинились две пружины:

— Гена, пора вставать.

Он вскочил, протирая глаза и с удивлением глядя на женщину:

— Но ведь еще…

Красовская рассмеялась. Человек, который весь день предупреждал ее об опасности, забыл о ней начисто. Наверное, так бывает, когда ты расслабишься. И, наверное, никому не хочется подниматься в предрассветной мгле. Стас когда-то рассказывал, что моряки боятся вахты с трех до пяти утра. А сейчас стрелка на допотопных больших пыльных часах в гостиной приближалась к пяти.

— Ты сам говорил, нужно уйти пораньше.

Он пригладил непокорный ежик волос:

— Ты слишком торопишься.

— Но ты сам утверждал: они могут нас вычислить, — удивилась Лариса.

Геннадий зевнул:

— Моя вина: я не обратил внимания на камеры по дороге. Черт его знает, вычислят ли они нас. Однако ты права. — Он еще раз зевнул. — Нужно собираться. Умываемся, пьем кофе — и вперед. Скажи, ты что же, не спала всю ночь? Я ушел, когда ты казалась спящей. — Мужчина смущенно опустил глаза, и Красовская поняла: Быстров не дежурил, как обещал. Усталость свалила его, возможно, в полночь, возможно, чуть позже. Что ж, бывает.

— После смерти Стаса я редко спала ночью, — призналась женщина. — А когда начались звонки, вообще потеряла сон. — Она улыбнулась, задумавшись. — Так что двух часов отдыха мне вполне хватило. — Она посмотрела на него и произнесла: — Жаль, что мы никак не можем ответить на вопрос, жив ли Стас.

— Я уже ответил на него, да только ты не обратила внимания. — Быстров скинул потную футболку, обнажив мускулистое загорелое тело. — Тебе звонил не он, а кто-то из антикварной мафии. Они мечтали довести тебя до психушки.

— И довели, — печально сказала Лариса, — если бы не ты, один бог знает, что бы сейчас со мной было.

Геннадий махнул рукой:

— Не будем об этом. Ты идешь в душ?

— Я уже приняла душ и поработала с Интернетом, — отозвалась женщина. — Когда мы сядем пить кофе, я тебе кое-что расскажу. Кажется, мне удалось обнаружить нечто интересное.

Быстров заморгал, стряхивая с ресниц пылинки:

— Ты о чем?

— В душ, — скомандовала Красовская, вытолкав Геннадия в ванную, зашла на кухню и, включив конфорку, поставила на нее закопченный чайник. Из еды остались два пончика и кусок колбасы — вполне сносная закуска. Любопытно, что решит Геннадий, когда узнает о ее открытии. Да, ей показалось, что она сделала важное открытие, и им… Звонок мобильного разорвал тишину, и женщина с опаской достала его из сумочки, как гранату, угрожавшую взрывом в любой момент. Никитин. Что же делать? Ответить или… Что, если этот человек действительно крышует антикварную мафию? Нет, ей не нужно отвечать… Но указательный палец, словно против ее воли, надавил на кнопку вызова.

— Лариса? — послышался знакомый взволнованный голос. — Лариса, милая, вы где? Я пытался дозвониться до вас, приходил к вам… Я волнуюсь…

Женщина дотронулась рукой до внезапно вспотевшего лба. Идиотка! Быстров предупредил, чтобы она выключила сотовый. Даже в кино показывают, как вычисляют местонахождение телефона. Она включила его часа в три, чтобы посмотреть правильное время, и забыла о нем. Идиотка, кретинка! Сама подставила их под удар.

— Сергей, я далеко, не звоните мне и не ищите меня, — твердо сказала женщина, удивляясь, зачем ведет с ним беседу. Возможно, их разговор записывается…

— Но я переживаю, — возразил мужчина. — Где вы? С кем?

— Я с другом, который открыл мне на вас глаза, — жестко ответила она. — И вам никогда не узнать, что оставил мне Стас.

— Друг — это Быстров? — как быстро он вычислил Геннадия! — И вы ему поверили? А ведь он не зря наговорил на меня. Прошу вас, выслушайте. Вы в опасности…

Красовская нажала боковую кнопку, и экран мобильного погас. Ей не нужны оправдания этого продажного полицейского. С ее помощью ему и его хозяевам коня Митридата не найти.

Геннадий вышел из душа, когда чайник закипел и свежезаваренный кофе распространял аромат, забивая им затхлый запах жилища.

Быстров потянул носом и довольно улыбнулся:

— Пахнет сногсшибательно. Ты хорошая хозяйка.

— Подожди меня хвалить, — Красовская взяла его за руку и сжала. — Гена, я совершила глупость. Ночью включила телефон, чтобы определить, точны ли часы в гостиной, и… и… забыла о нем. Ты простишь меня?

— Ты поступила легкомысленно, но у меня нет времени на твое воспитание, — отмахнулся он. — Давай скорее завтракать. Почему ты все время ходишь в этом больничном халате? — Мужчина взял пончик и откусил кусочек. Сахарная пудра посыпалась на подбородок, покрывая его инеем.

— Наконец-то заметил, — буркнула Лариса. — У меня не было времени сообщить тебе вчера, что мое платье осталось у них. В шкафу я нашла два летних сарафана, но они очень старомодны.

— Лучше, чем ничего. — Быстров сильным движением запихнул в рот остатки пончика и запил кофе. — Вероятно, это хозяйкины. Ну ничего, она простит. Я хорошо заплатил ей. Почему ты не ешь?

— Кусок в горло не лезет, — призналась она.

— Тогда я, как говорил Зощенко, докушаю твой пончик, а ты допей кофе, — распорядился он, быстро покончил с завтраком и сполоснул кружки. — Одевайся. Нам пора. Только не надо долго и добросовестно приводить себя в порядок. Ты и так хороша.

Геннадий еще раз подумал об этом, когда Красовская в старом ситцевом сарафане с огромными подсолнухами на животе и на спине вышла из спальни. Да, красоту трудно испортить, если это действительно красота. Мужчина подхватил спортивную сумку:

— Вперед. Кстати, ты что-то хотела мне рассказать, но у нас не хватило времени.

Они сбежали по лестнице и вышли в предрассветную мглу. На улице никого не было. Лишь изредка потрескивали одинокие цикады. Быстров, повесив сумку на плечо, направился к остановке, казалось, семимильными шагами.

— Да, хотела. — Лариса пыталась шагать с ним в ногу, но это у нее плохо получалось, и она начала задыхаться: — Гена, я вчера долго работала в Интернете, и мне удалось выяснить, кто такой Гипсикрат. Это не друг и не раб, как я думала вначале. Нужно было почитать Плутарха. Он подробно рассказывает о Гипсикрате. Это любимая женщина Митридата.

— Любимая женщина? — Быстров сморщился, даже как-то полупрезрительно, и Ларисе стало обидно. — Я тоже историк, но, насколько мне известно, это мужское имя.

— Подожди. — Красовская решила, что не время уличать его в невежестве или обижаться. — В описании Помпея есть упоминания о битве с Митридатом. Помпею удалось обратить войско Евпатора в бегство. Восемьсот всадников во главе с царем попытались скрыться, и это им удалось. Всадники рассеялись в ночи, и царь остался с тремя спутниками. Одной из них и оказалась Гипсикратия. Надо сказать, это была удивительная женщина. — Она закрыл глаза. — Говорили, что девушка — скифская амазонка. Помнишь, нам рассказывали о них на факультете. Довольно воинственные, они наводили ужас даже на бывалых воинов. Когда она впервые вошла во дворец Митридата, то не произвела на него никакого впечатления. Он обратил внимание на горящие глаза и золотой пояс, облегавший стройный стан. Но в ту же ночь у них была любовь, и такая, от которой оба потеряли головы. С тех пор, кроме нее, для него больше никого не существовало. Она стала постоянным спутником царя. Женщина терпела те же лишения в боевых походах, что и ее возлюбленный, и Митридат стал называть ее Гипсикрат, переделав женское имя на мужское.

— Очень интересно, — заметил Геннадий. — Что же с нею стало?

Лариса вздохнула, словно сожалея, что ей не удалось пережить такую любовь, которая бывает раз в тысячу лет.

— К сожалению, она умерла раньше Митридата. Город Фанагория, находившийся во власти Митридата, однажды не выдержал и поднял восстание. Этому способствовало сильное землетрясение, которое уничтожило посевы. В городе начался голод. Людей душили непомерные налоги. Город запылал. Четверо детей Митридата ринулись в бой, который продолжался довольно долго. Но силы были неравны, и старший сын сдался. Его сестра и двое младших детей продолжали сражаться. Узнав об этом, Митридат послал им на помощь свои корабли. Ученые полагают, что Гипсикрат либо находилась там, либо приплыла на одном из кораблей. Вероятно, в бою она была убита.

Геннадий неожиданно бросил сумку на землю и увлек Ларису на скамейку, скрытую кудрявыми ивами.

— Ты только об этом хотела сказать?

Она покачала головой, блеснув медными волосами, попавшими под первый луч солнца.

— Не только, Гена. Мне показалось, я нашла недостающую вершину треугольника. Сердце — это любовь, значит, Гипсикрат. Она была убита и, следовательно, похоронена в Фанагории. И этот факт подтвержден. Недавно при раскопках в Фанагории была обнаружена могильная плита с надписью «Гипсикрат».

Геннадий присел на краешек зеленой скамейки, задумчиво бросив камень в маленький пруд. По зеленой, в тон скамейке и ивовым кудрям воде пошли круги, спугнув водяных насекомых.

— Значит, поездка в Керчь отменяется, — констатировал он. — В пергаменте ясно сказано, что мы должны соединить в треугольник сердце, душу и тело. Дорогая, нам нужно отыскать карту. Я пока не представляю, как все соединить и выйти на тайник, однако мы должны постараться и сделать невозможное. А пока я подумаю, куда нам податься. Явно в какое-нибудь местечко, где нам никто не помешает. — Он оглянулся на дорогу и вдруг, схватив Ларису за плечи, пригнул к земле:

— Прошу тебя, не высовывайся.

