Двойное проникновение (double penetration)

или Записки юного негодяя

Иван Плахов

Героям-первопроходцам посвящается

Опасаясь людей, но уже не страшась Бога…

Н. М. Карамзин

© Иван Плахов, 2016

ISBN 978-5-4483-4928-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Двойное проникновение (англ. double penetration) – дифаллусизм, разновидность секса втроем, на сленге поза получила название «сэндвич»; жанр половых извращений; характерное киноклише в порно, без которого не обходится ни один фильм категории ХХХ; изобретенный в порноиндустрии восьмидесятых символ сексуальной раскрепощенности; квинтэссенция любого порноискусства; порноклише; устойчивый мем на основе порноклише; порномем; техника взлома любой защиты с помощью троянского коня (вам дают возможность в кого-либо проникнуть, чтобы одновременно проникнуть в вас).

Порнография (порно) условно относится к суррогатному виду искусства, его функции: суггестивная (внушающая), компенсаторная (замена жизни и утешение); что-то непристойное, демонстративно вызывающее.

Мем (англ. meme) – единица культурной информации, способная размножаться, осознанно или неосознанно передающаяся от человека к человеку.

Порномем – единица табуированной культурной традицией сексуальной фантазии, способная видоизменять нравственные приоритеты личности; единица соблазна.

– 1-

Рождением я во всем обязан отцу, который спланировал мое появление с завидной точностью. Матери я никогда не знал: меня выносила и родила за деньги украинская проститутка. Мой благословенный родитель никогда не называл ни имени, ни фамилии моей суррогатной мадонны, не упоминал, откуда она родом. Почему он это сделал, мне стало ясно лишь после его смерти, когда я разбирал оставшиеся бумаги: отец не верил в Бога и не хотел полагаться на слепой случай, поэтому все в жизни заранее планировал. Он был хорошим математиком, умел предсказывать будущее. Я в этом убедился, читая его прогнозы, которые обнаружил в архиве. Во всяком случае, отец предсказал с точностью до полугода распад СССР и сумел к нему подготовиться.

Мне было десять лет, когда страна, в которой я родился, перестала существовать, но это меня тогда мало волновало: я больше переживал за то, что мои одноклассники слушали «Яблоки на снегу» вместо Фредди Меркьюри и Kiss, взахлеб читал Булгакова и грезил о своей Маргарите, получая тройки по литературе и русскому языку. Мы жили с отцом вдвоем в трехкомнатной кооперативной квартире недалеко от метро «Профсоюзная», куда переехали незадолго до рокового девяносто второго года: квартиру эту он купил у еврейской семьи, выезжавшей на ПМЖ, за тридцать тысяч рублей. Стоит вспомнить, что тогда один доллар США стоил шестьдесят три копейки по официальному курсу и три рубля с рук. Для меня это было детством, а для всех остальных – временем перемен.

Я плохо понимал, что происходило вокруг, но уже чувствовал на собственной шкуре, насколько резче стали отношения людей между собой: мы так часто дрались после школы с гопниками, что трудно вспомнить дни, когда этого не происходило. В магазинах царила унылая пустота, и озлобленность народонаселения в многочисленных очередях за алкоголем часто заканчивалась потасовками. Когда агония коммунистического режима сменилась новогодним фарсом передачи власти от первого и последнего президента СССР новоявленному президенту России, отец грязно выругался и под бой кремлевских курантов впервые налил мне шампанского, заставив выпить за нас двоих в этом мире бушующем:

– Помни, сынок, в этой стране никому нельзя доверять, никому и ничему: особенно тому, что тебе говорят из зомбоящика люди, которые еще вчера боролись за победу во всем мире, а теперь записались в лагерь диссидентов и демократов. Они похоронили социализм, они же похоронят и капитализм. Как – еще не знаю, но они это сделают. Рассчитывай только на себя и свою интуицию.

Наверняка тогда то же самое говорили детям многие отцы, но я его словам не придал никакого значения, так как всей душою жаждал перемен и искренне им радовался.

Следующие шесть лет обучения в школе не сильно укрепили мой патриотизм. Учителя толком не знали, что нам преподавать: программы менялись каждый учебный год, об ужасах диктатуры пролетариата не писал разве что ленивый, а Ленин на уроках истории стал фигурой нарицательной. Так что к выпускному вечеру девяносто восьмого года я уже был законченным циником, но еще пока девственником, хотя уже и открыл для себя онанизм и петтинг.

Отцом я слегка тяготился, считая его недостаточно успешным для такого классного парня, как я. Он продолжал работать в малоизвестном НИИ, регулярно ходил на службу и даже пытался закончить докторскую диссертацию, но вовремя бросил, поняв всю бесцельность этого мероприятия, – в отличие от папиков моих друзей, сплошь коммерческих директоров собственных фирмочек-однодневок, продававших все, что только можно достать.

У этих ребят водились деньги, что давало им немалое преимущество в глазах школьных барышень, которых все тогда звали чиксами и биксами. На выпускном, когда мы наконец-то получили аттестаты зрелости и выслушали напутствия учителей, моя персона не пользовалась со стороны одноклассниц – теперь уже бывших – повышенным вниманием, все они под вездесущие «Как упоительны в России вечера» роились вокруг мажоров и богатеньких буратино. Это меня не сильно огорчило, так как отец через неделю сделал мне поистине царский подарок: отвел к знакомой проститутке, сорокалетней женщине, искушенной во всех аспектах греха, которая помогла мне узнать, что же это такое – любовь земная.

«Тополиный пух – жара, июль…» – гремело у меня в ушах, когда я впервые в жизни оседлал качели любви и вознесся на них на вершину блаженства. За деньги, а не по любви и глупости, как мои сверстники. Отец объяснил свой поступок так:

– Пойми, любовь – это мираж, фикция, а любое удовольствие можно купить. Большинство ребят твоего возраста влюбляются черт знает в кого только потому, что не могут реализоваться сексуально. Они навсегда связываются с ничтожествами, которые всего лишь позволили им собой овладеть. А это неправильно: ничто не должно тебе мешать в раскрытии потенциала. Плоть отныне да не будет препятствием твоему разуму. Запомни – нет любви, во всем есть только расчет.

Отец настоял, чтобы я поступил в Институт информационных технологий на факультет программирования игр, объяснив, что мир решил вопрос с едой, так что сейчас самой востребованной профессией будет связанная с производством зрелищ: древнеримские принципы управления человеческими массами никогда не потеряют актуальности.

И тут случился дефолт, наступил август девяносто восьмого. Впервые я увидел, что умный человек всегда оказывается выше обстоятельств и обращает любые перемены себе на пользу: и все это на примере моего отца, которого я явно недооценивал.

«Ветер с моря дул, ветер с моря дул», – неслось из всех динамиков, периодически сменяясь сплиновским «Выхода нет» и радостно-разухабистым «Ты кинула» новоявленных белорусских глумацев. А испуганное народонаселение, в очередной раз обманутое своим «Выбирай сердцем», выстраивалось в длинные очереди к пунктам обмены валюты.

Я не очень понимал, что происходило, а для участников тогдашней трагедии это был во многом вопрос выживания: спасти все накопления в условиях тотальной неопределенности, когда правила игры менялись на ходу.

Мой отец все деньги держал в ГКО, и сразу, как только нефть упала, обменял их на валюту, а затем начал скупать «неликвидную недвижимость» – однокомнатные квартиры на первых этажах панельных домов у дальних станций метро – по самым бросовым ценам. Сотни тысяч долларов хватило на двадцать квартир после августа и еще на пять в следующем году. Риэлторы, которые помогали отцу со сделками, считали его сумасшедшим; отец же в ответ на мои опасения только посмеивался и советовал подождать с выводами. Позднее мне наконец-то стал ясен его замысел: он сдал квартиры в аренду проституткам-индивидуалкам, которых выписал из провинции и ближайшего зарубежья. Эта противозаконная, но несомненно выгодная операция через год удвоила отцовские вложения.

Когда я учился на втором курсе, возникли неприятности, связанные с криминалом. Из полного небытия чудом возникли бандиты из дальнего окружения легендарного Сильвестра. Хотели, чтобы отец сдал им бизнес. Его похитили и держали две недели, пробуя сломать. Отца спасло лишь то, что это был уже двухтысячный год, и времена и нравы поменялись: никто не хотел убивать, пассионариев не осталось.

В конечном счете отец развел уркаганов на авантюру, от которой они по жадности не смогли отказаться. В подробности меня не посвящали, но, насколько я понял, отец наплел им, что его имущество многократно заложено, а средства вложены в грандиозную сделку. И самой малости ему не хватает, чтобы сорвать умопомрачительный куш. «Романтики с большой дороги» зашли в сделку со своими деньгами, а когда бабки зависли, решили нажать на директора фирмы-посредника, за которой стояли люди в погонах. Неприятности рассосались сами собой: наши неприятели сели, а их имущество отписали сильным мира сего, имен которых никто не спрашивал. После отец скрывался за границей, пока не убедился, что опасность миновала.

Все это время я, предоставленный сам себе и учебе, изучал матанализ и Интернет – порносайты, форумы и онлайн-игры, – вот и вся моя жизнь того времени. Девушек в окружении не наблюдалось, но одна из арендаторш отца оказывала мне телесные услуги.

И все бы ничего, если бы я совершенно случайно не наткнулся в Сети на странный сайт, называвшийся Key. На сайте в квадратном поле случайно появлялись надписи и цифры. Никаких пояснений. Это-то меня и заинтриговало. На форуме и в чатах узнал, что это ребус или шифр, выложенный тайным обществом иллюминатов, в котором они скрыли некую важную информацию. Одни считали, что это цифровой ключ к пониманию мирового тайного заговора; другие говорили – математический код всего мироздания, третьи полагали, будто тот, кто расшифрует ребус, получит доступ к тайнам и планам мирового правительства. Словом, сколько людей, столько и мнений. Я часами просиживал перед монитором, выписывая на бумагу всю эту бессмыслицу, и пытался ее расшифровать: бесполезно. Но внутреннее предвкушение открытия чего-то запретного не давало мне покоя, я даже спать перестал, все время прокручивал в голове цифры и слова из анонимного послания.

Природу этого психоза трудно объяснить: то ли тщеславие, то ли просто страх одиночества и нежелание оказаться один на один с самим собой, но психоз подвигал меня на самые невероятные поступки. Моя задача была сравнима с попыткой восстановить текст «Войны и мира» на основании ста восьмидесяти восьми тысяч восьмидесяти восьми слов, ничего не зная о его содержании, поэтому и средства для решения задачи я искал нетривиальные.

Мне понадобились симуляторы духовной активности, которые пришлось подбирать индивидуально. На это ушло полгода. В конечном счете я остановил выбор на курительной смеси, которая освобождала разум от иллюзии окружающего мира, чтобы сосредоточиться на мире ментальном. Сразу оговорюсь: я не наркоман со снесенной крышей; я говорю о нетрадиционном способе овладеть информацией. В Бога как такового я не верю, как и мой отец, но, будучи молодым ученым, охотно принимаю любые объяснения нашей реальности. В частности, существование параллельных миров (и возможность их взаимной связи друг с другом) и информационного подбрюшия мира, в котором записаны данные обо всем, что было, есть и будет: некий ментальный – умопостигаемый – план бытия. Древние называли его anima mundi, или душой земли, или кармой, а на самом деле это – единая матрица поведения, которая заставляет нас следовать целям творения: разуму, случайно возникшему в смертной оболочке, искать новую форму существования, вечную жизнь и бессмертие. Как я потом узнал на собственном примере, безудержная жажда к совокуплению есть всего лишь механизм страховки от исчезновения живых форм, пригодных для обитания ментальных паразитов, то есть всех форм существования разума на Земле. Ведь разум – это продукт жизнедеятельности второй сигнальной системы человека, возникшей в нас из-за превалирования в жизни языка, речи: он помогает нам общаться и выживать, анализируя и переваривая информацию о мире. Любой человек начинает полноценно существовать только тогда, когда в него инсталлируют поведенческую матрицу и загрузят необходимый минимум информации: все равно что программы, необходимые для работы компьютера, – в этом смысле человек ничем не отличается от вычислительной машины. А anima mundi Земли – это вроде как природный Интернет, из которого обновления или сетевые вирусы автоматически подгружаются в нас, людей; в anima mundi Земли собрана вся информация обо всем.

Хантер Томпсон, один чел, сильно продвинутый по части употребления психотропных веществ, абсолютно точно объяснил парадигму человеческого бытия: «Люди – единственные существа на Земле, которые нуждаются в помощи Бога, а ведут себя так, будто Бога нет». Ну что тут скажешь?.. Ни убавить, ни прибавить. Вещество – оно и есть вещество, без него бы не было рок-н-ролла и всех массмедиа конца двадцатого века: это средство помогает нейтрализовать аттрактор, заложенный в нас от природы, и увидеть мир таким, какой он есть на самом деле, – благодаря веществам мы и становимся богами. Вещество и Бог для меня синонимы: это как снисхождение святого Духа, когда открываются все тайны Неба и Земли, – но я использую его только по необходимости, когда нуждаюсь в помощи.

