Наталья Труш

Остров любящей женщины

«И когда над тобой беды каменной встанут стеной,

И разлом на душе начинается с маленькой трещины,

Где-то там далеко ждет тебя тишина и покой

На таинственном острове нежной и любящей женщины…»

Геннадий Жаров

Утро началось препротивно: рухнула книжная полка, державшаяся на честном слове. Катерина проснулась за секунду до этого. В тишину раннего темного утра внезапно вплелся подозрительный шорох. Приоткрыв один глаз, не отрывая от подушки тяжелой головы, Катерина попыталась сквозь ресницы осмотреть комнату. Шорох повторился, а за ним последовал легкий шум, похожий на звук струящегося по обоям песка. Глаз, насколько хватало обзора, обежал границы острова, заключенного в четырех стенах крошечной квартирки, и наткнулся на книжную полку. Она еще висела на стене, но фактически уже была в полете, и остановить падение могло разве только чудо.

В сером рассвете ноябрьского предзимья, сочившегося из окна, Катерина увидела, как из-под уголка полки вытекает тонкой струйкой серая пыль и с шуршанием падает вниз по стене, оставляя на обоях едва заметный след. С каждой секундой полка делала легкий «дрыг», изменялся угол наклона книг на ее полированной поверхности, клонился в сторону горшок с цветком.

Еще секунда — и шуруп, неумело ввинченный в пластиковый дюбель, выскочил из отверстия в стене, книги с грохотом осыпались на пол, заваливая под собой сувенирных кошек из глины и «обезьянье дерево», выращиваемое Катериной по наущению соседки для того, чтоб деньги в доме водились.

Опустевшая полка, как маятник, закачалась на втором шурупе. Он не выдержал испытания, и тоже выпрыгнул из стены. Полка упала, выбив облако пыли из книг.

Катерина прикрыла уставший от созерцания этого безобразия глаз, нехорошо выразилась про себя и повернулась на другой бок. Надо было вставать и приниматься за уборку, но на это не было ни сил, ни времени. Оставить же разгром до вечера — значило еще больше испортить собственное настроение.

С ним в последнее время и так было плохо — осенняя депрессия. Значит, надо было хоть за волосы вытащить себя из теплого пододеяльного нутра и элементарно разобрать завал.

Удивительно, но толстолистое дерево не погибло под «книгопадом», а лишь покосилось в горшке, встряхнувшись в нем вместе с комом земли. Катерина определила цветок на новое место, книги стопками сложила в прихожей, а битые черепки — останки керамических кошек, замела в совок. Было жалко погибшую компанию полосатых мурок и барсиков, но восстановлению они не подлежали.

Уныло шаркая по квартире огромными тапками со стоптанными пятками, Катерина уговаривала себя: «Ну, когда-то это должно было произойти! И, слава богу, что свалилась она не на голову мне. Как чувствовала — передвинула тахту в другой угол!»

На кухне она мельком взглянула на календарь: был понедельник, 13-е… Да еще ноябрь, когда и так жить не хочется. Так что уж тут удивляться тому, что полка упала. Хорошо, что не потолок.

Катерина распахнула холодильник и вытащила связку бананов.

— Лучшее средство при депрессии, фрукт хорошего настроения! Ешь с утра сколько можешь! — учила Катерину приятельница и однокурсница Юлька. — Понятно, что не лезут, а ты ешь! Вспоминай, как в детстве стояла в очереди за ними, а они кончались перед самым носом. Помнишь, как ты тогда плакала?! Не плакала? А почему? Я всегда плакала, даже если нам с мамой их хватало. Очень переживала, потому что боялась, а вдруг кончатся перед самым носом?! Да еще толстая продавщица страшно так орала — не занимать очередь, на всех не хватит!!! И бабки дружно подхватывали: два кило в одни руки давай!!!

А Катерина не плакала, потому что в детстве своем с мамой за бананами в очереди не стояла. Она вообще лет до восемнадцати не знала про бананы. Потом уже, когда стала жить вот в этой своей квартире, оставшейся ей в наследство от бабушки, когда баканами уже было никого не удивить, так как их вдруг сразу стали продавать на каждом углу, как картошку, она с получки купила целую сумку тропических фруктоз. Бананами она тогда не на шутку объелась и с тех самых пор смотреть не могла на них. Поэтому совет Юлькин задвинула в дальний угол.

И лишь когда стало совсем невмоготу, решила попробовать. И помогло! После четырех бананов стало веселее, а наутро от хандры не осталось и следа. С тех пор Катерина только ими и лечит осеннюю депрессию.

Холодильник изнутри представлял собой жалкое зрелище: кусочек засохшего сыра, банка кошачьих консервов, оливки, остатки сметаны, сморщенная морковка и две луковицы. В морозилке не лучше — пельмени и раскисший пломбир. Катерина повыбрасывала из холодильника все, что не годилось на еду, проглотила два банана, запила их крепким чаем, накормила кота Наполеона и отправилась на работу, дав себе слово пренепременно посетить вечером продуктовый магазин.

Понедельник, 13-е, это, конечно, не пятница того же числа, но тоже ничего хорошего. К тому же в ноябре. И это Катерина испытала на собственной шкуре, едва перешагнула порог своего рабочего кабинета.

Она трудилась рядовым редактором в огромном рекламно-информационном агентстве. На этот день у нее была запланирована встреча с автором, который взялся писать статьи для строительного журнала. Автор так себе. Журналист на вольных хлебах. Никакой журналист. Так, научился немного слова складывать. Опусы его Катя уже просмотрела. Впечатления это на нее не произвело ровным счетом никакого. Вряд ли заказчик будет в восторге — вкусы директора новой строительной компании она уже хорошо знала. Придется автора «сливать», хоть за него у Кати очень просила близкая подруга.

— Кать, он друг семьи, можно сказать, почти родственник, — сватала автора Лариса. — В газете местной работает. Правда, в этом районном За… Зажопинске, сама знаешь, какие зарплаты, потому и прошу за него. И человек вроде хороший. Опять же — одинокий.

— Ладно, посмотрим твоего «одинокого», — сказала Катя, — но я ничего, Лар, не обещаю. Ты знаешь, что мне от него нужно прежде всего качество и креатив. Посмотрим.

Друг семьи жил в районном центре в доброй сотне километров от Питера. Расстояние, правда, для такой работы не преграда: пару раз встретился с заказчиками, а дальше решай вопросы по «мылу». Если писать умеешь. Но, судя по всему, свободный журналист хорошо строчил свои заметки только для местной газеты, какой-нибудь «Зажопинской правды», а для серьезного строительного журнала как-то не дорос. Ну, а «хороший человек», как известно, это не профессия. Так что пусть Ларка не обижается, но рабселькора этого придется завернуть.

Поэтому она отвела на бодания с автором не более сорока минут, назначив встречу на утро. Ну кто знал, что оно начнется так хреново, с этой полкой, с этим книжным развалом!

Выметая из углов черепки своих глиняных кошек, Катерина потеряла время, и когда пришла на работу, опоздав на добрых сорок минут, автор уже ворчал в приемной у главного, выговаривая секретарше Леночке свое недовольство и поминая Катеринину фамилию.

— Здравствуйте! Савченко — это я! — с достоинством представилась не на шутку разошедшемуся автору Катя. — Я — редактор Екатерина Сергеевна Савченко. Извините, я опоздала. И если вы готовы задержаться, то можно приступить к работе.

Автор досадно хрюкнул, попытался еще что-то возразить, но Катерина смерила его уничтожающим взглядом, и он умолк. Она развернулась на каблуках и кивнула «гению», мол, следуйте за мной. Автор — не молодой уже, толстенький мужчина на коротких ножках, в коротковатых брюках, из-под которых выглядывали цветные легкомысленные носочки, засеменил за Катериной в сторону ее кабинета, что-то недовольно ворча.

Катерина развернулась к нему так, что он едва не наскочил на нее, и, прищурив глаза, спросила:

— Вы что-то сказали?

— Разве можно вот так… опаздывать? — промямлил мужчина, нервно одергивая полы кургузого пиджачка, кстати, совсем другого цвета, нежели брюки.

«Да-а-а-а!» — оценила его про себя Катерина. Ну что ей так не везло?! Вот Юльке авторы попадаются. Все как один — принцы на белых конях! С кем она не поработает — так новый роман.

— Каламбурчик! — говорила Юлька, показывая Кате своего очередного воздыхателя. — Представь себе: зовут — Роман, написал, как он сам думает, роман, и у нас с ним уже, представь себе — роман!

Причем из цепких Юлькиных лапок авторы выходили чуть ли не босиком. Они дарили ей Париж, духи, цветы и в придачу делали предложения. Но Юлька не спешила. В ее представлении, пятый по счету муж должен быть как минимум гением. А ей «гении» попадались, по ее определению, какие-то одноразовые. Как она утверждала, одноразовыми они были во всех смыслах.

Романчики были и скороспелые, и скоропортящиеся. Не успевал один заканчиваться, как назревал новый. Юлька работала с авторами виртуозно: положив глаз на нового автора, она вдохновенно читала его «произведения», нежно правила корявые строчки и охмуряла, охмуряла, охмуряла. До тех пор, пока автор не дозревал: Юлечка — это то, чего ему не хватает для полного счастья и творчества. Она способна так «причесать» его опус, что не стыдно перед коллегами. А уж женщина!.. Мечта поэта!

И тогда автор кидался во все тяжкие за Юлечкой и увязал всеми лапками в ее ловко раскинутых сетях. Он, как павлин, распускал перед ней хвост, а она легко накидывала ему на тонкую шейку шелковую удавочку. И милый шел за ней, выпучив глаза от удивления. Удивлялся он собственной глупости. Позади оставались руины семьи, отвернувшиеся навсегда друзья. Впереди — она, хищница, добытчица, идти за которой страшно, но не идти — невозможно.

Потом шелковый поводок, натянутый между ними, надоедал Юлечке, она безжалостно перерезала его, оставляя жертву на пепелище. А она, эта жертва, еще долго недоумевала: почему, догадываясь о том, как это все произойдет, сама не перегрызла поводок?…

За свои двадцать сознательных лет (первые двадцать она сама считала младенческими, так как проистекали они под маминой опекой и бдительным бабушкиным оком), Юлька четырежды официально побывала замужем и родила двух мальчишек. Старшему, Сеньке, было уже семнадцать, а младшему Ивану — тринадцать лет.

К семье и детям Юлька относилась очень серьезно и не уставала долбить Катерину этим больным вопросом:

— Где твои глаза? — спрашивала она. — Ты что, не понимаешь, что еще год-два — и жизнь помашет тебе ручкой: «Прощай!» И так-то уже по всему видно, что тебе не шестнадцать. Ищи мужика и заводи ребенка любым способом!

Катерина огрызалась, хотя в душе понимала, что по большому счету Юлька права: годы уходят. Правда, если к совету «ищи мужика!» она еще прислушивалась, то «заводи ребенка» ее пугало до смерти. Нет, это уже вряд ли. Ну какие дети?..

Во-первых, поздновато, а во-вторых, это ж не дети сегодня, а по Юлькиному же выражению — оглоеды. Она сама с ужасом вспоминает, как год назад ее Сенька влетел по глупости в историю, из которой его вытаскивали всем миром: мальчик с компанией в легком подпитии покатался на угнанной машине. К счастью, никого не задавили и сами живы остались, но уголовное дело было заведено.

Спасибо Сенькиному отцу, бывшему Юлиному первому мужу Сереже. Он тогда цыкнул на причитания своей второй жены и отправился перевоспитывать Сеньку.

Перевоспитывал он его страшно — ремнем с пряжкой. Сеня орал и извивался в крепких папашиных руках, Юлька рвала на себе волосы, а бывшая Сережина теща — Юлина мама Серафима Николаевна крестилась и никак не могла дозвониться по «02» в милицию. Ей все-таки сделать это удалось, и на ее вопли «Убивают!» приехали милиционеры. Но когда узнали, в чем, собственно, дело, пожали руку разбушевавшемуся папаше и удалились, дав совет напоследок Юльке и ее мамаше: «Еще спасибо ему скажете!»

В общем-то, так оно и вышло. Сеню Юля держит в руках только благодаря Сереже, который, чуть что, мгновенно вырастает в дверях, отодвигает аккуратно в сторону Серафиму Николаевну и устраивает сынку допрос с пристрастием.

Второй сын Юльки — Ванька, только раз глянув на эту расправу и услышав обещания дяди Сережи в свой адрес: «Ежели что, и тебя выдеру!», про криминал слышит только по телевизору. Его собственный папаша, худосочный кандидат каких-то наук, на сына не нарадуется. И не знает того, что все это благодаря воздействию чужого родителя. Юля Сереже безмерно благодарна за то, что он регулярно вмешивается в воспитание отпрыска, и мамашу свою неуемную на место ставит, если та начинает о бывшем зяте говорить плохо.

Катя налюбовалась на деток Юлиных от души и не очень жалеет о том, что своим сокровищем бог ее не наградил.

— Нет, Ульяша, ты меня прости, но я так, как ты, не смогу, — робко возражала она Юльке. — И Сережу такого, как у тебя, днем с огнем не сыскать.

— «У тебя»! Сережа, между прочим, давно не у меня, а сама знаешь у кого! — Юлька фыркнула. Она терпеть не могла вспоминать Сережину новую жену, хотя не она разрушила их с Сережей брак — само как-то рассосалось. — И потом, не все же такие уроды, как мой Сеня. Кстати, это его папаша сегодня такой в доску положительный, а по молодости тоже по лезвию бритвы походил. Да я о другом хотела. Ты посмотри, какая у нашей Аньки Настя! Ангел!

Что правда, то правда. У их общей приятельницы и однокурсницы Ани дочка Настя была настоящим подарком. И умненькая — в математической школе училась, и дисциплинированная — Анна на работе, а она и в бассейн, и в школу музыкальную, и в кружки какие-то, и никуда не опоздает. А сейчас заневестилась, прям девица на выданье, но глупости не для нее. Подружки вовсю про кавалеров языками чешут, а эта все еще в куклы играет.

— Хорошая девочка, ничего не скажу, — завершаю я наш с Юлькой бесконечный спор. — Но это следствие, так сказать. А причины-то нет. И абы какая причина меня не устроит, как ты понимаешь. Это только в сказке к золушкам приезжают принцы. А ко мне на работу — одни недоразумения.

Таким очередным недоразумением у Катерины начался этот тяжелый понедельник 13 ноября. Недоразумение звалось Авксентием Васильевичем Новицким. Такое вот имечко посконное и домотканое! Зашибись!

«Свободный журналист» расположился в глубоком кресле напротив редакторского стола, Катя разложила перед собой бумажки, и они начали работать. Упертый провинциал оказался таким крепким орешком, что через час — а Катерина рассчитывала потратить на него вполовину меньше своего драгоценного времени — они уже оба выходили из себя.

Катерина доказывала Новицкому, что никаким креативом у него и близко не пахнет. Изуродованный же нудным трудом в своей замшелой многотиражке застойных времен упрямый автор давил на то, что родил нечто «свеженькое». Ей хотелось завыть и вцепиться автору в усы.

Усы! Да, она поняла, что ее так в нем раздражало. Не разноцветный его костюм, не веселенькие носочки, не занудный текст, а именно усы.

Глядя на Катерину в упор, Авксентий (Господи! Ну, и имечко!) шевелил усами. Они буквально «жили» на его лице отдельно от всего, своей жизнью. Буйная растительность так раздражала Катерину, что если бы не депрессия, то она бы уже, наверно, вцепилась в эту интимную деталь мужского организма.

Так! Стоп! Этого еще не хватало. Надо остыть…

— Авксентий Васильевич, с вашего позволения, я сварю нам кофе. Вы не возражаете? — мило, как только могла в сложившейся ситуации, спросила она усатого автора.

— Не возражаю! — тоном победителя ответил Авксентий Новицкий, и Катерина вылетела за дверь.

Она, как фурия, неслась по длинному коридору в направлении кабинета главного редактора и едва не сбила с ног Юльку:

— Так, куда несешься сломя голову? — спросила она.

Выслушала Катерину и расхохоталась:

— Нет, Кать, ну что ты по пустякам кипишь? Ну не нравятся тебе его усы, и черт с ними! А я вот к усатым мужчинам отношусь очень даже ничего. Облезлый, говоришь? Пошли-ка, я посмотрю на твоего облезлого.

Авксентий Новицкий, увидев вошедшую походкой пантеры Юльку, запаниковал. По всему было видно, мужик, даже такой, как это недоразумение, сделал охотничью «стойку». Он, как большинство из представителей сильной половины человечества («ну это вопрос спорный: кто сильнее», — возразила бы Катерина), совсем неправильно оценил, кто охотник, а кто — добыча.

Диана — богиня охоты, она же Юлия, только без двустволки наперевес, грациозно подошла к столу, одним глазком заглянула в бумажки, другим — очень заинтересованно — на «попавшего» журналиста, и игриво сказала:

— Катерина Сергеевна! Это ведь моя тема. Если Вы не будете возражать, я с удовольствием поговорю с Авксентием Васильевичем.

«Слава тебе, господи!» — внутренне перекрестилась Катерина, видя, как радостно закивал заглотивший крючок Новицкий.

— Мы вообще-то собирались с Авксентием Васильевичем сделать кофе-паузу и продолжить, — фальшиво начала, было, она, но оборвала на полуслове и сделала вид, что нехотя согласилась. — Впрочем, Юлия Андреевна, тема действительно ваша. Вы не против продолжить работу с другим редактором? — спросила Катя для приличия Новицкого.

— Нет-нет, — поспешно закивал он, подставляя шею под удавку, и потрусил за Юлькой.

Катерина устало упала в кресло и прикрыла глаза. «Боже мой, какое же это счастье! Сейчас я действительно выпью кофе. А лучше чаю. Кофе — это лекарство при пониженном давлении. А чай — это удовольствие. А потом включу компьютер и буду читать «халтурку» — новую занимательную книженцию одной знакомой астрологини Лилии Полли…»

…Гороскоп сулил Катерине скорое счастье. Попивая ароматный чай, она читала рукопись, в которой уже кое-что понимала. Белая Луна, асцендент Лунара в Десятом доме Радикса, Солнце в Секстиле с Луной… Общение с Лилией помогало ей разбираться в этих, ранее совсем непонятных терминах, давало возможность немножко читать карту. Вот и выходило ей по всему какое-то просто скоропостижное счастье. Вспомнилось, что и сама Лилия на последней встрече что-то такое говорила.

— Ты, Катюха, будешь приятно удивлена, — пыхтя беломориной, вещала астрологиня, внимательно рассматривая рисунок на мониторе. — До середины ноября ждет тебя одно интересное знакомство, за которым последует цепь каких-то запутанных событий. Причем они не заканчиваются в этом году, а плавно переползают в следующий. Любопытно, давненько я не видела такого.

«А может, имелось в виду знакомство с Авксентием Новицким? Так такое знакомство в гробу я видала», — подумала Катя, собирая сумку после работы.

* * *

На улице еще больше похолодало. Ветер рвал на прохожих одежду, швыряя им в лицо снег. Не мягкие белые хлопья, а одиночные колючие снежинки, которые впивались в кожу своими острыми иголками.

Катерина в легкомысленной юбочке в складку и короткой куртке с капюшоном, отороченным по краю пушистым мехом, мгновенно продрогла на ветру. Она перебежала дорогу, дворами добралась до ближайшего магазина и с трудом открыла тяжеленную дверь, которая упиралась под напором ветра.

Магазин, самый обычный, не супермаркет, был под завязку набит продуктами. Катерине доставляло удовольствие прогуливаться с тележкой вдоль открытых стеллажей, выбирать то, что нравится. Вспоминались при этом полуголые прилавки недавнего прошлого, синенькие цыплята в ряд, пирамидки банок с консервами «Килька в томатном соусе» и «выброшенные» деликатесы перед праздником.

Слово это странное — «выбросили», тогда было в обиходе. Говорили так: «В гастрономе выбросили сервелат» или «В универмаге выбросили польские блузки». Не «продают», а «выбросили». Почему «выбросили» — не понятно! Казалось бы, «выбросили» — значит, избавились от чего-то ненужного. На самом же деле, по-советски: «выбросили» — значит, пустили в продажу что-то дефицитное. «Выброшенного» товара хватало на десять минут торговли. Ну, как те самые бананы, которые тоже не продавали, а «выбрасывали».

Сегодня, слава богу, не надо давиться в магазине за дефицитом. Дефицита нет! Все есть. Не очень верится, но это так. Бери тележку и нагружай столько, сколько сможет осилить твой кошелек.

Сегодняшний Катин кошелек мог осилить не так много, но она не отказала себе в удовольствии выбрать то, что хочется. Она долго бродила по магазину, выбирая продукты. Заодно и отогрелась. Потом расплатилась в кассе за покупки, надвинула поглубже капюшон и вышла на улицу.

Пакет с продуктами оттягивал руку. Катя запоздало подумала о том, что половину купленного можно было приобрести неподалеку от дома. Тогда сейчас не пришлось бы корячиться с тяжестью. «Вот так всегда — сначала сделаю, потом думаю», — мелькнула мысль.

На улице стемнело, колючие одиночные снежинки сменились на липкие хлопья, летящие откуда-то из неизведанной Вселенной. Желтки фонарей расплывались в белом снегопаде. Эта «глазунья» висела высоко над головой, не светила и не грела.

У Катерины сразу же замерзли ноги в коротких замшевых сапожках: «черевички», в которых, судя по цене, на загнивающем Западе хоронят бабушек, промокли мгновенно. А ей еще не менее часа добираться до дому с двумя пересадками.

Ежась от промозглой сырости, Катерина остановилась перед проезжей частью. Машин на второстепенной дороге на задворках микрорайона почти не было, только у обочины прямо перед «зеброй» дремал черный джип. Его двигатель работал почти бесшумно, а за темными стеклами не было видно ничего. Поэтому Катя даже не поняла, что машина «ожила» и начала движение одновременно с ней. Они и встретились на полосатом островке безопасности.

Едва сдвинувшийся с места черный железный монстр лишь слегка толкнул Катю и тут же остановился. А она, поскользнувшись на снежной каше, упала перед носом машины. Пакет с продуктами выскочил из ее рук и плавно, как на санках, въехал под джипово брюхо.

От неожиданности Катя буквально потеряла дар речи, так, что даже те привычные выражения, какие она порой посылала вслед владельцам крутых иномарок, которые носились по городу как угорелые, мгновенно вылетели из головы. Ей было обидно, жалко продуктов, которые улетели под колеса, порванных вдрызг колготок, себя, промокшую и грязную.

А еще стало страшно. «А вдруг эта тонна железа сейчас сдвинется с места? — пронеслось у нее в сознании. — От меня даже места мокрого не останется…»

Но джип стоял. В нем послышалось движение, хлопнула дверца, и Катя увидела своего обидчика. Сначала его ноги, в огромных тяжелых ботинках пятьдесят последнего размера. Катя от ужаса закрыла глаза. И тут же почувствовала на своей шее пальцы. «Душить будет!», — пронеслось у нее в голове.

Но душить ее никто не собирался. Мужчина в красной куртке, огромный, как медведь, наклонился над ней, потрогал на шее пульсирующую точку. Катя открыла глаза.

— Живая? — спросил мужчина.

— Вроде бы, — сказала Катя и пошевелила руками.

— Тогда вставай, а то простудишься, — сказал он и подал Катерине руку.

Видок у нее еще тот был: мокрая, грязная, с ободранными до крови ладошками. Он подтолкнул ее к машине. Она уперлась:

— Никуда я не поеду, оставьте меня! — со слезами в голосе сказала Катерина.

— Поедем-поедем! Я не могу вас бросить в таком виде. — Он почему-то вдруг перешел на «вы». — Тем более я сам виноват, и посему прошу прощения! — он открыл дверцу и подтолкнул Катю.

«Ну и черт с ним! И пусть у него тут все будет в грязи, — со злостью подумала она. — Будет в следующий раз смотреть на дорогу». Катя спрятала поглубже в карманы руки и устроилась на сиденье так, чтобы меньше были видны ноги в колготках с уродливой дырой на боку и безобразными грязными разводами.

— Ой, там… под машиной… мой пакет с продуктами! — вспомнила вдруг она.

Мужчина заглушил двигатель, внимательно посмотрел на Катю, почему-то усмехнулся и пошел искать ее пакет под машиной. «Как хорошо, что у него нет усов, как у Авксентия Новицкого!», — подумала Катерина и не успела понять почему. Дверца машины с ее стороны распахнулась, и она увидела в его руках свой пакет, из которого текла вода.

— Мне жаль, но, по-моему, здесь спасать нечего: разбилась какая-то банка, судя по запаху — с огурцами, в мелкие брызги. Что не промокло, то в осколках. Давайте безопасности ради все это выбросим?! — он потряс пакетом, в нем булькало и звенело.

— Выбрасывайте, — разрешила Катя. Если бы она была одна, то непременно бы провела ревизию и спасла бы хоть что-то, но перед этим мужиком, который ездит на такой машине и не боится давить людей на улицах, ей было неудобно. Денег, правда, было жалко. Ну да и черт с ними!

Он захлопнул дверь, дошел до ближайшей урны и опустил в нее пострадавший в ДТП мешок с продуктами.

Понедельник, 13-е, однако… Катерина почувствовала, что замерзла как бобик. У нее застучали зубы. Унять дрожь она не могла. Спасибо мужику, он оказался понятливым. Сел в машину, увидел, как она трясется, и включил печку. Теплые воздушные волны покатились на Катерину со всех сторон.

— Где вы живете? — спросил незнакомец.

— Далеко. — Не без легкого злорадства ответила Катерина и сказала название пригородного поселка. Мужчина отреагировал спокойно: он развернулся на дороге, и машина бесшумно помчалась к Катерининому дому.

— Вы не молчите только, ладно? Я и сам намолчался. Давайте поговорим, — мужик как будто извинялся перед Катериной. — Я, если честно, вас даже не заметил на дороге. Темно, снег. А вы такая маленькая, — он хитровато с прищуром посмотрел на Катю. А потом протянул длинную, как рычаг, здоровенную свою ручищу и потрогал дыру на колготках. — Надо же как, а?! — не то спросил, не то ответил.

Катерина вспыхнула, руку его оттолкнула и натянула на коленки юбку. Не то чтобы она была такая дикая, как коза валдайская, и на ноге своей мужскую руку ощутила первый раз. Нет, конечно. Просто ужасно было стыдно за драные колготки. А он вроде и не заметил ее реакции.

— Вы не беспокойтесь, я заплачу. И за туалет испорченный, и за продукты, — сказал мужик.

— Не надо ничего. Спасибо. Просто отвезите домой, в таком виде… за бомжиху, того гляди, примут.

— А вы кто? — вдруг спросил водитель.

— Как «кто»? — удивилась Катерина. — Человек.

— Да я вижу, что человек. И даже вижу, что женщина. Больше вам скажу — женщина очень хорошенькая. — Катя покосилась на мужика. Он не заигрывал с ней. Просто говорил. — А чем вы занимаетесь?

— Книжки читаю! — Катерина усмехнулась в мохнатый капюшон куртки.

— Ну, книжки я тоже читаю, — весело сказал ей мужик. — Разные. Даже сказки люблю. Там так все хорошо… Вот бы плюнуть сейчас на все и завалиться в какую-нибудь добрую сказку, где теплое море, остров таинственный, зверье разное…

И тут Катерина совершенно неожиданно для себя вдруг сказала:

— Я тоже животных люблю. И у меня кот — Наполеон.

Мужчина внимательно посмотрел на нее и вдруг сказал:

— А мы подружимся.

— С чего это вы взяли? — Катерина отогрелась, осмелела и разговаривать с незнакомцем стала по-другому.

— ЧуЙствую.

Он так и сказал — «чуЙствую». Катерина, особа чрезвычайно чувствительная к языку, внутренне вздрогнула, Давным-давно был у нее очень перспективный кавалер, который, к сожалению, никак не мог усвоить такую норму, как «кофЕ». Он говорил «кофЭ».

Получив последнее китайское предупреждение, кандидат в женихи был из кандидатов уволен безжалостно. Ну не могла она смириться с его напитком на букву «Э»! А у этого его «чуЙствую» ее почему-то не покоробило.

«Это возраст — привычки изменились!», — сказала она сама себе, удивившись своей реакции. «Он тебе нравится, дура!», — сказал ей внутренний голос. Услышав его, — а он всегда влезал, когда его никто не просил, — Катерина закашлялась.

— Ну, вот, простудилась. — Катькин «убивец» вдруг снова перешел на «ты». — Сейчас уже приедем. Тебе нужно сделать горячий чай и пить его с лимоном и молоком. У тебя есть дома лимон и молоко?

«У меня нет даже чаю», — чуть было не ляпнула Катерина, да вовремя поймала себя за язык.

— Я не знаю, что у меня есть. По-моему, ничего. Я специально ходила после работы за продуктами, но они погибли в ДТП.

— Понял. Заедем в магазин? — предложил незнакомец.

— Нет-нет, ничего не надо, — замолотила Катерина. — Сегодня уже поздно, а завтра я сама все куплю. Да мы уже ближе к моему дому, чем к какому-либо супермаркету. Сейчас прямо, до светофора, там метров двести, поворот налево, и мы приехали.

Она хотела было выйти у соседнего дома, чтобы он точно не знал, где она живет, а потом про себя засмеялась своей детской уловке и показала ему дом.

Он довез ее до самой парадной, помог выйти из машины. На секунду задержал в своей руке ее маленькую ладошку. Она даже на ощупь была грязной. Он представил, как она сейчас зайдет к себе в квартиру, снимет прямо в прихожей с себя все-все, пойдет в теплую ванную, встанет под душ и будет тереть эту грязную ладошку розовой губкой. И через минуту она станет розовой-розовой, как вот эта самая детская губка.

Он так ярко представил себе все это, что в глазах у него потемнело. Совершенно неожиданно для себя он поцеловал ее в ладошку. Он хотел подольше подержать ее руку в своей, но она отдернула резко, как испуганная птица отпрыгнула. И сказала что-то вроде «грязная же!». Он не понял.

Пока он приходил в себя, она чирикнула «спасибо!», прикоснулась «таблеткой» к замку домофона, открыла тяжеленную дверь и исчезла за ней.

«Я — дура! Да, я дура!», — сказала Катька самой себе, переступив порог квартиры. «Вот так вот люди знакомятся. Я же видела, не слепая, что он хотел познакомиться со мной, а я…»

— Дура! — сказала она самой себе уже вслух, и, заперев дверь на ключ и щеколду, стала раздеваться прямо в прихожей. Куртка мокрая, грязная, мех на капюшоне растопырился слипшимися клочками, на локте — как от лезвия бритвы, разрез, из которого виден белый синтепон. Зашить можно, или заклеить изнутри. Но вид уже не тот. Да-а-а… Юбка в складку просто грязная — отстирается. Сапожки, в коих за границей покойников хоронят, только что не расклеились: замша не замша, скользкая, липкая. «Ну, это я сама виновата. Надо было думать о том, что такие сапожки только на сухую погоду, так что мужик тут ни при чем». Колготки сразу в помойку. Хотя тоже жалко конечно, чай, неодноразовые.

Катерина разделась и на цыпочках прошла в ванную, взглянув по пути на себя в зеркало. Зеркало не обмануло: сегодня она себе понравилась. Катерина даже поняла почему: капелька мужского внимания, и ты снова как куколка. Много ль женщине надо?!

В ванной было тепло. Яркий светильник под потолком заливал крошечную комнату ослепительным белым сиянием. Разноцветные пузырьки на стеклянной полочке, камни и ракушки для украшения, лупоглазый пластмассовый лягушонок на краю ванны.

Вода забила в дно белого корыта тугими струями. Катерина потрогала воду рукой, прибавила горячей и встала под душ. Она рассматривала свои ладошки со следами ссадин — это она так тормозила по асфальту. Потом сняла с веревки розовую губку в виде длинноухого зайца и намылила ее.

Минут через двадцать Катерина, чистенькая, с мокрой гривой потемневших от воды волос, зашла в кухню. Щелкнула кнопкой выключателя чайника и мельком посмотрела в окно. На площадке перед домом стоял черный джип. Нет, он, конечно, там был не один. Но таких в ее дворе не было до сегодняшнего дня. Это раз. Во-вторых, те, которые тут «живут», уже мирно «спали», отпустив своих хозяев в их уютные норки.

Этот не спал. Кате даже показалось, что внутри машины возникло какое-то движение, но она не стала разглядывать — какое, да и не разглядеть с высоты восьмого этажа. Она отошла от окна, налила себе чай — в заварочном чайнике плескались остатки под названием «белая ночь», и пошла в комнату, где заливался соловьем телефон.

— Да? Привет, Ань! Поздно, да. Так получилось. Анют, я тебе сейчас что-то расскажу!

Катерина устроилась поудобнее на диване, уткнувшись босыми ногами в теплый полосатый ком — кот Наполеон даже не проснулся, только приоткрыл один глаз и замурлыкал, и стала рассказывать Анне, как день прошел. Ежевечерний ритуал!

* * *

Васильев не уезжал. Он и сам не понимал, что его держит в этом дворе. Ну, во-первых, ощущение безопасности. Во-вторых, ему показалось, что эта маленькая женщина чего-то ждала от него, хоть и не показала. В-третьих, и это было самое главное, — ему не хотелось никуда уезжать.

Он отъехал в глубину двора, откуда ему хорошо были видны окна дома. Почему-то у него было предчувствие, что ее окна выходят именно на эту сторону. У него было звериное чутье. Совершенно необъяснимо все всегда было так, как он это себе рисовал. Он скользил взглядом по темным окнам. Изучал те, что светились в темноте.

Запищал мобильник в кармане куртки. Васильев достал его, уже зная заранее — это Лера. У Леры нюх. И стоит в его душе чему-то шевельнуться, Лера тут как тут: никаких «чуйств». Привязанность, обязанности (Васильева, разумеется!) и секс. Но эти гири странным образом тянули на дно, не давали развиваться никаким другим отношениям.

Васильев много раз пытался все оборвать, но Лера с ее проницательностью всегда была настороже и не давала уйти ему от отношений любым способом. А их, этих самых способов, в арсенале Леры было великое множество. И что самое противное, оба это понимали, но молчали и, когда надо было, даже изображали пару.

Васильев нажал на кнопку:

— Да!

— Зайчик, ты где? — прощебетала Лера.

Ему вдруг захотелось грубо сказать ей, где. Как Леня Сергеев в какой-то из своих песен-«свадеб»: «где-где… в гнезде!» Но ругаться не хотелось.

— Я занят. И я не в Питере, — сказал Васильев.

— Надолго занят? — деловито осведомилась Лера. Васильев скривился: ох, как он хорошо понимал, зачем она об этом спрашивает. Через пять минут она позвонит своему Диме, расскажет ему, что ее «крокодил» в командировке, и мальчик примчится к ней. И будут они изображать любовь и страсть без устали ровно столько, насколько он, Васильев, «уехал». «А может, там и правда любовь и страсть, и есть смысл исчезнуть навсегда?» — подумал Васильев, а вслух вдруг совершенно неожиданно для себя сказал:

— Лера, я занят навсегда, а ты навсегда свободна. — Ему вдруг стало легко от сказанного, как будто в деревенской бане отмылся после тяжелой работы. Ему было безразлично, что Лера вдруг заверещала в трубке, потом завсхлипывала и, наконец, разрыдалась в голос.

Он немного послушал фальшивый концерт и нажал на кнопку. Он даже звук выключил, чтобы телефон не сбивал его с мыслей. Он еще сам не понимал, почему разрушил то, что было его привычкой и в общем-то вполне устраивало при его образе жизни. Но что случилось, то случилось.

Он поднял глаза на окна дома и в тот же миг увидел засветившееся окно на восьмом этаже и в нем, в том окне, — ее. Он не узнал. Он больше почувствовал. «ПочуЙствовал» — сказал бы он. Это был один лишь миг, минута. Свет погас. И через секунду загорелся в соседнем окне, правда, приглушенный, видимо, от настольной лампы.

«Ну, вот, теперь я знаю и квартиру», — подумал Васильев и завел двигатель. Он подъехал поближе, вышел из машины и почитал указатель квартир на двери парадной. Вычислил без труда ту, которая была нужна ему. Потом достал телефон и набрал комбинацию цифр:

— Вадька, привет! Не в службу, а в дружбу: посмотри адресок один, кто там, что, с кем, и звякни мне сразу, ладно?! Да, в любое время. — Васильев отключился и аккуратно выехал по лабиринту двора на трассу.

* * *

Аня слушала Катю и изредка поддакивала. Когда Катерина закончила рассказывать, связь вдруг оборвалась. Так уже бывало, и не раз. Снова соединившись, подруги, как будто договорились, в один голос сказали:

— Товарищ майор! — и расхохотались. Шутка была старая. Вот, мол, сидит где-то грустный товарищ майор и эфир слушает. Один неудачный тык, и связь обрывается. Приходится перезванивать. Вторично соединившись, они высказывали «товарищу майору» все, что о нем думали, приглашали чайку попить и «за жизнь» потрепаться.

— Ладно, Кать, так ты так и ушла? — озабоченно спросила Анна.

— А что я, должна была в таком виде у него телефончик попросить? — съехидничала Катерина. — И вообще… Ань, он, похоже, помоложе меня.

— Ладно, не прибедняйся: маленькая собака до старости щенок!

— Ага! Скажи еще, что сзади я — пионерка! — Катерина грустно улыбнулась. — А знаешь, Анют, что-то такое меня пробило. Странно. Давно не чувствовала ни в ком ничего родного. Ладно! Хватит о несостоявшемся. Когда встретимся, подруга?

— Да я в Прибалтику улетаю, — сообщила Анна. Она работала в турфирме и постоянно куда-то ездила и летала. — На неделю. Вернусь — встретимся и обсудим.

— В Прибалтике сейчас холодно. — Катя поежилась. — Пожалуй, холоднее, чем у нас.

— Да ладно! Прибалтика к Европе ближе. — Анна зевнула. — А вообще там жарко будет: два дня семинары, потом, как всегда, унитазы смотреть будем.

«Смотреть унитазы» у Анюты и ее коллег значило посещать отели, ставить «плюсики» в блокнотик: евроремонт — «плюсик», кондиционер в каждом номере — «плюсик», новая сантехника — «плюсик».

— Ну тогда пока? Будет время — напиши. — Подруги общались по «мылу» каждый день, даже если никто никуда не уезжал.

— Напишу. Целую в нос!

— До встречи!

Катерина положила трубку, почесала за ухом Наполеона. Кот вытянулся, довольно заурчал. Катерина влезла ногами в тапочки и поплелась на кухню. Спать не хотелось. Допила остывший чай, выглянула в окно. Черного джипа не было. Впрочем, она и не надеялась его там разглядеть.

У Катерины вдруг зверски разболелась голова. Она поняла, что все равно не уснет, и поэтому, взяв книгу, оставленную утром на обеденном столе, открыла ее на закладке.

* * *

Было глубоко за полночь, когда в прихожей зазудел домофон. Катерина оторвалась от книги, прислушалась.

Зудит.

Она на цыпочках, как будто кто-то мог подслушать, вышла в прихожую и сняла трубку:

— Да? — спросила Катерина в уличную пустоту.

— Откройте, милиция! — услышала бодрый голос.

«Ни фига себе!» — подумала Катя и машинально нажала на кнопку отпирания железной двери в парадную. Васильев — а это был он — на то и рассчитывал: народ у нас в большинстве своем доверчивый, а ночью небдительный — «милиции» откроют непременно. Не открыла бы Катя — на двенадцати этажах кто-нибудь да спросонок нажал бы на кнопочку.

Катерина прислушивалась. Вот щелкнул механизм в лифтовой шахте, и кабина покатилась вниз. Вот где-то на глубине восьми этажей открылись двери, потом закрылись, и кабина поползла вверх. Наконец, шум смолк: лифт остановился на восьмом. Катерина приникла к дверному глазку.

Стоять ей пришлось на цыпочках, так как мастера не учли в свое время ее рост, и глазок оказался выше чем нужно.

В мутном пространстве парадной, искаженном стеклом, она разглядела вышедшего из лифта мужчину. Может, он и был милиционером, но каким-то странным: с ног до головы он, как елка игрушками, был увешан пакетами фирменного супермаркета. Еще не разглядев лица, Катя поняла, кто это, и открыла двери.

Он вломился в ее квартиру и тут же занял собой всю прихожую. Пакеты, коробки, веревочки, бантики и роскошные белые розы. Все это не умещалось ни в прихожей, ни в Катиной голове. А ее недавний задавитель сказал со смехом:

— Ну что замерла? Пустила в дом, так принимай все это!

Он сгрузил пакеты на крошечный столик в прихожей и на пол, оставил только розы в руках.

— Я говорил, что мы подружимся! Это в знак дружбы, — он протянул ей цветы. — А это — он обвел рукой покупки — за произведенную мной потраву. Если ты будешь любезна и напоишь меня чаем, буду благодарен.

Катерина молча показала рукой на вешалку в прихожей, что, видимо, означало — раздевайся, и пошла за вазой. Она искала ее долго, так как не понимала, что делает. Наконец нашла, принесла в кухню, где он уже выгружал из пакетов покупки: какие-то немыслимые баночки, упаковки, коробочки.

Она молчала, а он болтал без умолку. Напялил на себя ее кухонный передник, завязки которого не сошлись у него за спиной, и принялся что-то готовить. Она села на краешек кухонного диванчика и молча наблюдала за всем происходящим.

— Где у тебя соль? — он забраковал мелкую, в солонке, по-хозяйски открыл дверцы шкафчика над плитой и откопал откуда-то серый кирпичик соли, которая была в доме исключительно на черный день.

Катерина прислушалась к тому, что он вещает.

— … женщины ни черта не смыслят в кухне! К мясу и рыбе их вообще подпускать нельзя — все испортят. И вообще, если мужчина что-то делает, что считается испокон веков женским — приготовление еды, например, или шитье с вязаньем, — то он делает это блестяще. Не зря же лучшие шеф-повара исключительно мужского пола, а искусство вязания пошло от мужчин, которые вязали кольчуги. Вот так…

И тут Катерина буквально отключилась. Хорошо, что она сидела, а то бы наверно упала. Очнулась от прикосновения холодного полотенца ко лбу:

— Что это со мной, а? — Катя попробовала встать, но сил не было.

— Сиди-сиди. У тебя, видимо, страшная температура. Все-таки простудилась. — Васильев снова намочил полотенце и, отжав его, приложил ко лбу Катерины. — Сейчас я тебя уложу в постель и буду лечить. Где у тебя лекарства какие-нибудь?

— Не надо в постель, — пискнула было Катерина, но он закрыл ей рот своей огромной лапищей.

— Молчи! Я не насильник и не злодей. Так получилось, что я захотел вернуться, и случилось это вовремя. Ну, давай, держись за меня, и поехали, — он поднял Катю легко, она прижалась к нему, и ей было очень спокойно с этим мужиком, огромным, как медведь.

В комнате он с трудом протиснулся между стоек с цветами:

— У-у! У тебя тут и прямо как на острове! Лианы, пальмы…

— Как тебя зовут-то? — вдруг спросила Катерина.

— А? Ах, да… мы же не познакомились, — он устроил ее на тахте, подложив под спину подушки. — Леха. Леха Васильев.

— А я — Катя, — просипела она.

— А я знаю, — весело сказал Леха Васильев. — Я много про тебя знаю.

— Откуда? — удивленно спросила Катя.

— От верблюда! — ответил он. — Не напрягайся. Болит голова?

Катерина утвердительно кивнула.

— Аптечка в кухне, такая коробка в столе. Посмотри, там что-то есть от температуры, — Катя откинулась на подушки. Ей и правда было очень плохо. Как же так? Вряд ли это связано с тем, что ее сбил на дороге Леха Васильев. Скорее всего простудилась она еще утром: ветер, снег, курточка на рыбьем меху терпением покрытая, сапожки на тонкой подошве, в каких покойников хоронят… Тьфу, дались ей эти покойники!

Болезнь навалилась так стремительно, что Катерина совсем не смогла есть. Чтоб не обижать Леху Васильева, она немного поковырялась вилкой в тарелке. Извинилась. Долго отнекивалась, когда он предложил ей выпить рюмку водки.

— Да у меня и нету ее, водки!

— У меня есть, — сказал он и покраснел. — Ну купил я водку на всякий случай. А вдруг бы ты меня не пустила, и мне бы пришлось до утра в машине просидеть?! Околеть бы мне там, что ли?!

— Ладно, не извиняйся. Неси водку. Только сделай мне ее как лекарство, с лимончиком, с чаем горячим, — прохрипела Катерина.

После водки ее стало клонить в сон. Леха Васильев ловко подоткнул одеяло и устроился на краешке ее тахты. Он держал в своей огромной, как ковш экскаватора, ручище Катину ручку, гладил ее, перебирал пальчики и рассказывал что-то. От нее ускользало то, что он говорил. Осталось только ощущение тепла и защищенности. Так хорошо ей давно не было.

* * *

Катерина проснулась рано. Ей снилось, будто она плывет на лодке по озеру, укутанному густым туманом. Она сидела на веслах, которые не слушались ее слабых рук: Катерине с трудом удавалось выдернуть весла из воды. Она пыталась догрести до берега, но он прятался в тумане, и путь казался бесконечным. Она выплыла из сна. Явь была похожа на сон: в окне сумерки — не угадать, какое время суток. Голова уже не раскалывалась так, как это было вчера вечером. Вчера вечером…

Катерина вспомнила, что было вчера вечером. Она приподнялась на подушках, осмотрелась. Почувствовала, что не одна. И услышала, как спит он, Леха Васильев.

Он лежал на диване, свернувшись калачиком. «Лежал» — громко сказано. «Диван» — тоже слишком громко. Крохотный диванчик не мог уместить большого Леху Васильева, поэтому как он там сложился под клетчатым пледом, можно было только догадываться. Зато проснулся он сразу, едва услышал Катькино шевеленье. Открыл глаза, как будто и не спал.

— Как ты? — спросил он ее.

— Не знаю. — Катерина не узнала свой голос — хриплое карканье. — Наверно, надо звонить на работу.

Она позвонила Юльке, просипела в трубку: «Привет!»

— Ну и что я говорила! — заорала Юлька. — А все от одиночества. Было бы у тебя как у меня, некогда было бы болеть! Ладно, не скули, таблеточек прими, а вечером я приеду.

— Не надо! — Катерина поспешно оборвала подругу. — Ну, куда ты поедешь, вечером, по такой погоде, да на другой конец города! Не надо! Я сама.

Но Юлька не унималась. Причем услуги она предлагала совершенно искренне — это Катя знала наверняка. Для нее, как для бешеной собаки: сто километров — не расстояние, если кому-то требуется ее помощь.

— Юль! Я не одна, мне помогут, — Катерина с надеждой посмотрела на Леху Васильева. Он, завернутый в клетчатый плед, стоял у ее постели и слушал разговор. Радостно закивал, услышав о себе.

— Савченко! Что я слышу?! Что значит «не одна»? А с кем ты? — Юлька просто умирала от любопытства.

— Я тебе потом все-все расскажу, ладно?! Юль, я не могу говорить больше, — взмолилась Катерина. — До связи! — закончила она и положила трубку.

На другом конце города обалдевшая Юлька держала в руках трубку телефона, из которой слышались гудки отбоя — «пи-пи-пи», и решительно ничего не понимала. Тихоня Катя в семь часов утра не одна! Дурдом.

А Катерина посмотрела на переминавшегося с ноги на ногу («ну точно — медведь!» — подумала она) Васильева Леху и сказала:

— Ты извини, что я так сказала. Ты совершенно свободен, просто я совсем не хочу, чтобы ко мне вечером кто-то приезжал. Девочки это совершенно искренне делают, но совесть надо иметь: у всех ведь работа, дети. — Катерина перевела дух. — И тебя вот измучила. Попал в сиделки! Но сегодня мне уже лучше будет, поэтому ты голову не морочь себе и отправляйся по своим делам.

— А я никуда не спешу. — Леха присел на краешек тахты. — Слушай, ты не гони меня, а?

Катя промолчала. Ей и самой очень хотелось, чтобы он остался. Удивительно, но этот большой мужик странно органично вписался в ее жизнь. Он не раздражал.

— Ну вот и договорились. — Он принял ее молчание за согласие. — Сейчас я приготовлю завтрак и буду тебя кормить. Но сначала лечить. — Он взял в руки ее голову и языком потрогал лоб. У Катерины от этого вдруг перехватило дыхание, и глаза предательски защипало.

Так проверяет температуру мать у своего ребенка. У Катьки это было впервые в жизни. Она вдруг совершенно неожиданно для себя самой обхватила его руками, уткнулась лицом в шею, пахнущую чем-то вкусным-вкусным, и заплакала.

Он растерялся на секунду, а потом тихонечко обнял ее, теплую, маленькую. Прямо перед его глазами тряслось ее острое плечико, на котором как живые подпрыгивали лягушки и кузнечики — рисунок на совсем детской пижаме.

— Ну, все-все! Не плачь! А то сейчас с тебя насекомые разбегутся, — он погладил ее спутавшиеся светлые волосы, вытер набежавшие слезы.

— Какие насекомые? — спросила она, отстранившись от него. Он ткнул пальцем в полинявшего от времени кузнечика.

— Вот эти! «И вывернуты плечики у бедного кузнечика»… Люблю сказки. А тебе очень к лицу эта пижама.

— А тебе к лицу мой плед! — улыбнулась Катя. — Только ты его почти потерял…

— Да уж, — Леха поплотнее запахнул на себе клетчатое покрывало, — я, кажется, не только плед потерял, но и еще кое-что…

— Что? — спросила с любопытством Катерина.

— Много будешь знать — скоро состаришься. — Леха Васильев встал и поправил на Катерине одеяло. — Все, я на кухню, а ты лежи и жди…

Когда она минут через двадцать выползла в кухню на дрожащих слабых ногах, там уже вовсю кипела работа: Леха в фартуке стоял у плиты и колдовал над какой-то крошечной кастрюлькой. На деревянном табурете у стола восседал Наполеон, спокойно глядя на незнакомца.

А потом они сидели друг против друга за столом, пили чай и разговаривали. Катя рассказывала о том, что очень любит кошек, и если бы было можно, то завела бы еще парочку: в компании им веселее живется. Он молчал, не перебивал ее и гладил Наполеона, который довольно урчал.

— У меня тоже есть кот — Кешка. Я подобрал его на улице. Представляешь, сижу как-то в машине у лесопарка. Встреча у меня там была… да, так вот… Подъезжает машина, выходит из нее мужик, открывает багажник и достает из него кота. Издалека видно — кот толстый, ухоженный. Да и, судя по машинке, хозяева не бедствуют. Дама такая холеная сидит, указания через окно своему дражайшему дает: ты, говорит, его подальше в лес отнеси, за мостик, за речку.

Мужик кошака держит, а тот, видать, улицы никогда не видел, а тут в багажнике прокатился. В куртку мужику вцепился, боится. Он его в лес понес, а кот вырвался от него и под машину. Мужик палку взял, под машиной шарит. Баба психует, орет, мол, надо было в ветеринарку отнести. Ну, я понял, что избавиться они хотят от кота. Вышел. Подхожу к мужику и говорю: что, мол, переживаешь? Один черт, ему тут пропадать, так садись в машину да дави его, чтоб не мучался! Мужик посмотрел на меня. Наверно, испугался, потому что козлом поскакал, впрыгнул в иномарку, завелся. Кот от страха из-под машины выскочил и ко мне. Представляешь, как по дереву полез на руки. Я глажу его, а он дрожит весь. Пожалел я, что «папе» его не заехал в роговой отсек. Ну, говорю, Кешка, — я всегда думал, что если кошака заведу, то Кешкой назову, — ну, говорю, будешь жить у меня? Представляешь, он только что не говорил.

Я боялся, что он в машине испугается, после поездки в багажнике… А он спокойно сидел, только иногда мявкал, но я гладил его. Так до дома и доехали. Вот уж три года у меня живет…

— А с кем он сейчас? — спросила Катерина. — Ты уже много часов дома не был.

— С соседкой, — ответил Васильев, а сам подумал: «Если бы много часов!.. Я вообще забыл, когда последний раз был дома…»

В кармане у него зачирикал мобильник. Леха достал телефон и посмотрел на светящийся дисплей: Лера. Васильев сбросил звонок. Он почти увидел, как Лера с облегчением вздохнула: не отвечает, значит, не надо суетиться, не надо выгонять из теплой постельки сладкого мальчика Диму.

Васильев тоже вздохнул с облегчением, что не укрылось от Кати, но задавать вопросов она не стала. У каждого есть прошлое, и скелет в шкафу у каждого свой. И вообще… «Мы странно встретились…»

Васильев ее мысли как будто прочитал:

— Это все прошлое…

— А я ни о чем не спросила, — ответила ему Катерина.

— И не надо. Расскажи лучше о себе, — попросил Леха Васильев.

— Ты же обо мне все знаешь, — хитро прищурившись, сказала Катерина.

— Не все. Кое-что. — Леха подгорячил чай. — Знаю, что ты не замужем, что у тебя нет детей, что ты старше меня на целых пять лет. Знаю твое имя, отчество и фамилию. Знаю место работы. И все.

— Ну и этого много, если учесть тот факт, что я тебе ничего о себе не рассказывала. Как ты узнал? — спросила Катерина.

— Секрет фирмы! — Васильев почесал Наполеона за ухом. — У тебя ведь есть свои секреты? Ну, вот, а у меня — свои…

Ну да… У Катерины тоже были свои секреты. Например, она никогда никому не рассказывала о своем детстве. Даже подруги знали только то, что Катя росла в детском доме, а как и почему она там оказалась — они не спрашивали, а она сама не хотела говорить на эту тему. Слишком больно все это было вспоминать. Да и со временем многие детали стерлись.

Самое яркое воспоминание из детства — мама. Тихая и забитая. Когда они были с Катькой вдвоем, мама рисовала ей бумажную куклу: треугольник — туловище, из-под которого торчали тоненькие ножки-макаронины, треугольник — колпачок с кисточкой, как у Буратино. Глазки-запятые, носик — перевернутое двоеточие, и растянутый в улыбке рот до ушей. Катька аккуратно вырезала нарисованное чудище маникюрными ножницами и играла этой куклой до того момента, пока у нее не отрывались ручки-ножки. Тогда мама рисовала ей новую «Ларису» или «Свету» — Катьке очень нравились такие имена.

Настоящая кукла в Катькином детстве появилась лишь однажды: ее привез Катькин отец. Трудно сказать, что за разговор произошел тогда у родителей, но побыл отец у них дома совсем немного. Катька дичилась незнакомого мужчины, пряталась в угол, а коробку с куклой при нем даже не открыла. А вот когда он уехал, она достала подарок. Это была огромная, в розовом платье кукла, которая умела шагать, если ее вести за ручку, поворачивать головой и говорить. «Ма-а-а-а-ма!» плакала кукла, когда ее переворачивали вниз головой.

Поиграть с ней Катька не успела: вечером пьяный дядя Коля вырвал подарок у нее из рук, выскочил на улицу и со всей дури треснул куклу об угол дома. Катька потом собирала то, что осталось от красавицы, и горько плакала. Руки и ноги были живы, хоть и отвалились от туловища, а голова рассыпалась.

В общем, куклу Катя похоронила на пустыре за домом, оставила только плачущий механизм, который старательно выковыряла из кукольного живота. Теперь у нее было две игрушки: любимый целлулоидный слон, с болтающимися на ослабшей резинке ногами, и эта пищалка.

Когда дома не было дяди Коли, Катька играла с пищалкой. Она переворачивала механизм, и он плакал — «ма-а-а-а-а-ма!» Катька заворачивала пищалку в кусок старого байкового одеяла и нянчила сверток как ребенка.

Позже, в детском доме, Катька снова увидела такую куклу, но она не брала ее в руки ни разу. Во-первых, это была общая кукла — Ляля. Она неделями гостила в разных группах. Такое переходящее «знамя»! По итогам недели в детдоме определяли лучшую группу, и Ляля переселялась к тем ребятам, которые меньше капризничали, у которых было чище в комнате. Лялю сажали на почетное место и боролись всеми силами, чтобы она гостила в группе как можно дольше. Девочки мечтали поиграть с Лялей, но это было невозможно! Для игр были другие куклы, а эта практически работала в детском доме.

Катя к Ляле относилась с опаской: кукла у нее ассоциировалась с дядей Колей, который по пьянке убил сначала ее куклу, а потом и маму. Это его жуткие тараканьи усищи снились Катьке в ее кошмарных снах несколько лет. Потом боль притупилась, кошмары забылись, а усатых мужчин Катерина перестала бояться. Но, сталкиваясь с такими, отмечала про себя: «А вот этот тараканище нам не подходит категорически!»

Через год Катьку в детском доме нашел ее отец. Девочка шарахалась от него, так как этот человек принес в ее жизнь беду: куклу, взбесившую и без того сумасшедшего от вечной пьянки дядю Колю.

У отца была другая семья, в которой для Катьки не было места. Отец рвался меж двух огней — между Катькой и женой. Ночная кукушка перекуковала дневную, тем более что дневная была мала и не куковала вовсе.

Катьку отдали бабушке — отцовой матери, которая вдруг полюбила девочку больше всего на свете. И началась у Катьки хорошая жизнь. Не сказать, что очень богатая, но и не нищая. Отец покупал ей красивые платья и игрушки. Катька все это принимала, благодарила, но не любила. Наверно, потому, что знала, что каждая вещь, подаренная ей отцом, оплакана его женой или куплена им тайно, чтоб супруга не умирала от ревности и злости.

Бабушка научила Катьку всему на свете: печь пироги, варить студень и борщ, шить платья и юбки, вязать носки и кофточки. Она без устали вкладывала в нее знания житейские. Катька знала все, что нужно знать хорошей хозяйке.

Бабушка характера была сурового и сына своего — батьку Катькиного — не одобряла за то, что он «дите на бабу променял», и отвадила его от дома своего. А он, похоже, и рад был этому: дама с фаэтону — и волки сыты. К тому же жена его в качестве упрочения семьи быстро произвела на свет друг за другом двух пацанов, которых Катеринин папаша полюбил куда больше дочки, выросшей без его участия.

— Пусть спасибо скажет, что из детского дома ты ее вытащил! — любила повторять ему супруга, довольная тем, что муж охладел к девочке.

Так связь эта родственная незаметно усохла, как ветка сухого дерева сломалась. Обиженный на мать, Сергей Савченко на похороны пришел, но был как чужой. С Катей лишь двумя словами перекинулся, мол, как жизнь? «Нормально», — ответила она. Не склеился разговор. Поэтому и в голове у Катерины осталось, что в последний путь своего самого близкого человека она провожала одна. Собравшиеся на поминки немногочисленные знакомые бабы Шуры вспоминали ее добрым словом, обещали Катьку не забывать, говорили ей — «обращайся, ежели что — поможем!» Она согласно кивала, хотя знала, что ни к кому ни с чем не пойдет. Она рано стала взрослой. И если ее не сломал, как куклу, пьяный дядя Коля, то сейчас сломать ее было невозможно.

— Ау?! Ты где? — Леха Васильев помахал у нее перед носом, выводя Катю из состояния глубокой задумчивости. — Что случилось?

— Ничего, так, свое вспомнилось.

Катя встала из-за стола, чтобы отнести в раковину грязные тарелки. Он перехватил ее по дороге, отнял посуду, подтолкнул в сторону комнаты:

— Иди поваляйся, не надо тебе сейчас бродить. Как моя мама говорила: болезнь любит постель.

Катя побрела в комнату, шаркая тапками по вытертому линолеуму. В прихожей споткнулась о какие-то мешки.

— А это что? — спросила она.

Васильев выглянул из кухни:

— Ой, я и забыл вчера. Это тебе, — он вытер руки о край передника, взял большой пакет за уголки и вытряхнул из него куртку. — Твоя ведь, благодаря мне, в негодность пришла. Смотри, тебе нравится такая?

Курточка была симпатичная, похожая на ту, в которой Катька ходила. Только подобротней.

— Извини, но ночью лучше не нашел. — Васильев взял второй пакет и вытряхнул из него дюжину пакетов и коробочек. — А с этим вообще чума! Я колготки первый раз в жизни покупал! Спрашивать неудобно, вот и набрал разных — какие-нибудь подойдут.

Катерина не выдержала, рассмеялась хрипло:

— Какие-нибудь, наверно, подойдут, а остальные куда? — спросила она Леху Васильева.

— Ну, я не знаю… ну, отдашь кому-нибудь… Ну, в общем, не спрашивай меня, купил и купил…

Катерина собрала пакетики и коробочки назад в мешок, решив про себя — потом разберусь. Черт возьми, ей было приятно! Приятно, что он не забыл даже такую мелочь, как порванные колготки…

Катя с интересом посмотрела на Леху Васильева. Он был сейчас похож на «папу» из сказки «Три медведя» — Михайло Потапыча. Большой, в нелепом цветастом переднике, в разношенных Катерининых шлепанцах, которые налезли ему только на пальцы.

— Спасибо тебе, — сказала Катерина. — Только все это совсем необязательно было делать.

— Не бери в голову. К тому же мне это приятно было делать для тебя, и я… — он не закончил фразу, в кармане зазвенел мобильник. Васильев достал его, посмотрел на высветившийся номер, как-то мгновенно переменился в лице. Он кивнул Катерине, мол, подожди, я отвечу.

Она ушла в комнату и через приоткрытую дверь слышала, как он поздоровался с кем-то и отвечал на вопросы коротко: «да», «нет», «хорошо», «да» и «до связи!»

Катерина включила телевизор, чтобы он не подумал, что она подслушивает. На экране шла очередная серия какой-то новой стрелялки. Катерина рассеянно переключала каналы. Васильев договорил и бесшумно вошел в комнату. Он присел рядом с ней на диване, на котором в позе эмбриона провел эту странную ночь, и сказал:

— Мне нужно уехать.

Катя поймала себя на мысли, что ей очень не хочется его отпускать.

— И я не знаю, как оставить тебя одну, больную… — Леха, как ребенка, погладил ее по голове.

— Ну, что ты! Ты мне помог вчера, сегодня мне уже намного лучше, — сказала Катя. И спросила:

— А тебя… на работу… вызывают?

— Да. — Васильев кивнул.

— А ты… ты где работаешь? — снова спросила Катя.

— Я? Я в компании одной, строительной… — Васильев отвечал машинально. Катя видела, что думает он о чем-то другом. — Я исчезну дня на два, а потом появлюсь и позвоню. Можно?

— Можно. Я оставлю тебе номер моего мобильного и домашнего. — Катя встала, покопалась на рабочем столике и протянула Васильеву свою визитку.

— А у меня визиток нет! Я тебе сам позвоню, хорошо?

Потом они неловко толклись в тесной прихожей. Леха Васильев переминался с ноги на ногу, долго застегивал куртку, искал в карманах ключи.

— Ну, пока?! Поправляйся, — он притянул Катьку к себе и поцеловал ее в макушку.

— Поправлюсь. Ты звони. — Катерина открыла дверь, выпуская Васильева. — Ну и заезжай, если будет желание.

— Есть! — Леха Васильев шагнул к лифту. — Есть такое желание…

Потом Катерина долго стояла у окна, ждала, когда он уедет. Ей не видно было, как он набрал номер телефона. После гудка, когда ему ответили, Васильев коротко спросил:

— Во сколько самолет? — Он дождался ответа. — Я буду в аэропорту через час.

Леха посмотрел на окно. Достал визитку. Через минуту в эфир улетела короткая эсэмэска: «Жди меня, ладно?!»

* * *

Васильев появился в Питере через две недели. Немного перевел дух: вроде, все получается, и из ситуации, сложившейся вокруг него, он еще сумеет вылезти. В конце концов он не один. Есть Максим, которому Васильев верил и на которого можно было переложить часть дел. На даче Максима Васильев планировал пожить, пока вся эта заваруха не кончится. Есть еще брат Александр, который всегда поможет, но впутывать его во все свои дела Леха не хотел категорически: у старшего Васильева своих забот хватало. Нельзя. Своих надо беречь.

Да, еще есть Катька. Васильеву очень хотелось думать, что она у него есть. Он пару раз звонил ей за время своей «командировки», слышал ее радостный голосок, от которого у него замирало все внутри, и представлял, как снова увидит ее.

Он пощелкал кнопкой «записной книжки», перебирая знакомые номера. Вот она, Катька.

— Привет! Это я! — сказал он в трубку, едва услышал соединение.

— Привет! — ответила она, и он почувствовал, как уголки ее губ расползаются в улыбке. Не почувствовал, услышал. Да, именно услышал. — Ты вернулся? — Катерина старалась сдерживать себя, чтобы не завопить от восторга, как ребенок, но у нее это плохо получалось.

— Да только что прилетел. — Леха посмотрел на часы, было около полуночи. — Можно я приеду?

— Приезжай, я жду тебя…

Катерина отключилась. В голове табуном диких коней понеслись мысли: что приготовить, как одеться, как причесаться?.. Но за что бы она не схватилась, все буквально валилось из рук. Она страшно хотела увидеть его и страшно боялась этого.

Вытащив из шкафа гору вещей, она лихорадочно стала перекидывать их. Типичная женская проблема: тряпок полно, а надеть нечего! Наконец остановилась на черных брюках и белом пушистом свитере. Смешно, конечно: дома, в полночь, практически в деловом наряде. Но свитер этот ей нравился очень-очень, а черные узкие брюки стройнили и делали чуть выше. Хорошо бы на каблуки встать, но это совсем смешно.

— Да, а черные брюки и домашние тапочки — это как? Не смешно? — спросила она вслух сама себя и стала лихорадочно стаскивать с себя любимую одежку.

В общем, к моменту, когда Леха Васильев позвонил в двери, Катерина была облачена в любимые джинсы и длинный уютный балахон в черно-белую полоску, который вязала сама.

Минуты, пока лифт катался туда-сюда по шахте, показались ей вечностью. Она успела чиркнуть расческой по волосам, не понравилось! Перехватила волосы заколкой, и они забавно упали на лицо. Не очень серьезно, ну да ладно.

Последний штрих — мазнула по нижней губе светлой помадой — Катерина сделала уже, отпирая двери. И напрасно. Он влетел в ее дом как ураган, схватил ее на руки и закружил по тесной прихожей, прижимая к себе. Помада тут же стерлась о воротник его красной куртки, а спустя минуту он целовал ее.

Она часто думала, как это произойдет. Проигрывала в голове сценки их новой встречи, придумывала диалоги и, конечно, думала о том, что он поцелует ее. Не в макушку, как это было перед его уходом из ее дома, и уж конечно не в лоб, как он проверял у нее температуру, а по-настоящему. Она очень боялась этого момента. Боялась потому, что к поцелуям относилась всегда очень трепетно. Поцелуй всегда был для нее показателем того, ее мужчина рядом с ней или нет. Чаще было второе. Ну, а на «нет», как говорится, и суда нет. Мужчина мог нравиться, мог быть интересен, но только до поцелуя. Дальше все было ясно: не «мое»! Ну вот не мое и все! Объяснить не могла даже себе, каким оно должно быть, это «мое». Но так уж сложилось, что поцелуй для нее был куда интимнее всего остального.

Леха Васильев был ее мужчиной. Да и поняла это она не сейчас, а еще тогда, когда он, как мать ребенка, поцеловал ее в лоб. Потом были две недели ожидания. Она часто перечитывала его эсэмэску и ждала.