Упав, женщина ударила плечо и тихо застонала.

— Молчи! — прошептал Быстров, прикрывая ей рот. — Ради бога, молчи!

Краем глаза Красовская увидела, как серая иномарка паркуется у подъезда дома, который они недавно покинули.

— Кажется, они не теряли даром времени. — Быстров вытирал пот грязной, в комочках земли рукой, не заботясь о приличиях. — Думаю, это та машина, которая преследовала тебя.

— Кажется, она, — подтвердила Лариса и съежилась.

Из машины вышли трое, казавшиеся нереальными темными тенями. Двое пошли в подъезд, а один, держа руку в кармане, вероятно, готовясь достать при случае пистолет, созерцал окрестности.

— Если мы побежим на остановку, он нас заметит, — рассудил Геннадий. — У него не зря рука в кармане. Там оружие. Нужно придумать, как скрыться от преследователя. Я теперь безлошадный, моя машина осталась в гараже.

— Смотри. — Острый глаз Ларисы заметил мопед, прислоненный к стволу огромного старого тополя. — Такой транспорт сгодится?

— Сгодится, — кивнул Быстров. — Нам сейчас сгодится любой транспорт, кроме нашего собственного. Интересно, где хозяева и когда они его хватятся, если мы временно его позаимствуем?

Женщина осторожно раздвинула ветви кустов отцветшей сирени и, улыбаясь, показала на крохотную полянку, тщательно закрытую зарослями. На темной ветровке, крепко обнявшись, спали обнаженные парень и девушка, напоминавшие героев стихов Анакреонта.

— Жалко лишать их средства передвижения, — заметила Лариса.

— Я так не считаю, за удовольствия надо платить. — Быстров фыркнул и оттащил мопед подальше от хозяев, стараясь оставаться незамеченным для непрошеных гостей. А те, видно, уже обыскали квартиру и, не найдя ничего интересного, караулили возле подъезда.

— Жаль, что нам не удастся ускользнуть без шума, ну да ладно, садись. — Геннадий ловко оседлал мопед и кивнул Ларисе: — Крепче держись за меня. Тут не до приличий. У нас с тобой сейчас одна задача — добраться до автовокзала и сесть в автобус, который привезет нас на побережье. Потом обсудим, куда конкретно направимся.

— Какие уж тут правила приличия? — Красовская вскочила на сиденье и крепко обняла Быстрова за талию. Мопед взревел и тронулся с места. Геннадий не заметил, разбудили ли они парочку, мирно спящую на полянке, но для преследователей рев мопеда не остался незамеченным. Новая скоростная иномарка, разумеется, быстро догнала бы жалкий мопед, но, на удивление Красовской, Быстров продемонстрировал прекрасное знание города. Он ухитрялся находить в темноте узкие улочки между частными домами и наконец нашел даже не улочку, а просто промежуток, куда машина преследователей довольно изящной конструкции никак не могла въехать.

— Кажется, оторвались, — расслышала Лариса и улыбнулась. Выскочив из проема в очередной узкий переулок, мопед очень скоро выехал из города и помчался по объездной дороге, с обеих сторон окруженной вечнозелеными соснами с кривыми стволами. Красовская уже привыкла к реву и свисту ветра в ушах, поэтому, когда мопед неожиданно остановился, вздрогнула и побледнела:

— Что случилось?

— Ровным счетом ничего, — отозвался Геннадий, поднимая носком ботинка пыль болотного цвета. — Бросим здесь мопед и дальше — пешком. Автовокзал недалеко, в каких-нибудь двух кварталах, если пройти через гору и частный сектор. Вперед.

Обогнув два частных домика, одноэтажных, с деревянными чердаками, явно выстроенных в советское время, они заскользили по склону, в котором чьи-то заботливые руки прорубили ступеньки. Здание автовокзала, недавно отстроенное, блестело огромными окнами второго этажа.

— Ты знаешь, куда мы поедем? — спросила Лариса, задыхаясь от пыли.

— В Темрюк, — ответил Быстров, подавая ей руку. — Будь осторожнее, здесь довольно скользко.

Туфли, тоже прихваченные у хозяйки, на низком каблуке действительно скользили, выбрасывая мелкие камешки к подножию горки. Красовская подумала, что никогда не любила туризм, нет, не такой, когда тебя привозят на автобусе к достопримечательностям, а самый настоящий, когда, навьюченный мешками с провизией, с палаткой за спиной, преодолеваешь километры, а потом, потный и грязный, блаженно растягиваешься на склоне какой-нибудь горы, подставляя измученное тело солнечным лучам.

Стас любил такие походы. Его не пугали ни дожди, ни ветры, не раз срывавшие палатку, ни комары, от которых порой не было спасения. Ох, Стас, Стас…

Самодельные ступени резко оборвались, уступив место настоящим, и беглецы спустились к вокзалу. На их счастье, у касс не было очередей, и Геннадий без проблем взял билет на автобус, через двадцать минут отправлявшийся на Темрюк. Старенький, допотопный «Икарус» уже ожидал пассажиров, поблескивая белым с коричневой полосой боком.

— Ехать минут сорок. — Быстров достал из автомобильной сумки зеркало и, как мог, привел себя в порядок, убрав грязные разводы на лице. — Есть время отдохнуть.

— Но почему именно Темрюк? — поинтересовалась женщина, жмурясь от яркого солнца. — Потому что он ближе всего к Фанагории?

— Потому что мой знакомый держит там гостиницу, он всегда нас приютит, — заверил ее Быстров. — Там нас никто не найдет, и мы сможем спокойно обдумать, что делать дальше.

— Согласна. — Лариса встрепенулась, когда водитель, молодой, белобрысый, открыл двери. — Прошу тебя, давай зайдем в салон и сядем. Очень хочется спать.

— Не возражаю. — Мужчина подхватил сумку, и они прошли на свои места. Оба сразу задремали, как только головы коснулись подголовников.

Как и обещал Быстров, автобус затратил на переезд до Темрюка чуть больше получаса. Лариса никогда не была в этом курортном городе и, любуясь огромными пляжами на лиманах и гостиницами, вспоминала Сочи, где когда-то отдыхала с мамой. Странно, но со Стасом они выбирались только за черту города. Может быть, потому, что он часто ездил в разные страны и уставал от путешествий?

Маршрутка привезла их к двухэтажному коттеджу, уютно устроившемуся на берегу лимана с серой водой. Быстров радостно провозгласил «приехали» и открыл дверь в вестибюль. Перед ним сразу возник полный кавказец со смуглым одутловатым лицом, на котором выделялся большой нос с горбинкой. В густых смоляных волосах серебрилась седина. Увидев Геннадия, он всплеснул руками:

— О дорогой, какими судьбами?

— Привет, Зураб. — Быстров обнялся с хозяином. — Помнишь, ты сказал, что поможешь мне?

— Все помню, дорогой, — кивнул Зураб. — Ты одолжил мне деньги, когда я находился в ужасном положении, и сделал это без процентов. Кроме того, ты никогда не торопил меня в отличие от других кредиторов. Для тебя я готов на все.

— Теперь я в беде, Зураб, — проговорил Геннадий. — Я и эта женщина. Мы хотим немного отсидеться в Темрюке, а потом уехать. Приютишь?

— О чем спрашиваешь? — обиделся Зураб.

— Но учти, за нами гонятся вся полиция и бандиты. — Быстров развел руками. — Вот так бывает.

— Да плевать мне, кто за тобой гонится. — Грузин нагнулся к конторке и взял ключ. — Самый хороший номер вам даю. — Он повернулся к Ларисе, обдавая ее запахом дорогого одеколона. — Как вас зовут, барышня?

— Лариса, — тихо ответила она, краснея под его пронзительным взглядом, казалось, проникавшим под одежду.

— А я, как вы поняли, Зураб. — Он взял ее руку и приложился к ней толстыми губами. — Друг Геннадия. Помните: вас Зураб никогда не обидит.

— Я так и поняла, и мне очень приятно. — Красовская покраснела еще больше. — Но мы с Геннадием… В общем, нужно два номера.

— У вас будет большой двухкомнатный люкс, — отозвался грузин, хмыкнув. — И я настаиваю, чтобы вы поселились в нем вместе. Гена сказал мне: вы в опасности. Я не ручаюсь, что кто-то из ваших так называемых друзей не нагрянет сюда. У этого номера есть второй выход, который ведет в лесок. Если случится непредвиденное, я подгоню машину, и вы, уехав, сможете оторваться от преследователей. Понимаете меня? А спать можете порознь, там две кровати в разных комнатах.

Лариса опустила голову и покраснела:

— Хорошо, я согласна.

— Тогда ваш номер — седьмой, последний по правой стороне. — Зураб протянул Геннадию ключ: — Держи. Может быть, что-то нужно?

Быстров немного подумал:

— Пожалуй, планшет. У тебя есть вай-фай?

— Конечно, — подтвердил Зураб. — На первом этаже пароль — двести десять. Идите, располагайтесь, а планшет я сейчас принесу. Обедать будете?

— Обязательно, — кивнул Геннадий. — Если можно — побыстрее.

— Я скажу Манане, и она мигом разогреет вам фасолевый суп и сациви. — Грузин потер руки. — В общем, накормлю вас на убой. Останетесь довольны.

— Спасибо, Зураб. — Быстров подхватил сумку. — Пойдем, Лариса.

Номер, предложенный Зурабом, оказался в конце коридора. Когда Геннадий распахнул дверь и они вошли в помещение, Лариса хлопнула в ладоши:

— Боже, как здорово!