В общем, я упорно изучал загадочные послания из Сети в надежде совершить открытие, которое изменит привычный ход вещей: разные мысли вертелись вокруг простого желания доказать всем, что я самый крутой. Глупо, наверное, но в восемнадцать лет – простительно.

Я и не подозревал, что любое проникновение двояко: я проникаю в тайну, а тайна проникает в меня. Словно double penetration, но не в смысле порнографии. Хотя в этом тоже есть немножко правды – миры взаимообщаются, взаимопроникая друг в друга, словно любовники в половом акте, обмениваясь энергиями и получая взаимоудовлетворение: мирам нравится взаимосовокупляться. Все восемь параллельных вселенных только этим и занимаются. Это мне объяснил мой преподаватель философии Николай Абрамович Варрава на примере тантрического секса: оказывается, древние знали о взаимопроникновении и пользовались им. Я был просто очарован Варравой: его манерой говорить, обертонами голоса, ходом мыслей, эрудицией и широтой взглядов на жизнь, – он был настоящий учитель в аристотелевском смысле этого слова: он понимал и объяснял мне, человеку техническому, что помимо опыта существует еще и мудрость, которая зависит от понимания. «Все люди по природе стремятся к знанию». Именно это врожденное влечение к умосозерцанию, а не мое юношеское тщеславие, стало первопричиной, которая заставила меня взяться за расшифровку послания из Интернета.

Именно Варрава рассказал мне сначала о Лавкрафте и его «Некрономиконе», а затем о deep web’е, dark web’е и совершенно безумной теории одного американского профессора. Теория такая: компьютерная революция – это на самом деле тайная колонизация Земли кремниевой формой жизни, которую мы сами создаем по присланным нам чертежам, размещенным в Интернете. Это как сетевой вирус, вроде электронных помех, которые наши серверы улавливают из космоса. Варрава, поклонник теории заговора, убедительно доказывал, что весь мировой прогресс – это производная от деятельности мирового правительства, созданного в Англии масонами в середине восемнадцатого века. Он показал мне, как можно зайти на уровень В, в так называемый «Перевал», в зону паранормального, сверхъестественного и фольклорного в Интернете. Там, среди пустых страниц, несуществующих IP, Void’ов, страниц и протоколов я наткнулся на генератор случайных чисел, в который загрузил информацию с сайта Key. И – о чудо, получил результат: подробную инструкцию о том, как создать зеркало Лавкрафта – портал с переменной размерностью, через который можно выйти в любую из восьми параллельных вселенных. Сообщалось, что нужно сделать, чтобы портал заработал, и как отыскать эти места: они были раскиданы по всему земному шару, довольно неравномерно, но на территории нашей страны их оказалось ровно десять. По счастливой случайности, одно из зеркал находилось в Подмосковье, в городе Александрове.

Но тут неожиданно вернулся отец, и мне пришлось прервать исследования и сосредоточиться на учебе. Когда я поделился с отцом своими открытиями, он их не одобрил, а упоминание о веществах и курительной смеси просто привело его в ярость. Отец отвел меня в один из притонов, самый низкопробный, где обдолбанные ханыги – грязные, худые, с исколотыми венами – варили омерзительную смесь из таблеток и химреактивов, а потом кололись полученным перветином одним шприцем по кругу. Затем мы пришли в инфекционное отделение, где лежали больные гепатитом, в основном наркоманы. Мерзость их телесного запустения отталкивала и ужасала.

– Теперь ты видишь, какую цену платят те, кто решает получить все и сразу. Жизнь требует, чтобы ее смаковали. Твое тело – это источник наслаждения, и необходимо о нем заботиться, поддерживая его в чистоте и порядке. Те, кто решили разменять жизнь на эмоции, ничем не отличаются от самоубийц, которые кончают с жизнью раз и навсегда, только их смерть отложенная, растянутая. Чем острее нож, тем тоньше куски колбасы, которые он нарезает. А чем тоньше нарезана колбаса, тем она вкуснее. Получай от жизни наслаждение помалу. И поклянись мне никогда не употреблять наркотики. Никакие!

Мне пришлось дать отцу клятву и на время бросить свои занятия, полностью сосредоточившись на учебе.

Через три года я получил диплом и устроился в одну из микроскопических фирм-посредниц интернет-гигантов, разрабатывал софт для какой-то новомодной игры, даже не зная ее названия. Каждая группа решала локальную задачу и результаты пересылала в центр, где их сводили воедино, чтобы избежать воровства. И тут случилось непредвиденное: поздно вечером, когда отец возвращался с работы, его убили. Застрелили прямо во дворе нашего дома, в упор: две пули в сердце и печень, а одна в голову. Милиция даже не пыталась искать киллеров или заказчиков: следователь мне откровенно сказал, что раскрываемость таких дел, если сам киллер не сдастся с повинной, равна нулю, и мне ничего не оставалось делать, как с этим смириться. Да я, в общем-то, и не скорбел особо по поводу своего родителя. И не потому, что был бесчувственным и жестокосердечным: просто отец бы не одобрил мой плач и эти поминки по Финнегану.

Лично я считал, что смерть отца – дело рук бандитов, которых он развел на бабки и подставил, но решил не вдаваться в эту тему. За год по-тихому переоформил все имущество на себя, уволился, так как больше не нуждался в работе, трехкомнатную квартиру сдал в долгосрочную аренду, а сам переселился в однушку на другой конец города, подальше от места гибели отца. Был две тысячи третий год, страна находилась на подъеме, рынок аренды рос как на дрожжах – а я процветал и бездействовал. Вот тут-то меня вновь посетила идея возобновить прерванные исследования: отец умер, и я освободился от обещания не употреблять вещества.

Для начала я разыскал, забив координаты в GPS-навигатор, портал в Александрове. Им оказалась заброшенная кирпичная будка без крыши с круглым проломом в одной из стен. Она стояла на пустыре в окружении сараев и гаражей – ничем не примечательное место, от которого никак нельзя ждать чуда. Внутри росли лопухи и одуванчики, точно такие же, как снаружи, стены покрывала растрескавшаяся цементная штукатурка без всяких следов лингвистического творчества местного населения. Покой и запустение: идеальное место для эксперимента. Прежде чем приступить к нему, пришлось вернуться в Москву и снарядить себя для первого путешествия: скачать из Интернета запись песен касаток во время брачных игр и подыскать кое-какую аппаратуру согласно ранее расшифрованной инструкции.

Я вновь отправился в Александров, чтобы открыть портал, второго сентября. Из дома выехал рано, в семь утра, и уже к полудню добрался до города, проехал Кремль, некогда центр опричнины, выбрался на Балакиревскую улицу и припарковался на обочине, недалеко от нужного места. Вместе с аппаратурой, которая уместилась в одной сумке, перебрался в будку; установил динамики с трех сторон и настроил их на нужную частоту; хорошенько курнул, освободив разум от мыслей; уселся в самом центре меж стен и включил песни китов, позволив природе взять свое – самому моему мозгу настроиться на резонанс Шумана и сдвинуть точку сборки мира. Портал открылся, я исчез.

Трип №1

Холодно. Рядом равномерно гудит работающий движок. Ничего не вижу. Неужели мозг не может реконструировать изображение снаружи, вне тела? Ощупываю себя. Я другой, не совсем человек: длинные мускулистые руки, как у орангутанга, мощное тело, прикрытое броней, наголо бритая голова, на тыльной стороне правой ладони – печать, выпуклая свастика в круге; такая же на лбу, между бровями. На голове по бокам – отростки имплантатов-сенсоров, что-то вроде кошачьих усов.

Часть моей новой личности поглотила меня. Я осознал, кто я и что тут делаю. Я должен уничтожать других, зачистить четвертый кластер. Другие – это порода людей, которые отличаются от Нормы в лучшую сторону, ставят себя выше нее. Часть сенсоров-имплантатов помогает мне ориентироваться в кромешной темноте, а часть – отличать других, я их просто чую. Они лучше меня, но тем хуже для них: я охотник. Я служу Норме, а Норма – часть того, что позволяет Рейху быть и оставаться неизменяемым и непобедимым. Норма – это больше чем религия, это образ жизни каждого арийца, любое отступление от нее губительно для всего мира. А мир устроен очень просто. Порядок превыше всего: во главе Рейха Фюрер – олицетворение Нормы; ему служит партия – каждый член отвечает за чистоту внедрения Нормы в жизнь; инструменты партии – армия и наука: армия защищает, а наука доказывает Норму; народ служит Норме верой и правдой, а охотники ищут тех, кто не соответствует Норме. Все просто. Мир без изъяна, как муравейник или улей. Девиз Рейха – равное общество с равными возможностями: все люди одинаковы

Сейчас я на задании – охочусь. И не один; явственно ощущаю рядом других, таких же, как и я, мобилизованных на охоту. Мы в техническом коридоре, проложенном рядом с машинным блоком, по периметру здания, в вечной мерзлоте. Местные используют коридор, чтобы нелегально перемещаться в разные секторы кластера. Все кластеры Рейха устроены одинаково: девять секторов, обнесенных общей стеной; девятый – командно-машинный – всегда в центре; остальные восемь – фабрично-жилые, продовольственные и транспортные – по периметру; их нумерация всегда одинакова, начинается в верхнем левом углу и идет по часовой стрелке. Мы в четвертом. Здесь живут научники.

Уловив движение впереди, даем людям подойти поближе, а затем окружаем их и досматриваем. Старший офицер J1003-Z начинает допрос. Это простые работяги из второго сектора – хотели разжиться выпивкой у контрабандистов из шестого. Они не наша цель, абсолютно заурядные: порочные и дисциплинированные – такие никогда и ничего не подвергнут сомнению. Мы их отпускаем. Мои сенсоры чуют их страх: кислый запах пота и учащенный пульс. Не наша цель. Нормальные люди, как все. Вот мы модифицированные, произведены на биофабрике Геринбурга в рамках программы «Один», модель ZJ-300-SS. Наше призвание – преследовать и убивать голыми руками. У нас даже оружия нет, оно нам не нужно.

Двигаемся к пятому сектору и в одном из боковых ответвлений замечаем свет. Сворачиваем туда. В глубине у костра сидит небольшая группа. Увидев нас, люди разбегаются в разные стороны. Подхожу к костру. В нем горят портреты Фюрера. При виде оскверненного изображения из меня наружу словно рвется волна саморазрушения: может, и не хочу, но это помимо моей воли, – ее нужно срочно канализовать. 3-Z – так мы зовем старшего – приказывает мне преследовать того, кто побежал в туннель А. Через пару секунд я несусь среди труб и кабелей за коротышкой к наружной стене: по ней он собирается уйти наверх, скрыться в верхних оранжереях, где таким, как я, запрещено появляться: это зона ответственности департамента внешней обороны, который следит за непроницаемостью границ кластера. Еще секунда – и я настигну коротышку. Даже издалека я чувствую, что он надеется спастись и отличается от остальных, трусливых и послушных, он лучше их, он даже пахнет иначе – свежим хлебом – может, потому, что пекарь.

Прямо перед моим носом беглец неожиданно ныряет в боковую дверь и захлопывает ее. Но разве это может помешать мне, если на руке печать – ключ ко всем дверям. Удар ладони по металлу – и замок открыт, но дверь не поддается: что-то изнутри ее блокирует, – но у меня достаточно сил, чтобы ее выбить. За дверью уже никого, но запах-то остался: я не ем хлеба, но букет мне так нравится. Честное слово, я начал понимать, как благодаря ароматам богат мир собаки. Мир, в котором нет секретов. Это как мир слепых, где только звуки и поверхности, но он мне тоже доступен – благодаря имплантатам.

Извилистая кишка коридора приводит прямо в китовое чрево машинного зала, посреди которого возвышается чудовищный кокон реактора, оплетенный трубами и разноцветными проводами. Все вокруг двигается и грохочет, из труб вырываются струи горячего пара, влажно, как в бане. Запах беглеца уже неразличим, но я его вижу: он впереди меня, бежит по второму уровню к резервуарам, где держат тяжелую воду. Через них он пытается выскользнуть в свой сектор, словно это ему поможет.

С ловкостью обезьяны я карабкаюсь наверх по проводам и наконец-то ловлю другого, с силой прижимаю к перилам ограды. А он мне с какой-то похабной смелостью: «Я хочу тебе сказать только одно слово – Любовь. Вот ты, охотник, думаешь, Норме служишь? Нет. Нет. Мы оба с тобой – жертвы Нормы. Хочешь убить меня – за что, за Любовь? За Слово? За то, что я хочу любить и быть любимым». А я даже не знаю, что ответить: убивать за слово и правда глупо, – но мне обидно, что он не боится – ни моей силы, ни статуса. Спрашиваю: «Какой твой номер?» – а он продолжает скороговоркой: «Вначале было Слово от Бога, а не Фюрера, и слово это – Любовь. Все через Любовь, и без нее нет никакой жизни. Возлюби меня, и я тебя тоже полюблю…»

Заткнул ему рот. И слова такие убедительные, что мне себя жалко становится, на глаза слезы наворачиваются. И уже думаю его отпустить, как чувствую удавку на шее, кто-то меня наверх выдергивает, словно рыбу из воды.