С недельку после отъезда Лехи Васильева Катерина провалялась на больничном. Когда вышла на работу, любопытная Юлька замучила ее своими расспросами. Рассказывать ничего не хотелось, и отделаться от нее Катя не могла. И врать совсем не умела. Сказала Юльке, что был у нее в гостях старый друг.

— Какой друг, Савченко?! — с возмущением сказала ей Юлька. — А то я твоих друзей не знаю! Всех твоих друзей, сама знаешь, за что, и… в музей! Колись — с кем ночь провела?

— Юль, да нечего рассказывать, — упиралась Катерина. Ей казалось, что если она будет много болтать, то вспугнет свое нечаянное счастье. Да ведь и правда, особенно нечего было рассказывать. — Ну, познакомилась с одним человеком, но говорить о чем-то рано…

— Что значит «рано»? Вы что, провели вместе ночь, и у вас ничего не было? — Юлька недоверчиво так спросила. Ей этого было не понять. Да и кто другой, расскажи ему, наверно, тоже не очень бы понял.

— Юль, я не хочу ничего рассказывать, — Катерина умоляюще на нее посмотрела. — Поверь, это совсем не то любовное приключение, о каком ты хочешь услышать. Так случилось, что познакомились, я заболела, он мне помог.

— Ну ни фига себе история! — Юлька обидчиво дернула головой. — Ты так говоришь, как будто в твоем доме через день мужики разные кочуют!

— Не обижайся, — миролюбиво сказала ей Катя. — Если что-то из этого получится, я тебе все-все расскажу, ладно?!

— Ладно, — проворчала Юлька, а потом доложила Катерине, что удачно захомутала провинциального журналиста Новицкого. — Кать, ты его совсем не рассмотрела. Не мужик — мечта! Он мне тапочки в зубах носит.

— Куда носит? — рассеянно спросила Катя. — Он что, живет у тебя?

— Ну, не живет, но пару раз мы с ним встретились! — Юля победно улыбнулась. — Таких мужиков поискать!

— Юль, он писать совсем не умеет! — Начала было Катя, но Юлька ее перебила:

— А я что, писать его, что ли, заставляю?! Кать! Он мужик хороший. Понимаешь?! А работа — это дело десятое. И потом, я-то на что?! Поправим. Кстати, мы с ним очень неплохо в этот проект вписались. — Юлька привычным движением пальцев выцарапала сигарету из полупустой пачки, пошарила на столе в поисках зажигалки. — Конечно, мне пришлось тоже потрудиться, но игра стоит свеч.

— Юлька, ты неисправима! — Сколько Катерина знала однокурсницу, вот так у нее было всегда. Мужиков воз и тележка! И никакие проблемы типа не понравившихся поцелуев ее не волновали. — Ну он же просто не может быть в твоем вкусе! У него брюки короткие и нелепые носочки. И сам он облезлый.

— Глупая ты, Катя! — со смехом сказала Юлька. — Да разве в мужике носки — глазное?! Ты вот со своими эстетическими принципами сидишь одна все. А я этого Авксентия Новицкого причесала по-другому, и он уже не облезлый. Провинциален, да! Но не испорчен — это точно!

— Юль, и у тебя с ним роман? — Катерина наклонила голову набок, как птица, ожидая ответа.

— Да иди ты, Савченко! Сама о себе — ни слова, а про меня выспрашиваешь. — Но Катя видела, что Юльку просто распирает от желания рассказать о себе и своем Авксентии. — Знаешь, я вот тут задумалась… Всю жизнь все чего-то выискивала, выбирала… и что? Ну, ты знаешь, все какие-то одноразовые у меня кавалеры. Через день понимаю, что очередной мыльный пузырь. А этот… Он основательный какой-то.

Катя слушала Юльку, и в голове у нее просто белки прыгали. И кто это ей говорит?! Юлька! Юлька, которая могла ржать над любым своим кавалером по любому поводу. Которая никогда бы не стала углубляться в природу его, кавалера то есть, комплексов, пытаясь как-то ему помочь. А в нелепом Авксентии Новицком она вдруг разглядела… основательность. Мама дорогая!

— Юля, а ведь ты влюбилась, — робко вставила Катя в ее речь свое замечание.

— На себя посмотри, — огрызнулась подруга. — Ты в зеркало-то себя видела? В общем, так. Надо собраться, попить кофейку и обсудить. Аньку позовем. Ты согласна?

— Я согласна, — Катерина вздохнула.

Она уже поняла, что отвертелась от Юльки только на время. Сейчас та позвонит Анечке, они обсудят все, и место встречи изменить будет никак нельзя. А еще есть Ларка, та самая «почти родня» провинциального журналиста, и Дашута — подруги, так сказать, по месту жительства, соседки, с которыми у Катерины сложились очень приятельские отношения. Они ведь тоже не слепые. Пришли проведать болящую, и от них не укрылось ничего: новая курточка на крючке в прихожей, море вкусностей в холодильнике. Даже початую бутылку водки на белый свет выволокли. Ну и вопросами засыпали: кто, что, откуда. Пришлось очень коротко рассказать. С тех пор они донимали Катерину ежевечерне.

А что она сказать могла? Как незнакомого мужика в полночь домой пустила? И как он переночевал у нее на диванчике? А потом была еще коротенькая эсэмэска и два звонка. А кто он, что — она и сама толком не знала.

Но одно поняла: Леха Васильев — ее мужчина. Она скучала. И не могла скрыть радость, когда он звонил. А теперь вот и главная проверка показала, что не ошиблась. У него были прохладные губы. И он целовал Катьку со вкусом туда, куда попадал: в ухо, в глаз, в щеку. И особенно нежно — в губы. Долгим и вкусным поцелуем, от которого у нее сердце упало куда-то ниже желудка и запрыгало там, как мячик. Он выпустил ее на мгновение из рук, отодвинул от себя, осмотрел со всех сторон и сказал:

— Безумно соскучился! Ты поправилась?

— Вполне. — Катька пыталась унять мячик внутри себя, но он прыгал и прыгал. И когда Васильев скинул свою красную куртку и притянул ее к себе, она нахально встала на цыпочки.

Он засмеялся:

— Маленький! Какой же ты у меня маленький!

Это его «у меня» и «маленький» — почему-то мужского рода — Катерина отметила, и успокоившийся было внутренний мячик запрыгал в ней с новой силой. Васильев обнял ее за плечи, и они так и стояли в тесной прихожей, дыша друг другом. Он аккуратно, стараясь не потревожить ее, освободился от ботинок, с которых уже натекли две грязные лужицы. Потом легко оторвал Катерину от пола, подхватил ее под коленки и понес в комнату.

* * *

Они не вылезали из постели два дня. Она все порывалась расспрашивать его о семье, о работе, но разговоры утопали в поцелуях, и они снова падали в бездну, из которой выбирались с трудом. Да и то только для того, чтобы напиться воды и снова ухнуть в эту бездну. Он умирал от счастья, рассматривая в перерыве между приступами любви ее маленькое розовое ушко. И умилялся, потому что впервые видел, как могут быть красивы обычные женские уши. Или необычные?

Катькино левое было похоже на улиточку, запутавшуюся в золотистых нитях волос. От света лампы, в пучок которого оно попадало, «улитка» была прозрачной. И мохнатой — покрытой нежным детским пушком. Правое, примятое подушкой, смешно прилипало к голове.

Тоненькими пальчиками Катерина трогала его лицо. Васильев вспомнил. «Как там у любимого барда Олега Митяева? “Розовые мягкие ладошки с розовыми лучиками пальцев”… да, именно так — лучики пальцев!» Лучики скользили по его лицу, вычерчивая рисунок бровей и губ, ладошки закрывали ему глаза. Она чуть слышно говорила ему: «Поморгай!» Он моргал, и она смеялась. «Ты что?» — спрашивал он. «Ничего! Просто, когда ты моргаешь, кажется, как будто бабочка в кулачке!», — отвечала она.

Они съели все припасы из холодильника, и голод выгнал их на улицу.

— А давай поедем куда-нибудь погулять? — спросил Васильев.

— Давай! А куда? — больше для порядка поинтересовалась Катерина. Ей было все равно куда, лишь бы с ним.

— Я придумал! Запрыгивай, — распахнул он перед ней дверцу машины.

Они поужинали в каком-то маленьком ресторанчике на Петроградке, а потом поехали в… зоопарк. «Звериное» заведение было уже закрыто. Для простых посетителей. На входе перед вертушкой сидел охранник. Васильев что-то спросил у него, охранник кивнул и пропустил их внутрь.

— Ты когда-нибудь была в зоопарке в это время? — спросил Васильев.

— Нет, я даже не знала, что сюда пускают посетителей в такое время, — Катерина испуганно озиралась по сторонам.

— Посетителей не пускают и павильоны все закрыты, а вот в лекторий можно попасть, там проходят концерты разных бардов. Сегодня тоже кто-то поет. — Васильев разглядывал на плане-схеме нужное им направление.

— Мы пойдем на концерт? — спросила Катя.

— Если хочешь, можем пойти. — Васильев поймал в темноте Катину руку, крепко сжал ее в своей. — Я предлагаю просто погулять.

Они бродили по полузанесенным снегом дорожкам зоопарка, останавливались у темных клеток, всматривались и вслушивались, пытаясь угадать, обитаемо ли жилище.

Зоопарк в это время суток жил своей жизнью. Кто-то из его обитателей крепко спал, кто-то поздно ужинал. В темноте ухало и вздыхало, тяжело шевелилось, хрюкало, похлопывало крыльями. Где-то в глубине вскрикнула испуганно птица. Ей ответила другая. Прямо над ухом у Катерины хрипло каркнула ворона, задремавшая на ветке. Катерина дернулась резко, развернулась и попала в кольцо рук Лехи Васильева.

Они с упоением целовались под фонарем, свет от которого огромным желтым блином растекся на дорожке парка. В призрачном сумраке питерского полуночья плясали едва различимые дождинки, расчерчивая пространство в косую линейку. Осень не хотела сдаваться, хотя календарного времени ей было отпущено всего ничего — впереди был последний день ноября.

— Кать, пойдем домой? — Васильев с трудом оторвался от Катерины. — Слышишь, концерт закончился?..

Тишину ночного зоопарка нарушили едва уловимые далекие звуки. Они отличались от тех, не человеческих, которые пару часов слушали Катя и Леха Васильев: где-то пищала дверная пружина, шлепали по снежной сырой мешанине шаги, раздавались приглушенные голоса. Еще тише была слышна музыка — нежный гитарный перебор.

— Здесь всегда так ночью? — спросила Катерина.

— Нет, не всегда. — Леха стряхнул с меховой опушки ее капюшона мелкие дождевые бусины и, взяв Катерину за руку, повел ее к выходу. — Но часто. У них директор такой, продвинутый. Решил — зачем пропадать концертному залу? А зальчик маленький, но уютный. И задумали проводить тут такие концерты, которые зверикам мешать не будут — приглашают исполнителей, в основном с гитарой.

— Ты тут часто бываешь? — Катерина снизу заглянула ему в глаза.

— Часто не получается. — Васильев шмыгнул носом. — Я мало дома бываю. Сейчас я тебе кое-что скажу, только ты пообещай не расстраиваться, ладно?

Катя с опаской посмотрела на него.

— Ну, говори… Обещаю.

— Я сейчас отвезу тебя домой. — Леха сделал короткую паузу. — Мы с тобой попьем чаю. И у нас будет еще три-четыре часа на разговоры. Или еще на что-нибудь…

— А потом? — Катька уже знала ответ, но спрашивала.

— А потом я уеду. — Выдохнул он. — А ты будешь меня ждать, и через неделю я снова приеду. Идет?

«Идет? Откуда я знаю, идет или не идет…

Я знаю только, что изменить я ничего не могу. Но мне теперь есть что вспоминать, есть, что рассказать девчонкам. Это уже не ночной гость, как было тогда».

— О чем задумалась? — Леха притянул к себе Катерину и выдохнул ей в ухо:

— Привыкай. Такая работа.

Дома они обнаружили, что обувь у того и другого промокла по самые уши. Катерина засуетилась, доставая с антресолей сушилку — древнее рогатое приспособление на электрическом шнуре. Элементы допотопного сушильного аппарата болтались в Лехиных огромных ботинках, их пришлось закреплять скомканными газетами.

Они возились с ботинками в прихожей, постоянно сталкиваясь руками и головами. В какой-то момент он поймал ее руки и зарылся в них лицом.

— Катька, если б ты знала, как мне хорошо с тобой!

Она потерлась щекой о его волосы, понюхала их. Она вела себя как первобытное существо, непонятным образом оказавшееся в наше время в городских джунглях. Зрением она улавливала, как бьется тихонько синенькая жилка у него на виске, слух фиксировал звуки его голоса, причем она слышала не только слова, слышала, как проглатываются буквы в окончаниях фраз, а запахи, ставшие такими родными, будоражили ее как волчицу-мать, которая обнюхивает вернувшегося с прогулки волчонка-ребенка.

— Все, все… — оборвала Катерина, чтобы не сойти с катушек от такого общения, — идем пить чай.

Чай, что называется, «не пошел». Его подогревали раза четыре и столько же раз наливали. Но чаю не хотелось. Они сидели в комнате, освещенной одинокой лампой крошечного ночника, и смотрели друг на друга. Диалог глаз, блестящих в полутьме. Диалог рук… И никаких слов. Это был момент удивительной близости, которая была им дороже той, что произошла накануне.

Время истаяло в молчании. Васильев перевел взгляд на светящийся циферблат своих часов, вздохнул и коротко сказал:

— Пора…

Он не разрешил Катерине спуститься с ним во двор: долгие проводы — лишние слезы. Сильно обнял ее у двери, сильно и коротко поцеловал и шагнул к лифту.

Она не произнесла ни слова, хотя ей так много хотелось сказать ему, чтобы он берег себя, чтобы скорее возвращался, чтобы позвонил, если будет время. Она видела, что он уже не с ней, и не хотела попусту сотрясать воздух.

Лифт подошел, раскрылись створки железной кабины. Яркий свет, пролившийся оттуда, на мгновение осветил Леху Васильева. Он помахал ей, шагнул вперед. Створки сомкнулись. Лестничная площадка погрузилась в темноту. В этот момент вся накопившаяся нежность выплеснулась из Катерины слезами. Они ручейками катились по щекам, стекая за ворот свитера.

Она не могла унять слезную стихию и, стоя у темного кухонного окна, продолжала плакать, наблюдая с высоты своего восьмого этажа, как внизу, во дворе, ее Леха Васильев отпирает машину. Она и сама не понимала, почему плачет. Просто было и хорошо и горько одновременно.

«Не оставляй меня одну. Поверь, что в эту же минуту мир изменяется, как будто он превратился в тишину… Часы предательски спешат. Не уходи, еще так рано. Прощанье — маленькая ранка, но сквозь нее течет душа…»[1], — колотилась в ней строчка из песни какого-то удивительного автора, который, казалось, подслушал ее состояние.

* * *

В субботу Катерину разбудил телефонный звонок. Звонила Юлька:

— Есть предложение встретиться и посплетничать, — затараторила она. — Ты как?

Катерина не хотела никуда ползти в свой законный выходной. Но отказать девчонкам было последним свинством. Они толком не виделись уже почти месяц. То Катерина болела, то Юлька. Аня тоже после своей поездки в Прибалтику какая-то пришибленная была. Ежевечерний ритуал обмена дневными новостями давно был нарушен: из Латвии она звонила только домой дочке, узнавала, как учеба, как здоровье, передавала всем привет и отключалась. Вернулась в Питер и погрязла в рутинной работе. И вообще с ней что-то происходило.

— А Анюта как? — подавив зевок, спросила Катерина. — Будет?

— А куда она денется?! — Юлька могла даже мертвого поднять, а уж вытащить подруг на посиделки — святое дело.

— Ну все, тогда встречаемся, — о месте и времени можно было не договариваться. Любимое кафе у метро «Владимирская», часиков в семь. — Все там же?

— Ну а где? — Юлька уже кипела. — Вы, Кать, вместе с Анькой какие-то ненормальные. Та тоже ничего не понимает. Пришлось Насте объяснять, где и когда встречаемся.

— Ладно, не скандаль, я просто не выспалась. И Анька тоже устала.

— Ага, только у вас работа, а я так — погулять вышла! — Юлька не злилась. Просто в компании она всегда была моторчиком, который раскручивал механизм. — Пока! Не опаздывай!

— Буду, — отозвалась Катерина и положила трубку. Потом подумала и позвонила Анне.

— Привет! Тут Юлька такую волну гонит, надо собираться. Ты как?

— Привет! А как я? Как все — буду. — Подруга, судя по голосу, тоже не хотела никуда вылезать из дому. — Подожди-ка…

Катерина услышала, как в квартире у Анны что-то грохнуло, послышался топот, крики, даже одно нехорошее слово, что было просто страшным исключением: в семье у подруги выражаться было не принято, берегли ушки невинной барышни Анастасии.

Через минуту Анна взяла трубку:

— Я когда-нибудь весь этот зверинец поубиваю! Представь, сейчас Вася залез на шкаф, где стоит его корм. Я увидела, пульнула тапком, но попала не в Васю, а в мешок. Эти орешки посыпались на пол, и сейчас вся эта голодная гвардия нагло жрет то, что им жрать не положено!

У Анюткиных родителей семь котов, Вася — любимый и самый домашний и изнеженный. У него что-то там с почками, и ему единственному покупают какой-то дорогущий корм. Остальные довольствуются кашей с кошачьими консервами и с завистью посматривают на зажравшегося Васю. А Вася периодически устраивает своим собратьям пир, если хозяева зазеваются и оставят корм на видном месте.

— Ань, да плюнь ты на этих котов на фиг! Ты лучше скажи мне, что с тобой происходит? Работы воз… или?

— Ой, Кать, не спрашивай! — подруга вздохнула на том конце провода. — Работы, конечно, воз. И «или» тоже присутствует. Я все хотела поговорить с тобой, да разговор не телефонный. Сегодня поболтаем. Только… — Аня затормозила. — Не при Юльке, ладно? Ты же знаешь, как она… У нее все просто, а мы с тобой, по ее мнению, полные дуры. Оно, может, так и есть. Вот поэтому и разговор будет тайный. Договорились?

Они встретились ровно в семь. Расцеловались и заняли свой любимый столик в дальнем углу у окошка. Там было спокойно и не так шумно, хотя и на шум в этом заведении жаловаться было грех. Музыка очень достойная, спокойная и не попсовая.

— Пьем пиво и едим салаты? — Не то предложила, не то спросила Юлька. — Если честно, девки, я бы не отказалась от граммульки чего-нибудь более серьезного. Простите, даже водочкой бы не побрезговала.

Юлька смешно скривилась и спародировала: «Масик хочет водочки!»

— Что это с тобой? — удивилась Катерина.

— А ты как думаешь? — Юля скинула куртку, пристроила ее на спинке стула. — Детки довели! Вот спасибо создателю, дал мне нервы крепкие! Это же кошмар, а не дети! Да еще маман, прости господи!

Юлька затарахтела про то, что старшенький ее опять сделал финт ушами, на сей раз не столь криминальный, как угон машины, но тоже будьте нате!

— Дело было в понедельник. Бабушка на суточном дежурстве в своей больничке, Ванечка у своего папы, — бодро начала рассказывать Юлька, сделав заказ — все-таки пиво с салатами. — А мы с другом Авксентием — вон, Катька знает, — Юля кивнула, поясняя Анне, кто есть «ху», — это мой очень-очень близкий «дрюг». Так вот, мы с Авксентием встретились, погуляли, как пионЭры, поели мороженого — у нас еще, пардон, конфетно-цветочный период совсем не закончился. Да, забыла сказать, что случилось это в рабочее время. Грешна, каюсь. Я и главному сказала: у меня работа с автором. «Автор» — он же по совместительству мой любовник, тут как тут. Сделали вид, что порулили с ним по делам, а сами после мороженого и прогулки — домой. Заходим тихонько, хотя таиться мне не от кого. Что я, девочка, что ли?!! Но… тем не менее. Так вот, заходим тихо. Я Ксюше — это я так миленького Авксентия окрестила, — показываю, мол, чеши в ванну. Сеня по понедельникам на курсах компьютерных. Дома — никого! Это ж какой праздник для меня, девки! Вы себе и не представляете!

— Ага! Особенно я, — Анна презрительно фыркнула.

У нее дом — тоже полная чаша… жильцов. В том числе угловых, хвостатых, от которых житья нет. И поголовье их росло бы в геометрической прогрессии, если бы Анька с Настей не пристраивали в добрые руки котиков, которых сердобольные Аннушкины родители перли домой со всей округи. Вот только этих самых «добрых рук» было все меньше и меньше, и Аня понимала, что скоро дом ее превратится в кошачий приют.

— Ты не сравнивай, — возразила ей Юлька. — Коты и родители — это чихня. Вот мою маму тебе бы на один денек, и ты бы поняла, как это здорово — стадо котов вместо нашей Серафимы Николаевны.

Что правда, то правда. Серафима Николаевна, да еще с Сеней в придачу — это врагу не пожелаешь.

— Ну, вот, — продолжила Юлька. — Я раздеваюсь, и вижу! Девки, вы такого в жизни не видели! Сапоги, женские, размера так пятидесятого!

— Такие не бывают, — возразила Катерина.

— Бывают! — С вызовом ответила Юля. — И стоят эти, с позволения сказать, «дамские сапожки» в моей прихожей. У нас такое никто не носит. Я уж решила, что кто-то из родственников в гости приехал. И тут, — Юлька резким движением вышибла из пачки дежурную сигарету, — из моей!!! …комнаты выходит Сеня. Я в запарке-то и не увидела, что его куртка висит на крючке. И говорит мне, глазки в пол уперев, мол, мам, ты прости, я не один! Ну, не хрена себе! Он «не один»! Это почти то же самое, как Савченко мне тогда в семь утра выдала — «Я не одна!»

Юлька изобразила в цветах и красках Катерину.

— Ну ты сравнила, меня со своим Сеней! — возмущенно ответила Катерина.

— А что сравнивать? — Юля закурила. — Что сравнивать, если я вас всех насквозь вижу! Твоя очередь рассказывать впереди. Так вот, я про Сеню. Я, как надо по сценарию, руки в боки уперла, козырек кепки вправо, — стало быть, я злая, — и говорю ему: «Сынок, что за фокусы?» И тут за его спиной вырастает такое!!! Такое!!! Девочки, это не женщина. Это танк. На ногах! Пятидесятого размера. Аккуратно так отодвигает моего Сеню в сторону и говорит мне: «Мамаша, вы бы не орали, а то обижу ненароком!» И мимо меня, нагло поправляя юбку, вернее — набедренную повязку, движется это чудовище на выход. Я онемела. А Сеня, паршивец, за ней. Курточку ее откопал на вешалке, за локоток эту лошадь поддерживает, пока она «сапожки» свои надевает. И провожает ее за дверь. Вот ведь паразит! Я чуть не визжу, а он мне: «Ну, должен же я как-то сексуальный опыт получать?!»

Катерина с Анной, слушая Юльку, умирали со смеху. Все-таки она классная, Ульяшка. Даже если ей очень хреново, она может любую самую тяжкую ситуацию обсмеять со всех сторон так, что никто и не поймет, что на самом-то деле все попахивало трагедией.

— Но это еще не все! Только я приготовилась вставить ему по первое число, что получение сексуального опыта в моей комнате это не просто грех. Это преступление. Как в этот момент тихонечко скрипнула дверь в ванной, и на пороге показался забытый мной Ксюша — Авксентий. Я, блин, и забыла, что сама же в ванную его отправила.

— Голый? — спросила вдруг Аня.

— Кто голый? — не поняла Юлька.

— Этот Ксюша твой из ванной вышел голый?

— Да ты с ума, что ли, сошла? — Вспыхнула Юлька. — Почему голый-то? Я его руки отправила мыть, они у него липкие от мороженого были. Ой, девочки, он сущий ребенок! Весь мороженым заляпался!

— Ты не отвлекайся, — встряла в Юлькино чириканье Катерина. — Мы уже поняли, что Ксюша был не голый. Дальше!

— А дальше! — Юлька заговорила так громко, что на нее покосились раскрашенные по-боевому девицы, сидящие за соседним столиком. — А дальше этот засранец мне, матери, и говорит… торжественно так, показывая пальцем на Ксюшу: «Мы квиты, мама!»

— Да-а-а-а… — протянули одновременно Катерина и Анна. — Попала ты!

— В общем, устроенный выходной коту под хвост. Ксюша, кстати, с Сеней общий язык мгновенно нашли. Но придется Сережу звать на помощь. Или не надо? Может и правда, пора уже этот самый сексуальный опыт получать? А? Вы-то как думаете?

— Я никак, у меня детей нет, — пискнула Катерина.

— А я бы с радостью сии мысли откинула в сторону, — согласилась с Юлькой Аня, — да куда от них денешься? Наська уже невеста почти. Слава богу, пока никого домой не водит.

— Ладно, красавицы, — подвела итог Юлька. — Ни для кого не секрет, что наша тихушница Катерина завела роман. И тихарится так, как будто у нее там прЫнц датский. Давай, Катюха, рассказывай, что за «любоФФ» с большой буквы тебя посетила.

Катерина смотрела, не мигая, в темное окно, за которым мокрыми хлопьями, налипая на проезжающие машины, на провисающие провода и шляпы прохожих, шел снег. Не первый, и не последний. Еще сто раз растает, превратясь в жуткую грязную кашу под ногами.

— Девочки, я влюбилась… — медленно, с трудом подбирая слова, начала Катя. — Влюбилась до слез. Когда он уезжал, я плакала. Даже не знаю почему. Просто никогда в жизни ни с кем мне не было так хорошо, как с ним. И никогда ни с кем не было так плохо, когда он уходил.

Катерина крутила в руках салфетку и рассказывала, рассказывала. Причем не так, как это обычно происходит: даты, факты, слова. А так, как будто читала красивую историю про любовь. В ней было все: и мокрый снег, такой же, как сейчас за окном, и желтый свет фонарей, и его руки, лежащие у нее на плечах, и его глаза, внимательно изучающие ее, и запах волнующий, особенный, и холод оконного стекла.

— Ну, ладно-ладно, это лирика все. — Подытожила Юля, когда Катя замолчала. — А что-нибудь конкретное о нем. Ну, где живет, чем занимается, как его фамилия, наконец?

— Фамилия у него Васильев. Остального не знаю. Каким-то бизнесом занимается. С кем живет — не знаю, но у него есть кот Кешка. Он его подобрал в каком-то лесопарке.

— Остается, как в том кино, спросить: нет ли у него шрама от аппендицита? — съехидничала Юлька. — Маловато знаешь, подружка.

— Да не души ты ее, — возмутилась Аня. — Ну, не знает пока. Ничего страшного. Узнает.

— Да, вы узнаете! — продолжила пилить Юля. — Вы узнаете, когда у вас из дому последнее унесут! Вот я с Авксентием в приличном месте познакомилась, на работе, к тому же он там не просто так был, а от Катькиной соседки по рекомендации пришел. И то я документы у него проверила. А тут… Встретила на улице, в машине прокатилась, домой приняла. Ты хоть номер машины запомнила и какая она, эта машина?

— Нет, не запомнила. А зачем? А машина… Я же говорила — джип у него, черненький такой.

— Ой, ну и глупая ты, Катя! «Джип»! «Черненький»! Джип — это не марка машины. — Юля нервно курила. — Но история красивая. Свечи, розы, опять же зоопарк ночью. Ладно! Но в следующий раз обязательно посмотри на номер. В твоем случае очень может пригодиться.

Катерина не понимала, что значит, что номер Лехиной машины может пригодиться в ее случае? Зачем? Ей вообще по большому счету наплевать было на эту машину. Но возражать вслух не решилась. Юлька старше их, замужем не раз была, и вообще в амурных делах ей равных нет. Но вот рассуждать с ней о том, что она, Катерина, просто поверила Васильеву, — не хотелось. Она знала, что ей на это скажет Юля. Об этом лучше с Анечкой, и с глазу на глаз.

* * *

Из Риги Анна возвращалась вечерним рейсом. Самолет должен был вылететь из столицы Латвии в восемь часов вечера. Но с обеда пошел такой снег, что специальные машины просто не успевали убирать летное поле. Сначала рейс отложили на сорок минут, потом еще на сорок пять. Анна нервно посматривала на часы и подсчитывала минуты. Если еще раз изменится время вылета, то можно уже не спешить: придется ночевать в аэропорту, так как мосты разведут. Хорошо, что не стала сообщать своим о прилете, а то сидели бы сейчас в Пулково и дергались.

А рейс на Петербург и правда еще раз отложили. Анна чертыхнулась и тут же успокоилась. У нее всегда так было: неизвестность накручивала ее до состояния штопора, но стоило принять решение, как все вставало на свои места.

Она отправилась в кафе, где давно уже сидела вся их группа. Пили изумительный кофе с Рижским бальзамом. Аннушке напиток напомнил старые добрые времена, когда в Ригу из Питера, вернее, тогда из Ленинграда, на выходные специально за этим вот бальзамом в глиняных бутылках ездили. А еще ездили просто погулять по узеньким и чистым улицам и тогда вполне европейского города. Прибалтика была почти заграницей. Правда, нашего брата там не очень любили. Аню даже как-то раз больно толкнул на рынке злой дед и что-то обидное сказал ей вслед.

Обида за давностью лет забылась. Сегодня все иначе: латыши понимают, что россияне едут в Ригу не для того, чтобы вывезти оттуда все детские трикотажные колготки и панталоны. Да и какая разница, кто едет? Лишь бы в карманах у приезжих шуршали зеленые деньги, и они, приезжие, желали бы их потратить в Риге. Да хоть на те же колготки. Только кому они сегодня нужны? В любом городе их можно купить, всех цветов и размеров. А вот настоящий Рижский бальзам из Риги, как и раньше, везут.

Аня раздумывала о том, звонить ей домой или нет. Нет, лучше не надо. Придется говорить, что сидит в аэропорту в ожидании, да еще и домой приедет только утром, когда метро откроется. Нет, лучше никого не тревожить.

— Ань, как до дома добираться будешь? — подсела к ней Таня — менеджер агентства «Питертур-вояж». — Ты же где-то на Ваське обитаешь?

— И не говори! Похоже, придется ночевать в Пулкове. — Анна снова посмотрела на часы. Стрелки на них, казалось, вообще остановились.

— Ты погоди, прилетим — посмотрим. — Таня тоже взглянула на время. — Меня брат приедет встречать. Он на Ваське живет, а ездит, как Шумахер. Его так и зовут — Миша Шумахер. Нет, фамилия-то у него другая, а имя такое и есть. Меня закинет на Загородный, и домой поедет. С ним точно успеешь до развода мостов. Если, конечно, снова не отложат рейс…

Снег как-то незаметно прекратился. Рейс объявили, и пассажиры потянулись к стойкам регистрации.

В самолете Анна дремала, и когда они благополучно сели в заснеженном Пулкове, ей ужасно не хотелось выходить из тепла в промозглую сырую ночь. В общем, когда Татьянин брат Миша, который Шумахер, облапил сестренку и кивнул Ане, знакомясь, она уже почти засыпала. Потом они летели через весь город не хуже, чем на болиде знаменитого Мишиного тезки. Татьяну не просто высадили у ее дома: Миша довел ее до дверей и сдал с рук на руки мужу и сыну.

— Ну, теперь летим! — сказал Миша и на самом деле погнал так, что еще немного — и оторвался бы от земли.

Они едва успели проскочить Дворцовый мост: на съезде с него уже закрывали дорогу.

— Успели! — выдохнул Миша. И вдруг предложил:

— Задержимся на пять минут?

— Зачем? — спросила Анна.

— Посмотрим, как мост разводят. Сколько раз видел, а привыкнуть к этому не могу. — Миша притормозил на набережной.

Они, не выходя из теплой машины, посмотрели, как растут у моста бетонные «крылья». Похоже, последний раз в этом сезоне.

Снова повалил крупными сырыми хлопьями снег. Он бесследно пропадал в черной бездне реки и в мокром снежном месиве на дороге, таял и стекал ручейками с теплого капота машины. Зато на холодном гранитном парапете в мгновение ока выросли маленькие сугробы. И на лобовом стекле образовалось белое пушистое одеяльце.

Миша щелкнул какой-то кнопкой. За стеклом вздрогнули «дворники», тяжело — первый раз! — сгребли снег, и заскользили с едва слышным скрипом.

— Поехали? — спросил Миша.

Анна кивнула: «Поехали», и, спустя каких-нибудь десять минут, они уже поднимались в лифте на последний этаж. Миша ни в какую не согласился отпустить ее одну:

— Нет уж! — сказал он ворчливо. — А вдруг там какой злодей повстречается?! А я потом виноват буду. Не переживайте! Доставлю в лучшем виде.

Злодея никакого на лестничной площадке у Аннушкиной двери не было. А жаль! По всему было видно, что Миша готов совершить подвиг ради прекрасной дамы. Он как будто прочитал ее мысли:

— Ну вот, не повезло! Думал, что буду спасать красавицу от какого-нибудь чудовища, а тут только коты облезлые!

Анюта от этих слов покраснела в темноте. Видел бы он, сколько этих паразитов в ее квартире! Но до этого дело не дошло, на ночной кофе Татьяниного братца она приглашать не собиралась. Поблагодарила скромно и, как только за ним закрылись двери лифта, с облегчением вздохнула. Как-то странно она себя почувствовала рядом с этим Мишей Шумахером. Обычно кокетничает с мужиками напропалую, а тут как язык проглотила.

* * *

Он позвонил через три дня на мобильный телефон и пригласил погулять. Аня удивилась: телефон свой она Мише «Шумахеру» не давала. Но от свидания не отказалась.

Они встретились днем у метро. Он поздоровался приветливо, как старый знакомый, подхватил Аньку под ручку и повел ее в кафешку напротив. В отличие от него Анна чувствовала себя более чем скованно. И это страшно удивляло ее. Обычно она очень легко сходилась с людьми и могла болтать с любым мужчиной о чем угодно. А тут просто ступор какой-то. Она даже рассмотреть его как следует не могла, так как боялась взглянуть на него. Что-то такое с ней уже когда-то давным-давно было. Она мучительно вспоминала те свои забытые за давностью лет ощущения и не могла понять себя.

— Аня, вы не здесь и не со мной. — Вывел ее из оцепенения Миша. — Ваш кофе совсем остыл, вы не пьете, не разговариваете. Только отвечаете на вопросы, как на допросе. Вам не приятно?

— Простите меня, Миша, мне приятно, я просто задумалась. — Аня искренне извинилась. — Вы говорили что-то о Тане?

— Я спрашивал, вы с Танюхой вместе работаете?

— Нет, не совсем, но по работе встречаемся часто, — Аня понимала, что просто несет околесицу ни о чем, механически отвечает на его вопросы. — Да, кстати, я совсем забыла сказать: мне сегодня еще на работу.

— Вам куда? Я подвезу, — с готовностью откликнулся Миша.

— Нет-нет-нет! Что вы, я сама! — Стала отбрыкиваться Аннушка, хотя делать этого ей не хотелось, а наоборот, хотелось, чтобы Миша довез ее до работы. — Я на метро. Это удобно и быстро, а на машине мы в пробках настоимся.

— Поверьте — не настоимся, — улыбнулся Миша. — Со мной — ни за что!

И тут Аню как будто палкой по голове стукнуло: Миша ей нравился. Нравился так, что она не могла ни слова нормально сказать, ни соображать рядом с ним. И слово «нравится» тут было неуместно. Нравиться может новая юбка, море, работа. Может и случайно прошедший мимо мужчина понравиться. Красавец с горящими глазами, например.

Здесь было другое. Анна вдруг почувствовала, что Миша — это все. Это как бутылка, которую по самое горлышко залили терпким вином — так Миша заполнил все ее существование. Не было в ней и вокруг нее ни одного квадратного сантиметра пустоты, которое не занимал бы он. При этом Аня четко понимала, что Миша об этом даже не догадывается. И от этого ей стало ужасно неловко. Хотелось скрыть от него это свое неожиданное открытие. А значит, лучше помалкивать, потом по-быстрому свернуть свидание, а уж дома нормально во всем разобраться.

— Вы извините, Аня, но я тоже, кажется, спешу, — сказал вдруг Миша. — Я провожу вас до метро, раз вы отказываетесь со мной ехать.

Он расплатился за кофе, и они вышли на улицу. Между ними висела густая вязкая тишина. Он больше не подхватил ее под руку, только, переходя через дорогу, поддержал ее за рукав куртки.

У метро они остановились. Она посмотрела на него, пытаясь сосредоточиться на чертах лица, но они не запоминались.

— Я позвоню вам, — поспешно сказал Миша, слегка дотронувшись до руки Анны, скрытой черной перчаткой.

Она лишь кивнула в ответ, развернулась на каблуках и пошла ко входу в метро. Она спиной чувствовала его взгляд, он прожигал ее, как будто просил: ну, обернись! От этого ощущения у нее внутри все сжалось, она даже голову в плечи втянула. И оглянулась, только когда вошла в вестибюль станции. Она встала у закрытой наглухо двери и смотрела, как Миша открывает машину, стоящую на обочине, как отъезжает от тротуара…

Ехать ей никуда было не нужно, и, выйдя против течения на волю, Аня побрела медленно к дому. Она все поняла про себя. Когда девчонки ей рассказывали, какими бывают муки любви, она смеялась. Ничего подобного никогда в жизни она не испытывала. Ничего и никогда. Да, у нее всегда хватало кавалеров, да, она ждала свиданий, бегала на танцы, целовалась за углом, потом замуж выскочила, Наську родила. Потом развелась с мужем, абсолютно безболезненно.

В последние пять лет она поддерживала отношения со своим старым другом Петровичем. Друг и правда был старый: тридцать с лишним лет разницы — не кот начихал! Аня привыкла к тому, что Петрович нет-нет, да и заноет по поводу своих многочисленных болячек. Но при этом «наркомовские» сто грамм примет при любой погоде. Аня к этому привыкла, не возмущалась, принимала как есть. Да и, собственно, о чем говорить? Вместе они не жили и не собирались жить. Детки Петровича, поначалу обалдевшие от папашкиного закидона на любовном фронте, успокоились, поняв, что Аня не собирается оттяпать ни пятикомнатные апартаменты в центре, ни генеральскую дачку в Комарове. Ну хочет батя трахаться с молодой теткой, и если таковая нашлась, так и пусть будет. Главное, чтобы не посягала молодуха на добро семейное.

Аньке добро Петровича было без надобности. Он и так не обижал ее: то колечко на ручку, то цепочку на шейку. Не из самых дорогих вещицы дарил, но дорого было то самое внимание, которого так не хватает женщинам.

А вот любви не было. И Петровичу, который горячо шептал ей: «Аннушка! Я тебя лю…», Аня не верила. Ну, принято так говорить, вот он и говорит. И она ему тем же отвечала — «я тебя тоже лю…» Вот так обменяются любезностями, вроде и не просто ради физиологической потребности встретились. Аня в конце концов привыкла к этой связи. Девчонкам своим в разговоре вставляла «мой Петрович». График еженедельных встреч с генералом соблюдала неукоснительно: в пятницу после шести — как штык! К шуткам его грубоватым солдатским во время секса тоже привыкла. Тут Петрович ее даже радовал. Вот уж и правда: седина в бороду, бес в ребро, и еще кое-куда. По старости лет генерал путался в терминологии, называя эрекцию «реакцией», сам ржал от души над своими познаниями в этой области и говорил, что большой разницы нет и что его «реакции» еще молодые позавидуют. Вот такая была «любовь».

Иногда Аня принимала за любовь свою заботу о внезапно взбунтовавшейся печенке Петровича. Когда он загремел в госпиталь, она ездила к нему в обеденный перерыв и кормила его с ложечки нежирным бульоном. Соседи генерала по палате с любопытством разглядывали ее, видать, Петрович уже нахвастался им, что у него молодая любовница. «Старый козел!» — беззлобно думала о нем Анна. Даже с теплотой, между прочим, думала она о нем. И порой ее посещали мысли о том, что с ним бы ей было тепло и спокойно. Только зачем? Все устоялось. Надобности быть всегда вместе не было ни у нее, ни у него. А любовь, как она стала с годами понимать, бывает разная. У нее вот, видимо, такая.

И никогда и ни с кем не испытывала она того состояния, при котором хочется летать. Вот как сейчас. Да, ноги едва тянула и в голове мутно, но если немного разбежаться… Пять минут — полет нормальный! А всему виной, она уже это поняла, этот Миша «Шумахер».

* * *

Аня рассказывала Катерине про Мишу. В рассказ вплетался то бывший муж Сережа, то Петрович, то еще какие-то Саши и Эдики, наследившие в душе Анны Успенской за энное количество лет.

— Кать, я ведь обидела его, я понимаю, — твердила Аня. — Но я, честное слово, не виновата! Я просто себя не понимала. Меня так накрыло… Знаешь, как-то на море я тонула в шторм. Я плавать не умею. И барахталась-то у берега. Все прыгали на волнах, и я хотела. И меня захлестнуло с головой. И вот те ощущения, когда ты живой, но сделать ничего не можешь, когда сверху давит нечеловеческая сила, сломать которую, с одной стороны, ничего не стоит, с другой — сломать невозможно, они сродни тому, что я испытывала рядом с ним. Мне всегда казалось, что я про эту жизнь все знаю. Ну, какие еще тайны человеческих отношений могут быть? И вдруг я поняла, что ничего… ровным счетом ничего не понимаю. И как вылезти из всего — не знаю.

Катерина слушала Аню и не понимала. Как так, прожить столько лет и не знать, что такое любовь? А как же дети? Наська ведь родилась! Просто так, что ли? Ведь дети только от любви получаются.

Аня, словно отвечая на незаданный вопрос, сказала:

— Я понимаю, о чем ты думаешь. Вот, скажешь, дочка есть у бабы, а любви не было! А вот так. Представь себе, вот так бывает.

— Да я ничего не говорю, Ань. — Возразила Катерина. — И я рада так за тебя!

— Чему радоваться?! — Аня чуть не плакала. — Я ведь оттолкнула его! И он больше не придет. Уже неделя прошла. Я думала, пройдет и это, а ничего не прошло. Ты знаешь, это как болезнь, и я не знаю, какое лекарство купить и к какому доктору идти.

— Я и к Петровичу в пятницу не поехала, — грустно продолжила подруга.

«Да-а-а… Это показатель», — подумала Катя. А вслух сказала:

— Ты подожди еще немного и сама позвони.

— Я уже тоже так решила. — Аня оживилась немного. — Телефон его я знаю, высветился, когда он мне звонил. Только, Кать, я очень боюсь. Я боюсь его потерять. И знаешь, на что любовь похожа? Я когда беременная была, у меня проблем было много… Так вот, я очень боялась потерять Наську. Ее еще не было, а я так любила ее. И потом, когда она родилась, домой ее привезли слабенькую, маленькую. Я за ночь по сто раз к ней вставала и слушала, дышит она или нет. Все боялась, что проснусь однажды, а ее нет. Я даже знаю, откуда это у меня. Я ведь такая же, как мои папик с мамиком, тоже всю жизнь живность всякую в дом тащила. Да все убогих каких-то: то котенка, которому ворона глаз выклевала, то голубя со свернутой шеей. Они, конечно, умирали у меня. Вот потому я и боялась так за дочку: крошечная, болезненная, а вдруг и она, как воробушек со сломанными крылышками — был у меня такой…

Катерина слушала Анечку, а думала о том, на что похожа ее любовь. Вроде ничего подобного, типа жалости к больному воробышку, она к Лехе Васильеву не испытывала. Детей у нее нет, поэтому сравнивать свое отношение к нему с недоношенным человечком она не могла. Ее любовь выглядела совсем по-другому. Ребенком чувствовала она себя. «ЧуЙствовала!» — поправила себя Катя и улыбнулась.

* * *

Дождь с высоты птичьего полета на дождь совсем не похож. Раздуваемые ветром водяные брызги, которые у земли чертят пространство в косую линейку, здесь, наверху, хаотично крутятся, летают, сталкиваются друг с другом.

Питерский снег снова сменился холодным дождем. Катерина, кутаясь в шарф с кисточками, стояла у окна и смотрела на мрачноватую картинку за стеклом: голый тополь, с которого никак не могли оторваться несколько почерневших листочков, нахохлившиеся вороны на крыше соседнего дома, два подросших щенка, лопающих кашу из миски прямо посреди двора — кто-то из сердобольных соседей вынес. И шаркающий по асфальту звук — «ших-ших». Это дворничиха тетя Люба со своей неизменной метлой вышла наводить порядок.

Катерина нехотя отлепилась от окна и села к компьютеру. Сегодня у нее был выходной. Выходной посреди рабочей недели, предоставленный за дежурство в субботу. Катерина очень любила такие свободные дни. Можно было не спеша поработать над тем, что откладывалось в долгий ящик. Тем более что эта милая денежная халтурка больше не могла ждать: все сроки кончились, и автор вот-вот начнет названивать и требовать готовую работу. Катерина специально встала пораньше, чтобы окунуться в нее с головой. Но вместо этого она бесцельно слонялась по квартире, как потерянная, все утро, в окно смотрела, перебирала какие-то вещи, листала старый журнал и никак не могла оттолкнуться от всего этого второстепенного и заставить себя читать то, что нужно — рукопись по психологии отношений между тремя поколениями в одной семье.

Катерина с трудом продиралась сквозь дебри авторского вступления. Автор грешил многословием, и его лирические отступления порой забивали весь смысл. По предварительной договоренности Катерина должна была лишь причесать шероховатости и внести правку там, где она действительно необходима. Конструкции типа «проходя по мосту, у меня слетела шляпа» у автора были в ходу, и Катеринина обязанность, в частности, состояла в том, чтобы грамотно развести «мосты» и «шляпы», сохранив смысл сказанного. Сказать по совести, автор действительно понимал многое в семейных отношениях, в том, как сделать, чтобы и овцы были целы и волки сыты. Расписывал он свой метод на примере большой семьи, в которой бабушки-дедушки, мамы-папы и дети жили под одной крышей. Катерине было любопытно почитать об этом, поскольку своего собственного подобного опыта у нее не было. Постепенно она втянулась в работу и даже начала получать удовольствие от того, что делает.

Но идиллия продолжалась не долго. Внезапно пространство однокомнатной Катиной норки разорвали жуткие музыкальные аккорды: сосед снизу пришел из школы и врубил на всю мощность свою любимую группу. Хрен знает, как она называлась, но исполняла нечто такое, от чего волосы дыбом вставали.

С соседом Катерина воевала за правила нормального «общежития» (почему-то именно таким словом называется соседское сосуществование) давно. Музыкальные вкусы у них явно не совпадали, и чтобы заглушить жуткие вопли снизу, Катерина на всю громкость включала что-нибудь очень приличное. Вот и сейчас она быстро вытащила первый попавший диск, включила дивидюшку, и через минуту на препротивный соседский музон красиво наложилась нежная знакомая мелодия.

Затренькал телефон. При таком звуковом сопровождении Катерина бы не услышала его, отойди она от аппарата хоть на метр дальше. Звонила Аня.

— Кать, привет! — Едва различила Катерина голос подруги в трубке. — Что у тебя там за концерт?

— Да как всегда — соседа глушу! — Почти проорала в трубку Катерина. — Представь, у меня работы воз и тележка, а этот гаденыш опять развлекает меня.

— Кем глушишь? — Деловито осведомилась подруга.

— Митяевым. — Катерина горестно вздохнула. — Представляешь, Олегом Митяевым приходится глушить этого засранца. Да при этом еще и сама глохну.

— Экстрим! — Анна сочувствовала Катерине и каждый раз давала свои советы по изведению малолетнего музыкального террориста. — Что у него хоть поет-то?

— «Поет»! Ну, ты даешь! Это песнями назвать нельзя. Я даже с жанром не могу определиться. Нет, ну, я все понимаю: иногда хочется громко что-то послушать. И если бы музыка нормальная была, я бы не возражала, но это же не музыка!!! Это — слов нету! — что! Ну был бы хоть «Русский шансон», я бы потерпела даже тюремные песни… Одно утешает: я представляю, как он от моих бардовских концертов там волосеет, вот и пусть волосеет! И к иному культурному слою приобщается.

— Может, тебе их залить?

— Может. Я, Ань, тут как-то чуть цветочным горшком им в лоджию не запустила… Но ведь это уже будет хулиганство. Ну, стыдно мне с соплей этой так бороться. Я вот сейчас в магазин схожу — все равно работать невозможно — и, уходя, музычку свою выключить «забуду». Блин, вся производительность труда насмарку! Ну, ничего, сегодня я им ночью включу концерт. Он-то меня днем травит, когда мамы-папы дома нет, а я после двенадцати включу и отыграюсь.

— Я смотрю, ты там совсем разошлась не на шутку. — Аня хихикнула. — Ночью-то они могуч и милицию вызвать и правы будут.

— Пусть вызывают! У меня такая репутация, что ее и подмочить не стыдно! — рявкнула Катерина. — Им бы на голову алкашей каких-нибудь веселых, чтоб еженощный концерт, да чтоб еще под музыку сексом занимались без устали до утра, я б на них посмотрела!

Тут Катерина поняла, что она выдохлась и говорить громко устала, устала перекрикивать любимого исполнителя.

— Ань, а ты что, не на работе? — вдруг спросила Катерина. — Я то дома по причине внепланового выходного.

— А я по причине душевного расстройства, — Аня горько вздохнула на том конце провода, на другом конце города.

— Что, не звонил? — Поинтересовалась Катерина, уже зная ответ.

— Нет.

Повисла томительная пауза. Катерина лихорадочно придумывала, что сказать Ане, и не находила слов. Она хорошо понимала ее. Когда-то и сама вот так же дергалась, как свинья на веревке, у телефона дежурила, в подушку плакала. В прежних своих Любовях…

Потом на смену болезненным чувствам пришло понимание того, что предмету своей влюбленности ни в коем случае нельзя показывать свою заинтересованность. Да, недосказанность выжигает изнутри, да, жить с ней очень непросто, но зато предмет обожания постоянно в тонусе, потому что не знает, как сильно он нужен тебе. Потом Катерина пришла к выводу, что подобная рассудительность уместна только там, где ты любишь меньше, чем любят тебя. Или, как любит повторять Юлька, когда ты «даешь себя любить».

Когда в жизни Катерины появился Леха Васильев, все ее правила и Юлькины нравоучения полетели в тартарары к чертовой матери! Потому что нельзя было мучить и мучиться, невозможно было молчать, как Зоя Космодемьянская, когда хотелось всему свету рассказать, как тебе с ним хорошо, какой он такой замечательный, один-единственный на миллион. Или на десять миллионов.

А у Аньки и опыта-то никакого, ни горького, ни сладкого. Бултыхается, как котенок в ведерке. По голосу слышно — плакала.

— Ань, так может ты все-таки позвонишь ему?

— Я боюсь. — Аня всхлипнула. — Сама повела себя, как идиотка, а теперь позвоню как кто?

— Ну что ты об этом думаешь? Ты придумай повод, поговори о том о сем, а потом… ну, я не знаю, скажи, что тогда так растерялась, что толком и пообщаться не получилось.

— Ладно, подруга. Спасибо, что поддерживаешь. Сама-то как? — Сменила Аня тему.

— Да что сама, в ожидании…

Леха Васильев пропадал по неделе, а то и по две. Он изредка звонил Катерине — врывался в ее жизнь какими-то сумасшедшими звонками в любое время суток, говорил с ней по телефону взахлеб, рассказывал о природе, о погоде. Почти ничего не сообщал о работе. Если она сама спрашивала, коротко отвечал — «все хорошо, не волнуйся». Она слушала такой близкий и родной голос и совсем не запоминала, о чем он говорил. Да так, что потом даже вспомнить не могла ничего из разговора, кроме «соскучился, маленький мой».

Слышимость иногда была такой, что Катерина не понимала, о чем Леха говорит, и он совсем не слышал ее и громко орал: «Что? Что ты сказала?!» Однажды Катя устала повторять ему и в отчаянии сказала:

— Ну, ты и глухопятый!

Васильев услышал, как она его назвала, и громко расхохотался:

— ЗдОрово! Ты откуда такое слово знаешь?

— Ниоткуда я его не знаю, только что придумала, — сказала Катерина смущенно. — Само придумалось.

Слово приросло к Лехе Васильеву. Оно очень подходило его медвежьему облику, и он радовался как ребенок, когда Катерина называла его так, а не иначе.

* * *

Васильев появился в двадцатых числах декабря. Он позвонил Катерине. Голос был уставший, какой-то потухший. Никакой.

— Котик-Катик, здравствуй, маленький мой. Я прилетел, и мне очень нужно приехать к тебе. Можно?

— Конечно, можно! — Катька была безумно рада слышать его голос.

— Но я не один. Примешь?

Катерина не стала спрашивать, с кем он, зачем и почему. Ответила коротко, не раздумывая:

— Приезжай, глухопятый! Я жду.

Васильев приехал через два часа. Катерина все это время проторчала у окна, ожидая, когда во двор въедет Лехин джип. Он долго выбирался из машины. Он был один. Странно, а говорил, что кого-то везет…

Катерина минут пять ждала сигнала домофона. Наконец аппарат ожил, Катя быстро сорвала трубку, ответила и нажала кнопку. Она открыла двери и ждала Васильева у лифта, а кабина, как назло, каталась туда-сюда в шахте. Наконец, остановилась на нужном этаже. Васильев боком выбрался из тесной коробки: куртка красная неестественно на груди раздутая, в одной руке огромная дорожная сумка, вторая рука прижата к груди, под мышкой цветы. Катька повисла на нем, а он подтолкнул ее к двери квартиры: «Иди-иди скорее!»

Сумку поставил под вешалкой, розы попадали на пол, а Васильев обнял Катьку одной рукой и зарылся лицом в волосы. «Я соскучился!» — не сказал даже, просто шепотом подумал.

«Трак-трак-трааак!» — затрещала молния на красной куртке.

— Смотри, кого я привез!

Катерина отстранилась от Васильева. Он расстегнул куртку, и из-за пазухи у него выглянул… кот. Серый в темную полоску, здоровенный котяра с кисточками на ушах высунул любопытную морду, громко понюхал воздух и сказал — «Мяу!»

— Это Кешка! — Леха Васильев нежно погладил кота огромной своей ручищей. Кот мгновенно отозвался на ласку, боднул руку хозяина своей лобастой головой и уставился на важно пожаловавшего в прихожую Наполеона.

Васильев поставил Кешку на пол.

— Сейчас посмотрим, как они знакомиться будут, — Леха Васильев стянул с себя куртку и, не гладя, на ощупь пытался повесить ее на крючок. Полосатые между тем старательно обнюхивали друг друга, топорщили усы и свирепо ворчали. На крючок Леха не попал, выпустил куртку из рук. Она с шумом упала на пол, коты испугались и вцепились друг в друга. Воющим серым клубком они покатились по прихожей. Катерина не растерялась, метнулась в ванную и тут же выскочила с ковшиком воды в руках. Холодный душ враз отрезвил четвероногих бойцов. Они отпустили друг друга и кинулись зализывать свои мокрые шубы.

— Вас с ним что, из дома выгнали? — Спросила Катерина у Васильева.

— Нет, не выгнали. Мы сами ушли. — Леха гладил поочередно то Кешку, то Наполеона. — Кать, можно он у тебя поживет? Я завтра опять должен уехать, а его совсем не с кем оставить.

— Можно. Только нам придется их как-то помирить.

* * *

У них была особенная ночь. По карнизу гулко барабанил дождь. Раскачивался в темных тучах шар луны, ослепительно сверкающий, словно елочная игрушка. Одинокая свеча на подоконнике плакала красными восковыми слезами. Пламя от нее в темноте комнаты металось, раздираемое залетающим в форточку окна ветром. Длинные тени ломались в пространстве от малейшего движения.

Леха Васильев тихо дышал в Катино ухо. Дыхание было размеренным и спокойным, как будто он спал. Но Катерина знала, что это всего лишь видимость. Она осторожно погладила его по щеке, он шевельнулся и открыл глаза.

— Я люблю тебя. — Чуть слышно сказал Леха Васильев. — Я даже не знал, что можно так любить.

Сказанное было правдой. Васильев постоянно думал о Катерине. С ужасом думал о том, что мог в тот день не оказаться на той самой улице, куда она ходила в магазин. Или мог уехать оттуда чуть раньше, и тогда Катька бы не попала ему под колеса. Он был уверен, что ничего случайного в жизни нет. Значит, все должно было произойти именно так. И где-то там, наверху, все заранее было расписано в небесном календаре, что в понедельник, 13 ноября, встретятся два человека, которые совершенно нормально жили до этого друг без друга. А вот встретились, и оказалось, что и не жили вовсе, а существовали…

Он поймал себя на том, что говорит это вслух. Это было так не похоже на него. Длинно и замысловато он мог только ругаться там, где это было нужно. А вот так, про любовь, да про «чуЙства»… Нет, это был не Леха Васильев. Это в нем что-то росло-росло и наконец выросло. И «это» внезапно выросшее требовало выхода, как упрямо вылезает, разламывая асфальт, растение, которое старательно засыпали горячим и черным, а потом еще и закатали сверху асфальтовым катком. И справиться с этим можно было только одним способом. Надо было выговориться, что Леха Васильев и делал, неуклюже выдавая фразы с обилием «асВальтовых» слов. Катька улыбалась и не останавливала его. И этот «асВальт» совсем не царапал ее. Какая разница, если от души? К тому же она чувствовала, что подобное он «рожает» впервые в жизни.

Катя молчала, запоминая все, что он говорит. Больше всего она сейчас боялась, что Васильев поднесет к глазам свои часы и скажет, как это уже бывало не раз, что у них осталось совсем мало времени и чтобы она не плакала, потому что он уедет совсем ненадолго. Она хотела, чтобы эта волшебная ночь не кончалась. Чтобы вечно качалась за окном луна и нескончаемо плакала на подоконнике свеча. Так не бывает, но она этого очень хотела. Каждая встреча с Лехой Васильевым была для нее необычной. Эта была особенной в ряду необычных. Она это чувствовала кожей. «ЧуЙствовала» — сказал бы Леха Васильев, ее глухопятый Михайло Потапыч.

— Почему-то мне очень тревожно, глухопятый. — Катерина потрогала ухо у Лехи Васильева.

Он прижал ее к себе, потерся носом о ее плечо, поцеловал тихонько крошечную родинку на шее, поймал губами прядь волос. Они удивительно пахли, Катькины волосы. Не мылом и не бальзамом, а чем-то съедобным, может быть, ванилью? А как пахнет ваниль? Говорят, это пыльца каких-то заморских цветов.

Голова у Лехи Васильева кружилась от этого сумасшедшего запаха, от близости любимой женщины, такой нежной и трепетной, как новорожденный олененок. Он боялся нечаянно сделать ей больно. Ему самому казалось, что руки у него огромные и неуклюжие, голова, как гиря стопудовая, и сам он как КамАЗ с прицепом, который не остановить. Странно, никогда раньше, ни с одной другой женщиной, он не ощущал себя таким. Даже Лера, с идеальными пропорциями модели, утонченная и хрупкая, если не сказать худющая, не пугала его так. Может быть потому, что они с Лерой не любили друг друга, а просто «занимались любовью»? Лера вообще предпочитала не произносить это старое вечное слово, называя физические упражнения в постели просто и понятно — Васильев задумался. Он вдруг вспомнил, что практически никогда не целовал Леру. Дежурный поцелуй при встрече, прощальный на дорожку, и все!

Катьку он мог целовать без устали часами. Наверно, потому, что она призналась, как ей это нравится. Не абстрактно нравится, когда ее целуют, а исключительно в его, Лехи Васильева, исполнении. Катька находила миллион самых невероятных слов, говоря о том, что она при этом испытывает. Он чувствовал («ЧуЙствовал»!) себя первоклассником, который вдруг начал открывать для себя, казалось бы, такой знакомый мир.

Она растолковывала ему, что женщина всегда хочет того мужчину, которого любит. Мужчина по своей корявой природе хочет ту женщину, которая ему нравится. А иногда и не нравится, но он все равно хочет. Из любопытства! Потом он может полюбить ее, а может и не полюбить. Одно другому не мешает. Получалось, что женщина в этом вопросе более совершенна, более требовательна, что ли. А мужчина, как всегда, абсолютно неразборчив в собственных связях.

Вот черт! Наверно, она была права. И Васильев понимал, что его отношение к этой женщине уже находится в иной стадии: она не просто нравилась ему. Он ее полюбил. И даже озвучил это сегодня. И потому для них это была совершенно особенная ночь. Катька была счастлива от его признания. Васильев был ошеломлен тем, что сказал. Он и не помнил, когда это у него было в последний раз. И было ли?

Леха Васильев аккуратно вытянул из-под Катерины совершенно затекшую руку. В ней бешеными молоточками застучала кровь, пальцы закололо, будто в них воткнули одновременно миллион иголочек. Он поднял руку, подождал, когда закончится эта «иглотерапия». Катерина встрепенулась, нашла в темноте его ладонь, начертила внутри ее какой-то узор. Пальцы двух рук сплелись в замок, причем маленькая женская ручка была гораздо сильней. Она до хруста сжимала онемевшие пальцы его руки, сопротивлялась его медвежьей неуклюжести, дразнила и сводила с ума. Он весь, от макушки до пяток, превратился в нерв, в сдавленную пружину, по которой ползали мурашки — целые табуны этих невиданных никем зверушек, проживающих в любом человеческом организме.

Он поцеловал ее в пальцы, судорожно вцепившиеся в его ладонь, потом в тонкое запястье, украшенное цепочкой. Губы его поползли по ее руке — он ощущал, как тонкие пушистые волоски щекочут их. Мурашки остервенело понеслись в обратном направлении — от пяток к голове, и через секунду проникли в мозг. О, это было заразное заболевание! Еще минуту назад Катька не чувствовала ничего, кроме тихой нежности к этому большому зверю в человечьем облике. Но по сплетенным пальцам, по губам, которые обследовали каждый сантиметр ее тела, ненасытные мурашки перебирались и на нее, размножаясь со скоростью звука.

Еще мгновение назад их было двое: два тела, два сердца, две пары рук, сплетенных крепко-накрепко. Его путешествие от кончиков пальцев руки до розовой мягкой пятки логически завершилось тем, что он и она перестали существовать отдельно друг от друга.

Открытие, сделанное Лехой Васильевым, повторилось: процесс растворения одной души в другой сильно отличается от физиологического слияния двух разнополых существ. Так, как любовь отличается от секса.

С ним были глаза новорожденного олененка, в которых плескался свет свечного огарка. Они задыхались от нежности друг к другу, падали, взлетали и взрывались одновременно, и на последнем аккорде в унисон выдохнули «Я тебя…»…

…Свеча отгорев, погасла, и тьма навалилась такая, как будто оборвалась ниточка, на которой висел хрустальный шар луны. Он ухнул с высоты, и, столкнувшись с землей, беззвучно рассыпался на миллион осколков, отразившихся в небе звездами. Они их увидели за окном, когда глаза привыкли к темноте, выровнялось дыхание и разделилось на два потока: мелкий, поверхностный — Катеринин, и глубокий, тяжелый — Лехи Васильева.

II

Странная это штука — современный бизнес. Редкий человек, влезший в него, останавливается на достигнутом. Всегда не хватает и всегда хочется больше. Так было и у Васильева. Удача была с ним, и он в свое время приложил немало усилий для того, чтобы поставить на ноги свой достаточно серьезный бизнес. И тут вступил в силу закон, который можно обозначить понятием «бизнес-соблазн». Казалось бы, есть достаточно успешное предприятие — мебельное производство на границе с Финляндией. Все рядом, затрат не так много: вози с той стороны заготовки из сосны и шлепай красивую светлую мебель. Расширяйся именно в этом направлении. Так нет же! Подвернулся загибающийся после перестройки завод по ремонту бурильного оборудования где-то в сибирской тьмутаракани. Посчитали — прослезились: «живые» деньги на дороге лежат, ну как не взять?! Взяли. За заводом — птицефабрика, за птицефабрикой — автосервис. И так до бесконечности. Дальше — больше. А нефтяное месторождение имени себя любимого? Да сам бог велел! Ну, стреляют там за это дело, но не всегда же попадают! Риск большой, так и выгода не маленькая.

Неприятности у Васильева начались этой осенью. Бизнес буквально рвали на части бандиты, менты, чиновники всех мастей. Одни от других, кстати, не многим отличались. Но самое страшное было в другом. Те, кому вчера доверял безоговорочно, предали. Та часть бизнеса, которая была в Питере, еще находилась под контролем, но та, которую с таким трудом родили на Крайнем Севере, которую пестовали, как любимого ребенка, рушилась день ото дня.

Васильев и его компаньон Максим Копылов каждые две недели летали в Тюмень. Разбирались с документами, с партнерами, которые без устали воровали все, что плохо лежало. Пару дней гоняли их, как вшивых по бане. Потом запирались в офисе, подальше от всех, выпивали от души, матеря на чем свет стоит всех желающих поживиться за чужой счет. Потом сутки парились в бане, плавали в бассейне — приходили в себя от работы и пьянки — и уезжали далеко на север, в поселок Первомайский, в окрестностях которого несколько лет назад они отрыли свою золотую жилу.

Месторождение и предприятие по переработке нефти, в которые вбухали столько, что страшно было подумать, приманивали не только местных братков. Отгрызть его хотели большие папы, купающиеся в нефтедолларах. И ведь что самое смешное, когда Первомайский отдавали за гроши, он никому на фиг не был нужен. Никто в нем не видел никаких перспектив. Железная дорога от него далеко, автодорога аховая, а порой просто непроходимая, да и по количеству «черного золота» в Первомайском у многих были большие сомнения. Зато сегодня, когда предприятие заработало на полную мощность и показало, что это еще не предел, только ленивый не тянул к нему лапку загребущую.

И глаз да глаз за всем этим хозяйством нужен, так как стоит зазеваться, и вчерашний друг превращается в акулу, с кровью отдирает «свой» кусок, забыв о том, что еще совсем недавно он был принят в сообщество по-дружески, без штанов и черного Мерседеса. Такие вчерашние «друзья» страшнее всего: знают много, как о бизнесе, так и о тех, кто им руководит. Законы бизнеса суровы: если что-то плохо лежит, всегда найдется охотник оттяпать это плохолежащее. Не может сам, значит, продаст тему бандитам, которые за ценную информацию готовы щедро платить.

В общем, клубок змей, в котором нет своих, только чужие.

Выходя от Катерины, Васильев тут же забывал, что есть мир, в котором тихонько проживает его любимая женщина, с серым полосатым котом и цветами, пахнущая до головокружения ванилью. Мир, в который шагал Васильев прямо из ее парадной, был если не враждебным, то очень опасным. И самое страшное, в нем почти не осталось тех, кому можно всецело доверять. Макс — друг детства, считай, последний, от кого Васильев не скрывал ничего.

— Леха, очнись! Ты где? — Макс подергал Васильева за рукав.