Двухкомнатный номер был выдержан в бордово-коричневых тонах. В первой комнате стояли небольшой столик с тремя стульями, у стены примостился диван, накрытый бордовым покрывалом, на стене красовалась плазма, у дивана на маленькой тумбочке с коричневым светильником в виде цветка лотоса лежали свежие газеты. Вторая комната, вероятно, была задумана как спальня. Огромная двуспальная кровать, тоже с бордовым покрывалом, занимала почти все место. Заботливый хозяин не забыл про телевизор, и он громоздился на подставке. Небольшой шкаф для белья прилепился к стене, обклеенной светло-коричневыми обоями.

— Здорово! — Красовская захлопала в ладоши. — Номер действительно великолепный.

Насчет вкусного обеда Зураб тоже не обманул. Не успели путешественники поставить чемоданы, как появилась высокая и худая, с черными усами над верхней губой грузинка Манана, жена Зураба, и накрыла стол. Фасолевый суп был вкусным, сациви с курицей — выше всяких похвал, настоящий грузинский обед. Когда они наелись, она так же тихо унесла посуду, как и появилась, сверкнув черными миндалинами глаз. Путешественники приняли душ и облачились в бордовые махровые халаты, которые хозяин заботливо положил на спинки кроватей. Геннадий придвинул к себе планшет.

— Иди ко мне, — позвал он Ларису, расслабившуюся на диване. — Мне нужно обсудить с тобой план дальнейших действий. Давай подумаем о возможном местонахождении коня. Есть ли смысл ехать в Керчь, Фанагорию и доставать путевки в Турцию, чтобы побывать в Синопе?

Лариса пожала плечами и зевнула:

— Видишь ли, автор этого пергамента не написал ничего конкретного. Да, у нас есть треугольник, мы вычислили его вершины, но в какой части треугольника искать клад? Автор явно не имел в виду его вершины. Если порассуждать, можно прийти к такому выводу и без подсказок об их объединении. В Керчи на горе Митридат все перерыто. Подземелья, построенные при царе, раскопаны археологами и изучены дигерами. Кстати, они и вспомнили легенду о том, что якобы после смерти царя один из жителей случайно наткнулся на пещеру, увидел коня, распилил его и утащил к себе. Нет, там нам делать нечего. Что же касается Фанагории… Я прочитала один любопытный факт. Малоизвестный ученый предположил, что конь может быть именно там: не зря Гипсикрат, будучи где-то неподалеку, услышав о восстании в этом городе, снарядила корабли и понеслась туда на всех парусах. Однако это тоже не аргумент. В Фанагории оставались ее дети. Неужели золотой конь все перевешивал? Сомневаюсь. Эта женщина героически билась и погибла, защищая близких, но не золото.

Геннадий кивнул после недолгого раздумья:

— Согласен. Что еще он мог иметь в виду автор?

— Смотри. — Лариса коснулась светящегося экрана планшета, на котором Быстров увеличил карту Черноморского побережья. — Вот высоты треугольника — Керчь, Фанагория и Синопа. Давай попробуем их объединить, то есть провести биссектрисы трех углов и посмотреть, где они пересекаются.

Геннадий усмехнулся:

— Это в Черном море, моя дорогая. Хочешь сказать, что корабль с Митридатом сбросил сокровище на огромной глубине?

— Почему сразу сбросил? — Лариса с удивлением посмотрела на него, подумав, что профессор Зенин был прав насчет Быстрова. У него отсутствовало нужное для историка логическое мышление и чутье. — Что, если царь собирался вывезти коня, а корабль по какой-то причине затонул в этом месте? Возможно, кому-то удалось спастись, и он стал автором пергамента. Почему бы и нет?

Геннадий молчал, опустив голову на руки.

— В пользу этой версии говорит то, что там еще не искали. — Лариса возбуждалась все больше и больше, ее глаза горели необычным блеском, щеки раскраснелись, и она стала похожа на девочку-школьницу, справившуюся с трудной задачей по математике. — И мы рискнем.

Быстров почесал чуть подросший ежик:

— А давай, — и хлопнул в ладоши. — А теперь спать.

Глава 17

Смерть Гипсикрат, I век до н. э.

Гипсикратию, мирно почивавшую в доме на острове, неподалеку от Фанагории, разбудила рабыня-римлянка, бесцеремонно тормошившая госпожу за обнаженное плечо.

— Беда, госпожа, беда! — кричала она, и ее худые белые руки опускались и опадали, словно в мольбе. — В Фанагории восстание. Его поднял Кастор, он убил Трифона.

Гипсикратия вскочила с кровати, отшвырнув простыню, белым лоскутом упавшую на пол, покрытый толстым персидским ковром:

— Этого не может быть! Митридат прислал корабли, кроме того, там наши воины.

— Так, так, госпожа, — лепетала рабыня, заикаясь. — Но восставшие обложили дворец дровами и подожгли их. Гонцы сообщают, что горит акрополь.

Женщина сжала кулаки и, набрав в грудь воздух, шумно выдохнула. Ей понадобилась секунда, чтобы обрести присутствие духа.

— Я сама оденусь, а ты буди всех воинов, — распорядилась она. — Наш корабль небольшой, но быстроходный. Он домчит нас до Фанагории за час.

Рабыня побежала исполнять ее приказание. Гипсикратия накинула легкий хитон, завязала сандалии, взяла боевое снаряжение, всегда находившееся возле ее ложа. На то она и амазонка, чтобы ни на минуту не расставаться с оружием. Услышав нестройный гул мужских голосов, она вышла из дома. Во дворе ее ждали воины во главе с начальником.

— Мы немедленно отплываем, — отрывисто бросила она. — В Фанагории восстание. Горит дворец. Там мои дети и дети Митридата. Я должна спасти их.

Как всегда, слова Гипсикрат действовали завораживающе. В белом хитоне, подпоясанном золотым тонким ремешком, в шлеме, с мечом в руке она, неукротимая, напоминала статую Афины Паллады, богини войны.

Воины погрузились на корабль. Гребцы, напрягая мускулистые спины, заработали веслами. Гипсикратия, стоя на палубе, всматривалась вдаль и первой увидела алое зарево над пригорком. Дворец, любовно построенный Митридатом, где они провели не одну счастливую ночь, горел.

— О боги, помогите нам! — прошептала она, вглядываясь в темное небо с серпом равнодушного месяца. — Только не сейчас, прошу вас! Пощадите моих детей!

От волнения она едва не прыгнула в воду, когда корабль еще не пришвартовался, оттолкнула руку слуги, предлагавшего помощь, и, размахивая мечом, бросилась к дворцу. Нижний этаж пылал, охваченный огнем, были слышны лязг металла и крики раненых. Клубы едкого дыма оставляли копоть на лицах сражавшихся, делая их одинаковыми и неузнаваемыми, похожими на чернокожих людей из далеких жарких стран. Женщина, обнажив меч, высоко подняла его над головой и закричала:

— Дети мои! Где вы?

— Мы здесь! — раздался голос Клеопатры, старшей дочери Митридата. Она, как тень, возникла из дыма и потащила Гипсикратию за собой.

— Мы не должны оставлять дворец. Хорошо, что ты приехала.

— Где остальные? — спросила царица, задыхаясь.

— Артаферн, Дарий, Ксеркс, Оксатр и Эвпатра сдались в плен и позволили увести себя, — пояснила Клеопатра. — От Ксеркса я такого не ожидала. Это он решил, что так будет правильно, трусливый шакал. Седина в бороде не прибавила ему мудрости.

Гипсикратия не успела спросить, куда увели детей Митридата. Кто-то сзади схватил ее за волосы и получил страшный удар мечом.

— Гипсикратия! — заорал мужчина в грязном, закопченном хитоне, возникая перед ней, будто из царства Аида. — К нам пожаловала сама царица! Сдавайся в плен, и мы помилуем тебя.

— Этого вы не дождетесь. — Еще один смельчак пал, сраженный ее рукой.

Клеопатра, с рассеченной губой, из которой струилась кровь, смешиваясь с гарью, с восхищением смотрела на мачеху. Гипсикратия, как богиня войны Афина, одна наступала на врагов, и на ее красивом лице читались решимость и бесстрашие. Одного за другим она разила восставших меткими ударами, не обращая внимания на кровь, струившуюся из десятков ран. Женщина была и страшна, и прекрасна. Восставшие пятились от нее, как от грозного привидения. Не каждый осмеливался поднять руку на бесстрашную царицу, а она уничтожала врагов с боевым кличем. Ряды восставших таяли. Между мощными взмахами меча, блестевшего в свете пожара, Гипсикратия кричала:

— Где же вы, настоящие фанагорийцы? Как вы могли предать своего царя? Кого вы хотите посадить на его место? Этого тщедушного и честолюбивого Кастора? Опомнитесь, что вы делаете? Убьем изменников — и да здравствует настоящий царь, царь царей Митридат!

Некоторые из восставших опускали луки со стрелами, бежали с поля сражения, и, видя это и чувствуя, что вот-вот Гипсикратия добьется своего — а это означает поражение и гибель — Кастор прицелился и, выждав, когда женщина повернулась к нему спиной, пустил стрелу прямо в ее благородное сердце. Неукротимая застыла как вкопанная, повернулась к убийце, попыталась что-то сказать, но не смогла: изо рта хлынула алая кровь, и она упала на камни, опаленные пожаром. Из ослабевших рук выпал меч — ее верный товарищ, который подхватила Клеопатра.

— Вы думали, с ее смертью все закончится? — Она взмахнула оружием, и враги, решив, что с дочерью Митридата тоже нужно разделаться, стали медленно наступать на женщину. Отражая их удары, она поднималась все выше и выше, пока с высоты холма не увидела море и плывущие к берегу корабли. Клеопатра догадалась, что это корабли Митридата. Отец не мог оставить их в беде.

— Разбегайтесь, трусливые псы! — заорала она так, что ряды восставших дрогнули, и расхохоталась. — Мой отец не отдаст власть всякому сброду. Спасайте свои шкуры. Он идет мне на помощь!