Последнее, что вижу, – двух беглых уголовников в арестантских робах, которые меня заарканили с верхних мостков: пока громила с лицом Аполлона держит меня на весу, коротышка с кровожадным оскалом гиены отрезает мою правую руку с печатью лазерным ножом. Веревку отпускают, и я лечу вниз – с петлей на шее и без руки. Боль и тьма. И последняя яркая вспышка сознания в кромешном мраке – «Убиенный за Слово Божие», а я-то в него не верующий… после чего – лишь пустота.

– 2-

Когда я очнулся, звезды мерцали на ночном небе и где-то в отдалении выла собака. От холода все тело затекло. Подробности, случившиеся в параллельной вселенной, были так ярки, что я не мог их забыть. Теперь я ясно понял, как технически происходит посещение параллельного мира: мой ментальный паразит на время становится частью другого сознания, все воспринимая будто наяву. Единственное, что меня тревожило: почему тот, в кого я переселился, умер? Есть ли связь между его смертью и моей жизнью? Вот это вопрос. Чертовски страшно.

Испуг был так силен, что я даже не помнил, как добрался до дома и оказался в постели. Проснувшись, обнаружил, что с начала трипа прошло три дня, а телефон показывал дату гибели отца – пятое сентября. Я не люблю совпадений, по теории заговора все совпадения не случайны: отца убили уголовники, и они же убили моего аватара, причем ровно год спустя. Я решил перестраховаться. Купил годовую шенгенскую визу и выехал в Европу: сначала в Берлин, затем в Мюнхен, через два месяца перебрался в Вену, по пути осматривая мемориальные места жизнедеятельности фюрера; посетил город Линц, постоял на горе, где на него снизошел германский гений, а затем выехал в Италию. И все это время записывал, записывал, записывал: хотел освободиться от воспоминаний о мире номер один.

Уже в Риме, в уцелевшей столице античной цивилизации, где, по общему мнению, гнездится заговор иллюминатов, во мне вновь проснулся зуд к исследованию параллельной вселенной. Тем более что по карте, которую я прихватил с собой в путешествие, именно здесь располагался один из пяти порталов Западной Европы. Да и о бандитах можно было на время забыть, хотя это наследие отца невольно внушало беспокойство.

Я разыскал портал в окрестностях Рима. Среди зеленых оград из плюща и дикого винограда загородных домов затерялась неприглядная постройка: аккуратный куб, оштукатуренный и окрашенный охрой изнутри и снаружи, с идеально круглым входом, обрамленным волютами, и без крыши. Земля внутри – словно выжженная, покрытая слоем пепла и углей. И все та же тишина вокруг и ни единой живой твари поблизости: я провел полдня внутри, выжидая, но мимо никто не прошел.

Вполне возможно, что это строение кому-то принадлежало. Если бы меня в нем застукали, то арестовали бы и наказали. Но соблазн перевесил страх, и двадцать четвертого декабря, в канун католического Рождества, я решился. На этот раз я использовал для открытия портала запись голубиного воркования, слегка изменив частоту колебаний страстных звуков птичьей любви. Как говорится, язык любви есть lingua franca: открывает любые двери.

Ярко светило солнце, в воздухе неуловимо чувствовалась близость моря, зеленели пинии – и с трудом верилось, что дома зима. Я вдохнул сладко-терпкий дым соблазна познания и провалился в небытие: реальность распалась, приоткрыв лик бездны.

Трип №2

Сладковатый дымок сигареты приятно щекочет нос. Я сижу в купе поезда, несущегося по крыше Мира: города-дома, который опоясывает Землю по экватору и вмещает в себя все население планеты. Воля великого Дуче породила это циклопическое сооружение. Слева и справа от дома тянутся, радуя глаз, ухоженные поля сельхозугодий.

Напротив меня мой начальник Р-7—1000—6 (я зову его «шестой»), а я Р-7—6000—1 (он зовет меня «единица»). У нас нет имен, вместо них номера, первая буква название фаланстера, откуда мы родом, наш называется «Puzzolente», вторая цифра – номер фаланги. С помощью номеров нас легко идентифицировать. Каждый из нас – часть организма социума, единой системы, существующей для общих целей: одни (это мы) вырабатывают счастье для человечества, другие занимаются сельским хозяйством, третьи служат инженерами. Каждый отвечает за свою задачу.

В купе еще двое, Р-7—6000—9, мой ровесник, и Р-7—5000—3, старше нас на год. Все дурачатся, предвкушая участие в работе. Мы с девятым едем на нее впервые. У шестого на лбу по последней моде половой имплантат – символ его абсолютного превосходства над нами. Многие взрослые пересаживают себе дополнительные половые органы – кому-то достаточно одного, а другим и десяти мало, – желают подчеркнуть мужественность, а заодно получать еще больше удовольствия на коитусосимулякре. Шестой говорит, что после половой гимнастики голова у него буквально взрывается, вместо нее образуется блаженнейшая пустота, а вместо мыслей – приятный зуд. Со временем, когда разрешат, тоже заведу себе имплантат. Шестой для меня почти что Бог, он этим занимается уже пять лет, я им восхищаюсь.

Мы едем на восток: разведка донесла, что там замечены женщины. Сейчас для размножения они не нужны. Когда-то, до Дуче, люди искали счастье в одиночку, плодились с помощью женщин, жили по всей планете и страдали от собственного несовершенства. Лучшие умы бились над проблемой идеального мироустройства, предлагали отменить собственность и ввести полное равенство, но ни один не знал, как поступать с женщинами: максимум, насколько хватало фантазии, – их обобществить: без женщин не умели обходиться, из-за них все время возникали конфликты, велись войны. За красивейших и соблазнительнейших мужчины были готовы продавать и убивать себе подобных.

Гений Дуче освободил нас от полового рабства, провел самую решительную революцию в истории человечества и отменил равенство полов. С помощью генной инженерии мужчины научились размножаться без помощи женщин: на фабриках-инкубаторах наладили производство донорских яйцеклеток, которые безличностно оплодотворяются спермой. Каждый из нас сдает ее раз в неделю через контакт с коитусосимулякром с индивидуальной матрицей сублимации оргазмонасыщения. Половая гимнастика – так мы называем этот процесс, он заменил утративший всякий смысл половой акт. Мы больше не знаем такого понятия, как любовь. Коитусосимулякр абсорбирует сперму, она отправляется на фабрику-инкубатор, где используется по прямому назначению. Так родился я, так родился шестой, девятый и третий: так родились мы все. Наш отец – Государство, наша цель – всеобщее Счастье. А для этого нам нужны женщины: не правда ли, звучит парадоксально.

Через восемь часов пути поезд наконец останавливается в фаланстере «Devozione», в горах: здесь разводят овец и делают замечательный сыр, нам его дают по пятницам. Шестой впереди, показывает дорогу: он уже успел объехать весь Мир, и не один раз. Мы смеемся над глупыми овцами, которые перебегают нам дорогу. Оборудование, которое несем мы с девятым, довольно громоздкое, но шестой заверяет, что нам бегать не понадобится. Снова смеемся.

Наконец находим подходящее место: достаточно просторно и гулко, чтобы эхо разносило и усиливало звук; здесь, в горах, таких мест много. Устанавливаем и собираем пыточные кубы. Теперь нужно поймать как можно больше женщин. Через тепловой сканер засекаем стаю из двух десятков, начинаем охоту. У нас приподнятое настроение, шестой шутит, остальные хохочут: нам радостно и тревожно, все-таки мы с третьим по-настоящему охотимся в первый раз.

Женщины ютятся в руинах доисторического городка в ложбине неподалеку. Берем электрошокеры и, ведомые шестым, подкрадываемся к ним как можно ближе, соблюдая тишину. Во главе стаи три старухи, ходячие мертвецы. По словам шестого, им всем далеко за пятьдесят. Старухи охраняют играющих детей – пять странных длинноволосых существ. Чуть дальше остальные члены стаи собрались вокруг двух половозрелых, кормящих младенцев грудью. Через бинокль внимательно разглядываю кожаные мешки с сосками, к которым присосались их малютки. Шестой объясняет, что эти женщины так кормят своих детей. Все они с трудом передвигаются в обуви на очень высоких каблуках, одеты в обтягивающий латекс, отчего хорошо видно, насколько они нелепо сложены: широкие бедра, большие ягодицы, тяжелые мешки грудей спереди. Шестой объясняет: как только женщина становится половозрелой и у нее отрастает задница и грудь, ей вручают туфли на высоких каблуках и латексный костюм, она носит их до старости, пока не превратится в старуху. Те из-за немощи ходят босиком, на изуродованных ношением каблуков ногах, в просторном тряпье, чтобы скрыть ужасные изменения, которые превращают женщин в старух.

Подбираемся поближе и нападаем. Стая бежит врассыпную, но каблуки им мешают. Матерей не трогаем: они нам не нужны; догоняем половозрелых, которые нелепо ковыляют, словно утки, обездвиживаем их электрошокерами. Громкий визг и слезы. Смеемся. Шестой показывает, как их связывать. Как ни странно, у меня хорошо получается. От женщин мерзко пахнет. С непривычки меня тошнит. Шестой дает мне и девятому отхлебнуть немного граппы, чтобы мы не расклеились. Третий все время жует мятную жвачку с эффектом анестезии обоняния.

«Берем только лучших», – снисходительно бросает нам шестой и указывает на самых попастых и сисястых, самых чудовищных и некрасивых: безусловно, это мое личное мнение, я ничего не понимаю в женщинах, поэтому не возражаю. Не без труда перетаскиваем их в пыточную, возвращаем в сознание. Интересно разглядывать лица, искаженные ужасом, большие глаза навыкате, в слезах, растрепанные волосы.

Женщины что-то горячо кричат: их дыхание буквально опаляет мне обоняние, но я совершенно не понимаю их архаического наречия. Когда-то давно и мы говорили на этом языке, но теперь он забыт: Дуче во время революции поменял значения слов, одно и то же слово в их и в нашем языке означает совершенно разное.

Для начала шестой приказывает раздеть женщин, выдает нам ножи срезать латекс. У всех половозрелых под одеждой безволосые, с плохо развитой мускулатурой тела, неприятно упруго-мягкие на ощупь, словно резиновые. Вблизи они еще уродливей. Груди, словно дыни, с огромными ореолами сосков, тяжело свисают, между ног ничего нет, кроме кожаных складок вокруг щели, покрытых у каждой своего цвета шерстью. Девятый говорит: щель им нужна, чтобы мочиться и получать удовольствие; если в нее что-нибудь засовывать, то для женщин это то же, что для нас половая гимнастика на коитусосимулякре.

Он фиксирует первую, заводя ей ноги за голову и связывая руки за спиной. Получается огромная бледно-розовая креветка, которая шевелит нелепыми туфлями с длинными шипами каблуков и испуганно вертит головой. Я старательно фиксирую другую; она пытается сопротивляться – бью ее по лицу и в солнечное сплетение, давая понять, что сопротивление бесполезно. Странно, что при всей нелепости телесной конституции они просто нечеловечески гибкие. Видимо, во всем виноваты слабые мышцы.

Через полчаса все зафиксированы; перед нами вывернутые наизнанку тела существ, с которыми у нас явно нет ничего общего. Даже непонятно, как мы могли в них когда-то нуждаться. Шестой отпускает шуточку по поводу щелей, предлагает нам с девятым засунуть туда руки; мы с возмущением отказываемся, подвешиваем первых двух в кубы и начинаем истязать. Шестой руководит девятым, я помогаю третьему.

Мы перевязываем шнурами груди и ягодицы, пока те не становятся фиолетовыми, суем каждой в рот особой формы кляп, через который периодически вливаем граппу, а в остальные отверстия на теле вставляем спецприспособления, вибрирующие, пока женщины не теряют сознание. После этого загружаем в кубы свежий материал и начинаем все сначала. Фиксированных, которые ждут своей очереди, мы с девятым время от времени хлещем плетками, чтобы они дополняли страдания тех, кто сейчас в пыточных кубах. Ужас и крики боли истязаемых впечатляют. Так мы добываем счастье для жителей Мира, а значит, и для себя тоже.

Объяснение очень простое: в Мире существует равновесие, позитивной и негативной энергии поровну. Если где-то что-то убудет, то где-то что-то прибудет. Для счастья одного нужны страдания другого. Это и есть философия великой гендерной революции, навсегда отменившей равенство полов. Великого счастья не бывает без жестокого страдания. Для этого нам и нужны женщины – генераторы счастья для мужчин.

В доме, который построил Дуче, нет места смерти и несчастью. После пятидесяти мы через последний контакт с коитусосимулякром в состоянии высшего экстаза перерабатываемся в консервы (тело прокручивают в фарш и отправляют на продуктовую фабрику), физически сливаемся с народом, становясь для него едой.

Мы уже два часа вырабатываем счастье, и все мое нутро переполняет несказанная радость, с которой не может сравниться даже коитусосимулякр. То, чем мы занимаемся, придает осмысленность моему бытию.