Они летели в Сибирь. За оставшуюся до Нового года неделю надо было сделать невозможное: тем, кто поднимал хвост на нефтеперерабатывающее предприятие в Первомайском, надо было этот хвост прижать, да так, чтобы впредь больше никогда не поднимался. Ребятишки обнаглели до того, что не стеснялись открыто предлагать за бизнес сущие копейки. Да и угрозы, которые начали получать Васильев с Копыловым, были не пустыми: у Макса прямо под окнами его питерской квартиры взорвали машину, а на Васильева напали поздно вечером в подъезде собственного дома. Правда, нападавший не ожидал получить мощный отпор и сам едва ноги унес. Но это были предупреждения, не обращать внимания на которые было нельзя.

— Где-где… С тобой! — Откликнулся Леха Васильев. — А лучше бы был, знаешь, где?…

— Догадываюсь, — усмехнулся Макс. — Ты так и не рассказываешь ничего о том, где пропадаешь в Питере. Кто такая?

Васильев с хрустом потянулся, пошевелил затекшими плечами.

— Да что рассказывать… Попал я. Слушай, я даже не думал, что такие еще есть. Ты Леру помнишь? Так вот, она в наших отношениях думала только о себе. А я вообще должен был думать за двоих. А Катька… она какая-то… ископаемая. Она очень хорошо понимает предназначение женщины. Она для меня — все. Я себя не узнаю. Ей богу! Я рядом с ней себя каким-то котенком чувствую.

— Вернее, «чуЙствую»! — поправил сам себя Васильев.

— Что? — не понял Максим.

— Да она меня все время передразнивает. Она русский язык знает хорошо, а я… ты же знаешь, «троечку» мне наша незабвенная Алла Михайловна по русскому ставила только потому, что ей жалко было маму мою. Она сама так говорила. А вообще-то, по ее словам, у меня хроническая безграмотность. Ты ржать будешь, но, оказывается, есть даже такая болезнь. Забыл, правда, как это называется. Это как-то с мозгом связано, особенности такие. И вроде страдают этим всякие разные особы голубых кровей! Ну, у меня с кровью все в порядке — рабоче-крестьянская с примесью монголо-татарской и еврейской, куда же без этого! Но вот судя по диагнозу, мы есть Царь!

— Ладно, царь! — Ухмыльнулся Максим. — Делать-то что будем? Судя по всему, наш Первомайский всем поперек горла встал, и ребята местные не успокоятся, пока не схавают его.

— А вот это видели? — Васильев сложил здоровенную фигу. — Нет, Макс, Первомайский они не получат. Мне он карман не тянет. Есть одна комбинация в голове. Если мы грамотно над ней поработаем, то есть надежда, что все без войны обойдется. Слушай…

* * *

Катеринин кот Наполеон целую неделю просто умирал от ревности, когда хозяйка у него на глазах ласкала чужака по имени Кешка. Она чесала у него за ухом, оглаживала полосатые бока и приговаривала при этом, что скоро приедет его «папа». Кот благодарно урчал, зажмуривал глаза и заваливался на бок. Вел он себя благоразумно: в чужую миску не заглядывал, быстро разобрался, какой горшок «хозяйский», а какой — «гостевой», и когти о чужой коврик не точил. И скоро оба кота очень мирно могли лежать на одном диване и даже пробовали вдвоем гонять по квартире игрушечный мячик. Вот только на ночь спальные места были четко определены. Наполеон, как всегда, когда ему позволялось спать ночью в комнате, устраивался на подушке, а то и прямо на голове у Катерины, а Кешка ложился у нее в ногах — у батареи парового отопления. Внезапно ударили морозы, и в квартире было прохладно, поэтому ребята согревались, как умели.

Катерина мерзла по утрам на остановке в ожидании нужной маршрутки. Они шли одна за другой, но были заполнены под завязку. На некоторых красовалась наглая надпись — «Можно стоя». При этом, хоть сидя, хоть стоя — цена одинаковая. Тридцатник в один конец.

Если подождать, то можно было поехать на автобусе. Правда, в этом сарайчике было холодно, как на улице, и он тоже был битком, но и проезд стоил меньше. В общем, вариантов два: стоя, тепло и дорого, или стоя, холодно и дешевле. А вообще ехать надо было на том, что быстрее придет и остановится, потому что утро «радовало» сюрпризами на дороге в виде многочасовых «пробок». Простаивая в них, Катерина с тоской вспоминала свои немногочисленные поездки с Лехой Васильевым. Ему на дороге, как он сам говорил, всегда «улыбалось»: город он знал хорошо, маршруты выбирал самые короткие, умудрялся лихо объезжать все «пробки».

27 декабря автобус, в который Катерина влезла на остановке, как будто издевался над пассажирами. Скрипя и качаясь, словно пьяный дворник, он неспешно катил к метро. Впереди с такой же скоростью двигались два ряда машин. Самые шустрые пытались проскочить по обочине дороги, но при этом еще больше застревали: за ночь намело столько снегу, что транспорт буквально тонул в сугробах.

Катерина держалась за поручень, ограждающий кабину водителя от всего остального мира. Водитель, поминутно тормозя, матерился вполголоса, проклиная дорогу, частников на «жигулевских ведрах» и на «крутых тачках», «весь этот город, будь он неладен, и всю эту работу». Он громко переговаривался с кондукторшей — упитанной девицей, восседавшей рядом с ним. Водитель был не русский, из тех, о ком говорят «лицо кавказской национальности». Хотя он вполне мог оказаться и узбеком, и таджиком. Ему было холодно и неуютно в этом северном городе. Он крыл его в сто этажей, но понимал, что этот город и эта работа дают ему зарплату, которую в теплых краях ему никто не предложит. Кондукторша в короткой куртке и джинсах, обтягивающих ее могучие телеса, судя по всему, мороза не боялась: между джинсами и курткой по последней молодежной моде белела полоска голого тела. Она поддакивала водителю, и он в знак солидарности радостно скалил зубы, плотоядно поглядывая на нее. Все, даже самые кратко-временные остановки, водитель использовал по назначению: он протягивал свою волосатую лапу и обследовал аппетитные округлости барышни. Она капризно надувала губки и изображала недовольство. Невооруженным глазом было видно, что она ломала комедию. Ей было приятно внимание старого ловеласа, и девица хорошо знала анекдот про то, что надо сопротивляться.

— Ну-у-у! Артурчик! — Жеманничала девушка, шутя шлепая водителя по волосатой лапе, которая жадно лапала ее коленку.

— ЛарЫса, а ЛарЫса, твой мама сегодня может пойти своя подруШка? — Коряво мычал водила, пуская слюни. — А то в автобус я баюс, ты замарозишь сваи красивий ножки.

Судя по всему, стадия ухаживания у любовничков давно была позади, если она вообще была, и они каждый день решали задачу — куда сплавить маму. Катерина, прижатая вплотную к кабине водителя, вынуждена была поневоле смотреть это индийское кино. А поскольку автобус двигался в час по чайной ложке, то горячий нерусский парень вполне мог окончательно потерять голову согласно русской поговорке «близок локоть, да не укусишь».

«Е-мое! — думала про себя Катерина. — А ведь это тоже любовь! Как же она многолика».

— Вжжж-вжжж! — У Катерины «ожил» мобильник, и после вибрационной прелюдии из сумочки послышалась музыкальная композиция. Катя нашарила свою крошечную «раскладушку» в боковом кармашке и, еще не рассмотрев, кто ей звонит, каким-то внутренним чувством поняла — Васильев.

— Привет, маленький!

Катерина чуть не задохнулась от радости:

— Привет, глухопятый! Где ты, как?! Рассказывай!

— Не сейчас! — Леха Васильев явно торопился куда-то. — Кать, я через пять часов буду в Питере.

— Ура! — Тихонечко сказала Катерина. Тихонечко, потому что визжать от восторга в автобусе было не очень удобно. — Тогда я постараюсь пораньше приехать домой.

— Нет, Кать, не домой. Пожалуйста, приезжай через пять часов в аэропорт. У меня всего три часа, я не смогу к тебе приехать. — Голос у Васильева был не такой, как всегда. — Ты сможешь?

— Ты еще спрашиваешь?! Конечно, смогу. А что случилось?

— Все расскажу. Я очень соскучился. До встречи, целую. — Васильев отключился. Катерина даже не успела сказать ему «Пока!».

Странно. Катя ждала его чуть позже, через пару-тройку дней, под самый Новый год, но уже не меньше, чем на неделю. А если он прилетит сегодня и снова улетит, то как же праздник?…

Автобус тем временем с грехом пополам добрался до метро. Пассажиры повыпрыгивали прямо в грязный сугроб. Двери закрылись. Голопузая Лариса и Артурчик с шерстяными лапами отправились, как лошадки по кругу, в обратный путь, наматывать километры в ожидании сладкого вечера. А Катерина влилась в толпу пассажиров, штурмующих единственную открытую дверь в метро.

* * *

Чтобы быть вовремя в аэропорту, Катерине надо было выехать туда как минимум за полтора часа до прибытия рейса. Отпрашиваться на работе ей категорически не хотелось. Надо было объяснять посторонним людям, что, да как, да почему. Поэтому Катерина засела за телефон, и в течение получаса в руках у нее была классная версия, согласно которой у нее вырисовывалась серьезная встреча. Причем получилось все просто здорово. Конечно, проверять ее никто не будет, но даже если бы это пришло кому-то в голову, то все бы сошлось как нельзя лучше. Там, где надо, она появилась, но всего на несколько минут. Была? Была. Это самое главное. Куда она делась потом — это дело десятое.

В аэропорт Катерина приехала вовремя. Она долго ломала голову, нужно ли ей покупать цветы. И если покупать, то какие. Ей как-то не приходилось дарить мужчине цветы. Даже в день рождения. Решила, что они будут лишними.

Здание аэровокзала было полупустым. Заканчивалась посадка на какой-то чартерный рейс, и к стойке регистрации, спрятавшейся за высокой «пограничной» стеной, стояло несколько человек со счастливыми лицами. «Наверно, в Египет улетают, — подумала Катя, — счастливые! Через несколько часов окажутся у теплого моря. Интересно, а Новый год они там как будут праздновать? Под пальмой?!..»

Встречающих тоже было не много. Катерина проверила номер рейса — самолет из Сургута ожидался в Пулково через час десять. Она поднялась в кафе, купила чай с бергамотом, маленькую шоколадку и устроилась за столиком.

Она не была в аэропорту черт знает сколько! Года три, наверно, не меньше. Последний раз они с Аней улетали отсюда отдыхать в Турцию. А встречать здесь кого-то или провожать ей и вообще никогда не приходилось. Так сложилось, что к ней никто никогда не прилетал издалека. Пару раз она порывалась проводить Васильева, но он даже слушать не хотел: нет — и точка! А тут вот сам позвонил и попросил встретить. Да и то только потому, что у него всего три часа между рейсами.

Последний раз Леха Васильев звонил Катерине два дня назад. Было раннее утро, где-то половина шестого. И опять ему было плохо слышно, и Катерина громко кричала в трубку, что он глухопятый. То-то, наверно, соседи были «рады». Наконец, связь установилась, и Катерина посоветовала Васильеву в следующий раз выбирать для звонка какое-нибудь более удобное место.

— Хорошо! Самое удобное — это влезть повыше на сосну, что я и сделаю!

Васильев потешался над Катериной и рассказывал ей страшные небылицы про сорокаградусный мороз и волков, которые воют по ночам. А потом сказал:

— Катька! Я завтра буду пить водку с главой Первомайского района, и знаешь, что у него выторгую?

— Что?

— У нас тут производство в поселочке с названием Первомайский-1. Чуть ли не колхоз «Красный серп». Ну, что за чушь собачья? Номера какие-то! А я ему предложу, знаешь какое название? Ни за что не догадаешься! «Катюнино»!

— Чудо ты! Этого тебе никто не позволит сделать.

— А мы и спрашивать никого не будем. Этого под номером «1» на картах нет. Мы на конторе напишем большими буквами — «Катюнино», и все. А потом все привыкнут к нему, глядишь, и официально так называть будут. И мне куда приятней будет в эту глушь забираться…

Он ничего тогда не сказал ей о своем возможном прилете. Наверно, и сам не знал, что так получится.

— Уважаемые встречающие! Рейс номер 9916 Сургут — Санкт-Петербург произвел посадку в аэропорту Пулково. Зал прибытия номер один. — Объявление вывело Катерину из раздумий. И сразу на нее навалился какой-то дикий мандраж, от которого ее мелко затрясло. Она не переставала дрожать от волнения, стоя за стеклянной перегородкой зала прибытия.

Васильева она увидела сразу: большой, как медведь, мужчина в красной куртке с объемной спортивной сумкой наперевес выделялся в толпе. Он тоже сразу увидел Катерину и помахал ей.

— Катик-котик, я так соскучился! — Леха Васильев осторожно снял с плеча сумку, поставил ее под ноги и притянул к себе Катерину. Она прижалась к нему, машинально обнюхала знакомо пахнущий свитер под распахнувшейся курткой.

— Нюхаешь? Признала своего?! — Засмеялся Васильев. — Здравствуй, мой неведомый зверечек…

Они поднялись в зал ожидания, где в мягких креслах дремали немногочисленные транзитные «пролетаемые». Слово это было Катькино личное, из детства. Читать Катерина училась своеобразно — по вывескам и лозунгам советской эпохи. Прочитав однажды «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», она сказала воспитательнице в детском доме, что нашла ошибку: правильно надо было написать — «пролетаемые»! Воспитательница внимательно на нее посмотрела и поинтересовалась, что сие выражение по ее, личному Катькиному, мнению значит?

— Это про птиц! — Уверенно сказала Катька. — Они, когда осенью на юг летят, над разными странами пролетают и соединяются, соединяются…

— Ты мой транзитный пассажир, — вздохнула Катерина, глядя Лехе Васильеву в глаза. — Рассказывай, что случилось? Я ждала тебя через пару дней, и не на три часа, а на неделю как минимум.

— Кать, у меня проблемы. — Васильев погладил ее по руке. — Не дела, мой хороший, а проблемы. Пусть тебя это не пугает, все разрулится, но сейчас я буду очень, понимаешь — очень, занят. А тут получилось прилететь, и я решил, что хоть три часа, но побуду с тобой.

— Значит, на Новый год ты не прилетишь? — Катерина почувствовала, как глаза у нее наливаются слезами. Секунда, и она не смогла удержать этот соленый водопад, внезапно обрушившийся из-под ресниц.

— Ну, вот тебе и раз! — Васильев взял ее лицо в свои ладони. — Что за слезы? Мы так не договаривались — это раз! И два… Кать, могло ведь так случиться, что я бы не смог сегодня прилететь. Давай не будем друг друга расстраивать, ладно? Я прилечу к Рождеству, 6 января. У меня уже и билет куплен. Хочешь, покажу?

— Не хочу! — Катерина промокнула платочком слезинки. — Я тебе верю. Просто, обидно. Я думала, что наш первый Новый год мы встретим вместе.

— Кать, я не могу. И прошу тебя понять — это не блажь. Так нужно.

— А с кем ты будешь его встречать?

— Я вообще не знаю, буду ли я его встречать. — Васильев грустно усмехнулся. — В двух словах: на нашем производстве в Первомайском…

— В том, которое почти колхоз «Красный серп», а скоро будет Катюнино? — Улыбнувшись, перебила его Катерина.

— Вот-вот, в том самом. Там так все не просто складывается. Ну, как бы тебе объяснить, чтоб поняла. Это бизнес. Большая мужская игра. А в нашей жизни любая игра — это не всегда весело. Это иногда очень серьезно. Нам там очень сильно на пятки наступают. И мы с Максом — я тебе о нем рассказывал, это друг мой и компаньон, — мы задумали одну комбинацию. Никто не ждет, что мы это будем делать сейчас. Для всех уже новогодние каникулы, две недели можно праздновать. Меня сегодня проводили оттуда, вроде как на праздник домой. Только Максим знает, что к ночи я вернусь. И мы с ним по-тихому уедем в Первомайский. А впереди несколько дней рабочих, и нам никто не помешает сделать все, что мы задумали. После этого на производство придут новые люди, наши люди, которым мы доверяем. И, я очень на это надеюсь, наконец-то можно будет вздохнуть спокойно. И если мы не сделаем все сейчас, то, боюсь, что за нас это сделают другие люди. Не проси, чтобы я объяснял тебе все подробности. Это скучно.

— А это… опасно?

— Это опасно тем, что можно потерять дело.

— Это как? Ведь есть документы, о собственности, например…

— Любые документы можно легко подделать. А если в друзьях у очень неглупых людей представители власти, юристы и судья, то отнять чужое добро еще проще. — Васильев поморщился. — Кать, пусть тебя это не волнует, ладно? Помочь ты мне не можешь, да я и не хочу, чтобы ты как-то участвовала в этом. У этого, между прочим, есть такое неприятное название, как «экономическая война». Ну, скажи, зачем красивой женщине участвовать в войне?! Пусть мужики этим занимаются, ладно? А женщины пусть ждут победителей!

— А ты победишь?

— А то! С таким тылом, как у меня, нельзя проиграть.

Васильев специально не рассказывал Катерине никаких подробностей. Во-первых, меньше знает — крепче спит, а во-вторых, он уже хорошо знал ее, знал, что она будет переживать и беспокоиться за него.

Задуманное было небезопасно. Но это было единственное правильное решение в сложившейся ситуации, и если не сейчас, то завтра будет поздно. Как там у вождя мирового пролетариата — «промедление смерти подобно»? Вот-вот, причем пулю в голову можно получить самую настоящую.

Но риск был оправдан. В случае удачи — а Васильев не сомневался в том, что удача на его стороне, — в случае удачи он получает поддержку серьезную, на уровне губернатора края и его сторонников.

— Кать, ты слышишь меня? Или все еще рыдаешь? — Васильев обнял ее, поцеловал в соленую щеку, потом — в другую. Потом в нос, в ухо… — Ой, Катюха, горе ты мое! Так ведь и с ума сойти недолго, прямо тут, в аэропорту. Пойдем-ка мы с тобой пить чай, и ты будешь рассказывать мне, как там наши котики живут.

Следующие два часа они просидели в кафе, где пили чай и целовались на радость двум девчонкам, прятавшимся за барной стойкой и украдкой подсматривающим за ними. Катерина вспомнила, как сама сегодня утром в автобусе была в роли наблюдателя за влюбленной парой и рассмеялась.

— Ты что? — удивленно спросил Васильев.

Катерина рассказала ему про водителя и кондукторшу.

А потом про Кешку и Наполеона, про то, как они подружились за неделю. Про елку, которую Катерина уже купила для Нового года. Про то, что теперь она совсем не знает, где и с кем ей отмечать праздник.

… Если шестое чувство есть, то именно оно включилось у Катерины в тот момент, когда Васильев последний раз обернулся, уходя на посадку. Он улыбался ей издалека, но она видела, что улыбка у него вымученная, и понимала, что это оттого, что она сама не могла скрыть от него своего настроения. Но где-то внутри у нее билась мысль — все это неспроста. И какая-то дурацкая фраза, то ли из кино, то ли из песни какой — «Любовь — предчувствие печали»…

Они до последнего тянули этот момент расставания.

— Вот теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты меня провожала? — Васильев сильно прижимал к себе Катерину, у которой глаза были опять на мокром месте. — Я даже на расстоянии ощущаю, когда ты плачешь. Поэтому у тебя всегда должно быть хорошее настроение. Обещаешь?

— Обещаю, — всхлипнула Катя. — Ты только приезжай скорее, ладно?

— 6 января, и билет уже есть. А до этого буду звонить.

Васильев разгрузил наполовину свою сумку, в которой был пакет с сибирскими подарками для Катерины. Какие-то увесистые баночки, мешочки.

— Это тебе гостинцы от лисички, — сказал Васильев. — Дома сама разберешься. Вкусности необыкновенные — орешки, варенье, мед. У нас там, в Первомайском, дед Вася есть, он нас снабжает всем этим. Пчелки у него свои, ягоды-грибы сам собирает, а еще консервирует оленину и медвежатину. В общем, сама все попробуешь, тебе понравится. И еще. Там есть пакет, папка такая синяя. В ней кое-какие документы. Они мне сейчас не нужны. Ты убери их дома подальше, а я потом заберу, хорошо?

Она молча кивнула.

Он помолчал, качая ее руку в своей, а потом сказал:

— Катька, я никому и никогда такого не говорил, и сейчас говорить ничего подобного не имею права, — Леха Васильев гладил Катерину по голове, как маленькую девочку. — У меня такая жизнь суматошная, что сказать тебе «жди меня»… это не правильно, нельзя этого делать. И все же я тебе это говорю — жди меня, ладно? Просто, когда ждут, проще возвращаться. Есть куда возвращаться. Я сейчас поцелую тебя и пойду, и не будет никаких слез, потому что мне от них очень плохо. Не плачь, пожалуйста.

Она снова кивнула.

Их уже торопили на регистрацию, и поцелуй вышел скомканным, быстрым, Катя даже не успела ответить на него, Васильев вскинул похудевшую свою сумку на плечо и шагнул на контроль. Девушка в синей форме быстро просмотрела его билет, паспорт. Васильев взял свои документы, последний раз посмотрел на Катерину.

Она стояла, съежившись, как замерзший воробей. Тяжелый пакет оттягивал руку. Растрепавшиеся прядки волос выбились из прически. Она улыбнулась Васильеву. Он видел, как она это делает — через силу. От этой улыбки лицо у Катьки было какое-то… перевернутое. Такие лица бывают, если смотреть на фото человека вверх ногами. Или вниз головой? Хрен знает, как надо правильно говорить! Но по сути одно и то же. Вот и тут. Вроде и то же самое лицо, и все-таки совсем другое. Перевернутое.

«В дождя слепую пелену не уходи, останься рядом. Шепчу душой, губами, взглядом — не оставляй меня одну… Там ночь, и только тусклый свет чужих, тебя не ждущих окон. Уйдешь, и станет одиноко на много лет, на много лет…», — как молитву, повторяла она про себя любимые строчки.

Васильев клял себя почем зря. За этот свой приезд, за то, что верил тем, кому верить нельзя, за то, что он в этой жизни занимается делом, которое никому спать спокойно не дает. И за Катьку, которой он делает больно.

Катерина Савченко тоже ругала себя. За то, что расстроила Васильева. Она никогда еще не видела его таким потерянным. И понимала, что это все из-за ее настроения. И было бы из-за чего плакать! До 6 января какая-то неделя. Неделей больше — неделей меньше. Ждала и еще подождет. Но вот чувство какое-то… вернее, предчувствие. Предчувствие печали… Тоска какая-то жуткая на сердце, будто одна-одинешенька, в глухой тайге, без света и телевизора. Шестое чувство…

* * *

Васильев позвонил Катерине утром тридцатого декабря. Он коротко сообщил, что долетел хорошо, что все идет, как и было задумано, и бог даст, все получится.

— Мы через часик выезжаем в Первомайский, чтоб засветло добраться, — сообщил Васильев. — Так что с Новым годом я уже оттуда тебя буду поздравлять.

— Хорошо.

Катерина помолчала.

— Ты что молчишь, Кать? Опять плачешь?

— Нет, все нормально, — Катерина улыбнулась. — Ты уже пил водку с дядькой, который будет решать судьбу поселка: быть ему Катюниным или не быть?

Васильев засмеялся:

— Нет еще! Вот приедем, завтра встретимся, заманим его к себе в гости и не выпустим, пока не согласится! Ну а ты решила, где будешь в новогоднюю ночь? С девчонками?

— Нет. Завтра с утра съезжу к ним, поздравлю всех, и домой. — Катерина замялась. — Знаешь, я еще ничего не решила, но в гости ни к кому не хочу. Это ведь семейный праздник, вот и будем мы его по-семейному отмечать: я, Наполеон и Кешка…

Она и правда решила остаться дома одна. Хотелось тишины и покоя. Хотелось подумать обо всем, осмыслить все, что произошло с нею. А потом, будучи по характеру одиночкой, Катерина никогда не скучала в компании с самой собой. А новогодняя ночь… ну, что ж, это всего-навсего начало нового календарного года.

Утро тридцать первого декабря началось со звонков. Первой позвонила Анна, на часах еще не было девяти.

— Ань, ты с ума сошла! — сонно промычала Катерина. — Ты чего звонишь в выходной в такую рань?! Я же тебе говорила, что приеду сегодня поздравить вас…

— Кать, не ругайся! — голос у подруги был необычным: в нем были нотки, каких Катерина никогда не слышала. — Я тебе такое расскажу! Такое!

— Ну, рассказывай.

— Нет, я дотерплю до твоего приезда, только ты не задерживайся, ладно?

— Ладно, — проворчала Катерина. — Какое «задерживайся»! Я же еще к Юльке поеду, и дома надо кое-что приготовить. Нет, задерживаться мне некогда. Даже хорошо, что ты так рано мне позвонила, прямо сейчас и буду собираться.

В принципе, к празднику у Катерины все было готово. Елку серебристо-белую с золотыми колокольчиками и бантиками, купленную на новогоднем базаре, она поставила вчера. А для запаха купила огромную еловую лапу с шишками. Ветка за ночь выпила из вазы всю воду, и от этого стала очень симпатичной, расправилась и оглушительно пахла.

Вдобавок к шишкам Катерина повесила на ветку мандарин, грецкие орешки и конфеты. Получилась елка-ретро, в детстве у Катьки такая была. Правда, ни мандарин, ни орехов на ней не было, одни карамельки.

Когда к Катьке приходили соседские девочки, они играли у елки, загадывали игрушки. Например, «коричневое, зеленое и белое с серебром»? Это шишка. А «голубое с белым»? Сосулька. Нашедший по цветам игрушку получал приз — карамельку с елки.

Это бабушка Шура придумала такую игру. Она разрешала Катьке в любое время года вытаскивать из-под кровати большой пыльный чемодан, в котором хранились елочные игрушки, и рассматривать их.

Ах, какие там были игрушки! Стеклянная мельница с отбитым донышком, но настоящим, вращающимся колесом. Бумажный початок кукурузы, из которого выглядывали стеклянные янтарно-желтые зерна. Кот в сапогах и шляпе с цветными перьями. Настоящий стеклянный самоварчик, у которого крутился кран! И много еще всяких елочных чудес. Игрушки были не простые, а трофейные. Бабушка Шура привезла их из Германии, где она долго жила после войны.

С каждым годом старых игрушек становилось все меньше, и бабушка прикупала новые в каждом вновь приходящем декабре.

А потом мода изменилась, и игрушки стали совсем другими. Сейчас вот и Катерина поддалась соблазну и купила искусственную елку, уже украшенную. Никаких проблем, никаких иголок в январе, которые впиваются в ворс ковра и выцарапывать их оттуда приходится до весны. И стоит такая красота сколько душе угодно. У нас, по-русски, не меньше чем до Крещения. А есть чудаки, которые и в мае ссорятся, кому елку разбирать. Особенности национального нового года!

Катерина накормила своих полосатых пацанов, приготовила для себя кофе с бутербродами. Подарки для девчонок и их детишек собраны еще с вечера в большую сумку.

Выглянув в окно, Катерина порадовалась погоде: снег!!! Ослепительно-белый, пуховый, и никаких признаков слякоти. На термометре, как и положено 31 декабря, — «минус» 12. Не холодно, и не сыро. И наконец-то можно влезть в уютную кроличью шубу и не бояться, что она расползется по швам от сырости.

Народу в автобусе было не много, Катерина с комфортом доехала до метро. И в вагоне подземки никто в этот час не толкался. Катерина достала книжку, но читать расхотелось. Она рассматривала пассажиров, и встретилась глаза в глаза с изучающим ее внимательно мужчиной. Он увидел, что она его заметила, и слегка улыбнулся ей.

Она прекрасно понимала, что этого не может быть, и все-таки внутри у нее все перевернулось. Мужчина как две капли воды был похож на Игоря. Она смотрела на него не отрываясь, и он уже не улыбался ей, он был явно удивлен. А она, приходя в себя, наконец-то, разглядела его.

Нет, у него другого цвета глаза, голубее, чем у Игоря, и нос другой, и волосы. И нет маленького шрама на правой брови. И руки другие, пальцы толстенькие, как сосиски. А у Игоря были тонкие и музыкальные.

Но как похож! Если бы Катя не знала на все двести процентов, где находится ее Кузнечик, то она бы не сомневалась ни минуты.

…С Игорем Кузнецовым они познакомились давно. Катерина тогда только-только закончила университет. Было лето, стояли белые питерские ночи, и они, тогда такие молодые и неугомонные, гуляли все ночи напролет.

Утром разбредались, кто на работу — клевать носом, кто — домой отсыпаться, а вечером снова собирались у кого-нибудь. Пили дешевое «плодово-выгодное», танцевали до утра, влюблялись до гроба, чтобы утром без сожаления расстаться.

На одной такой вечеринке у общего знакомого Костика Катя приметила Игоря. Молодой парень не танцевал, и даже не рассматривал с любопытством девчонок.

Он сидел в уголке дивана и листал толстый журнал. Катерина подошла к нему и поинтересовалась: правда ли его так увлекает чтиво или парень прячет за этим свою нерешительность?

— Ни то и ни другое. Просто я тут никого не знаю, кроме хозяина, а он занят гостями, — ответил он ей и показал на место рядом с собой, — присаживайтесь.

Они разговорились. Игорь без пафоса и форса сказал, что он артист. Вернее, «актер». Так, оказывается, правильнее. Работает, вернее, «служит», в маленьком театре. Очень любит свою работу, книги, велосипед и волейбол. У него были красивые умные глаза, тонкие музыкальные пальцы и полное отсутствие музыкального слуха, как потом выяснилось.

— Хочешь, потанцуем? — спросила его Катька.

Он застенчиво покачал головой и признался, что не любит танцы.

— А хочешь, пойдем в гости в мой театр? — в свою очередь внес он предложение.

— В театр? Ночью?!

— Ну, не такая уж и ночь — пятый час, почти утро! К тому же, если быть совсем точными, то ночи-то и нет совсем. Пойдем! По-английски, не прощаясь.

Они просто смылись от Костика.

Они шли по набережной Фонтанки, любуясь удивительным в этот утренний час городом. Темные крыши и купола на фоне светлого неба и поднимающегося из залива где-то за домами солнца были еще темнее. Неестественно черные и четкие их силуэты казались картонными театральными декорациями. Они отражались в воде, дрожали, ломались от легкой волны и снова восстанавливались в своих границах, удлиняясь всякий раз из-за стремительно меняющегося освещения.

Далеко-далеко в тишине звенел первый трамвай, выкатывающийся из парка, и шаркала по старому асфальту метла самого первого дворника, наверно, мучающегося бессонницей. На крышах сонно переговаривались между собой голуби, а бойкие вороны громко цокали по жестяным скатам своими цепкими лапами с когтями и долбили клювами гулкую кровлю в поисках зазевавшейся мухи.

— Устала? — спросил Игорь, и, не спрашивая у Кати разрешения, легко подхватил ее на руки. — Давай я понесу тебя, а то нам еще идти и идти.

С Катериной на руках он завернул в скверик, прошел буквально десять шагов и поставил ее на ноги:

— А мы пришли! — улыбаясь, сказал он. — Извини, разыграл.

Она не знала, то ли обидеться, то ли посмеяться. Выбрала второе.

Катерина осмотрелась. Здание в глубине двора мало походило на театральное. И если бы не афиши на глухой стене и вывеска над входом, то догадаться, что это «храм искусства», было бы вообще невозможно.

Игорь громко и долго стучал в двери, пока где-то внутри кто-то прокричал:

— Ну иду-иду! Кого там в такой час принесло?

— Открывай, охрана! Свои!

Изнутри послышалось щелканье щеколды и заскрежетал в замочной скважине ключ. Дверь приоткрылась и показалась заспанная физиономия.

— О-о! Игорешка! А что это ты так рано? И не один!

— Степаныч, а ты один что ли?

— Да какой там «один»! У нас ведь как всегда: ночь-полночь кого-нибудь принесет. Вчера не успел первый сон посмотреть, как архаровец из ваших явился.

— Это кто?

— А угадай с трех раз, кто у вас по ночам шлындает?

— Петюня!

— Он, конечно. Говорит, опять его Танька домой не пустила. А, правда, не пустила по делу. Он ведь еле живой был. Ну, да сам иди взгляни на это чудо природы, — Степаныч посторонился, пропуская Игоря и Катю внутрь.

Это был совсем необычный театр. Маленький, если не сказать крошечный, зальчик. Места для зрителей ступенями уходили под самый потолок с одной стороны, и сливались со сценой — с другой. За кулисами — крошечные каморки-гримерки, антресоли до потолка, на которых хранился реквизит, костюмерная — тоже под потолком, гардероб для зрителей — три ступеньки вниз, в подвальчике. И целая стена с наградами за победы в различных конкурсах.

Темная драпировка на стенах, темный занавес, темный потолок с серебряными звездами и тонким серником месяца. И темные тени от стаи картонных ворон. А на краешке сцены маленький вороненок — абсолютно белый.

— Вот наш театр, вот его символ — белая ворона, — пояснил Игорь Катерине. — Необычный театр, потому и «Белая ворона». Не как все…

Где-то на высоте последнего ряда в этот момент что-то зашевелилось, заохало, и в проходе выросла огромная тень страшного бородатого мужика. Катерина дернулась от страха и прижалась к Игорю.

— Не бойся! Это наш Петюня. Петю-ю-ю-ю-ня! Ты в своем репертуаре! И на кочерге с утра! Хватит ночевать, вылезай, только девушку не пугай.

Петюня с трудом протиснулся между плотно стоящих скамеечек.

— Друзья мои, давайте-ка в кухоньку. — Он так и говорил — в «кухоньку». — Давайте-давайте! Игорешка, знакомь с барышней. И вообще, ребята, вы пить будете?

Катерина отрицательно затрясла головой. А Игорь приобнял Петюню и подтолкнул его к выходу из зала:

— Будем, Петюня, будем!

В крошечной кухне они быстро соорудили стол с бутербродами, крепким чаем. Петюня, морщась от резкого дневного света, пошарил где-то у себя за спиной, за скамейкой, и вытащил наполовину пустую бутылку. Или наполовину полную. Это из анекдота про оптимиста и пессимиста.

— Игорилло, по рюмашке. — Петюня не спрашивал, утверждал. — Мне для поправки здоровья, тебе — для радости.

Кузнецов поморщился, попытался отказаться, но Петюня и слушать не хотел. И отстал от него только тогда, когда тот кивнул: черт с тобой, наливай! Он при этом виновато посмотрел на Катю, мол, видишь как, не отказаться. Почему-то именно этот момент и это его виноватое лицо она потом всегда вспоминала, когда думала об Игоре, о том, что с ним случилось и как все могло бы быть, если бы…

Сослагательное наклонение, если бы да кабы… Как часто мы прибегаем в жизни к нему, когда начинаем анализировать ситуацию. У него и нет другого предназначения, кроме как указывать на возможность. «Возможность» — можно бы, было бы. Звучит, как предупреждение. Запоздалое. Увы, действие уже произошло.

* * *

О том, что Игорь Кузнецов тяжело болен, Катерина поняла не сразу. Первое время они встречались не так часто, и заметить этого она не могла. Он увлеченно работал, и его всегда можно было найти в одном месте — в театре. У них там вообще был какой-то сумасшедший дом. Спектакли и репетиции понятно, но остальное-то время зачем торчать в этих стенах?!

— А ты представляешь, как нам всем вместе хорошо? — говорил он ей. — У меня сейчас на земле только три точки притяжения: театр, мама и ты.

Он и жил на три дома. Всю неделю в театре и у мамы, выходные — у Кати. Эти три параллельные линии одной жизни практически не пересекались. Они, конечно, бывали вместе в гостях у мамы или Катерина встречалась с ней в театре.

Нельзя сказать, что они не нашли общего языка, как раз напротив — нашли. Но он умело руководил процессом, не давая праздникам плавно переходить в будни. Поэтому не было у Катерины никаких конфликтов с его мамой, не делили они любимого мужчину, не рвали на куски. Однажды он признался Катьке, что страшно благодарен ей за это.

— Я бы не выдержал и ушел бы от той и от другой, если бы вы стали из-за меня ссориться, — сказал он. — Это так глупо. Тем более, что я ничей.

Катька закусывала губу от обиды. Ну как это ничей? Она же думала, что он — ее собственность. Нормальная женская логика: мы вместе спим, мы вместе купили телевизор, у нас общий кот, значит ты — мой! Я же готова говорить, что я — твоя!

— Катенька! Я хочу, чтобы ты раз и навсегда поняла: я сам по себе, я ничей. Я не твой и не мамин. И тебя я ценю за то, что, считая меня своей собственностью, ты не переходишь границ: не устраиваешь скандалы, не топаешь ножкой. Да, я вижу, что тебе это не нравится, но я такой, какой есть. И вообще, я старый солдат, я не знаю слов любви. Вот так.

— Но ты хоть любишь меня? — приставала к нему Катька.

— Я отношусь к тебе трепетно, а это больше, чем люблю.

Их отношениям исполнилось полгода, когда Катерина поняла, что у Игоря проблемы. Это было под Новый год. Катерина вернулась с работы и сразу поняла, что что-то случилось. В прихожей горел свет, на светлом линолеуме расползлись безобразные лужи от снега, на столике валялась взлохмаченная борода и усы Деда Мороза, а из комнаты доносился жуткий храп.

— Ау! Дедушка Мороз! Ты подарок мне принес? — Катерина заглянула в комнату и ужаснулась. Игорь снопом лежал поперек дивана в шубе Деда Мороза, в грязных ботинках, под лохматой головой — красный мешок с подарками. У него под мышкой что-то возилось и поскуливало. Катерина присмотрелась — щенок! Маленький, страшненький, наверно, блохастый.

— Игорь! Что тут происходит? — Катька чуть не плакала от обиды. Она знала, что у актера Кузнецова Игоря Викторовича конец декабря и до середины января — сплошные елки, да еще халтура в детских садах и на предприятиях. Как он говорил, даже если в январе его пригласит Спилберг на главную роль, он откажется, потому что елки — это святое.

— Кузнецов! — Катерина разозлилась и назвала Игоря по фамилии, чего никогда не делала. — Черт тебя дери! Ну-ка, просыпайся и немедленно в ванну! И щенка мыть, пока нас блохи не съели.

Она будила его долго. Еще дольше приводила в себя. Наконец Игорь стал членораздельно говорить и соображать.

— Кать, щеночка вот нашел. На улице мороз. Погибнет ведь! Давай как-то его устроим…

Игорь жалобил ее специально, зная, что бродячие животные — Катькина слабость.

— Игоречек! Я все понимаю, — взмолилась Катя. — Но мы с тобой весь день на работе, а за малышом ухаживать нужно. Его нужно кормить, выгуливать, приучать делать кучки и лужи на улице. Ты представляешь, на что дом будет похож? Это ведь не кот!

Котом, кстати, ее тоже Игорь «наградил». Принес пушистый комочек и подарил. Как потом признался, подарил не столько ей, сколько себе.

— Знаешь, Катька, я всю жизнь в коммуналке прожил. Огромная квартира в центре, двенадцать комнат, два туалета, огромные коридоры, в которых мы на велосипедах катались. Понятно, что ни о каких животных речь не могла идти. Я, конечно, приносил живность с улицы, но мама от нее благополучно избавлялась. А мне хочется, чтобы меня котяра встречал, когда я домой прихожу. Чтобы терся вокруг меня, оставлял на мне шерсть, я бы потом ругался, но любя, конечно.

Так в доме появился Кузя. А теперь вот еще кабыздох. Катерина расстроилась, а Игорь, казалось, не замечал ее печали. Он поглаживал псину, чесал щенку нежно-розовое брюшко.

— Девка? — обреченно спросила Катя.

— Не знаю! — Игорь растопырил лапки у щенка, пытаясь разглядеть пол. — Слушай, Кать, я в этой анатомии, если честно, ни фига не понимаю. Ну-ка, взгляни сама!

— Да что там смотреть — девка! Ой, Кузнецов, я бы убила тебя, если б не любила. Она ж гулять будет!

— Ну, я как отец не позволю! — Игорь дурачился, довольный тем, что вопрос проживания собаки решился так просто. — Это, Катюш, будет самая умная и самая красивая в мире собака. Я тебе точно говорю.

* * *

Он оказался прав. Более умной и красивой, а еще очень верной собаки Катька в своей жизни не встречала. Собака росла не по дням, а по часам, и очень скоро превратилась в красавицу овчарку по имени Асса.

Черная, с легким рыжим подпалом на лапах и морде, собака ничем не отличалась от своих собратьев благородных кровей с родословными. Ее практически не воспитывали. Она сама все понимала с полуслова. А после того как по зиме с ней походили в собачью школу, она стала совсем грамотной девушкой. И даже собачьи периоды, которые Игорь со свойственным ему юморком называл «уж замуж невтерпеж», у нее проходили как-то незаметно. Правда, из чувства ложного материнства, Асса едва не занянчила насмерть кота, который не знал, куда спрятаться от заботливой мамашки. И тогда Катерина и Игорь решили все-таки выдать Асю замуж.

Догадываясь, как непросто будет пристроить щенков, Игорь, посоветовавшись со «специалистами», вынес решение:

— Катька, к жениху ее вместо положенных двух раз поведем только один. Любовь будет короткой, и детей получится не очень много. Хорошо бы один, ну, в крайнем случае два, — размечтался неискушенный в ветеринарных тонкостях актер.

«За любовью» к папаше — медалисту и чемпиону с отличной родословной и красивым именем Жекко Фальк-Хаус Асеньку сводили один раз. Два месяца ждали результатов, ощупывая собачий живот чуть ли не поминутно. Казалось, что он совсем пустой.

— Ну, что я говорил?! — Гордился своей проницательностью Игорь Кузнецов. — По всему видно, что больше двух не будет!

Роды начались в положенный день. Игорь успел убежать в театр, а Катерине пришлось отпроситься на работе. После двух благополучно появившихся на свет мальчиков, она позвонила в театр и поздравила Кузнечика.

— Мужики, я папой стал! — дурачился Игорь, и Катерина слышала в телефонной трубке, как ржали ребята.

Через час Катерина поздравила его еще раз. Через два часа — еще дважды с интервалом в десять минут. Поздравления от Катьки, измученной собачьими родами, Игорь Кузнецов принимал до вечера, после чего грустно посоветовал ей вырубить в доме электричество. «Кать, они, как в том анекдоте, похоже, на свет лезут!», — грустно пошутил он.

В общей сложности четвероногая мамаша произвела на свет девять очаровательных щенков. К вечеру они лежали в прихожей на чистой подстилке, вылизанные, сытые, абсолютно черные, как баклажанчики на грядке.

— Хачики, — грустно сказал Игорь, осмотрев хозяйство. И добавил: — Будем реализовывать!

Ох, как он ошибался! Как ошибался! Во-первых, до реализации было как до неба — два месяца минимум. И как это время Катя и Игорь жили — отдельная история, Как только детки начали самостоятельно передвигаться по квартире, им пришлось заколотить дверные проемы снизу на полметра. Только так можно было спастись от вездесущих (можно читать «вездеСсущих»!) криволапых зверей, которые умудрялись за пять минут загадить комнату.

Счет на лужи и кучки шел нешуточный! К тому же малыши были назойливыми, как мухи. Они совсем не хотели играть друг с другом, если попадали в комнату, где были люди. Они лезли на руки, падали, пищали и снова лезли. Они скребли диван, на котором спасались Игорь и Катя, нахально подлаивали, растаптывали собственные какашки, дрались и засыпали тут же.

Их несчастная мать, которую они высосали до донышка, не находила себе места. Она пряталась в комнате на диване и лежала там тихо, пока ее не находили дети, видимо, по запаху. Они устраивали концерт, и угомонить их можно было только одним способом — столкнув Ассу с дивана и принудительно уложив ее на подстилку. Правда, очень скоро малыши окрепли и стали есть нормальную пищу. Катерина варила им кастрюлю каши и кормила все стадо из большой бабушкиной сковородки.

Перегороженные заборами дверные проемы стали спасением от щенков. Измученная Асса легко перепрыгивала забор и пряталась от них. Щенки ломились в дощатую перегородку, но даже штурмом взять ее не могли и выли за высокой изгородью, Катька за это время преуспела в таком виде спорта, как «бег с препятствиями», особенно когда ей надо было быстро добежать из кухни к телефону в комнату.

Через два месяца выяснилось, что желающих приобрести щеночка нет. Ни одного! Даже те, кто говорил, что готов взять сторожа в дом, вдруг передумали. Поэтому процесс «реализации» затянулся на долгих четыре месяца.

В один из дней Игорь собрался и поехал в воинскую часть, в которой служил сто лет назад и с руководством которой сохранил добрые отношения. Еще до театра, работая в театральной студии, он постоянно привозил туда юных артистов. Ему повезло в том, что командир в части был прежний и он хорошо помнил Кузнецова, хоть через его руки прошли сотни лысых новобранцев.

— Кузнецов, твою мать! — весело воскликнул полковник Зарубин. — Как успехи творческие? Давненько ты к нам не наведывался! Большим человеком стал! В театре играешь. А помнишь, как ты, стервец, нам чуть боевую машину не угробил?

Как не помнить! После активного отмечания дня Советской армии рядовой Кузнецов в хорошем подпитии проник в вертолет и едва не улетел. Спасло Игоря то, что без него не обходился ни один праздник: он и сценарии писал, и спектакли ставил, и сам играл на сцене. Плюс чистосердечное раскаяние и обещание больше «ни-ни». Обошлось не очень строгим взысканием. Зарубин любил этого талантливого парня и лучше бы дал собственную руку отрубить, чем оставить часть без Кузнецова.

— Пал Палыч, а я ведь к вам по делу. — Игорь многозначительно постучал по спортивной сумке, в которой вкусно булькнуло. Зарубин судорожно глотнул, и кивнул ему: дуй за мной! Через полчаса они как хорошие друзья сидели на чистенькой кухне в уютной квартирке Зарубина и под угощение, приготовленное верной супругой Палыча, кругленькой пышкой Томочкой, уговаривали коньяк, вспоминали службу.

— Пал Палыч, у тебя с собаками сейчас как?

Палыч громко икнул и непонимающе уставился на Игоря:

— С какими собаками?

— Территорию у тебя кто охраняет?

— A-а! Дык, солдаты и охраняют. А что?

— Без собак?

— Кузнечик, ты вокруг да около не ходи. Если тебе есть что сказать — не мельтеши, а говори. А нюансов я не понимаю.

Игорь и выложил бывшему командиру свою проблему. Да не просто попросил, мол, прими в дар щенков. А издалека начал. И про все-все рассказал, как нашел псинку, как к любимой женщине на ее жилплощадь принес, как она из гадкого утенка в лебедя превратилась…

— Погоди, я не понял. — Полковник Зарубин попытался сосредоточиться. — У тебя еще и гуси-лебеди? А этих-то мне куда?

— Нет, Палыч, ты не понял. Это я образно, так сказать, выразился. Есть щенки. Пять штук. Лебедей нет!

— Ну и слава богу, — радостно заржал Зарубин. — Собак твоих мы пристроим. Лебедей не надо. Я тебе так скажу, — Палыч понизил голос, чтобы Томочка ненароком не услышала, — у нас тут этих, с позволения сказать, «лебедей», мама родная сколько!!! Что ни день, две-три отлавливаем прямо на территории секретного, бл… объекта. А собак твоих возьмем на довольствие. Но! Не просто так! Не просто так! Мне, конечно, приказ написать, как два пальца… Ой, ё-моё, стихи поперли. Я как выпью, так стихи-и-и-и прут… В общем, так. За пять щенков — с тебя три спектакля, шефских.

— Годится! Но — детских! Детей привезу со спектаклями. Это можно.

— А по мне хоть детских, хоть пенсионерских, — снова заржал радостно Зарубин. — Мне главное «галку» поставить в плане культурных мероприятий. Опять же местному населению приятно.

Вот так они и договорились. Через неделю Зарубин позвонил Игорю, сообщил, что все бухгалтерские вопросы утряс и готов принять собачек.

Игорь и Катерина уговорили соседа отвезти их на машине за город, с собаками. Встречали их в части, как родных. За неделю солдатики состряпали для щенков просторные вольеры.

— Вот, смотрите, как вашу гвардию четвероногую устроим, — гордо раздувал щеки полковник Зарубин, демонстрируя собачьи домики. — Слышь, Кузнечик, я даже должность выбил — кинолога. А чего? Пусть все по-людски будет. А то скоро не только «лебедей» на территории ловить будем, но и не ровен час, кто-нибудь боевую машину угонит. Был у нас один ухарь, лет так несколько назад, чуть не улетел по пьянке.

Палыч и Игорь переглянулись незаметно, подмигнув друг другу. Никто ничего не понял. Ни про «лебедей», ни про угон вертолета.

* * *

Асса пережила Игоря на пять лет. Как-то летним вечером Катерина прогуливалась с ней по лесопарку. Асса тихонечко трусила впереди. Вдруг с боковой тропинки на дорожку вышел парень с ротвейлером на поводке. Асса остановилась и потянула ноздрями воздух. Парень был пьян, а Асса не выносила запаха алкоголя. Катерина защелкнула на ошейнике у Ассы карабин поводка и придержала ее рукой.

Парень принялся куражиться:

— Девушка, а девушка, а давайте познакомимся? А? И собачек познакомим.

Катерина, стараясь, чтобы голос не дрожал, как можно спокойнее сказала ему:

— Молодой человек, а давайте разойдемся хорошо. И держите свою собаку покрепче.

— Ух ты какая! Ух какая! — не переставал куражиться парень. — А ты мне нравишься!

В это время он поскользнулся на сырой траве, замолотил в воздухе руками и выпустил из рук поводок…

Все остальное Катя помнила как страшный сон. Ротвейлер — эта куча мяса с горящими глазами, — рванул к ней. Ее старенькая Асса перекрыла ему дорогу. Парень завизжал и бросился к своей собаке, но остановить ее не мог. Они сплелись в клубок, они грызли друг друга, не чувствуя боли. Сколько это продолжалось — трудно сказать. Последнее, что увидела Катя, это то, как Аська вцепилась ротвейлеру в глотку. Она держала его крепко, как учили в школе, и он ничего не мог сделать. Сил у Ассы почти не осталось, но она сделала перехват. Пес захрипел. Асса, шатаясь от боли, стояла над врагом, который хоть и был еще жив, но уже не в состоянии был обидеть самого любимого человека — Катю.

Парень дико закричал, увидев истекающую кровью собаку. Катерина не обращала на него внимания. Она видела, что Аська с трудом держится на ногах и до дому им не дойти. Стараясь не смотреть на вырванный из собачьего брюха лоскут, из-под которого выползали сизые внутренности, Катя повела Ассу к автотрассе, придерживая ее руками под живот.

На дороге Асса легла, и Катерина поняла, что дальше она не сможет идти. Она стала останавливать проходящие машины. Легковые не годились. Никто не повезет окровавленную собаку. Остановился микроавтобус. Парню-водителю ничего не надо было объяснять. Катерина только попросила его завернуть к дому, взять деньги и одеяло.

В клинике, куда они привезли истекающую кровью Ассу, врач, посмотрев на них, спросил:

— Что будем делать?

Катька подняла на него полные ужаса и слез глаза. Ну почему он спрашивает? Ну неужели сам не понимает?!

— Лечить, — глухо сказала она.

Врач вздохнул тяжело и спросил, может ли она ему помогать при операции.

— Могу. — Катя встала с другой стороны операционного стола.

Она гладила Ассу по голове и, как ребенка, уговаривала ее немножко потерпеть. Она говорила вслух, не стесняясь постороннего человека. Она плакала и не вытирала слез.

Врач штопал Ассу два часа. Кроме порванного живота у нее в двух местах была сломана лапа.

— Лапу потом будем лечить, — сказал доктор. И добавил, немного помолчав: — Если псина выживет.

Парень с микроавтобусом не уезжал, он ждал их во дворе ветлечебницы.

— Ну как? — спросил он, когда Катя, шатаясь, вышла оттуда.

— Надо везти домой. А там видно будет.

— Поехали. Я вас жду.

Он поднялся в операционную и вынес на руках перевязанную Аську в одеяле. Как ребенка… Была глубокая ночь. А утром Катя поняла, что Асса не выживет. Она позвонила в клинику. По случаю выходного дня там был только один дежурный врач.

Захлебываясь слезами, Катерина долго объясняла, что случилось.

— Я поняла вас. — Женщина на том конце провода тяжело вздохнула. — Я приеду. Но это будет не так скоро, как хотелось бы. Держитесь.

Держаться Катя не могла. Слезы ручьем, сердце от боли останавливалось. Она укрыла Ассу одеялом, чтобы не видеть эти белые в кровавых подтеках бинты. Она целовала ее седую усатую морду и просила не умирать. И выла от бессилия, зажимая рот ладошкой, и ползала на коленях по испачканному кровью полу.

Потом пошла в кухню, нашла в холодильнике полную бутылку водки, открыла ее. Она пила водку, как воду, не чувствуя ее. Потом нашла визитку, которую оставил ей ее вчерашний помощник, и позвонила.

— Гриша! Это Катя. Ну, та, у которой собака…

— Катя, да, я понял! Как Асса? — Гриша громко кричал в трубку, видимо, он был в дороге.

— Плохо. Ей плохо, Гриша. И мне плохо. Я вызвала врача. Надо усыплять. Но мне так плохо!!! — Катя разрыдалась.

— Катенька! Вы не плачьте. Говорите, какая квартира, мы сейчас приедем и поможем.

Он приехал вместе с женой Светой и сыном Тимуром. К их приходу Катерина уже выпила добрую половину бутылки. Света по-хозяйски кинулась заваривать чай, а Гриша унес Катьку в ванную, где заставил ее пить много воды. Потом он ловко, как будто всю жизнь приводил в чувство наклюкавшихся барышень, приоткрыл Катьке рот и надавил чайной ложечкой на корень языка. Она не ела почти сутки, поэтому в желудке у нее ничего, кроме водки и воды, не было. Организм легко выплеснул все, что она в себя влила. Катька кашляла, и слезы текли у нее в три ручья. Гриша умывал ее холодной водой, приговаривая при этом что-то, от чего Катьке было хорошо. А потом они сидели на маленькой Катькиной кухне, и три часа она рассказывала им про Аську, про свою жизнь, про Игоря-Кузнечика.

* * *

— Я не сразу поняла, что это алкоголизм у него. — Катька вяло чертила ноготком на клеенке стола какие-то фиговинки. — Сначала думала — случайность. Ну, выпил много, ну, опохмелился неудачно, ну, затянулось на три дня.

Игорь впадал в дрейф на пять дней один раз в два месяца. Кто-то скажет: да тьфу! Было о чем горевать! У других мужики пьют месяцами. У других — может быть. Но не у Кати. Детство, мама, алкаш дядя Коля. Для Катьки это было очень много. И она как боялась, так и ненавидела алкоголиков.

У Игоря в дни его «болезни» все летело в тартарары. Он мог потерять деньги, вещи, прогулять работу. Последнее было для него самым страшным. И это было главным тормозом, которым он мог воспользоваться в компании. Это удивительно, но именно работа уводила его от друзей и застолий. Он умел сказать «нет». Жаль, не всегда.

А еще он в дни своих загулов совершал такое, что Катьку просто оторопь брала. И фантазии его не заканчивались на спасении бездомных животных. Один раз он привел в дом девицу с панели. «Кать, это Люба. Она проститутка и очень хочет есть!»

Катерина, конечно, накормила несчастную, у которой был тяжелый день — «работы» не было. Слава богу, не пришлось ей предоставить ночлег!

В другой раз, придя домой, она нашла там целую ватагу пацанов. Игорь едва живой дремал на диване, а мальчишки воровато шарили глазами по полкам и шкафам. Стоило им запустить руки в какую-то коробочку или ящичек, как спящий хозяин открывал один глаз и строго говорил: «Не воровать!» И эту компанию, как выяснилось, детдомовских мальчишек Катя накормила и выставила за дверь. Но потраву они все же произвели: в прихожей на полочке под зеркалом лежали Катины золотые сережки, которые она не носила. Сережки уплыли.

В тот раз Катерина терпеливо дождалась, когда Игорь выйдет из штопора, и поговорила с ним серьезно. Она видела, что ему стыдно и неловко, но стыд у алкоголика — это минутное явление.

Самое страшное было не разборки и скандалы, не слезы и унижение. Самое страшное было в том, что она любила его. Она хотела жить с ним и не могла жить с ним. Всякий раз после его «пятидневки», после ругани и мирных переговоров Игорь обещал ей, что это был последний раз. И она верила. И на два, а иногда и на три месяца в доме воцарялось счастье и покой.

Они прожили вместе семь лет. Ей хорошо было видно, как он изменился за это время. Он часто говорил ей пугающую своей сутью фразу: «Я устал…» Она видела, что он действительно устал. И устал не от собственных проблем. Просто устал жить. Как ресурс свой выработал. Как личность устал и готов был уйти, а физическое тело, организм, еще не был к этому готов, вот и выжигал себя методично, подгоняя время, И это было совсем другое. Не как у дяди Коли, который пил каждый день свою норму. Это было плановое уничтожение. Так, по крайней мере, Катерине виделось. Потом, когда она говорила об этом, ее не понимали. Возражали, мол, о какой выработке ресурса можно говорить, когда мужчине так мало лет? «А кто знает, сколько каждому из нас отмеряно? — думала Катя, уверенная в своем. — Кому-то сто лет жить суждено, кому-то сорок, а кому-то всего час».

Что случилось той ночью на автобусной остановке на окраине города, не знает никто. Игоря нашли случайные поздние прохожие. Он был так избит, что до больницы его не довезли…

— Все эти семь лет, когда я поняла, что с ним происходит, мне казалось, что он упорно идет к такому концу. — Катя медленно пила холодный чай. — То, что он творил сам с собой, не дает думать о другом.

Ветврач приехала вечером. Посмотрев на Ассу, и послушав собачье сердце, она сказала Катерине:

— Не терзайте себя. Вы приняли верное решение. Кроме ран, здесь уже инфаркт.

Света увела плачущую Катю, а Гриша остался помогать доктору. Через пять минут они пришли в кухню.

— Я сделала вашей собачке укол, это наркоз. Она ничего не почувствует.

— Ей не будет больно, доктор? Я слышала, что усыпление — это очень страшно, что от лекарства животное задыхается в муках, просто этого никто не видит! — всхлипнула Катя.

— Не переживайте. Она будет спать и уйдет во сне, безболезненно.

Через пару часов они похоронили Аську в лесопарке. Гриша выкопал в песке глубокую ямку, положил в нее завернутую в старое одеяло собаку, забросал песком. А потом они с Тимуром прикатили большой валун и положили на холмик.

— Я больше никогда… Никогда не заведу собаку. Особенно такую…

* * *

С такими грустными, совсем не праздничными, воспоминаниями Катерина буквально на автопилоте добралась до «Приморской». На выходе столкнулась с мужчиной, так похожим на Игоря. Он догнал ее у эскалатора.

— Девушка, позвольте вам помочь, — потянул он из Катиных рук сумку.

— Нет, спасибо, мне не тяжело.

— Тогда можно вас спросить, почему вы так смотрели на меня в вагоне?

— А можно я не буду отвечать на ваш вопрос? — спросила Катерина, глядя ему в глаза. — Пусть это будет моей тайной, ладно?

— Ладно, — согласился незнакомец, — вы не посчитайте меня навязчивым, но что-то такое было в Вашем взгляде. Разрешите оставить вам мои координаты. Кто знает, вдруг потребуется — звоните.

Он сунул ей в карман визитку. Катерина удивилась: с чего бы это ей вдруг понадобилось звонить незнакомому человеку.

На выходе он старомодно поклонился ей и сказал:

— С новым счастьем вас в Новом году!

И растворился в толпе так быстро, что она даже не успела ответить ему. Из любопытства достала визитку. «Александров Сергей Александрович. Психолог. Психотерапевт». Катерина улыбнулась. «Ну вот, обзавелась собственным психоаналитиком!» Убрала визитку и поспешила на автобус.

Аня и Настя встречали Катерину на улице. Гуляли. Настя повисла на Катерине.

— Здоровая стала тетенька! — оценила она девицу.

— Настя, тащи Катюхину сумку в дом. А мы на лавочке посидим, — сказала вдруг Анна.

— Чего это мы на лавочке попы морозить будем, — начала было Катька, да язык прикусила, потому что подруга глазами ей показала: поговорить надо. — Да, Настасья, неси сумку. На самом верху в красном пакете — твой подарок. Чтоб не томиться, можешь его сразу взять.

Настя заорала «Ура!!!», цапнула сумку и понеслась к парадной. А подруги сели на лавочку-качель, оттолкнулись одновременно от земли и поплыли вдвоем над заснеженной землей, над пожухлой серой травой, которая жесткой щеткой высовывалась из-под снега.

— Катька, мы вчера встретились. — Аня зажмурилась, запрокинула голову. — Представляешь, случайно! Значит, все-таки судьба, а?

И Аня рассказала, как ползла вчера вечером из универсама с тяжеленной сумкой: шампанское к новогоднему столу, мандарины, яблоки, колбаса, рыба, огурчики, баночки с корейскими разносолами и пакет с картошкой.

— Как ишак! — Аня хохотнула нервно. — Все по-русски.

В голове у подруги щелкал калькулятор: сколько осталось денег после праздничных трат и хватит ли этого, чтобы дожить до новой зарплаты. Занятая своими мыслями, она завернула в темный двор, прошла под аркой несколько шагов и остановилась как вкопанная: дорогу ей преградил огромный пес. Черный, лохматый, с квадратной, размером со здоровенное ведро головой, с горящими глазами. «Мама дорогая!» — подумала Аня про себя, тихонечко повернулась вокруг своей оси и потрусила на освещенную улицу. Она не ощущала тяжести от сумки с продуктами. Только неудобство. Если б не сумка, можно было бы побежать. Хотя бежать опасно, собаки, она слышала, очень уважают бегущую мишень. И все-таки Анна попыталась побежать. Пес догнал ее в три прыжка, обогнал и снова преградил ей дорогу.

Видя, что собака не собирается на нее нападать, Аня осмелела и сказала ему:

— Кыш! Иди отсюда!

Пес замахал радостно хвостом и, припадая на передние лапы, запрыгал вокруг Анны. Но стоило ей двинуться с места, как он опять стал обходить ее.

— Ну что мне тут, ночевать, что ли, из-за тебя? — громко спросила Анна. Как в детстве. Когда громко, не так страшно. — Где твои хозяева?

Пес ответил ей.

— Правда-правда, Кать! Он так и сказал: «Гав!»

А потом задрал голову и залаял громко. Под аркой лай был гулким, как в подземелье.

— Тим! — услышала Аня и поняла, что это зовут псину, потому что он замолчал, повернул голову на зов и радостно начал лупить себя хвостом по бокам. — Тим! — Под арку влетел человек. Аня еще не разглядела его в темноте, но уже поняла, что это он. Тот, которого она так ждала все это время.

Мужчина подбежал к собаке, схватил ее за ошейник, потрепал слегка.

— Удрал, бессовестный! — Он повернулся к Ане. — Вы простите, он еще щенок, не слушается, как надо. Но он добрый и не…

Он замолчал, рассматривая Аню.

— Это вы? Аня, простите нас еще раз! Мы не хотели… — Миша-Шумахер засмущался. — Вернее, мы, конечно, хотели, но не так. Извините, я совсем запутался.

Аня отделилась от стены, и Миша увидел в руках у нее огромную сумку. Он подхватил ее легко, и у Анны по-настоящему груз с плеч слетел. Стало легко. Легко рукам, легко на душе. Внутри как будто плотину прорвало. И она вдруг стала говорить ему, что очень казнила себя все это время за то, что так оттолкнула его тогда. Что это не от нежелания общения, а как раз наоборот.

— В общем, Миша, я совсем запуталась. И сейчас, рассказывая вам все это, и тогда, когда мы с вами встретились в кафе, а я вела себя как последняя идиотка. Это, как бы вам сказать… Как в анекдоте, когда дедушка предложил бабушке молодость вспомнить и пригласил ее на свидание. А она не пришла. Знаете, что дальше было?

— Не знаю.

— Вечером он бабку спросил, почему она так поступила, а она ему кокетливо ответила: «А меня мама не пустила!» Вот так и у меня.

— Вас мама не пустила?

— Нет! — засмеялась Аня. — Просто я, как оказалось, дожив до такого возраста, совсем не знаю, как себя вести. И я, — Аня набрала воздуха и выдохнула, — я, кажется, первый раз по-настоящему влюбилась. Вот так.

Миша остановился и внимательно посмотрел на нее. Нет, вроде не шутит.

Они наворачивали круги вокруг Анькиного дома — один, второй, третий… А дом у нее длинный, как кишка, на восемь подъездов. Каждый круг — не менее получаса. Наконец у Анны зазвенел мобильник. Настя. Аня успокоила дочку, сказала, что встретила приятеля и стоит с ним у дома.

— Ложись спать, я скоро приду…

Они еще сколько-то времени проторчали на детской площадке, где Миша наконец избавился от тяжеленной сумки, поставив ее на деревянную горку. Повалил снег, и три фигуры в пустом дворе — две человеческих и одна собачья — мгновенно обросли белыми липкими хлопьями. А они все говорили и говорили и не могли наговориться…

— Все! Вчера я его заморозила, а сейчас ты заледенеешь! Пошли домой. Только дома об этом ни-ни! — Аня затормозила ногами по мороженой земле, и качели перестали раскачиваться. — Я не знаю пока ничего, что и как, так нечего и болтать заранее. Но он обещал сегодня к нам в гости пожаловать.

Дома у Успенских витали обалденные запахи пирогов с брусникой и грибами. Неутомимая тетя Маруся гремела кастрюльками на тесной кухне, под ногами у нее шмыгали бесчисленные усатые-полосатые обитатели, готовые в любую минуту стащить что-нибудь вкусное со стола.

Виктор Федорович — глава семейства, Анюткин отец, занимался любимым мужским делом — щелкал кнопками телевизионного пульта и никак не мог остановиться на каком-нибудь канале.

С чаем и пирогами подруги уединились в спальне, где можно было немножко посекретничать. Катерина не узнавала Аньку. Таких счастливых глаз у нее она никогда не видела.

— Ну кто бы мог подумать, что так бывает, — шепотом сказала Аня. — Я всегда думала, что такое случается только в двадцать лет. А теперь понимаю, что в каждом возрасте это происходит по-разному. Одинаково только одно: я сегодня дура дурой! И совсем не спала ночью…

У Юльки, к которой Катерина добралась к обеду, ее чуть не затоптали: сначала мальчишки лезли обниматься и подарки получать, потом Серафима Николаевна пожамкала ее в своих могучих объятиях и всплакнула по поводу того, что Катька редко их навещает. У них тоже были пироги в доме и обед по полной программе с проводами старого года по-дальневосточному: когда-то там, на краю земли, Юлькины родители работали, там и Юльку родили, вот с тех пор и отмечают Новый год дважды за сутки.

Юлька нервно посматривала на часы, ожидая своего Ксюшу — Авксентия Новицкого. Он ввалился в дом в маске Деда Мороза, чем порадовал всех. Юлька была приятно удивлена, а Серафима Николаевна сражена наповал. Катерина сдержанно поздоровалась с автором, с которым у нее не сложилось, а он радостно облапил ее по-свойски.

Ее уговаривали остаться, но она наотрез отказалась, сославшись на то, что ей будут звонить на домашний телефон, что придут соседки и обидятся. Вон, автора Новицкого родственница непременно забредет на огонек. Нет и нет! И не уговаривайте! Домой!