Кастор, перехватив ее взгляд и увидев три корабля Митридата, указал на них приятелям, и те замешкались, дав возможность Клеопатре прорваться сквозь ряды воюющих и выйти к берегу, где ее уже поджидал военачальник Менофан. Увидев женщину, черную от копоти, с растрепанными волосами, горящими глазами и в залитом кровью хитоне, они сначала не признали в ней Клеопатру, но потом, узнав дочь Митридата, велели ей подниматься на корабль.

— Где Гипсикратия? — спросил военачальник, и Клеопатра опустила ресницы.

— Она мертва, ее убил негодяй Кастор. — Женщина приложила к сердцу тонкую руку. — Мы должны взять ее тело, чтобы достойно похоронить в Пантикапее.

Менофан бросил взгляд на охваченный пламенем дворец, на сражавшихся в дыму и, поняв, что силы не равны, что три корабля не спасут положение, покачал седой головой:

— Это невозможно.

— Как невозможно? — Клеопатра трясла его за плечи. — Мы что, оставим ее здесь? Чтобы ее благородное тело бросили на съедение хищным псам?

В тот миг силы покинули ее, и она зарыдала, как маленькая девочка, уткнувшись в широкую грудь военачальника.

— Они никогда не сделают это, — успокаивал ее Менофан, чувствуя, как увлажняются глаза, и стараясь, чтобы Клеопатра этого не заметила. — Они выдадут тело Митридату или сами похоронят ее по-человечески.

Женщина мотала головой и продолжала плакать. Менофан дал приказ к отплытию. Он не знал, не представлял, как сообщит Митридату ужасную новость.

* * *

Митридат сидел в тронном зале, поглаживая шерсть на шкуре леопарда. Шкура с оскаленной мордой и остекленевшими глазами всегда висела возле трона как напоминание о первой встрече с Гипсикратией. Местами мех протерся, уже не выглядел роскошно, но царь не променял бы его ни на какие богатства. Перебирая на шкуре потускневшие волоски, он прислушивался к шагам, ожидая, что его любимая войдет в комнату и они больше никогда не расстанутся. Когда послышался шорох, он напрягся всем телом, но понял, что это не Гипсикратия, и от страшного предчувствия забилось сердце. Благодаря проклятому дару предвидения, от которого он давно хотел отделаться, Митридат знал, что его любимой жене суждено умереть раньше его. И ненамного раньше. Если сейчас сообщат о ее гибели, то и его визит в царство мертвых к мрачному Аиду не за горами.

Тихо открылась дверь тронного зала, словно кто-то боялся принести ему мрачную новость, и израненная, в грязном изорванном хитоне вбежала Клеопатра.

— Отец… — Она бросилась к нему, рыдая, и он, приняв ее в свои объятия и сразу обо всем догадавшись, прижался к ней, вдыхая запах гари, и впервые заплакал. Не стало женщины, за которую он отдал бы все свое царство.

— Ты недолго будешь в одиночестве в царстве мертвых, — прошептал он, глотая соленую жидкость, — скоро я приду к тебе, любимая. Ты и не догадываешься, как скоро мы встретимся.

Немного придя в себя, Митридат распорядился отправить в Фанагорию к восставшим послов, выслушать их требования и — нет, уже не приказать, а попросить, чтобы они отдали тело Гипсикратии или достойно его похоронили. Гонцы вернулись ни с чем. Восставшие не собирались платить дань царю, заявили, что откалываются от Понтийского царства, но Гипсикратию похоронят достойно в фанагорийском некрополе. Лучшему резчику мрамора было поручено изготовить надгробную плиту, на которой он высек грустную надпись: «Гипсикрат, жена Митридата Евпатора, прощай!»

Дивноморск, 2017

Геннадий, заметив, как быстро закрылись глаза Ларисы, подумал, что опасное приключение явно шло ей на пользу. Она похорошела, хотя нервы, голодание и беготня должны были привести к противоположному результату. Идея отыскать сокровища полностью захватила женщину, и он был этому рад. Во всяком случае, ее больше не тревожили мысли о Стасе.

— Спи, дорогая. — Мужчина нежно прикоснулся к ее медным волосам, но она даже не пошевелилась, и Геннадий, аккуратно закрыв дверь номера, пошел искать Зураба. Тот возился на кухне вместе с женой, помогая ей готовить еду и давая наставления, сколько специй класть в блюда для постояльцев, хотя Манана в этом не нуждалась.

— О дорогой! — воскликнул он, увидев приятеля. — Как номер? Как обед? Всем ли довольны?

— Лучшего и не желали, — признался Геннадий. — Правда, скажу тебе честно, я постоялец беспокойный.

Кавказец понял его с полуслова:

— Что, кроме машины?

Быстров посмотрел в маленькое окошко на узорчатые листья инжира:

— Твой катер.

Одутловатое лицо оставалось невозмутимым:

— Проедешь до яхт-клуба, это пару километров. Я позвоню сторожу, он покажет, где ангар с моим красавцем. Надеюсь, ты его не угрохаешь?

— Ни в коем случае, — пообещал Геннадий. — Мы уйдем на рассвете. Машину я оставлю в яхт-клубе, а катер пригоню дня через три. Только, Зураб…

— Обижаешь, — процедил кавказец. — Зураб добро помнит. Ни одна живая душа об этом не узнает.

— Отлично. — Геннадий похлопал его по широкой потной спине, обтянутой белой майкой. — Сторожу позвонишь в полночь. Спасибо тебе.

Кивнув Манане, лицо которой почти полностью скрывал платок, мужчина вернулся в номер. На его удивление, Лариса не спала, просто лежала на кровати с открытыми глазами.

— Эта мысль не дает мне покоя, — призналась она, беря горячую руку Геннадия в свои потные ладошки. — Вроде прикорнула — и приснилось мне, как мы бегаем от солдат Митридата, преследующих нас за то, что хотим украсть сокровище.

— Не украсть, а вернуть, — поправил Быстров и присел рядом. — Завтра начинаем поиски. Зураб одолжил мне свой катер. Там есть подводное снаряжение. Если корабль действительно существует и покоится в том месте, мы его найдем.

Лариса прижалась к нему и вздохнула:

— Ты никого не видел?

— А кого я должен был видеть? — удивился Быстров.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Наших преследователей. Мне кажется, они сидят за каждым кустом. Наблюдают, выжидают…

Быстров усмехнулся и погладил ее по волосам:

— А зачем им наблюдать? Проще вломиться сюда и захватить нас. Нет, здесь никого нет. Это плод твоего воображения.

Женщина поежилась:

— Говорю тебе, у меня такое чувство.

— Ты ошибаешься. — Он привлек ее к себе, — Лариса, милая моя, я знаю, ты не позволишь мне говорить о своих чувствах, но все-таки скажу. Ничто не может помочь мне справиться с любовью к тебе, а ты будто ничего не замечаешь. Неужели ты так безжалостна, Лариса? Неужели у меня нет ни малейшего шанса?

Красовская покачала головой:

— Нет. И ты должен меня понимать. Я очень благодарна тебе за все, но, кроме благодарности, ничего не чувствую. Прости меня, пожалуйста. Может быть, потом…

Он нервно глотнул, усмехнулся:

— Спасибо, что дала мне хоть какую-то надежду. Но на твоем месте я бы не стал ждать. Последние события научили меня: ничего нельзя откладывать на завтра, потому что завтра нас может просто не стать.

Она вздрогнула всем телом, заморгала, заерзала:

— Ты сказал, нам ничего не грозит…

— Я сказал, что сейчас мы вне опасности, — терпеливо пояснил он, подавляя раздражение. — Сейчас — это в данную минуту. Но я не ясновидящий и не знаю, что будет потом. Вот почему на рассвете мы отправимся на поиски.

Красовская тихонько застонала:

— Боже, опять побег… Я думала…

— Странно, что тебя успокоили мои слова, — процедил Геннадий. — За нами погоня, и я не думаю, что ее отменили. Да, пока преследователей здесь нет, но мы должны опережать их хотя бы на шаг, чтобы золотой конь не ушел за границу. — Мужчина пожал ее руку — холодную как лед. Раздражение постепенно утихало, и в его голосе появились прежние ободряющие нотки. — Давай будем мужественными. А теперь постарайся уснуть, и я последую твоему примеру. Диванчик давно зовет меня в свои объятия в отличие от тебя. Спокойного сна.

Женщина слышала, как Геннадий принимал душ и как ворочался на диване. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. И теперь у нее это получилось.

* * *

Утром Ларису разбудил запах кофе. Она вскочила и накинула халат, висевший на спинке кровати. Быстров, уже умытый, рассматривал что-то на планшете. Манана, строгая, подтянутая, накрывала стол. Кроме внушительного кофейника, она принесла тарелку с тостами, сыром и колбасой.

— Спасибо, — сказал Геннадий грузинке, никак не отреагировавшей на его благодарность, и, обернувшись, увидел свою спутницу. — Как спалось?

— Чудесно! — Лариса в восхищении закрыла глаза. — Мне кажется, эта кровать — самая удобная.

Ей показалось, что после этих слов Манана чуть улыбнулась, так, слегка, уголками губ.

— Который час? На улице еще темно.

— Четыре, — отозвался Геннадий с набитым ртом. — Принимай душ и садись завтракать. На все про все у нас полчаса.

— Я не задержу. — Она скрылась в ванной, и вскоре зажурчал душ. Красовская не обманула: через десять минут она вышла, уже одетая в нелепое ситцевое платье с подсолнухами. Геннадий прищурился, оглядев ее:

— Неплохо выглядишь даже в этом. Угощайся.

— Спасибо. — Лариса сделала глоток кофе с густой пеной — именно такой капучино она любила, и хозяева словно знали об этом. — Значит, путешествие продолжается.

— Продолжается. Зураб и тут помог нам, — не без гордости заявил Быстров. — Видишь, сто друзей иметь действительно лучше.

Красовская откусила кусочек румяного тоста.

— Это верно. Стас тоже так считал.