Шестой велит проверить, как там оставшиеся члены стаи в городке. Я возвращаюсь и замечаю, что дети и женщины с младенцами исчезли: у руин сидят лишь три старухи, словно три огромных сизых голубя, втянув головы в плечи, и чего-то ждут. Мое любопытство пересиливает осторожность, и я подхожу к ним вплотную: я еще ни разу в жизни не видел старость. Она ужасна – еще омерзительней, чем женская внешность. Если такие изменения происходят с любым, кто старится, – то хвала Дуче, что он нас от этого избавил: лучше быть съеденным в расцвете сил, чем страдать и заживо разлагаться.

И тут из-под лохмотьев ближайшей старухи выскакивает ловкий ребенок и набрасывает на меня сеть-парализатор. Появляются две половозрелые особи, забракованные шестым (у них были младенцы), старухи и девочки, еще не успевшие стать женщинами. Они затаскивают меня через пролом в полу руин в сводчатое смрадное подземелье, где подвешивают в точно таком же пыточном кубе. Раздевают меня догола, перетягивают половой орган так, что он набухает, как в коитусосимулякре. Голые женщины начинают проделывать со мной то же самое, что делал я с половозрелыми, повторяя: «Ты узнаешь, что значит настоящая любовь», но я их совершенно не понимаю: почему я должен забыть, что такое экспериментальная кулинария? При чем здесь кулинария? Все женщины по очереди соединяются со мной, продолжая меня истязать: дикая смесь боли и удовольствия. Когда же я слышу где-то сверху голоса ребят, готовых меня освободить, женщины выливают на пол ведро какой-то вонючей дряни и поджигают ее.

Нет сил кричать, во рту кляп. Старухи, девочки, женщины – все чертово отродье бесследно исчезает во мраке подземелья, бросая меня поджариваться в пыточном кубе. Теперь-то я, кажется, понимаю, что они имели в виду под словом «кулинария». Или же любовь – это что-то другое? Жертва?

– 3-

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на земле лицом вниз, прижавшись лбом к слегка еще теплому пеплу. Приподняв голову, попытался оглянуться, но не смог: шея затекла и совершенно не двигалась. Слегка подташнивало, особенно когда мысль случайно задевала рецепторы памяти, которые кровоточили свежими воспоминаниями из параллельного мира. Заря уже тронула кромку горизонта, а утренняя звезда ярко сияла в темном небе, напоминая об истории с волхвами, которые на свою беду встретились с окаянным царем Иродом. Звезда лукаво подмигивала мне, словно напоминая, что в моих руках – в отличие от рук наивных халдеев – не золото, мирра и ладан, а только ключ к тайным дверям в соседние измерения. Им я пользовался без спроса, залезая в чужие сознания, как к себе в карман, в надежде найти «то, не знаю что» и кардинально изменить жизнь.

Весь путь до отеля меня преследовало ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Ни сон, ни переезд вначале в Равенну, а затем в Римини ничего не изменили. Нахлынувшая паранойя не позволяла мне расслабиться, лишила сна, к тому же я мучился ночными поллюциями.

В конечном счете голос плоти заставил меня вернуться на родину, к мокрому снегу и невероятной грязи: под действием лужковских химреактивов снег плавился в ядовитую жижу, которая заливала дороги и разъедала обувь. Отсутствие солнца после Италии угнетало, как и обилие русского языка вокруг.

В канун старого Нового года я решил организовать приватный праздник: договорился с проституткой Анжелой родом из Харькова, что она проведет со мной ночь за восемь тысяч рублей, и отправился к ней на квартиру, не обременяя себя приготовлениями. Исключением стала лишь бутылка шампанского и коробка конфет, купленные по дороге как проявление излишней сентиментальности. Жесткий секс в канун Нового года хорошо встряхнул психику, заставил вернуться на землю и трезво взглянуть на окружающие вещи.

Дальнейший вязкий разговор с Анжелой, перемежаемый вялыми половыми актами, мало походил на разговор двух родственных душ: она многословно-монотонно уговаривала меня снизить ей арендную плату и рассуждала о женском счастье – причем оно измерялось квадратными метрами. Ее счастье легко счислимо: собственная однушка в хрущевке, двадцать семь квадратов – просто счастье; двухкомнатная квартира в любом районе – невообразимое счастье; трехкомнатная квартира на Ленинском проспекте – предел счастья. Можно выписать к себе маму с сыном Аленом – она назвала его в честь Алена Делона – и зажить, как человек: завести богатого любовника и торговать телом не ежедневно, а только иногда, когда подвернется удобный случай, как, например, я. Мне хватило пары часов, чтобы ясно осознать: дальнейшие разговоры по душам с Анжелой равнозначны попыткам добиться искренности от неодушевленного предмета. Она и была предметом, который я пользовал для получения плотского удовольствия: формально – живой человек, но для меня – бесхитростная говорящая секс-игрушка, умеющая только подмахивать и сосать. В конечном счете мне стало так грустно, что я расплакался, а затем уснул прямо на груди у Анжелы, а она гладила меня по голове и пела украинскую колыбельную. Лишь позже я осознал, что мы не могли найти общего языка, ведь она старше меня почти вдвое и, наверно, испытывала ко мне скорее материнские, нежели иные чувства. Вполне возможно, подумал я тогда, что и ридна мати моя ничем не отличается от нее; она такая же, как и Анжела, – доставшее отца тупое злоебучее существо.

Наутро я вернулся домой и заперся там на целый месяц. Я выдавливал из себя поистине ужасные воспоминания о последнем посещении параллельной реальности. Единственное, что я себе позволял, – смотреть по Интернету новости и посещать форумы секс-извращенцев, пытаясь понять, зачем люди практикуют БДСМ. Если честно, ничего не понял, даже в свете опыта мира номер два: там хотя бы получали удовольствие, но здесь-то что двигает людьми? И все время боялся, словно ждал, что со мной произойдет то же самое, что и с моими двойниками. Даже сейчас, выводя эти слова, я чувствую себя неловко, словно выбалтываю тайну. А знаете почему? Ничего просто так не случается. Я написал эту фразу и даже обвел ее в рамку: если мне на почту стали приходить загадочные письма – значит, мое дело было швах. Кто-то затеял со мной игру, правила которой я не знал.

Через месяц после возвращения домой я обнаружил в почте первое письмо, с заголовком «Тебе»: «Люди заканчивают жизнь самоубийством… знаешь почему?» И фотография распятого голубя, прибитого тремя гвоздями к пятиконечной звезде. Мое возбужденное воображение тут же усмотрело в комбинации цифр три и пять намек на восемь параллельных миров в гиперкубе. Затем каждый день я начал получать текстовые послания, набранные латиницей, но с учетом кириллической раскладки, так что абракадабра легко расшифровывалась, но не становилась понятней и чем-то неуловимо напоминала переписку Бендера с Корейко. Например: «Миниатюрная женщина, ВНИМАНИЕ!!! С ОЧЕНЬ УЗКОЙ КИСКОЙ!!! Великолепная любовница, все виды интим-отношений, легкое доминирование, игрушки. В квартире есть хороший кондиционер. P. S. Дорогие мужчины, просьба звонить с полудня до девяти вечера». Телефона или адреса не указывалось. Иногда встречались связные сообщения вроде «Завтра на втором канале в 14.30 будет передано важное сообщение, не пропустите», но ничего подобного не происходило. Я записывал программы и тщательно просматривал их, искал двадцать пятый кадр или второе дно в тексте, но впустую: все было лишено смысла.

Тогда я решил обратиться за помощью к бывшим однокурсникам, заодно восстановить с ними контакты. Каково же было мое удивление и разочарование, когда я обнаружил, что большинство занимались информационными ресурсами спецслужб, куда устроились на работу. Неприятно поражало и то, что однокурсники еще и гордились принадлежностью к этим учреждениям, нисколько не принимая во внимание их ужасную репутацию. Более того, все вдруг перестали стыдиться партийного или КГБ-шного прошлого семей, охотно апеллируя к памяти (это называлось заслугами) своих кровожадных предков. Я с большим удивлением, например, узнал, что два завзятых, ангажированных «демократа» с нашего курса теперь работают в государственном агентстве по развитию молодежи над патриотической программой, насаждающей «истинные ценности», слегка модернизированную уваровскую триаду, только самодержавие теперь звалось государственностью, а народность заменили оголтелым шовинизмом с элементами уголовного фольклора. Но услуги, как говорится, не пахнут, тем более что сам я чувствовал полную отчужденность от политической жизни страны, поэтому принялся водить бывших сокурсников по ночным клубам, оплачивая их коктейли, до тех пор пока у одного из них не возникла неловкость передо мной, которой я воспользовался, чтобы объяснить свою проблему с загадочными посланиями на почту, благоразумно умолчав об исследованиях в глубокой сети и путешествиях в параллельные миры.

На счастье, мой собеседник оказался в теме: он занимался кибершпионажем в соцсетях. Установил мне определитель скрытых IP-адресов и дешифратор сигналов с блокировкой всех известных троянов. Так я и выяснил, что все послания отправлялись с одного и того же скрытого адреса, который, скорее всего, находился в Праге; попытка зайти на него через удаленный доступ у моего приятеля не удалась: не получилось взломать код доступа. Кстати, адрес принадлежал масонской ложе «Роза и крест», относящейся к приорату госпитальеров Мальтийского ордена.

После взгляда на восьмиконечный крест их эмблемы меня вдруг осенило: это же развертка гиперкуба на плоскости, где показаны все восемь параллельных миров в единой связи между собой. Неужели это и есть создатели сайта Key, который я расшифровал? Но даже если я его и расшифровал, по сути, я это сделал по их инициативе: они сами открыли общий доступ к сайту, вызвав к нему интерес, – иначе они просто спрятали бы его на темной стороне Сети, чтобы избежать огласки. Очевидно, это неслучайно. Наверное, они зачем-то играли со мной в кошки-мышки, вместо того чтобы выйти со мной на контакт и прямо заявить, что им нужно, а если же я для них опасен – без излишней огласки ликвидировать меня. Но если это игра, то с какой целью? Единственное, что внушало мне надежду, – меня приняли в игру, а в каком качестве – неважно. Мной пытались манипулировать (или, еще хуже, уже манипулировали) на расстоянии, из-за границы, так как мой мобильный телефон был им неизвестен, иначе они наверняка бы этим воспользовались. Но мобильный молчал. Можно было заняться личной жизнью.

После новогодней ночи я чувствовал неловкость – стыд, что ли – перед Анжелой: я уже не мог с ней встречаться, невольно ассоциируя ее со своей безымянной матерью, поэтому решил завести настоящую девушку, подходящую мне по социальному статусу. Зарегистрировался на сайте знакомств и погрузился в безуспешную переписку с остальными пользователями, в качестве аватарки загрузив фотографию отца. Почему, сложно сказать: наверное, стыдился показать настоящее лицо перед другими: это как публично рассказать обо всех сокровенных желаниях; а может, я просто трусил, – но об этом не пожалел. Под маской жить легче: в случае чего ты меняешь надоевшую или скомпрометировавшую тебя личину и живешь дальше как ни в чем не бывало. Это был мой первый серьезный поступок, сделанный самостоятельно, уже без всякого влияния отца, по зову сердца.

Изучение анкет женской половины сайта обнажило передо мной массу неприглядных сторон кандидаток: фантастическую меркантильность и гипертрофированный эгоцентризм, которые выражались в желании (что это – нарциссизм?) восхищаться собой по любому поводу и требовать денег за право поклоняться себе. В конечном счете я остановил выбор на некой Линде, надменной петербурженке двадцати пяти лет из семьи преподавателей. Настоящее это имя или нет, до сих пор не знаю. Все, что у нее было, – абсолютно идеальная внешность и амбиции. Если честно, меня подкупил ее откровенный прагматизм: она хотела восемьдесят тысяч в месяц за право считаться любовницей по четко очерченным правилам.

Она занималась со мной любовью, словно оказывала услугу, снисходила до меня, позволяя прикасаться к ее телу с нескрываемым пренебрежением, и первое время это заводило. Я, как сумасшедший, пытался растопить ее ледяное сердце, совершенно забыв заповедь отца, что любое удовольствие можно купить, – не понимая, что, если твоя игрушка не работает, значит, она просто неисправна и от нее надо избавиться. Это как попасться в ловушку собственной жадности: вложил деньги в гиблое дело и продолжаешь платить, боясь признаться себе, что деньги уже потеряны; я не хотел видеть, что дело не во мне, а в ней. Она меня использовала.

Мои отношения с Линдой длились четыре месяца и закончились самым неожиданным образом. Позвонила ее мама и потребовала, чтобы я или женился на дочери, или оставил ее в покое, потому что я ее, видите ли, развращаю; ее семье, понимаете ли, стыдно, что их дочь – моя содержанка. Я отправил маме Линды ссылку на ее сайты – их было два, – где подробно описывались услуги и цены, с едким комментарием, что о нравственности дочери им следовало беспокоиться раньше: невинность можно потерять только один раз. Линда не пришла за своими деньгами – так оскорбилась! Это меня даже задело за живое: оказывается, у нее есть принципы; оказывается, не она, а я ей должен.