Катерину всем колхозом проводили до метро, целовали в очередь, не желая отпускать, а потом долго еще махали вслед, пока она не скрылась в толпе пассажиров. Пока до дому добралась, стемнело. Но страшно не было. Народ гулял уже не совсем трезвый, но веселый, незлобливый. На каждом углу компании разминались перед ночным гуляньем — жахали в черное небо петарды, от грохота и визга которых закладывало уши.

В Катькином парадном было ЧП: к кому-то ехали гости и не рассчитали «живой» вес, набились в лифт, а он застрял между этажами, и жильцы шли пешком. Катерина вздохнула тяжко и тоже отправилась своим ходом на свой восьмой этаж.

Между четвертым и пятым, где остановилась зависшая кабина, народные умельцы вызволяли пленников. Двери лифта удалось слегка открыть, и в образовавшуюся щель хозяева вытаскивали по одному своих гостей. Судя по красным лицам и взлохмаченным прическам, гости провели в тесноте немало времени, но к приключению отнеслись с юмором: подначивали друг друга и сочувствовали тете, которая со своими габаритами не пролезала в щель.

Дома было тихо. Кешка и Наполеон, разбуженные Катерининым приходом, лениво потягиваясь, потащились в кухню к своим мисочкам.

— Сейчас накормлю своих мальчиков! — Катерина достала из холодильника кошачьи консервы, и через минуту «мальчики» аппетитно трескали праздничный ужин, ревниво заглядывая друг другу в тарелку.

Катерина посмотрела на часы, достала из сумочки мобильник, и набрала сообщение. Телефон «булькнул», эсэмэска улетела адресату.

Ответ на нее пришел часа через два. Катерина прочитала и рассмеялась. Хоть убей, но это писал не Леха Васильев! Сухие строчки, как в правительственной телеграмме, и пожелание «счастья в личной жизни»!

Или Леха, но много выпил.

Одной посидеть у телевизора все-таки не удалось: за час до Нового года позвонились в дверь Лара и Даша, как говорила про них Катерина — «подруги по месту жительства», и потащили соседку к себе.

Катерина пыталась отнекиваться, вот, мол, так хочется хоть раз в жизни в одиночестве встретить Новый год, девчонки не слушали ее.

— Где твое нарядное платье? — командовала, распахнув двери гардеробной, Лариса. — Давай, еще не хватает киснуть!

— Да не кисну я! — пыталась отбрыкаться от них Катерина, но не получилось, поэтому, повздыхав, она переоделась, и компания отправилась этажом выше.

Под перезвон курантов она загадала желание, смешное и детское: хочу, чтобы не было ни первого, ни второго января… хочу проснуться завтра утром, а на календаре — шестое января, канун Рождества, сочельник… «Так не бывает!» — возразил внутренний голос.

— Бывает! — вслух сказала Катерина и рассмеялась, увидев, как удивленно посмотрели на нее подруги по месту жительства.

* * *

Васильев шестого не приехал. И не позвонил. До обеда Катерина терпеливо ждала и не дергалась, с обеда до вечера ждала, поминутно бросая взгляд на часы, к полуночи она, как раненая волчица, ходила из угла в угол. Она хваталась за телефон и снова отбрасывала его в сторону. «Какого черта я буду звонить! — думала Катя. — В конце концов, это он должен позвонить и хотя бы извиниться!» Но телефон равнодушно молчал.

Под утро она сломалась, задремала. Проснулась рано, щека на мокрой подушке — плакала. Еще полдня прошли в бесцельном ожидании. Катерина сидела на кухне и качалась из стороны в сторону, как китайский болванчик. У нее в детстве была такая игрушка: фигурка человечка, сидящего на скрещенных ногах. Ручки у человечка были сложены на груди, ладошка к ладошке. Но самое главное — голова. Она была на палочке с противовесом и вставлялась в отверстие, там, где шея. Щелкнешь по ней слегка, и она из-за грузика начинает качаться. Вправо-влево, вправо-влево… Вот такой китайский болванчик, Почему китайский? Да потому, что раскосый китаец. Или китаянка.

Наконец, отбросив в сторону обиду, она решила позвонить сама. После третьего звонка услышала в трубке короткие гудки, а на дисплее телефона высветилась надпись: «Абонент занят». И через час было то же самое, и через два. Наконец Катерина не выдержала и отправила Васильеву эсэмэску: «Ты так занят, что не можешь написать три слова?»

Васильев не ответил.

Когда еще через пару часов Катерина набрала его номер, то услышала «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети»…

Она даже не запомнила, что написала ему после суток такого ожидания. Наверно, что-то обидное. Сообщение не сохранила, телефон выключила и легла спать. Забылась дурным тяжелым сном под утро. Ей снился Леха Васильев. Он шел по берегу реки. Она тоже шла по берегу реки, только по другому. А между ними по воде плыли бревна — лесосплав. Она кричала ему, чтобы он попробовал перейти через реку. «По бревнышкам, по бревнышкам!» Он то ли не слышал, то ли не хотел. Он был в странной одежде — в белой рубахе и таких же белых широких штанах, за плечами — белая котомка, в руках — посох. Он то уходил в глубь леса, так что она теряла его из виду, то снова выходил к реке. А она бежала по своему берегу и плакала в голос.

От плача своего Катерина и проснулась. Встала, умылась, попробовала все в кучку собрать. «Во-первых, отбросить мысли о предательстве, — сказала она сама себе. — Во-вторых, подождать».

Поехала на работу к обеду, телефон забыла дома. Юлька, увидев Катерину, поволокла ее в женский туалет, где битый час приводила в порядок ее опухшие глаза, расспрашивая при этом все подробности.

— И что? Так и нет сообщений? — спросила она, выслушав невнятное Катькино бормотание.

— Не знаю!!! — снова заплакала Катька. — Я телефон дома забыла!!!

Юлька высвистала Аню, и к Катерине домой отправились все втроем.

Телефон не сразу нашли. Он завалился за журнальный столик, а поскольку аппарат был отключен, то голоса не подавал. Катерина включала его трясущимися руками. Как только засветился экран, внутри мобильника знакомо «забулькало» — упали смс-сообщения.

— Читай! — хором завопили Аня с Юлей.

Эсэмэсок было три. Катерина читала и не понимала смысла. Сообщения перечитали сто раз, пока поняли: с Лехой Васильевым случилось несчастье.

* * *

В Первомайский Леха Васильев и Максим Копылов уезжали в хорошем настроении. Все складывалось как нельзя лучше. Завтра Новый год, потом праздничные каникулы, в которые никто из недругов даже не подумает рогом шевелить. Во-первых, зная, что Васильев улетел в Питер, мальчики-захватчики тоже подались погреть мускулы на солнышке в теплых краях. В принципе у них и так все уже было готово к захвату предприятия. Документы — комар носа не подточит. Оставались мелочи типа подписи одного туза из чиновников да согласия одного мелкого предателя из акционеров. И все! Дальше по-накатанному, как было уже не раз: маски-шоу, буря и натиск, как вождь пролетариата рекомендовал, сначала будем брать почту и телеграф. Потом судебная волокита, а судья свой в доску — носки в полоску. Пока Васильев со товарищи носятся по судам, предприятие можно сто раз продать, и все по-честному.

Схема эта Лехе Васильеву хорошо была знакома. Но и инструмент для взлома этой схемы тоже существовал. И Васильев держал его в своих руках. Плюс ко всему — он знал каждый шаг рейдеров, все их планы и исполнителей. Поэтому и надеялся, что просто переиграет их.

Выехать засветло, правда, не удалось. Машина, на которой Васильев и Копылов обычно ездили, была почему-то поставлена на профилактику в автосервис. Немного странно: не далее как месяц назад ее готовили к зиме свои ребята. А тут и сервис чужой. Пришлось звонить, уговаривать и торопить мастера. И когда машину забирали, на землю уже упали сгустившиеся синие сумерки, а за город на трассу выруливали вообще в полной темноте. Впрочем, это их не пугало. Трасса полупустая, и разбойники по ней не шастают.

В машине было тепло и уютно, музыка, большой термос с горячим сладким чаем с лимоном. А за бортом минус сорок.

— Гнать не будем, времени у нас в запасе — целая ночь, — сказал Леха Васильев. — Да и скользко.

Немного поговорили о работе, о том, как вся эта дребедень уже достала и как хочется жить «по-человечьи» — еще одно чудненькое словцо из лексикона Лехи Васильева. «По-человечьи» — это значит уйти из дома утром и вечером домой же вернуться, поваляться на диване перед «ящиком» или еще лучше — с книжкой, в выходные поехать на дачу, да раскочегарить баньку, да нахвостаться веником от души, а потом завалиться спать на старую бабушкину кровать. Дача у Лехи Васильева — бабкин дом в деревне. Ее он любил. А другой дом, с разными там зимними садами и каминами, он не любил. Был и такой у него. Что-то вроде показателя благосостояния. Надо, кстати, с этим «благосостоянием» что-то делать, пока не рассыпался в прах. Дом любит, чтобы в нем хозяева жили.

— Макс! Не спи! — Васильев двинул слегка в бок напарника. И тут же почувствовал, как машина резко вильнула на гололеде. — Оппа! Да, с такой дорогой шутить нельзя. Нам бы поворотик наш любимый не просмотреть. И шутливо пропел: «Где-то тут на Крыжополь… на Крыжополь… на Крыжополь… есть поворот!»

Вокруг все было такое однообразное — дорога и елки вдоль нее, что всякий раз они проскакивали мимо. А потом вылезали за поворот, чертыхая почем зря местную власть, которая никак не озаботится тем, чтобы понатыкать указателей. Кому особо указывать-то? Тут хорошо, если раз в сутки кто проедет.

За поворотом следовал крутой подъем, на вершине которого светились два глаза — встречный транспорт.

— Прижмись правее, — предупредил Макс.

— Да знаю. — Леха Васильев вывернул руль. — С дороги бы не слететь.

Машины стремительно сближались. Васильев сбросил скорость и притормозил. И тут же почувствовал, что машина не слушается его.

— Твою мать! Что с тормозами?!

Внедорожник уже поравнялся с огромным лесовозом, груженным под завязку бревнами, когда его начало крутить на скользкой дороге. Машина не слушалась руля.

Все произошло в одну секунду. Машину Лехи Васильева буквально развернуло поперек дороги, и прицеп лесовоза зацепил ее заднюю часть и потащил за собой, вниз.

Он подминал под себя джип, как игрушку. Будь машинка поменьше, лесовоз, наверно, проутюжил бы ее и не заметил, но внедорожник был более серьезным и тяжелым препятствием.

Почувствовав неладное, водитель лесовоза начал тормозить, но голый лед, горка, скорость и вес его махины с прицепом не давали ему возможности остановить лесовоз. Дико визжали тормоза и сыпались искры в тех местах, где металл рвался о металл. Грузовик в мертвой сцепке с искореженным джипом проползли по трассе метров пятьсот, пока лесовоз не остановился. От резкого торможения кабина дернулась вперед, потом назад. Это движение передалось всему автопоезду, и в тот же момент крепления, которые держали гору бревен, ослабли, выпуская на свободу одно бревно. Оно выскочило из связки, бухнуло в корпус раненого джипа и легко пробило его крышу. За первым по проложенной дорожке, как по наклонному желобу, заскользили другие бревна и в мгновение ока засыпали разбитую машину.

В наступившей через минуту тишине было слышно только музыку из-под горы бревен. Дверь кабины лесовоза распахнулась, и на снег выпрыгнул водитель. От увиденного у него зашевелились волосы на голове.

Он подскочил к раздавленной машине. Матерясь во весь голос, он кинулся разваливать бревна. Получалось медленно, очень медленно. Прошло не меньше часа, пока ему удалось добраться до измятого корпуса. Разбив стекло, он крикнул:

— Мужики, живые?

Ответом ему была тишина. Леха и Максим были без сознания. Не очень разбираясь в медицине, водитель лесовоза почувствовал, что это так.

— Держитесь, мужики! Я щас!

Он рванул к кабине лесовоза, вытащил из-под сиденья топор и принялся рубить крышу джипа, уже пробитую бревном. «Не должны замерзнуть, — думал он. — В машине еще тепло». Самому ему было даже жарко, несмотря на 42 градуса ниже нуля. Надо было спешить, и он рубил металлом по металлу, чтобы вытащить пострадавших из страшного плена.

* * *

Водителю лесовоза Сашке Смирнову в этот рейс пришлось отправиться одному, без напарника, что было страшным нарушением инструкций. Но его не спрашивали: командировку в зубы — и рули. Да он и не сопротивлялся. Лесовозы с грузом и без по северным дорогам он гонял уже лет десять. Чего только не повидал за это время. Такого не видел ни разу. Мороз, страшная авария, заброшенная в тайге дорога и два полутрупа, которых надо срочно в больницу. Надеяться на то что кто-то поедет мимо — было глупо. Во-первых, перед праздником все уже давно по норкам своим сидят и водку трескают, во-вторых, тут и в другое время не много ездят. Добраться пешком до ближайшего населенного пункта тоже нельзя. Да пока он ходит, мужики околеют, да и он не дойдет. Связи нет, мобильник не поможет.

Спасительная мысль пришла в голову мгновенно. На размышления у Сашки времени не было. Он оттащил тяжеленных мужиков подальше от машины и приволок канистру с соляркой. Обливая бревна горючей жидкостью, он не думал о том, кто будет отвечать за все.

На морозе бревна занялись легко и дружно. Огонь сначала охватывал их округлые бока, слизывая солярку, а потом проникал внутрь, к сухой сердцевине.

Сашка притащил из кабины два старых ватных одеяла, расстелил их на дороге в безопасной близости от огня и уложил на них мужиков из джипа. У костра становилось все теплее, и ему оставалось только периодически переворачивать раненых, чтобы тела их обогревались равномерно, да оттаскивать подальше от разгорающегося костра.

Прошло часа три, когда к месту происшествия с воем принеслась пожарная машина. Отблески огня увидели жители села, стоящего неподалеку от трассы за лесным массивом, и сообщили в районный центр. Воды в машине не было, в такие морозы заливать ее себе дороже. Зато были люди, которые умело раскидали костер, забросали тающим снегом красные головешки. Сашка радовался как ребенок тому, что не все сгорело.

По рации вызвали «скорую помощь». И принялись разбирать завал на дороге. Приехавшие по вызову пожарных гаишники костерили Сашку почем зря, угрожая ему немыслимыми штрафами за то, что он устроил пожар на трассе.

— Вас послушаешь, так пусть бы они тут умирали от холода! — зло кинул им Сашка в ответ.

— Это мы еще разберемся, как все было, — пригрозили ему недовольные в доску тем, что их перед праздником так потревожили, стражи дорожного порядка.

— Суки… — тихонечко себе под нос сказал Сашка, пряча документы в карман.

Он подошел ближе к пострадавшим.

— Живые? — спросил у суетящихся вокруг людей. Ему не ответили, но, судя по тому что мужикам не накрыли простынями лица, они были пока еще на этом свете.

Две «скорых» с воем унеслись по направлению к городу. Пожарная машина — в противоположную, к затерянному в тайге поселку. А лесовоз с машиной ГИБДД еще задержались на некоторое время. Когда все замеры на месте были произведены, капитан с обветренным лицом спросил Сашку:

— Ехать-то можешь?

— Могу, — буркнул он.

— Ну, тогда рули за нами, будем оформлять ДТП.

Прогревая двигатель, водитель Сашка Смирнов закурил сигарету. «Да-а-а-а… — думал он. — С праздничком, Сан Саныч! Теперь за этот пожар стричь будут, а ты и не блей при этом. Я же еще и виноват! Хоть бы мужики-то выжили».

О трагедии, что произошла этой ночью на богом забытой зимней дороге, теперь напоминал только полусгоревший остов внедорожника, который спихнули на обочину. Да черный, как на войне, снег.

Добравшись до города, Сашка первым делом позвонил на базу и получил по телефону кренделей. Он и не ожидал другого. Не на себя работал, на дядю. А «дядя» не желал понимать, что произошло. Выслушав начальника, Сашка в сердцах выругался:

— Да пошел ты! — И трубку бросил.

«Да и правда, пошли бы вы все! — думал он. — Я что?.. Работу, что ли, не найду такую? Да по всему северу ее как грязи! Черт с вами! Посмотрел бы я на вас, если б там ваши близкие были, в этом джипе!»

В кармане у Сашки Смирнова зазудело. Он вздрогнул, сунул руку за пазуху и вытащил мобильный телефон Лехи Васильева. Мобильник выпал у него, когда Санька доставал Леху их машины. Видимо, сунул трубку машинально в свой карман.

Сообщение пришло. Не из любопытства, а для порядка, Сашка пощелкал кнопками и прочитал Катеринино поздравление с Новым годом. Он посмотрел на часы. До Нового года осталось всего ничего. Сейчас он подпишет кучу всяких протоколов и пойдет к ребятам в общагу, а по пути завернет в больницу и передаст телефон.

В больницу его не хотели пускать. Был вечер, и двери приемного покоя уже заперли на задвижку. Санька от злости начал колотиться в двери. На стук вышел охранник:

— Что молотишься?

— Мне надо. Мужиков раненых, с трассы, к вам должны были привезти.

— Ну, привезли. — Охранник немного отступил, и Сашка протиснулся мимо него в помещение. — Ты им кто? Родственник, что ли?

— Я не родственник. — Сашка шмыгнул носом. — Я там… с ними… ну, ночью… на дороге…

— Понял. Заходи.

Сашка зашел, снял шапку, поколотил одной ногой о другую, сбивая снег с обуви.

— Как они?

— Операция еще не кончилась. Живые, но тяжелые.

— Я тут телефон одного принес, выпал у него. Надо передать. — Саша Смирнов вытащил из кармана мобильник Лехи Васильева.

— Ты пройди к дежурному врачу, — отправил его охранник, — он у тебя примет, а потом передадут больному.

Сашка пошел по белому коридору в направлении, указанном охранником, и нашел кабинет дежурного врача. Симпатичная женщина что-то писала в толстом журнале. Сашку выслушала, и сказала:

— Оставляйте. Вот их документы, сюда и телефон можно положить.

Сашка покачал на ладони красивую игрушку, раздумывая.

— Да вы не бойтесь, — улыбнувшись, сказала врач, — никуда не пропадет, мы его сейчас в «охранную грамоту» впишем!

— Да я не боюсь. — Сашка подумал секунду. — Я сейчас, подождите.

Он нашел сообщение, которое пришло на Лехин телефон два часа назад. Быстренько набрал текст и отправил эсэмэску. Телефон «зюкнул», выполняя команду, и в эфир улетело смешное казенное сообщение, которое и получила в Питере Катерина Савченко: «Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Желаю вам крепкого здоровья, успехов во всем и счастья в личной жизни!»

* * *

Лехе Васильеву снился сон, в котором была широкая река, и Катька, которая была на другом берегу. И добраться он до нее не мог, потому что по реке, наползая одно на другое, страшно шевелясь, как живые, плыли огромные бревна.

— Катька! — закричал Васильев и открыл глаза.

Когда белая пелена сна развеялась, он увидел лицо женщины и прошептал запекшимися губами:

— Катя…

— Ну, миленький ты мой! Живой!

Голос женщины был ему незнаком. Это была не Катя Савченко, а какая-то другая женщина, пожилая, маленькая и толстенькая, в белом халате, с белой косыночкой на голове. Она захлопала себя по бокам, как курица крыльями, распахнула двери, закричала что-то кому-то. Послышался отдаленный стук, как будто стул упал. Васильев закрыл глаза. А когда снова открыл, то увидел над собой уже не одно лицо женщины в белой косынке, а несколько.

— Где Катя? — тихо спросил Васильев. Вернее, это ему показалось, что спросил, а на самом деле с трудом промычал. — Где я?

— Вы в больнице, мой друг, — над Лехой склонился врач. Он сам догадался, что это врач. Или доктор Айболит из сказки: мохнатые усы, нос картошкой, добрые глаза за круглыми стеклами очков. Леха скользнул взглядом. Ну, точно! И пузцо навыкате, как у настоящего Айболита. — С днем рождения вас! Запомните этот день. Прямо в Рождество Христово угораздило вас второй раз на свет появиться…

Доктор еще немного пообщался с Лехой Васильевым, заглянул ему в один глаз, оттянув нижнее веко, потом в другой, подержал его руку в своей, считая пульс, сказал что-то на своем тарабарском медицинском языке медсестрам и врачам, сбежавшимся в палату, и откланялся, не велев шевелиться и болтать.

Какое там болтать! Леха даже языка не чувствовал! Когда молоденькая сестричка вкатила в палату рогатую стойку с подвешенными к ней бутылочками с растворами для капельницы, Леха беспокойно завозился и попытался что-то спросить у нее.

— Не напрягайся! — Сестричка сделала строгое лицо. — Ничего не говори! Сейчас я тебе все сама скажу. Вас привезли в последний день прошлого года. Вы с другом попали в аварию. Друг твой жив, лежит в соседней палате. Только… — Она сделала паузу. — Плох очень твой друг. Но и ты был плох, мы уж на тебя рукой махнули, думали — не выберешься, а ты выбрался. Так что и с ним, бог даст, все будет хорошо. Говорить тебе нельзя — челюсть по кусочкам собирали. Еще у тебя куча разных переломов. Самый тяжелый — нога. Ну и ушибы, конечно. Сотрясение сильное. Ваши то ли родственники, то ли коллеги по работе все знают про вас, вон, под дверями ночуют, но их сюда никто не пустит. Что еще?…

Васильев шевельнул языком, пытаясь произнести слово.

— Молчи! — оборвала его сестра. — Телефон, что ли? Да вот он твой телефон! На звонки не отвечаем. Эсэмэски могу почитать. Почитать?

Леха кивнул утвердительно. Девушка пощелкала кнопками, нашла нужную страничку.

— Вот разные поздравления с праздником. Читать?

Леха снова кивнул.

Катькино сообщение он сразу узнал. Попробовал улыбнуться. Не получилось. Было безумно больно. Он подал знак медсестре.

— Что? Ответить? Именно на это?

Леха устало прикрыл глаза — «да».

— Написать, что произошло, но аккуратно, да?

«Да» — снова показал он глазами.

— Хорошо, не переживай. Я знаю, как написать, чтобы и правда была, и в то же время не напугать.

Она зачитывала ему по слову сообщение, а он, как мог, редактировал его.

— Ох, и попадет мне, если узнают, что я тут помогаю тебе! — посетовала сестра. — Ты уж меня не продавай. Но я на вас тут насмотрелась, да и понимаю, как там переживают. Она у тебя красивая?

— Очень, — выдохнул Леха. — Катя…

— Хорошее имя. — Медсестра наконец отправила эсэмэску. — Ну вот, все! А теперь я буду делать тебе больно затем, чтобы потом было хорошо. Сейчас ты будешь много спать, как сурок. И спи. Во сне хорошо поправляются…

* * *

Кто-то незнакомый писал Катерине, что Леха Васильев лежит в больнице, в отделении травматологии, с переломами и ушибами, двигаться и говорить категорически запрещено. «Не беспокойтесь, кризис миновал, все будет хорошо».

Катерина попробовала позвонить, но телефон Васильева не отвечал. Вернее, милая барышня ответила, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Девочки, что делать? — Катерина обезумевшими глазами смотрела на подружек.

— Так, — рассудительная Юля взяла бразды правления в свои руки, — пока что ничего, пока что надо заняться собой. Успокоиться и поесть. Сейчас я сготовлю что-нибудь.

Юля ушла на кухню, и через минуту оттуда послышалось позвякиванье кастрюль. Катерина сидела на диване, на самом краешке. С платочком в руках. «Ну точь-в-точь на похоронах, — подумала Аня. — Вот уж правду говорят, что любовь по-русски всегда замешана на трагедии». Она подсела к подруге, обняла ее. Катерина тут же завсхлипывала.

— Катюш, ну не плачь, не надо! — Аня гладила ее по голове, как ребенка. — Ну, главное — живой! И главное — ответили. А телефон, конечно, выключают, раз он не может говорить. Надо подождать. Пойдет на поправку, и тогда будете общаться.

Катерина мелко дрожала. Голова отказывалась соображать, мысли путались.

— Ань, надо позвонить в больницу и все узнать!

— Можно, конечно, попробовать… — Аня задумалась. — В справочной любой номер дадут. Только ты ведь не знаешь, в какой больнице он, и даже не знаешь, в каком городе. Кать, может не стоит лишнего делать?

— А вдруг у него позвоночник сломан, Ань! Этого ведь не напишут…

— Ну, если не захотят, то и в больнице не скажут. Сейчас, между прочим, есть правило: без разрешения больного о нем могут сообщить только его температуру, и никаких подробностей. Попробовать, конечно, можно, но у нас уравнение с неизвестными: не известна больница, не известен город, в котором находится эта больница. Можно, конечно, обзванивать всех подряд, но я бы лучше позадавала вопросы в смс-сообщениях, они наверняка будут просматривать его телефон.

— Красавицы мои, пойдемте чай пить! — Юлька в цветном переднике заглянула в комнату.

— Пойдем, Кать. — Аня поднялась с дивана. — Поесть тебе действительно надо. Вон, тени синие под глазами.

— И снотворное прими, а то будешь в потолок всю ночь смотреть, — позаботилась о Кате Юлька, подсовывая ей стакан с водой, в котором весело прыгала шипучая таблетка.

Снотворное подействовало. Девчонки уехали по домам, а Катерина написала на Лехин номер несколько сообщений с вопросами и только донесла голову до подушки, как сон навалился на нее.

* * *

Она все-таки решила поискать Леху Васильева по больницам и потратила на это полдня, но, увы, безуспешно. Его телефон по-прежнему молчал. Лишь изредка кто-то включал его, видимо, только для того, чтобы принять сообщения.

На работе она безучастно сидела, уставясь в одну точку. Юлька постоянно тормошила ее, рассказывала какие-то свои бесконечные байки про детей, маман и Авксентия Новицкого. Катька грустно улыбалась, а думала о своем.

— Кать, ты понимаешь, что так нельзя? — Юлька вытащила ее в курилку, подальше от посторонних ушей. — Ты понимаешь, что таким настроением ты притягиваешь весь негатив?

— Юль, я не могу! — Катька готова была разрыдаться. — Я не могу без информации! Ну неужели им трудно раз в сутки ответить?!!! Я же с ума сойду!

Она достала свой телефон и быстренько набрала сообщение. «Люди вы или нет? Неужели вы там не понимаете, что ему нужно знать, что я его помню и люблю?! Я прошу, я умоляю! Ответьте мне, как он?! И пожалуйста, показывайте ему мои смс…» — унеслось в эфир.

Вечером, возвращаясь домой с работы, Катерина услышала, как «забулькал» ее мобильный. Кто-то неизвестный отвечал ей с Лехиного телефона. «Катя! Не волнуйтесь! Все хорошо. Сообщения показываем. Улыбается глазами, — прочитала она и чуть не запрыгала от радости. И тут же следом за первым упало второе сообщение: — А другу его никто не пишет, а он в более тяжелом состоянии…»

Целую неделю она жила от эсэмэски до эсэмэски. Она вся превратилась в ожидание, и из состояния этого ее выводили только редкие сообщения. Они приходили не чаще одного раза в сутки, и в них не было ничего конкретного. Да и что можно рассказать в короткой строчке?! Тем более что писал их чужой человек.

Леха Васильев первый раз написал ей самостоятельно в середине января. Она сразу поняла, что пишет он сам. Его характерные ошибки и многоточия и выделение некоторых слов прописными буквами — это были особенности его письма. И конечно, нежные слова, адресованные ей. Он называл ее «солнЕшко мое» и «Катик-котик» и писал про то, что поправляется уже только потому, что чувствует, как она его любит.

Она, как могла, в коротких строчках старалась веселить его, не скупилась на ласковые слова и сюрпризы.

«Я не буду убирать елку до твоего возвращения. И когда ты приедешь — у нас будет Новый год!» — писала она.

«Но это будет не так скоро…» — отвечал ей Леха Васильев.

«Ну и что! Но праздник под елкой мы все равно устроим, раз его у тебя не было!»

«Хорошо, солнЕшко МОЕ!», — соглашался он с Катей.

Потом, втихаря от врачей, Лехе принесли ноутбук, и по ночам они стали общаться в Интернете. Катерина ждала этих сеансов связи, как свиданий, и очень переживала, если глухопятый не появлялся в Сети. Она уже много знала о том, что произошло с ними. Васильев кусочками рассказывал ей обо всем.

«Леш, я в тот день, когда ты пришел в себя, видела странный сон, — писала однажды ему Катя. — Будто мы с тобой на разных берегах реки, а между нами по воде плывут бревна… Как такое могло быть? Я ведь не знала, что с вами случилось?!»

«Удивительно, что и мне, перед тем как прийти в себя, снился такой же сон…» — писал ей Леха и рассказывал про реку, про плывущие по ней бревна и про то, что он никак не мог перейти к ней.

Им снились одинаковые сны, и они с точностью до минуты угадывали время, когда им выйти в Сеть. И объяснений этим совпадениям не было иных, кроме самого простого: ты и я — мы одно целое.

Катя не очень любила сравнивать отношения между мужчиной и женщиной как совпадение двух половинок одного яблока. У нее уже была такая половинка, много-много лет назад. Нет сомнений в том, что Кузнечик был ее второй половинкой. Потому и была она одна так долго после его ухода, хотя хватало желающих вокруг завести с ней отношения. Серьезные или не очень — это уже второй вопрос. Она даже не доходила в своих мыслях до этого. Какая разница, какие отношения ей предлагаются, если она просто не хочет никаких?

После смерти Игоря она с ужасом поняла, что любовь никуда не делась. Человека нет, а любовь есть. От этого было страшно. Как жить дальше с таким грузом? Однажды в храме Катя подошла к батюшке и, разрыдавшись, рассказала ему все. Он гладил ее ласково по голове, как ребенка, и говорил о том, что любовь — это такое высокое чувство, что если бы она заканчивалась вместе со смертью любимого, то грош ей была бы цена.

С годами любовь к ушедшему Игорю приняла иные очертания, уступив место светлой памяти о нем. А мысли о том, что ее половинка яблока уже когда-то была найдена, а потом безвозвратно утеряна, остались. Катя так и думала, что если ей суждено еще когда-то встретить человека, который будет ей нужен, то отношения в паре будут однобокими: она могла позволить любить себя, но сама не способна была на новое большое чувство.

Она ошибалась. Она сейчас особенно остро понимала, как дорог ей Леха Васильев, как он близок. Так, что на расстоянии снятся одинаковые сны…

Время-лекарь залечило рану, да так, что у нее хватило сил на новые сильные чувства. И все эти теории о том, что большая любовь в жизни бывает только раз, ошибочны. О том, что любовь — это химия, как пишут в современных книжках об отношениях мужчины и женщины, Катерина рассуждать не хотела. Да, наверно, в живом организме происходят какие-то химические процессы, заставляющие сердечную мышцу в определенные моменты качать кровь быстрее, чем обычно. Но люди привыкли об этом явлении говорить иначе: «сердце стучит». Так было и сто, и двести лет назад. Так, она надеялась, будет и через сто, и через двести лет.

* * *

Леха Васильев проснулся от того, что на руку ему легла чья-то теплая рука. Он открыл глаза. Так и есть, Айболит. Борис Романович Аристархов, они уже были хорошо знакомы. Доктор приходил к Васильеву каждый день, «за жизнь» поговорить. Впрочем, говорил только он, а Васильев или кивал согласно, или мычал отрицательно. Доктор Айболит садился на белую табуретку у его кровати, и они говорили обо всем подряд. О природе, погоде, политике, бизнесе. Странные эти односторонние диалоги доставляли тому и другому истинное удовольствие, несмотря на то что говорил только один.

Васильев скользнул взглядом на часы — полночь. Так поздно Аристархов к нему не приходил говорить, и уж тем более не стал бы будить больного.

— Как ты? — спросил его Борис Романович.

— Номано, — процедил сквозь сомкнутые челюсти Леха.

Аристархов смотрел на него печально. Лехе даже показалось, что у него подозрительно блеснуло за круглыми стеклами очков. Он с тревогой посмотрел на врача. Внутри у него все сжалось. Предчувствие, шестое чувство…

— Максик? — промычал Леха вопрос. У него получилось «Масик».

Аристархов кивнул.

Васильев резко мотнул головой, отворачиваясь от врача, чтобы он не видел слез, предательски набежавших на глаза. Он цапнул зубами край подушки и затрясся беззвучно.

— Ну-ну, мужик, держись. — Аристархов положил ему на плечо свою теплую руку. — Не получилось у него. И у нас не получилось. Знаешь, что такое болезнь? Нет, это не плохие анализы и сломанные кости. Это лишь физический уровень болезни. А на самом-то деле это то, что испытывает душа человека. И если он хочет жить, он вылезает. Обязательно. Из любого диагноза. А если нет — ты ничем его не вытащишь. Вот так было с твоим другом. Мы делали все. И по всем показателям он должен был жить, обязан был. А он не хотел. Я с ним так же, как с тобой, разговаривал. А от него отклика не было. Называй это как хочешь. Чаще говорят — судьба. Но у меня есть свое определение на сей счет. Это нежелание жить. И я с таким в своей практике не раз встречался. И наоборот. Иногда безнадежный случай, крест можно смело ставить, остается тонкая ниточка жизни, да и та только за счет современного оборудования не рвется. И вот этот, за ниточку держащийся на этом свете, вдруг начинает вылезать из небытия своего. Можно даже не помогать. Он вылезет. Начинаю потом расспрашивать, что да как, пытаясь понять, зачем же он так за белый свет-то держался, и выясняется, что были серьезные мотивы жить. И знаешь, не смейся только, чаще всего это любовь.

Васильев выл в подушку, без звука, с горькими слезами. А хотелось орать и бить кулаком по столу. И напиться, залить горе водкой. Хоть и говорят, что это не метод, но другого, лучше, он не знал.

В палату вошла медсестра Танечка. Она к Васильеву относилась не равнодушно, всегда старалась его повеселить, заигрывала с ним. Сейчас она молча приготовила шприц, аккуратно и легко сделала укол и тихонько ушла.

— Спи, мужик. — Аристархов поправил на нем одеяло. — И живи за двоих. Тебя мы поднимем.

Он вышел из палаты и выключил свет.

Леха Васильев полежал пять минут, успокаиваясь — укол хорошо действовал. Потом сбросил со стула полотенце и журналы, под которыми прятал от врачей ноутбук.

«Выйди, пожалуйста, в аську», — написал он Катерине смс-сообщение и включил компьютер.

* * *

Катерина проснулась мгновенно, услышав, как «булькнул» мобильник, прочитала эсэмэску, набросила на себя теплый халат и села к столу. Через минуту произошло соединение.

Он писал ей медленно. Его сообщения не требовали от нее никаких комментариев, поэтому она просто читала его монолог.

«Макса больше нет, Катька! Я плачу, потому что мне очень больно, потому что в его смерти я виню себя…

Он был для меня всем — и другом, и компаньоном, и братом. И я ничего этого ему никогда не говорил, это и так само собой подразумевалось. Мы, мужики, так приучены: зачем говорить, если и так все понятно?… А сейчас мне так жалко, что я этого ему не говорил…

Я не знаю, как сейчас жить?! Как?!

У него мама старенькая, которая еще ничего не знает. И дочка Машка. Ей всего пять лет. Жены нет. Была, Нинка. Непутевая баба, которая бросила их, когда девочке и года не было. Макс так боялся за Машку, что ни о каких других бабах даже думать не хотел. Не мог представить, что кто-то кроме него будет Машуту воспитывать. Да не дай бог обидит… Вот так с мамой вдвоем и растили ее…

Что теперь будет с ними? Я не про деньги. Этим поможем. Я про то, что они вдвоем на всем белом свете остались. Без мужика в доме.

Кать, ну почему так?! Почему мерзость всякая живет, а хорошие люди уходят так рано… И как теперь жить мне с этим грузом???

Мы так часто любим, но не говорим об этом. Все думаем — потом. Еще успеем. А потом вдруг получается — не успели. Опоздали! Я не хочу больше опаздывать, Катька! Я люблю тебя! Я и выжил только потому, что ты меня ждешь. Знаешь, когда мы с тобой только эсэмэсками общались, мне рассказывали потом, что все больные приходили к моей палате, чтобы узнать, были ли мне сообщения от Кати. А доктор мой любимый, Борис Романович, тот вообще сказал, что от больницы выпишет тебе благодарность. Потому что ты — лучшее мое лекарство».

Она не знала, как помочь ему. Какие слова утешения найти? Ей еще никогда не приходилось вот так в лоб сталкиваться с такой бедой.

«Глухопятый мой дорогой! — написала Катерина. — Я знаю, как это больно. Это надо пережить. Попробуй разделить все это на двоих, на тебя, и на меня…»

Они еще немного пообщались. Наконец Леха Васильев написал Катерине:

«Катик-котик, а я засыпаю, мне укол сделали… Ты прости, но надо закругляться, пока я совсем не сломался…»

Она так и не уснула до утра. Лежала, смотрела в темный потолок и думала. Думала о том, как странно иногда складывается в жизни. Сколько раз они встретились-то с Лехой Васильевым? Четыре? Пять? Ну, максимум шесть! А он стал ей таким родным и близким за это время.

С Лехой Васильевым все было по-другому, поэтому и не важно было для нее, сколько раз в этой жизни они встретились. Важно то, что между этими встречами они жили друг другом. То что это было так, Катерина не сомневалась. Какие сомнения! Мысли в одну сторону, сны одинаковые, одновременные звонки друг другу. В конце концов, они просто чувствовали друг друга на расстоянии. Вернее, «чуЙствовали»!

Катерина улыбнулась, вспомнив неуклюжее Лехино выражение, крепко обняла подушку и мгновенно уснула.

* * *

Леха Васильев так и не уснул в эту ночь. Укол, конечно, сломал его, но назвать сном это забытье было нельзя. Какое-то болезненное потустороннее пребывание. Зато под утро его зашибло капитально. Да так, что он с трудом проснулся, когда медсестра Танечка пришла делать ему очередной укол.

Она потрепала его за ухо.

— Ау! Просыпайся, соня!

Пришлось через силу открыть глаза и потерпеть, пока Танечка шлепнет в продырявленную, как дуршлаг, пятую точку.

— Не больно?

Танечка всякий раз склонялась к Лехе Васильеву куда больше, чем к другим пациентам, заглядывала в глаза, улыбалась нежно. Незамысловатые женские штучки в ее поведении Леха Васильев сразу разглядел, как только смог что-то разглядывать. Танечка задерживалась возле него чаще, чем надо. Поправит одеяло, погладит по голове, спросит что-нибудь и дождется ответа, пока Леха невнятно его промычит.

— Сегодня я тебя буду готовить к одной не очень приятной процедуре, — объявила Танечка, взяв Леху Васильева за руку.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Голова болит?

Он утвердительно кивнул.

— Ну вот, доктор будет смотреть тебя. А до этого не очень приятная процедурка. Противно и больновато, но надо…

Боли он не боялся, умел терпеть. Именно терпеть, зажавшись в комочек. Но «процедурка» выбила его из колеи. Было больно до слез. Казалось, из него вытащили позвоночник, вытянули все нервы. Местный наркоз не спасал. Когда Васильева привезли в палату и положили на живот, прикрыв сверху одеялом, он не выдержал. Слезы сами по себе потекли из глаз, впитываясь в подушку. Он пролежал до вечера в таком забытьи, откликаясь только на Танечкины уколы. Отказался от обеда.

Васильев думал про Катьку, и мысли о ней еще больше бередили душу. Как там она? Информации минимум, нервничает, наверно. А вдруг устанет от этого? Как тогда?

Не заметил, как за окном сгустились ранние зимние сумерки, в палате потемнело, только лампочки на каких-то приборах мигали. Васильев устало прикрыл глаза. Весь день он гнал от себя мысли о том, что Макса нет, что он уже где-то далеко. Ему не больно и не холодно, хотя, наверно, как и положено, он лежит где-то в больничном подвале, накрытый простыней… «Боже мой! Как все хрупко в природе! — думал Васильев. — Еще совсем недавно мы с ним сидели в нашей гостинице целую ночь перед этой поездкой, просчитывали нашу операцию до мелочей, а сегодня меня совсем не волнует ее исход, потому что нет Макса. Потому что, даже если очень захотеть, ничего не изменить. Я даже слова нормально сказать не могу!»

Скрипнула дверь, кто-то шепотом сказал: «Заходите, сейчас мы его разбудим».

«Кто это?» — подумал Леха Васильев.

Включилась неяркая лампочка над дверью. Леха почувствовал на плече у себя руку доктора Аристархова. Он ее узнавал уже безошибочно. Он попытался что-то промычать, а доктор ему сказал:

— Не напрягайся. Сейчас мы тебя положим удобно, и…

«Что там за «и»?» — подумал Васильев. В этот момент сильные руки перевернули его на спину, и рядом с доктором он увидел…

— Брат! — Сказать не получилось, но все поняли.

— Привет, Лешкин кот! — так и только так с самого детства звал его Саня. — Ну-ну, не плакать. Я тут, с тобой. И надолго.

— Вы располагайтесь, Александр, — сказал ему Борис Романович. — Пропуск вам мы сейчас закажем такой, чтобы вас в больницу в любое время суток пускали. Но вы не злоупотребляйте. Помните, что ему не только положительные эмоции нужны, но и покой.

* * *

Зима наступила в январе. Морозы хоть и не трещали, но снегу насыпало немало. В щель между рамами на застекленной лоджии каждый день наметало крошечный сугроб. Он лежал на узком подоконнике, не таял. Посмотреть на снежное чудо природы приходили Катеринины коты. Они всеми правдами и неправдами открывали неплотно запертую балконную дверь, прыгали на подоконник, нюхали снежную кучку, смешно втягивая свежий воздух носами. Глядя на них, Катерина вспоминала, как любила играть в своем детстве.

По причине частых простуд на улицу баба Шура отпускала ее неохотно, и Катерина вымаливала у нее принести в дом большую миску снегу. Взяв с нее слово снег не есть, бабушка просьбу выполняла.

Катерина устраивалась с миской за кухонным столом и начинала выдумывать сказку. Из снежной горы она лепила замок, с башенками, с флюгером из фантика. Перед замком был непременно ров, через который она строила мостик из обгоревших спичек.

Жили во дворце Король и Королева, роль которых играли старые шахматные фигурки, невесть откуда появившиеся в доме бабушки Шуры, которая в шахматы играть не умела. Катерина рассуждала вслух, сочиняя истории из жизни королевской семьи. У Короля и Королевы была любовь и были дети — «королята». Это была большая и дружная семья, в которой происходили всякие хорошие события: то день рождения, то свадьба, то покупка нового телевизора, то поездка в отпуск.

Играла Катька увлеченно. Правда, сказка была всегда с одним концом. Наступала весна, ледяной замок постепенно терял очертания, подтаивал. Потом проваливался мостик. Снег чернел, сказка исчезала. До следующей игры.

Катерина, накинув на плечи теплый платок, наблюдала за Кешкой и Наполеоном. У них тоже была своя игра. Нанюхавшись снега, они расковыривали лапами сугроб. При этом кто-то кому-то непременно мешал. Тогда в ход пускалось оружие. Два-три замаха левой, и коты вставали на задние лапы и сцеплялись, как борцы на ринге. Борьба длилась до победного конца, пока кто-нибудь из двоих не оступался на узкой доске подоконника и не спрыгивал вниз.

В это воскресенье победил Кешка. Наполеон, свалившись на пол, сделал вид, что не очень-то и надо было, и удалился с достоинством в кухню. Пока он не видел, Катерина взяла Кешку на руки, обняла его, зарылась носом в его полосатую шубу, понюхала. Ей казалось, что он пахнет хозяином — Лехой Васильевым — и его домом, в котором Катерина и не была-то ни разу. Кот прижался, ласково замурчал.

— Пошли обедать, — позвала его Катерина. — Только сам-сам, своими лапами, а то ревнивец обидится.

В комнате зазвенел телефон.

— Привет, Катька — мать кошачья.

Юлька.

— Привет.

— А что так вяло?

— Да не вяло, нормально.

— Катька, не знаю, как сказать тебе… — Юлька помолчала. — Ну, в общем, на работе у нас… Завтра сама узнаешь. Я не хотела говорить, но, может быть, лучше, если быть готовой ко всему. Короче, сокращение. У главного нашего, сама знаешь, помимо нашего агентства другая игрушка появилась — поинтереснее бизнес, поденежней. Нам там места нет. И тут штат он не хочет держать полный. В общем, ты в списке на сокращение. Только не пыхти и не психуй. Что-нибудь придумаем.

— Да я не психую. — Катерина вообще не отреагировала на новость. — К этому все и шло.

— Кать, ты что, не расстроилась? — Юлька очень удивилась ее реакции.

— Абсолютно. Юль, профессия есть в руках. Ну, на халтурках какое-то время проживу. Много ли нам с котами надо. А там, глядишь, болезный наш явится, что-нибудь придумаем.

— Ну и правильно! Главное, не унывай. Мы с Новицким поговорили и решили, что отдадим часть его работы тебе. Будешь дома писать, а мы тебе потом деньги будем отдавать.

— Нет, Юль, не надо. Ты не переживай, я устроюсь. — Катерина не согласна была на такой вариант. — Тут без дураков: ушли — так ушли. В конце концов, у меня книжки в работе. Попрошу авторов, чтоб порекомендовали меня еще кому-то. А так, хлеб чей-то отнимать, нет… я не хочу!

— Ну ладно, не переживай только. Как-нибудь разберемся. — Юлька была явно не в своей тарелке оттого, что ее оставили, а Катерину приговорили. — Я своим позвоню, может, что-то подскажут. Угу?

— Не парься, Юлька, угу, конечно. — Катерина помолчала. — Может, мне не выходить завтра? Так не хочется.

— Ну как не выходить! Ты же еще ничего не знаешь!

— А ты откуда знаешь?

— Да мне эта кобыла Левицкая, которая с главным вась-вась, доложила. И ведь не лень было — позвонила! Я расстроилась, конечно, и ты знаешь почему? — Юлька и правда виноватой себя чувствовала. — Я остаюсь, а тебя вышибают.

— Юль, еще раз говорю — не парься. Ты тут вообще ни сном, ни духом. А Новицкий твой сам на птичьих правах. — Катерину утомил разговор. — Давай на этом остановимся, ладно? Завтра увидимся и все обсудим. И не вини себя ни в чем.

«Ну вот, я почти безработная, — подумала Катька, положив трубку. — Неделю буду спать и ни о чем не думать. Деньги есть на первое время, а там видно будет. А работу все равно надо каждые пять лет менять, так что все происходит в свой срок».

Увольняли троих, в том числе и Катю Савченко. Главный наговорил каких-то замысловатых слов, из которых следовало понимать, что все трое прекрасные работники, просто цены нет, что они выросли из этой мелкой работы, и им-де с увольнением открывается дорога в большое плавание. «Как хорошо излагает, — думала Катька, рисуя цветочки на полях рабочей тетрадки. — Представляю, что бы он говорил, если б мы все трое умерли!»

Потом она собрала в столе свои вещи, отнесла Юльке в кабинет целый пакет каких-то канцелярских мелочей, вычистила свой компьютер. Пришла Юлька. Стояла в дверях и смотрела на нее, как на сироту.

— Юль, ну что ты так переживаешь? — не выдержала Катерина. — Кто-то уходит, кто-то остается. Ничего нет страшного в том, что случилось. И между нами ничего не произошло.

— Правда? — у Юльки глаза были на мокром месте.

— Ну конечно. Ну хочешь, встретимся втроем, и все обсудим? А? Давайте у меня, в субботу. Приезжайте с Анькой.

— Кать, обязательно! — Юлька готова была что угодно сделать, только бы загладить неудобство.

— Ну вот, сделаем мою отвальную. А пока я отдохну. Я и правда устала. Хоть высплюсь по-человечески.

В сумочке у Катерины запищал мобильник. Она достала его и вздрогнула: Васильев!

— Да? Алло? Леша, это ты? — Катерина от волнения чуть заикаться не начала.

— Я. — Леха Васильев безбожно шепелявил, проглатывая окончания слов. — Катька, я еще плохо говорю, но у меня уже хотя бы рот открывается. Я сегодня даже ел.

Она слушала его родной голос, по которому безумно соскучилась, и беззвучно плакала. И в этих слезах было все: радость от того, что ее глухопятый наконец-то заговорил, и горечь от того, что осталась в одну минуту не у дел.

Он рассказывал ей нараспев, что идет на поправку, что у него нет ни одной свободной минуты, что он начинает разрабатывать ногу. Вот уже и челюсть заживает, и пусть шепеляво, но он может с ней говорить. Он говорил, что скучает по ней страшно и хочет ее видеть. И тут ее осенило.

— А можно… — Катька сделала паузу. — Можно я приеду к тебе?

— Ко мне? — Васильев растерялся. — Нет, я не хочу. Нет-нет, и не проси!

— Но почему?

— Потому что мужик должен быть сильным, а я сейчас… Ты испугаешься, когда увидишь меня. Нет, Катя, давай подождем. Не так много осталось.

— Как ты там один? Ведь масса бытовых проблем…

— Вот мне только не хватает, чтобы ты начала мои бытовые проблемы решать! И не один я.

— А с кем? — удивилась Катерина.

— Брат приехал и будет тут столько, сколько надо. Вот привет тебе передает и просит, чтобы ты не беспокоилась. Ты не обиделась?

— Не обиделась. — Катерина вздохнула. — Но не понимаю. Я что, могу испугаться твоей челюсти разбитой?

— Не только. Кать, тут не только челюсть. Я сам на себя в зеркало смотреть боюсь. Я толком даже сидеть не могу. Я понимаю, что ты от души предлагаешь, но мне от этого не легче. Давай подождем. Я думаю, что скоро можно будет меня везти в Питер. Как только это будет возможно, так сразу. А там и увидимся. Я сейчас рот открывать могу, буду есть много, чтобы поправиться, чтоб скелетом тебя не пугать.

— Не напугал бы… — Катя всхлипнула. — Ладно, тебя все равно не убедить.

— Не убедить! И не надо убеждать. Я мужик или кто? Или где? — Васильев хотел пошутить, но нечленораздельная речь его говорила Катерине о том, что ему с трудом дается общение.

— Ты устал говорить? — спросила она.

— Да, — сознался Леха Васильев. — Слышно, да?

— Мне слышно. Я же знаю тебя.

— Это пройдет, Катик-котик. Ты веришь?

— Конечно верю! Ты сильный и упертый! — Катька улыбнулась.

— Ты… ждешь меня? — Васильев так боялся это спрашивать, но и не спросить не мог.

— Конечно жду.

— Я люблю тебя.

— Я тоже.

— Я люблю тебя, — повторил Васильев и отключился.

Он лежал, откинувшись на подушки, и смотрел в синеющее сумеречное северное небо за окном. Он представил Питер, крошечную квартирку на окраине города, женщину, живущую в ней вместе с цветами и котами. Островок тепла и покоя, который был у него. Который есть у него…

Скрипнула дверь, и в палату вошла медсестра Танечка, Васильев в последнее время стал бояться ее. Он понимал причину этого опасения. Танечка уделяла ему слишком много внимания. С одной стороны, все правильно: тяжелый больной пошел на поправку, и ему необходима помощь. С другой — Васильев чувствовал, что от Танечки исходят волны, под напором которых очень непросто устоять на ногах. Он боялся. И не хотел этого внимания. Но не мог же он сказать ей об этом! Потому и мучался двусмысленностью положения.

Танечка вынула из его ладони мобильник и положила его на тумбочку.

— Звонил своей девушке? — спросила сестра.

Васильев утвердительно кивнул.

— Она красивая?

Он снова кивнул. Потом дотянулся до ноутбука, пощелкал кнопками, и на экране появилась Катя. Фотографии она присылала ему регулярно по его просьбе.

— Красивая.

Танечка присела на краешек кровати. Васильев вздрогнул. Ну вот, черт его дернул показывать Катькину фотку! Теперь Таня захочет разговора по душам. А нужен ему этот разговор! И в ответ на его раздражение тут же заныла-засвербила под гипсом сломанная нога. Васильев скрипнул зубами.

— Больно? — участливо спросила Танечка.

— Нет, просто устал, — соврал Васильев.

Ситуацию спас брат Саня, который приехал на вечернее дежурство. Лехе было с ним хорошо. По крайней мере, брат действительно помогал ему. Не надо было звать старую нянечку тетю Машу и, краснея, просить у нее утку. Из-за него нянечка приходила в больницу дважды в день, по своей воле. Благо, жила рядом. Просто других сестер и нянек в этой роли Васильев вообще не рассматривал. «Лучше смерть!» — сказал он доктору Аристархову. Доктор над ним посмеялся, а тетю Машу лично попросил об одолжении. А с приездом Васильева-старшего у Лехи груз с души упал. Мелочь, а приятно.

Саня вопросительно посмотрел на Леху, чуть заметно покосившись на Танечку. Васильев-младший тоже едва заметно мотнул головой.

— Ну, ты готов, мой друг?! — спросил старший брат, и пояснил специально для Танечки: — Мы сегодня решили устроить парикмахерскую.

— Ой, хотите, я помогу?!

Леха сделал страшные глаза, и старший Васильев снова понял все.

— Ну что вы, милая барышня! Настоящие джентльмены это делают без женской помощи! Вот приведем себя в порядок, тогда уж милости просим — приходите чай пить! — Саня Васильев практически выгнал Танечку из палаты. Потом подошел к Лехе, в упор на него глянул и спросил:

— Не нравится?

— Не в этом дело, — шепеляво промычал Леха. — Зачем?

— Ладно, потом поговорим. Давай-ка и правда займемся тобой. Парикмахер Алексей — стрижка-брижка волосей, — пропел Саня Васильев, устраивая поудобнее в подушках брата Леху.

* * *

Катерина постепенно привыкала к вынужденному безделью. Правда, бездельем это назвать было нельзя, потому что, едва поднявшись, она садилась за компьютер и работала. Как и всю свою жизнь. Вот только с той разницей, что ехать на другой конец города ей теперь было незачем. Как говорится, встал утром, надел тапочки — и ты уже на работе.

И с Лехой Васильевым в Интернете чаще общаться стали: Катерина теперь постоянно на связи была, с утра и до вечера. Он выходил тогда, когда было время. Видел зеленый значок Катерининой аськи и тут же «стучался». Они болтали, пока его не увозили на какие-то процедуры. Он уже передвигался по больничным коридорам на костылях и хвастался, что скоро ему снимут гипс.

О том, что осталась без работы, Катерина Лехе не говорила, расстраивать не хотела. Она радовалась тому, что он поправляется, подробно расспрашивала про «физкультуру» для ноги, которую ему назначили. Больница, судя по всему, была продвинутая. Да это и понятно, она не обычная городская была, а ведомственная, для нефтяников. Кроме массажей и физиотерапии, Лехину конечность тренировали в бассейне. И здоровый молодой организм хорошо отзывался на лечение. Он очень скоро сменил костыли на палочку, а потом и ее отбросил и ходил «по стеночке».

«Кать, главное — я уже не такой беспомощный, как еще недавно, — писал ей Васильев. — Прости за выражение, могу уже самостоятельно штаны снимать!»

«Скоро домой?» — спрашивала его Катерина.

«Боюсь, что не домой… — Васильев ей явно недоговаривал, и она пыталась его дожать. И дожала. — Кать, у меня проблемы…»

О том, что Васильеву необходимо серьезное обследование головного мозга, доктор Аристархов сказал сначала Васильеву-старшему. Саня выслушал его внимательно, пытаясь разобраться в терминологии. Доктор показывал ему снимки и результаты исследований. По всему выходило, что Лехины головные боли так просто не пройдут. Врач, которого вызвали из Москвы специально для консультации, тоже не обнадеживал, сказал, что исследований, сделанных в больнице мало, Леху надо транспортировать в Москву.

— У вас деньги есть? — прямо спросил Аристархов Васильева-старшего.

— Есть, — ответил Саня.

— Вы, наверно, не поняли, Александр… — Врач помедлил с пояснениями. — Речь идет о больших деньгах. Если все так, как говорит наш столичный коллега, то Алексею потребуется операция. И делать ее лучше за рубежом. Сколько это стоит — вы догадываетесь.

— Я думаю, что мы справимся. Я могу говорить об этом с братом?

— Вы должны с ним об этом говорить. Потому что если оставить все как есть, то через три недели мы его выпишем, поскольку по нашей части все закончится, и вы увезете его домой. Но жить ему останется не так много. Это серьезно. Я не сгущаю краски. Я даже недоговариваю. Поэтому и спрашиваю вас, можете ли вы заплатить за столичную клинику, где ему проведут еще одно обследование. Но самое главное, и я думаю, что это будет так, ему будет рекомендовано оперативное лечение. А это очень дорого. — Доктор Аристархов тяжело вздохнул. — Увы! Я со своей стороны уже ничем не могу вам помочь. На ноги мы его поставили. А голова, как в том кино, предмет темный. Это уже совсем не наша специализация.

Информацию о том, что «темный предмет» Лехи Васильева требует большого и дорогого обследования, ему самому выдавали маленькими порциями. Доктор Аристархов сказал, что время еще терпит, чтобы Александр Васильев готовил Леху постепенно, что он и делал. Не очень умело, правда.

— Саня! Кончай тихариться! — Васильев-младший выходил из себя, видя, что брат выкручивается. — Что тебе сказали?

— Нам надо собираться, Леха. Сначала в Москву, потом, наверно, дальше. — Васильев-старший не выдержал и вывалил всю информацию.

— Ну вот, теперь все понятно. — Леха Васильев скрипнул зубами. — Хреновая, стало быть, у меня голова. Да я ведь и сам чувствую, что там не все в порядке. Болит она. Ладно, будем бороться. Да, братка?

— Будем. — Васильев-старший был безумно рад, что брат с оптимизмом смотрит на ситуацию. — Я улечу завтра в Москву, на пару дней, все там узнаю. Потом в Питер, с делами подразберусь. Потом сюда и будем собираться, да?

Катерине Васильев не рассказал всего. Сказал, что есть проблема, что все решаемо, что его лечат хорошие врачи.

«Васильев, глухопятый мой, когда же мы уже увидимся?» — Катерина задавала этот вопрос ему каждый день.

«Уже скоро теперь». — Он знал, что врет, но сказать ей правду не мог.

* * *

Сказать, что он переживал, значит, не сказать ничего. Головные боли порой были просто невыносимыми. Голову словно обручем железным обхватывало, и она раскалывалась. Помогали уколы, снимая на какое-то время остроту. В такие минуты Васильев испытывал блаженство. Не зря же говорят, что ощущение счастья у каждого свое. Болит зуб — горе, перестал болеть — счастье.

В один из таких счастливых моментов, когда Васильеву было хорошо до головокружения, к нему пожаловал гость. Васильев не понял, кто это. Поздоровался с курносым веснушчатым парнем, внимательно рассматривая его.

— Ну что, не признаешь? — спросил незнакомец.

— Нет. — Васильев мотнул головой. Нет, он видел парня впервые. Только голос какой-то знакомый вроде.

Парень протянул ему руку:

— Смирнов. Саша.

Васильев пожал крепкую в твердых мозольках ладонь, вопросительно посмотрел на молодого человека:

— Леха. Васильев.

— Это я тогда… ну, на дороге… в тайге… — парень волновался, перекладывал из одной руки в другую увесистый пакет, из которого вкусно пахло.

Леха понял, почему ему знаком его голос. Видимо, память зафиксировала его тогда. Он улыбнулся парню:

— Спасибо, что пришел!

— Ты извини, раньше не мог. Пашу, как конь. Вот, первые выходные за два месяца, и я сразу к тебе. Ты, это… как насчет отметить? Можно? Или тебе вредно?

— Можно — нельзя… Какая разница?! Жить вообще вредно. Двинули. Тут есть одно место.

Они расположились на широком подоконнике в ванной комнате. Там оглушительно пахло хлоркой, а в остальном — нормальная больничная обстановка. И главное — крючок крепкий на дверях. Накидывая его в ушко, Васильев хохотнул:

— В этом куяльнике они нас не достанут! Ты знаешь, что такое «куяльник»?

— Не-а.

— И я не знаю, а фразочку люблю, из киношки какой-то старой.

— А вдруг кто помыться надумает? А тут… занято?!

— Ну, занято и занято! Постучатся и уйдут. Помоются, когда свободно будет.

В пакете у Саши Смирнова — водителя того самого лесовоза — было все: курочка-гриль, еще горячая, огурчики соленые, хлеб, апельсины, сок и бутылка водки. Доставая ее, Саша задержал руку в пакете, аккуратно булькнул, вопросительно глядя на Леху Васильева.

— Может, это лишнее?

— Давай-давай, хуже уже не будет…

Они молча выпили по первой, помянув Макса, закусили. Потом разговорились. Саша рассказал, как тогда все было, с подробностями. Васильев молча слушал. Из первых рук это было страшнее, чем те обрывки, которые ему уже были знакомы.

Засиделись допоздна. Все аккуратно выпили и съели, убрали за собой, будто и не было ничего. Бутылку пустую закатили далеко под ванну.

— «Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет…» — подвел итог захмелевший Саша Смирнов. — Ну, ты хоть поправился?

— Поправился.

— Скоро домой?

— Надеюсь, да. — Васильев не рассказывал Саше подробностей о своем здоровье. Зачем? Люди переживают за него, помочь не могут и мучаются от этого. Пусть лучше это будут его, Лехи Васильева, переживания.

— Я чего хотел то… — Саша замялся. — Ты мне адрес дать можешь свой? Вдруг в Питер когда приеду… Я никогда там не был. Родился в этом медвежьем углу. Все думал, вот, денег заработаю, мир посмотрю. Да как-то все не получается. А к тебе приехал бы.

Лехе понравилась Сашина непосредственность. Не крутится, как уж на сковороде, честно говорит.

— Не вопрос. Пиши. Приезжай. И телефон запиши. Я думаю, что скоро дома буду. Так что, если надумаешь в гости, рад буду.

Саша попрощался и ушел, обещая приехать к Лехе Васильеву в Питер, а он все сидел и сидел в полутемной ванной комнате, глядя в окно на больничный двор. Водка удивительным образом повлияла на него: он не чувствовал никакой головной боли. Наоборот, была какая-то легкость, словно все было во сне и вообще не с ним.

Леха Васильев закурил. Он курил редко в больнице. Во-первых, доктор-Аристархов Борис Романович советовал воздерживаться. Говорил, лучше рюмку водки принять в его положении, чем сигарету. Хотя и то и другое — отрава для Лехиного организма. Во-вторых, за время, пока валялся без сознания и потом в бреду от болей, Васильев как-то отвык от этого. Он и раньше то курил не так много, а тут и совсем забыл, что это такое. Но сейчас вот захотелось, и он себе позволил.

Тихо скрипнула у него за спиной дверь. Он, даже не оглядываясь назад, понял, кто это. Танечка. «Блин, не хочу!» — подумал Васильев, закусив губу.

Танечка подошла к нему сзади, положила руки на плечи, погладила их. Васильев покосился на пальцы рук. Они были украшены тоненькими колечками. Колечек было много — не меньше десятка.

— Сумеречничаешь? Один?

— У меня гость был. — Васильев не знал, о чем и как говорить с женщиной, которая явно хочет, чтобы он обратил на нее внимание. А он не хочет! Ну не хочет — и все тут!

Танечка массировала ему плечи. И не убежать было, не вырваться. Ну, ситуация! Васильев себя не узнавал. Такие сигналы от женщины, очень симпатичной, между прочим… Да раньше он бы сам давно ее затащил в эту ванную, и никаких вопросов.

Танечка обняла его за шею, прижалась к Лехиной спине своим гибким телом. Леху словно кипятком окатило с ног до головы. А она уже целовала его в макушку, в ухо, в шею. Потом наклонилась к нему, и поцеловала в губы.

И небо не упало на него, и пол не провалился. Хотя он думал, что если это случится, то катастрофа неминуема.

Все остальное он помнил плохо. Ощущения были такие, как у мальчишки, когда он первый раз познает женщину, изучая изгибы податливого тела. Танечка практически изнасиловала его, да так ловко, что он даже не понял, как это может произойти в таких спартанских условиях, где из мебели только неудобный жесткий подоконник.

— Алексей, я давно люблю тебя, — шептала Танечка. — Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Я прошу тебя — иди. — Васильев с трудом произнес эту ничего не значащую фразу.

— Но мы продолжим разговор? — Танечка снова взялась обнимать Васильева. Он уклонялся от ее рук.

— Иди. Пожалуйста. И не обижайся.

Он еще долго сидел в темной ванной, переживая то, что произошло. Ему было тошно, как будто он убил кого-то. Он и не знал, что так в жизни бывает. Он не думал в этот момент о Кате. Она была отдельно от всего, что с ним произошло. Это как будто и не относилось к нему самому, как кино посмотрел, и немного в нем поучаствовал. Тут было другое. Была Катя и его отношение к ней. И была его сегодняшняя жизнь, в которой случилась Танечка. Именно «случилась». Васильев хорошо понимал, что дальше ничего не будет. Даже «для здоровья» не будет. Потому что впервые в жизни он ощутил, как это паршиво, когда тело хочет, а душа нет. Секс без любви. Васильев плюнул от злости, а потом залез в ванну и пустил холодный душ.

После его немного отпустило, но ощущение, будто убил кого-то, осталось.

* * *

Собирались, как всегда, устроить девичник. А не получилось. Узнав, что девчонки собираются посетить Катерину, с Юлькой за компанию запросился Авксентий Новицкий. Вот, мол, там как раз почти родственница живет — одна из подруг по месту жительства — Лариса.

— Поеду потом в наш Зажопинск, будет что рассказать Ларкиной тетке. Мы ж почти родня, а я у нее не был ни разу! — Авксентий уговаривал Юльку, а сам уже переодевался.

Он прижился у Юльки. Спелся удивительным образом с ее мамой Серафимой Николаевной, которая просто пищала от счастья, столько внимания уделял ей Ксюша. Имечко это, странное для мужика, Авксентий Новицкий принял нормально, понимая, что его затрапезное имя не по зубам нормальным людям. А мальчишки Юлькины — Ваня и Сеня — просто балдели от Ксюши. Он воспитывал их ненавязчиво, без нравоучений, которыми злоупотребляли родные папашки.

Черт знает что! Вроде автор этот, которого Катерина тогда убить была готова, был просто никчемным мужичком, но в руках Ульяши с ним просто волшебство произошло. Юлька от счастья светилась. И видно было, что это не показное состояние. Что ей с Новицким действительно хорошо. Просто хорошо. И он внешне изменился до неузнаваемости. Исчезли стремные носочки, кургузый пиджачишко не в цвет с брюками. Это все были Юлькины выходки: на хлеб и воду, но чтоб товар лицом. По одежке встречают — не зря в народе так говорят. Ну и, конечно, присутствие рядом оригинальной женщины с повадками пантеры.

Катерине даже стыдно было за то, что она тогда хотела «слить» Новицкого. Он, по словам Юльки, очень тепло о ней отзывался. А уж когда на Катьку посыпались шишки-неприятности, он и вовсе проникся к ней.