— Но не мог похвастаться их количеством, — с удовольствием констатировал Геннадий. — С кем он дружил, кроме меня? Мне это неизвестно.

— Ладно. — Лариса допила кофе и встала. — Пойдем.

В дверь постучали настойчиво, требовательно. Послышался громовой голос Зураба:

— Ну где вы там? Карета подана.

— Идем, — откликнулся Геннадий, и вскоре они с Ларисой стояли возле старенького внедорожника кофейного цвета.

— Эта колымага заводится и летит, как антилопа, — сказал Зураб, комично подтверждая жестами каждое слово. — Не смотри, что видок у нее не первой свежести. Сам знаешь, своему другу я никогда бы не подсунул дерьмо. Мамой клянусь.

— Верю, — кивнул Быстров и залез на водительское сиденье. — Акваланги в порядке?

— Да, в каюте катера, ты знаешь, — кивнул грузин. — Сторож предупрежден. — Он помог Ларисе сесть рядом с Быстровым и оскалился, показав большие желтые зубы. — Ну, дорогие, желаю успеха и не прощаюсь. Уверен, у вас все будет хорошо, и вы еще навестите дядю Зураба.

Мужчины пожали друг другу руки, и внедорожник тронулся с места. Кавказец не обманул: машина летела как птица, легко набирая скорость. Ларису немного укачало, и она задремала, проснувшись только тогда, когда Геннадий потряс ее за плечо:

— Вставай, соня. Мы приехали.

Красовская выглянула в окно. Внедорожник въезжал в ворота с табличкой «Яхт-клуб». Сухонький старичок с клинообразной бородкой доброжелательно махнул рукой:

— Зураб предупредил.

— Катер вернем дня через три, — бросил ему Геннадий. — Он в курсе.

— Машину ставьте сюда, — распорядился старичок, направляя автомобиль на стоянку. — Видимо, заберете красавца тоже дня через три?

— Все верно. — Лариса заметила, что Быстров выглядел озабоченным и нервничал, но не удивилась. В конце концов он тоже не железный, хотя и мужчина в отличие от нее. — Где ангар?

Господин с клинообразной бородкой повел их по причалу.

— Вот и он.

Железные ворота оказались уже открытыми, и Быстров кивнул Красовской:

— Залезай.

— Счастливо прокатиться. — Старичок улыбнулся. — Только не потеряйте эту машинку. Зураб ею так дорожит!

— Не потеряем. — Геннадий отвечал растерянно, словно думал о чем-то очень важном, и Лариса погладила его по плечу:

— Волнуешься?

— А ты как думаешь? — Руки его тряслись, когда он пытался завести катер. — Черт, ну почему он не заводится? Неужели этот олух Зураб не залил горючее?

— Он бы вспомнил об этом. — Красовская прислонилась к нему, стараясь его успокоить. — Не волнуйся. Ты всегда хорошо разбирался в технике. Так говорил Стас.

— Стас, Стас, вечно этот Стас. — Геннадий стукнул по мотору, и он заурчал. — Ты смотри, сработало…

Он аккуратно вывел катер из ангара, и они полетели по водной глади, не потревоженной даже рябью. Солнце только пробуждалось ото сна, окрашивая горизонт в розовый цвет.

— Я хотела спросить. — Лицо Геннадия было таким злым и озабоченным, что женщина боялась лишний раз побеспокоить его. — Откуда ты знаешь, куда нам нужно плыть? Мы знаем место только примерно, для более точного определения нужны навигационные приборы или карты.

— Допустим, я все уже вычислил, иначе какого черта поперся бы с тобой в открытое море, — процедил Быстров.

— Хорошо, ты молодец. — Лариса взлохматила волосы. — Еще один вопрос, пожалуйста. Ты уверен, что мы справимся вдвоем?

— Я уже ответил. — Геннадий словно выплевывал слова. — Все под контролем. Иначе какого черта…

— Я все поняла, не ругайся. — Женщина присела в уголке, поджав ноги.

Минут двадцать катер несся по совершенно пустому водному пространству, не было даже одиноких лодок рыбаков. Лариса снова почувствовала себя маленькой и одинокой. Быстров, вероятно, поглощенный предстоящим событием, отстранялся от нее, и женщина видела: она уже не вдохновляла его, а раздражала.

Когда на горизонте, все больше бледневшем с восходом солнца, показались очертания яхты, Красовская улыбнулась, с завистью подумав о ее пассажирах. Наверняка это богатые люди, которые путешествуют по морю с комфортом. Им неведомо безденежье, одиночество, отчаяние. Впрочем, почем знать… Говорят, богатые тоже плачут. Катер все ближе подбирался к яхте, и Лариса залюбовалась ею. Она немного понимала в них и сразу определила, что эта белоснежная красавица — крейсерская яхта, оснащенная мощным мотором и предназначенная для передвижения по морю.

— Какая… — Красовская хотела сказать, что яхта прекрасна, но осеклась. Геннадий пришвартовывал катер к боку белоснежного чуда, называвшегося «Анастасия».

— Ты… Ты что делаешь? — Почуяв неладное, Лариса поднялась, бросилась к нему, сжав кулаки, и остановилась как вкопанная, увидев женщину в белом летнем платье, подходившую к мостику. Она помахала Быстрову полной обнаженной рукой, и Геннадий ответил.

— Здравствуй и ты, — обратилась она к Ларисе. — Ну что стоишь, как мумия египетская? Проходи.

Красовская схватилась рукой за сердце, колотившееся, как муха, запутавшаяся в паутине.

— Милена? Что ты здесь делаешь?

— Узнаешь в свое время. А пока поздоровайся с Вадимом. У нас тут все запросто, по-семейному. — Родственница хихикнула. — Вадим, оторвись от чтения и подойди сюда.

Красовская перевела взгляд на шезлонг, стоявший возле борта. На нем безмятежно растянулся Вадим, грея свой двойной подбородок.

— Здравствуй, вот и встретились. В последний раз…

Что-то угрожающее звучало в его голосе, и Лариса, сделав глубокий вдох, прыгнула в лазурную воду. Она постаралась нырнуть как можно глубже и плыть под водой до тех пор, пока хватит воздуха, но кто-то ударил ее по голове, потянул вниз и не отпускал, пока она не потеряла сознание.

* * *

Красовская очнулась, увидев себя на кровати, скорее койке, заправленной белой простыней, напомнившей ей белье в психбольнице, в пустой комнате с занавешенными плотными белыми шторами окнами. Пол под койкой покачивался, и женщина поняла, что яхта отправилась в плавание. Она приподнялась на кровати, тихо и жалобно скрипнувшей, опустила ноги на холодный пол и прошептала:

— Господи!

За крошечным иллюминатором синело море с белыми барашками. Красовская бросилась к нему, как к спасательному кругу. Бежать, бежать! Если они недалеко от берега… От иллюминатора неведомая сила толкнула ее к двери и, к ее удивлению, она оказалась незапертой. Не веря своему счастью, Лариса, стараясь ступать неслышно, вышла в коридор и осторожно поставила ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей на палубу. Громкие голоса остановили ее.

— Ты полагаешь, там действительно что-то есть? — Вадим, как всегда, хотел ясности.

Быстров ответил не задумываясь:

— По счастью, хозяин нашего предприятия — человек более чем обеспеченный. В нашем распоряжении имеются первоклассные технологические новинки двадцать первого века: мощный магнетометр, устройства для определения плотности вещества, самый лучший из поступивших в продажу гидролокаторов. Короче говоря, если корабль, который мы ищем, и в самом деле лежит где-то поблизости на морском дне, мы непременно его найдем.

Лариса, преодолев страх, поднялась выше. Стоя на предпоследней ступеньке, она видела палубу и сидевших за столом людей. Перед ними стоял компьютер, и Геннадий нажимал клавиши. На большом мониторе вдруг возникло морское дно. Его рельеф обозначался различными оттенками коричневого и песочного цветов. Каменные выступы были светлее, и, вглядевшись в них, Геннадий предположил:

— Ребята, кажется, это затонувшее судно. Его борта выделены зеленым.

— Как можно быть в этом уверенным? — недоверчиво поинтересовалась Милена.

— Для неверующих — маленькая лекция. — Мужчина повернулся к небольшому прибору, напоминавшему мобильный телефон с дисплеем. — Это магнитометр. Деревянные части кораблей содержат в себе определенное количество железа, что дает возможность с его помощью определить их точное местонахождение. Но это еще не все. У нас есть и гидролокатор, который позволяет получить запись рельефа морского дна на мониторе, что вы и видели.

Вадим прильнул к монитору.

— Ты прав, — быстро сказал он. — Я предлагаю начать готовиться к погружению прямо сейчас. Ты сказал, на яхте ребризеры с электронным управлением, и мы сможем находиться под водой до шести часов. Ты ведь умеешь пользоваться дайверским снаряжением?

— Конечно, умеет, — вставила Милена. — Давайте скорее работать. Николаев должен позвонить сегодня вечером, а у нас еще уйма дел.

— Верно, — согласился Геннадий и вдруг, вскочив со стула, бросился к лестнице — укрытию Ларисы. Она и не думала прятаться. Зачем? Куда? Они были будто изолированы от мира, от мира нормальных людей, которые могли защитить ее.

— Наша красавица пришла в себя. — Быстров, грубо схватив ее за руку, выволок на палубу. — Что ж, тебя как раз тут и не хватало. Думаю, ты достойна присутствовать на заключительном акте спектакля под названием «Митридат».

— Да, я должна присутствовать, чтобы узнать правду, — прошептала женщина, кусая губы. — Как я понимаю, вы все принимали участие в спектакле, разыгрываемом у меня на глазах. Может быть, расскажете?

— О чем? — поинтересовался Геннадий, снова усаживаясь на плетеный стул и закидывая ноги на столик. — Задавай вопросы, я удовлетворю твое любопытство.

Красовская хрустнула длинными пальцами с неухоженными ногтями.