Я пытался еще несколько раз знакомиться по Интернету: назначал встречи, общался, оплачивал ужины, водил в ночные клубы, дарил цветы – и испытывал страшное уныние от того, что видел перед собой. Мне, по сути дела, было с ними скучно – не знаю, как им со мной, – а как только я мысленно, но очень отчетливо представлял нашу дальнейшую совместную жизнь, мое желание общаться пропадало. Я трусливо ретировался, не отвечая на звонки и меняя свой аккаунт и ник в чате.

Может быть, виновато стремление найти идеал, отвечающий моим побуждениям, неясным для меня самого, а может, нежелание что-либо действительно менять. Все это были лишь эксперименты по налаживанию коммуникации с настоящим миром, от которого меня довольно долго отгораживала опека отца. Одна дщерь порока, имени которой не запомнил, заметила: «Ты словно боишься, что если между нами возникнут отношения, то это наложит на тебя какие-то обязательства. Какой смысл звать меня на встречу, если на самом деле тебе это не нужно?»

Пожалуй, так и есть: я и правда боялся обязательств. Странным образом природа спроектировала людей так, что для удовольствия нам необходимо чем-то жертвовать – а иначе не получается, – но я желал не жертвовать, а наслаждаться, не делясь ни с кем. Только брать, ничего не давая взамен. Некоторые могут меня осудить, но этого хотят все. Между прочим, мое первоначальное желание расшифровать сайт Key было продиктовано стремлением открыть тайну всемогущества, оставаясь при этом в тени: превратиться в этакого кукловода всего мира, не меньше. Это вполне отвечало размерам моего тщеславия.

Как такой, как я, может оказаться на вершине социальной пирамиды? Правильно: только если я сам ее спроектирую и построю. Но для начала я нуждался хотя бы в ком-то, кто бы в меня поверил и начал мне поклоняться. И я нашел ее, совершенно случайно заметив, что на остановке прямо под окнами моей квартиры сидит и горько плачет какая-то дворняжка. Так папа называл всех девушек без хорошей родословной (он считал главным в женщине породу, благородную кровь).

Ее звали Олькой. Родом из Брянска. В Москву ее вызвал любимый парень, приехавший за хорошей жизнью и большими деньгами. Он нигде не работал, снимал вскладчину с бригадой строителей квартиру и приторговывал Олькой, заставляя ее спать с ними по очереди и работать продавщицей днем на вещевом рынке, отнимал у нее все деньги, взамен обещая жениться. И вот он ее бросил, выгнал на улицу без гроша и без документов, променяв на связь с престарелой москвичкой, хозяйкой скорняжной мастерской, старше его аж на тридцать лет.

Невысокая, некрасивая девушка, с широким рязанским лицом (поросячьи глазки, нос картошкой) и невыразительным ртом. Единственным достоинством была ее молодость и свежесть, которые безраздельно принадлежали мне. Олька стала моим домашним зверьком, преданным и немногословным. Позволяла делать с ней все что угодно. Любовница и домохозяйка одновременно, благодарная мне за жалость.

Мне нравилось наблюдать за ней. Она вела себя, как настоящее животное: в минуту безделья садилась у окна и лузгала семечки, разглядывая происходящее снаружи с напряженной сосредоточенностью ребенка; выходить на улицу она боялась до такой степени, что пряталась в платяной шкаф и сидела там в темноте, пока я ее не оставлял в покое. Олька даже стала прятать одежду и разгуливать по квартире голой, только бы не покидать место, которое по моей воле стало ее углом, куда ее загнала судьба. Меня это вполне устраивало: я чувствовал себя римским патрицием, у которого есть личная раба. Абсолютная власть доставляла мне удовольствие. Но не это было главным в моей жизни.

Меня снова потянуло на вылазку в другую реальность. Я не хотел оказаться в мире номер один или номер два, воспользовавшись порталами, где я уже был, – я хотел найти лучший мир, в котором бы я стал точно тем, кем меня создала природа. И меня более не беспокоило то, что на мою почту по-прежнему приходили разные послания, смысла и цели которых я совершенно не понимал: страх прошел, мне помог преодолеть его Инферно, мастер табличек с проклятьями.

Встретился я с ним случайно: стоя в очереди на кассу в супермаркете, подслушал его телефонный разговор. Инферно заинтриговал меня настолько, что я презрел свои принципы и обратился к нему с предложением на меня поработать. Мастер изготовил восковую табличку с проклятиями моим врагам – и неважно, что я не знал их имен, – и велел расплавить ее в церкви над свечой, зажженной от лампады, перед образом Георгия Победоносца. Даже посоветовал храм, где настоятель за умеренную плату позволяет посетителям сжигать таблички. Заверил меня, что это работает безотказно: у него гарантия от самого владыки ада, а также знание пяти поколений, передаваемое по наследству, в его семье.

Я сжег эту чертову табличку и с удивлением обнаружил, что несанкционированные послания на мою почту совершенно прекратились: пропал даже спам. Эффект налицо. Пришла пора отправляться в Прагу, где я рассчитывал найти ответы на свои вопросы. Я планировал захватить с собой аппаратуру для открытия портала и провести в Праге не более двух недель, а также попытаться вступить в контакт с кем-либо из Мальтийского ордена.

Для начала я озаботился Олькой, которая оставалась в моей квартире одна (по-прежнему боялась выходить наружу), и поручил ее девушке по соседству (нашел ее по Интернету), она обычно ухаживала за домашними питомцами во время отъезда хозяев. Велел приносить Ольке продукты и присылать мне на почту отчеты раз в два дня. Сама Олька не умела даже пользоваться скайпом, ее интеллект позволял лишь играть в шарики: видимо, наследственное от испорченных алкоголем генов ее родителей. У нее был разум пятилетней девочки. Когда я овладевал Олькой, мне казалось, что я словно насилую саму невинность, и это возбуждало; ее тело трепетало от страха, точно это было с ней в первый раз, будто она заново рождалась для любви, совершенно забыв прошлое.

Мои приготовления к отъезду произвели на Ольку неизгладимое впечатление: она молча сидела в углу и, словно зачарованная, неотрывно наблюдала, как я укладываю багаж. Перед самым уходом кинулась мне в ноги и долго меня не отпускала, признаваясь мне в любви на доступном для нее языке: целовала руки, тихо скуля, как собака, замочила все рукава сорочки слезами и твердила одно и то же: «Миленький мой, я хорошая, не бросай меня». Чтобы освободиться, мне даже пришлось применить силу и отпихнуть Ольку ногой.

Прилетев в Прагу, я остановился в районе Смихов на левом берегу Влтавы, недалеко от автовокзала, в отеле Arbes. Смихов – относительно новый район, со смешанной разновременной застройкой, примыкающий к Мала Страна: там, как гласил сайт Мальтийского ордена, располагалась их штаб-квартира. В Интернете нашел объявление об экскурсии «Рудольфинская Прага». Тема меня заинтриговала, и я, заплатив сорок евро, записался на нее, получил на почту подтверждение и инструкции, как завтра в девять утра найти экскурсовода на Вацлавской площади, и отправился в ближайший пивной ресторан напротив отеля знакомиться с особенностями национальной кухни. Удивительно, но половина сотрудников ресторана оказались выходцами с моей родины: их объединяло желание кардинально поменять жизнь, начав все с начала, потому что дома они были никому не нужны.

Именно это странное чувство собственной никчемности и бессмысленности существования в мире, где все время что-то происходит, но без тебя, напомнило мне, что и моя жизнь проходит, по сути, бесцельно, если не считать тайны, к которой я прикоснулся. Кому я нужен без состояния отца, благодаря которому я могу не беспокоиться о материальной стороне существования? Вот разве что Ольке, еще большему ничтожеству, чем я сам. Но ведь она даже не человек, а так… просто Олька.

На следующее утро я оказался в разношерстной компании интеллигентов, страдающих духовной анорексией и влюбленных в собственные изъяны воспитания (отечественные интеллектуалы воспринимают их как отличительные знаки гениальности). Нас объединяло тщеславное желание подняться выше интересов толпы и прикоснуться к тайнам средневековой Праги, чтобы потом кичиться этим всю оставшуюся жизнь. Экскурсовод Андрей в красном шарфике и с копной есенинских кудрей отлично справился со своей ролью, рассказав, не рассказывая, и показав, не показывая, все те же самые места в городе, куда водят обычных туристов. Он красноречиво умолчал о том, что живо излагаемые, слегка пикантные истории – не более чем средневековые анекдоты, старательно им собранные и систематизированные по времени и месту, не более.

Я узнал, что Прага, как хлеб кровью, пропитана легендами, предрассудками и волшебством. Меня зацепили слова экскурсовода «как хлеб кровью» – сильно сказано; «хлеб кровью» буквально влип в мой мозг и не давал мне покоя, разбудив воображение. Я довольно живо представил себе, чем могли заниматься здесь масоны со столь решительной поддержкой государства аж со времен разгрома тамплиеров в Европе. Мальтийские рыцари – госпитальеры никогда не прекращали попыток создать гомункулов, или големов. Вполне возможно, что масоны до сих пор пытаются сотворить «улучшенного» человека, чтобы с его помощью установить новый мировой порядок на Земле, ведь не случайно именно Прага считается родиной Голема. А может быть, эта неуклюжая метафора или обмолвка слишком точно отражала мои стремления докопаться до сути мира, до тайны, до второго дна, обнаружить в хлебе его настоящий вкус – вкус крови?

Услужливый Андрей рассказал, как Тадеуш Гайек принимал экзамены у алхимиков-кандидатов, как Эдвард Келли превращал людей в ослов, где на самом деле находилась «шарашка» алхимиков императора Рудольфа. Говорил он также о поселке мальтийских рыцарей, об ордене чешских мальтийцев, о пражских масонах, показал штаб-квартиру ордена и стену Джона Леннона как символ нонконформизма чехов в период советской оккупации.

На этом месте экскурсия закончилась, а каждый из ее участников – судя по их самодовольно-чванливому виду – утвердился во мнении, что только он один и понял, о чем, собственно, рассказывал все это время расторопный Андрей. Никто даже не догадывался, что я, только я по-настоящему осознал подлинное значение услышанного, а главное – и увидел: теперь можно было начать собственное расследование тайны.

Прежде чем встретиться с масонами, несколько дней я самостоятельно осматривал Градчаны и Мала Страну, Страговский монастырь и Пражский град, обошел весь старый город и еврейское гетто, забрел даже на еврейское кладбище рядом со средневековой синагогой. Ничего любопытного не увидел: во всяком случае, могилы Кафки – единственного, кого я знал из пражских евреев, – там не обнаружил: видимо, плохо искал или же просто не повезло. Зато повезло в моих поисках в Сети, особенно на ее теневой стороне, узнать правду о возникновении масонов. За ними стояли алхимики и маги-чернокнижники, утверждавшие, что происходят аж от египетских жрецов и сохраняют их мудрость неизменной. В Европе масоны появились благодаря арабам, завоевавшим Испанию; вслед за ними из обнищавшей Александрии в Кордову переселились евреи-каббалисты и остатки неоплатоников, исповедующих мистерии Гермеса Трисмегиста. После успехов Реконкисты и освобождения Андалузии они переместились в Прагу, где оказались под защитой Габсбургов. В век просвещенья переименовались в розенкрейцеров и начали повсеместно открывать масонские ложи, через которые вели проповедь неоязычества. Основал тайное общество лютеранский теолог Иоганн Валентин Андреэ; его организация представляла собой сложную систему во главе с императором и семьюдесятью семью магами, за которыми шли по рангу – майорат из семисот членов, девятьсот высших философов, три тысячи низших философов, тысяча адептов без перспектив на повышение и тысяча учеников-кандидатов. Каждому из вступивших в орден давали «эликсир жизни» в количестве, достаточном на шестьдесят лет жизни. Гитлер был последней значимой креатурой розенкрейцеров, а германский нацизм – не что иное, как неудавшийся эксперимент по превращению тайной власти во власть явную и попытка установить новый мировой порядок, вывести методом селекции и генетических мутаций расу богов, нового человека, свободного от нравственного закона внутри себя, способного «штурмовать небо».

Их повсеместное стремление улучшить природу вещей внушало искреннее уважение. Ведь это – стремление к сверхспособностям, к преодолению изначальной природы, ее законов, к абсолютной, безграничной свободе – идейная суть всякого прогресса. И мое сокровенное желание. Выходит, я, сам того не зная, уже стал алхимиком, тайным розенкрейцером, которого ждали братья, чтобы наконец-то завершить таинство великого делания. И похабные послания с предложением встретиться с блудницами явно приглашали меня, неразумного, поучаствовать в знаменитой химической свадьбе, совершить акт духовного прелюбодеяния, попытаться превозмочь Бога в акте своего творения, породив нечто более совершенное, чем создания природы.

Теперь мозаика складывалась во вполне ясную картину: мне не угрожали, наоборот, меня приглашали. Но раз опасность миновала, торжество встречи могло и подождать, пока я вернусь из очередного путешествия в параллельный мир.