В общем, в субботу к Катерине на обед пожаловали Анька с Наськой и Юлька и Авксентием Новицким. Ксюша расцеловался с Катькой и тут же пошел проведать свою «почти родственницу» Лару. Пока его не было, девчонки почесали языками о нем. Юлька балдела от такого внимания к ее кавалеру. И рассказывала о нем тако-о-о-е! Девицу Настасью выпроводили на лоджию познакомится с котиками, подальше от взрослых разговоров, и Юлька, краснея и заикаясь, коротко поведала о Ксюше совершенно интимные подробности, после которых у Катерины и Анны не осталось сомнений: Авксентий Новицкий — настоящий мужик.

— Юлька, может, ты замуж соберешься?

— Можно и замуж, но нам и так хорошо. И потом, что такое «замуж»? Штамп в паспорте! А у меня с Ксюшей есть нечто большее. Но самое главное, девки, это то, что он маму мою уравновесил! Вы представляете, она изменилась! Он ей ручку целует, «мамой» называет, картошку из магазина на себе носит, причем предлагает это сам, не ждет, когда все кончится. А вот скоро и на дачу ездить будем. Он уже маман чего только не обещал: и забор поправить, и крышу перекрыть, и, ну, блин, это вообще — копать обещал! Неужели мне больше не придется корячиться?! Да за одно это я готова Ксюшу на пьедестал поставить!

«Копать» на даче для Юльки было настоящей каторгой. А не копать нельзя! Поэтому каждой весны она просто боялась, потому что весна для нее начиналась с перекапывания участка. Эта дачная неволя так изматывала Юльку, что она готова была конфликтовать с мамой всю неделю, только бы не ехать на выходные на дачу. Серафима Николаевна называла Юльку «бездельницей» и «матерью двух бездельников» — Ванька с Сенькой, на маму глядя, копать тоже отказывались. А сейчас в доме появился настоящий деревенский копальщик. Он и сразил-то Серафиму Николаевну тем, что в первый же вечер в Юлькином доме скромно рассказал, что у них с мамой и отчимом свой дом, сад и огород в двадцать соток, который он перекапывает дважды в год.

— Ладно, девушки, хорош про лопаты, — оборвала Юлька свой собственный монолог. — Мы тут по поводу собрались или как?

— Или как! — в один голос ответили ей Катерина с Аней. — Никаких поводов, Юль! До женского дня еще неделя. И отметим мы его по-взрослому, где-нибудь красиво посидим. А сегодня просто посплетничаем. Как тебе без работы, Кать?

— А кто сказал, что я без работы? Ее, слава богу, хватает. Просто не надо никуда идти из дома. Так это и хорошо. Я высыпаюсь, сама день свой планирую. Нет, девочки, это даже к лучшему. Авторы меня передают из рук в руки, как знамя переходящее. Так что я не горюю. Конечно, лишних денег нет, так их и не бывает лишних-то!

Пришел Авксентий и приволок с собой «почти родственницу» — Ларку, познакомить по-родственному со своей любимой женщиной. Юля с повадками пантеры произвела на Катеринину соседку большое впечатление. Правильно, Ларка ведь не рассматривала, как изменился заштатный корреспондент из «Зажопинской правды», и потому никак не ожидала увидеть рядом с ним такую красоту нечеловеческую, как Ульяша. Пока они щебетали, как старые знакомые, Аня отвела Катерину в комнату — пошептаться.

— Кать, ну как твой глухопятый?

— Ты знаешь, Ань, мне кажется, он что-то недоговаривает. Тут сказал, что скоро на выписку, но не домой, а в Москву. Вроде надо пройти какое-то обследование. Голова у него болит. Как думаешь, что может быть, а?

— Да все что угодно. Но скорее всего, последствия сотрясения. И это понятно. А в Москву — это хорошо. Во-первых, там спецы сильные в этом деле. А во-вторых, Москва — не Сибирь, поедешь к нему.

— Да, я тоже так думаю. И он уже сказал, что это реально. Так что жду, когда его перевезут.

— Счастливая ты, Катя. — Анна вздохнула и улыбнулась. — Это испытание вас так сблизит!

— Слишком высокая цена такому счастью.

* * *

Все последующие дни Васильев, как мог, избегал встреч и разговоров с Танечкой, а она, как назло, целыми днями работала. «Без выходных, что ли?» — с досадой думал Леха, видя, как она ищет его внимания к себе. Был бы Васильев-старший с ним, можно было бы как-то показывать Танечке, что Леха занят общением с братом. Но Саня Васильев улетел улаживать дела, и Леха мучался от всего происходящего. Он уходил в спортзал, где часами истязал себя, занимаясь на тренажерах. Но Танечка все-таки поймала его. Она пришла к нему в палату поздно вечером. Хорошо, что Васильев еще не лег спать и не выключил свет. Он читал при свете ночника, когда скрипнула дверь и на пороге появилась Танечка.

Она присела на край высокой кровати и взяла Леху за руку. Он аккуратно, но настойчиво освободился от ее руки.

— Таня, я хотел вам сказать… — начал он, но Танечка перебила его.

— Молчи! Я знаю, что ты скажешь. Да, я хотела этого сама. И не жалею ни о чем. — Таня говорила резко и решительно. — Но я не привыкла отступать от своего.

— От чего «своего», Таня? Я никогда не давал вам повода.

Татьяна снова перебила его:

— Я знаю все, что ты сейчас скажешь. Но для меня важнее то, что ты говорил тогда.

— Таня, вы же умная женщина! Да только анекдотов на эту тему я вам два десятка расскажу! Вы не хуже меня знаете, что мужики в тот момент говорят… Да и не говорил я вам ничего! И самое главное… — Леха Васильев помедлил, тщательно подбирая слова. — У меня ничего к вам нет. Ни-че-го! Понимаете? Как бы это ни звучало банально, мое сердце занято. Вы симпатичная, интересная. Наверно, вы замечательная хозяйка и из вас получится классная жена. Я могу только порадоваться за кого-то, кому вы будете показывать свое мастерство. Но это буду не я.

— Алексей, милый! — Танечка говорила с ним, как с ребенком. Или как с душевнобольным. — Да кто знать может, что будет?! И кто с кем будет?! Ты будешь мне говорить сейчас о том, что в Петербурге у тебя любовь. А ты уверен в том, что тебя там ждут?!

— Я не хочу говорить на эту тему, тем более с вами. — Васильев резко отвернулся к стене. — Уходите, Таня. Мы с вами хорошо общались, но на этом все.

Таня не уходила. Она тихо сидела на краю кровати и закатывала в трубочку уголок белого крахмального халата. Молчали оба. Таня не понимала Васильева. Ну не было еще такого мужика, который бы отказывался от ее тела! Она казнила себя за свой язык. Ну на фига было ляпать про любовь! Надо было приручить этого питерского медведя, сделать так, чтобы он понял, что она то, чего ему не хватает. Его любовь, Катю эту, вытравливать надо было осторожно и постепенно. А она, измученная долгим ожиданием этого момента, выложила ему все и сразу. Поспешила, конечно. А теперь попробуй снова его расположить к себе. Есть, конечно, способы. Слезы, например, или беременность, настоящая или мнимая. Но все это не сейчас. Танечка была психологом, знатоком мужской психологии. Она хорошо понимала, что сейчас не тот момент.

— Ты прости меня, — еле слышно сказала она. — Я все понимаю. Но разреши мне хотя бы по-дружески с тобой общаться?..

— Тань, да вряд ли уже получится. — Васильев повернулся к ней. — Я не смогу.

— Хорошо. Тогда позволь мне самой наладить наши дружеские отношения! — Танечка Софронова была не из тех, кто отступает.

Васильев и правда нравился ей. Но сказать, что она влюбилась в него, она могла только ему. Да и то для того, чтобы расположить его к себе. Любить Таня не умела. Вернее, умела, если было за что. И поговорка «любят не за что-то, а вопреки» была не про нее. Она как раз могла любить за что-то. И совершенно искренне считала, что права. Да если не за что любить, то зачем вообще любить? Так она рассуждала. Она была рассудительной девочкой. Страсти-мордасти и прочие безбашенные решения — это не о ней. Она считала, что во всем нужно искать полезность. А какая полезность от пустых страданий? Ну уж нет! Полюбить, так королеву… Васильев показался ей весьма перспективным мужчиной. Из обрывков разговоров Таня поняла, что у него очень приличный бизнес. Да и житье-бытье на Крайнем Севере ей давно обрыдло, хотелось пожить в столице, хотя бы в «северной» — так в последнее время Петербург называют. А любовь? Ну, что любовь?… Миллионы женщин живут и не знают, что это такое. Главное, Васильев был ей не противен. Более того, он был ей приятен. Ну не «ёкает» у нее сердце при виде его. Так и не «ёкало» никогда ни от кого! Так что в этом случае трезвый расчет — это самое лучшее, что может быть. Таня сделала ставку. И отступать не собиралась. Вот только спешка вышла ей боком. «Идиотка! — казнила она себя. — Вот теперь сиди и изображай овцу! И моли бога, чтобы этот козел снова стал тебе улыбаться».

— Мы не враги, — Васильев готов был пообещать ей все, что угодно, лишь бы она поскорее ушла. — А сейчас простите, я хочу спать.

Танечка потянулась было к нему, но он так посмотрел, что она вспомнила о своей роли.

— Да, конечно! Доброй ночи. И до завтра.

— Всего хорошего. — Леха Васильев облегченно вздохнул. Он попытался сделать это незаметно, но она увидела, уловила. Сглотнув обиду, девушка улыбнулась ему, поправила одеяло, погасила свет в палате и тихонько вышла в коридор.

* * *

Васильев-старший отсутствовал неделю. За это время он сделал все, что было нужно. В Москве их ждали через неделю. С деньгами все было нормально. С бизнесом, как Леха Васильев и предполагал, плохо. Жирный кусок оторвали, как это и задумывалось. Пытаться в его положении сделать что-то было смешно. Для этого надо быть здоровым, мобильным и иметь союзников. А Васильев тут, на севере, остался совсем один. Все, что он мог, он сделал с помощью знакомых юристов. Заявление в суд было написано, но, пока суд да дело, предприятие в Первомайском поменяло хозяина. И теперь только чудо могло изменить ход событий. А в чудеса Васильев давно не верил.

— Когда летим? — спросил он брата.

— Я заказал билеты на понедельник.

Значит, еще пять дней. И что-то прояснится. И надо как-то продержаться, чтобы Танечка не одолевала. Васильев рассказал брату про то, что произошло у него с медсестрой.

— Девица — молодец! — восхищенно прокомментировал Саня. — Неужели она совсем тебе не нравится?

— Я же говорил уже тебе, что дело не в «нравится — не нравится». — Васильев с досадой посмотрел на Саню. — Она не нужна мне. Даже так, как это было. Вернее, так — особенно.

— Раньше ты был попроще. — Васильев-старший хорошо знал все Лехины приключения. Когда помоложе был, сам с ним и его компанией не раз попадал в такие приключения. — Наверно, эта твоя Катя тебя действительно зацепила. Ладно, братка, не переживай, отобьемся от сибирских девиц!

Васильев-старший почти безвылазно находился в больнице, сопровождал Леху на физкультуру и в бассейн, выгуливал его на улице, сидел возле его постели, когда утомившийся на тренировках своей ноги, Леха тихонько дремал, подложив, как в детстве, кулачок под щеку. «Кулачок» — это было в детстве. Сейчас — кулак, а привычка осталась. Старший Васильев очень любил брата. Они были дружны. Доверяли друг другу все тайны. Старший заменил младшему отца, когда их папашка, оставив сынков на маму, ударился за другой бабской юбкой. Сам еще сопливый тогда, Саня Васильев утешал горько рыдавшего Леху по-мужски:

— Не плачь! Будь мужиком! Уехал — и хрен с ним! Мы этого ему никогда не простим.

Мама вкалывала тогда как проклятая, на трех работах, и мальчишки не видели ее целыми днями. А в доме порой было шаром кати. Леха и сейчас помнил, как старший брат делил одну на двоих картошину. Нашел ее, одинокую, обросшую бородавками «глазков», в сетке на балконе, когда обследовал квартиру в поисках хоть какой-нибудь еды.

— Что делать будем? — спросил старший младшего.

Леха не знал вообще, что можно сделать с сырой картошкой. А Саня аккуратно почистил ее, долго варил в кастрюльке на плите, солил, пробовал на вкус, а потом торжественно произнес:

— Руки мой! Ужинать будем!

И поделил картофелину по-честному: себе — дольку поменьше, маленькому — побольше. А на удивленный Лешкин взгляд ответил:

— Кушай-кушай! Тебе еще расти…

Всю жизнь Васильев вспоминал эту картофелину и брата с его заботой о нем, маленьком.

Помирились с отцом Васильевы только на похоронах мамы. Отец приехал не столько проводить ее в последний путь, сколько посмотреть на сыновей. Но примирение было символическим. Ни тепла, ни общих интересов в этом общении не было, и оно быстро сошло на нет. Тем более что жил отец где-то на юге, в Питере ему с его астмой был не климат. В прошлом году пришло письмо от Гали — женщины, с которой отец Васильевых проживал свою старость. Она писала, что Павел Михайлович «сильно сдал, болеет, часто вспоминает своих мальчиков». Братья Васильевы одинаково горько восприняли это «вспоминает своих мальчиков». Сначала, было, решили, что поедут проведать отца, а потом как-то закрутились со своими делами. Объяснить это можно было только тем, что, значит, не очень-то и хотели его видеть. Сам Павел Михайлович им не докучал, понимая, что «мальчики» его не простили. Галя тоже больше не писала им. Так они и не знали, что там и как с их родителем.

Зато между собой братья были очень дружны. В жизни каждый занимался своим делом, жили врозь, но любой момент использовали, чтобы встретиться. Леха Васильев души не чаял в своих племянниках — пятилетней Наташке и десятилетнем Даниле. Своих детей у Васильева не было, поэтому дети брата были ему родными и близкими. И Олю — Санину жену — он обожал, потому что видел, как она любит брата. Не было в ней фальши и лжи, которой сам Леха Васильев наелся от души за три года своего не очень удачного брака. Да и потом ему «везло»: что ни женщина, то просто змея в человеческом обличье. Катька не в счет!

Стоило ему вспомнить ее, как тут же «булькнул» мобильник. Сообщение от Катерины: «Можно я позвоню?» Она была всегда деликатна, без спроса старалась не беспокоить Васильева.

Он сам набрал Катеринин номер.

— Здравствуй, мой хороший! У тебя все нормально?

— Нормально! — Катькин голосок звенел в трубке, и от этого настроение у Васильева сразу улучшалось. Прав был доктор Аристархов — «лучшее лекарство»! — Как дела твои? Когда в Москву?

Васильеву очень не хотелось говорить Катерине о каких-то конкретных датах, потому что он уже знал, что она будет волноваться, переживать. Куда проще позвонить ей и поставить в известность.

— На следующей неделе — совершенно точно.

— Леш, ну в Москву-то я могу к тебе приехать? Ты ведь уже нормально выглядишь. Не напугаешь меня!

— В Москву — можно. Я сообщу тебе, где и когда я буду, и ты приедешь. Ты правда сможешь?

— Конечно!

— А работа?

— А я не работаю! — нечаянно выпалила Катерина. И попыталась поправиться. — Вернее, работаю, но теперь только дома.

— Как это дома? Катя, что случилось? Только не обманывай!

Обманывать она не умела, хотя иногда это надо делать. Катерина жалобно вздохнула и рассказала правду.

— Ты только не волнуйся! Сократили меня на работе. Но работа есть. Ты же знаешь, что с моей специальностью можно дома работать. Мне это даже проще. И дома нравится сидеть.

— Кать, не крутись! Как ты живешь, на какие средства?

— Я же говорю тебе — работаю! Дома! Вычитываю книжки как редактор. Нам хватает денег, — соврала Катя.

— Кому это «нам»? — подозрительно спросил Васильев.

— «Нам» — это мне и Наполеону с Кешкой! Ты что, забыл, что со мной ребята?

Она что-то еще чирикала ему про то, что у нее все хорошо, что друзья ее не забывают, помогают морально, но у него занозой засела мысль в голове: Катьке плохо, просто она от него скрывает это.

* * *

Провожать уезжающих в Москву на крыльцо больницы высыпало все ходячее больное население ее и весь персонал, который два долгих месяца ставил Леху Васильева на ноги. Долго обменивались телефонами и адресами, говорили какие-то слова, которые уже ничего не значили, потому что все самое главное было сказано раньше.

Последней приковыляла старенькая санитарка баба Маша, всплакнула, прислонившись к Лехе Васильеву, и вручила ему пакетик с подарком.

— Тут носочки тебе пуховые и шапка. Как наденешь ее, так голова и болеть не будет.

Леха без слов облапил пожилую женщину, поцеловал ее в румяную от морозца щечку. У него кружилась голова от свежего воздуха и от волнения, от такого внимания. Он тут лежал и даже не догадывался, что о нем знают все эти люди, больные и врачи.

Доктор Аристархов задерживался. Он позвонил и просил дождаться его. В какой-то момент, когда рядом с Васильевым не оказалось никого, к нему подошла Танечка.

— Леш, а мне ты оставишь свой телефон? — Танечка придерживала у горла воротник красивой песцовой шубки, зябко пряча лицо в пушистый мех.

— Я думаю, что не надо. — Васильев посмотрел ей в глаза. — Таня, вы все понимаете. Был просто порыв, за которым нет ничего. Я все равно не буду отвечать на ваши звонки и не буду с вами встречаться. Извините меня за резкость, но лучше так, чем наобещать, а потом прятаться. Я честен с вами. И хочу, чтобы вы поняли меня. Это не блажь, не гонор. Это другое. Я не хочу сейчас в последнюю минуту снова все объяснять. Все и так понятно. Вы много сделали для меня как сестра, вы ухаживали за мной, и за это Вам огромное спасибо, но…

— Я ухаживала за тобой не как сестра, не как медицинский работник, хоть это мои прямые служебные обязанности. — Танечка говорила резко и властно, чем очень раздражала Васильева. — Но я делала это больше потому, что я — женщина, которой ты не безразличен.

— Я очень сожалею, но наши с вами судьбы не пересеклись.

— Еще как пересеклись. — Танечка задумчиво смотрела в одну точку. — Еще как пересеклись. Ты даже еще не знаешь — как.

— Я хочу вам пожелать счастья. Вы красивая женщина. У вас все впереди. — Васильев тронул Таню за рукав шубы. — А сейчас — прощайте.

— До свидания — так будет вернее. — Таня сняла с его куртки невидимую пылинку. — Никто не знает, что ждет нас завтра. Поэтому не прощайте, а до-сви-да-ни-я!

Во двор больницы въехала черная «Волга» доктора Аристархова, Борис Романович поспешно вылез из машины и кивнул Васильеву-старшему:

— Загружайте вещи, вас в аэропорт увезут!

Он подошел к Лехе Васильеву, крепко обнял его.

— Отойдем.

Они медленно пошли по дорожке. Доктор Аристархов по старой привычке заложил за спину руки, как всегда делал это на прогулке.

— Ну, вот… вот и уезжаешь…

— Да. — Васильев сглотнул комок.

— Расставаться жаль. Мне будет не хватать тебя и наших посиделок. Я так к ним привык. Не представляю себе, что приду сегодня в больницу, а на твоем месте — кто-то другой. Но это очень радостно, несмотря на грусть. Радостно, потому что у нас с тобой все получилось. Сейчас я должен сказать тебе честно, что все было не так просто. Но самое главное у тебя впереди. Не буду сейчас говорить тебе, что там ничего страшного, что маленькая болячка, которую чик — и все в порядке! Нет! Я думаю, что все куда серьезней. Но верю, что у тебя и тут все получится. В тебе есть стержень, который не дает тебе расслабляться. А болезнь, как известно, это состояние души. Она забирает тех, кто хочет ей покориться. Так вот. Что бы тебе ни сказали в Москве, не вешай нос, не покоряйся. По предварительным прикидкам, могу тебе сказать, что ничего невозможного нет. Хотя это, конечно, не моя специализация. Но у меня был разговор со столичным коллегой. Он, кстати, и будет тебя смотреть в Москве. Если обследование там не выявит еще чего-то, то прогноз достаточно оптимистичный. Но, как говорил герой моего любимого кино, голова — предмет темный.

— Борис Романович, считайте, что вы заразили меня своим оптимизмом! — Васильев остановился. — Дайте мне вашу руку.

Он жамкнул крепко ладонь доктора Аристархова.

— Чувствуете?

У него опять по привычке вышло «чуЙствуете».

— Есть разница? То-то!

Доктор Аристархов помнил каждое его рукопожатие. Он каждый раз отмечал, приходя на посиделки, что жмет Васильев его все сильнее. Как будто по трубкам и иголкам капельниц в него не лекарство вливали, а силу.

— Вот-вот, Алексей Палыч, и я про это! — Аристархов был рад, что настроение у его пациента хорошее. Настроение дорогого стоит, когда предстоит что-то серьезное.

Они развернулись на тропинке и пошли назад.

— Я вам на столе в кабинете все свои и брата координаты оставил. Вдруг надумаете в Питер. Мы будем рады.

— Я непременно позвоню. Буду узнавать, как ваши дела. Да, — Аристархов приостановился и лукаво посмотрел на Васильева, — мы ведь обещали вашей Катерине благодарность вынести! Вы уж передайте в устной форме, так сказать. Вам, Алексей Палыч, с девушкой повезло. Берегите ее.

— Я берегу, — сказал Васильев и слегка покраснел, вспомнив Танечку.

— Ну, в добрый путь! — Доктор Аристархов подтолкнул Васильева к машине. — Долгие проводы — горькие слезы. С богом!

Васильев громко крикнул всем:

— Пока!

Помахал рукой и сел в машину. Если бы он видел глаза той, что так хотела его любви, он бы испугался. В них было столько ненависти и злости, что хватило бы на троих.

Танечка быстренько поднялась в отделение, сбросила свою мягкую шубку и заскочила в кабинет Аристархова. Перед уходом Васильев оставил на столе у доктора какую-то записку.

Она лежала наверху, на папке с историей болезни Васильева Алексея Павловича. Слова благодарности, адреса, телефоны. Танечка быстренько переписала номера и, сунув бумажку в карман халата, покинула кабинет.

* * *

Обследование в Москве было коротким. С утра Васильева начали смотреть специалисты всех мастей. Сравнивали снимки, сделанные в больнице, с самыми свежими, подключали его голову к разным приборам, крутили так и этак и к вечеру вынесли решение: операция должна быть проведена немедленно. Предварительная договоренность с клиникой в Мюнхене уже была, с визами проблем не было, с билетами тоже. И вечером следующего дня братьев Васильевых в мюнхенском аэропорту встречали представители немецкой клиники, с которой был заключен договор на лечение российского гражданина Алексея Павловича Васильева.

Карусель отъездов-приездов так закрутила Леху Васильева, что Катерине он позвонил только из аэропорта, перед вылетом в Германию.

— Катя! Ты не обижайся, я не смог раньше сообщить. Да и времени у меня в Москве были только сутки…

— Как ты мог? — Катерина плакала в трубку. — Ты был так рядом и не сообщил мне! Я хотя бы приехала, чтобы проводить тебя в аэропорту. Как ты мог?

— Кать… — Леха не знал, как успокоить ее. Где-то внутри он был даже рад, что встреча с Катериной в Москве не состоялась. Он очень боялся за себя. Боялся, что история с Танечкой вылезет наружу, что-то обязательно выдаст его с головой. Ему хотелось, чтобы прошло побольше времени, чтобы он сам забыл свои неприятные ощущения, будто убил кого. — Поверь, я и сам не знал, что так будет. Все так стремительно.

— Это говорит о том, что у тебя все очень серьезно… — догадалась Катерина.

— Маленький мой! Ну, голова это всегда серьезно. Но меня уверяют, что все будет хорошо. Что такие операции в Германии уже сотнями делают.

На самом деле Леха Васильев успел узнать про предстоящую операцию очень много и прекрасно понимал, что после нее запросто можно проснуться «овощем». Это было страшно. Но и не делать операцию было нельзя.

— Как же мы теперь с тобой связываться будем? — Катерина старалась держаться, но голос у нее дрожал от обиды.

— Я сообщу тебе, как узнаю подробности. И… — Васильев помолчал. — Ты, пожалуйста, знаешь что сделай в тот день, когда все это будет…

— В церковь сходить? — догадалась Катя.

— Ну да…

— Я знаю. Конечно схожу. — Катерина прислушалась к тому, как дышит Васильев. — Лех, ты как себя ощущаешь? Скажи, ты боишься?

— Не боюсь. Но опасаюсь.

— Ты держись только, ладно?! И когда тебе плохо, ты вспоминай, что есть я. И что я жду тебя и люблю. Обещаешь?

— Обещаю. — Васильеву от этих ее слов было хорошо и светло, как никогда. «Все будет хорошо!» — сказал он сам себе и улыбнулся.

— Ты улыбаешься? — почувствовала Катерина. — Я рада. Хорошее настроение — это половина дела. И вера. Знаешь, сколько чудес бывает, если человек верит?! Вот и ты верь, что все будет хорошо!

— Мое исцеление — это твоих рук дело, Катька! Я ведь и выжил и поднялся на ноги потому, что ты этого очень хотела. Я-то тогда ничего хотеть не мог…

— Ну вот… А сейчас мы вдвоем будем хотеть этого. — Катерине слова эти с трудом давались. Она понимала, что говорит правильно все, но ведь это только слова. Что же будет на самом деле — одному богу известно. И все в его руках. И на все его воля.

После звонка она долго приходила в себя. Она так рассчитывала на встречу в Москве, готовилась к ней, проигрывала мысленно, как все будет проходить. Как она приедет и выйдет из поезда на Ленинградском вокзале, как будет искать в столице клинику, в которой лежит ее любимый глухопятый, как придет туда и спросит в окошке справочной службы его палату, как наденет белый халат и бахилы и пойдет по белым коридорам, как, наконец, увидит Леху Васильева. А тут все изменилось так быстро, что она даже не успела додумать до конца эту свою несостоявшуюся встречу. А теперь еще и море неизвестности впереди.

До глубокого вечера Катерина ползала по сайтам в Интернете, выцарапывая по каплям информацию, которая могла хоть как-то свет пролить на то, что ждет их с Лехой Васильевым впереди. Информации было много и одна страшнее другой.

Он позвонил ей поздно ночью. Сказал, что в клинике все очень строго, мобильным телефоном пользоваться нельзя. День операции назначили — 17 марта. По стечению обстоятельств, в его, Лехи Васильева, день рождения.

— Кать, как ты думаешь — это на счастье?

— Конечно! А как я узнаю, как все прошло?

— Я телефон брату оставлю, и он будет писать тебе сообщения. Но ты не волнуйся, врачи сказали, что все должно быть нормально. И еще… — ох как пугал он каждый раз Катерину этими своими «и еще»! — Операций будет две, Катя. Одна посложней, другая — через несколько дней — попроще. Ну вот, все и сообщил. Главное, ты не переживай и не волнуйся.

— Это ты не волнуйся! Глухопятый! Не хватает, чтобы ты еще меня сейчас успокаивал! Я сильная. Я умею ждать. Главное, вы там не молчите, хоть одну эсэмэсочку в день… ладно?!

— Ладно! Все, Катя, я прощаюсь. Будет до операции возможность — позвоню или напишу. Не будет — не обижайся: значит, не могу. Васильев мог вот так говорить, если надо было, жестко и категорично, так, что возразить было нечего.

— Не прощаемся. Просто говорим «до свидания»! Я с тобой, мой хороший.

Катерина отключилась. Она сидела на смятой постели в кромешной темноте комнаты, уставясь в одну невидимую точку. Внутри ничего не было. Пустота. Вакуум. Как будто отсосали все большим насосом — и кровь, и воздух, и мысли. Ничего не осталось! Это от беспомощности. Если бы она хоть как-то могла ему помочь. Если бы нужно было отдать ему свою руку или ногу. Но ни рука ее, ни нога, не нужны были Лехе Васильеву. Ему нужна была только удача, выигрыш в лотерее. Он стоял перед барабаном, в котором крутились шарики. Миллион шариков, среди которых только несколько — выигрышные. Повезет — он вытащит такой. А если не повезет?

В голову Катерине лезли мысли, которых она боялась. Мысли были как назойливые мухи. Она пыталась перестраиваться на позитив, но получалось плохо. В какой-то момент Катерина вспомнила о недавнем своем знакомстве с психотерапевтом и подумала, что было бы неплохо встретиться с ним и поговорить. Научиться владеть своими мыслями, своими эмоциями. Она даже не поленилась, встала, зажгла свет и долго искала визитку незнакомца из метро с лицом Игоря-Кузнечика. Нашла и положила на видное место.

* * *

В детстве время текло медленно. От зимы до лета была целая вечность. Неделя ползла долго и утомительно. Особенно если в понедельник бабушка обещала Катьке, что в воскресенье они поедут в зоопарк или в цирк. Она считала часы до того сладостного момента, когда они наконец выходили из дома и шли на автобусную остановку. Это была целая жизнь в ожидании.

Потом, когда она стала взрослой, время ее жизни стало пролетать куда быстрее. Счет пошел не на часы, а на годы. Казалось, что кольца в спирали времени в самом начале жизни — в детстве — имели куда больший диаметр, чем в середине, и уж совсем маленький сейчас. В сутках были все те же двадцать четыре часа. Те же, да не совсем. Раньше Катерина столько успевала сделать за сутки, что теперь не получается втиснуть в рабочую неделю. Она уже привыкла к этому бегу времени, вместе с которым изменялось и ее отражение в зеркале. Нет, оно не становилось хуже. Оно просто менялось.

И вдруг время, как в детстве, остановилось. За четыре дня до назначенного срока Катерина прожила целую жизнь. Она так же вставала утром и умывалась, кормила котов и завтракала сама, потом садилась за работу и успевала сделать море дел, а день все не кончался. Это было похоже на широкую резинку в рогатке, которую можно было растягивать до бесконечности. А она все тянулась и тянулась. И только когда поздно вечером Катерина без сил падала в кровать, время капало как положено. А утром все возвращалось на круги своя.

Катерина не могла общаться в эти дни ни с кем. Коротко сообщив подругам то, что знала сама, она попросила их не дергать ее. Говорить на эту тему абстрактно Катерина была не в состоянии. А предметно… Так не о чем, собственно, было и говорить.

В ночь на семнадцатое Васильев позвонил.

— Кать, а я только что родился! — сообщил он. — Ты извини, что ночью звоню, днем совсем невозможно.

— Я поздравляю тебя! И желаю тебе, чтобы все сбылось так, как хочешь ты!

— Спасибо, маленький мой! Мне не спится, но я не нервничаю. Я тут познакомился уже с теми, кто после подобных операций. Ничего. Живы и соображают хорошо.

— И у тебя все будет хорошо. Ты будешь спать во время операции?

— Нет. Представляешь, ее под местным наркозом делают. Говорят, что мозг не чувствует, поэтому нет смысла давать общий наркоз. И еще врачи во время операции следят за больным по его реакциям.

У Кати от ужаса дыхание перехватило! Она слышала про такую особенность мозга, но не предполагала, что это будет так.

— А в котором часу начнут оперировать?

— В девять часов утра. Это по местному времени. У вас уже одиннадцать будет.

— Послушай меня. Я все узнала. Есть такой святой — Пантелеймон-целитель. Я нашла храм, где есть большая икона этого святого. Завтра с утра я туда поеду. Я буду молиться за тебя, и все будет хорошо. А ты, когда тебе будет очень плохо, ты представляй, что я стою с тобой рядом и держу тебя за руку. И сразу станет легче. Обещаешь?

— Обещаю. — Васильев помолчал. — Катя, если что, я хочу, чтобы ты знала: ты мой самый близкий и родной человек. Я очень хочу жить. И на все это я иду ради того, чтобы жить полноценным человеком. Я не говорил тебе, что можно было бы ничего не делать, но тогда жить мне оставалось или не так много, или не так качественно. Ни первое ни второе меня не устраивает. Послушай меня! Не перебивай! Я прошу тебя.

…Если все будет не так, как я задумал, твои координаты есть у моего брата. Он все знает про тебя. Он не оставит тебя. Но это так… крайний случай. Я верю, что все будет хорошо. Я очень люблю тебя. Я еще не успел ничего для тебя сделать, поэтому я не уйду так просто.

Катерина не могла больше слышать этого. Ей казалось, что он так прощается с ней. Ей хотелось выть, царапаться и кричать, чтобы он замолчал.

Она дождалась, когда он скажет все это, и спокойно ответила:

— А сейчас мы забудем все, что ты сказал. Побольше оптимизма во всем. И помни: куда твои мысли, туда и энергия.

— Ты умница моя!

— Вот с таким настроением и скажем друг другу «до свидания», хорошо?! И напомни брату, чтобы он сразу сообщил мне результаты.

— Я люблю тебя, Катя… — голос у Васильева был грустный-грустный.

— Я тоже люблю тебя, глухопятый…

* * *

Она проснулась раньше обычного. За окнами было еще темно. Посмотрела на часы — шесть утра. Получалось, что спала она три часа, но недосыпа и усталости не чувствовалось. Наоборот, у Катерины была ясная и свежая голова.

В кухне она по привычке включила музыку. Она ее не выключала, даже уходя из дома, чтобы котам скучно не было. Самое смешное, что Леха Васильев, не зная этой Катерининой привычки, сказал ей, доверяя своего бесценного Кешу:

— Ты им оставляй радио включенным, когда из дома уходишь… Чтоб не грустили без нас.

Мысли в одном направлении у них текли, это точно.

В храме было пусто и прохладно. Под сводчатыми расписными небесами гулко раздавались шаги редких в этот час прихожан.

Катерина нашла икону Пантелеймона-целителя, зажгла перед ней десять свечей — так ей посоветовала бабушка, у которой Катерина расспрашивала, как правильно молиться за больного.

— Бабуль, а я не знаю ни одной молитвы, — сказала ей Катерина.

— Деточка, а ты не думай об этом. Господь услышит то, что ты сердцем у него просить будешь. Кто ж сегодня знает-то эти специальные молитвы?… Ты молись, как умеешь. А потом подойди к батюшке, пусть он исповедует тебя. Это тоже хорошо болящим помогает.

Она никогда раньше так не молилась. Ее отношение к вере было поверхностным. Никакими особыми знаниями в этой области Катерина не обладала. Лет до двадцати она вообще была безбожницей, в храм даже из любопытства не заходила. С бабушкой ссорилась, когда та поучала ее и просила принять крещение. А потом стала задумываться о том, что что-то есть в вере, которая жива на протяжении веков, хоть ее и вытравливали старательно из умов людей. И прониклась. Да так, что в один прекрасный день встала рано, ни слова бабе Шуре не сказала, поехала в храм и окрестилась. Приехала домой какая-то другая, просветленная, что ли. Подошла к бабушке, которая чаи гоняла на кухне, поцеловала ее и достала из ворота кофточки крестик на суровой нитке. Бабушка чуть дар речи не потеряла. А Катька сказала ей:

— Вот, баб… Видишь, я теперь тоже крещеная. Надумала…

Бабушка перекрестила ее, сложив заскорузлые пальцы в щепотку, и заплакала.

— Ты рада, баб Шур?

— Ой, Катюшка, и не сказать, как рада. Нельзя без веры. И силой в нее нельзя. Надо вот так: проснуться в один день и сказать: «Верую». Душой сказать надо. Тогда это по совести и от всего сердца.

Потом и Игоря-Кузнечика сагитировала. Он тоже до тридцати лет без креста ходил, хоть и периодически захаживал в храм, поставить свечки за здоровье свое и мамино. Игорь удивительно легко согласился принять обряд крещения. Причем хотел, чтобы все было «по-настоящему». Они поехали в деревенский храм под Лугой, где батюшка крестил Игоря по всем правилам, окуная его с головой в купель.

Незадолго до того как Игоря не стало, он сказал Катерине, что хочет побывать на исповеди.

— Катька, хочу попробовать, как это я буду рассказывать все о себе, наизнанку выворачивать душу. Ты когда-нибудь пробовала?

— Нет. — Катя удивилась, что Игорь вдруг принял такое решение. — Давай вместе.

Они поехали туда же, под Лугу, где батюшка принял их как старых знакомых. Игоря трясло мелко перед исповедью, волновался. «Не подслушивай только, ладно?» — попросил он Катерину. Она вышла из храма и долго гуляла по цветочной поляне. Наконец Игорь вышел.

— Ну как? — спросила его Катерина.

Он только мотнул головой, мол, подожди. Сел на скамеечку при входе, рядом с нищим, который спал на солнышке, держа в руке пластиковый стаканчик для мелочи.

— Катька, это так трудно было. Мне ведь пришлось рассказывать про свои загулы… Знаешь, отец Олег сказал мне, что нам с тобой венчаться надо. Ты как?

— Я и не думала, ко, если надо, я готова.

— Я так и сказал… Мы обдумаем и приедем сюда. — Игорь помолчал. — Знаешь, такие ощущения необычные, как будто я носил-носил что-то тяжелое и ненужное и сбросил с себя эту тяжесть.

Потом, когда Игоря не стало, Катя часто вспоминала эту поездку и понимала, что все было не случайно. Ведь как будто кто-то под руку тогда толкнул: езжайте, не откладывая на завтра, пока не поздно.

Она простояла на коленях перед иконой Пантелеймона-целителя два часа. Давно сгорели свечи, а она все просила святого помочь рабу божьему Алексею. Ей казалось, что, пока она тут, пока стоит перед иконой и просит об исцелении, с Лехой там, в Германии, ничего плохого не случится.

Катерина вышла из храма и побрела тихонько к автобусной остановке. Не было сил, не было мыслей никаких, кроме одной: он должен победить. И ожидание сообщений оттуда. Минуты не бежали, не шли, они медленно, как масляные капли перетекали из сосуда прошлого в сосуд настоящего. И ускорить процесс, занять себя чем-то, что поможет отвлечься от наблюдения за вялотекущим временем, было невозможно.

На остановке Катерина простояла долго. Наконец вдалеке показался ее автобус. Она обрадовалась и в тот же момент почувствовала, что кто-то за ней пристально наблюдает. Она повертела головой — никого. Показалось. Но ощущение, что за ней следят, не проходило. Катерина развернулась. За спиной у нее была витрина магазина подарков, красивая и нарядная. Чего только не было там выставлено! А в самом центре сидел игрушечный медведь. И смотрел на Катю глазами Лехи Васильева. Она не сошла с ума и не впала в детство. Просто игрушка действительно была похожа на глухопятого.

Автобус прошуршал, задевая край тротуара, остановился. Двери распахнулись прямо перед носом у Катерины. Ее стали толкать со всех сторон: сверху наступали те, кто хотел выйти, сзади напирали входящие. А она стояла и мешала всем.

— Ну, чего рот разинула? — гаркнул ей прямо в ухо какой-то мужик с клетчатыми баулами в руках. В таких на рынок волокут шмотки продавцы.

Катерина посторонилась, пропуская горластого, и отступила. Автобус с шипением закрыл двери и тяжело пополз по улице. А Катерина еще раз посмотрела на медведя в витрине магазина и потянула на себя ручку тяжелой двери.

Ах, какой это был магазин! Сейчас, конечно, удивить кого-то заполненными прилавками трудно, но этот был особенный. Катя в таком ни разу не была. Какие-то совершенно чудные сувениры, нарядные подарки, красивая упаковка. Она подошла к продавцу отдела игрушек и сказала, что хочет медвежонка, который сидит в витрине.

— Да вот они, выбирайте! — Милая девушка показала Кате лоток-тележку, доверху набитый игрушечными медведями. Катя взяла одного в руки. Он был такой и не такой. И второй тоже, и третий. Они не смотрели на нее так, как «смотрел» тот, за стеклом.

— Девушка, — Катерина замялась, неудобно было как-то беспокоить по пустякам продавца, — а вы не могли бы продать мне того, который в витрине.

К ее удивлению, девушка не фыркнула, не рассердилась, как этого ждала Катерина.

— Да нет проблем! — Она встала на стул и достала мишку. — Этого?

— Этого! — Катерина взяла игрушку. Медвежонок «смотрел», смотрел на нее и как будто просил — «купи меня». Стоила игрушка недешево, но Катя даже не задумалась о деньгах. — Беру!

Девушка упаковала мишку в фирменный пластиковый пакет, Катя заплатила деньги и вышла из магазина совершенно счастливая. На улице она достала игрушку из мешка, рассмотрела как следует. Он был похож на Леху Васильева. Конечно об этом нельзя было никому говорить. Того гляди, подумают, что у нее от горя крыша поехала. Но сама-то она видела, что это так.

Катя на радостях от того, что у нее появился маленький глухопятый, не стала ждать автобуса, и пошла пешком до метро. Она держала в руках смешную игрушку, а люди, глядя на нее, улыбались. Наверно, думали, что кто-то подарил.

Смс-сообщение пришло, едва Катерина переступила порог дома. «У нас все успешно. Второй этап 22 марта. Саня».

— Ура! — закричала радостно Катерина, напугав до полусмерти Наполеона и Кешку. Она обнимала глухопятого-«младшего», который очень кстати появился в ее доме. И ей казалось, что это добрый знак.

* * *

Васильев сам позвонил ей через два дня. Звонок прозвенел ночью. Еще ничего не разглядев на светящемся экране мобильника, Катерина уже поняла, кто это.

Голос у Васильева был тихий и слабый. Он говорил ей, что даже трубку в руках держать пока не может. Брат держит и привет передает.

— Как ты? — задержав дыхание, спросила Катя, Она вся обратилась в слух.

— Ничего, мой маленький. Голова как пустая. И не понимаю, то ли это я, то ли не я. Но врачи сказали, что все хорошо. Теперь второй этап операции, через три дня.

— Леха, я молилась за тебя.

— Я знаю, Кать. Я чувствовал. — Леха впервые сказал это слово так, как положено. И Катерина не могла этого не заметить.

Они поговорили совсем мало — Васильев с трудом шевелил языком.

Катерина не спала в эту ночь совсем. Сколько таких ночей без сна и отдыха было у нее за это время? Без счета. Сколько впереди? Неизвестно. Она лежала, сжавшись в комочек под теплым одеялом. Под боком глухопятый-«младший», в ногах — Кешка, на голове — Наполеон. Она лежала, открыв глаза и глядя в темноту. Ей хотелось, чтобы скорее прошла эта ночь, чтобы можно было утром рано позвонить девчонкам и поделиться с ними радостью. Все эти дни они не тревожили Катерину по ее просьбе. Один раз позвонила Аня. Поговорили ни о чем, и она даже не спросила, как там Леха Васильев. Понимала, что если Катька молчит, то не стоит спрашивать. О том, что первый этап операции завершился успешно, она сообщила и Ане, и Юльке, бросив на их номера короткие эсэмэски. А сейчас, когда Васильев сам позвонил, можно было поговорить нормально, поделиться радостью. Вот только ночь все никак не кончалась.

Под утро она все же задремала, и тут же в сон к ней пришла мама. Катька почти не помнила ее. У нее сохранилась только крошечная фотография женщины, которая родила ее, любила, читала ей сказки, которая хотела защитить ее и погубила сама себя. Мама во сне, как и в жизни, была бесцветная, не яркая, тихая и печальная. Такой Катерина ее помнила.

— Это ты, мама? — спросила не то во сне, не то наяву Катерина.

— Я, доченька, — прошелестела мама.

Она предстала перед Катериной бестелесным существом, в длинном, до пят сером балахоне, собранном у ворота на кулиску. Глаза были мамины, и волосы ее. И еще руки. Мама положила руку на лоб Катерине, и она узнала знакомое тепло тонких длинных пальцев.

— Ты зачем пришла, ма? — спросила Катя, помня, как бабушка рассказывала, что с покойниками, которые живыми являются во снах, лучше не общаться, ничего у них не брать и никуда с ними не ходить.

— Проведать… — Мама убрала руку со лба. — Скучаю.

— Не надо тебе по мне скучать, мама. Иди. Прошу тебя — иди. Я тебя помню и люблю. А приходить не надо.

— Не надо. Я знаю. Но ты одна, и тебе плохо. Доченька, отца найди. Он — родная душа тебе. Найди. Не держи зла. — Последние слова Катерина услышала как будто издалека. Как будто говоривший их стремительно удалялся в сон, а она так же стремительно из него выходила.

Катерина проснулась и стала думать, что бы значил сон. Вроде никуда она с мамой не ходила, ничего из рук у нее не брала. Это хорошо. Про отца она говорила. Катя и сама много раз думала, что надо бы как-то найти родителя. Но она совершенно не представляла, как и о чем она будет говорить с человеком, который просто взял и забыл ее. С другой стороны — столько лет прошло. Она взрослая, а он и вообще старый уже. А вдруг ему надо что-то? Да и не сам он тогда оттолкнул Катьку от себя. Всему виной его жена. Как ее звали-то? Катерина вспоминала имя женщины, которая не то что мамой, даже мачехой ей стать не могла. Нет, она не судила ее за это. Если бы было все иначе, то в Катиной жизни не было бы бабушки Шуры. Или была бы она совсем чуть-чуть, как это часто бывает. А так они прожили с ней очень хорошую жизнь.

Сон Катерину растревожил не на шутку. Катерина гнала от себя темные мысли. А они наползали тучей, мешали сосредоточиться на чем-то хорошем. Она встала, стряхнула с себя остатки сна и пошла в ванную, где встала под струи теплого душа, чтобы смыть весь негатив и плохое настроение.

Душ помог. И уже через полчаса Катерина устроилась на диване с чашечкой кофе и позвонила Ане.

Трубку сняла Настя. Заспанным голосом она сообщила, что мамы нет дома.

— А где это она? — с удивлением спросила Настасью Катерина.

— Теть Кать, ну… это… — Настя мялась, подбирая слова. — Ну, в общем, с Мишей она где-то. Загуляли. Позвонила поздно вчера, сказала, чтобы не беспокоились, ночевать не придет. Вот так.

«Вот так», — подумала Катерина, положив трубку на рычаг. Она была рада за подругу. Надо полагать, роман у нее развивается в правильном направлении. Подумала, звонить ли Юльке со своими новостями. И решила, что повременит.

Сон не шел у нее из головы. Мама, отец… Как так получилось, что у нее совсем никого нет? Самые близкие люди давным-давно ушли на ту сторону жизни. Отец, наверно, живой, но его тоже нет. Надо же, за эти годы он ни разу не поинтересовался, как дочка живет. А ведь когда бабушка Шура умерла, Катьке и лет-то совсем немного было, еще в университете училась. И жилплощадь они не меняли. Так что если бы хотел, то нашел бы Катю без проблем. «Не люди, а чудовища», — подумала Катерина. Ну как же можно так, знать, что вот она, рядом, дочь родная растет, и не хотеть увидеть ее. И про себя подумала так же. «И сама хороша. Кто-то же должен быть первым. Ну, он не искал тебя, а сама-то?»

Катя дала себе слово разыскать отца. Не сейчас, как-нибудь позже, но непременно найти. Захочет он ее видеть, не захочет — это уж дело десятое. А показаться ему на глаза и сказать, что ничего плохого она о нем не думает, надо. Она и правда зла на него не держала. Попал мужик под бабское влияние. А баба там не умна, да и боялась, видно, что Катька отца переманит. Стоит ли судить ее за это? Каждый за счастье свое бьется своими методами. Вот только непонятно, как случилось, что воевала взрослая женщина с ребенком.

Ну да бог им всем судья. Не пропала Катерина Сергеевна Савченко. Вот она, живая, здоровая, с образованием, на ногах стоит твердо. Правда, не очень везучая в жизни. Хотя бабушка всегда говорила ей:

— Быть тебе, Катька, счастливой да везучей! Вон как корова языком тебе зализала. И правда, под длинной Катькиной челкой на лбу были две отметинки, словно спиральки закрученные, как на макушке. От этих «зализок» челка у Катерины не слушалась расчески, дыбом стояла в детстве. Это уж потом, когда появились разные гели да муссы для волос, Катерина научилась укладывать прическу волосок к волоску.

Может быть, настоящее Катькино счастье еще впереди? Да и так-то разобраться: ноги-руки при месте, голова соображает. Это ли уже не счастье? Так всегда думала Катерина, когда жизнь сводила ее с людьми с ограниченными возможностями. Просто об этом не задумываешься, пока нос к носу не столкнешься с чьей-то беспомощностью. Вот тогда оцениваешь свою полноценность и понимаешь, как неправ был, сетуя на отсутствие счастья.

Впереди были еще два долгих дня до второй Лехиной операции. И Катерина не представляла, чем себя занять, чтобы не изводиться, не слоняться из угла в угол.

— А может, на лыжах? — вслух подумала она. — А что? Снегу много. А за городом он и вообще просто классный!

Час ушел на сборы и столько же на дорогу. Когда сошла с электрички на безлюдной платформе под названием «68-й километр», был уже полдень. И солнце яркое и оранжевое, словно большой апельсин, позолотило чистый снег. Он сверкал и переливался, миллионы крошечных радуг сияли в округе.

На опушке соснового леса она встала на лыжи и неуклюже сделала первые шаги. Ох уж эти лыжи! Кататься на них Катерина не умела, но очень хотела научиться. Но то, что она делала, нельзя было называть словом «кататься». В лучшем случае здесь подошло бы «ходить». Однако это ее ничуть не угнетало. Для нее лыжи были предметом, с помощью которого можно передвигаться по снегу. А другого ей и не нужно было. Она просто отдыхала.

Через час она сделала передышку и съела бутерброды, прихваченные из дому. А еще через два часа тени от деревьев начали синеть и удлиняться. Уже не видно было на снегу рисунков из следов каких-то мелких зверьков, которые так любила разгадывать Катерина. «Еще пройду немножко, и буду заворачивать влево, потом еще влево и к платформе», — поставила себе задачу Катерина. По такому принципу, чтобы ненароком не заблудиться, она ходила всегда. Дорожек и тропинок в этом лесу было много, и потеряться было просто.

Она потом и объяснить себе не могла, почему сделала не левый поворот, как обычно, а правый. Видимо, сказалось напряжение прошедших дней. Завернула машинально и в другую сторону. Долго шла вдоль линии высоковольтной, которая, по ее расчетам, должна была пересекать железную дорогу неподалеку от платформы «68-й километр», но ни железной дороги, ни платформы не было.

Стемнело моментально. Да так, что не было видно даже просвета между деревьями — дорожки, по которой шла Катя. Она не испугалась. В конце концов, у нее был мобильный телефон, и всегда можно вызвонить помощь. Просто было все как-то непонятно. Во всем этом ей виделись какие-то знаки судьбы. Ну, заблудиться в том месте, где все хожено-перехожено сто раз! Смешно.

Ноги устали. Она шла совсем медленно и даже стала потихоньку замерзать.

— Вот черт! — подумала вслух Катерина и в тот же момент увидела вдалеке огонек. Она пошла на него и скоро вышла к полупустому разъезду, на котором стояло три заколоченных дома и будка стрелочников. В ней горел свет, а над трубой вился дымок. Дворик у будочки был выскоблен от снега, на открытой крошечной веранде стояли метла и лопата и миска то ли для кошки, то ли для собаки. За будкой, запорошенные снегом, виднелись старенькие «Жигули».

Катерина сняла лыжи, подошла к домику и постучала в окно. Тут же отдернулась ситцевая занавеска и в окне появилось лицо симпатичной женщины.

— Кто там пожаловал? — весело прокричала она.

— Не бойтесь! — почему-то сказала Катя. — Пустите меня погреться!

— А я и не боюсь! — ответили ей.

Загремел замок внутри домика, и на пороге показалась хозяйка железнодорожной станции.

— Я тут вообще никого не боюсь! А сегодня и тем более. Входи давай! Да лыжи-то свои с палками на крыльце оставь, никто не стырит!

Катерина переступила высокий порог и оказалась в жарко натопленной избушке. За крошечным столиком восседал мужчина — не высокий, но крепкий, плечистый. Глаза черные, веселые. Зыркает ими, как грач. Борода черная, окладистая, лопатищей. На коленях кот рыжий, спит крепко, на Катерину ноль внимания, песни мурлычет. Мужчина пил чай из большой цветастой кружки.

Женщина крюк накинула, дверь заперла и тоже к столику подсела. Была она тоненькая, как тростиночка. Глаза точь-в-точь как у мужчины, черные, как у галчонка, веселые. Какие-то похожие они были.

— Вы брат и сестра, что ли? — спросила Катерина, поздоровавшись.

— Н-е-е-ет! — засмеялись они в один голос.

«Надо же… И голоса как похожи, как у родственников», — подумала Катя, а вслух сказала:

— Вы за беспокойство меня простите! Я отогреюсь и домой поеду. — Катерина прижала руки в вязаных варежках к круглой печке, покрашенной краской-серебрянкой.

— Это куда ты пойдешь? Давай раздевайся! Сейчас к столу вот, чай пить. А потом посмотрим, куда ты поедешь и как! — Женщина пошуровала на полочке под самым потолком, достала еще одну чистую кружку и набулькала в нее черного, как деготь, чаю. — Меня Вера зовут. А это муж мой — Василий.

— Муж? — удивилась Катерина. — А я подумала — любовник!

Они оба расхохотались.

— Да он еще неделю назад любовником мне был, — принялась рассказывать Вера. — А сейчас муж, законный! И у нас с ним — медовый месяц. Васька на пенсии, а я работаю. Ему без меня ужас как грустно, и он из города ко мне в каждое дежурство приезжает. А ты скажи, почему подумала, что любовники-то мы?

— Да… — Катерина замялась. — Это ведь работа ваша, так? На служебный роман смахивает.

— А у нас и был с ним служебный роман! — Вера засмеялась. — Он на тепловозе машинистом работал. Как едет мимо, так тормознет да подарочек какой-нибудь подарит. Летом цветы и ягоды привозил постоянно, а зимой — ветку с шишками или…

— Кабана раз привез, — подал голос Василий, и они снова дружно заржали в один голос.

— Если интересно, Васька тебе щас про этого кабана расскажет. — Вера засуетилась у стола. — Ты давай снимай с себя куртешку и двигайся ближе. Хочешь, вот к печке прямо прижмись. Она горячая, враз согреешься. И ботинки скидавай, пусть отогреются в припечке.

Вера шустро помогла Катерине снять лыжные ботинки и достала из-за печки серые старые валенки.

— Во, давай, ноги суй в тепло! Васька, ты про кабана обещал…

Василий бороду свою огладил, чайку хлебнул, запивая кусочек сахара, и стал рассказывать историю. Рассказывал он так необычно, что Катерина заслушалась. Просто песня.

— А дело было так. Ехали мы с напарником как-то по дальней ветке. Там поезда редко ходят, зверье и обнаглело — к самой дороге подходит, не боится. — Василий кипяточку крутого в чашку долил и снова отпил большой, мужицкий такой глоток. — В общем, кабанчик задумался о чем-то своем, кабаньем, стоя на рельсах. Он ведь читать не умеет, что тута ходить нельзя! Мы ему и звезданули в лоб паровозом своим со всей-то дури. Затормозили и пошли искать бедолагу, а его откинуло аж в кусты, Лежит мертвый. Ну, мы его за ноги, на паровоз загрузили и дальше поехали. Едем радуемся с напарником, вот, мол, мяса везем! Как с охоты все равно! Где-то через часик услыхали мы, что у нас что-то шарахается за кабиной. Я и говорю напарнику:

— Володька, ты посмотри-ка, что-то там катается по полу, что ли?

Володька сунулся туда — и назад. Позеленел весь и трясется.

— Кабанчик, — говорит, — очнулся и к нам в кабину ломится. А у нас, как назло, запор на дверях начисто отсутствует. От кого нам там закрываться-то? А кабанище и правда в себя пришел, да как начал башкой биться в двери. Чует, гад, что нам отсюда никуда не деться. Володька хилый совсем, чувствую, с трудом дверь держит и чуть не плачет. Парень молодой, жить охота ему. Кричу ему, мол, готовься, местами поменяемся. Во мне-то сто двадцать кило веса живого, уж как-нибудь против кабанчика выстою.

Поменялись местами. Чуть кабанище в тот момент оборону не сломал. Я дверь держу и процессом руковожу. Говорю Володьке:

— Связывайся, на хрен, со станцией, там мужик живет знакомый, Петрович. У него ружьишко есть. Как доедем, пусть забирается на паровоз и кончает зверя.

А сам думаю: «Если мы, конечно, выдержим до той станции». Уж больно кабан разошелся!

Володька до станции дозвонился, «Помогите!» кричит. Я ему говорю:

— Какое «Помогите!»? Объясняй, как надо, а то они на нашу голову милицию вызовут! Еще и штраф за кабанчика заплатим! На пятый раз там поняли, чего мы хотим. Говорят, будет вам Петрович. Главное — держитесь!

Ну, доехали до станции. Видим издалека — Петрович с ружьем и все местное станционное население высыпало на улицу. Я Володьке говорю:

— Ты окно открывай да сориентируй Петровича, а то он мимо кабана всадит заряд — нам мало не покажется!

Ну, Петрович — не маленький мальчик, все понял, как надо. Аккуратно уложил свинью, на раз. Вот такой трофей я Верочке и привез. Правда, пришлось его поделить на всех участников истории. Но все равно шашлык знатный получился.

Вера заливисто смеялась, и Катерина улыбалась. Вася еще тот артист, все это он не рассказывал даже, а играл. Катерине пара эта очень понравилась. «Живут же люди! — подумала она. — Да от них за километр любовью заразиться можно! Вон как искрят!»

— Ну, а вас как к нам занесло? — спросила Катерину Вера.

— Ай, и не спрашивайте! — махнула рукой Катя. — Заблудилась! В трех соснах! Столько раз тут каталась, каждый куст знаю, а вот… Я на 68-й шла.

— Фю-й! — присвистнул Василий. — Эк же ты кружила! И не сообразить, как к нам вышла!

— Это, наверно, 75-й?

— Если бы! Это вообще боковая ветка. Повезло тебе, что на разъезд вышла, а то бы заблудилась капитально. Ну, не переживай. Я сейчас домой поеду, тебя подкину до места.

Выяснилось, что ехать им в одну сторону.

Катерине и правда сильно повезло, что она наткнулась на обитаемое место. Да еще так быстро. Даже испугаться не успела.

— Ну, волков тут нет…

— Волков нет, да и людей лихих тоже, вроде, нет, и город рядом. Но приятного мало. Так что хорошо то, что хорошо кончается. — Василий прогнал кота с колен, встал, снял куртку с крючка, кивнул Катерине. — Ты одевайся, а я пока лыжи твои к багажнику примотаю, да машинку погрею.

— Как вы тут одна ночью работаете? — спросила Катя Верочку, когда они одни остались. — Страшно, наверно?

— А! Привыкла. — Верочка задорно тряхнула кудряшками. — Да и связь тут есть. И решетки на окнах. Не, я не боюсь. Иногда ночью на дальнюю стрелку идти приходится, так собаку беру с собой. А тут взаперти чего бояться?

Катерина представила себя на такой работе и содрогнулась. Нет, она бы не смогла!

Достали из-за печки теплые ботинки. Катя скинула валенки, переобулась. Сняла с вешалки куртку.

— Ну, готова? Идем, провожу вас… — Вера шагнула за порог.

Василий ходил вокруг своего потрепанного жигуленка, придирчиво осматривал колеса, заднее левое попинал, смахнул снег с зеркала. На Веру, которая выскочила в одном свитере, шикнул:

— Куда без шубы? Брысь!

— Все-все, Васенька! — застрекотала Вера. Потом прильнула к мужу, повисла на шее у него.

Он вкусно поцеловал жену, шутя шлепнул пониже талии, кивнул Катерине — садись, и басовито проорал, пытаясь перекричать ревущий двигатель:

— Утром приеду!

Пока они выруливали на большую дорогу, Вера стояла на крыльце и махала им рукой.

— Вот шельма, не слушается! С голой задницей по морозу бегает! — беззлобно ворчал Василий, глядя в темноту. — Ну, ты давай развлекай меня теперь рассказами, не молчи.

— А я не знаю, что вам и рассказать. — Катерина и правда не знала, чем она может быть интересна Василию. — Таких историй, как у вас, про кабана, я не знаю…

— Да ну его, этого кабана! — перебил ее Василий. — Ты мне что-нибудь культурное расскажи. Ты где работаешь?

— Я не работаю сейчас. — Катерина почему-то покраснела. — А вообще я редактор, работала в рекламном агентстве.

— Это что, где по телевизору про всякое врут?

— Нет, не по телевизору! — Катерине было смешно, но Василий с ней серьезно разговаривал и ответа серьезного от нее ждал. — Мы для журналов и газет работаем. Вернее, теперь уж «работали». А сейчас я дома. С моей профессией дома можно трудиться.

— Ну а семейные дела у тебя как?

— Даже не знаю, как сказать…

— Да скажи как есть. Ты замужем?

— Не знаю, — неожиданно для себя вдруг сказала Катя.

— Эт как? — опешил Василий.

— А вот так. Любовь у меня. Но он мне не муж. Просто любимый.

— Но хоть замуж-то взять обещает? — строго спросил Василий.

— А я и не спрашивала. — Катерина и сама удивлялась тому, о чем говорила. И правда, кто она такая Васильеву? «Девушка»! Смешно! Вон у Васи с Верой как все обстоятельно.

— Не дело это! Любовь — это хорошо. Но все должно быть по закону. А ты не жди, пока он решит. Вон Верка моя… Я ее, кстати, за глаза Верандой зову. Бой-баба! Не будь она такой решительной, я б еще лет десять в холостяках ходил. А она сказала, как отрезала: или в ЗАГС, или иди на фиг! Я ЗАГС выбрал.

— Да? Ну, я попробую. — Катерина улыбалась, едва сдерживала смех. Вот это Вера! Веранда!

Ей было так тепло от встречи с Верой и Василием. Как все у них просто! Если любовь — то в ЗАГС, и точка! Да ей бы в голову никогда не пришло так вот. Впрочем, и работать по ночам в лесу, сидя в крошечном домике вдвоем с котом, или ходить в темноте с собакой на какую-то дальнюю стрелку ей бы тоже никогда в голову не пришло.

Василий доставил Катерину прямо до дому в целости и сохранности. Отвязал с багажника лыжи, придержал тяжелую дверь в парадное, пока Катерина протискивалась в щель. На прощание черканул ей свой номер телефона и пригласил, как весна придет, в гости.

Жили они с Верой-Верандой неподалеку, в деревне, в своем доме. Копали по весне «огородину», а по осени собирали картошку, крупную и рассыпчатую. «Так что, — сказал Василий, — весной копаешь — осенью при урожае. Плюнь на свой редакторский заработок и приезжай к нам. Мы тебя с огородины всякой овощней снабдим!»

Катерина хохотнула — еще один «копатель»! — и пообещала навестить молодоженов.

* * *

На следующий день Катерина проспала до обеда. Ноги с непривычки болели от такой «физкультуры». Но прогулка пошла ей на пользу: Катерина чувствовала заряд энергии. И вообще, состояние было такое, как будто на недельку в отпуск съездила. Вот что значит смена обстановки и новые люди. От сидения в четырех стенах и постоянных мыслей, не очень радостных, у Катерины и настроение было соответствующее. А от него и на лице все было написано: устала, ничего не хочу! А тут вроде даже цвет лица изменился. Катерина рассматривала себя в зеркало и радовалась.

«К черту компьютер, к черту мысли все темные! Сегодня — день чистоты и здоровья!», — решила она и закрутилась по дому, выгребая из углов хлам и ненужные вещи. Ей казалось, что, наводя порядок в доме, она наводит его и в душе, освобождая ее от ненужного груза. Чем чище там будет, тем светлее будут и мысли о глухопятом и о том, что с ним будет. Катерина очень верила в то, что мысли способны воплощаться в реальные события жизни. Поэтому очень важно мыслить позитивно. И много мечтать. Мечты, как показывала жизнь, нет-нет да и реализовывались.

В самый разгар уборки, когда дом ее больше походил на разрушенное воронье гнездо, прозвенел звонок.

— Кать, привет! — Аня явно спешила. — Быстро собирайся и жди моего звонка.

— Что случилось-то? Куда собираться?

— В баню, Кать, в баню! Мишины друзья устраивают большую банную посиделку. Баня, говорят, просто классная, находится где-то за городом, в твоих краях, поэтому тебе даже ехать никуда не надо. Мы тебя заберем и назад привезем. Ты чем занимаешься?

— Да как раз тем, после чего только в баню и идти, — завалы дома разбираю.

— Ну и хорошо! Пара часов у тебя есть, пока мы в магазины заезжаем, собираемся. Но будь готова так, чтобы только спуститься, когда я позвоню.

— Ань, да я вчера… — начала было Катя.

— Возражения не принимаются. Мы сто лет не выбирались. И потом, Юлька с Ксюшей тоже будут. Пообщаемся в неформальной обстановке, познакомимся все.

— Не все…

— Ну-ну, не хнычь, вылезет твой Васильев из болячек, и его познакомим со всеми. Кать, все, меня торопят. Жди!

«Ну вот, — подумала Катерина. — Вчера — лыжный поход, сегодня — баня. Конечно, это здорово. Тем более сто лет вот так никуда не выбирались».

Она еще шустрее закрутилась по дому, пару раз вынесла мусор в контейнер во дворе, и только успела протереть пол, как на мобильный позвонила Аня. Она сообщила, что минут через двадцать они подъедут и Катя должна уже стоять на автобусной остановке.

Быстро покидав в сумку банные принадлежности, полотенца, косметику, мази-кремы и прочую необходимую для бани ерунду, Катерина, полюбовавшись напоследок порядком в доме, побежала к месту встречи.

* * *

Таких бань Катька еще никогда не видела. База отдыха находилась неподалеку от Финского залива в старинном особняке. Дом с белыми колоннами виднелся сквозь ветви голых деревьев.

— А нам не туда, нам — сюда! — лихо свернул направо Миша-Шумахер туда, куда указывала стрелочка с подписью «Сауна».

Катю по дороге познакомили с Мишей. «Симпатичный мужчина», — отметила про себя Катерина. Рядом с ним сидела Аня. Она смотрела на водителя такими глазами, что сомнений не было — это любовь. На заднем сиденье, куда втиснулась и Катерина, обнимались Юлька с Авксентием Новицким. Юлька завизжала от счастья, кинулась тормошить Катерину, а Ксюша дотянулся до нее, нашарил Катькину ручку и приложился к ней.

Ей было очень хорошо с ними. Она чувствовала, что ее любят эти люди. Но рядом с ними, такими вот «парными», она еще острее ощущала свое одиночество.

— Мы на трех машинах, Кать. — Аня повернулась к ним и принялась рассказывать. — Это все вот Мишины друзья. Один из них на этой базе отдыха, куда мы едем, главный.

— И холостой, между прочим! — добавил Миша.

— Ну, это нас не волнует, — строго сказала ему Аня и сделала страшные глаза, едва заметно кивнув на Катерину.

Наверно, хозяин заведения был человеком очень серьезным, потому что баня была просто царская. Сауна, русская парная, массажный кабинет, солярий, холодный бассейн под открытым небом. И зона отдыха с зимним садом и стеклянным потолком, голубая вода теплого бассейна, лианы и пальмы, а под ними лежаки, как на пляже. Только солнышко искусственное. Кроме Катиных знакомых, в компании было еще семь человек, пять мужчин и две женщины. «Да, как-то с невестами не богато, — подумала Катерина. — Даже странно. Мужики такие солидные. Подружек у них нет, что ли?»