— Расскажите, как вы убили моего мужа.

Геннадий усмехнулся и подмигнул супругам:

— Смотрите, она догадалась! А я-то всегда считал ее недалекой красоткой, короче, дамочкой без мозгов, какие в изобилии наводняют курортные городки.

Лариса пожала плечами:

— Каждый судит по себе. Я слушаю тебя. Хотя картина начинает проясняться и без твоих подсказок. Ты привел Стаса на яхту почти в бесчувственном состоянии. Только я не знаю, был ли это алкоголь или что-то другое, и почему допрос сторожа ничего не прояснил.

— Какая проницательность, — изрек Быстров и поскреб подбородок, заросший щетиной. — Это делает тебе честь. Да, я притащил Стаса на яхту, а перед этим в кафе подлил ему в чай изрядную долю снотворного. Изрядную, то есть смертельную, понимаешь? Благо кафешка находилась рядом, ты ее знаешь, забегаловка «Три карася». Потом поволок его тело на яхту, все сторожа там — жуткие пьяницы. И верно, какой нормальный человек станет работать за грошовую зарплату? Мне ничего не стоило сыграть пьяного, презентовать сторожу якобы недопитую бутылку коньяка, тоже со снотворным, только не в роковой дозе. Мне позарез нужны были его показания. На яхте я подождал, пока твой муженек впадет в кому, потом изуродовал его лицо и вывел яхту в море. Прогноз обещал сильный шторм, волнение было около двух баллов. Но я прекрасно плаваю, а посему, направив яхту в сторону скал, бросился в море, прихватив спасательный круг (его отсутствие никому не показалось странным), доплыл до берега, переоделся и через три часа снова пришел в эллинг, якобы забрать друга. Сторож мирно спал, его пришлось будить. Разумеется, он подумал — и я его в этом убедил, — что мой друг вышел в море.

— Ты действительно считался его другом. — Лариса сделала ударение на последнем слове. — А убил его из-за пергамента. Неужели конь Митридата стоит человеческой жизни?

— Разумеется, — спокойно ответил Быстров, глядя на нее невинными глазами. — Два миллиона евро что-то да стоят. Жаль, что я не выудил у Стаса, где он хранит документ. Пришлось задействовать всю вашу семью. Даже тебя…

Красовская перевела на Милену воспаленный взгляд:

— А как могла ты, его сестра…

Родственница почмокала толстыми красными губами:

— А знаешь, смогла. Когда мне позвонил Геннадий и попросил во что бы то ни стало заставить тебя расстаться с каким-то клочком пергамента за хорошие деньги, я долго не раздумывала. У меня, между прочим, подрастает сын. Кроме того, нужно было делать операцию на сердце, расширять жилплощадь. Если бы ты не упрямствовала в продаже документа, все прошло бы гораздо безболезненнее.

Лариса щелкнула пальцами, горько улыбаясь:

— Теперь я все поняла. Муж неоднократно давал тебе ключи от квартиры и дачи. Ты сделала дубликаты, возможно, так, на всякий случай, не догадываясь, что ими придется воспользоваться. И в один прекрасный день они пригодились. Это ты вынесла из квартиры брата всю наличку, которая, естественно, находилась в шкафу в шкатулке, потом, покумекав, прихватила ценности с дачи. Тебе позарез нужно было, чтобы я рассталась с документом, оставшись без денег. — Она подошла к ней, с неприязнью посмотрев в круглое лицо: — А кто же изображал Стаса? Кто воздействовал на мою психику?

— Актер местного театра, который за деньги готов был сыграть хоть Гамлета, — произнесла Милена нехотя. — Мы объяснили, что нужно делать. Именно он, загримированный под Стаса, поджидал тебя на даче, именно он сидел возле дома и мелькал в толпе, когда задавили профессора. Серебристая машина, кстати, — наш ему подарок.

— Вы хотели сломать меня выстрелом и тюрьмой, свести с ума, чтобы положить в психушку (что и было сделано), выведать, где пергамент, а потом либо уничтожить, либо объявить недееспособной и оставить гнить в стенах больницы до конца дней, — выдохнула Лариса. — Здорово придумано. А когда даже под гипнозом я почему-то не раскололась, ты вступил в игру, якобы спасая меня, и добился своего: я рассказала о документе. А кто же убил Притулу, или как его там? Кто задавил Зенина? Гена, неужели ты докатился до такого?

Быстров отвел глаза, но только на секунду. Понятие «совесть» улетучилось при мысли о гонораре за сокровище.

— Зачем я? На примете был один киллер…

— Скажи, а антикварная мафия действительно охотилась за мной? — спросила Лариса. — Или я чуть не попалась на вашу удочку?

— Антикварная мафия держала под контролем наши действия, — вдруг подал голос Вадим. — Откуда бы взялся такой гонорар — два миллиона евро? Сама виновата, что не захотела продавать за миллион. — Он повернулся к Геннадию: — По-моему, мы заговорились. Пора начинать работать. Ты не забыл, что нас ждут к вечеру с находкой? Кстати, ты действительно все хорошо просчитал?

— Я просчитал самое главное. — В руке Геннадия появился пистолет. Милена и Вадим отпрянули к борту яхты.

— Два миллиона плохо делится на три. — Он усмехнулся, направил пистолет на Вадима и выстрелил. Муж Милены упал на палубу яхты, обагряя ковер своей кровью. Милена молитвенно сложила руки:

— А на две части? На две, Гена? Это по миллиону евро каждому.

— Тоже не делится, — спокойно отозвался Быстров. — Ты и твой муженек почти ничего не делали и такую сумму не заработали. Так что прощай. Говорят, браки заключаются на небесах.

Секунда — и Милена упала рядом с Вадимом.

— Как считал герой О. Генри, акула Додсон, помнишь? Боливару не снести двоих. А троих тем более. — На ее удивление, он выкинул пистолет в море. — Кстати, никакого корабля тут нет, я их обманул. По моим подсчетам, он значительно дальше, и меня там ждут. Одного. Ты можешь быть свободна.

— Свободна? — Красовская подошла к борту, стараясь не смотреть на посиневшее лицо Милены. — Это ты называешь свободна? Как же я доберусь до берега?

— Надеюсь, никак, — усмехнулся Быстров. — Если не произойдет какое-нибудь чудо. Но чудеса случаются очень редко, во всяком случае, сегодня вряд ли. Ну вперед, дорогая, я тороплюсь. Может быть, тебе придать ускорение?

Лариса подняла глаза к небу. Оно было безоблачным, голубым, безмятежным. Солнце светило и грело во всю мощь — в сто сорок солнц, — и Красовская поняла, что шансов у нее нет. Берега не видно. Сколько ей придется плыть, знает один бог. А потом она обессилеет без воды и еды, и произойдет это очень скоро, уж солнце постарается.

— Да иди ты уже! — Быстров подтащил ее к мостику и столкнул вниз. Прохладная вода на миг освежила, придала силы, и Лариса с наслаждением погрузилась в нее с головой. Яхта зашумела, заурчала, будто прощаясь, и, рассекая волны, пошла на север со страшным грузом на борту. Наверное, Геннадий позже избавится от трупов. Впрочем, до этого ей нет никакого дела.

Вздохнув и выплюнув соленую воду, она медленно поплыла на юг, во всяком случае, ей так казалось, что на юг и к берегу. Мокрые медные волосы жгло солнце, словно мстя ей за какую-то обиду. Минут через пятнадцать правую ногу свела судорога, женщина начала терять сознание. Могучее светило сделало свое дело — солнечный удар. На секунду Лариса отключилась, но, погрузившись в воду с головой, снова пришла в себя и, собрав все силы, перевернулась на спину. Пусть обожжет лицо, это несмертельно. Она плыла еще с полчаса, больше или меньше — трудно сказать, в затуманенном мозгу одна картинка сменялась другой, и когда послышался шум мотора, ей показалось, что у нее начались галлюцинации.

— Стас, — прошептала она, — это ты?

Ее подхватили чьи-то сильные руки, протолкнули вперед, и вскоре она почувствовала, что лежит на чем-то твердом.

— Лариса, Лариса, очнись, я прошу тебя! — Знакомый голос, но не голос Стаса, больно отдавался в ушах, боксерским ударом бил по раскалывавшейся голове. — Лариса, это я, Сергей Никитин. Все хорошо, ты спасена.

— Сергей! — Красовская силилась поднять руку, но у нее не получалось. — Как ты меня нашел?

— Потом, милая, все потом, сейчас попей воды и отдыхай. — Он поднес к ее губам бутылку. Она отодвинула ее и выдохнула:

— Быстров, он там, на яхте, он убил Милену и Вадима.

— Он не уйдет, — пообещал Никитин, прежде чем женщина потеряла сознание.

Глава 18

Смерть Митридата, I век до н. э.

Смерть любимой женщины сильно подкосила Митридата, и оказалось, что он сделан не из железа, а из плоти и крови. Царь словно потерял интерес к жизни, в глазах больше не было блеска, он постарел, и его подданные уже не слышали заразительного смеха своего господина. Самые красивые женщины пытались поднять его настроение, но лишь раздражали царя, и он гнал их прочь, приказывая не пускать их в его покои. Евнух Ксан с двумя своими друзьями каждый день сообщал Митридату, что происходит в его царстве. Новости были неутешительными. Царь терял свои укрепления одно за другим. Под влиянием смелого поступка фанагорийцев Херсонес, Феодосия, Нимфей, города, очень удобные в военном отношении, объявили себя самостоятельными. Евнух Ксан посоветовал ему породниться со скифами, отдав их вождям в жены своих красавиц-дочерей.

— Скифы пришлют тебе большое войско, господин, — увещевал он Митридата, склоняясь к нему. — Благодаря им ты возвратишь свои владения.