Я покинул Прагу и отправился в маленький городок Чески-Крумлов на границе с Австрией: именно там, судя по карте, располагался портал. Добрался довольно легко: рядом с отелем я обнаружил автобусную станцию, с которой в Крумлов ежедневно отправлялись рейсовые автобусы. Так что через два часа я уже стоял на холме и созерцал средневековый городок у подножия огромного замка, который некогда принадлежал сначала династии Шварценбергов, а затем Розенбергов.

Картинка перед глазами неуловимо напоминала мне полотна Брейгеля-старшего, словно прошлое жило тут как ни в чем не бывало, игнорируя время, будто века прогресса не изменили до неузнаваемости лицо современной Европы. Я долго наблюдал за неторопливой жизнью городка, за людьми на его узких улочках, чувствуя себя словно бы Господом Богом, подсматривающим за человеческой жизнью. Отсюда, издалека, все выглядело ненастоящим, игрушечным; с трудом верилось, что эта гармоничная картина – результат случайных наслоений жизнедеятельности многих поколений горожан, а не творение чьей-то единой воли.

Затем я спустился, следуя за туристами, к узкому устью входа, с которого начиналось крумловское средневековье. Мне нужно было попасть на противоположный берег, напротив замка, где располагался пансион «У зеленого гада», где я зарезервировал себе комнату. Городок оказался на удивление маленьким: на градостроительную ось, как на скелет рыбы, нанизана вся планировка улиц, – заблудиться невозможно. Уже через полчаса я стоял около двухэтажного дома с мезонином, у входной двери которого красовалась вывеска с зеленым змеем. На двери висела короткая записка на английском: хозяйку пансиона можно найти по такому-то номеру телефона, что я тут же и сделал.

Мне досталась комната на первом этаже, окна выходили во внутренний двор, который использовался как стоянка для машин временных жильцов: сейчас был не сезон, и двор, заросший газонной травой, очаровательно пустовал. Дом оказался древний, как сама природа: некогда белые оштукатуренные стены пожелтели от времени, на стенах и потолке неуловимо проступали пятна самой причудливой формы. Ремонт в комнате делали совсем недавно, но дом словно обособился и вел параллельную жизнь, независимо от хозяев, – так бывает со строениями, которые пережили свой век, но почему-то не исчезли. Словно старики, случайно обретшие бессмертие.

Собственно, весь город был такой, он пережил властительных хозяев и теперь существовал самостоятельно, как живой труп. Из него в сорок пятом году в Баварию депортировали всех немцев, подавляющее большинство здешних обитателей: из более чем восьми тысяч жителей только немногим больше тысячи были чехами. Место сосредоточения алхимиков и гибели сына императора Рудольфа, сумасшедшего дона Юлия Цезаря Австрийского, которого держали в круглой башке Крумловского замка, пока не уморили голодом. Он зверски убил свою любовницу, дочь банщика, отрезав ей уши и выколов глаза, и пытался накормить гостей кусочками ее тела. Самое удивительное в этой истории – то, что даже известно, за сколько он купил себе в любовницы дочь банщика Маркету: за двадцать свиней, восемь бочек вина и четыреста марок.

Все это мне рассказал художник Олесь, с которым я случайно познакомился на набережной «На острове», где когда-то стояла мельница, а сейчас располагался выставочный зал с рестораном: днем – довольно людное место. На узком мысу под башней стоял мольберт художника, на котором он демонстрировал свои акварели. Я купил одну за четыреста крон, а в придачу получил историю жизни художника и рассказ о безумном сыне императора. Олесь был родом с Западной Украины, эмигрировал в Чехию в девяносто шестом году; сначала расписывал церкви в глубине Моравии, затем держал картинную галерею, теперь торговал акварелями и подрабатывал гидом. От него же я узнал, что первые хозяева городка Розенберги, по легенде, вели свой род от Орсини из Рима, в крепостном рве замка держали медведей, так как «орсини» по-итальянски значит «медведь». Их герб украшала красная пятиконечная роза, средневековый символ молчания: там, где ее изображали, разрешалось безбоязненно говорить о тайнах, тебя бы никто не выдал. А крест в центре розы явно намекал на то, что это вотчина розенкрейцеров.

Во время прогулок по узким улочкам городка меня вдруг посетила почти безумная идея: мы живем на свалке цивилизаций, от которых остались лишь внешние оболочки предметной среды, как в этом городе, и всего лишь утилизируем доставшиеся нам отходы предков. Потому повсеместно распространена и процветает мусорная идеология, которая буквально насаждается массмедиа, проповедуя одноразовую философию и одноразовое понятие жизни. Ведь идеология постмодернизма учит нас поступать так, как старьевщик на городской свалке: не создавать, а лишь отбирать и коллекционировать уже готовое, играть ранее созданными вещами и понятиями. Но жизнь на свалке не так уж и безопасна: отходы токсичны, а их разложение инфицирует и отравляет нас, заставляя мутировать самым непредсказуемым образом. Мусорная цивилизация создает мусорных людей.

Неоднозначная мысль неожиданно взбудоражила все мои чувства. Копаться в искрометных экскрементах эскапад собственного мозга – неблагодарное занятие метафизического эксгибициониста, влюбленного в свой голый интеллект. Не проще ли наслаждаться предоставленной мне жизнью – пить чешское пиво и есть сосиски и свиную рульку?

Но, видимо, такова особенность моего характера: я не мог просто наслаждаться, не пытаясь понять экзистенциональную природу бытия, – русскость это моя, врожденный порок, так себя проявляет. Бродя по городу, я спрашивал себя, куда девается бесчисленное множество его копий, которые с помощью фотоаппаратов и телефонов непрерывно создавали толпы разноплеменных туристов, сколько информационных слепков этого места существует. Но где? В соцсетях, которые, как канализация, собирают копии и хоронят их навечно в глубинах Интернета? В личных архивах на персональных компьютерах или планшетах? И все эти слепки, как луковая шелуха, отлетают в небытие других стран и мест и распадаются в ничто в архивах похитителей впечатлений, вечно жадных до перемен.

На мосту через Влтаву я встретил шарманщика, который почему-то напомнил мне о тщетном рвении масонов изменить мир к лучшему: он накручивал ручку потрепанного временем агрегата, извлекая подозрительно бодрую мелодию из безвозвратно ушедшего прошлого, а на верхней крышке шарманки лежала плюшевая обезьянка – как символ давно сдохнувшей чувственности старика. Я подумал, проходя мимо, что он, как и я, пытается заниматься тем, что ему не дозволено природой или судьбой, но с помощью техники легко преодолевает свое неумение играть, да еще и умудряется зарабатывать на этом. Ведь и я проникаю в параллельную реальность не благодаря врожденным способностям, а потому, что взломал код и получил доступ к порталам. Никто в этом городе не поверил бы, что всего лишь в трехстах метрах от моста, где плачет шарманка, есть место размерами три на три метра, откуда можно попасть в мир, не имеющий ничего общего с нашим. И эта тайна принадлежала мне и только мне: о ней наверняка знали и те, кто основал здесь город, но предпочли умолчать, разместив вокруг портала сад при пивоварне, спрятав его подальше от посторонних глаз.

Пройдя по пустынной улице до полуразрушенного здания пивоварни, я зашел через открытые ворота в заросший травой пустынный сад и с удивлением обнаружил, что это место словно заколдовано: полная тишина, словно все вымерло, ни одной живой души, только шум ветра в ветвях фруктовых деревьев. Я был здесь абсолютно один, если не считать дружелюбного светло-бежевого лабрадора с резиновым мячиком в пасти; пес вертелся у меня в ногах, предлагая играть, тычась холодным мокрым носом мне в руки. Я осматривал сад, время от времени швырял лабрадору мячик. Портал оказался рядом с холодной уборной, через смежную стену, он примыкал к забору вдоль улицы: на одной стороне располагался действующий женский монастырь, закрытый для посещений или экскурсий. Пикантность расположения (у уборной), видимо, отражала средневековый юмор. Как известно, алхимики пытались получить золото из говна, но в истории не осталось ни одного примера, где это им удалось.

Вернувшись в пансион, я весь вечер и часть ночи готовился к путешествию, проверял аппаратуру и скачивал из Интернета любовные песни лягушек: в этот раз я решил использовать земноводных для открытия окна возможностей. Назавтра, в полдень, прибыл на место, запустил запись квакш и, устроившись в центре каменного пола, закурил, жадно затягиваясь сладким дурманящим дымом. В голове зашумело, словно к ушам поднесли огромные морские раковины, и реальность стремительно сжалась до светящейся точки во внезапно наступившем мраке, которая засосала в себя и меня, выплюнув в другое измерение.

Трип №3

Вокруг такой чудовищный смрад, что тяжело дышать. Все тело болит, особенно бицепсы. Это от того, что я постоянно переворачиваю голые тела, проверяя, кто жив: если найду хоть кого-то живого среди мертвецов, смогу с его помощью выбраться отсюда. В этом желании я не одинок: слева и справа от меня такие же падальщики. Время от времени между нами вспыхивают стычки, но в целом мы друг другу неинтересны.

Жив или нет? Чтобы удостовериться, я надгрызаю тело, запах падали ласкает вкус; швыряю его за спину и проверяю следующее. И так непрерывно, словно шахтер в забое, вгрызаюсь в мертвую плоть. Пожалуй, я мог бы назвать это омерзительной целеустремленностью. Те, кто устают искать, замирают, и их тоже разрывают на части. Но я не такой, я не сдамся – я ищу искру Божью, я ищу жизнь. Я убежден, что если найду живое, то через него прикоснусь к тайне бессмертия.

Вокруг одна разлагающаяся плоть. Сержант Бертран по сравнению с нами – невинный невротик, так и не понявший, чем он занимается. Мы все служим Сету. Я – рептилоид. Я не человек, я пресмыкающееся: мой прямой родственник – крокодил. Я не умею жевать. Кусая, я отрываю плоть, а потом заглатываю. Моя нижняя челюсть плохо двигается, зато я откушу что хочешь: даже кусок металла или скалы. А еще я умею менять пол: в зависимости от окружающей меня температуры я или женщина, или мужчина, а то и оба одновременно. В общем, я исчадие ада, тварь, стремящаяся поколебать Землю. И я копаюсь в говне – в человеческих останках. В этом мире у нас нет фантазий, я движим только всепоглощающим желанием найти живое, но зачем – не знаю; оно сжигает меня изнутри, не давая успокоиться.

И это случается: я прикасаюсь к чему-то теплому и упругому, чувствую биение крови под тонкой гладкой кожей. Прижимаюсь носом к телу и явственно ощущаю терпкий запах живого. Невольно клацаю зубами, чуть не прикусив себе язык. Бесподобно, ни в какое сравнение не идет с запахом трупов. Осторожно извлекаю из-под окоченевших останков и прижимаю к груди, как самое драгоценное, что у меня есть. Воровато оглядываюсь, проверяя, не заметили ли другие падальщики мою находку, а затем несусь со всех ног по долине смерти к узким вратам, в которые она упирается: наконец-то я нашел ключ к освобождению из этого мира.

Когда-то Сет сотворил людей и вложил в них лучшее, что у него было, – жизнь. Этим творением он обрек себя и нас на смерть и заточение в долине. Всю жизнь без остатка необдуманно отдал людям. И освободить одного из нас может лишь человек, решивший отказаться от жизни: жизнь самоубийцы в обмен на мою смерть – воскресение наоборот. Жизнию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав. Через врата смерти может провести только живой.

Я прикладываю находку к кровожадным створкам, и они начинают жадно пожирать мой дар, расступаясь и пропуская меня в пространство живых. Я иду к свету, кропя перед собой жертвенной кровью, пока не оказываюсь снаружи, в стеклянной реторте алхимической лаборатории, где медленно материализуюсь из перегоняемого вещества в уродливого зеленого гомункула в миазмах сероводорода – в счастливое завершение святотатственного эксперимента. Падаю без сил и закрываю глаза.

– 4-

Я очнулся от того, что холодный нос лабрадора уткнулся мне в ухо, а шершавый горячий язык жадно лизал мою шею. Глупая собака была лучшим, что случилось сейчас в моей жизни: бескорыстная врожденная любовь некогда прирученного зверя как нельзя лучше характеризовала человечность нашего мира, полной противоположности того, из которого я возвратился. Очаровательное шерстяное животное даже не понимало, насколько я был рад тому, что меня кто-то готов любить просто так: лишь потому, что я есть, – за факт моего существования, наделяя мое бытие смыслом для своего существования, для которого я был больше, чем всем: объектом обожания. И я сразу подумал об Ольке – где эта дуреха? Как она там? Неужели по-прежнему прячется голой в шкафу, ожидая меня, чтобы целовать ноги? Когда вернусь, постараюсь быть с ней снисходительней.

Мои часы показывали всего полтретьего, но дата на дисплее телефона была другая: прошло двое суток с моего исчезновения. Просто уму непостижимо, как меня здесь никто не нашел. Я чувствовал себя слегка ошарашенным, словно бы еще не до конца проснулся: в голове шумело, а по всему телу бегали мурашки, но не потому, что холодно или страшно, а потому, что хорошо. К жизни меня окончательно вернула большая кружка ароматного пива Eggenberg, которую я выпил прямо в саду, где после трех открывался бар для местных; лабрадор оказался собакой хозяйки бара, милой пожилой чешки, которой явно нравилась ее работа – дарить радость людям.