Мысли ее как будто прочитала Аня. Она подсела поближе и стала рассказывать Катерине, кто тут есть кто.

— Вот этот, самый главный дядя, Геннадий Степанович Головин. Когда-то он у Миши командиром был… Или начальником… Хрен знает, как это у них правильно… Потом, когда вся их структура… ну, ты понимаешь, о чем я?

Катерина не очень понимала, только смутно догадывалась и потому согласно кивала.

— Короче, когда они на хрен никому стали не нужны, эти мужики боевые подались кто куда. Кто в бизнес, кто в охрану этого бизнеса, кто еще чем-то занимается. Если честно, я сама толком ничего не знаю. Миша такими загадками порой говорит, что голову сломать можно. Знаю только одно, что все они большие друзья. Ночью позвони — приедут и порядок наведут. А в личной жизни у всех какая-то чехарда. Почти у всех семьи были, дети есть, но…

— У Миши твоего тоже семья была?

— Была! — усмехнулась Аня. — Не только была, но и есть. И не живут, и развязаться не могут. Жилищные условия, блин! Ну и дети опять же. Но он мне честно все про себя рассказал.

— Это хорошо, что честно. Ань, честность в отношениях дорогого стоит. Можно ведь все понять и простить, только не вранье.

— И вранье можно простить. — Аня внимательно посмотрела на Катерину. — Можно-можно, если любишь. Главное, понять мотив вранья.

Катерина слушала Анечку и не узнавала ее. Железные принципы, которыми всегда руководствовалась в жизни ее подруга, просто рассыпались в прах. А ведь когда-то именно мелкая ложь послужила поводом к разводу Ани с ее мужем. И Анька ни на минуту не задумалась, не посмотрела на то, что благоверный прощения на коленях вымаливал. Нет — и точка! Ложь не могла простить. Ложь, которую сама же и накопала в их отношениях. Причем, если бы не копала так глубоко, то ничего бы и не узнала. И жила бы себе да жила в благополучной семье. Ну, без страстей. Без любви. Страсти, кстати, были. И нешуточные. На каком-то постельном уровне. А это тоже чувства. От любви, наверно, далекие, но тоже не равнодушие, с каким порой живут некоторые семейные пары.

— Кать, ты только глянь на наших голубков. — Аня кивнула на Юльку и Ксюшу.

Авксентий Новицкий хлопотал у стола, отпаивая крепким чаем Ульяшу, которая едва живая выползла из парилки. Он заботливо промокнул ей лоб, и принялся массировать шею — Юлька все время мучалась остеохондрозом.

— Ань, а ты посмотри, куда это наша пантера смотрит. — Катерина наклонилась к подруге и добавила шепотом: — Ань, она на этого вашего генерала-командира глаз свой положила.

— Да ну! Кать, тебе показалось. — Аня даже расстроилась.

— Хорошо, если показалось…

Катерина очень хорошо знала Юльку. И если то, что ей показалось, на самом деле так, то жди скорой войны и развода.

— Кать, она такая счастливая в последнее время. И все благодаря Ксюше. Конечно, он уступает по всем статьям этим мужикам, но у него много других достоинств.

— Ой, хорошо если так. Но если честно, мне это совсем не нравится.

Катерина уловила в Юльке то, чего давно за ней не замечала. Она вела себя иначе даже в машине, когда они ехали сюда. Голову на отсечение, но Юлька явно сделала стойку на этого мужика. Ну, блин! Вот же баба, а! Стерва, она и в Африке стерва.

Кате нравилась обстановка на этом «мероприятии». Никто никого не уламывал выпить, не агитировал запевать бардовские лирические или блатные хороводные, даже тостов особо не произносили. Раз за столиком, где кучковались мужчины, выпили, не чокаясь, дружно, и второй — за чье-то здоровье. Все остальное — по личному желанию каждого. Хочешь — потей на полке, хочешь — ныряй в бассейне. Кате очень нравилось. Это было так непохоже на банные посиделки, на которые приглашают девок по телефону. Впрочем, Катерине-то на таких бывать и не приходилось, так, читала да слышала про подобное. У нее вообще сложилось впечатление, что собравшиеся тут люди решали какие-то серьезные вопросы, но незаметно для всех, мимоходом.

Баню Катерина просто обожала. А о такой, со всеми удобствами, можно было только мечтать. Она до мурашек на руках и ногах наплавалась в бассейне с холодной водой, завернулась в простыню и, стуча зубами, поспешила в горячую сауну. Если бы она видела, что там сидят одни мужчины, она бы предпочла согреться под душем. Она влетела в темное тесное помещение и замерла на пороге. Четыре мужика! Бежать скорее отсюда! Надо же, разлетелась.

Катерина ойкнула и хотела было уже выскочить, но надо было хотя бы сказать что-то типа того, что вот, не заметила, что занято. Но сказать ей ничего не дали. Мужчины потеснились на лавке, которая не нагревалась от жара печи, потому что сделана из какого-то особого дерева, и освободили для нее место.

Бежать было неудобно, подумают еще, что она испугалась, и Катерина присела на краешек, поплотнее завернувшись в простыню. Как хорошо, что в сауне было полутемно, хоть не видно, как ей не по себе. Покраснела, наверно, как школьница. А они даже не обращали на нее никакого внимания. Разговоры у них были свои. Катерина и не прислушивалась бы к ним, если бы ее не царапнуло что-то знакомое. Она не понимала пока — что. Ничего конкретного сказано не было, но у нее сложилось впечатление, что она понимает, о чем идет речь. Что-то неуловимое, о чем она наверняка знает. Это было какое-то наваждение, ребус какой-то.

Цельная картинка из отдельных слов и реплик никак не складывалась, но Катерина была уверена, что речь идет о Лехе Васильеве. Потом, когда она попыталась воспроизвести разговор, у нее ничего не получилось, она ничего не могла толком вспомнить. Не складывалось одно с другим, и все же какие-то крючочки цепляли друг за друга отдельные слова, из которых она понимала — это о нем.

Они посидели вместе буквально три минуты. Тот, про которого Аня сказала, что он тут главный, Головин, вроде первым поднялся.

— Все, мужики! Пошли в воду. Пусть милая барышня отдыхает, а то мы тут заняли все, она вон стесняется…

Катьке очень не хотелось, чтобы они уходили. Ну пусть бы еще поговорили, может, она поняла бы что-то из обрывков фраз! Потом она несколько раз оказывалась «случайно» рядом с ними, вся превращалась в слух, но больше ничего, что бы напомнило ей про Леху, она не услышала.

Зато Юлька заметила ее маневры, затащила под какую-то пальму и прошептала:

— Катька! Я пропала! Этот «умывальников начальник и мочалок командир» убил меня наповал. Ну что ты смотришь на меня так? Ну, ты же сама понимаешь, что Ксюша — это Ксюша. А тут!.. А что, Кать, ты и сама, что ли, глаз на него положила?

— Юль, ты с ума сошла?! Ты о чем говоришь?

— А что я говорю? Твой мифический глухопятый хрен знает где. И еще вопрос, что с ним будет после всех этих операций. А тут… не мужчина, а сказка! Может, посоревнуемся, кто кого?

Ульяша явно выпила лишнего, и ее понесло. Катя обиделась на подругу, не ответила ничего, просто вырвала свою руку из цепких Юлькиных пальчиков и пошла прочь.

Аню она нашла у бассейна.

— А я права была, Анют. Юлька башку потеряла из-за этого Геннадия Степановича. И меня даже сейчас приревновала. И вообще, она, по-моему, перепила. Надо бы как-то собираться.

— Вот поганка, а! — Аня поискала глазами Мишу. — Кать, ты последи за ней, чтоб она чего не отчебучила, а я Мишу найду, и домой поедем.

Мишу уговаривать долго не пришлось. Юлька, было, поупиралась, закапризничала, что, мол, еще и время детское и никто еще никуда не едет, но ее быстренько привели в чувство. Попрощались со всеми, погрузились в машину и отправились. Юля еще покуражилась немножко. Потом попыталась поплакать и мгновенно уснула на плече у Авксентия Новицкого.

Катерина думала о том, что она слышала, и ей все больше и больше казалось, что эти мужики с ее Лехой Васильевым хорошо знакомы. Это было маловероятно, но это ее никак не отпускало.

Спала она в эту ночь как убитая. Как когда-то в детстве, когда они с бабой Шурой устраивали банные субботы. Зимой бабушка возила ее в баню на санках. Катька держала в руках два пластиковых тазика со свертком свежего белья. Всю дорогу она хныкала, потому что никак не понимала: зачем идти в баню, торчать в очереди, потом надевать непослушное белье на влажное тело. Зачем? Если дома есть ванная? А бабушка ей читала лекцию про целительный пар, про то, как это полезно. И в бане брала за ручку и водила с собой в черную парную, где на ступеньках, уходящих под потолок, в густых клубах дыма охали и ахали под ударами веника толстые и тонкие голые тетки.

Весь этот банный кошмар завершался заплетанием Катькиной косы. Влажные длинные волосы запутывались, и расчесать их было невозможно. Катька пищала и ненавидела всю эту баню вместе с ее целительным паром.

И только добравшись до дому и спрятавшись под теплым одеялом, засыпая сладким сном, она осознавала, как это здорово — ходить в баню!

* * *

Леха Васильев пришел в себя после второй операции поздно вечером. Несмотря на то что ее снова делали под местным наркозом, весь день он находился в полудреме, где-то на границе сна и яви. В промежутках между провалами в сон, он слушал себя, свои ощущения, думал, вспоминал, пытался нащупать в себе какие-то изменения в памяти, в сознании. Вроде все как всегда, если отбросить шум в голове и другие болезненные ощущения.

Брат не отходил от него ни на минуту. Несколько раз он перечитал ему эсэмэски, которые прислала Катя. Леха слабо улыбался, закрывал глаза и счастливо вздыхал. Можно было все перетерпеть, лишь бы услышать то, что писала ему любимая женщина. А она не скупилась на добрые слова, ободряла его и поддерживала.

— Все хорошо, Лешкин кот! — говорил ему Саня, поправляя одеяло. — Она тебя любит и ждет.

Утром пришел врач. Долго и внимательно осматривал Васильева, говорил мало, и Леха вопросительно смотрел на переводчика, а брат спрашивал его поминутно:

— Ну, что там? Что?

— Доктор говорит, что все хорошо. — Переводчик ужасно коверкал русские согласные. У него получалось «Токтар каффарит, чито ффсо каррачо».

«Ну “каррачо”, так “каррачо”», — устало думал Леха. Его и правда ничего не беспокоило. Только какой-то посторонний звон, который как бы издалека наваливался на него. От звона этого голова наливалась свинцовой тяжестью, не болезненной, а какой-то неподъемной, от которой глаза открывать не хотелось, но доктор теребил его своими вопросами. Потом он похлопал его по руке, сказал «Гут!» — и отправился к другим пациентам.

А поздно вечером Васильеву стало плохо. Он не мог ничего сказать от боли, только потрогал брата за руку, и тот, взглянув на него, понял, что что-то случилось. Уже через минуту в палате Васильева были врачи, сбежавшиеся на сигнал тревожной кнопки, а еще через пять минут его, облепленного со всех сторон датчиками чутких приборов, везли в операционную.

Двери операционной сомкнулись, отрезая вход в помещение всем посторонним, и на электронном табло замигала надпись, наверно, возвещающая о том, что здесь идет операция.

Саня Васильев как оловянный солдатик маршировал по больничному коридору. В томительном ожидании утонуло время. Он потерял счет минутам, потом десятиминуткам, потом часам. В тишине слышно было, как зудит электронное табло, предупреждающее всех о том, что где-то рядом идет борьба за жизнь. И когда в этой зловещей чужой тишине раздался короткий «бульк» — звук мобильного телефона, — Саня вздрогнул. Он поспешно вытащил телефон из кармана халата и отключил звук.

Смс-сообщение было конечно же от Катерины. Она спрашивала, как там ее глухопятый, как поправляется, какое у него настроение.

У Саши сжалось сердце. Надо было ответить, а он не знал, как это сделать так, чтобы не напугать Катю. От растерянности он всегда, всю свою жизнь, выпаливал правду-матку, забывая о всякой дипломатии. Так и тут. «Кризис, — написал он в ответном сообщении. — Идет операция. Обо всем — позже».

* * *

Катерина, получив такое сообщение, сначала ничего не поняла. Только утром все было хорошо и замечательно. «Нет! Ну этого просто не может быть! — думала она. — Ведь два дня уже прошло! Самых трудных два дня! И все было хорошо. Брат Лехи Васильева сам писал ей, что все самое страшное уже позади!»

Она стала лихорадочно набирать сообщение, умоляя написать ей подробности. Но сообщение не было доставлено: Саня Васильев отключил телефон.

Ночь навалилась на Катерину, как стеной придавила. Ничего нельзя было сделать. Даже подругам позвонить Катерина не могла. Было поздно, и надо было думать о том, что завтра рабочий день и девчонкам на работу. Она постоянно набирала любимый номер, но телефон Васильева был выключен.

Самое тяжелое в ожидании — бездействие. Не зря же говорят, что нет ничего хуже, чем ждать да догонять. Догонять сейчас Катерине было бы проще. Бежать за чем-то или за кем-то, быть в движении, пытаться что-то совершить. Даже если не получится догнать. А ждать… Ждать было невыносимо.

Спать Катерина не могла, не шел сон. Включила телевизор, пощелкала кнопками пульта. Половина каналов безмолвствовала. Еще на двух изводились новоиспеченные «звезды» эстрады, а на одном шел старый-престарый фильм, на котором Катерина и остановилась. Она смотрела и не видела того, что происходит на экране. Но легче стало, как будто не одна была.

Под утро она забылась тяжелым сном, в котором к ней пришел Леха Васильев. Катерина не запомнила, как он ей снился, просто почувствовала его руки у себя на плечах, а потом губы. «Ты уйдешь?» — спросила его Катерина. «Уйду. Но вернусь», — ответил ей Васильев.

Катерина проснулась. Сон обрадовал ее. Бабушка бы сказала — вещий сон. Или сон в руку. На часах было ровно восемь. В другое время можно было бы спать и спать, а сейчас она не могла и не хотела валяться в постели. И тех двух часов, что она дремала, ей вполне хватило для того, чтобы двигаться, говорить, варить кофе и ждать.

Катерина снова отправила смс-сообщение на номер Лехи Васильева. Оно ушло, и через пару минут пришел ответ. «Кома. Ждем».

Ожидание было как манная каша в детстве: сколько ее не ешь, давясь и плача украдкой в рукав, меньше ее не становилось. Утренние часы, которые так коротки были в другое время, когда Катя работала и с глухопятым все было хорошо, сейчас растянулись, как старый свитер. Когда перевалило за полдень, Катерина позвонила Анне.

— Только не рыдай! — строго распорядилась подруга, выслушав сбивчивый Катеринин рассказ. — Знаешь, посоветовать что-то трудно. Главное, не сиди дома, в одиночестве. Ну, найди себе занятие какое-нибудь. Хотя я понимаю, что мысли у тебя будут на другое направлены, но все же это будет не тупое ожидание.

Да, точно. Анька права. Надо одеваться и куда-нибудь идти, ехать, бежать. Куда угодно, только не сидеть в четырех стенах. Катерина начала лихорадочно собираться. Влезла в свои любимые джинсы, теплые кроссовки, куртку, закинула за спину рюкзачок, в который бросила все самое необходимое, и выскочила за дверь.

— Привет, подруга! — услышала Катя у себя за спиной, когда запирала входную дверь. — Куда собралась?

Ларка. Подруга по месту жительства. Почти родня Авксентия Новицкого.

— Привет, Ларис. Да так, куда глаза глядят.

— А что так тускло?

— Так. — Катерина не хотела ничего говорить, но не сдержалась и высыпала все соседке.

— А знаешь что… Поехали со мной! — Лариска решительно взяла Катерину за руку и поволокла вниз по лестнице.

— Стой! Лифт же есть!

— Ага! Есть. Только он сегодня выходной взял, — хохотнула Лариса.

Пока они шлепали до первого этажа, Лара рассказала Катерине, что у нее есть знакомая тетка, которая помогает и больным, и брошенным женам, и девицам выйти замуж.

— Ой, ну что ты, Лар! Ну это же другое. Нет, я решительно не хочу. — Катерина попыталась высвободить свою руку из Ларкиной руки.

— Знаешь, ты можешь ей ничего не говорить, не ставить ее в известность. Она сама тебе скажет, что к чему. И тогда ты поймешь, что она действительно видит. В конце концов, хуже никому от этого не будет.

«Хуже не будет. Это правда», — подумала Катя и согласилась.

Во дворе у Ларисы дремал старенький «жигуленок», который легко завелся.

— Это не так далеко — деревня в пригороде. И тетка правильная, — принялась рассказывать Лариса. — «Правильная» — потому что денег не берет. Это, знаешь ли, показатель. Поэтому благодарят ее посетители, кто чем может. Заскочим в магазин и купим к чаю что-нибудь.

— Лар, а ты что, тоже к ней собиралась сегодня?

— К ней. — Лара усмехнулась. — Знаешь, хотела про одного кобеля безрогого у нее спросить, стоит ему верить или нет.

— Она и это может сказать? — удивилась Катя.

— Ну так а я что тебе говорю? — Лара уверенно вырулила на загородное шоссе. — Не буду тебя ни в чем убеждать. Но она не только расскажет, что происходит, но и корректировать может. У тебя фотка его есть?

— Есть, только маленькая, — Катерина начала расстегивать рюкзачок.

— Ну и славно. Да не доставай сейчас, ей покажешь.

До деревни добрались быстро. По дороге завернули в магазинчик, где прикупили для Семеновны — так ее Лариса называла — большую пачку чая, банку кофе, коробку конфет и еще каких-то вкусностей.

Дом Семеновны стоял на краю деревни. Во дворе на цепи сидел большой пес с доброй деревенской мордой. Когда Лариса постучала металлическим кольцом на калитке, пес лениво гавкнул раз-другой и закрутил приветливо хвостом, прислушиваясь, как хозяйка гремит где-то в доме, открывая двери.

Семеновна оказалась совсем не бабкой. Дай бог, если шестьдесят есть. Глаза веселые и голос озорной. Правда, крестьянский труд сделал с ней свое дело: суставы пальцев рук, как шишечки, кожа в сеточке морщин, от уголков глаз прочерчены «гусиные лапки».

Руку козырьком поднесла к глазам, прокричала с крыльца:

— Кто это в буден день пожаловал?

— Это я, Лариса. Тамар Семенна, я не одна.

— Да хоть бы и не одна! Калитку-то толкай. Не заперто. А Бурана не бойтесь, он только для порядка брешет. — Семеновна распахнула двери в дом и переминалась на крыльце, поджидая гостей. Валенки растоптанные на ногах, большой пуховый платок на плечи накинут поверх халата в яркий цветочек.

Дом у Семеновны настоящий деревенский. Из жарко натопленной кухни в комнату прошли по чистым полосатым дорожкам, любовно связанным чьими-то умелыми руками. Катерина как будто в другое измерение попала. В переднем углу кровать высокая, железная, шариками металлическими украшенная. На кровати горка подушек, от огромной, наверно, метр на метр, до крошечной, назначение которой было совсем непонятно Катерине. Скорее всего, для красоты. Все это подушечное великолепие накрыто было тонким кружевным пологом. А покрывало! Такие Катерина только в музее народного творчества видела. Вывязанное крючочком белыми нитками, с кружевным подзором до пола. На стене коврик с оленями. В углу — телевизор на тонких ножках, в другом — проигрыватель с вязаной салфеточкой на крышке. На салфеточке ваза с искусственными цветами. На окнах — герани в горшках.

— Проходите, не стесняйтесь. — Семеновна пригладила клеенку на большом круглом столе и отодвинула стул для Катерины. — Садись, милая. Как звать тебя?

— Катя.

— Грустная ты какая, — сказала Семеновна Катерине и строго посмотрела на Ларису. — Ты вот, девка, поди-ка, пока в кухню и чайку попей, самовар только вскипел. А мы тут пошуршим.

Она села напротив Катерины на старый стул с гнутой спинкой, руки положила на стол. Долго смотрела куда-то выше головы Катерины, а потом сказала:

— Вижу, что не приваживать жениха приехала. Есть и без того любовь у вас светлая и обоюдная. Да беда у него. Но беда поправимая.

Семеновна странно как-то дышала, как будто воздух в себя втягивала, выбирала из него что-то нужное, а потом выдыхала пустое. Потом руки растопырила, будто обхватывала ими что-то невидимое, лепила из воздуха.

— Ну-ка, помоги мне, милая. Это ведь не фокусы в цирке. Что-то вижу, а что-то и сокрыто. Что с ним?

— Ой, Тамарочка Семеновна, — по-сельски, в тон хозяйке запричитала Катерина. — Беда. Операцию ему делают. Делали. Сначала одну. Потом вторую. И все хорошо было. А потом плохо стало.

— Так, не тарахти. — Семеновна достала из стаканчика, стоящего на столе, карандашик остро заточенный, листочек бумаги и принялась чертить. — Фотография его есть?

— Есть!

— Давай.

Катерина вытащила из записной книжки маленькую фотографию глухопятого, которая досталась ей случайно. Васильев забыл у Катерины свою книжку, она стала ее листать и нашла между страничек снимок. Книжку вернула, а фотографию оставила себе. Она ей очень понравилась.

Семеновна внимательно посмотрела на фото, поводила рукой над изображением, почертила на листочке. Еще подержала руку над снимком и снова что-то зарисовала. А потом принялась сильно черкать на листочке. Сколько это продолжалось — трудно сказать. Наконец она откинулась на стуле чуть назад и подняла глаза на Катерину.

— Не плачь. Поживет еще. Здоровый он, вылезет. Сейчас спать будет, а завтра полегчает — в себя придет. Жди. Терпения наберись и жди. И думай о хорошем. Он в контакте, мне отвечает, значит, будет жить. Да, вот еще что… — добавила Семеновна. — Худого еще немало будет, но ты верь, что все пройдет. Вот.

Женщина накрыла своими большими ладонями два сжатых Катиных кулачка. От рук шло тепло, какое-то особенное, как будто с ним в Катерину вливалась сила жизненная. Семеновна внимательно посмотрела на нее:

— Горемыка ты. Но не навечно. Фотографию мне оставь. Не боись, я не испорчу. А как не надо будет — заберешь. Все. Теперь идем чай пить.

В кухне раскрасневшаяся от жары Ларка сидела за столом, на котором пыхтел самовар. Не угольный, правда, а электрический. Но тоже из другой жизни. С краником-завитушкой, из-под которого капала на блюдце вода, с заварочным чайником красной меди, восседавшим на макушке.

Лариса внимательно посмотрела на Катерину, подвинулась с табуретом к окну, освобождая место у стола. Тамара Семеновна устало опустилась на стул, плеснула в чашку из заварочного чайника, понюхала с удовольствием и улыбнулась:

— Ой, девки, до чего ж я чаи люблю гонять!

— А можно спросить, Тамар Семенна, — подала голос Катерина.

— Спроси, — усмехнулась хозяйка дома. — Да только я знаю, какой вопрос задать хочешь. Как так я что-то вижу через моря-океаны. Так?

— Так.

— Не знаю. Смотрю на тебя. Ты — его отражение. Ты думаешь о нем, стало быть, несешь информацию о нем. Она передается мне. А дальше как будто образы проступают, рассказывающие, что с человеком происходит. Ну и управлять этими образами можно. Направлять информацию туда, куда нужно. А вообще, если очень захотеть, то каждый может такой коррекцией и сам заниматься.

— Но если все так просто, то люди бы не болели, не умирали, не разводились…

— Э-э, милая моя… А про судьбу забыла? Ты вот прислушайся, что мудрость-то народная гласит. Ежели судьба, то ее и на коне не объедешь. И это так. Но с этими вопросами уже не ко мне, а… туда.

Семеновна многозначительно посмотрела на потолок.

Домой возвращались затемно.

— Ну, тебе хоть чуть легче стало? — спросила Катерину Лара в сотый раз.

— Стало, — ответила она. — Знаешь, как будто отпустило. Понимаю, что еще ничего не известно, но какое-то состояние успокоенности. А вообще я тебе очень благодарна. Даже если все это чушь собачья.

— Да не чушь, Кать, столько всего неизученного на белом свете. И если мы чего-то не знаем, то это вовсе не значит, что этого нет. Вот надо же, какую мысль родила!

— А ты-то, получается, впустую съездила, так и не поговорила про своего кобеля безрогого…

— Ой, да и ну его на фиг! Кобель — он и есть кобель. Хоть с рогами, хоть без. — Лариска рассмеялась. — Знаешь, я пока вас ждала, все думала про свое. И решила. Ну зачем все притягивать за уши? Этот кобель сам не знает, чего хочет. Ну, пусть и дальше не знает. Правду Семеновна сказала про судьбу, которую на коне не обскачешь. А тут… Какая уж тут судьба, если он от меня бегает. Много чести про него узнавать.

* * *

Леха Васильев пришел в себя спустя еще одни сутки. Выход из небытия был легким, как будто вытолкнул кто из трамвая да еще и прошептал в спину: «Иди! Неча тут вылеживаться! Рановато еще!»

Очнувшись, он увидел женщину. Она дремала, неловко подвернув руку на спинке стула. Он разглядывал ее, не узнавая. Что-то смутно-знакомое, далекое. Но ни имени, ни фамилии, ни того, как и чем он был связан с ней в той жизни. Просто женщина. Красивая, с длинными ногами. Ноги были аккуратно подобраны под стул, театрально даже как-то, слишком картинно. Женщина как будто позировала невидимому художнику.

Он смотрел на нее сквозь ресницы и боялся открыть глаза, боялся того, что ему придется общаться с этой женщиной, раз она сидит у его постели. А он, к ужасу своему, не узнавал ее. А стало быть, не мог ни о чем с ней говорить. Фрагментарные отрывки в голове — авария, больница, Макс, брат Сашка — не принесли ему информации о незнакомке. Как будто в разоренной библиотеке было у него в голове: кто-то перемешал книжки на полках, смахнув больше половины на пол в общую кучу, и они перестали подчиняться однажды заведенному порядку, перепутались, потерялись.

Наверно, он сделал какое-то движение, потому что женщина мгновенно открыла глаза, дернулась к нему, встала на колени возле кровати, отчего лицо ее оказалось близко-близко к его лицу. Он смотрел на нее сквозь ресницы, и она поняла, что он видит ее. Ее рука, на которой блестели узенькие колечки, — много, наверно, не меньше десятка! — потянулась к его лицу. Пальцы гладили его небритую щеку, скользили за ворот больничной рубахи, трепетали на сухих губах.

Он открыл глаза.

— Вернулся? — спросила его женщина.

Васильев промолчал. Он совершенно не знал, о чем ему говорить с этой абсолютно незнакомой женщиной.

— Кто вы? — шепотом спросил он.

— Я — Катя. — Женщина внимательным, цепким взглядом следила за его реакцией.

У Васильева в голове закружилась карусель. Хватило только одного этого слова, одного имени любимой женщины, чтобы от этого в мозгу началась восстановительная работа. Катя — это ночной зоопарк и кот Наполеон, спящий на диване. Катя — это спускающаяся по стене комнаты лиана под названием «сциндапсус», он даже слово это страшное вспомнил! Катя — это женщина, которую он «чуЙствовал» даже на расстоянии.

Это была не Катя. И Васильев это тоже «чуЙствовал». Трудно сказать, каким образом это происходило, но это было так. Чувствовал каким-то звериным чутьем, которое его никогда не подводило.

Скрипнула белая дверь, и в палату буквально просочился Васильев-старший. Он похудел и осунулся за прошедшие двое суток, под глазами залегли черные тени. Увидев очнувшегося брата, Васильев-старший на цыпочках подошел к нему, взял за руку и, баюкая ее, сказал нараспев:

— Бра-а-а-а-тка! Лешки-и-и-и-н кот!

Идиллию разрушил врач, заглянувший в палату. Он что-то сказал, что — они не поняли, строго указал на дверь Васильеву-старшему и женщине и пригласил дежурную сестру.

В холле женщина подошла к высокому окну. Глядя на улицу, она нервно перебирала золотые колечки на пальцах то одной то другой руки.

— Вы простите меня, Александр. Я… я сказала ему, что я… Катя.

— Напрасно. — Васильев-старший наконец пришел в себя, справился с волнением. — Танечка, то что происходит с ним сейчас, — нормальный процесс. Ну, обманете вы его на какое-то время. Но потом он придет в себя. И вы думаете, он вас простит? Вы не знаете его. У него железный характер.

— А у меня железные аргументы, Александр. — В голосе у Танечки Софроновой зазвучали незнакомые нотки. — Вы не знаете…

— Я знаю, я все знаю. Он рассказывал мне.

— Тем лучше. — Танечка тряхнула гривой темных волос. — Я жду ребенка.

* * *

Танечка пробыла в Германии пять дней. Васильев-старший взял с нее слово: пока ничего не говорить брату о будущем ребенке. Леха Васильев приходил в себя тяжело, и любое потрясение, даже самое радостное, могло пойти не на пользу, а во вред. Да и радость в этой истории была сомнительной. Случайная связь, от которой должен родиться ребенок… Сколько подобных случаев знает история. В народе это называется просто — «привязать мужика».

Васильев-старший ломал голову над тем, как преподнести брату эту новость. А Танечка и правда соблюдала условия договоренности, не рассказывала Лехе ничего. Впрочем, это вряд ли изменило бы что-то. У него не было в голове четкой картинки его прошлого, но эта женщина и Катя не увязывались в одно целое.

Лежа в одиночестве, Васильев складывал в голове разлетевшуюся на мелкие кусочки мозаику. Имя Катя грело, и с ним у него ассоциировалось уже очень много, кроме ночного зоопарка, кота Наполеона и цветка лианы со страшным именем «сциндапсус». Постоянно всплывали кусочки какой-то совершенно фантастической ночи, в которой плавилась красная свеча. Язычок пламени метался в темной комнате, выхватывая из черноты удивительно нежный, словно акварельный рисунок, изгиб тела.

Воспоминания эти день ото дня становились все ярче и осмысленней. Более того, закрывая глаза и предаваясь воспоминаниям, Васильев ощущал в себе что-то такое, что волновало его. Он постепенно вспоминал слова, которые она шептала ему, ее удивительный запах, ее волосы, на которые он постоянно наступал рукой, и она ойкала и говорила ему… Стоп! Она называла его таким словом, которое он никогда ни от кого не слышал. Это слово, это слово…

Леха Васильев зарывался лицом в подушку, пытаясь вспомнить это слово, и у него не получалось. Он понимал, что стоит ему вспомнить это слово, и мозаика сложится. Это слово было недостающим звеном. А у женщины, которая приходила к нему каждое утро, было лишнее звено. Она постоянно перебирала свои многочисленные тоненькие колечки на длинных красивых пальцах. Колечек было много, но она не путалась и каждое утро нанизывала каждое на его привычное место. Васильев запомнил порядок, в котором колечки чередовались на руке. Он помнил именно этот порядок. И с ним было что-то такое связано в его жизни, что тоже волновало его. Но не так, как волновали его воспоминания о ночи с горящей красной свечой. Колечки были из другой жизни. И то, что было связано с воспоминаниями о них, тревожило Леху Васильева, было чем-то инородным в его жизни.

…В то утро ему снился сон. Он дошел в нем до кульминационного момента. Он вспомнил даже табун мурашек, которые носились по его обнаженному телу. Та, которую он называл во сне Катей, заглянула ему в глаза и спросила Тихо:

— Глухопятый, ты здесь?

Слово это, по сути, приснившееся ему, прозвучало как гром: он вспомнил все. Катя, его живая и любимая девочка, разбудила в нем память одним этим словом. И ту женщину, которая приходила к нему каждое утро, он тоже вспомнил. И застонал, сморщился, словно от зубной боли.

Когда к нему пришел брат, которого Васильев-младший хорошо помнил, Леха спросил его:

— Зачем она приехала?

— Ты помнишь, кто это? — спросил Васильев-старший удивленно.

— Конечно! И почему она Катей назвалась?

— Я предупреждал ее, что обманывать тебя не надо, но она сама решила. — Саня развел руками. — Ты еще не все знаешь…

Он замялся. Он не знал, как сказать.

— Ну, давай, говори. — Леха Васильев внимательно посмотрел на брата. — Да впрочем, я догадываюсь. Она сказала тебе, что у нее от меня будет ребенок?

Васильев-старший, пораженный догадкой брата, утвердительно кивнул.

— Дура! — сказал Леха.

— Почему?

— По кочану! — Васильев разозлился. — Ты знаешь истинную причину нашего с Ириной развода? У нас не могло быть детей. Понимаешь? Не мог-ло! И это не бразильский сериал, а суровая правда жизни. Дело во мне. Документальное подтверждение — куча анализов. Я любой дуре, которая захочет пристроить меня таким образом в отцы, могу это легко доказать. Ты думаешь, она первая? Если бы! Нет, если бы наши отношения были основаны на любви, я бы только порадовался этому. Но когда вот так… Да еще с обманом.

Васильев-младший перевел дух.

— Слушай, я тебя умоляю, сделай так, чтобы она тут больше не появлялась. Ну, скажи ей прямо, что почем. Что скрывать-то? Если надо, я и правда готов представить доказательства. Но в данном случае я могу ее только пожалеть.

Дверь скрипнула, и на пороге показалась Танечка.

— Вы громко говорили, я все слышала…

Васильеву-старшему показалось, что она даже внешне изменилась, как-то посерела лицом.

— И то, что я подслушала, даже хорошо. Я хоть теперь уверена, что это не придумано на ходу.

— Да. В отличие от того, что ловко придумали вы. — Васильев кипел от гнева. — Таня, я ведь вам все тогда сказал. Я и сейчас могу повторить. Если бы это произошло с моей любимой женщиной, я бы все принял как надо. Но вы не были моей любимой женщиной, как бы вам этого ни хотелось. Я не хочу делать вам больно. И мне не очень удобно вам все это говорить. Но надо это сделать, чтобы не оставлять на потом никаких разговоров. Я благодарен вам за уход, я ценю ваши чувства ко мне, но я не выношу ложь. Тем более что вы задели тему, которая только моя. Вернее, наша. Моя и той женщины, которая мне нужна.

Танечка нервно перебирала в руках кисточки своего шикарного пушистого шарфа. Васильев видел ее пальцы с тонкими колечками. Черт! Что же его так раздражает в этих побрякушках?! Все-таки он не все помнит, что было с ним в той жизни.

Танечка молчала.

— Вы хотели обмануть меня с ребенком. Зачем? — спросил Васильев только для того, чтобы не молчать.

Женщина пожала плечами. Потом подняла на него глаза, полные слез. Она смотрела на него не мигая. Наконец не выдержала его взгляда, моргнула, и огромная слезища пробежала по ее щеке, капнув за ворот тонкого свитера. Васильев сжал зубы. Ну вот, только этого ему не хватало, слез бабьих. Странно, он почти не сочувствовал ей. Афера, которую Танечка хотела провернуть, очень разозлила его.

— Вам не надо было приезжать…

— Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. — Танечка шмыгнула носом, достала из сумочки платок. — Я хочу, чтобы ты хотя бы знал, что я действительно люблю тебя.

Танечка улетела на следующий день. Она зашла перед отъездом к Васильеву. Он удивился, глядя на нее. «Где же она играет? Сейчас? Или вчера?» — думал он. Таня деловито поинтересовалась его самочувствием, профессионально подержала холодную свою руку у него на лбу и почему-то сказала напоследок:

— Не грусти!

— Не буду. — Васильев улыбнулся. Все это так было не похоже на вчерашнее. У Танечки было недюжинное самообладание. Она хорошо умела держать удар.

* * *

Катерина провалялась до обеда в постели. А вот так хотелось! Бывает. Бывает такое настроение, когда ну ничегошеньки не хочется. Это усталость, которая не вышибается из организма даже полноценным сном. А Катя жутко уставала в последнее время. Все-таки работа в свободном полете — это очень тяжкий кусок хлеба. Это как у токаря, который получает зарплату только за то количество болтов, которые заточил без малейшего брака. Точил-точил целую неделю, а мастер пришел, пересмотрел все болты: десяток приличных, остальное — брак. Вот и распишись за десяток.

Так и тут. Планируешь одно, выходит другое. Своя цена с базарной не сходится. Две недели Катерина вкалывала, как каторжная, писала для одного известного художника огромную статью для каталога выставки. Гору литературы перелопатила, из библиотеки не вылезала. И ведь договоренность по цене была. И фрагменты, которые он вычитывал, ему понравились. А как до оплаты заказа дело дошло, так он и начал «болты» в брак выкидывать. Вот этот кусочек уберем, и этот тоже уберем, и тут подрежем, и тут сократим… В общем, от Катькиной работы, дай бог, половина осталась. Художник на нее критично посмотрел и гонорар урезал тоже наполовину.

«Ну и хрен с ним… — думала Катерина, нежась в уютном тепле под одеялом. — Сама виновата. Надо было сначала деньги взять за всю сделанную работу, а потом пусть бы он кромсал, как ему нравится. И ведь наверняка он просто изображал, что возникла необходимость сократить статью. А до дела дойдет, он всю ее в первозданном виде поставит и глазом не моргнет, как уже бывало не раз».

Катерина тяжко вздохнула. Придется опять на режим жесточайшей экономии переходить. И искать новую работу.

Она потянулась и высунула из-под одеяла ногу. Пошевелила пальцами и взвыла: в ногу вцепился кот Наполеон. Очень он любил это дело и никогда не упускал случая схватить Катерину за конечность. Живи он в деревенском доме, он бы, наверно, был хорошим мышеловом, судя по реакции.

Катерина прогнала кота с постели. Он выгнул спину дугой, фыркнул и отправился в кухню.

— Пора вставать, — сказала сама себе вслух Катя. Она привыкла так сама с собой разговаривать.

Стоя на кухонном холодном полу, она выглядывала в окно. Ах, как ей хотелось вернуть все в тот осенний вечер, когда в ее дворе впервые появился Леха Васильев. И пусть бы сырой снег падал хоть целую вечность. Какая разница, снег ли, дождь ли, если рядом человек, которого так не хватает, как будто взяли и разодрали напополам ее, Катерину Сергеевну Савченко.

Катя поймала себя на мысли, что думает о нем постоянно. Не думает только тогда, когда спит. Все остальное время, даже если голова занята работой, где-то на дальнем плане непременно маячит он, Леха Васильев.

Катерина бросила взгляд на термометр и присвистнула:

— Е-мое! Минус 22!

И это в конце марта!

На подоконник прыгнула замерзшая синичка. Покрутила головой с глазками-бусинами, поискала кормушку с крошками, не нашла и застучала весело по жести. Катя смотрела на нее не отрываясь. Ох, совсем не нужна бы тут птичка. Хватит уже с Катерины плохих вестей.

— Кыш! Лети отсюда! — прикрикнула на птаху Катерина, и хоть та не могла ничего слышать, встрепенулась и улетела.

Катерина уже допивала свой утренний чай, когда в дверь позвонили. В прихожую тут же выскочил Кешка. Вот и животина, а все понимает. Кот Лехи Васильева реагировал на все звонки — телефонные и в дверь. Катя не сомневалась: Кешка ждал хозяина.

— Ну что ты, маленький, — успокаивала Катя полосатого. — Если бы это был он, я бы знала.

Так она всякий раз приговаривала, когда Кешка начинал мяукать на звонки. Он, казалось, понимал ее, успокаивался, но еще долго сидел под дверью в ожидании.

— Кто там? — спросила Катерина в трубку домофона.

— Кать, откройте, это я — Авксентий Новицкий.

«Оппа! — сказала про себя Катя, отпирая замок входной двери. — Ксюша пожаловал, да без звонка. Видать, с Юлей наперекосяк все пошло».

Она вышла к лифту и поджидала нежданного гостя на лестнице.

— Авксентий, что случилось? — спросила Катерина, едва распахнулись двери кабины лифта и провинциальный журналист, красный от мороза, предстал перед ней. В руках Ксюша Новицкий держал спортивную сумку.

«Точно, Юлька из дома выперла», — только и успела подумать Катерина, как Новицкий выложил ей прямо с порога:

— Катя, я к Ларисе приехал, а ее нет дома. Можно я у вас сумку до вечера оставлю?

— Конечно, Авксентий, проходите. — Катерина посторонилась, а Авксентий бочком протиснулся мимо нее в приоткрытую дверь.

В прихожей он поставил сумку под вешалку. Наклонился и погладил котов, которые обнюхивали его. Задержался в такой позе скрюченной, как будто глаза от Кати прятал. Потом выпрямился, но у него плохо это получилось. Был он каким-то растерянным и удрученным, шмыгал красным носом, переминался, шапку потертую свою крутил в руках.

— Чаю, может быть? — предложила гостю Катерина.

— Чаю — это можно, — растерянно промолвил Новицкий. — Да, если можно — чаю…

Он мог не объяснять Катерине, что произошло. Она догадалась. Но он качал рассказывать.

Сидя на краешке табурета, он грел озябшие пальцы на крутых боках большой желтой чашки. Он был совсем другим Авксентием Новицким, совсем не тем нелепым автором, которого в тот день, 13 ноября, в понедельник, передала с рук на руки Юльке редактор Катерина Савченко.

Нет, он, конечно, не изменился до неузнаваемости. Те же черты лица. Но что-то такое в нем появилось, что не позволило бы Катерине обойтись с ним так, как это сделала она тогда. Исчезли нелепые носочки. Костюм, в котором брюки по цвету отличались от пиджака, сменился на джинсы и свитер грубой вязки. Обычные тряпки, но в них Авксентий Новицкий стал другим мужиком. Хотя, конечно, не в джинсах дело.

Катерина понимала, в чем собственно дело: в нем появилась уверенность. Да-да, несмотря на то что он выглядел не лучшим образом — в глазах растерянность, в движениях осторожность, — внутри его чувствовалась уверенность человека, четко знающего, зачем он живет, зачем он пришел в дом к малознакомой женщине.

— Катя, я хочу, чтобы вы помогли Юле, — сказал Новицкий.

— Как?

— Понимаете… как бы это правильнее сказать… — Новицкий искал слова. — Ладно, буду говорить как есть, не судите строго.

Авксентий Новицкий рассказал Катерине, что в отношениях с Юлькой у них появилась трещина, как раз после той самой банной вылазки.

— Знаете, Катя, я хорошо понимаю, кто я и что я, — путаясь, начал Новицкий. — Я провинциал. Я привык жить в ином ритме. Для меня ваша суетная жизнь в Питере — не очень привычное дело. Да и не нужна она мне, по большому счету. Я из-за Юлии ломал себя. И не только в этом ломал. Знаете, перекраивать свою жизнь в моем возрасте…

…Вы извините, я все не о том. Да, ближе к делу. Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я на Юлию жалуюсь. Боже упаси! Просто я знаю, что вы друг от друга ничего не скрываете, а стало быть, будете все это обсуждать.

Наверно, я должен был сам тогда подумать, что Юлия — не моего поля ягода. Или, правильнее, я не из той оперы! Кто она и кто я?! Но я увлекся. Потом привык к ней, к мальчикам, к маме ее. Тем больнее мне сейчас.

— Вы поругались?

— Мы? Нет, Катя! Это не было руганью. Я ругаться вообще не умею. Зачем?! Нет… Просто я понял, что я для Юлии что-то временное. Мелькнула у нее на горизонте какая-то мечта, и я сразу почувствовал свою ненужность. Я не знаю, поймете вы меня или нет. Это даже хорошо, что Лары нет дома. Я бы не пошел к вам, просто уехал бы домой. А это… нечестно, что ли… Хотя честнее было все это Юлии сказать, но она не слышит меня сейчас.

— Она знает, что вы ушли?

— Нет, не знает.

— Авксентий, но это, может быть, не совсем хорошо…

— Катя, извините, что я вас перебиваю… Знаете, меньше всего я хочу, чтобы Юлия придумывала, как меня выгнать. А я почувствовал, что ей хочется одной остаться. В общем, я уезжаю домой. Я не сбегаю, нет. Это совсем другое. Знаете, у меня в жизни были расставания, это мне знакомо. Мы расставались с облегчением. А тут… Тут другое.

Не объяснил я вам ничего, чувствую. Не получается… Ну, в общем, пусть будет так: я не бросаю Юлию. Я ее от себя освобождаю. Это на тот случай, если ей будет интересно…

Катя не знала, что сказать. И что тут скажешь-то? Люди вдруг в минуту стали чужими. Она примерила ситуацию на себя и содрогнулась. Нет, она бы, наверно, умерла, если бы у нее с глухопятым так получилось.

Новицкий умолк. Он пристально смотрел в чашку. Что там можно было высмотреть? Потом вздохнул тяжело, поднял глаза на Катерину. Улыбнулся через силу и поднялся.

— У меня, Кать, дела еще. Спасибо вам за чай. Я поеду. Ничего, если сумку поздно вечером заберу?

— Конечно-конечно, я дома буду… в любое время приходите.

Авксентий Новицкий ушел, а у Катьки жутко испортилось настроение.

«Можно я тебе позвоню?» — написала она сообщение для Лехи Васильева.

Он откликнулся не сразу. Она терпеливо ждала от него звонка или эсэмэски. Наконец Васильев позвонил.

— У тебя все хорошо? — спросила Катерина, едва услышав его голос. Она чувствовала его настроение на расстоянии, с одной фразы, сказанной им, она понимала, как ему сейчас — хорошо или плохо.

— Нормально, — попытался отговориться Васильев, но Катерина уловила каким-то внутренним чутьем, что не нормально. — Ну, не совсем… Нет, Кать, со здоровьем все, как и должно быть: не скажу, что все прекрасно, не поверишь. Идет процесс восстановительный. Как себя чувствую? «ЧуЙствую!»

Катерина была рада, что у Васильева с юмором все как всегда. Но от нее не ускользнуло то, что он за что-то переживает.

А переживать ему было за что. Из-за осложнений, которые никто не планировал, операция и последующая реабилитация в немецкой клинике выливались в серьезную сумму. Собственно, братья Васильевы и это предполагали, когда ввязывались в эту историю. Они не предполагали другого, того, что потеря бизнеса станет той табуреточкой, у которой одновременно сломаются все четыре ножки.

* * *

Леха Васильев снова и снова прокручивал в голове все, что произошло с ним. Даже зная всех тех, кто сломал «ножки» его крепкой «табуреточки», он не мог ничего сделать. Он остался практически на бобах. На счетах пусто, предприятия для него потеряны, верных людей не осталось. Вернее, были, конечно, люди, которые помнили о нем, звонили, интересовались здоровьем — мужики, с которыми не один пуд соли был съеден. Но Васильев знал, что у каждого из них свои дела, свои проблемы, и посвящать их в свои дела он не хотел, хоть они и спрашивали его, не надо ли чем помочь. «Не надо», — отвечал он.

— Ну что ты отказываешься? — спрашивал его брат. — Может, помогут чем-то…

— Саня, это люди, которым труднее, чем мне. Я это хорошо знаю. И потом… Чем помочь? Денег мне собрать? Ты с ума сошел?! Да они сами все эти годы перебивались как могли. Я по сравнению с ними — Рокфеллер. Димка в охране банка, Серега — консультант хрен знает чего, Миша-Шумахер вообще извозом по вечерам занимается. Нет, не надо никого грузить. Сами. Приедем в Питер — хоромы продадим.

Все, что оставалось у Васильева, — это «дворец» в пригороде, квартира и бабкин дом в деревне. Квартиру и дом надо сохранить любым путем. Квартиру для житья, бабушкину избушку… это вообще святое, это умирать бы стал — не продал. А вот замок трехэтажный с зимним садом и прочей лабудой — это надо срочно выставлять на продажу. И все.

Честно говоря, заниматься продажей коттеджа ему не хотелось. Ему не хотелось вообще ничего. Депрессия навалилась на него, как когда-то куча бревен с лесовоза. Она выедала его изнутри, не давала и без того слабому после операций организму бороться с болезнью.

Васильев не хотел смотреть телевизор, не интересовался тем, что делается в мире. Он даже с братом разговаривал через силу. Саня Васильев от отчаяния сходил с ума. Он не знал, что придумать, чтобы как-то растормошить Леху. Тот менялся с каждым днем все больше и больше. Уныние сменилось безразличием ко всему. И даже Катины сообщения не радовали его. Как раз наоборот. Прочитав ее очередную эсэмэску, Леха подолгу смотрел в угол, в одну точку. С трудом собирался с мыслями и отвечал. Она, конечно, чувствовала, что с ним что-то происходит, и пытала его. Ее вопросы ставили его в тупик. Он не знал, как ей отвечать. Он не понимал, чего хочет сам.

— Лех, ну давай позовем ее сюда, — предложил Саня в надежде, что Васильев-младший согласится, а Катерине удастся разбудить в нем интерес к жизни.

— Ты понимаешь, что ты предлагаешь? — без эмоций возражал Леха, не глядя на брата. — Знаешь, я вообще не знаю, что с этим делать…

— С чем «с этим»? Ты о Кате?

— О ней…

Васильев почти не спал по ночам и бессонными часами думал обо всем. Он понимал, что состояние, в котором он находится, это не на неделю и не на две. Ему все чаще стала приходить в голову мысль, что он больше никогда не встанет на ноги. «Ну и пусть», — думал он, и это было так непохоже на него.

Катя — только она еще как-то встряхивала его сознание. Но он все больше и больше думал о том, что становится обузой для окружающих и прежде всего — для любимой женщины. Он боялся этого смертельно. И не хотел этого.

Лечащий врач сказал Васильеву-старшему, что без помощи хорошего психолога не обойтись. Без русского, конечно, психолога. И вообще, ему дали понять, что для сложного пациента в немецкой клинике сделали все возможное.

Коверкая слова, на плохом русском переводчик сообщил Васильеву, что больной нуждается в хорошей психологической помощи.

«Понятно, — подумал Саня Васильев. — Пора домой собираться».

— Домой поедем, братка, — сообщил он Васильеву-младшему, пряча от него глаза. Ему всегда трудно давались подобные разговоры. Как будто сам он был в чем-то виноват.

* * *

Юлька позвонила Катерине посреди ночи. По голосу Катя поняла: подруга плакала.

— Ксюша ушел… — выдавила она, и завсхлипывала.

— Я знаю, — сказала Катя. — Он к Ларе приезжал, но ее дома не было, и он у меня свои вещи до вечера оставлял.

— И ты не позвонила! — укорила ее Юлька, но тут же оборвала себя, — да ладно, ты-то тут при чем… Я сама виновата.

— Виновата, — подтвердила Катя. — Юля, наверно, ты не любишь его, просто попался хороший человек, с которым было удобно и спокойно.

— Не только…

— Не только. Но и не больше. Согласись, этого мало для того, чтобы быть вместе. Либо надо смириться с этим. Ну, с тем, что при одном его взгляде на тебя, внутри у тебя ничего не подпрыгивает. А это трудно. Мы эмоциями живем, эмоциями заряжаемся, нам без вулкана страстей ну никуда, да?

Юлька молчала. Она уже не всхлипывала, просто слушала подругу. Она и сама все понимала. Она как кошка, которая вдоволь наигралась мышкой.

Неудобно признаваться себе в этом, но это так. Пока были свежи чувства и отношения, Авксентий Новицкий ее очень устраивал. А как дошло дело до тихого семейного существования, тут в Юльке и взорвалось все. Но показать это во всей красе человеку, который живет с ней под одной крышей, ну это совсем уж по-свински. Юля терпела.

Надо отдать должное Ксюше: он ее переменчивое настроение понимал и старался в такие минуты не беспокоить ее. Но минуты перерастали в часы, потом в сутки. Банный поход подстегнул ситуацию: Юлька опять увидела «мужчину своей мечты». Нет, она ничего не сказала Авксентию. Но нужно ли было говорить? У него глаза были. Он просто понял, что не стал для Юли единственным.

Сейчас она могла просто молчать с Катькой. Та хорошо все понимала и просто озвучивала ситуацию.

— И что мне теперь делать? — выдавила Юлька, когда Катя закончила.

— А что тебе делать?

— Я не знаю.

— Вот когда будешь знать, тогда и делать будешь. — Катя умела, когда надо, говорить очень жестко. Она и к себе всегда была такой требовательной. «Прямая, как жирафа», — это о ней.

— Может, мне поехать за ним? В этот его… Зажопинск?

— Зачем? Ты что, уже определилась в своих чувствах? Или тебя просто задело, что бросила не ты, а тебя? Первый раз так, да? Больно очень, правда ведь?! Не возражай! Как это ни назови, как ни объясняй, а Ксюша оставил тебя. Хотя он сказал мне, что ушел не от тебя, а от себя.

Юлька молчала. Катерина тоже. У нее зверски разболелась голова. Она и так-то последнее время чувствует себя плохо из-за того, что у глухопятого явно проблемы, в которые он ее не посвящает. Она чувствовала, как он замкнулся, как вяло реагирует на ее звонки. А тут еще Юлька, которая сама огород нагородила, а сейчас просит кого-то разбираться в ее чувствах.

— Гнусно мне, Кать, — выдавила Юлька. — Что за характер такой противный?!

— Это не характер. Юля, ты его просто не любила. Ты просто дала ему себя любить. А когда надоело тебе это, ты захотела задвинуть его подальше, а он не задвигался. Потому что даже поругаться с ним у тебя повода не было. И ты без скандалов показала ему, что он не нужен тебе. Чего ты от него хотела?

— Да, ты права. Просто, не надо было вот так сразу… семья… любовь-морковь… Ладно, Кать, ты прости, что разбудила тебя.

— Да ладно… что уж там.

Сон ушел, и Катерина глядела в темный потолок комнаты и думала о том, что, может, оно и хорошо, что ее Леха Васильев так мало был с ней рядом. При этом он занимал много места в ее жизни, все, что было свободно от домашних хлопот, профессии и подруг. Они успевали так соскучиться, что встречи их были яркими праздниками, незабываемыми и светлыми, как день рождения в детстве.

И то, что происходило сейчас, когда позади столько всего, когда только бы жить и радоваться, очень пугало Катерину. Настроение Лехи Васильева не нравилось ей. Она старалась всячески успокоить его, но чувствовала, что ему от этого еще хуже. Спрашивала, чем помочь, — он категорически отказывался.

Она с таким смирением принимала все происходящее, что не узнавала себя. Всегда импульсивная и порывистая, как лошадка, в нетерпении бьющая копытом, она научилась ждать-ждать-ждать… Устала от ожидания, но ждала, намечая впереди какие-то новые неопределенные даты.

Теперь это была дата возвращения глухопятого с братом из Германии. Она спрашивала Леху каждый день — когда? А он не мог ей толком ничего сказать. Она уже сто раз прокрутила в голове кино под названием «Встреча», а сеанс все задерживался и откладывался. А в воздухе буквально висело предчувствие какой-то беды. И как ни пыталась Катерина гнать от себя черные мысли, они не давали ей покоя, как назойливые мухи жарким летним полднем. И как справиться с этим, она не знала.

* * *

Саня Васильев просто выходил из себя. Они вернулись в Питер и поселились не в городской квартире, а в старом бабушкином доме недалеко от Приозерска. Доставить сюда Васильева-младшего, который еще не мог ходить толком, было не так просто, и Васильев-старший проявил нехарактерное для него упрямство: как ни сопротивлялся младший брат, он сообщил о приезде его бывшим сослуживцам. И в Пулкове братьев встречали мужики.

Они не виделись тысячу лет, а встретились так, как будто расстались вчера. Они жамкали Леху в объятиях и были искренне рады встрече. Их отвезли в деревню, где до утра следующего дня пили по-русски и не пьянели, а потом загрузились в автобус дружно и отправились в город, пообещав Лехе звонить и попробовать что-то сделать для него.

Васильев-младший махнул рукой:

— Мужики, не парьтесь. Все прахом пошло, и хрен с ним.

Еще неделю братья жили бобылями, а потом в деревню приехала жена Сани Васильева Оленька с детьми. Данилу, правда, через неделю снова увезли в город. Он учился в четвертом классе, и на время приозерской ссылки родителей с Даней согласилась посидеть Олина мама.

А пятилетняя Наташка целыми днями торчала в комнате у Лехи Васильева. Она расположилась в углу со своими куклами и игрушечной посудой. Все, что она делала, сопровождалось пространными комментариями, в которые она втягивала дядю. Леха никак не мог привыкнуть к этой своей роли няни, но она ему была по душе. Он так устал от гонки по жизни, от бесконечной суеты, от дел и проблем, что сейчас просто отдыхал. Он еще мало ходил. Дома сидел в старом, бабушкином еще кресле-качалке, которое угрожающе скрипело под его весом.

Наташка отвлекалась от Васильева только тогда, когда Оленька чуть не силой усаживала ее пообедать. Обычно капризная и привередливая в еде, девочка сейчас совсем не скандалила. Она быстро ела и бежала в дальнюю комнату зимней половины дома, где ждал ее любимый «дядя Леший» — так у нее получалось выговаривать Лехино имя.

Она забиралась ему на колени, прижималась горячей щекой к лицу и шептала ему в ухо:

— Леший, любимый, расскажи мне сказку.

Если бы кто-то сказала когда-то Лехе Васильеву, что он будет качаться в бабкином старом кресле и рассказывать сказки маленькой племяннице, он бы расхохотался. Это было невероятно. Это было совсем не про него.

Но сейчас, обнимая крошечное детское тельце своими огромными ручищами, Леха Васильев испытывал такую нежность, о какой даже не подозревал. Он жадно вдыхал незнакомые ему детские запахи, гладил малышку по забавным светлым кудряшкам и рассказывал ей сказки.

Правда, очень скоро «Колобок» и «Буратино» Наташке надоели, и она стала требовать «новенького». А где взять этого «новенького»? И Васильев начал сочинять сам. Да так, что Наташка слушала его, открыв рот. А потом шла к маме Оле и пересказывала ей услышанное.

Ольга приходила к Васильеву поболтать и рассказывала ему, что Наташка буквально влюбилась в дядю и его сказки.

— Станешь с ней Андерсеном, — ворчал Васильев.

Он потихоньку оттаивал, приходил в себя, и во многом ему помогала маленькая девочка, которой он был очень нужен. Он это видел. Она была нужна ему, а он — ей. С ней к нему возвращались эмоции. Она лечила его. Он чувствовал, что постепенно меняется его отношение к жизни, и удивлялся, что возвращается к себе самому.

И только одно его угнетало и не давало спокойно жить — Катя. Он чувствовал себя полной скотиной, но сделать ничего не мог с собой. Саня Васильев пробовал говорить с братом на эту тему, но Леха отмалчивался. Это и выводило старшего брата из себя. И Оля, которую Леха Васильев очень любил и считал, что Сане в жизни с женой несказанно повезло, тоже не могла пробиться к Васильеву-младшему в душу.

За те две недели, что Васильев находился дома, он сам не позвонил Кате ни разу. Он заставлял себя изредка посылать ей эсэмэски и, как ни старался скрыть свое настроение, оно вылезало из каждой буквы. Катерина это чувствовала и задавала ему вопросы, на которые у него ответа не было.

Как-то раз вечером, когда Наташку уже уложили спать, в комнате Васильева скрипнула дверь. Оля пришла. Он еще не ложился спать, но лежал перед телевизором, зябко кутаясь в клетчатый шерстяной плед. Оля присела на край дивана.

— Поговорим? — сказала она.

— О чем?

— Леш, ты знаешь о чем. — Оля настроена была решительно. Накануне у нее был разговор с мужем. Саня Васильев рассказал жене все-все, про Катю — подробно. — Я не хочу учить тебя жизни, но я женщина, и чувства другой женщины мне понятны. Леш, то, что происходит сейчас, — бесчеловечно. Ты понимаешь, что она ждала тебя? Что она вместе с тобой умирала и воскресала? Мне Саша рассказал, ЧТО она писала тебе в больницу. Я не видела ее, но знаю: это любовь, Васильев! И ты ведь любишь ее. Так?

— Не знаю.

Васильев поежился под пледом. Он врал Оле, он врал самому себе, но не мог иначе. И то, что он сказал, его и самого ошеломило.

— Оля, я не хотел и не хочу ни с кем говорить на эту тему, но я и сам чувствую, как Саня злится, как ты не понимаешь. Хорошо. Давай поговорим. Ты помнишь мою Леру? Я приезжал к вам с ней пару раз…

— Как не помнить! Ну и что? Ты ее забыть не можешь?

— Да ну брось ты! «Забыть»… — Васильев задумался. — Я знаю, что Катька не такая. Она вообще не похожа на всех. Она мне сама сказала: «Я Золушка рядом с тобой». Я даже рад был, что мне встретилась в жизни женщина, которую интересую я, а не мой счет в банке. И я поверил ей сразу. И если бы я сегодня был тем же, каким был вчера, мне бы и в голову не пришли эти мысли.

Но, Оля! Давай начистоту говорить. Ты знаешь, что случилось. Извини за выражение, я в заднице. В полной, извините, заднице! Я не знаю, что будет со мной завтра в плане моего здоровья. Если оно потребует больших денег, то мне останется только лечь и умереть, потому что…

Потому что дальше ты знаешь: на счетах ноль целых хрен десятых, и все, что у меня есть, — это куча справок и анализов. А Катя — молодая женщина. Ей нужна нормальная семья, нормальный мужик в доме, который будет деньги зарабатывать, а не в качалке качаться. Ну, что? Не прав я? Скажи как есть!

— Не прав! А ее ты спросил?! Сам все решаешь. — Оля кипела от возмущения. С одной стороны, Васильев-младший прав, с другой — ну не сволочь?! — И что ты намерен сделать? Сказать ей, что вы расстаетесь?

— Я не знаю, что делать, но я не имею права больше молчать. — У Васильева внезапно резко разболелась голова. — Оленька, я устал. Извини. Я даю тебе слово, что я разберусь во всем в ближайшие день-два.

— Леш, давай я поеду к ней, расскажу все, по-женски, как надо. Она поймет. Если, как ты говоришь, она совсем другая…

— Нет. Я сам…

Оля встала и, прежде чем уйти, тихо сказала Васильеву:

— Ты хоть понимаешь, что ты ей шанса не даешь?

— А кем я буду, если свяжу ее по рукам и ногам, а? Хомутом на ее шее! Больной и нищий!

— А что ты хоронишь себя раньше времени? Я всегда уважала тебя за то, что ты был сильный, принимал всегда грамотные решения. А сейчас ты… Эх! — Ольга отвернулась от Васильева.

— Не надо, Оля. Если б ты знала, как мне плохо! Я две недели рядом с ней. Я так ждал этого. Но я тогда не знал, что все будет ТАК плохо.

Васильев помолчал.

— Слишком много всего навалилось. У нее тоже жизнь не сахар была. Ей сейчас бы жить и радоваться, а тут я появлюсь, вот такой вот, да?! Да, она меня жалеть будет. А мне жалость не нужна. Я не смогу так, Оля.

— Да по-русски, Леш, любовь — это и есть та самая жалость, сочувствие, соучастие. И нормальная женщина все поймет.

— …А в душе будет жалеть о том, что поняла. Нет уж, я лучше один.

Васильев резко повернулся на бок, отчего в висках у него застучало.

— Прошу тебя, давай закончим, — глухо попросил он.

Оля вышла и плотно закрыла за собой дверь.

* * *

Катя ничего не могла понять. Васильев не звонил и не отвечал, если она звонила ему. Короткие эсэмэски — вот и все, что было между ними. Но они не объясняли всего. Она чувствовала, что с Васильевым что-то происходит. Она терпеливо ждала, когда он сообщит, что прилетает из Германии, и при этом у нее было ощущение, что он уже близко и вообще, что они прилетели, просто… просто он не хочет с ней встречаться.

Катя механически выполняла свою работу, механически что-то ела и пила, механически отвечала на телефонные звонки. От предчувствий и сомнений жизнь стала бесцветной. Юлька с Аней сбились с ног, катаясь по нескольку раз в неделю в Катькин далекий пригород. Они ничего не расспрашивали у нее. И так было видно, что все плохо.

Апрель уже перевалил за середину. Снег сошел, и природа была готова проснуться. Соки бродили в жилах деревьев и кустов, наливая почки живой силой. Еще совсем немного, совсем чуть-чуть — и наступит момент, когда они не выдержат этой силы и брызнут на белый свет зеленым. Сначала робко, один мазок несмелый появится на серой картинке. И все! Не удержать будет невидимого художника, который начнет направо-налево помахивать кисточкой, окрашивая окрестности голубым и зеленым.

В один из таких дней к Катерине без предупреждения приехали Юля с мальчиками и Аня с Настеной. И хоть Катерина упиралась до невозможности, пришлось ей одеваться по-походному и отправляться с компанией к заливу.

Местечко чистое нашли с трудом: берег был завален мусором и сухими грязными водорослями. Долго расчищали пятачок на песке между двумя поваленными деревьями. Обнаружили старое костровище, обложили его камешками и запалили костерок.

Через часик, когда первая партия шашлыков была готова и оголодавшие на вольном воздухе дети наконец-то наелись от души и отправились осматривать окрестности, Юлька извлекла из своей сумки большую фляжку с крепкой настойкой, и три подруги отметили встречу «по-взрослому».

— Хороша настоечка, а? Девочки! Маманино произведение! — Юлька весело разливала напиток цвета темной вишни по пластиковым стаканчикам. Она всячески показывала, как ей весело, но Катя по глазам ее видела: ей больно и грустно. И Аня была какая-то придавленная.

— Девочки, давайте за женское счастье… — Юля шмыгнула носом и грустно хохотнула. — Несостоявшееся.

— Я вот вспоминаю, — заговорила Аня, — у нас ведь у всех одновременно началось, да? Ну, почти одновременно. И все были такими счастливыми. А сейчас вот сидим одни и пьем за то, что не срослось. Ну почему?!

— Любовь — предчувствие печали… — тихо сказала Катя. — Ань, а у тебя-то что?

Аня помолчала, потом ущипнула кусочек черной горбушки, пожевала, глотнула из стаканчика. Сморщилась и закашлялась.

— Ну, Серафима Николаевна, даже тут не может без ядику! — попробовала она пошутить. — Да как тебе сказать, Кать. Ты тут три недели со своими проблемами, тебе не до нас было, да мы и сами не лезли. А произошло много всего. Дражайшая супруга моего Михаила выставила ему условие, узнав, что у него появилась я: раз есть другая баба, значит, с дочкой он встречаться не будет.

— Ну не сука ли?! — возмущенно констатировала Юлька, кивнув Катерине. Она историю уже знала и очень сопереживала Анечке.

— Ну, а он? — спросила Катя.

— А что он? — Аня вытерла предательскую слезинку. — Он как меж двух огней. Говорит, что ему на войне так погано не было. Там все понятно было, хоть тоже скотов хватало. А тут… В общем, по живому мужика режет баба. Я его сейчас не дергаю. Пусть как-то определится. А сама — не поверите, девочки, — я сейчас еще больше понимать стала, что такое любовь. Мне его так жалко.

— Ну вы хоть встречаетесь? — Катя жалобно посмотрела на подругу.

— Встречаемся… Как подростки, украдкой, в обед да вечером, когда собаку выгуливаем. Как шпионы, черт возьми! И выхода нет. Он в одной квартире с бывшей живет. Квартира — «двушка» в хрущобе! Что там делить? Да и не будет он. Она это хорошо знает, потому и вьет веревки. Дочке про него всякую чушь рассказывает, после чего ребенок ему такие вопросы задает, что он ответить на них не может. Так что как у нас будет — не знаю. А самое главное — выхода нет. Был бы он другой, ушел бы куда глаза глядят, квартиру бы снял. Но тогда дочку не увидит. Это ему уже озвучено.