Это звучало заманчиво, и отчаявшийся царь отправил дочерей с евнухами к скифам, приказав пятистам воинам проводить их. Однако и тут Митридат потерпел поражение и столкнулся с предательством, преследовавшим его на каждом шагу. Он не зря давно не доверял своим воинам, боясь, что при удобном случае они перебегут к римлянам. Так и случилось. Едва скрылся из вида царский дворец, бойцы убили евнухов, потому что давно ненавидели их за влияние на царя, а девушек отвезли к Помпею.

Узнав об этом, Митридат понял, что лишился не только детей, но и царства. Нет, не видать ему союза со скифами, нужно действовать по-другому. Может быть, организовать поход к кельтам, подружиться с ними, дойти до Италии, где присоединить к себе тех, кто ненавидит Рим? Ведь именно так поступил и Ганнибал, воюя в Испании!

План соединиться с кельтами был неплохим, однако войско и военачальники скептически относились к такому решению. Идти за тридевять земель, чтобы победить тех, кого они не могли победить на своей земле и кого никто не мог победить, — все это казалось безумием. Даже преданный полководец Менофан, первый друг и советчик царя, после убийства евнухов стал распространять слухи, что вконец уничтоженный смертью жены Митридат ищет достойное место, чтобы достойно умереть. Но стоит ли им повиноваться ему, если предприятие заранее обречено на поражение?

Фарнак прислушивался к разговорам, как дымка, окутывавшим дворец, и размышлял, как поступить. С одной стороны, он всегда был любимчиком отца, и тот обещал ему власть. Но с другой — власти можно лишиться, если Митридат пойдет на римлян. Разумеется, Помпей разобьет последние силы отца. А тогда — прощай, Понтийское царство и прощение римлян! Немного подумав, Фарнак собрал немногочисленное войско — всех, кто был недоволен политикой Митридата, — и собирался выступить против отца.

Царь вошел в его комнату в тот момент, когда мужчина вкладывал меч в ножны. Верные воины ожидали его за дворцом, готовясь в любой момент поддержать своего предводителя.

— Что ты делаешь, сынок? — Голос Митридата был спокоен, на лице не читалось волнение. — Готовишь против меня заговор? Скажи, сынок, чем я заслужил такое отношение? Неужели тем, что любил тебя больше остальных детей?

Фарнак покраснел, опустил голову, но тут же вспомнил, что он сын своего отца и не собирается просто так сдавать позиции.

— Отец, я не знаю, что затмило твой разум, — начал он и все же не мог сдержать волнения. Красные пятна полыхали на щеках, как костры. — Ты собираешься совершить самую большую глупость в своей жизни. Это приведет к тому, что Понтийское царство перестанет существовать.

Митридат вздохнул и посмотрел на него, как на несмышленыша.

— Когда-то такие слова говорила мне твоя бабка Лаодика, — усмехнулся он, — даже готова была отравить меня, родного сына. Ее окружал целый штат царедворцев, считавших себя ужасно умными. И что же получилось? Мое царство значительно расширилось, и я стал одним из первых в мире, многократно громивших римлян.

— Теперь все не так… — попытался оправдаться Фарнак, но Митридат, помрачнев, взял его за локоть.

— Извини, сынок, но я не намерен продолжать беседу с предателем, — проговорил он с пафосом. — Каждый, кто предавал меня, был казнен. Мне очень жаль, но тебя ждет та же участь. Завтра на рассвете ты и твои соучастники будут казнены. Мои люди схватили их, подвергли пыткам, и они все рассказали. Мне не нужен такой сын, Фарнак. Пока ты рядом, я буду бояться, что ты воткнешь мне нож в спину.

Мужчина открыл рот, однако ничего не произнес. Он понимал, что отец прав. Он и сам не потерпел бы предателя в своем доме.

Митридат кивнул стражникам, ждавшим возле двери, и они увели Фарнака. Отец с болью глядел ему вслед. Как же так? Одно дело — Ксифар, воспитанный матерью в ненависти к отцу, но Фарнак, его мальчик, его любимый сын! Проклятое стремление к власти, проклятые деньги! Он опустился на персидский ковер и закрыл лицо руками. Подстриженные до плеч волосы совсем побелели от пережитых волнений. Когда-то он стремился к власти, бежал от матери, не щадил родных и близких, а сейчас, казалось, отдал бы все за улыбку любимой женщины, за ее детей, которых римляне проведут по площади как пленников. Над его детьми будут насмехаться, кидать в них камни, обзывать непотребными словами! А он сидит, немощный, и ничего не может сделать.

Персидский ковер заглушил шаги Менофана. Он присел рядом со своим господином, как со старым другом, нуждавшимся в поддержке.

— Ты приказал казнить заговорщиков вместе с Фарнаком? — спросил полководец мягко и потрогал курчавую русую бороду. — Извини, что вмешиваюсь в ваши семейные дела, но я бы не стал этого делать.

Митридат быстро обернулся к нему. Мутная слеза стекала по глубокой морщине, оставляя след в складках.

— Я всегда казнил предателей. — Громкий голос царя напоминал воронье карканье. — И Фарнак — не исключение.

— Твои руки по локоть в крови собственных детей и жен, — осторожно заметил Менофан. — Я считаю, хватит кровопролития. Все же это твоя плоть и кровь. Кроме того, предательство Фарнака — следствие войны. Вспомни, он всегда боготворил тебя в мирное время. Пощади его, и сам почувствуешь облегчение.

Митридат закрыл глаза. Вспомнился Кавказ с высокими неприступными горами, пещера, храм Диониса, жрец Адамант, однажды сказавший ему:

— Твоя сила уйдет тогда, когда ты пощадишь врага.

Что, если Фарнак и есть тот, кто приблизит его смерть? Впрочем, что ее приближать, она и так близко. Золотой конь с камнем бессмертия покоится где-то на дне моря. У него нет больше бесценного дара. Так пусть Фарнак остается в живых.

— Ты прав, Менофан. — Сказав это, Митридат почувствовал облегчение, как будто с плеч упал земной шар. — Мы казним всех, кроме Фарнака. Надеюсь, он одумается. Ступай и освободи его. А через три дня выступим в поход.

Менофан встал и низко поклонился царю.

— Я знал, что ты мудрейший из мудрейших! — воскликнул он и побежал сам освобождать царевича, чтобы сообщить ему радостную новость. Когда мужчину выпустили из темницы, Фарнак лишь равнодушно посмотрел на полководца и пожал плечами.

— Если бы ты объяснил отцу, что поход не нужен, я был бы тебе более благодарен, — буркнул он и зашагал в сторону дворца. Пройдя несколько десятков метров в темноте, Фарнак оглянулся. Менофана нигде не было видно. Мужчина свернул влево, к шатрам. В них располагались римские перебежчики, дезертиры. Именно они, услышав о походе в Италию, испугались больше всех. Еще бы! Помпей, взяв их в плен, казнил бы, не став слушать никаких объяснений. А в том, что Помпей разобьет разношерстное войско некогда могучего Митридата, никто из них не сомневался. Римские колесницы легче и маневреннее, римские корабли прочнее, римские легионеры лучше обучены. Вот почему несколько человек сразу поддержали Фарнака в заговоре против отца и сейчас ожидали казни в темнице. Остальные затаились до лучших времен и оказались правы. Сын Митридата вошел в первый шатер, сразу погрузившись в мрак, и оступился, споткнувшись о чье-то тело.

— Валерий! — прошептал Фарнак, и высокий плечистый воин, приподнявшись, стал вглядываться в темноту. — Валерий, я жду тебя на улице. — Сын Митридата выскользнул из шатра, чтобы не разбудить остальных. Плечистый юноша вскочил и последовал за ним.

— Фарнак? — с удивлением спросил он, когда свет полной луны упал на лицо мужчины. — Разве тебя не бросили в темницу?

— Отец простил меня. — Фарнак опустил глаза, словно этот поступок казался ему постыдным. — Но я не отказался от своего замысла. Мы не пойдем на Италию, если я захвачу власть.

Валерий сорвал сухую былинку и сунул ее в рот, между зубами.

— Митридат теперь начеку, — проговорил он. — У тебя ничего не получится.

— Если вы по-прежнему на моей стороне, то все получится, — твердо ответил Фарнак.

— Ты еще спрашиваешь, с тобой ли мы? — усмехнулся Валерий. — Кажется, у нас нет выбора. В Италию мы не пойдем.

Фарнак задышал часто и прерывисто. Он снова был на шаг от власти.

— Поднимай воинов, окружайте дворец, — приказал он. — Я пробегусь по домам знатных горожан и ремесленников, недовольных правлением моего отца. Сегодня или никогда.

Валерий улыбнулся.

— Все сделаю, господин.

Господин! Это польстило Фарнаку. Валерий не сомневается, что у него все получится. Значит, получится.

Через полчаса огромный дворец великого царя был окружен войсками, горожанами и моряками. Митридат, невольно оказавшийся пленником в своем доме, услышал нестройные голоса:

— Фарнак — царь, Фарнак — царь!

Это его не удивило и не испугало. В душе он не верил, что его прощение изменит Фарнака. Как говорят, горбатого могила исправит. В сопровождении верного Менофана Митридат вышел на балкон, погрузившись, как в волны, в гул голосов.

— Что вы хотите? — крикнул он в беснующееся море.

— Фарнака — царем! — ответили ему люди, совсем недавно считавшиеся его подданными. — Отдай власть сыну. Хотим, чтобы царем был молодой вместо старого, отдавшегося на волю евнухам, убившего уже многих своих сыновей и друзей.

— Вы считаете, что такой человек, как мой сын, сможет управлять огромным царством? — спокойно поинтересовался Митридат. — Может, ему следует поучиться еще какое-то время? Я готов передать ему власть, я всегда это говорил и останусь верен своему слову. Но еще рано. Мы должны пойти на римлян. Пусть войско поведет Фарнак и проявит себя хорошим полководцем. Молодость и мудрость — разные вещи. Вы получите молодого царя, но будет ли он мудрым?