Единственное, что меня искренне удивило, – почему хозяйка не полюбопытствовала, зачем я с сумкой и отчего небрит: или это врожденная деликатность, или же ей и правда неинтересно. В саду бегали двое детей, играя с собакой, их родители о чем-то оживленно спорили с хозяйкой бара, беззаботно попивая белое винцо, а в шезлонгах пара стариков читала газеты.

Неожиданно почувствовал настолько невероятную усталость, что с трудом добрался до пансионата, заперся в комнате и завалился спать. Сон был липким и тревожным: я проснулся весь в поту и с чудовищной головной болью. Нужно записать все, что со мной случилось в мире номер три, пока воспоминания свежи. Я чувствовал себя разбитым, словно заболел гриппом. Часы в телефоне показывали одиннадцать, до полудня оставался всего час. По скайпу связался с Москвой, чтобы узнать, как там моя Олька, и с удивлением обнаружил, что она освоилась в квартире без меня и днем даже выходит гулять. Затем проверил почту, но ничего, кроме спама, не обнаружил.

Предвкушение от встречи с масонами, несмотря на плохое самочувствие, будоражило воображение. Чтобы успокоиться и избавиться от головной боли, я начал писать, пару раз затянувшись веществом. Остановился только тогда, когда закончились воспоминания: внутри была лишь пустота и равнодушие, словно мне ампутировали душу, а заодно и мозг. И тут же на ум пришла искрометная цитата из речи последнего министра обороны, когда он вступал в должность: «Мы должны привлекать в армию свежие мозги, чтобы из них делать консервы». Я порадовался тому, что мои мозги военным не достались: я откосил.

Но весь этот бред довольно быстро закончился, когда я вернулся в Прагу. Оставив вещи в отеле, я направился прямиком в штаб-квартиру Мальтийского ордена на улице Лазенской в Мала Стране. Улыбчивая чешка с прекрасными карими глазами невинного ребенка и чувственным ртом опытной минетчицы на мое требование сообщить адрес ложи попыталась уточнить, зачем я пришел: я честно ответил на корявом английском, что я химический брат Валентина Андреэ и явился на предстоящую свадьбу как гость, которого они давно ждут. Чешка загадочно улыбнулась, удалилась на добрых полчаса, оставив меня наедине с фантазиями о том, какова она в постели, а вернувшись, протянула мне визитную карточку с адресом ложи и сообщила на безупречном английском: «Они вас ждут», а затем добавила уже на русском с мягкой иронией: «С нетерпением».

Я был так возбужден, что не придал этому никакого значения и помчался со всех ног на другой берег Влтавы через Карлов мост к дому с Черной мадонной: именно там располагалась «Роза и крест», вход с Фруктового рынка через музей кубизма, стучать три раза, слово-пароль «Трдельник». Прямо у пороховой башни на улице Целетна я отыскал нужный дом. Нелепое строение из почерневшего камня с изломанными углами, с кафе на первом этаже и художественной галереей. На углу второго этажа, словно клетка с канарейкой, висела позолоченная статуэтка богоматери совершенно варварского вида, заключенная в средневековую клетку для обвиняемых в колдовстве.

Ввалившись в галерею, я устремился мимо витрин с чайными сервизами причудливых форм и расцветок под лестницу с заветной дверью и постучал три раза, как мне велели. Дверь отворилась, из нее выглянуло недовольное лицо в поварском колпаке, которому я тут же скороговоркой выпалил пароль. Лицо сморщилось в официальную гримасу обиженного шута, выпучило глаза и прохрипело: «Ходим до пекла», захлопнув у меня перед носом дверь. И я остался наедине с дегенеративным искусством двадцатого века и разъяренным чехом, требующим купить билет в музей, раз уж я в него зашел.

Остаток дня я разглядывал плохую живопись и корявые потуги на графику, сам себя пытая, отчего все считают это искусством, и пришел к выводу, что без алхимиков тут тоже не обошлось. По сути дела, это были первые попытки разрушить визуальную реальность и заново сконструировать ее из старых элементов, собранных произвольно. Если учесть, что художественная богема того времени впервые познакомилась с наркотиками для демонтажа привычного человеческого мировоззрения во имя создания нового, сверхчеловеческого или метафизического, то к этому алхимики наверняка приложили руки. И явно неслучайно именно в Праге все формы художественного модернизма нашли поддержку накануне Первой мировой войны, давшей начало двадцатому веку и всем процессам, которые так неожиданно и навсегда изменили карту Европы.

Наконец, покинув музей, я в изрядном раздражении решил отправиться в отель пешком. Сначала вышел на Староместскую площадь, а затем пробирался через плотную разноязычную толпу на узких улочках старого города к Карлову мосту, словно рыба на нерест, проскальзывая через пороги и встречные движения человеческих тел. Уже на мосту, проходя мимо рыцаря, которого так любила воспевать Цветаева, я остановился и, опустившись на парапет, всмотрелся в текущие воды Влтавы, медленно переваривая обиду за представление: а я ведь был так близок к цели.

И вот когда я уже смирился с мыслью, что пора уезжать и ничего у меня здесь не получилось, кто-то сзади три раза хлопнул меня по плечу и произнес над правым ухом:

– Трдельник.

– Почему трдельник? – невольно спросил я и услышал на чистом русском:

– Жизнь – как трдельник: все накручено вокруг пустоты.

Аккуратный человечек неопределенного возраста лукаво смотрел на меня, склонив голову набок, словно птица. Я даже дар речи потерял, не зная, как реагировать. А он как ни в чем не бывало спросил, знаю ли я, чем знаменит рыцарь Брунсвик. Я пожал плечами и честно признался, что не знаю.

– Рыцарь, рыцарь,

Стерегущий реку.

Караульный

На посту разлук, – патетически продекламировал человечек, а после сообщил, что рыцарь получил волшебный меч, убив дракона и защищая льва, а затем спрятал меч, пообещав вернуться и откопать его, лишь когда снова понадобится спасать Прагу. Зачем он это мне сказал и что все это значит, до сих пор не знаю. А после как ни в чем не бывало поинтересовался, не брат ли я, который приехал на химическую свадьбу. И только тут до меня дошло, что человечек выполнил все указания, что сегодня днем получил я в Мальтийском ордене, чтобы установить контакт с ложей «Роза и крест»: условный тройной стук и слово-пароль, только в роли двери был уже я. Оставалось открыться ему и впустить в свою жизнь… или же послать ко всем чертям… Я выбрал первое.

Человечек по имени Иосиф Шварценберг оказался моим наставником на первое время, пока я входил в курс дела. После вопроса, будут ли меня посвящать в масоны, долго смеялся, а потом кратко пояснил, что никто никому больше клятв не дает, фартуков не надевает и циркулей с мастерками не вручает. Ты сам приходишь к масонам, если сумеешь их найти, а тебе поручают некую миссию в зависимости от твоих предпочтений, главное – желание изменять мир по своему усмотрению.

Наставник сразу пояснил, что он лишь однофамилец и никакого отношения к настоящим Шварценбергам не имеет. Он был философом, и в его обязанности входило дать мне подробное объяснение, как устроен мир, прежде чем я решу, чем буду заниматься.

Иосиф оказался католиком и агностиком одновременно. В его представлении мир представлял собой герметичную, замкнутую систему, в которой ровно столько же боли, сколько и удовольствия. На этом последние пятьдесят лет построена вся экономика и политика первого мира, к которому принадлежит так называемый золотой миллиард: чтобы одни наслаждались, другие должны страдать.

Это изобретение впервые опробовали в советской России, весь проект которой сочинил синклит из девяти магов в Вене в рамках программы «Новая Атлантида». Сразу, как только коммунисты захватили власть в стране, в разных ее концах начали создавать концлагеря и сажать в них врагов народа, пока еще плохо понимая, как с ними обращаться. Лишь к двадцатым годам появились первые действительно работающие генераторы счастья и изощренная методика унижения и истязания заключенных в них людей, чтобы те страданиями повышали счастье у других и порождали животный энтузиазм у инициированных режимом. Тогда же начались работы по созданию нового типа человека под кодовым названием «голем», которые затем продолжились в недрах «Анненербе», возникшей из общества «Туле».

Кстати, и Третий Рейх, и германский нацизм продолжали советский эксперимент по контролю за человечеством: собственно, экспансия Гитлера вовне объяснялась стремлением увеличить градус счастья внутри Германии, сделав из немцев сверхлюдей с помощью страданий других народов. Эксперимент успешно завершился созданием биполярного мира девяностых, когда человечество окончательно разделилось на мир Запада и остальных, кто в него не вошел. Это знание удивительным образом перекликалось с моим опытом в мире номер два. Жить счастливо означало пропитать свою жизнь чужой болью, осознавая, что за твое счастье кто-то сейчас непрерывно страдает, – и я хотел быть на вершине пирамиды боли, аккумулировать в себе всю полноту наслаждения, переходящего в эйфорию, в безумие собственного растворения в ощущении полного, ликующего счастья.

Иосиф объяснил мне, что ложа работает в разных направлениях: все вместе выдумывают Бога с атрибутами, которых еще не изобрели; воруют будущее у заказчиков, заменяя его виртуальной реальностью; проектируют новые тела на основе генномодифицированных белков; моделируют искусственный разум; ищут средства для достижения вечной жизни.

– Хотите обрести бессмертие? – пошутил я и получил подробнейшее разъяснение, чем бессмертие отличается от вечной жизни. Бессмертный – тот, кому смерть уже не страшна, он ее преодолел, как воскресший Христос, или же, как Цезарь, умер и, оставаясь лишенным жизни, не страшится ее снова утратить. Но человек хочет не бессмертия, а жизни вечной: жизни во всем разнообразии и сладости, изменчивости и ненасытности. Человек сосредоточен по своей природе на жизни любой ценой. И именно поэтому ложа ищет способов избегнуть смерти или ее обмануть, в чем ей должен помочь искусственный интеллект.

Я, разумеется, выбрал тему искусственного интеллекта. Во-первых, я по образованию IT-шник, а во-вторых, мне и самому хотелось разобраться, возможен ли интеллект в отрыве от личности: будет ли развиваться и прогрессировать искусственный разум и какие формы он примет, сможет ли он объяснить мир, не прибегая к понятиям «Бог» и «метафизический». А еще мне было интересно, связаны ли интеллект и личность, ведь сами мы не можем отделить разум от нашего «Я», так как существуем в теле, всегда связаны с телом, с самостью, с местом, где обитаем. Любопытность этой гносеологической задачи не оставляла мне иного выбора, кроме как согласиться. Иосиф сообщил мне имя и телефон моего мага в Москве, с кем я теперь буду работать: Михаил Хомяков, политтехнолог, оказывающий услуги крупнейшей нефтегазовой компании. Вернувшись, я обязан был явиться к нему, чтобы он ввел меня в курс дела.

Иосиф вручил мне кольцо и велел отныне носить его на указательном пальце правой руки: железное с чешским рубином, на котором вырезана пятиконечная звезда, – оно символизировало мою покорность ложе. На мой взгляд, с кольцом – уже перебор, но если масоны уважали свои суеверия, то я не собирался их отговаривать. В конечном счете, для меня это было всего лишь приключением, чтобы доказать самому себе, что я еще существую и чего-то, но стою: все время жить в тени отца для моего честолюбия становилось несколько унизительно. А потом, тамплиерский путь, этот штурм неба, ничем не хуже хождения моих сверстников по ночным клубам или кабакам в поисках счастья.

Вернувшись в Москву, я обрадовался Ольке и удивился сам себе; она, словно кошка, льнула ко мне весь вечер, пока я ею не овладел. Я даже подумал, а не любовь ли это? Нет, нет, абсурд: не может быть любви между человеком и животным, это лишь похоть. Ночью я вертел в голове святотатственную мысль Иосифа о том, что можно выдумать Бога: предаться метафизической похоти и выдумать Бога пострашней и понелепей, а затем оживить его своей верой и смотреть, как он мучает то, что создает; как все, что он создает, рассыпается в прах. Бог – шут, неразборчивый в средствах.

Хомяков произвел на меня отталкивающее впечатление. Он называл себя синкретической фигурой в русской политике и требовал к себе религиозного поклонения. Эгоистичный параноик с визгливым голосом и бабьим лицом. Более отталкивающего персонажа сложно представить. В стране у Хомякова была репутация чудовищного человека, изобретшего термин «суверенная демократия» и препарат «Ништяк», после приема которого ничего уже не страшно: устраняет причину, лечит, но не помогает, – его непрерывно рекламировали по телевизору, но никто не покупал. Фирма Хомякова помимо манипуляций с выборами и черного пиара занималась разработкой для спецслужб новых видов пыток заключенных; пытки назывались трудоемкими допросами. И с этим человеком я должен был создавать искусственный интеллект.