— Ну и стерва! Девки, ну почему мы-то другие, а? — Юлька жахнула очередную рюмашку, и это значило, что выступит она теперь по полной программе. — Правда, мне бы помолчать на эту тему…

Юлька самокритично распиналась о том, что сама всю жизнь вот так вот «стервничала», за что и дала ей судьба пинка под задницу. Авксентий Новицкий дал ей попробовать, что это значит.

— И ведь аккуратно так дал! Вон даже к Катьке приехал и сказал ей, что, дескать, не бросил меня, а освободил меня от себя. Но я, если честно, на него не обижаюсь. Он правильно сделал все, девочки. Я ведь и в самом деле после встречи с этим генералом-командиром умом тронулась и Ксюше дала понять, что он не такой, какой мне нужен. Он еще деликатно обошелся со мной…

Юлька дернула остреньким носиком. Катя видела, как ей хочется расплакаться, но она умела держаться. Она всегда была в компании тем стерженьком, который ни при каких обстоятельствах не должен был ломаться. Сильная она была невероятно.

— Девочки, давайте-ка тему сменим, а?! — Юлька задорно тряхнула смешной косичкой, которую старательно заплела ей Настя. — Выбрались в кои-то веки на природу, с детьми, а сами сидим как на похоронах. Частушки петь, конечно, не будем, но вот на позитив перейти очень хочется.

«Вжжж-вжжжик!» — ожил у Катерины мобильник, спрятанный во внутреннем кармане куртки. Она достала его и взглянула на высветившийся номер. Этот номер Катя видела впервые. И вообще, судя по комбинации цифр, телефон был из какого-то другого региона.

— Алё?! — Катя занервничала, и это «Алё!» получилось у нее смешно, как у старушки, которая мобильный телефон увидела впервые в жизни.

— Катя? — поинтересовался неизвестный ей женский голос.

— Да… — Катя с удивлением посмотрела на подруг, которые посылали ей вопросительные взгляды.

— Здравствуйте, Катя! Вы не знаете меня, но мне очень нужно с вами встретиться. Есть разговор. Он касается Алексея…

— Что с ним?! — почти закричала Катя.

— Нет-нет, не беспокойтесь! Ничего! Просто, давайте встретимся и поговорим…

— Где и когда?

— Хорошо бы сегодня вечером. А где… я очень плохо знаю ваш город, но на Невском, например, уже не заблужусь. Давайте в кафе, рядом с Московским вокзалом. Мне это удобно, а вам?

— Да, удобно. Я приеду. Как я вас узнаю?

— Созвонимся на месте и встретимся. Значит, в семь? Устроит вас?

— Вполне. До встречи.

Катя отключила трубку и непонимающими глазами посмотрела на подруг.

— Кто-то что-то хочет рассказать мне про Васильева. Девочки, мне пора. Пока переоденусь, пока доберусь…

Они спешно начали собираться. Вместе дошли до остановки автобуса, где распрощались: Аня и Юлька с детьми поехали на маршрутке к метро, а Катя поспешила домой.

* * *

У Кати было совсем мало времени на сборы, поэтому она успела только скинуть с себя походную одежку и слегка подкрасить глаза. Неизвестно, кто к ней идет на встречу, к тому же это женщина, поэтому совсем-то чучелом ей выглядеть не хотелось, той молью серой, в которую она сама себя превращала все эти дни.

Ее подстегивала неизвестность, и минуты ожидания известий снова поползли, как капли сгущенки, — медленно и тягуче. И когда она подошла к кафешке на площади Восстания и позвонила незнакомке, а та сказала, что немного задерживается и просит Катю подождать, ее заколотила дрожь. Если бы умела курить, то закурила бы. Ей сейчас казалось, что сигарета — это спасение от мандража. Но курить не умела и не хотела, поэтому ей оставалось только трястись мелко в ожидании кого-то и чего-то…

Она сидела за столиком кафе, в дальнем уголке у окна и пила чай. Нет, не пила. Чай пьют с удовольствием. А она мучилась сама и мучила большую чайную чашку, в которой плескалась остывшая жидкость.

Хлопнула входная дверь, и Катя увидела вошедшую женщину. Она почему-то сразу догадалась, что это та самая незнакомка, которая звонила ей и назначила здесь встречу. Женщина обвела глазами небольшой зальчик. Катя уже хотела было достать мобильник и сделать проверочный звонок, но в этот момент глаза их встретились и женщина решительно направилась в ее сторону.

— Вы — Катя?! — больше утверждая, чем спрашивая, сказала она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Здравствуйте!

Катерина кивнула ей, тихонько ответила: «Здравствуйте!» Женщина уверенной походкой прошла к стойке, заказала кофе, затем красивым движением плеч скинула с себя элегантное светлое пальто и предстала пред Катериной Савченко во всей красе.

У нее были роскошные волосы, собранные в замысловатый хвост. Вроде повседневная прическа, а вроде и праздничная. Костюм, за простотой которого чувствовалась знаменитая дизайнерская работа, безукоризненно чистые сапожки, как будто она не шла пешком и не ехала в машине, а летела по воздуху. Под юбкой угадывались длинные ноги, такие красивые, что даже Катерина засмотрелась, а у мужчин, которые пялились на нее со всех столиков, просто рты открылись.

Женщина присела на краешек стула. Именно «присела», а не «села»! Она сцепила в замок длинные тонкие пальцы, украшенные тоненькими золотыми колечками, и внимательно посмотрела на Катю. Трудно сказать, сколько бы длился этот диалог двух пар глаз, если бы не официант, который принес даме кофе.

— Ну так вот вы какая, Катя… — задумчиво произнесла женщина. — Я вас сразу узнала.

— Откуда вы меня знаете? — Катерина старалась держаться, но голос предательски дрожал.

— Откуда? От Алексея, конечно. Я же вам сказала, что разговор будет о нем.

— Кто вы?

— Я? — Катя увидела, что женщине не хочется говорить правду. — Да это не так важно, кто я. Важно то, что наши с вами интересы сошлись на одном человеке. Меня зовут Таня…

Все остальное Катя помнила смутно. На автопилоте она вошла в подземку, как собака, которая хорошо знает дорогу, повернула именно к той линии, которая ей нужна. Ей, как той самой собаке, наступали на лапы… э-э… на ноги, толкали ее, пихали в бок какими-то баулами. На этой станции так всегда, когда поезд приходит. Черт бы их побрал, этих приезжих с их чемоданами и ящиками! Потом в вагоне она забилась на чудом оставшееся свободным место в углу и закрыла глаза.

«Только не плачь! Слышишь? Только не плачь! — уговаривала она себя. — Еще не хватает, чтобы все эти мерзкие мужики, от которых воняет чем-то противным, и тетки, с завистью рассматривающие тебя, такую маленькую и хорошую, увидели твои слезы. Не плачь! Мало ли что нарассказывала тебе эта Таня! Ты же знаешь своего глухопятого. Он не мог тебя предать. Это все чушь собачья! Ты-то знаешь! Ну вспомни, что он писал тебе, что говорил! Ну не мог человек ТАК врать, не мог! Ты же «чуЙствуешь» его так же, как он тебя!..»

От автобусной остановки до своего дома она буквально плелась. Не было сил. Хотелось опуститься на паребрик у дороги и сидеть. Казалось, что внутри, там, где прячется душа, все в кровь было разодрано и саднило так, как будто солью посыпали.

* * *

Васильев читал сообщение, и у него все плыло перед глазами. Эсэмэска была от Танечки. «Я все рассказала про нас Кате», — писала ему она. Он не стал отвечать на сообщение. Ему нечего было сказать.

«Ну вот… Ты решал, как быть, как оградить Катьку от своих бед, а за тебя все решили…» — думал Васильев. Он понимал, что надо как-то объяснить все Кате, но как?! И без этого-то он не мог решиться на разговор, а уж теперь…

Все эти дни Васильев пытался разобраться в себе. Это самокопание не привело ни к чему хорошему, наоборот, он все больше и больше убеждался в том, что жизнь его треснула вдоль и поперек. Была бы на месте Кати Лера, ничего не надо было бы объяснять. Достаточно было бы сказать ей, что он теперь гол как сокол, и Лера дальше с ним и разговаривать бы не стала, а развернулась ровно на сто восемьдесят градусов и порулила бы искать очередное свое материальное счастье.

Что сказала бы ему Катя, он хорошо представлял. И хоть еще ничего не было ею сказано, он и этому несказанному уже не верил. Странно, он ведь об этом даже не задумывался, пока все было нормально, как не задумывался о том, сколько может стоить колбаса или путевка на Багамы. Что об этом думать — плати, а потом ешь и лети!

Невестка Оля надулась на Васильева, когда он запретил ей с Катей встречаться. Он представил, как она объяснила бы все Катерине, что у него проблемы, причем не только со здоровьем, но и с материальным положением, а потом, наверно, попросила бы ее все понять, принять… Нет! Уж лучше вот так. Уж лучше пусть Катька думает, что он банально изменил ей, и Танечка ему пришлась больше по душе.

Васильев нашел Танечкино сообщение и ответил на него — «Спасибо». Тут же раздался звонок от нее, но Васильев не ответил и вообще выключил телефон.

Он сидел на задворках старого дома. Там на солнечном пригорке стояла любимая бабушкина скамейка под березой. На березе висели баночки, в которые по деревянным желобкам, вставленным в разрез на коре, стекал чуть мутноватый сок. «Березкины слезки», — говорила когда-то про него бабушка и выпаивала любимому внучку живительную влагу.

Как же славно все тогда было! Был этот дом, в котором ему всегда было хорошо, бабушка была, брат. Была мама… Потом бабушка и мама стремительно ушли друг за другом, оставив Васильевых на этом свете одних-одинешенек. И хоть было им тогда уже не так уж мало лет, они с братом почувствовали, что совсем осиротели. Саня, правда, вскоре женился, и Оленька быстро стала его семьей. А Леха…

Он тоже женился, но как-то кособоко. Ирочка его словно специально присмотрела. Как в службе знакомств, методом серьезного отбора. Впрочем, он был не против этого. Специально или не специально, главное, у них все удачно складывалось и в отношениях, и в работе. Но с годами Ирочка стала давить на Васильева во всем.

Она влезала в круг его только мужского общения, причем грубо, так, что ему бывало стыдно. И во все дела, которые он только-только начал ставить на ноги. Поэтому, когда выяснилось, что стать отцом Васильеву совсем не светит, он был даже рад. Это была причина, по которой он мог расстаться с Ирочкой.

Наверно, любви не было между ними, потому что Ирочка мгновенно и безболезненно согласилась на развод. А Васильев даже рад был, что произошла развязка. Он устал. Устал объясняться, отбиваться от Ирочкиных притязаний, устал от укоров тещи, которая только что не прописалась в его доме и руководила всеми процессами.

Однако и сдавать просто так позиции Ирочка не собиралась. Она выставила условие, по которому Васильев мог получить свободу.

Деньги.

И не просто какую-то сумму, а еще и проценты от «светлого будущего», которое, по ее прогнозам, у Васильева вот-вот должно было случиться.

Ирочкина алчность вышла ей боком: призвав на помощь юристов, Васильев оформил развод так, что она осталась исключительно при своих интересах. Сначала на Псковщину была отправлена любимая теща, а следом за ней в свою неказистую коммуналку вблизи Сенной съехала и Ирочка. Но все это стоило ему нервов, и Васильев после этого зарекся когда-либо семью заводить. Да как-то и не требовалось. Подружек у него хватало, правда, все они с течением времени тоже начинали бредить на тему брака, но Васильев умело выходил из щекотливых ситуаций. А если не получалось, обрывал связь.

А потом в его жизни появилась Катерина. Сколько раз они встретились? Шесть? Или семь? Но не больше, это точно. Но у него были вполне трезвые мысли о том, что с ней он мог бы, не побоялся бы семью создать. Но это было в той, вполне еще благополучной жизни. Его запросто хватило бы и на двоих, и на троих, если надо.

А сегодня он жутко боялся того, что его ждет. Если Бог здоровья даст, то можно надеяться, что он еще вылезет из всего. Хотя те деньги, которые он получит от продажи коттеджа, — это просто слезы. На них разве что мастерскую по ремонту обуви завести можно. Ни на какое серьезное дело этого не хватит.

А если придется вкладывать в «ремонт» собственного здоровья, тогда самое время по миру идти. Сколько может «стоить» его голова, Васильев даже думать не хотел. И втягивать в это все любимую женщину, чтобы она по прошествии времени могла пожалеть о вбуханных в него годах и силах?.. А если он при этом еще и полным инвалидом останется? Да-да, чего уж там, давай вещи своими именами называть! Есть такое слово — «инвалид»! Это когда порой жив, а мертвому завидуешь. Ну нет уж! Ни жалеть себя, ни мучать близких — это не для него. И как это ни больно, придется отделить от себя то, что так дорого. Надо, надо. Васильев это хорошо понимал.

Кем он был, когда с ней встретился? Да, проблемы тогда доставали, но все было разрешимо. Он и не думал, что вот так может обернуться, поэтому чувствовал себя на коне.

Кем он стал сейчас? Вот-вот… И лучше не думать. Да еще Танечка масла в огонь подлила. Даже без собственных проблем он бы не посмел сейчас Катьке в глаза смотреть.

«Странно… — думал Леха Васильев. — Случись это раньше и не с Катериной, а с любой другой женщиной, я легко бы придумал выход из положения, ну, с этой, с Танечкой. Ну, наплел бы сто верст и все лесом про то, что эта медсестричка специально все это устроила, из ревности, а на самом деле — и не было ничего! Обманула она всех! А с Катькой — не могу… Да она бы по глазам все поняла, что обманываю. Нет, тут все одно к одному. А раз такое стечение обстоятельств, то и судьбу испытывать не стоит…»

Он сидел на задворках дома до сумерек. Уже и солнце скатилось за дальний лес, и потянуло холодом с озера. Васильев ежился зябко под легкой курткой, но в дом не шел. Там Оленька, и прошмыгнуть мимо не получится. Надо будет остановиться и хоть о пустяках поговорить, а она будет так смотреть и ждать серьезного разговора от него, что он просто не выдержит этого взгляда.

Бег мыслей его оборвал звук приближающихся шагов. Брат. Подошел сзади, руки на плечи положил.

— Заждались тебя. Пойдем домой.

— Пойдем. — Васильев тяжело поднялся. — Да сам я! — Отстранился от протянутой руки старшего брата, и направился к крыльцу.

Как и ожидал, Ольга смотрела на него вопросительно.

— Не смотри так, Оля! Сейчас с мыслями соберусь и позвоню. — Васильев аж зубами скрипнул: ну терпеть не мог, когда подгоняют!

В его комнате Наташка тихонько играла в углу со своими игрушками.

— Дядя Леший! — кинулась она к Лехе. — Смотри, у меня кукла новая. Ты расскажешь ей сказку?

— Расскажу, солнышко. Только я сейчас позвоню и расскажу, ладно?

— Ладно! — с готовностью согласилась Наташка.

Васильев включил телевизор, пощелкал по привычке кнопками пульта. Достал телефон.

Он смотрел на мобильник, как на ядовитую змею, и не мог решиться взять его в руки. А он вдруг как будто ожил, вздрогнул, завибрировал на полированной поверхности стола, и Васильев понял — это Катя.

…Катерина ждала, когда ей ответят. И ощущала всем телом дикое напряжение человека, который где-то далеко поднимает трубку, держит ее в руках, всматриваясь в высветившийся номер, подносит палец к кнопке.

Звонки оборвались.

— Глухопятый? — спросила Катерина в пустоту.

— Здравствуй, Катя…

Они молчали оба, как парализованные. Все-таки они действительно чувствовали друг друга на любом расстоянии.

— Глухопятый… — уже без вопроса в голосе повторила Катерина.

— Катя, я должен тебе сказать, — начал было Васильев, но она его перебила:

— Подожди! Леша, ко мне приезжала девушка, Таня… И она… она мне рассказала…

— Все правда, Катя. Прости меня. Все правда.

Катерина ждала от него других слов, не этих. Она думала, что Васильев скажет, что это все чушь собачья, что просто девица придумала, что не было ничего… и вообще, и вообще, если бы он даже наврал ей сейчас и она это поняла, уличила его во лжи, она бы приняла эту ложь во спасение — ее, его, всего. А он сказал: «Все правда. Прости меня».

Катерина нажала на кнопку, и гудки отбоя запиликали в трубке.

Они долго еще сидели в полном оцепенении, в разных местах, в разных домах, но с одинаковыми перевернутыми лицами. А потом одновременно подумали: «Вот и все…»

III

Катерина вот уже неделю жила как космонавт в невесомости. Голова кружилась, и носило ее из стороны в сторону так, что впору за стенки держаться. Раньше любила с чашечкой чаю у телевизора устроиться, а сейчас и не донести было бы тот чай из кухни до комнаты.

После своего звонка Лехе Васильеву Катерина как в никуда провалилась: ноги стали ватные, уши заложило, расстояние до предметов не определить. И главное — ничего при этом не болело! Есть не хотелось, только пила много.

Предупрежденные просьбой не беспокоить ее, Аня и Юлька терялись в догадках: что с подругой? Она так и не рассказала им, с кем тогда встречалась в кафе у Московского вокзала.

Утром во вторник Катерина позвонила в поликлинику и вызвала врача на дом. Участковый врач пришла к обеду. Внимательно Катерину послушала, прижимая холодный кружочек фонендоскопа к груди, посмотрела язык, ничего не нашла и выписала кучу направлений к разным специалистам.

В этот день из списка врачей, которых она рекомендовала, на месте были только невропатолог и гинеколог. Первый рассеянно кивал, слушая про космос. «На фиг я ему свои ощущения рассказываю, не поймет ведь! Еще подумает, что я сбрендила!» — подумала мельком Катерина. Но врачу было все едино, летает она на ватных ногах или ползает на чугунных. На лбу у него было написано «Наплевать!» большими буквами. Но витаминок разных выписал уйму целую.

Перед кабинетом гинеколога Катерина постояла, раздумывая о том, стоит ли вообще к нему заходить. «Гинеколог мне уж точно не поможет!» — решила она и только хотела уже уйти, как двери распахнулись и сестра, высунув нос в предбанник и заметив Катерину, заторопила ее:

— Если на прием, то быстрее! Заканчиваем уже!

Пока Катерина раздевалась за ширмой, кося глазом на страшные металлические прибамбасы, прикрытые на столе марлевой салфеткой, врач задавала ей какие-то вопросы: есть ли дети, чем болела и когда были последние месячные.

Катерина расположилась в неуютном кресле, а врач, даже толком не посмотрев ее, вдруг задала ей вопрос, от которого Катерина чуть не упала с этого самого кресла.

— В таком-то возрасте на учет раньше надо было вставать. А если на аборт, то опоздали! Делают, конечно, и в вашем сроке, но по особым показаниям.

— Какой аборт? — удивленно спросила Катерина.

— Какой-какой! Обыкновенный! — не очень-то вежливо ответила ей врач. — Проморгала, что ли, беременность?

— Какую беременность? — Катерина думала, что ослышалась.

— Девушка! Вы нам тут под конец рабочего дня голову, что ли, морочить пришли? Вашу беременность!

Врач взялась, было, за какие-то инструменты, а Катерина мигом слетела с кресла.

— Не дам! Не надо мне аборт! — чуть не завизжала она.

— А кто вам его тут делать будет? — хохотнула врачиха. — Да ты что, и правда, что ли, не догадывалась, что беременная?

Катерина замотала головой, как лошадка в стойле.

— Ну и ну! Так там уж чуть не половина срока у тебя! Давай-ка внимательно посмотрим. — Врач явно подобрела к Катерине. — Да не бойся, Господь с тобой, ничего не сделаю я! Я как раз наоборот, я за то, чтоб детишек рожали.

Катерина, стуча зубами от холода и от волнения, недоверчиво смотрела на нее.

— Привыкай, роднуля, придется теперь у нас частенько бывать…

Потом Катерина сидела на белом стуле, придвинутом к столу врача, и внимательно выслушивала ее рекомендации. Но они влетали в одно ухо, а вылетали в другое. В голове не укладывались ни рекомендации, ни сам факт беременности. Этого не могло быть, потому что просто не могло! Но это было. Если только, конечно, врач не ошибалась. Хотя, как она сказала, в этой поликлинике сто лет работает и ни разу не ошиблась. Катя у нее специально переспросила, бывают ли ошибки. «Да какие ошибки! Если уже ручки-ножки-головку запросто потрогать можно! Беременная — и не сомневайся!»

А поздно ночью Катерина проснулась оттого, что внутри нее что-то стучалось. Она прислушалась. Грешила на котов, но Наполеон, как всегда, спал на ее подушке, а Кешка — в ногах. Не коты явно, потому что стучалось лично у нее внутри! Ну не сошла же она с ума, слыша это ясно сквозь сон!

Катерина, почти не дыша, лежала в темноте и ждала, что стук повторится. И он не заставил себя долго ждать. «Тук-тук!» — стукнуло прямо у желудка, потом чуть-чуть в боку и снова сильно — под самым сердцем. «Мамочки! — подумала Катерина. — Этого не может быть, потому что… как там правильно-то??? Потому что просто не может быть!» — думала Катерина, ощущая, как разливается внутри какая-то ненормальная, особенная радость, вытесняя всю горечь, все неприятности. Она все еще не верила, потому что просто поверить не могла. Это радостное «тук-тук» она слушала часа два. Хотелось убедиться, что не ошиблась, что так и есть. Она разговаривала потихоньку с тем крошечным цыпленком, который чудом поселился в ней, тихо молчал так долго, рос и вот наконец вырос так, что дал о себе знать.

Еще не осознав всего произошедшего, Катерина позвонила Ане часов в шесть утра и свистящим шепотом, будто боясь разбудить того, кто заснул в ней, сообщила в трубку, что девчонки ей очень нужны, и хоть она понимает, что день будний, пусть «хоть как-нибудь, но до нее доберется».

— Кать, а что стряслось-то? — спросила Аня, прячась с трубкой под одеяло, чтоб Настену не разбудить. — Рассказывай.

— Нет, Анют, не проси. Давайте приезжайте вечером и будем говорить. — И отключилась.

«Нет-нет, тут не так надо. Тут ведь долгий разговор будет. Пусть приезжают — тут и узнают», — думала Катя, подворачивая одеяло вокруг живота. Впрочем, «живот» — громко сказано. Живота никакого нет, как и не было. Ну разве что совсем чуть-чуть. Она даже включила ночник и полюбовалась на свой живот. Нет, какой был, такой и есть. И вообще ничего, что бы ей хоть как-то намекнуло на то, что в ней появилась новая жизнь, не было!!! Правда, нет-нет да хотелось ей не то чтобы еды какой-то определенной, а дряни непонятной, типа мела. Раз даже ночью приснилось, как в школе ела у доски мелок. Вот и все приметы.

Подруги приехали вместе, уже под вечер. Катерина в ожидании их извелась вся и, как только зюкнул домофон, тут же схватила трубку и открыла двери.

— Девочки! Раздевайтесь скорее! — торопила Катерина, пританцовывая на месте, пока они стаскивали сапоги. — Я вам …такое!.. Такое!!!

— Савченко! Ты как всегда в своем репертуаре! — Юлька завернула в ванную вымыть руки и оттуда прокричала:

— То молчишь, как Зоя Космодемьянская, а то среди ночи людей поднимаешь, и… опять молчишь!

Потом все трое еще пометались по кухне, заваривая чай, нарезая хлеб и сыр, и расставляя на столе любимые бабушкины синие чашки, и, наконец, угнездились за столом.

Аня выжидающе смотрела на Катерину, а Юлька разливала чай.

— Савченко! Хватит паузу держать! У нас, между прочим, дети дома плачут!

— А у меня не плачет! — радостно сказала Катерина, сияющими глазами посмотрев на своих девчонок. — А у меня не плачет! У меня — стучится.

— Кать, что случилось-то? — спросила Аня-, слегка переглянувшись с Юлькой. — И, правда, не тяни уж кота за хвост.

— Девочки, я даже не знаю, с чего начать. — Катерина не могла успокоиться. Она то перекладывала ложечку с блюдца на стол, то тянулась за салфеткой, то хваталась за розетку с вареньем. — В общем, вы только в обморок не падайте, но… Но у меня будет ребенок!

В наступившей тишине было слышно, как мурчит оглушительно Кешка, восседающий, как всегда на табурете возле стола, и как тикает будильник в комнате.

Юлька судорожно, как вороненок, сглотнула, и сказала:

— Повтори!

— У меня будет маленький! — снова радостно выпалила Катя. И затарахтела, как пулемет, рассказывая в подробностях события минувшей ночи.

— …и я, когда два часа это «тук-тук» послушала, поняла, что он там есть…

— Кать, подожди. — Аня что-то подсчитывала в уме. — Но ты что, все это время даже не предполагала, что беременна?

— Нет, конечно! Все было, как всегда. Смотрите, даже живот не вырос, — Катерина вылезла из-за стола и покрутилась. Аня, Юлька и Кешка смотрели на нее с удивлением.

— Может ты ошиблась? Ты у врача-то была?

— Была. Вчера.

— И что? — хором спросили ее Аня и Юлька. И даже Кешка что-то мявкнул по-своему.

— И все! Беременная. Четыре месяца как беременная!

Абсолютно очумевшие подруги смотрели на Катерину и решительно ничего не понимали. Если она беременна от Лехи Васильева, а больше, понятное дело, она ни от кого беременной быть и не могла, то это уже четыре месяца. Ну да, четыре! И первое шевеление плода как раз в четыре случается. Но тогда как же так она умудрилась все это время ни по каким приметам ничего не заметить? И с физиологической точки зрения никакой беременности быть не может: вон календарь настенный достаточно посмотреть — знаменательные «красные дни» кружочками обведены. Все четко.

— Я рассказала врачихе про это. А она говорит, что из-за моих переживаний это вполне могло быть! — Катерину было не узнать, она просто светилась от счастья.

Ребенка Катя, конечно, хотела, особенно от Игоря-Кузнечика. Но вот он…

Не то чтобы он так вот категорически не хотел, но и не был в восторге от этой мысли. И Катя, поумоляв его в свое время, отступилась. Забеременела она незадолго до его гибели. У них тогда все очень плохо было: Игорь уходил в глубокое запойное подполье чуть ли не каждый месяц. Понятно, что новость не привела его в восторг. Он вообще был далек от мысли заниматься детьми. Наверно, нельзя его за это винить, потому что каждый этот непростой вопрос решает сам.

Катя, как не было ей жалко и больно, сходила тогда на аборт. Игорь ее утешал потом, говоря при этом какие-то пустые слова о том, что они еще такие молодые, что нужно еще пожить для себя, что «будет еще у них этих детей…».

Катерина спинным мозгом чувствовала, что никаких детей с ним у нее никогда уже не будет. А через два месяца у нее не стало и Игоря. Она потом горько жалела о том, что послушалась его. Она бы вырастила маленького и одна, и память живая о Кузнечике бегала бы по дому. Но… Все это было потом.

Васильев сразу сказал Катерине, что детей у него нет, что, вроде, в семье были какие-то проблемы, но она не очень прислушивалась к его словам. Они так мало были вместе, что ей было не до выяснения этих подробностей. Да и планов никаких на совместную жизнь они не строили. Но вот то, что рассказала ей девушка Таня, и то, что случилось с ней, никак не укладывалось в единую схему. Этого быть не должно! Но это есть! И это не ошибка. Потому что уж неизвестно, что там видела врач, какие «ручки-ножки-головку», но то, что чувствовала сама Катерина своими собственными руками минувшей ночью, сомнений в ней не оставило.

— Девочки! У нас будет маленький!

— Ладно, хватит прыгать! — осадила Катерину опытная в этих делах Юлька. — И вообще — веди себя теперь соответственно, все-таки без пяти минут мать! Давай выкладывай, что это за «девушка Таня» и что она такое рассказала тебе.

— Ой, девчонки! Если бы не беременность моя, то я, наверно, с ума бы сошла от того, что узнала. А сейчас мне просто все равно! — сказала Катерина, четко разделяя по слогам свое «все равно».

Она рассказала про встречу с Танечкой, про разговор, который у них состоялся, вернее, передала монолог незнакомой женщины. Из него следовало, что у Лехи Васильева в больнице случился роман. Правда, Танечке надо отдать должное, она, пожалев Катерину, на глухопятого напраслину не возводила, призналась, что сама втрескалась в него по уши, пыталась склонить его к любви, да все не получалось. А он всячески сопротивлялся. А однажды, когда он был слегка подшофе, она его и взяла в оборот.

Аня и Юлька охали и ахали, слушая Катерину. Юлька, конечно, через слово вставляла, что все они «кобели проклятые», на что Катерина слабенько возражала, мол, что понимает, что с любым случиться может, оправдывала Леху. А уж когда в рассказе своем Катерина добралась до того, как Танечка прикатила к Васильеву в Германию, тут Юлька переключилась на нее. Слышала бы Танечка, какими «титулами» наградили ее!

— В общем, беременность моя липовая не прокатила, — сказала тогда Татьяна Катерине. — Брат-то повелся, все просил меня не рассказывать больному, да тот и сам как-то догадался. Я разговор их подслушала. Они громко говорили, а я за дверью стояла.

Из разговора того и узнала, что детей у Васильева быть не может! И все это он может подтвердить хоть сотней анализов. Ну, я и сама медик. Да и психолог неплохой. Были бы у него сомнения на этот счет, он бы по-другому с братом говорил, тем более без свидетелей. А тут он ни секунды не сомневался — нет и все! Поэтому я даже рада, что разговор тот подслушала. По крайней мере, точно знаю, что он не врал в тот момент, не на мои уши был рассчитан их разговор.

— Ну а нам теперь что прикажешь про тебя думать? — спросила Юля у Катерины. — Надеюсь, у тебя, тихушница ты наша, никого, кроме твоего глухопятого, не было за это время?

— Да ты что, Юль! — одернула ее Аня, но Юлька отмахнулась:

— А что?! Все бывает! Я ведь не осуждаю, просто отцовство надо выяснить, а то будет, блин, сын полка!

— Ничего не надо выяснять. — Катерина серьезно и четко сказала. — Отец моего ребенка — Васильев Алексей Павлович. А уж как это у него получилось — не знаю. Загадка природы…

— Или дар Божий. — Анечка ясными глазами смотрела на Катерину. — Кать, ты такая счастливая! Я так рада за тебя! Все хорошо будет. А раз так получилось, то и тем более теперь уже все хорошо будет у вас.

— У нас… У нас сейчас все совсем не хорошо… — Катерина комок проглотила. Едва вспомнила она Васильева, как радость ее слегка отступила.

— Да, ты папашке-то, кобелищу этому, звонила? — Юлька хотела было прикурить, да передумала, уважительно посмотрев на несуществующий Катькин живот. Нельзя крохе дымом дышать, уж лучше она потерпит.

Катерина вздохнула:

— Звонила…

— И? Ну, что ты тянешь-то? Он что, паразит, не рад?

— Юль, ты выражения-то выбирай! — осадила ее Анна, сделав подружке, скорой на расправу, «страшные» глаза.

— Звонила. Это еще до того, как я узнала, было. Я хотела сказать ему, что со мной эта Таня его встречалась… Я думала, что он скажет, что все это не так, что меня обманули, что он не мог и так далее. Я бы поняла, что врет, но пусть бы это было так. Но он… Он, девочки, сказал, что все это правда.

— И что? С чем расстались-то?

Катерина рассказала, что положила трубку, что не могла больше ничего слышать, не могла звонить, разговаривать, что внутри у нее упало все. Как будто там, наверху, кто-то сказал: «Вот и все!»

— Ну ни фига себе «все»! У них ребенок будет, а они тут — «все»! Звони давай ему, кобелине этому! Пусть готовится пеленки стирать и кашу учится варить!

— Не могу звонить… — Катерина сникла. Она чертила ноготком узоры на столе. — Я, девочки, телефон его стерла, отовсюду вычистила… После этого разговора сразу.

— Ну и? У тебя что, он только тут и был?

— Только тут и был… Да и не хочу я сама звонить. Все-таки он должен первым сделать этот шаг. Он сделает, я знаю. Мне даже Таня эта сказала, что он любит меня.

— А за каким чертом эта Таня вообще приезжала сюда?

— Приезжала она по делам, а мне позвонила потому, что, как она сказала, очень хотелось ей меня увидеть. Причем не на фотографии. Фотографии мои она у него в больнице видела. А именно хотелось ей со мной пообщаться, посмотреть, что это за «особенная Катя», по ее словам, у мужика, что ему все остальные бабы на хрен не нужны!

— Ну и как? И как ей наши «бабы»? — Юлька ядовито передразнила Таню, которую она никогда не видела. — Понравились этой потаскухе наши бабы?

— Да не потаскуха она, — робко защитила соперницу Катерина. — Просто влюбилась она в Леху моего. Я ее понимаю.

— Да, ты еще защищай ее, мать Тереза! Знаешь, Катя, она ведь не просто так тебя посмотреть приезжала. Она ведь специально тебе все-все рассказала, чтобы и у тебя ничего с ним не склеилось, раз у нее не получилось. Это порода такая бабья, гнилая. Если бы она просто хотела посмотреть на тебя, тысячу причин можно было придумать для встречи. И пусть бы ты потом башку сломала, не понимая, что и почему, но при этом ни словом не обмолвиться, что она его знает и уж тем более что у них что-то было. А она, добрая такая, выложила тебе все. И что ты хочешь сказать, что она это от доброты души? Не смеши меня! Трезвый расчет. Такой же, какой у нее был по отношению к нему. Увидела в больнице мужика приличного, перспективного, вот и загорелось ей в Питер за ним умотать. Я уверена, что она твоему Васильеву уже сообщила, что ты в курсе.

— Да, ты знаешь, Юль, он как-то даже не удивился, когда я сказала, что она приезжала. Может, ты и права… — Катерина крутила в руках чайную ложечку. Ее радужное настроение куда-то улетучилось. А ведь Васильев так и не позвонил ей, хоть прошла целая неделя после того разговора. Откуда ей было знать, что Таня и ее новости — это только один подводный камень, на который напоролся корабль любви Лехи Васильева. Он так и не доплыл до острова любящей его женщины, получив куда более глубокие «пробоины».

* * *

Он не позвонил Катерине.

Как только улеглась немного вся суета с этой странной беременностью, Катерина еще острее ощутила свое одиночество. Ей страшно хотелось, чтобы рядом был любимый человек, с которым они вместе ждали бы появления на свет их маленького цыпленка. И она вся превратилась в сгусток ожидания.

Каждый день она просыпалась с надеждой на то, что вот сегодня… Но день проходил, и ночь проходила, а звонка от Васильева не было. Ночью Катерина плакала в подушку тихонько («чтобы маленький не слышал!»), хоть и понимала, что делать этого нельзя. Ей необходимо было хорошее настроение, а его не было. Конечно, она безумно рада была тому, что в ней растет маленький человечек, получившийся от больших чувств. Она, как волчица, перекусила бы горло любому, кто захотел бы обидеть ее крошечного, еще не родившегося детеныша.

Но и ей самой крайне необходим был рядом тот, кто так любил ее еще совсем недавно. Пусть бы не совсем рядом, но знать, что он есть, что пройдет время, и он появится. И самое главное, ей надо было сказать ему, что это его зернышко проросло чудом, несмотря на все его анализы и прогнозы врачей. История и похлеще примеры знает.

Но Васильев не звонил.

Катерина казнила себя за то, что так необдуманно поступила с его телефоном. Но в глубине души затаила обиду на него. Все-таки в данной ситуации первым должен был быть его шаг навстречу. А его — этого шага — не было.

Между тем Катькин живот, казалось, только и ждал официального признания того, что в нем поселилась жизнь. И как только оно произошло, стремительно начал расти: «на нос полез», как говорили испокон веков в народе. И уже через две недели приехавшие на девичник Аня и Юлька Катерину не узнали. Она заметно округлилась, движения стали плавными.

— Ну-ка, покажись, коровушка ты наша! — Подруги расспрашивали Катерину про житье-бытье, про ощущения и впечатления.

— Да нормально все. И чувствую себя хорошо. — Катерина грустно улыбнулась. — Вот только папа наш пока так и не объявился…

— Что делать будем? — спросила Юлька у Ани, а больше у себя самой для порядка. — Найти номер мобильного по фамилии — вряд ли, даже если на помощь влиятельных мужиков из какого-нибудь ведомства серьезного позовем.

— Смотря какого ведомства… — с сомнением возразила Аня.

— «Какого-какого»!!! Самого серьезного, я сказала. — Юлька настроена была решительно.

— Девочки, и не пытайтесь! — Катерина головой помотала. — У него ведь проблемы были тогда, и телефон — он сам как-то раз к чему-то мне сказал — у него на какого-то бомжа зарегистрирован…

— Помнишь, красавица моя, наш давний-давний разговор про то, что о человеке, с которым ты в постель ложишься, надо все знать? — Юлька уперла остренькие кулачки в бока и свирепо глянула на Катьку. — Я вас как дурочек учила — паспорт посмотреть, номер машины, домашним адресом поинтересоваться. Так вы мне тогда что говорили? Что я перестраховщица! А теперь полюбуйтесь на эту будущую мать… одиночку…

— Ну что ты каркаешь, Юль! — вступилась, как всегда, за Катерину Аннушка. — Ну найдем мы его, не иголка в стогу сена.

— Ага! Найдем, когда ребенок школу закончит. Индийское кино! «Здравствуй, папа! — Здравствуй, сынок! — Это мама наша во всем виновата!» — Юлька изобразила все это в цветах и красках. — Зита и Гита отдыхают! Ладно! Папашу мы с Анькой искать будем, кренделя этого кобелистого! А ты, Катька, в командировку готовься.

Катерина не успела даже вопрос задать, что за командировка, как Юлька стала им такое рассказывать, что у них рты пооткрывались от удивления.

Оказывается, Ульяша времени даром не теряла. И все не так просто было в ее отношениях с незабвенным Ксюшей. Она так и сказала — «Ксюша мой незабвенный»!

— Хотите — верьте, девки, хотите — нет, но Ксюшу забыть не могу. — Юлька даже в этом месте покраснела, чем удивила всех присутствующих. — На прошлой неделе я в его Зажопинске с будущей родней знакомилась. Да-да! Решила, что там звонить, мычать по телефону, поеду и все точки куда надо и расставлю сразу.

— Как ты его нашла? — заикаясь, спросила Катерина.

— Молча! Адрес у меня был, и телефон домашний. В отличие от тебя, дуры доверчивой! Ладно, прости-прости! Не обижайся! Но ведь я права! Кать! Это же элементарно! Не для каких-то целей, а просто для нормального порядка нужно знать о человеке чуть больше его имени и фамилии.

Встретили Юльку Ксюшины родственники хорошо, а его самого дома не было. «Он у нас теперь деловой, — пояснили Юльке, — и при работе хорошей, так что дома не сидит».

Ксюшина родня Юльку признала, она украдкой увидела на письменном столе свою фотографию — видать, Ксюша стырил из семейного альбома. Приняли ее, как родную. И когда под окнами затарахтел старенький жигуленок, все встрепенулись — «Авксюша приехал!»

Повстречай этого Авксентия Новицкого на улице, Юлька бы не узнала в нем того Ксюшу, который уехал от нее не так давно. И уж тем более он совсем не был похож на ее прошлогоднего автора, от которого отказалась редактор Катерина Савченко.

— Юлия? — Авксентий Новицкий всегда называл Ульяшку ее полным именем. — Ты?

— Я-а-а… — растерянно проблеяла Юлька, а Новицкий шагнул к ней, обнял что есть силы и крепко поцеловал.

— Я ждал тебя.

— Вот. Я приехала.

— Вижу. Молодец, что приехала.

Юлька не узнавала его. Она понимала только одно: она чуть было не потеряла такого дорогого ей человека.

Авксентий Новицкий работал в историко-краеведческом центре, ездил по району, не вылезал из архивов, выковыривал по крупицам материалы для большой работы. И готовил экспедицию на один из островов в Ладожском озере.

— Ты поедешь со мной.

Юлька не поняла, был вопрос в конце фразы или нет. Она просто кивнула. Он сильно обнял ее, поцеловал в макушку.

— Маменька! — крикнул Ксюша старомодно.

Из-за цветастой занавески, отделявшей его норку от большой комнаты, тут же показалась шустрая старушка.

— Маменька, это Юлия — моя невеста.

— Дык знакомые мы уже! — весело чирикнула «маменька», но Юльке поклонилась: — Я уж вам представлялась — Василиса Васильевна я!

— Ну, вот и познакомились. — Ксюша по-хозяйски распорядился. — А сейчас будем чай пить, в большой комнате.

И по дому засновали, как паучки, его обитатели. Новицкий всех представил Юльке. И правда получилось по второму разу, потому что и без него все перезнакомились, но, видимо, тут порядок такой был, и нарушать его никто не собирался.

Чай пили долго, Юльке своим вниманием никто не докучал, за столом говорили о погоде и о политике. А как закончились посиделки, все куда-то разбежались и Юлька с Ксюшей остались одни.

— В общем, красавицы вы мои, просила я прощения у него чуть не до утра…

— Что, не прощал? — глупо спросила обалдевшая от Юлькиного рассказа Катерина.

— Нет, я сама так захотела, — многозначительно с ударением сказала загадочная Юлька. Все переглянулись и расхохотались. — Ну, поняли наконец-то!

— В общем, Кать, тут дело такое: через две недели начинается Ксюшина экспедиция. Ему писака нужен. Я должна была поехать. Но… У меня — работа. И пока я кое-что не завершу, меня не отпустят. А ссориться я не хочу. К тому же тебе сейчас деньги нужны, и какой-никакой декретный заработать надо. Я с Ксюшей обо всем договорилась. Сейчас оформляем тебя. А в конце лета я тебя подменю.

Во-первых, получишь все, как надо. Деньги, кстати, Ксюша очень приличные выбил под это дело.

Во-вторых, свежий воздух, природа, озеро, грибы-ягоды. Не надо объяснять, как тебе сейчас это важно.

В-третьих, никакой давки в транспорте. Там только монастырь и гостиница. Туристы, правда, ездят, но не так много их, как на Невском. В основном паломники, а они тихие.

Проживание — в гостинице со всеми удобствами, кормежка при монастырской столовой. Пища здоровая. В общем, не раздумывай и считай, что судьба твоя решена. Ксюша, кстати, очень рад, что с тобой общаться будет. Все-таки ты, Катька, не проницательная! — Юлька прищурила хитро глаза. — Ведь сейчас вот тут, — она погладила Катькино пузо, — мог быть Ксюшкин киндер! Не приметила ты его! «Облезлый! Носки нелепые! Костюмчик паршивенький!» Зато сейчас — ого-го мужик!

— Юлечка! Так это ведь он после тебя стал «ого-го»!!! — Катерина улыбнулась. — А если серьезно, то я так рада за тебя. Дай обниму! Спасибо… — Катерина спрятала мигом промокший нос на плече у подруги.

— Не рыдай! Найдем мы твоего пропавшего.

— Когда я еду на остров?

— Через две недели. Можешь начинать сборы!

Ночью Катерина думала о том, как здорово все Юлька с Ксюшей придумали. Ей и правда очень нужна смена обстановки. А еще она ощутила, как в душе отступило одиночество. А на освободившееся место тут же поселилась надежда.

* * *

Васильев после разрыва с Катериной совсем затосковал. Телефон свой прятал куда подальше, чтобы не соблазниться ненароком, не позвонить. За руки себя держал.

Спасала его от всего этого кошмара маленькая Наташка, которая просто боготворила «дядю Лешего». Сказки, которые он сочинял для нее, она проигрывала со своими куклами, привлекая Леху. Он удивлялся тому, что так легко втягивается в детские игры.

Наташка приходила к нему рано утром, едва проснувшись. Она ужиком заползала к Васильеву под одеяло, прижималась к нему, обнимала за руку. Он боялся пошевелиться, чтобы не сделать ей больно. А она, посопев минуточку, добиралась до его уха и тихонько просила:

— Леший, расскажи сказку.

— В одном прекрасном замке тысячи лет назад, — начинал Васильев фантазировать, — жила-была принцесса Ната.

Наташка вздрогнула:

— Как я, да, дядя Леший?

— Да, как ты, маленький… И была та принцесса красоты необыкновенной, с белокурыми локонами и глазами цвета моря…

— Посмотри, пожалуйста, дядя Леший, какие у меня глазки? — просила Наташка, заглядывая Васильеву в глаза. — Такие? Как море?

— Как море… Но была та принцесса очень своенравна и капризна. А любимое занятие у нее было — переодеваться в разные наряды.

Воспитывала Нату няня Лола, которая была портнихой и рукодельницей. Вот Ната и заставляла Лолу шить ей каждый день новые наряды, а потом крутилась в них перед зеркалами. Весь день, любуясь своим отражением…

Наташка слушала внимательно и проговаривала за Лехой слова, как будто так ей сказка запоминалась лучше.

— …Однажды Лола пожаловалась принцессе: «Ната, — сказала она, — у меня уже все пальчики на руках болят», — и залилась горькими слезами. Да только у Наты характер был не из легких, не услышала она слез Лолы. «Хочу, — говорит, — да и все, завтра новое платье!»

— Плохая Ната! — возмущалась Наташка.

— Да, — соглашался с ней Васильев, — избалованная она была.

— Я не такая… — то ли спрашивала, то ли утверждала Наташка.

— Нет, ты у нас хорошая…

— …Лола шла по саду и плакала, думая о капризах маленькой принцессы Наты. Вдруг, откуда ни возьмись, придворный Шут. Увидел, что Лола расстроена, и решил ее развеселить. А портняжке не до смеха: «Шут ты гороховый, не смешно мне! Посмотри на мои руки — они болят у меня от шитья, а наша Ната не понимает этого и заставляет каждый день шить ей новые наряды».

Шут пожалел Лолу и говорит: «Не плачь, я что-нибудь придумаю», и побежал к Нате.

«Ступай себе прочь, Шут ты гороховый!», — надменно сказала ему Ната. А он посмотрел на нее внимательно и серьезно говорит: «Я не гороховый Шут, а зеркальный. И наряды твои мне не нравятся. Ты и переодеваешься в день по сто раз потому, что отражение твое в зеркале тебе не по вкусу. Тебе нужно одно платье сшить, но такое, чтобы носила ты его каждый день и отражению в зеркалах радовалась».

Настроение у Наты вмиг испортилось. Приказала она позвать портниху.

«Хочу, чтоб ты сшила мне такое платье, — сказала Ната, капризно стукнув каблучком, — которое я носила бы не снимая целый день и любовалась только им, а эти наряды забери!»

«Столько труда я вложила в эти наряды, а Ната совсем этого не ценит», — подумала Лола и снова заплакала.

И стала она думать, какое же платье ей сшить для капризной принцессы. А Шут тут как тут. Подсказывает Лоле: «Сшей ей платье из кусочков зеркала, она все поймет!»

На следующий день Лола спрашивает Нату: «Какого цвета новое платье хочет моя принцесса?» «Цвета моих глаз!» — отвечает ей Ната.

Заказала Лола голубого с переливами шелка, а Шута попросила разбить на мелкие кусочки большое зеркало. Да всех в замке предупредила: принцессе ничего не говорить. А Ната с нетерпение ждала, какое же платье получится на сей раз у Лолы. Такое, чтоб носить-носить, и не снимать!

Пока Лола шила платье, Шут принес весть, что в зеркальный замок едет принц, который хочет забрать принцессу Нату в заморские края. Славился тот принц красотой неземной, и Ната решила предстать пред ним во всей красе. И уж, конечно, в новом платье.

Всю ночь Лола, не чувствуя боли в пальцах, шила платье из шелка и кусочков зеркала, а Ната сгорала от любопытства.

Утром Ната побежала к Лоле и замерла, увидев платье необыкновенной красоты. Принц был сражен наповал таким нарядом принцессы, и даже спросил, какая мастерица сшила платье. «Моя няня, Лола», — с гордостью сказала Ната, любуясь отражением в зеркале.

Одна беда была — платье нельзя было поправить, чтобы не уколоться. К вечеру руки принцессы Наты были изранены в кровь. «Нравится платье?» — спросил Нату хитрющий Шут. «Нравится, — ответила принцесса со слезами на глазах, — только… только мне очень больно!»

«Зато ты теперь знаешь, как может быть больно другим!» — Шут был очень справедлив.

Вечером принцесса Ната плакала горькими слезами, и рассказывала прекрасному принцу, что была несправедлива к своей няне. За это она и получила жестокий урок. Но принц был хорошо воспитан. Он все понял.

«Думаю, для твоей няни будет очень хороший подарок, если ты будешь носить те платья, которые она сшила для тебя. А это… Это платье мы повесим на видное место, чтобы оно напоминало тебе о той боли, которую ты получила. Чтобы ты никогда этого не забывала».

Леха Васильев замолчал. Маленькая Наташка лежала с закрытыми глазами и сопела. «Уснула», — подумал Васильев, а Наташка тут же открыла глаза и спросила:

— Он женился на ней?

— Принц? Конечно женился! Он ведь понял, что она хорошая, просто капризная была и не понимала, что кому-то может делать очень больно…

— Леший, а ты почему не женился?

— Я?! — Наташка его частенько ставила в тупик своими взрослыми вопросами. — Как-то не получилось…

— Жалко!

— Жалко, — согласился Васильев.

* * *

С утра к Васильеву пожаловали гости. Наташка, едва услышав незнакомые голоса, тут же вылетела из-под одеяла и помчалась посмотреть, кто это приехал к ним. Через минуту вернулась и, захлебываясь, сказала Васильеву:

— Леший! Там дядьки к тебе приехали, и их много.

Васильев уже и так узнал гостей по голосам и одевался.

— Ну, как ты тут, затворничек? — Первым в комнату Васильева вошел, едва не задев головой о низко нависающий край дверного проема, Степаныч. Васильев и сам-то не раз там шишки набивал, а бывший его начальник, а ныне тот самый «мочалок командир» Геннадий Степанович, и того выше был ростом.

— Живу… — Васильев крепко даванул протянутую руку. — Мужики, заходите, располагайтесь.

Васильев выглянул из комнаты, встретился глазами с Ольгой, которая привела к нему гостей.

— Оленька, а если я попрошу тебя нам чай-кофе сделать? — попросил Васильев невестку.

Ольга кивнула и пошла в кухню, откуда через пять минут потянуло вкусно свежесваренным кофе.

… Ну почему мы так легко «друзьями» называем тех, кто этого совсем не заслуживает?! И почему те, кто действительно приходит на помощь, кто твою радость принимает как свою, без зубовного скрежета, кто не спешит к тебе «обмывать» твою победу и не прячется от тебя в дни твоих неудач, почему-то находится на задворках дружбы?! Они могут не звонить годами, а потом выясняется, что именно они-то всегда о тебе и помнили, просто в душу не лезли. И помогают, даже если ты отталкиваешь их…

Эти вопросы Васильев задавал себе сам, когда вечером остался один на один со своими мыслями. Степаныч привез ему очень радостные вести. Конечно, «гоп» говорить еще было очень рано, но и те наметки, что получались, очень обрадовали Леху Васильева. Схема возврата собственности, которую они тщательно проработали еще в прошлый приезд, начала потихоньку работать. Васильев не очень верил в то, что что-нибудь получится, слишком много прошло времени и слишком «законно» все выглядело. Не «захват», блин, а «слияние и поглощение»! «Поглотители! — со злостью подумал Васильев о тех, кто ловко провернул всю операцию, пока он то ли полуживой, то ли полумертвый валялся по больницам. — Волки! Нет, не волки. Волк — зверь благородный. А это — падальщики…»

Он разбирался в документах, в тех, которые привез ему дотошный Степаныч — шутка сказать, но нарыл он столько, что кое-кому мало не покажется. Одна беда — во всем этом не хватало звена, которое помогло бы ускорить процесс. Все документы, которые тщательно собирал Васильев, с которыми ехал той ночью под Новый год в Первомайский, пропали, как сквозь землю провалились. В вещах, которые вернули ему, их не было.

— Я понимаю, что трудно восстановить, а что-то и невозможно, но… сделай все, что в твоих силах, — с нажимом сказал ему Степаныч. — Знаешь, я как поговорил с кем надо там, мужики аж подпрыгнули: на этого фраера Толю Усова — дружбана твоего компаньона драного, Федотова, которому ты верил, как себе, — давно зубы все точат, а поймать… Сам понимаешь — мошенничество чистой воды. Но я хоть увидел, что есть заинтересованные в этом деле. А так, там на месте вообще никаких следственных действий не проводилось. Сейчас следователь готов вынести постановление о задержании Усова. В качестве исключительной меры, как ты понимаешь. Поскольку УПК допускает применение задержания в отношении подозреваемого только в случае, если действительно имеются достаточные основания полагать, что тот совершил преступление. И не просто преступление, а преступление особой тяжести. Усов твой, кстати, в уголовно-процессуальном кодексе хорошо ориентируется…

Усов, как рассказали Васильеву, открыто говорил, что Федотов передал ему все документы по бизнесу, фактически двери открыл: заходи и бери что нравится… Можно было даже не напрягаться сильно. Федотов хорошо знал все «дырки» ОАО. Славка Федотов, Федот… Васильев его, считай, из дерьма вытащил, в котором тот по самые уши увяз. Нашел себе работу — наркотой торговать! Срок уже корячился немалый. Если б не связи Лехи Васильева, хорошо сел бы Федот. А он пожалел его. Маму его пожалел, которая, собственно, на поклон к нему со слезами пришла. И ведь ничем ни разу не напомнил ему, как к равному относился. Деньги нужны? Вот тебе деньги — дай бог каждому такую зарплату. А он…

А он аккуратно собирал сведения, буковка к буковке, циферка к циферке. Да так все собрал, что у бизнеса Лехиного в один день все четыре «ножки», как у той табуреточки, подпиленными оказались. И оставалось только всего-ничего — устранить Васильева, и авария на дороге только ускорила события.

— Да, и авария твоя не просто так произошла. Читай…

На стол легли новые документы, после знакомства с которыми Васильев не сомневался: ему «помогли». Суки! Значит, Макс не просто погиб… Его убили. Суки!

— Эта экспертиза может в суде какую-то роль играть?

— Конечно! Но только в связке с теми документами, которые у тебя должны быть. Думай… И еще. Через неделю мы с тобой летим на север. Ты как себя чувствуешь?

— Как бык! — Васильев не мог скрыть радость. — Степаныч, я знаю, что ты все это делаешь из-за меня. Чем я могу тебя отблагодарить?

— Заткнись, а?! Пока я тебе в рог не закатал… А ты бы для меня не сделал? Ну вот и молчи… то-то же…

Потом они пили до умопомрачения и не пьянели. Так было всегда, когда они собирались вместе. Иногда Васильева это страшило, хоть он и понимал откуда это. Невозможность расслабиться, отпустить ситуацию, делала водку водой. Можно было выпить ведро и остаться с ясной головой. Пройденный этап.

Васильев чувствовал дикое возбуждение, как гончая, которая идет по следу. Он чувствовал, что все получится. «ЧуЙствовал», — вспомнил он, как Катька потешалась над ним и этими неправильными словами, и сердце у него сжалось от боли. И мгновенно наступило состояние растерянности, которое не успело в сознании закрепиться — его свалили усталость и лишняя рюмка.

* * *

Катя собиралась в командировку. Для начала распахнула шкаф и покидала на диван одежду, которая могла ей пригодиться. Потом половину из всего рассовала назад по полкам: надо полагать, что уже через две недели она не влезет ни во что, а главное — в свои любимые джинсы. Придется на замену им взять новый спортивный костюм. Еще есть сарафан, широкий, как будто специально для ее беременного «случая» прикупленный. Футболки — тоже сгодятся. Из обуви — кроссовки и тапочки, ну, еще шлепанцы. «Собственно, куда я там буду ходить, на этом острове?» — рассуждала про себя Катерина. Этой обуви предостаточно. Про каблуки временно придется забыть.

Ах, как любила она каблуки! Как уверенно и красиво ходила она на них, как королева, привыкшая к мантии и короне. Каблучки, тоненькие, изящные, высоченные — до двенадцати сантиметров! — были всегда продолжением ее ног. И если на улице в холодную погоду она позволяла себе сапожки не на «шпильке», то в офисе — только такие. Но как же давно она их не надевала!

Катерина с грустью посмотрела на красивые туфли, сиротливо стоявшие в углу гардеробной. Как привезла их с работы, так и не надела больше ни разу. По квартире бродила в тапках со стоптанными задниками и с мордами усатых тигров и плюшевыми ушами.

— Так и разучусь ходить на каблуках, — грустно сама себе сказала Катерина и полезла на антресоли, где пылилась с прошлого отпуска огромная дорожная сумка. Вытаскивая ее, Катерина зацепила какие-то книги, журналы и едва успела уклониться от «вещепада», который чуть не накрыл ее с головой. Она стояла, плотно прижавшись к стремянке, а мимо нее с шорохом скользили сверху какие-то газеты и пакеты и шлепались на пол в прихожей. Последней соскользнула голубая папка, застегнутая на белую кнопку.

Катерину это безобразие совсем не огорчило. Она стала удивительно спокойной в последнее время и реагировала на все происходящее в ее жизни как-то без отрицательных эмоций. Ну упало и упало! «И хрен с ним!» — говорила она себе.

Аккуратно спустившись по ступенькам костлявой лестницы, в которой не хватало одной досочки, отчего ей всякий раз приходилось делать очень длинный последний шаг, Катерина склонилась над кучкой. Газеты и журналы — в помойку, пакеты — для мусора, коробка пригодится для мелочей. Она быстро разобралась со всем хламом и добралась до голубой папки.

Странно, но она ее совсем не помнила. Папка была толстенькая, набитая бумагами так, что кнопка едва-едва застегнулась.

Катерина повертела папку в руках. «Хоть убейте — не помню, откуда она взялась», — подумала было Катерина. И вдруг вспомнила. Папку эту сунул ей Васильев, тогда, в аэропорту, еще в декабре. Он сказал, что там документы, но ему они сейчас не нужны, и попросил Катю отвезти все домой и убрать подальше.

— Нужна будет — я возьму ее у тебя, — сказал тогда Васильев.

Катерина открыла папку и вытащила бумаги. Она раскладывала их — одну за другой — на диване, читала. Понимала не все. Какие-то банковские платежные документы, квитанции, какие-то расписки, списки, образцы подписей и печатей. В общем, ей все это было без надобности. Васильеву, по-видимому, тоже, раз он так и не поинтересовался этими бумагами за все это время.

В самом низу увесистой пачки документов Катя обнаружила запечатанный белый конверт. Он не был подписан. Толстенький, нестандартный конверт без почтовой марки, без адреса получателя и отправителя.

Катерина вертела его в руках, смотрела у настольной лампы, даже понюхала. Приученная с детства не трогать ничего чужого, Катерина впервые в жизни сгорала от любопытства.

«А вдруг там что-то такое, что поможет мне найти Васильева?!» — думала она, не решаясь вскрыть конверт. Она положила его на краешек стола и даже ушла в кухню, чтобы не видеть. Но конверт магически притягивал ее. Тайна, скрытая в нем, не давала ей думать ни о чем другом.

— Ладно, глухопятый, прости меня, пожалуйста, — сказала Катерина в пустоту, — но я очень люблю тебя и очень хочу тебя вернуть, и поэтому я сейчас все-таки вскрою этот конверт. А потом заклеивать не буду и, когда ты появишься, я честно тебе скажу, что сделала это только потому, что мне очень нужно было тебя найти…

В конверте оказались тоже документы. Первая бумажка, которую развернула Катерина, была свидетельством о собственности на квартиру в центре города на имя Васильева Алексея Павловича. Катерина аккуратно выписала адрес в свою записную книжку. Она была рада: есть адрес, значит, уже можно найти человека.

А вот следующий документ ее серьезно озадачил. Впервые в жизни Катерина держала в руках завещание. Вернее, копию его. Ей всегда казалось, что это что-то книжное, киношное, что в обычной жизни не встречается. Что, собственно, завещать-то? У нее вот всего богатства — однокомнатная квартира. И кстати, ей ее завещать даже некому! Вернее, было некому. А сейчас у нее будет наследник!

Лехе Васильеву было что завещать. Но не список «движимого и недвижимого» удивил Катерину, а наследники всего этого добра. Как значилось в документе, в случае смерти Васильева А.П. наследниками в равных долях становились Васильев Александр Павлович — брат, и… Савченко Катерина Сергеевна. Датировано завещание было декабрем, 27 числа составлено и заверено нотариусом в Тюмени. Он сделал это незадолго до отлета в Петербург.

Здесь же в конверте Катерина нашла копию письма, написанного размашистым почерком. Если бы не печать нотариуса, заверившего письмо, то она бы и не знала, кто его автор: почерк Васильева Катерина видела первый раз. Правда, все было понятно из текста.

Катерина быстро пробежала глазами страничку. Леха Васильев объяснял брату, что ситуация, в которую он попал, небезопасная, и он считает своим долгом просчитать все до мелочей, в том числе и вот этот самый крайний случай.

«Саня, я конечно же сделаю все возможное и даже невозможное. Но я сейчас слишком хорошо понимаю, как все опасно. Нас с Максом не просто давят. Если будет надо, нас спишут запросто. Я знаю, что ты будешь ругаться за эти мысли мои. Прости. Но реальность заставляет меня подумать о том, что будет, если…

Не обижайся на меня. Я знаю, что ты все правильно поймешь. В завещании я упоминаю женщину, которая мне очень дорога. Я ничего не успел сделать для нее в этой жизни и если не успею, то пусть ей будет хоть чуть-чуть полегче. Вот ее координаты. Найди ее, познакомься, и ты поймешь все. Она совсем одна на всем белом свете. Золушка, у которой карета — из тыквы, а вместо лошадок — мыши…»

Катерина окаменела. Таким она и не знала своего глухопятого.

Из оцепенения ее вывел цыпленок, сидящий внутри ее. Он несколько раз сильно «клюнул» Катерину, как бы давая сигнал: не расслабляйся. И не расстраивайся. «И правда, что расстраиваться-то?! — подумала Катя. — Это ведь в декабре было. А сейчас я знаю, что он жив. Не знаю, можно ли тут говорить «и здоров», но будем надеяться, что это так. Нам твой папа здоровым нужен!» — Катерина с нежностью погладила того, кто сидел в ней.

Она сложила все документы назад в голубую папку. Она знала, что нужно делать дальше.

* * *

Васильев улетал на север. После всего того кошмара, который он пережил, это было так неожиданно. Он ведь и не мечтал уже о том, что когда-нибудь вернется к делам. Это возбуждало и радовало. Все, что осталось от болезни, — легкое прихрамывание. Да еще головокружение. Но не болезненное, а от впечатлений. Он и сам это чувствовал. Все-таки дом и природа сделали свое дело.

О Кате Васильев старался не думать, но думалось само по себе. Удивительно, но мысли не были такими уж безнадежными. Он понимал, что сейчас ему надо обрести себя, а потом он объяснит все Катерине. То, что она поймет, — он не сомневался.

Васильев бродил по зданию аэропорта, выжидая, когда Степаныч закончит свои мобильные переговоры. Ноги сами привели его на то место, где четыре месяца назад он последний раз видел Катю. Вот тут она стояла, понурая и потерянная, с перевернутым лицом. Она уже тогда чувствовала, что это не просто расставание. Это расставание — надолго. Как она тогда сказала? «…Прощанье — маленькая ранка, но сквозь нее течет душа…». Сказала или подумала? Если подумала, то откуда он это сейчас вспомнил?! Значит, все-таки сказала. А если просто обронила в разговоре, то как он, который в школе «Ворону и лисицу» неделю заучивал, чтоб «двойку» исправить, запомнил сходу?!! Невероятно! Но факт.

Васильев так ясно вдруг все вспомнил, тот день, когда вот тут, в аэропорту, на этом самом месте, он прощался с Катей. Странным образом возвращалась к нему память. Ее к этому подталкивали какие-то отдельные слова, вспоминая которые он возвращал себе огромные куски прошлой жизни. Или, вот как сейчас, место это.

Да, все сложилось в цельную картинку: он, разгружающий свою сумку от гостинцев для Катьки, и последний пазл — папка с документами, которую он передал Катерине. Вернее, с копиями всех тех документов, которые так ему нужны сегодня…

— Степаныч! — Васильев с трудом дождался, пока его попутчик договорит по телефону. — Есть документы!! Я вспомнил! У меня были все копии сделаны, и я знаю, где они.

Степаныч внимательно посмотрел на Васильева. Он очень любил его за собранность, за такой вот грамотный подход к делу. Таким Леха Васильев был всегда, сколько он его знал. Что уж есть, то не отнять: и носки, всегда два и одинакового цвета, и документация по любому вопросу — листочек к листочку. И обязательно все по-хитрому: отксерокопировано и припрятано в надежном месте. Посеешь привычку — пожнешь характер.

— Молодец! Вернемся — добудешь. А сейчас — слушай сюда…

Степаныч не развлечения ради висел на телефоне весь день. На севере их очень ждали. И после того что услышал Васильев, он еще больше укрепился в мысли, что не все потеряно.

* * *

По адресу Катя легко нашла нужный дом. Красивый и ухоженный, восстановленный после разрухи «светлого» социалистического бытия, старинный дом смотрелся в Неву, словно любовался своим отражением.

Перед домом, за высокой оградой, на ухоженной автостоянке отдыхали такие же ухоженные автомобили. Чистенькие, как будто только что из салона.

Охранник в синей форме в будочке у входа не дремал, караулил машинки. Катерина поискала глазами джип Лехи Васильева, но то ли его тут не было, то ли она его не признала. Охранник внимательно следил за ней, и, когда Катерина подошла к полосатому шлагбауму, он открыл окошечко и спросил ее:

— Что ищем, барышня?

Катерина уточнила у охранника номер дома.

— Так точно, он. А вам кого?

Катерина назвала Лехину фамилию.

Охранник пошуршал бумажками, поискал записи в журнале и сказал:

— А он давно тут не появлялся. И машины нет, хотя все оплачено. Вы пройдите в дом, там консьержка, вам точно все скажут.

Катерина боком пролезла сквозь «рогатый» вход, инстинктивно прикрывая живот руками, и направилась к парадному.

В таких домах ей бывать не приходилось. Сначала ее внимательно изучали — она кожей чувствовала, что ее рассматривает кто-то. Потом устройство на входной двери «ожило», и Катерину спросили, к кому она пожаловала.

Катя назвала номер Лехиной квартиры и его фамилию.

Через секунду она услышала щелчок, дверь открылась, и Катя попала в большой уютный холл. Весь он был заставлен цветами в горшках, среди которых Катерина не сразу разглядела стол с компьютером, за которым сидела женщина.

— Сюда-сюда, проходите, — позвала она.

Катя подошла и снова повторила, к кому пришла.

— Да я поняла… Но хозяин тут не живет, и даже не появляется. Квартира сдана, досматриваем за ней мы, дежурные. А живут в ней… семья, с ребеночком. Они сейчас дома. Хотите, я узнаю, примут ли они вас? Может они что-то про хозяина знают?