Толпа завыла от гнева.

— Мы не пойдем на Италию! — крикнул кто-то хрипло. — Скорее убьем тебя и твоих халдеев!

Митридат вздохнул и окинул пристальным взглядом улицы Пантикапеи. Городская площадь была освещена более обычного, и он понял, что там совершается какое-то действо. Потом факельное шествие двинулось к дворцу, и он разглядел Фарнака, сидевшего в большой колеснице. На его голове что-то развевалось, и царь увидел кусок папируса. Вероятно, его сына короновали таким образом за неимением диадемы. А папирус, наверное, взяли в ближайшем храме. Нервно глотнув, Митридат воздел руки к небу, возопив:

— О боги! Пусть мой сын когда-нибудь переживет то, что довелось пережить мне!

Толпа заулюлюкала, заперхала. Фарнак подъезжал к дворцу с видом победителя. Царь, закрыв лицо руками, побежал в тронный зал. Верные слуги и царедворцы ждали его у трона, высеченного из цельного куска огромного камня. Менофан, склонившись перед господином, хотел что-то сказать, но Митридат остановил его:

— Не надо. Мои верные друзья, не говорите ничего. Сегодня я проиграл. Видимо, мое время кончилось. Гипсикрат зовет меня к себе, и я не могу и не хочу сопротивляться богу смерти. Прошу вас, оставьте меня одного, идите к Фарнаку и служите ему так же честно, как служили мне.

— Мы не оставим тебя, о великий царь! — В голосе Менофана слышались слезы, и Митридат обнял его.

— Не перечьте мне, друзья. Сын принимает в наследство великую державу, и ему понадобятся помощники — умные, мудрые, верные и бесстрашные. Несмотря на то что Фарнак предал меня, я болею за него душой, за него и за свое государство. Помогите моему сыну. Это моя последняя просьба. А сейчас уходите. Идите к Фарнаку.

Верные друзья не двигались с места, и царь громко закричал:

— Я приказываю! Я так хочу!

Медленно, один за другим, они скрывались за дверью. Митридат опустился на колени, закрыл лицо руками и зарыдал. Перед его глазами проносились картины счастливых мгновений жизни. Вот он с Тирибазом, Моаферном, Сисиной идет по горным тропам, пьет воду из быстрых речек, убивает медведя. Верные друзья давно в могиле, он воздал им поистине царские почести на похоронах. Скоро они встретятся и о многом поговорят.

Ему почудились легкие шаги, шелест материи. В свете факела блеснул золотой пояс.

— Гипсикрат, любовь моя! — прошептал царь. — Я иду к тебе!

Он раскрутил рукоятку меча, где вот уже несколько месяцев прятал сильный яд. Расставшись с конем и камнем бессмертия, царь царей верил, что теперь уязвим для такого снадобья. Это самая легкая смерть. Тонкой белой рукой, покрытой седыми волосками, Митридат взял со столика чашу с виноградной кистью — чашу своего отца. В ней остался глоток вина — царь не допил его за обедом. В пурпурную жидкость он плеснул зеленую субстанцию, размешал и поднес к губам.

— Отец, подожди! — В тронный зал ворвались две красавицы-дочери — Митридатис и Нисса, сосватанные за королей Кипра и Египта. — Отец, ты хочешь уйти?

Высокая темноволосая Митридатис, похожая на свою мать, армянку Серу, обняла старика.

— Возьми нас с собой. Тебе ведь прекрасно известно, что Фарнак отошлет нас к римлянам. А мы не желаем быть пленницами.

Митридат помрачнел:

— У вас вся жизнь впереди. Это моя кончена. Фарнак выдаст вас замуж. Вы ему не нужны, ему нужен мой трон.

Белокурая Нисса обняла его колени:

— Отец, мы не отстанем от тебя, пока ты не исполнишь нашу просьбу. Неужели тебе легче будет умереть с мыслью, что твои любимые дочери стали римскими наложницами? — Ей удалось забрать кубок из ослабевших рук Митридата, и девушки приникли к нему. Яд подействовал быстро — обе бездыханными упали на персидский ковер.

Митридат тыльной стороной ладони вытер холодный пот, допил терпкое вино и сел на трон, ожидая смерти, потом встал, долго ходил по комнате, но не чувствовал ухудшения состояния. Он оставался неуязвим для яда, и кто был в этом виноват — Сисина или Адамант, — не имело значения. Судорожно вздохнув, царь вышел из зала в коридор.

Начальник галлов Битоит, один из верных подданных Митридата, все не мог покинуть дворец и уйти к новому царю. Переминаясь с ноги на ногу, он дежурил у тронного зала. Царь бросился к нему и обнял. В больших голубых глазах стояли слезы.

— Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, — сказал он воину, — но самая большая мне будет помощь, если ты теперь закончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведенным в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны! Я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда — неверности войска, детей и друзей — я не предвидел, я, который предвидел все другие яды и сумел от них уберечься.

Битоит почувствовал жалость к царю и обнажил меч… Потом, на негнущихся ногах, покачиваясь, он вышел из дворца. Фарнак с повязанной папирусом головой бросился к нему:

— Что отец?

Битоит задыхался:

— Он мертв… Как и ваши сестры… Они в тронном зале.

Он ожидал, что на лице Фарнака, будто вырезанном из мрамора, появится улыбка, но этого не произошло. Опустив голову, царевич вошел во дворец, пробрался в тронный зал и опустился на колени возле трупа отца. Сколько он так бы просидел — кто знает? Валерий, ставший доверенным лицом Фарнака, силой оттащил его от тела через час.

— Ты теперь царь, — резко сказал он, — и негоже лить слезы, как нежная девушка. Мой тебе совет — отправь отца римлянам. Этот подарок они никогда не забудут.

Фарнак отнял руки от бледных щек:

— Отправить его римлянам? Да ты в своем уме?

— Мои соотечественники похоронят его по-царски, в вашей родовой гробнице в Синопе, — уговаривал его воин.

— Дай мне еще немного побыть с ним. — Фарнак как-то по-детски всхлипнул. — Я любил его, это был настоящий царь. Мне до него далеко.

— Не более получаса, — отозвался Валерий.

Дождавшись его ухода, Фарнак пригласил к себе верных подданных отца. Вскоре из дворца вынесли ящик, и траурная процессия направилась к уже снаряженному кораблю.

— Я прошу передать Помпею, чтобы он не открывал ящик и не выставлял тело отца на обозрение, — приказал он триерарху. — В сундуке сокровища, это еще один подарок. Я надеюсь на мир между Великим Римом и Понтийским царством.

Триерарх низко поклонился новому царю:

— Все передам, господин.

Паруса наполнились ветром, и корабль медленно отошел от берега. Фарнак долго глядел ему вслед, надеясь, что его новые союзники достойно проводят в последний путь великого человека. И не ошибся. В Риме устроили двенадцатидневные празднества, благодаря богов за чудесный подарок. Сам Цицерон произносил высокопарные речи, восхваляя и Митридата, и Гнея Помпея. И это было самое убедительное свидетельство величия царя царей.

Дивноморск, 2017

Лариса сидела на больничной кровати, порозовевшая, улыбавшаяся. Майор примостился рядом на стуле, держа ее руку в своей, и рассказывал:

— Мы сделали вид, что упустили его у супермаркета. После этого он почти не таился, и ваше местоположение было легко вычислить. Правда, местные власти долго не хотели давать нам катер или вертолет, и это чуть не стоило тебе жизни.

— Я сделала большую глупость, не поверив тебе, когда ты позвонил. — Красовская покраснела. — Дура я, взрослая дура! Ну не доверяешь — не доверяй никому. Никому — это слово написал мой муж. А я доверилась…

— Многие на твоем месте поступили бы точно так же, — успокоил ее Никитин. — Геннадий был не кем-нибудь, а лучшим другом Стаса. Но где начинаются деньги, там кончается дружба.

— Вы поймали его? — Теперь пришел черед прятать глаза Сергею.

— К сожалению, нет. Мы обнаружили пустую яхту с трупами на борту. Думаю, его перехватили черные антиквары, как называют этих мафиози. Жаль, если им удалось отыскать сокровище.

Красовская погладила его руку:

— Я сделала глупость и чуть не расплатилась за нее жизнью, — сказала она и грустно улыбнулась, — если бы я слушала тебя, вы бы задержали его раньше, а Милена и Вадим остались бы живы. В этом есть моя вина, и не нужно возражать. — Она увидела, что Никитин открыл рот, чтобы сказать пару слов в ее оправдание. — Но что касается сокровища… Золотого коня Митридата… Секрет бессмертия… Они никогда его не найдут. Пергамент, расшифрованный нами, не подсказка. Вернее, подсказка для более образованных людей, чем мы.

Никитин подался вперед, его глаза загорелись неподдельным интересом:

— Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, мы вычислили, где предположительно может находиться затонувший корабль с конем, но вычислили неправильно, и только на яхте я это поняла. — Лариса подняла указательный палец: — Знаешь, почему неправильно? Любимый сын Митридата Фарнак предал его, это так, но он тоже любил отца и не мог отдать его тело римлянам. Наверняка он отдал другой труп, выдав тот за тело отца. Получается, в Синопу отправился совсем другой человек… — Она погрозила майору пальцем, как непослушному ребенку. — А из этого следует, что могила Митридата не в Синопе, как принято считать. Может быть, когда-нибудь кому-нибудь удастся определить, где она, но это будет точно не Быстров, один из самых нерадивых студентов на факультете. Так что два миллиона евро ему не видать.

Она тихо рассмеялась. Никитин махнул рукой:

— Да ну его, этого Быстрова. Давай поговорим о тебе. Что ты собираешься делать?

— Выйти на работу в августе и… — она нежно посмотрела на него, — быть рядом с тобой, если ты не против. Мне всегда нравился Шварценеггер.

Счастливый Никитин заключил ее в объятия.

Content

Ольга Баскова
Золотой конь Митридата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18