Катя не сразу поняла, что «хозяин» — это так про Васильева говорят. Она закивала в ответ:

— Да, пожалуйста, попросите их меня принять…

Она отметила, что невольно переняла тон, точно такой же, каким с ней разговаривала консьержка.

На звонок в квартире ответила женщина. Она выслушала все и соблаговолила «принять» Катерину.

«Вот же, блин! — думала про себя Катя, поднимаясь в лифте на пятый этаж. — Куда я попала и где мои вещи?» Вот это дом! Снаружи он был старинный, явно бывший питерский коммунальный клоповник. А изнутри — современный и уютный.

На пятом был холл, тоже весь в цветах, в который выходили двери только двух квартир. Одна была приоткрыта, и на пороге Катерину встречала молодая женщина с ребенком на руках. Она поздоровалась и пригласила Катю войти.

Собственно, ее, как гончую по следу, вело только любопытство. Она уже знала, что Лехи тут нет. Нет давно. Поэтому и проходить в дом — нет надобности. Все можно узнать на пороге. Но она была рада, что ее пригласили: ей жутко хотелось прикоснуться к его, Лехи Васильева, жизни, к той ее стороне, которая Кате была совсем неизвестна.

— …Мы его даже не видели. Квартиру нам сдал его брат, месяца два назад. Не просто так, конечно, через знакомых нам нашли этот шикарный вариант. Наша квартира еще строится, надо где-то жить. Вот так нам и повезло. Деньги? Да мы сейчас не отдаем ничего! Мы заплатили за полгода вперед, брату. Да, Александру. Теперь он появится месяца через четыре. Нет, ни адресов, ни телефонов мы не знаем. Да и зачем? У нас договор подписан, все официально. Никто нас отсюда не выгонит.

— А вдруг протечки или еще что-то… Как искать хозяина?

— Да бог с вами, девушка! Какие «протечки»? Тут даже если не сдается жилье, у управляющего есть ключи от всех квартир, и он лично проверяет, все ли там в порядке. А протечки устраняет сантехник, а не хозяин. Нет, таких проблем тут нет и быть не может.

Словоохотливая квартиросъемщица рассказала Катерине, что квартира на момент их заселения была почти пустая, потому что новая, и хозяин в ней не успел еще пожить толком. Была только кухонная мебель и одна обжитая комната на втором этаже.

— Ну, эту комнату сразу закрыли, ту, где его вещи. А нам хватает остального — квартира огромная. Мы хотели поговорить с хозяином, чтобы нам продали ее, но брат сразу сказал, что о продаже речь не идет. Так что вот и все, что я могу вам сказать…

— Спасибо. — Катя обвела глазами прихожую. Увы, этот дом ничего не рассказал ей о Лехе. Загадок и тайн не стало меньше.

Попрощавшись, Катя спустилась вниз.

— Ну что, узнали что-нибудь? — спросила ее консьержка.

— Нет, они ничего не знают. — Катю вдруг осенило. — А можно я напишу письмо и тут оставлю? Ведь если кто-то из Васильевых появится, он непременно пообщается с вами или с другими дежурными?

— Непременно! Более того, тут у нас почта собирается для тех, кого нет. Пишите, приедут — передадим.

Катя нашла в сумке записную книжку, вырвала из нее аккуратно листочки и написала записку. Листочки сколола булавкой, чтоб не разлетелись, подписала — «Васильевым» — и отдала женщине. Та сразу же опустила «письмо» в прозрачную пустую ячейку с номером Лехиной квартиры. «Ну вот, — с облегчением подумала Катя. — Уж через четыре-то месяца его точно получат…»

* * *

Еще одна неделя прошла незаметно в сборах. Катерина побывала у врача и сказала, что уезжает не меньше, чем на три месяца. Врач было запротестовала. А потом махнула рукой:

— Езжайте! Это и правда лучше, чем в городе сидеть. Опять же — деньги, они пригодятся. Да и беременность нормально протекает. Главное — помните: если что — немедленно к врачу! Но мне видится, что все будет хорошо. Если получится приехать — обязательно зайдите к нам. А вообще я вам выписку из карты сделаю, чтобы у вас были документы на руках. И чтобы можно было там, по месту работы показаться врачу.

Накануне отъезда вечером к Катерине приехали Аня с Юлькой. И привезли ей в подарок — ай молодцы! — джинсовый комбинезон-«кенгуру», специальный, для будущей мамы. У него так было устроено все здорово: по мере роста малыша расстегивались молнии на талии, и одежка становилась все больше и больше.

Кате очень понравились эти чудные штаны. Она расцеловала девчонок и кинулась примерять обновку.

— Катька! Мы, правда, не учли, что ты ж почти в монастырь едешь! — пробасила из кухни Юлька, украдкой дымившая в приоткрытую форточку. — Надо было юбку тебе купить, в пол, чтоб ты там не смущала местное население.

Аня шикнула на нее, а Юлька в ответ засмеялась:

— А что?! Она и с пузом у нас такая хорошенькая… Ну, скоро ты напримеряешься-то?

Катерина с удовольствием рассматривала себя в зеркале. Джинсы эти специальные ей страшно нравились.

— Девчонки! Как же я вас люблю! Спасибо! А юбка длинная есть у меня. Специально для монастыря. Спасибочки-и-и-и!

— Да на здоровье! Главное, одежкой ты до самых родов у нас теперь обеспечена. Штаны-то безразмерные!

Катерина рассказала, что нашла папку с документами Лехи Васильева и что съездила к нему домой.

— Да, знаю я тот домик! — Юлька выразительно посмотрела на Катю. — Ты хоть представляешь, сколько там норка стоит, да еще в двух уровнях?! Это комнат пять будет! Богатый буратинка глухопятый твой…

— Я не знаю, Юль, я не считала его деньги. А дом и правда элитный. Может, он и исчез, потому что я не соответствую ни дому, ни его положению. Хотя письмо вот брату же им написано, там про меня так, как будто я родная ему. А мы и знакомы-то были на тот момент полтора месяца. И все-таки… Мало ли что он мог за это время передумать…

Аня и Юля переглянулись.

— Кать, ты никогда так о себе не думай. — Аня обняла ее и почувствовала, что Катя мелко трясется. — Ну вот, расстроилась. А расстраиваться тебе нельзя. Не о себе тебе теперь думать надо, маленький мой…

Катя вздрогнула. «Маленький мой…» — так ее Леха Васильев назвал. Как же давно она не слышала от него ничего подобного! Что же могло такого случиться, что все это забылось? И так быстро…

— Если он не позвонит, если все кончится, — голос Катерины прозвучал глухо-глухо, — то я, девочки, вынуждена буду признать, что глубоко ошиблась и в человеке, и в себе. И в том, что есть любовь. Потому что, если это была не она, то что тогда она?! Но вы за меня не переживайте, я умею себя контролировать, а сейчас — в особенности. Я ведь не одна.

Катерина, вспомнив о своем цыпленке, который регулярно стучится внутри нее, напоминая о своем существовании, просветлела лицом.

Они болтали до глубокого вечера, потом Юлька дозвонилась до какого-то Дениса, который должен был отвезти завтра Катерину к месту сбора экспедиции: микроавтобус на Ладожское озеро отправлялся от станции метро «Ломоносовская», до которой Кате с ее неподъемной сумкой было бы не доехать самостоятельно. Потом все расцеловались, договорились созваниваться, и девочки уехали.

А Катерина поднялась этажом выше, к Ларе, оставила ей запасные ключи от квартиры. Лара взялась ухаживать за Кешкой и Наполеоном, пока хозяйка их будет отсутствовать.

Они почаевничали на тесной кухне, посплетничали про Юльку и Авксентия Новицкого.

— Знаешь, Кать, я так благодарна тебе, что ты тогда помогла ему. Он после всего этого, после Питера как будто крылья обрел. У него сейчас все получается! А был ведь в разряде неудачников! А вот смотри как нашел себя. — Лара с гордостью говорила о своем почти родственнике.

— Да я тут ни при чем, это все Юлька! Она у нас мастер мужиков закалять…

— Она так всем понравилась! Знаешь, она ведь и правда хочет к Ксюше в экспедицию, после тебя.

— Да, я знаю. Мы так и договорились. Я Ксюше тоже благодарна. Мне деньги очень нужны. — Катя инстинктивно погладила живот. Она уже заметила за собой эту странность. Достаточно было самого маленького намека на ее «интересное» положение, как она тут же гладила того, кто в этом «виноват».

— Как твой пропащий-то? Не объявлялся? — Лара была посвящена в Катеринины проблемы.

— Нет, — Катерина грустно помотала головой.

— Ну, ты не переживай, найдется! Да еще как обрадуется. Тут такой «сюрприз» ему!

— Да, надеюсь… — Катерина засобиралась домой. — Лар, ты уж почаще к моим заходи, ладно? Я даже не представляю, как они тут без меня будут! А иногда и переночуй с ними, ладно?

— Да не переживай ты! Все хорошо будет! И переночую, и накормлю, и горшки помою, и цветочки поливать буду! Может, еще посидишь? — попыталась Лариса задержать Катерину, видя, что она собирается уходить.

— Нет, пойду. Спасибо, Лар! Мне завтра рано уезжать, а у меня еще дело есть.

— Ну, счастливо тебе! Ксюшке привет! За котов не беспокойся. Себя береги. У тебя все будет хорошо, только ты верь!

— Я и верю…

* * *

Дома Катерина включила компьютер и достала пакет с документами Лехи Васильева. В белом бумажном конверте были фотографии. На одной из них Леха Васильев безумно понравился Кате. Большой, красивый, с добрыми шоколадными глазами — настоящий медведь глухопятый, Михайло Потапыч.

Катерина задумала маленький фокус, о котором недавно услышала в какой-то передаче. Тетенька, большой специалист по фэн-шую, рассказывала, что нужно сделать, чтобы обрести счастье с определенным человеком.

Фотку она отсканировала. А потом стала «примерять» к Лехе себя. Одна из фотографий подошла просто идеально, и Катерина принялась в фотошопе колдовать над совместным портретом.

Странно, вроде она такая вот вся из себя материалистка вдруг поверила в то, что судьбу можно строить, используя какую-то китайскую науку по устройству жизни. «Фэншуйхиня» рассказывала, что надо очень хотеть собственного счастья с определенным человеком и соединить себя с ним вот таким современным компьютерным способом.

— Соединится — не соединится, а общую фотографию сделаю! — сказала себе Катерина, подгоняя идеально картинки друг к другу.

Через часик фотомонтаж был готов. Катерине понравилось, как она все сделала. Она поставила фото в качестве заставки на монитор и записала на флэшку; на острове у нее тоже будет рабочий компьютер, и там она сделает такую же заставку, чтобы китайская наука о счастье поскорее помогла ей.

Рано утром за Катериной заехал Денис. Он помог вынести ей сумку к лифту, подождал, пока она расцелуется со своими котами.

Потом они очень быстро ехали по полупустому в этот час городу, и минут через сорок Катю принял из рук в руки Авксентий Новицкий.

Он нежно обнял ее.

— Я рад вас видеть, Катенька!

— Я тоже, — пискнула Катерина.

— Я хочу сказать вам спасибо. За Юлию.

— Ну что вы, Ксюша, это она сама. А так рада, что вы на нее не обиделись.

— Спасибо. — Новицкий погладил Катерину по руке, и ей стало от этого жарко-жарко и защипало глаза.

Потом они ехали долго. Сначала дорога была нормальная, и Катерина дремала под шуршание шин. А потом микроавтобус начал подпрыгивать на рытвинах, и она всерьез забеспокоилась: «Не растрясти бы маленького!»

Потом дорога шоссейная закончилась, и машина свернула на грунтовую, сплошь покрытую колдобинами. К счастью, она была короткой. Минут десять дорожной пытки, и автобус остановился у причала. Вещи разгрузили мужчины. Кроме Авксентия Новицкого, который умело командовал разгрузкой, в экспедицию ехали еще четыре человека: отец и сын Семеновы, женщина средних лет, которую Катерине представили как Марину Николаевну — университетского профессора, и Катя Савченко.

Семенов-отец — Владимир Андреевич, — оказался научным сотрудником какого-то института, Катерина не расслышала какого. А сын его — Антон — представился Кате студентом истфака. Он страшно покраснел, знакомясь с Катериной, так, что на его почти детском лице стали видны светлые пушинки, которых еще ни разу в жизни не касалось лезвие бритвы.

— Первокурсник? — задала ему вопрос Катя.

Мальчишка кивнул и покраснел еще больше. А Катя вдруг почувствовала себя рядом с ним таким мамонтом. И тихонько погладила свой живот…

До острова от маленького причала бухты Семизначная добираться нужно катером. Катер час назад убухтел с туристами на остров и где-то застрял, поэтому Ксюша распорядился перенести вещи в домик на берегу. В домике было устроено что-то вроде гостиницы для паломников, которым в непогоду порой приходилось дожидаться катера по двое-трое суток.

Три комнатки с убогими солдатскими кроватями и трапезная — вот и весь «отель». Катерина испугалась, что такой же на острове, а Ксюша, будто подслушав ее мысли, сказал:

— Не бойся! Там у нас нормальное жилье будет. Гостиница со всеми удобствами, теплая и уютная. А здесь — приют для путников. Не под открытым же небом ночевать! Сейчас соорудим завтрак, а пока погуляй.

Катя и сама уже собралась на прогулку, позвала с собой Антона. Мальчишка опять густо покраснел, но Ксюша подтолкнул его в спину:

— Иди-иди! Составь даме компанию и охраняй ее.

Они двинулись обходить окрестности. Прямо у причала было устроено «кладбище» кораблей, на ржавом боку самого большого из них кто-то намалевал краской: «Крепитесь, братья! Скоро лето!»

— Ой, а я знаю, откуда эта строчка! — вскрикнула Катя. — Из песни Митяева, только переделанная…

— А я знаю, почему переделанная, — подал голос Антон. — В монастыре братия, это кто-то из них написал. Они тут частенько зависают на несколько суток, если погоды нет. А зимой проще: по озеру на лыжах до поселка и обратно ходят. Правда, если батюшка по делам на «Ниве» едет, тогда с ним быстро добираются.

— А ты откуда знаешь? Ты был тут?

— Да, много раз. — От Катерининого внимания Антон опять покраснел, но разговаривал с ней уже смелее. — Мы ведь не первый год тут работаем. Я даже в школе местной учился в апреле — мае…

Катер ждали часа три. За это время успели позавтракать. После чая Катерину, не привыкшую вставать так рано, сморило, и она задремала в старом продавленном кресле у жарко натопленной печки.

Ее разбудил Ксюша Новицкий. Он тихонько дотронулась до Катиной руки. Она открыла глаза.

— Просыпайтесь, Катерина Сергеевна…

Катерина не сразу поняла, где находится. Новицкий присел перед ней:

— Кать! Хватит спать! Пароход наш шлепает, сейчас поедем.

Катерина встрепенулась, выбралась из продавленного кресла.

Через час на причале у стен монастыря их встречали местные жители. На острове всего и развлечений — это прибытие катера с новыми людьми. Катерину поразило, что все они доброжелательно здоровались со всеми прибывшими на остров.

— Тут принято так, — объяснил ей Авксентий Новицкий. Он проводил Катю в ее номер в гостинице. Он и правда оказался очень уютным, хоть все было предельно просто. Маленькая комнатка с удобной деревянной кроватью, письменный стол, тумбочка с настольной лампой, шкаф-купе при входе. Удобства — в номере. Жить можно.

— Располагайся, отдыхай. Моя дверь напротив, слева соседи — Семеновы, а Марина Николаевна у нас здесь не живет, у нее подруга тут, вот она в ее доме и проживает. Да! Тут, Кать, один нюанс: мобильная связь только на берегу озера, больше нигде не ловит. Так что все звонки — на прогулке.

Ксюша сообщил Катерине, что для них будет устроен поздний обед в монастыре, что он ее туда проводит, а вечером они соберутся и обсудят план экспедиции.

* * *

Васильев с Головиным пробыли на севере две недели. Того, что они накопали там общими усилиями, с лихвой хватило бы лет на двадцать отсидки в местах не столь отдаленных для отдельных персонажей. Главное — они нашли единомышленников. Васильев был неправ, когда говорил, что верить никому нельзя. Были люди, которые очень сочувствовали ему и не отказались рассказать под протокол много интересного.

Усов и компаньоны, успокоенные тем, что Васильев надолго выбыл из игры по состоянию здоровья, нарушили немало правил, которые сами же для себя придумывали. В итоге вокруг Первомайского завода крутились люди, повязанные между собой общими интересами, как одной веревочкой. «Ба! Знакомые все лица!» — воскликнул бы поэт. Именно это и сказал весело Васильев, изучая документы, добытые друзьями Головина.

Выложив на стол следователя неопровержимые доказательства незаконности сделки, Васильев и Головин очень порадовали местных пинкертонов: со всем этим под неуловимого Толю Усова можно было смело подводить сеть. Что и было сделано. Через неделю дело «захватчика» Анатолия Усова и его партнеров по незаконному бизнесу обросло такими подробностями, что его с радостью приняли к разработке сотрудники совсем иного ведомства, которым «черный рейдер» взяток не давал. А когда выяснилось, что в руках у Толи и компаньонов еще один, самый прибыльный бизнес — поставки героина в область, — то двери за ними захлопнулись надолго.

— Степаныч, я до последней минуты не верил, что что-то получится. — Васильев покопался в недрах своей необъятной дорожной сумки и извлек фляжку. — Давай за успех.

Они возвращались в Петербург в хорошем настроении, с отличным результатом. Теперь только дело времени. Бухгалтерия предприятия арестована, на заводе назначен исполняющий обязанности директора, из своих, нормальных управленцев. Денежный ручеек в карман Усова и его товарищей перекрыт.

— Да мы в общем-то сделали невозможное. — Геннадий Степанович Головин знал, что говорит. — Вот уж точно: не было б счастья, да несчастье помогло. Они списали вас с Максом после аварии. Один умер через три недели, не приходя в сознание, второй оказался почти инвалидом…

Они помолчали, глотнув из фляжки. Думали про рано ушедшего из жизни Макса. «Прилечу и сразу к его маме и дочке, — решил Васильев. — Теперь мне есть что рассказать им».

— А ты в курсе, что они хорошо были осведомлены о твоем здоровье? — помолчав, продолжил Головин. — Была в твоем окружении девушка… Таня… Бо-о-о-льшая подружка Толика Усова…

Васильева при упоминании о Татьяне словно кипятком обдало. «Сука!» — со злостью подумал он.

— И что… она… кому-то докладывала о моем здоровье?

— Не только докладывала… — Головин сделал значительную паузу. — Деньги она за это получала. И подарки. Очень любила девушка, когда Толик с ней расплачивался колечками с бриллиантиками… Так что скажи спасибо, что не отравила она тебя, когда ты на поправку пошел.

Колечки на Танечкиных пальчиках Васильев хорошо помнил. А сейчас понял, что его так цепляло. У колечек был определенный порядок. Он его запоминал машинально. Но иногда этот порядок ломался. Тогда, когда появлялось новое колечко.

Интересно, что такое рассказывала Танечка Толику Усову, что он рассчитывался с ней такими подарками?! Может быть, врала, что ставит Васильеву через день клизму ведерную из скипидара с граммофонными иголками, приближая таким образом его скорый конец?! Вот сука!

— Она и в Германию к тебе за его счет летала, — продолжил терзать Леху Головин. — Толика очень «беспокоила» твоя голова, вот он и отправил Танечку в разведку: кто-кто, а медик быстро поймет, что там в твоей голове и как.

— Да-а-а-а… — задумчиво протянул Васильев.

— Ну а девица предложение с радостью приняла: что б не прокатиться за границу за чужой счет?! К тому же я понял, у нее, кроме усовского задания, еще и собственный интерес был — ты.

— Был. А самое главное, я ведь ни хрена не помнил! Она Катей представилась мне. И сказала, что беременна. Ну скажи, зачем ей все это надо было?! Я ведь там почти «овощем» был после второй операции и кризиса…

— Ну, овощ-то овощ, но не просто абы какой из гастронома, а достаточно богатый. Девушку Толик Усов хорошо проинформировал. Да, наверно, еще и посоветовал ей не теряться в этой ситуации. Поэтому она все трезво рассчитала: выживешь — будет у нее муж обеспеченный, не выживешь — быть ей вдовой богатой. Чем не перспектива?

Васильев скрипнул зубами от обиды. Опять, в который уж раз, он наступил на оставленные бабой грабли!

— Ладно, не переживай, все позади. — Головин накрыл своей огромной ладонью крепко сжатый кулак Васильева. — Я все знаю. О чем-то догадывался, что-то услышал между строк. Мой тебе совет: позвони ей.

— Кому?

— Ты знаешь кому.

— Степаныч, я не могу. Я предал ее. Я предатель, понимаешь ты? И ты возишься с этим предателем!!! — У Васильева, будь он в другом месте и в другое время, началась бы истерика, но он хорошо умел управлять собственными эмоциями. — Прости, мне хреново. Я вот так уже не первый месяц живу.

— Я знаю. Я знаю больше: все можно понять и простить.

— Но не предательство, Степаныч! Кому я это объясняю?! Ты ли не знаешь цену ему?! Это ведь как на войне: один предал, и от этого погибли десятки.

— Ты не на войне! Ты с бабами никогда не воевал! Поэтому не сравнивай жопу с пальцем! — Головин сказал это тихо, свистящим шепотом, почти на ухо Васильеву, но тому показалось, будто он на весь самолет прокричал. — И не заставляй меня тут тебе помогать.

Васильев вспыхнул. Вроде и не попрекнул его Степаныч, но как-то царапнуло. Не зря не хотел он, чтобы ему кто-то помогал. А Головин как будто услышал его мысли.

— Не цепляйся к словам! Я тебя не попрекаю. Я сам во все это влез, ты не просил, и никто не просил. Просто есть случаи, когда не надо ждать, что попросят.

Они помолчали немного, переводя дух. Васильев пытался осмыслить все услышанное. Ему было жутко горько, жалом сидело в нем то, что узнал. Танечка… Эх, Танечка-Таня! Ведь как чувствовал, сопротивлялся до последнего.

— Слушай, я тебе что расскажу… — Головин хлебнул из фляжки, устроился поудобнее, насколько это возможно было в тесном кресле, и рассказал Васильеву про то, что Миша-Шумахер… влюбился.

— …Прикинь, Миша, который от баб, как от чумы, шарахался, так ему его Людка жизнь отравила, влюбился!!! Правда, Людка и тут не дает ему покоя. Прознала, что у Миши лямур, и выдвинула условие: раз у тебя любовь, к дочке не подходи! А как, если живут они в одной квартире?! Вот такие они, бабы…

Васильев с Головиным глубокомысленно помолчали. Каждый думал о том, как коряво сложилась личная жизнь. Переженились все рано. Вроде не просто так, а по любви. Только «любови» эти вдруг куда-то исчезли, а вчерашние феи превратились у кого в «ведьму», у кого в «выдру», у кого и вовсе во что-то такое, что вслух произносить не принято.

И вот, когда жизнь напинала их всех, когда вроде пришло успокоение, а вместе с ним и другие, совсем не такие, каких всегда боялись, женщины, у каждого начались еще большие сложности.

— Я вот думаю, Леха, мы жить когда-нибудь начнем, как нормальные мужики, или все так и будем, как на войне, а? Мишу бывшая жена поедом жрет, не вздохнуть. Ты из-за своего бизнеса на любовь наступил двумя ногами. Не возражай! — выдохнул Головин Васильеву прямо в ухо, заметив, как он протестующее ворохнулся в ответ на его замечание. — Не возражай… Я же вижу. А ты сам знаешь, что это так.

— А у тебя, Степаныч, что у тебя с этой самой личной жизнью?

— А у меня вообще чума! — Головин коротко хохотнул себе под нос. — Я даже сказать тебе боюсь. У меня девочка пришла работать — дочка моих знакомых. Умница, юрист! И я потек! Прикинь, Леха! Я — потек! Ты веришь?

— А почему не верить-то? Ты ж человек…

— Я не человек, Леха. Я давно забыл об этом. Я много лет был машиной. В башке — компьютер, в руках — оружие. Не тебе объяснять. Потом все это у меня отняли. Думал — загнусь. Я ведь больше ничего делать не умел в жизни! Первое время одежду цивильную не знал как надеть на себя. Все казалось, что джинсы на мне, как на корове седло. О костюмах с галстуками я вообще молчу!

— Да, галстуки — это беда… — пьяненько согласился Васильев. — Я их сам боюсь. Если и ношу, то в кармане.

— Ну да… И вот эта машина, эта куча мышц с мозгами потекла… Я как вижу эту девочку, так расплываюсь в улыбке. Но самое-то стремное, когда она у Галки с Пашкой родилась, я ее в пеленках видел. Слушай, Леха, мне сегодня стыдно оттого, что я ее голую двадцать два года назад видел!!! Че делать-то?

— А что родители?

— А что родители? — переспросил Степаныч. — Пашка понял все. Говорит, что они Лизочке только добра желают…

— А она?

— А она меня любит! Представляешь? Я это чувствую! Нет, не как мужика, конечно! Как человека, как начальника. Она, Лех, моей дочки на три года младше! Во как! Но я не спешу. Пусть растет…

— Пусть растет… — согласился Васильев.

…Он спал в самолете, и ему снилась Катька, почему-то совсем маленькая, в пеленках. Он разворачивал эти пеленки, как кочан капусты, пока наконец не добрался до крошечного розового тельца. Он баюкал ее на руках, разглядывая в младенческих чертах лица знакомые линии губ и бровей и слушая размеренное поверхностное дыхание маленького человечка.

* * *

Из аэропорта Васильев поехал к Катерине. Он совершенно не был готов к разговору. И не хотел готовиться. Ему было страшно позвонить ей по телефону. Он решил, что так будет проще. Увидит и все поймет: простила или не простила.

У цветочного киоска он долго ломал голову, купить цветы или не купить. Где-то внутри билась мысль: в данном случае цветы — это веник, которым можно получить по морде. С другой стороны, без цветов было как-то совсем уж плохо. Вроде как проверка: ах, не принимаете, тогда и правильно сделал, что не купил.

Цветы Васильев выбирал придирчиво, забраковал все, что можно. Неожиданно для себя сделал вывод, что ему нужен цветок в горшке. И выбрал такое цветущее чудо, что настроение поднялось у самого. Из глубины ремневидных темно-зеленых листьев выглядывали соцветия необыкновенной красоты. Название растения Васильев узнавать не стал. Не в названии суть.

Девушка тщательно запаковала цветок в бумажный куль и поставила горшок в пластиковый пакет. Васильев бережно прижал цветок к себе. Он нес его как хрустальную вазу, как будто от того, в каком виде будет доставлен цветок адресату, зависит его, адресата то есть, расположение к нему. Тьфу, запутался совсем! Мысли у Васильева просто разбегались.

И еще он ужасно боялся повернуть назад. Он почему-то даже подумал, что если бы он купил обычный букет, то мог бы и не доехать до Катерины, а цветок в горшке — это уже член семьи, хочешь — не хочешь, а его надо пристраивать в дом.

…Васильев стоял во дворе дома, из которого последний раз вышел почти пять месяцев назад. Все тот же двор, все те же окна на восьмом этаже.

Света в Катиных окнах не было. Васильев долго торчал как монумент посреди двора, не решаясь войти. Да и двери с домофоном, просто так не откроешь. А свет все не зажигался.

Васильев не задавал себе вопрос, где может быть в такой поздний час Катерина Савченко. Он вспомнил, что у Кати два кота, один из которых — его Кешка. Живые существа, которых надо кормить, за которыми надо ухаживать. Значит, Катерина появится дома обязательно.

«А если она переехала вместе с котами?! — думал Васильев. — Да нет! Это невозможно! Куда она переедет? Она не собиралась… Мы же всего месяц как потерялись… Или уже полтора? Или два…»

Васильев подошел к двери в Катино парадное. Закурил в ожидании, что кто-то будет выходить. И не успел докурить, как двери распахнулись. Выходящая девушка пристально посмотрела на Васильева. Он пропустил ее, придержав двери рукой, и вошел в подъезд.

И вот тут его заколотило. Он кожей ощутил, что Кати нет дома, что он не увидит ее. И путь на лифте до восьмого этажа показался ему вечностью. Потом он долго звонил в знакомую дверь, прислушивался, принюхивался. Было очевидно — Кати нет здесь.

Васильев долго думал, удобно ли позвонить соседям. Наконец решился. Он надавил на кнопку звонка, коротко, как бы извиняясь за то, что тревожит людей в такой поздний час.

Никто не откликнулся. Васильев позвонил еще раз, уже смелее. Но и на продолжительный звонок никто не поспешил к двери. «Вымерли они все тут, что ли?» — подумал он. Потом пристроил пакет с цветком под Катиной дверью, а сам присел на ступеньки лестницы.

Вытащив мобильник и найдя нужный номер, он не спешил звонить. Не хотел он вот так, по телефону объясняться с Катериной. Ему надо было ей в глаза смотреть. Надо было увидеть в них то, что происходит у нее в душе. Телефон тут плохой помощник. А ну как она и слушать его не захочет по телефону? А может, и трубку брать не будет, если увидит, чей номер высветился?

Как объяснить Кате все: Танечку эту, будь она трижды неладна, свое поведение, трусость, наконец, свою, слабость и бессилие? Как?

Он знал только одно: если бы ситуация в делах не переломилась в его сторону так резко, он бы не приехал прямо из аэропорта к Катерине. Но как объяснить это ей? Как сделать, чтобы она поняла, что есть мужское самолюбие, которое не позволило ему поступить тогда иначе?

Он знал, что скажет ему Катя. Догадывался. На одну чашу весов он положил любовь, на другую — деньги. И по всему выходило, что перевесила вторая. Получается, что чувства он оценил в рублях. Или в долларах. В данном случае не важно. И тут Катя была совершенно права.

Неправа она была только в одном, в том, чего она не знала и никогда не могла знать, так как никогда не была мужчиной и никогда не занималась бизнесом. Это были не просто деньги. Это было его дело. Более того, это был его ребенок, потому что ничего в этой жизни само собой в руки ему не упало. Всего он добился сам. Тот случай, когда и о больших деньгах не стыдно сказать, что они «заработаны».

И вот этого ребенка у Васильева бесстыжим образом украли. Оставили с носом. Выбили почву из-под ног. Кто-то бы в его случае с радостью оперся на женское плечо и поплакал в жилетку подруги. А он не мог. Не умел. И не хотел висеть на ней гирей. Да сюда же еще шаткое состояние здоровья прибавить. Ну и Танечка с ее откровениями — еще тот «плюс». Как говорил Васильев в таком случае, пацан так грязен, что проще нового родить, чем этого отмыть…

Васильев запутался сам в своих вопросах. Сколько раз говорил себе, что решать их надо по мере поступления, чтобы не засорять мозги ненужными мыслями, а вот сидит же и пытается разобраться в проблеме, не зная на самом деле, есть она или нет.

Васильев глубоко вдохнул и нажал на кнопку. Прижав трубку к уху, он ждал соединения, но вместо него услышал равнодушный вежливый голос: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

Он позвонил, наверно, десять раз и все безрезультатно. Он набирал и набирал знакомый номер по инерции и знал, что не услышит сегодня Катино «алло?!». Чувствовал. Или «чуЙствовал»…

Он сидел на ступеньках лестницы допоздна. Где-то внутри между этажами курсировал лифт, приезжали и уезжали люди, но ни разу двери лифта не открылись на восьмом. Кати не было.

Набрав ее номер в последний раз, и услышав там то, что и ожидал — «Абонент не отвечает или временно недоступен», — Васильев встал с холодных ступенек, вызвал лифт. Он слышал, как где-то совсем недалеко, наверно, двумя этажами выше, открылась и снова закрылась дверь, провернулся ключ в замке, и по лестнице зашлепали комнатные тапочки.

В это время распахнулись двери лифта, Васильев посмотрел на пакет с цветком, сиротливо прижавшийся в углу у Катерининой двери, махнул рукой и надавил кнопку первого этажа.

…Пакет у двери в Катину квартиру Лара увидела сразу, едва сбежала вниз по лестнице. Она осторожно подошла к нему, прислушалась. Никаких звуков. Пакет как пакет. Лара осторожно, одним пальчиком, потянула за ручку. Он слегка раскрылся и внутри показался бумажный сверток.

— Что за черт?! — Всегда, когда волновалась, Лара разговаривала сама с собой.

Она внимательно осмотрела дверь. Открыть ее и не потревожить непонятный чужой пакет было невозможно. Лезть в него ей категорически не хотелось. Когда столько случаев терроризма в стране и людей на каждом шагу предупреждают не открывать найденные сумки и коробки, то поневоле будешь прислушиваться.

Вызывать милицию Лара не стала. В доме жил свой милиционер, которого все знали. Лара спустилась на первый этаж, позвонила в нужную квартиру, и через минуту Дима Толстиков, не дожидаясь, пока придет лифт, уже скакал через три ступеньки вверх по лестнице.

— Говоришь, пришла котов кормить, а тут это? — переспросил он соседку.

— Ну да! А днем ничего не было, я приходила в обед.

— Посмотрим… — Дима аккуратно откинул ручку у полиэтиленового мешка, заглянул внутрь. Он делал все предельно аккуратно, но у Ларисы кружилась голова от страха — а ну как рванет?!

— Да-а-а-а… — задумчиво протянул Дима. — Хрен его знает. Вроде, тихо, но это не показатель.

Он внимательно рассматривал находку.

— Лар! Смотри-ка, пакет явно новенький, и не простой, а из фирменного цветочного магазина «Флора». И упаковка бумажная тоже непростая, не газета какая-нибудь, а тоже фирменная, из «Флоры»…

Лара присмотрелась. Правда, и внешняя, и внутренняя упаковка с логотипами известного магазина.

— Ты хочешь сказать, что вряд ли кто-то будет так бомбу маскировать? — догадалась Лара.

— Именно! И потом, кто эта твоя Катя, чтобы ей такую «посылку» приносить?! А вот цветы какой-нибудь поклонник вполне мог таким образом подарить…

Дима размышлял вслух, ползая вокруг пакета. Потом принюхался.

— Лар, тут точно цветы! Хоть убей, но пахнет чем-то сладким. В общем, давай так: ты спустись этажом ниже, а я тут все сам посмотрю.

— Дим, а если рванет? Какая разница, спущусь я этажом ниже или тут останусь?! Разнесет же все к чертовой матери!

— Ну, тогда выход один — звони «02»!

— Ну подожди, я сама понюхаю. — Лара наклонилась над мешком и почувствовала нежный цветочный аромат. Потом выпрямилась, как овчарка, понюхала воздух. Вне всех сомнений: источником запаха был мешок у Катерининой двери.

— Ладно, Дим, ты все-таки мент, тебе и бомбу в руки, — мрачно пошутила девушка и спряталась за выступ стены. Она не видела, а только слышала, как шуршит бумага, как она тихонько рвется.

…Горшок с цветком, который был извлечен из пакета, оказался все-таки просто горшком с цветком. Дима с Ларой обследовали его со всех сторон.

— Ты прости, подруга, но придется и внутрь заглянуть, — сказал Дима и аккуратно вытянул растение за крепкие листья.

Ком земли был влажный, поэтому вылез наружу без проблем. Ничего, кроме переплетенных в земле корней, внутри не было.

— Ну вот теперь точно можно сказать, что это просто цветок. Кто-то в гости, видать, приезжал, а хозяйку не дождался и решил подарок оставить… — Дима аккуратно вставил растение внутрь горшка. — А красивый подарок, и душистый.

Он вкусно понюхал цветы.

— Ладно, Лар, я побегу.

— Да, Дим, спасибо тебе. Что б я без тебя делала…

— Что-что, в милицию бы звонила. И это, кстати, правильно, потому что идиотов хватает, которые поначитались криминальной хроники и сами мастерят всякие небезопасные «игрушки». Так что, ты уж извини меня за мой юмор, он у меня в сапогах, но лучше перебдеть, чем недоспать.

…Дома у Катерины Лара поставила горшок с цветком на подоконник, полюбовалась на его удивительной красоты соцветия. Если это не случайный подарок, а именно для Кати, то подарить его мог только один человек. Этот ее, глухопятый. Катька говорила, что мужик он неординарный и сентиментальный. Только такой может любимой женщине не букет роз на свидание принести, а горшок с чудо-цветком…

* * *

Васильев долго стоял посреди двора. Он всматривался в Катины окна, темные и безразличные. И так же темно было у него внутри. Он выкурил не одну сигарету. Он все ждал, что вот-вот из-за угла, оттуда, где автобусная остановка, наконец появится Катя. Ну должна же она приехать домой, где ее ждут?! Коты ждут. И он, Леха Васильев, тоже ждет. Должна же она это «чуЙствовать»…

Время текло медленно. Васильев не ощущал, как мерзли ноги, как дотлевал в руках очередной окурок. Кати не было.

Наконец он пришел в себя и направился к шоссе. Едва он завернул за угол, как в ее окнах на восьмом этаже вспыхнул свет…

У автобусной остановки Васильев поймал частника, назвал водителю адрес и попросил:

— Только с заездом в супермаркет…

Через час он был во дворе дома, где когда-то жил Максим Копылов. В кухне светилось окно. «Не спит Мария Михайловна…» — подумал Васильев. В руках у него был огромный пакет с гостинцами для двух любимых женщин Макса — для «двух Марусек», как называл друг своих маму и дочку.

— Кто там? — испуганно спросили из-за закрытой двери, когда Васильев позвонил.

— Теть Маш, это я, Леша Васильев…

Дверь тотчас же открылась, и на пороге застыла женщина с такими же, как у Максима, пронзительно голубыми глазами.

— Лешенька… — сказала негромко и заплакала, прижимая к глазам уголок передника.

И тут же из глубины комнаты послышались легкие шаги, и с криком «Папочка!» в прихожую выскочила маленькая Машка. Она ткнулась Васильеву в ноги, обняла его и запрыгала, поднимая руки вверх.

— Маруся, Машенька, это не папа, деточка! Это дядя Леша… Вот так вот к каждому мужчине, мне уж гулять с ней неудобно, — виновато сказала Мария Михайловна. — Ой, Лешенька, что ж я тебя в прихожей-то держу! Проходи! А ты, Маруся, быстренько за тапочками. Ты же спала уже… Вот ведь беспокойное хозяйство…

Мария Михайловна беззлобно ворчала на внучку, а Васильев постепенно приходил в себя. Да что ж такое, сюрприз за сюрпризом жизнь подкидывает. Он так боялся к ним в дом ехать, боялся в глаза матери погибшего друга посмотреть, а ему так рады. «Ну и свинья же ты, Васильев!» — сказал он сам себе, стаскивая куртку и ботинки.

Маруська-маленькая уже вовсю ковырялась в большом мешке, который принес поздний гость. Нашла там игрушечного зайца и убежала с ним в комнату.

… — Как живем? Да спасибо тебе, Лешенька, слава богу все. Ребята твои крепко мне тогда помогли, во всем. Денег хватает. Да и пенсию Маше большую назначили. Живем. Да только жизнь ли это? Я на Машку без слез не могу смотреть — сиротинка полная. И что впереди ее ждет, кто знает. Мне-то уже шестьдесят шесть стукнуло. Сколько я еще протяну?… Хорошо, что здоровье не подводит… — Мария Михайловна механически разглаживала на клеенке кухонного стола несуществующие складки.

…Со стены Лехе улыбался Макс. Вот таким он его помнил: глаза нараспашку, улыбка от уха до уха, всклокоченные волосы. Под портретом в детской кроватке в обнимку с зайцем сладко спала Максова копия — Маша. Такие же глаза и улыбка, и даже папина ямочка на подбородке.

Как-то раньше Васильев не замечал, что папа и дочка так похожи. Да, впрочем, и времени всматриваться в черты лица не было. Дома у Макса они встречались, как правило, по делам, заседали на кухне, где нельзя было курить, потому что под ногами крутилась Машка, а у кухонной плиты — тетя Маша.

Они быстро решали свои вопросы и разбегались. Сто раз уже пожалел Васильев, что им не хватало времени на общение, что не ездили вместе отдыхать, даже в кино ни разу не выбрались вместе. Все казалось: вот еще немного, и все это будет. Но бизнес не давал продыху. И как снежный ком обрастал делами, отложить которые было невозможно.

Зато сегодня Васильев свободен, как Куба, но рядом нет Макса. И теперь он просто обязан хоть что-то сделать для его семьи.

— Теть Маш, а вы не будете против, если я летом Марусю возьму на дачу? Там у меня племянница, такая же, как Маша… Им весело будет…

— На дачу? Ой, Лешенька, возиться-то с ней неужели тебе хочется? Она ведь на месте не сидит совсем. Ну, если уж очень хочется… То и меня бы ты выручил — я хочу к сестре в Воронеж съездить. С Машей тяжело, а так бы и собралась…

— Ну и договорились. Я позвоню и приеду. А сейчас — откланиваюсь. — Васильев встал. — Мне еще ехать и ехать сегодня.

— Смотри, а то остался бы переночевать?

— Нет, Мария Михайловна, не смогу. Не усну… — Васильев вышел в прихожую. — Вы простите меня, если можете…

— Ну что ты, сынок… — Мария Михайловна шмыгнула носом. — Расплачусь сейчас… Что ты говоришь, Леша?! Никого я не виню. Судьба такая. Ты сам-то как? Получше здоровье?

— Ничего. Выкарабкался…

— Выкарабкался, — эхом повторила мать Макса Копылова. — Ну и хорошо. Храни тебя Бог…

— …Храни тебя Бог! — повторила она, закрывая за Васильевым двери.

IV

Лето выдалось солнечным и ясным. Оно наступило строго по календарю — в первых числах июня. Еще в мае в лесу можно было отыскать почерневшие снежные кучки, и холодный ветер с озера не давал забыть, что здесь немножко север и весна еще не кончилась. А в июне сразу распогодилось, потеплело так, что островитяне тут же разделись до футболок.

Гостиница стояла от монастыря на отшибе, поэтому Катерина смело разгуливала в любимых джинсах и тапочках на босу ногу. И только собираясь в монастырскую библиотеку, надевала сарафан или юбку. Настоятель храма отец Константин даже одобрил как-то Катерину, заметив, что она не входит на территорию монастыря в брюках. «Мы в гостях у вас», — ответила ему Катя.

Время на острове словно остановилось, хотя дни пролетали незаметно. Наверно, это оттого, что дел было невпроворот, но делать их надо было неспешно. Отец и сын Семеновы с утра уходили на другой конец острова, где с разрешения батюшки усиленно копали. Семенов-старший то, что нужно экспедиции — монастырскую кладку, вычищая камушек за камушком, фотографируя все и собирая образцы. У младшего из Семеновых — Антона — был интерес к истории войны в этих местах, и накопал он немало. И хоть главная цель экспедиции была иной, Авксентий Новицкий Антошину тему сумел протащить, убедив всех, что она тянет на отдельную экспозицию в краеведческом музее.

Марина Николаевна Лебедева, профессор университета, вообще занималась своей научной работой. Она говорила, что ее труд похож на труд золотоискателя: гора руды и крошечное зернышко драгоценного металла. В процессе у нее такой «руды» скапливалось немало. Для ее работы — невелика ценность, а для музея — огромное, тщательно перелопаченное поле материала. Поэтому, «золотое зернышко» она забирала себе, а все остальное — Новицкому. Он называл Марину Николаевну «наша голубушка» и сравнивал все сделанное ею с трудом китайского земледельца, у которого каждый комочек на огороде не лопатой измельчен, а собственными пальцами.

У Кати была работа, которая ей страшно нравилась. Она систематизировала добытое всеми, работала с рукописями, что-то обрабатывала и редактировала. Ей было хорошо и спокойно. Если бы не было так грустно…

Вечерами она подолгу бродила по берегу озера в надежде, что ей позвонит Васильев. Мобильный телефон и правда совершенно не работал нигде, кроме как у причала. Отсюда Катя звонила Ане или Юльке. Она не спрашивала, получилось ли у них что-то найти. Если бы получилось, они бы и сами ей сказали.

Оставалось ждать августа: Катя надеялась только на свое письмо, которое она написала Лехе Васильеву и бросила в почтовый ящик его дома.

Август подкатил незаметно. Лето вообще быстро пролетает. Сначала закончились белые ночи и отошла пора земляники. Катерине казалось, что она наелась на всю оставшуюся жизнь. А варенья наварила столько, что надо было думать, как она его отсюда повезет. Но вот отошла самая вкусная на земле ягода, и уже через день Катерине захотелось ее снова. Правда, за земляникой пошла малина, черника, голубика и первые грибы.

Когда Катя нашла в траве почти рядом с гостиницей свой первый толстоногий белый, а рядом еще тройку малышат, когда нанюхалась вдоволь сырого грибного духа, тогда поняла: осень на пороге…

* * *

Подруг Катя ждала в субботу. Накануне они пообщались с Юлькой, которая уже неделю сидела на чемоданах в ожидании, что кто-то поедет в бухту Семизначную. Авксентий Новицкий в ожидании Юлии навел идеальный порядок в своей холостяцкой берлоге и изводился от неизвестности.

Наконец вчера они все созвонились, и Катерина с Ксюшей узнали, что Юлю привезет Анькин кавалер — Миша-Шумахер. Ребята соблазнились не только местными красотами, экскурсией по монастырю, но и «тихой охотой». Грибов на острове было море!

…— Юль, мы не одни едем. — Аня многозначительно помолчала в трубке. — Ну, почему ты не спрашиваешь, с кем?

— Ну и с кем? — без всякого интереса спросила Юлька.

— Помнишь? «Умывальников начальник и мочалок командир»? Мишин старший друг — Геннадий Степанович, к которому ты в бане… воспылала…

— Да ладно тебе подкалывать! — Юлька нервно кинулась выцарапывать сигарету из пачки. — Ань, мы же сто раз уже на эту тему говорили. Ну, сглупила я. С кем не бывает? Хороший он мужик, ничего не могу сказать. И втетехалась я в него тогда с ходу, но это все наносное было. Я уже выводы сделала. И выбор тоже.

— Да, собственно, он не один едет, с невестой!

— Ну вот и отлично! Хотя, поверь, даже если бы он ко мне с любовью приставал, я бы уже не повелась. Ксюша мне родным стал. Это главное. — Юлька затянулась так, что дым чуть из ушей не повалил. Все-таки воспоминания о «мочалкином командире» ее слегка тряхнуло. Но, отметила она про себя, исключительно из-за некоего неудобства: вот придется встречаться с человеком, который, может, тогда заметил, как она писала кипятком.

— Да не парься ты! — успокоила ее Аня, словно подслушав ее мысли. — Ни фига он не заметил. Мне Миша сказал, что он ни на кого вообще не смотрит, потому что влюблен, как пацан. И представь — в девочку молоденькую! Так что не думай ни о чем.

— Ну и слава богу! А то я, ты это верно заметила, запаниковала слегка. — Юлька закашлялась. — Ладно, Ань, давай баиньки, а то завтра не встану. Вы подъезжать будете — позвони, я спущусь вниз, чтоб время не терять.

— Хорошо! Мы с этим Степанычем и его ангелочком на выезде из города встречаемся и едем вместе. Да где-то там еще завернем в деревню — мужика захватим с собой одного, их общего приятеля. Тоже с нами на остров собирается. Мужики, смотри-ка, по монастырям ударили, — хихикнула Аня. — Даже на службу собираются — и за благословлением к местному батюшке…

Машину Головина они приметили издалека. Она стояла на обочине дороги. Сам Геннадий Степанович сидел на водительском месте и с восторгом наблюдал за белокурым чудом, которое порхало на полянке, собирая цветочки.

— Если б кто сказал, что наш Степаныч будет носиться с этой девочкой… что он вообще посмотрит на нее… — размышлял вслух Миша, припарковывая машину, — я бы умер от хохота. Но это факт, барышни. Такова се ля ви!

Миша вышел из машины, подошел к Головину. Тот тоже легко выбрался из своего мощного «лендровера», обнял крепко Мишу, а потом кивнул на весело скачущую по полянке девочку:

— Смотри, Шумахер, кто разбил мое сердце! Лизанька! — со вкусом назвал он имя девушки, и крикнул: — Лиза! Нам пора!

И тихонечко спросил:

— Миш, как стороны — я не очень смешон?

— Обижаешь, командир! — Миша внимательно изучал Лизу, которая шла к ним. — Ангел!

— Точно — ангел! И ведь не только внешне! Она такая… такая… Короче, Мишка, я ее, кажется, уже люблю. Только ты не думай, ничего такого у нас нет… — как-то испуганно сказал Головин.

— А и зря, что нет! — Миша-Шумахер усмехнулся, глядя в глаза Головину. — Мне сейчас так жалко потерянного времени, оно ведь не возвращается. А если любовь, то почему бы и не быть «всему»?..

— Нет, пусть еще растет, — испуганно возразил Головин.

— Ну, если «растет», то пусть растет!

Аня и Юлька внимательно рассматривали девушку.

— Юль, неудобно, пошли познакомимся, — позвала подругу Аня. — Да перестань ты переживать! Смотри, он же никого не видит, кроме этой девочки! Он и не вспомнит-то тебя!

— Утешила! — хмыкнула Юлька и решительно распахнула дверцу.

Лизанька оказалась приветливым и добрейшим ребенком. Головин так и представил ее дамам: «Мой любимый ребенок!» от чего девочка покраснела и посмотрела укоризненно на Степаныча.

— Ну что, по коням? — спросил Миша компанию через пять минут. — Нам ведь еще за Лехой заезжать. Я звонил — он ждет…

Деревня, в которую они заехали за общим другом Лехой, торчала на пригорке, в километре от главной дороги.

Головин, машина которого шла впереди, мягко затормозил у добротного дома, во дворе которого на качелях высокий мужчина качал девочку лет пяти. Он обернулся, увидел гостей и приветливо помахал. Потом снял с качелей ребенка и, чуть прихрамывая, подошел к калитке.

Миша заглушил двигатель, обернулся к Ане и Юльке, которые тихонько сплетничали на заднем сиденье, и сказал:

— Выходить будете? Мы вообще-то здесь быстро, потому что ребята уже готовы…

Аня и Юлька во все глаза смотрели на хозяина дома и решительно ничего не понимали. Перед ними собственной персоной стоял Леха Васильев, глухопятая любовь их общей подруги Катерины Савченко, которого они больше трех месяцев безуспешно искали по всему Питеру.

— Ань, может, не он? — Юлька наконец нашла подходящие для случая слова. — Фотка та у Катьки совсем крошечная была, и старая.

— Он, Юлька! Точно он!

— Так не бывает! Ущипни, что ли, меня!

— Сама не верю. Юль, давай-ка только горячку пороть не будем, ладно? Не надо сейчас орать, как потерпевшим. Во-первых, все узнаем, времени у нас вагон. И Мише ни слова. Если это он, то нам еще думать надо, как все обставить, чтоб там кое-кто раньше срока не родил.

Незнакомец по имени Леха с девочкой вышли на деревенскую улицу. Миша что-то говорил ему, показывая на свою машину и на девчонок, что сидели в ней. Мужчина помахал им издалека и сел к Степанычу и Лизаньке.

Едва тронулись, Аня осторожно стала расспрашивать Мишу:

— Это и есть ваш друг? А какая у него фамилия? А почему он прихрамывает? А это его дочка?

Через пять минут девчонки знали все. Да, это Леха Васильев, старый друг Миши и Степаныча и всей их компании. Прихрамывает потому, что побывал в страшной аварии. А дочка не его, а друга погибшего…

Юлька судорожно вцепилась в руку Ани. Она всегда, когда волновалась, делала так, оставляя в чужой ладошке глубокие следы от острых коготков. Они не могли ни о чем говорить. Все мысли были о том, какой «сюрприз» они везут Катьке.

От деревни Лехи Васильева до бухты Семизначная было рукой подать, и минут через двадцать они припарковались во дворе гостевого домика, где намеревались оставить машины.

Катер ожидался примерно через час, поэтому решено было вещи отнести в домик и погулять. Самая большая сумка была у Юльки. Познакомившийся со всеми очень доброжелательно, Васильев, кивнув на Юлькин баул, спросил:

— А вы туда надолго?

— Да, на смену подруге, в экспедицию… — Юлька терялась, не знала, как говорить с этим, таким знакомым мужиком, который совсем не знал, с кем имеет дело. Впрочем, он не надоедал им своим вниманием. И Аня с Юлей, углубившись в лес под предлогом «посмотреть грибы», устроили военный совет.

— Короче! — Юлька была настроена решительно. — Говорить никому ничего не будем! Этому не скажем, чтоб не сбежал ненароком, а Мише — чтоб не разболтал раньше времени. А на месте будем смотреть по обстоятельствам. Ань! Ну как так могло случиться, что мы его чуть не с собаками искали, а твой Мишка все это время знал, кто он и где он?!

Аня молча пожала плечами. Ей и в голову не приходило посвящать Мишу в проблемы своей подруги. А зря! Как выяснилось, иногда это очень полезно. Поболтай она по-дружески с Мишей о своих подругах, и, глядишь, бедная Катька давно была бы счастлива. Правда, если честно, то ей с Мишей было совсем не до этих разговоров: виделись редко, встретившись, не могли надышаться друг другом.

В общем, когда подруги пришли «из разведки», в головах у них как не было, так и не появилось никакого конкретного плана.

Катерок показался из-за мыса внезапно. И тут же на палубе его все увидели человека, который отчаянно махал рукой.

— Ксюшка… — удивленно уронила Юля, рассмотрев на борту Авксентия Новицкого собственной персоной. — Ань! Как же я соскучилась по нему!

Юлька была такой растерянной, что Аня едва не заплакала, глядя на нее. Тоже еще та история!

Через пять минут катерок причалил, и Юлька мгновенно оказалась в объятиях Авксентия Новицкого. Он целовал Юльку, потом отстранялся от нее, смотрел пристально, говорил: «Соскучился — ужас!» — и снова целовал. Когда телячьи нежности закончились и все перездоровались и наобнимались, Юлька увлекла Ксюшу в сторонку.

— У нас тут такое! — Юлька сделала Ксюше страшные глаза. — Сначала скажи — как там Катька?

— Да нормально все! Толстая стала, как самовар! — Ксюша гладил Юльку по волосам, пытаясь заправить ей за ухо выбившуюся из прически прядку.

— Слушай меня! Ксюш, да подожди ты! — отстранила Юлька от себя Авксентия Новицкого, который снова полез целоваться. — Мужика высокого и здорового видишь? Ты только что с ним знакомился. Алексей.

— Ну? — нетерпеливо протянул Новицкий. — И что?

— А то! Это Катькин глухопятый. Подробности потом. Сейчас надо как-то Катьку устранить, чтоб она не ломанулась в обморок!

— Да легко! Сойдете первыми — и к ней. И тащите ее в гостиницу. А я мужиков чуть задержу и туда же приведу. А уж там придумывайте сами, я тут вам не помощник…

* * *

Катя не спускалась на причал, стояла на горушке и ждала, когда катерок привяжут накрепко тросом, кинут трап и по нему поползут на берег приезжие. Она сразу увидела Юльку, замахала ей приветливо. За Юлькой выпорхнула Анечка. Они быстро поднялись на горку, расцеловались, сцепившись втроем.

— Ну-ка, дайте я на вас взгляну! — Катерина отстранилась от подруг.

— Катенька, потом посмотришь! — запищала Юлька. — Быстро в гостиницу, пока я прямо тут не описалась!

— А Миша? Миша как же? — Катерина стала всматриваться в приезжий люд.

— Мишу Ксюша приведет! Не переживай! — Юлька почти насильно развернула Катерину и подтолкнула ее. — Давай веди нас быстро!

Они переглянулись за спиной у Катерины. Аня отметила, что глазки у их подруги очень грустные.

В гостиничном номере женщины рассмотрели Катерину со всех сторон.

— Да, знатный животик! — Юлька ласково погладила Катю по джинсовому «барабану». — Как здоровье? Ничего не беспокоит?

— Ой, девочки! Раньше слушала, как тетки рассказывали о своих мучениях, и боялась. А у меня вообще ничего!

«Тьфу! Тьфу! Тьфу!» — поплевали все трое дружно через левое плечо и рассмеялись.

— Ну, а работа? Как тебе?

— Работа замечательная! И вообще, Юль, я вам с Авксентием так благодарна. И денег заработала, и пожила в таком месте. Девочки, а сколько я варенья наварила!!! Как повезем?! Не представляю! Сейчас чайник поставлю и будем пробовать…

Катерина засуетилась, доставая стаканы, ложки, варенье и коробку с пакетиками чая. Тут скрипнула дверь, и в нее с трудом протиснулся с Юлькиным баулом Ксюша.

— Юль, ты камни, что ли, на остров приволокла? Ее ж не поднять!!! — Новицкий снял с плеча огромную сумку и присел к столу. — Чай пить будем?! Здорово! Мы тут с Катериной вечерами чаевничали. Правда, Кать?

— Правда, Ксюш! — Катерина ласково потрепала Новицкого по лохматой макушке. — Мне будет теперь не хватать наших вечеров.

— Ничего-ничего! Мы тут до белых мух поработаем. А потом приедем в город, а у вас уж лялька.

— У меня… — грустно сказала Катя.

— Что? — не поняла Юлька. — Что «у меня»?

— Лялька у меня, а не у «нас»… — Катерина грустно посмотрела на всех. — Я так понимаю, что пора мне уже к этой мысли привыкнуть. Я все ждала, вот август начнется и с ним перемены…

— Кать, так будут перемены, — сказала Юля, и все трое переглянулись. Они так и не решили, как ей все сказать, чтоб в обморок не грохнулась. Или чтобы дров не наломала. — Все, друзья мои, пьем чай и идем искать остальных гостей. Ксюша, ты куда их пристроил?

— Да не переживайте! Все устроены, места всем хватило. У Миши с Аней номер в конце коридора, а остальные — этажом выше.

— С вами еще кто-то приехал? — спросила Катерина у Ани.

Аня отличалась тем, что совершенно не умела врать. Даже если надо было что-то скрыть, она открывала рот и выкладывала все как есть. Поэтому Юлька опередила ее и затараторила, что полюбоваться на монастырь приехали еще и Мишины друзья. И от Катерины не укрылась поспешность, с которой подруга свернула тему.

Она подозрительно посмотрела на своих гостей и засобиралась в библиотеку.

— Я кое-какие книги еще по местам не разложила, а завтра не до этого будет. Вы отдыхайте с дороги, я быстро.

Катерина быстренько переоделась, повязала платок перед зеркалом.

— Совсем монашкой тут стала. Но по-другому — не могу. Святое место, а я мало того что беременная, так еще и в джинсах!

Васильев в одиночестве стоял у окна. Маленькую Марусю взялась развлекать Лиза; Миша и Степаныч отправились в лес, подальше от монастыря, искать место для ужина с костром и шашлыками и пробежаться по грибным местам.

С высоты третьего этажа Васильев увидел женщину, которая вышла из гостиницы. Одета она была немного странно: темная шелковая юбка в мелкий цветочек, из-под которой выглядывали джинсы и кроссовки, а на плечах балахон в черно-белую полоску. Что-то подобное, вроде мексиканского пончо, такой же зебровой раскраски, было у Катерины. Волосы у женщины были убраны под головной платок, на выбившемся из узелка конце которого угадывался рисунок самой известной парижской модницы — Эйфелевой башни.

Васильев улыбнулся. Какой смешной наряд! Модный платок, спортивная обувь, джинсы, пончо и длинная юбка.

Женщина направилась к входу в монастырь, и Васильев догадался, что платочек и юбка на ней специально для этой цели, дабы братию монастырскую джинсами не смущать.

— Да не надо ничего придумывать! — Юлька нервно курила в открытое окошко, наблюдая за Катей, которая быстро семенила по дорожке к монастырю. — Бежит наша куколка! Не надо ничего придумывать… Сейчас вернется, и скажем как есть. А Миша пусть скажет ему, глухопятому Лехе Васильеву. А что мы можем еще придумать?! Что скажешь, Ксюша?

Авксентий Новицкий смущенно почесал за ухом.

— Не знаю… Как в кино все, мне даже не верится, что так в жизни бывает.

— В жизни еще и не то бывает. — Юлька погладила по голове, как ребенка, сладко попивающего чаек с печеньем Ксюшу. — Вот ты, например, знаешь, что Катя у нас ребенка ждет, но не знаешь, что у ее глухопятого по всем его анализам просто не может быть никаких детей!

— Это как?! — Новицкий чуть не поперхнулся чаем.

— А вот так! Не должно, а есть. Потому что — любовь…

* * *

Васильев еще немного поскучал в одиночестве и отправился на прогулку по острову, заглянув по пути в номер Лизаньки.

— Геннадь Степаныч еще не вернулся, — шепотом сообщила ему девушка, кивнув на кровать, на которой разметалась во сне маленькая Маруся Копылова. — Тссс! Уснула она. Не будите! Я с ней посижу…

— Мужики придут — скажите, что я по окрестностям брожу, — тоже шепотом ответил ей Васильев и тихонько прикрыл двери за собой.

Он обошел всю обжитую часть острова и остановился у ворот монастыря. «Наверно, можно?» — спросил Васильев сам у себя, потянув за резную деревянную ручку. Ворота без скрипа открылись, и он попал на большой монастырский двор.

Здесь пряно пахло большими оранжевыми цветами, кажется, бархатцами и благородными розами. Цветов было так много, что можно было подумать, что находишься не в монастыре, а в ботаническом саду. В тишине было слышно, как жужжат пчелы, высматривающие с высоты самый вкусный цветок.

Васильев дошел по дорожке до храма, постоял, задрав голову вверх, и нерешительно поднялся по ступенькам.

Храм был открыт и совершенно пуст. Вернее, это Васильеву показалось, что пуст. В дальнем углу возле иконы стояла женщина, та самая, в кроссовках с джинсами и в цветастой юбке.

Она обернулась, услышав поскрипывание деревянных половиц, и Васильев увидел Катю. Вернее, Катины глаза. Волосы были убраны под платок, и лицо чуть похудело, но глаза эти он спутать с другими не мог. Глаза новорожденного олененка.

Они смотрели друг на друга и думали о том, что это сон, что достаточно пошевелиться, как это бывает во сне, и все исчезнет. Он сделал шаг навстречу, второй. Он жадно рассматривал ее, узнавая в незнакомке свою Катю.

— Это ты, глухопятый?

Она спросила именно так, как должна была спросить. «Лешек Васильевых» на белом свете немеряно, глухопятый — наверняка один.

«Прости меня, Господи!» — думал бы Леха Васильев, целуя любимую женщину посреди старинного монастырского храма, если бы он мог в этот момент о чем-то думать. В голове у него все переклинило, и только одна единственная мысль «Я тебя нашел!» билась в мозгу. Катерина молчала, и он не сразу понял, что случилось с ней. Он только почувствовал, что ноги ее совсем не держат.

— Кать! Ты что, маленький мой?! — Васильев подхватил ее на руки и вынес на улицу. — Кать! Тебе плохо? Ну скажи, не молчи!

Васильев подул ей в лицо и увидел, как вздрогнули ресницы и Катерина открыла глаза.

— Глухопятый… — Катерина с трудом разлепила крепко сомкнутые губы. — Как выйдешь на улицу… направо… чуть в горку. Там медпункт. Нина Макаровна, врач, живет тут же… с другой стороны дома… скорее!

Васильев ничего не понял.

— Кать! Тебе плохо? Да?

Она кивнула и закрыла глаза. Васильев с Катериной на руках чуть не бегом помчался по дорожке, за ворота, направо и вдоль монастырской стены — в горку. Там и правда стоял деревянный домик, когда-то крашенный голубой краской, со временем изрядно облупившейся. На окнах в домике белели занавески, а на дверях был намалеван красный крест.

Медпункт был открыт. Пожилая женщина в белом халате и колпаке, в стареньких, со стоптанными каблуками, старомодных туфельках кукольного размера что-то писала за столом. Услышав топот на крыльце, она вскочила.

Васильев протиснулся в узенькую дверь.

— Вот!!! Катя! Ей плохо!!!

— На кушетку! Быстро! И вон отсюда! — женщина выгнала Васильева на улицу и через минуту появилась на крыльце. — Давай помогай! Не сиди! Вот ведро, вода в колонке, кипятильник на стене.

— А что будет-то? Она живая?

— Ты что несешь?!! Конечно живая! «Что будет? Что будет?» Рожать сейчас будем, вот «что будет»!

— А-а-а-а! — понятливо протянул Васильев и тут же встрепенулся:

— Как рожать?

— Молча! А может, и не молча! Да не переживай, папаша! Я ей укольчик сделала, она пришла в себя. Просто переволновалась, вот раньше срока и придется рожать…

Васильев очумел от всего услышанного, но за водой побежал рысью. Потом он сидел на крыльце, абсолютно не понимая, что происходит. А меньше чем через час, у Кати родился мальчик, как две капли воды похожий на Леху Васильева. Когда сельский фельдшер Нина Макаровна вручила ему крошечный сверток, из которого слышался слабенький, как мяуканье котенка, детский писк, он инстинктивно начал его покачивать на руках.

Сверток затих. Васильев боязливо заглянул под уголок белой простынки с сиреневым штампом.

Ребенок не спал. Он смотрел на Леху Васильева и на весь белый свет черными, слегка раскосыми — уголками вниз, как у китайчонка, — глазами. Такими же, как у Васильева на детской фотокарточке…

А потом он сидел рядом с Катей, приходя в себя от всего случившегося, качал в своей руке ее маленькую ручку, а другой гладил спящего в белом свертке из казенной простынки ребенка. Своего ребенка, мальчика.

— Катя, я ему имя придумал — Максимка. Ты согласна? В честь Макса…

— Я согласна. — Катерина устало дремала под неутомимый счастливый бубнеж Лехи Васильева, глухопятого Михайло Потапыча.

— Вот утрясется все, и поедем домой, правда, маленький мой?! Ко мне домой…

— Нет, — мотнула головой Катерина. — Ко мне.

— Почему? — Васильев растерялся. — Ты не хочешь ко мне?

— Хочу. — Катерина открыла глаза. — Но сначала ко мне. Во-первых, там ждет тебя твой Кешка. Очень ждет. А во-вторых, надо все-таки убрать елку.

— Какую елку? — Васильев непонимающе посмотрел на Катерину. Где-то он читал, что у женщин после родов всякий бред бывает.

— Ты ничего не помнишь! Ты — глухопятый! Но я тебя люблю! — Катерина погладила Васильева по колючей щеке. — Я елку с Нового года не убирала. Тебя ждала…

Жизнь — накатанная колея, особенно когда тебе уже «за 30», а в маленькой уютной квартире никто, кроме кота, не ждет. Да и не нужен был никто, пока не появился ОН. Вернее, пока ты не угодила под колеса его автомобиля. Вы живете в разных мирах, вас связывают редкие встречи, SMS-ки и телефонные звонки, но любовь может преодолеть все преграды и разрушить все стереотипы. Пусть другая хочет отнять его, а ты вычеркнула номер его мобильного. Но он, попав в серьезную передрягу, понимает, что без тебя жизнь теряет смысл. Оставив за спиной больницы и финансовые неурядицы, он находит тебя даже на острове на Ладожском озере.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Здесь и далее — Антон Духовской. «Не оставляй меня одну».

Content

Наталья Труш
Остров любящей женщины

II

III

IV

Примечания