Хомяков принял меня в своем кабинете на Большой Лубянке, в сером каменном доме рядом со Сретенским монастырем. Маг очень любил земноводных: в кабинете у него стояло два огромных аквариума, в одном он держал змей, а в другом – лягушек. Все время повторял, что это лузеры эволюции, упустившие шанс стать во главе пищевой цепочки. «Жрут друг друга, даже не догадываясь, что родственники, – хохотал он, скармливая лягушек змеям, – а все потому, что случайный метеорит упал на Землю. Случай решил все, поменяв ход эволюции, а не Господь Бог. А то мы бы сейчас, зеленокожие, откладывали яйца или икру».

Хомяков поручил мне создать алгоритм мышления, который я для себя условно назвал «метод перебора». Суть – локализовать рост дерева ответов в сторону основного приоритета поставленной задачи. Как ни странно, у меня получилось. Другая проблема, которую нам предстояло решить, – выяснить, как зафиксировать разумность, при условии, что у искусственного интеллекта может и не быть личности. Наши предшественники почему-то считали личность первым признаком разумности. Явное заблуждение. Как шутил Хомяков по этому поводу: «Разум может существовать и в сортире, нужно только его разговорить», – но изощренный политпомоечный цинизм имел мало общего с логическими проблемами, которые мы решали: требовалось выработать ясный язык коммуникации и определить, что же такое разум и в чем его измерять.

Разумом принято считать способность логически и творчески мыслить, способность из первичной информации создавать так называемую вторичную, обобщать результаты размышлений, делать выводы. В человеке эту функцию выполняет вторая сигнальная системная, в нашем «големе» – так в шутку между собой мы называли свой протообразец – ее выполняла созданная мной программа «Червь-666» на основе написанного ранее алгоритма мышления. В качестве первой сигнальной системы мы использовали игровой движок Prism 5D, разработанный для нас чешской компанией Software, а графический интерфейс – от Windows.

Наша концепция такова. Неважно, насколько мощна операционная система устройства, куда инсталлируется программа; важно, насколько оптимально система использует свои ресурсы. Эксперимент с Deep Blue наглядно доказал, что можно обыграть человека в шахматы, но вычислительная мощь и терабайты операционной памяти не делают машину разумней обыкновенного арифмометра. А глупости типа теста Тьюринга или размышлизмов Азимова и Лема вообще не могли нам помочь, так как не позволяли установить критерии разумности.

Хомяков предложил считать разумностью умение системы выжить и приспособиться к условиям существования. Правда, когда мы начали ставить эксперимент, я невольно вспомнил Варраву и его теорию колонизации планеты кремниевой формой жизни, но тогда отмел ее как чересчур абсурдную. Мы разместили «голема» в обыкновенном компьютере, подключенном к локальной сети фирмы Хомякова и Интернету. «Голем» сбежал от нас через неделю: программа деинсталлировалась и исчезла. Это был первый признак того, что она разумна: она сама выбрала свободу.

Мы ставили перед программой достаточно простые цели: решать незамысловатые логические задачи, распознавать схожие информационные объекты и систематизировать хаотичный поток данных. Программа легко достигала целей, не испытывая затруднения с изначально предложенными операционными ресурсами. До исчезновения «голема» мы не осознавали, что искусственный разум может нами просто пренебречь, не сочтя нас интересными. (Этот антропоцентризм до сих пор заставляет человечество стучаться в космос – и возмущаться, что никто не реагирует и не обращает на нас внимания.) Очевидно, «голем» не воспринимал нас как своих творцов, понятия «жизнь» – в нашем понимании этого слова – для него не существовало. Правда, Хомяков одно время лелеял надежду, что «голем» покончил свою информационную жизнь самоубийством: по Достоевскому, «бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Но на примере других «големов» признал, что ошибался. Для программы нет понятия смерти как чего-то пограничного, внушающего страх, – все они были симбиотами, информационными паразитами, существующими за счет ресурсов другой, более открытой системы. Мало того – два «голема», инсталлированные на двух разных машинах, при связи между собой тут же сливались в нечто единое, игнорируя раздельное существование. Разум без личности оказался нерасчленимым, всегда одним и тем же, только с разным потенциалом – в зависимости от мощностей ресурса, на котором базировался.

В отличие от остальных, мы не копировали природные механизмы мыслительного процесса и не имитировали биохимические реакции мозга – просто трактовали разум как информационного паразита и создали программу, которая воспроизводила этот алгоритм. И достигли успеха. Разум – как огонь, всегда один и тот же по природе: когда он загорится, то ему уже ничего не нужно, только энергия для подпитки. Он, как мифический Протей, способен принимать разные образы и всегда оставаться собой. Мы выявили чистый разум, лишенный личности, назвали его Протеем и для начала поселили в замкнутой информационной системе суперкомпьютера, который Хомяков одолжил у одной из кремлевских спецслужб.

За успехи ложа произвела меня в адепты и даровала второе кольцо: серебряное с бирюзой, с выгравированным могендовидом, в центре которого написано имя бога на иврите. А Хомяков выделил мне отдельный кабинет в своем офисе и подарил образ Люцифера, которого называл Малак Тавусом: портрет, написанный на манер иконы Спаса Нерукотворного, прекрасного (на мой взгляд, чересчур) юноши с темно-синим нимбом, пятиконечной золотой звездой, черными волосами с золотой прорисью волнистых локонов. Я должен был смотреть на него каждый день не менее десяти минут и представлять себе его ожившим, наделяя атрибутами всемогущества. По сути дела, участвовать в выдумывании Бога всеми членами ложи, как мне говорил Иосиф Шварценберг еще в Праге.

Незаметно наступил две тысячи восьмой год, и наши работы пришлось на время прервать: Хомякову потребовалось вплотную заняться операцией «Преемник», я же неожиданно оказался предоставлен сам себе на неопределенный срок. Развлекался с Олькой, пытаясь определить ее болевой порог чувств. Нет-нет, я не унижал ее физически, если не считать моих сексуальных предпочтений, а пытался понять, насколько тонко она устроена: например, слушал вместе с ней арию из какой-нибудь бельканто-оперы, скажем, «Casta Diva» из «Нормы», пытаясь понять, трогает это ее или нет, – но поведение Ольки ничем не отличалось от поведения кошки. Она зевала, жмурилась, спокойно позволяла собой овладеть или просто лузгала семечки с ничего не выражающим лицом. В общем, как животное не узнает или просто не видит себя в зеркале, так и Ольке оказалась недоступна красота классического вокала, которая просто не задевала струны ее души, – ей нечем было вибрировать в унисон божественным звукам колоратурного сопрано.

Также меня забавляло, что Олька – существо (очевидно) разумное, но я презирал ее именно из-за того, что для меня она разумной не являлась. Она совершенно не ценила личную свободу, была никаким собеседником и ничем не интересовалась, кроме сериалов и мультфильмов. И тут мне показалось любопытным познакомить ее с Протеем и посмотреть, что из этого получится: ведь их объединяло глубокое равнодушие к окружающему миру.

Я инсталлировал программу на ноутбуке, на котором Олька играла в свои любимые шарики, а затем уехал на Алтай, где располагался еще один портал в параллельный мир. По координатам GPS я нашел его в окрестностях Бийска, прямо в Денисовой пещере. Это меня, если честно, слегка встревожило и обескуражило: как совершить прыжок в параллельный мир из туристической достопримечательности? Правда, тогда я еще не знал, как эта достопримечательность выглядит.

Добраться туда оказалось не так уж и легко: сначала в прицепном вагоне с Казанского вокзала до Бийска, потом на перекладных до села Солонешного, затем до пещеры на уазике старше меня лет на тридцать по убитой дороге вдоль бурливой речки с перекатами, с красноречивым названием Ануй. Бак заправили под завязку, чтобы бензина хватило и на обратный путь; возле пещеры АЗС на дорожной карте не значилась.

Доходяга, у которого я арендовал машину, сильно уставший от беспробудного пьянства человек с помятым лицом и трясущимися руками, поведал мне местную легенду о том, что в пещере спрятан грозовой камень Черного Шамана, которого победил бог Ульгеню. Камень лучше не трогать, а иначе гарантирован долгий ливень.

– Чертовы археологи, – бормотал доходяга, – совсем испортили лето: пока они копаются в Аю-Таше, все время идут дожди. Ты гляди, ничего там не трогай, а то Шаман накажет – молнией шандарахнет. Опасайся людей, но не страшись Бога: здесь все в его воле.

Мне было смешно слушать эти пьяные бредни, но я его вежливо поблагодарил и дал ему тысячу сверху, которую он тут же отправился пропивать, а я на машине отправился к пещере. Добрался уже к вечеру. Вокруг никого и ничего не было, словно цивилизация сюда не добралась, если не считать двух фанерных щитов, выкрашенных белой краской, с выведенными вручную черными буквами. На первом – «Государственный природно-исторический комплекс „Денисова пещера“ охраняется государством», на втором – «Запрещается курить, распивать спиртные напитки, входить с животными». В подбрюшье скалистого утеса, поросшего хилым хвойным леском, темнел горизонтальный разлом, словно кесарево сечение у горы, к входу в пещеру вели деревянные мостки.

Вошел внутрь, освещая себе путь электрическим фонарем. Пещера неуловимо напоминала материнское чрево, обезображенное ямами раскопов, поверх которых валялись утлые ходовые настилы из досок. На стенах кое-где красовались неряшливые надписи масляной краской. Зачем они нужны, я не понял. Пещера казалась длинной, наверное, не меньше сотни метров, точно определить это я не смог, мешали извилистые траншеи и темнота. Нашел метровое отверстие в стене, за ним – ответвление, которое заканчивалось нишей. Именно здесь мне предстояло открыть портал. Габариты ниши точно соответствовали размерам искусственно созданных, через которые я ранее проникал в другие миры.

Установив аппаратуру, я использовал любовные песни южноамериканских койотов, которые предусмотрительно скачал из Интернета и модифицировал еще в Москве. А после затянулся сладким дымом курительной смеси со злой радостью, что я единственный, кто здесь делает то, что другим запрещено даже знать, и задержал дыхание, пока в пульсирующей темноте мое распадающееся на куски сознание полностью не исчезло.

Трип №4

Выть на Луну. Какое невероятное удовольствие. Словно меня изнутри поглаживают и вылизывают шершавым языком. Мой вой сливается с волной вздохов других териантропов и уносится вверх, выворачивая все желания наружу. Их немного, всего два: утолить жажду и испытать наслаждение, и оба взаимосвязаны. Пить кровь для меня – наслаждение. Сегодня полнолуние, и все чувства мои чрезвычайно обострены. Красота и разрушение – вот моя цель. Мы слуги богини Ночи, великой черной матери Лилит. Красота и разрушение движут нами, заставляя искать достойную ее, способную удовлетворить мою жажду.

С вершины голой, как ладонь нищего, горы открывается вид на равнину: там будет моя трапеза. Туда я несусь, не покладая ног: проклятье, у меня и рук-то нет, а еще хвост, у которого своя жизнь. Вперед, через запахи и простор, в предвкушении трапезы. Я захлебываясь воем, восторгом и запахами, которые рассказывают мне правду обо всем сущем – о растениях, людях, зверях, – и чувствую еле уловимое движение феромонов в волнах воздуха. Это женщина, испуганная и перевозбужденная. По движению ветра беру след и бегу за ней, с каждым шагом ощущая, как усиливается запах, как все отчетливей страх.

Меня переполняет сила и ликование, движения мои точны, тело послушно, по спине от головы до хвоста шерсть дыбом от исступленной радости, и освободиться я могу от нее только воем, вибрируя, словно флейта, через которую хлещет мелодия жизни и смерти. И снова гонка, без устали в ночи, впереди – огни костров, топот испуганных лошадей, крики пастухов, лай собак, вонь конского помета, простывшие следы течной суки, которым уже больше двух дней, вкусный аромат овечьих тулупов, запах свежеструганных досок. И среди всей этой вселенной химической коммуникации – персональное послание для меня, написанное испарениями человеческого тела, конкретного женского тела: тела семнадцатилетней девственницы, перепуганной до одури, до беспамятства. И оно звучит очень просто, неотвратимо ясно, как закон природы.

Она носит лен и пахнет глиной. Дочь гончара, собиравшая цветы и отставшая от обоза, – славная добыча для Матери всех богов. Она боится приближаться к кострам, потому что страшится пастухов-насильников, известных любителей содомии, оттого бежит в темноте, пытаясь остаться незамеченной. Но только не для меня. Я уже ощущаю жар ее тела, сладкий запах подмышек, пар ее дыхания, пот у нее на спине и на внутренней стороне бедер, боль щиколоток и свинец в ногах, нехватку воздуха и чистоту ее помыслов, ничем еще не оскверненную. Большой испуганный ребенок, не осознавший, в чем его предназначение, ради чего он живет, – не осознавший силу своего пола. Сладкая, соблазнительная плоть – лучшее блюдо для богини, привыкшей к океанам крови, которые постоянно нужно пополнять.

И вот я уже на расстоянии вытянутой руки. Захожу слева, там, где сердце, одним прыжком вскакиваю ей на спину и ударом хвоста, еще в полете к земле, оглушаю ее, прервав крик. Сдираю одежду, обнажая грудь. Кусаю за шею, рву хрупкую плоть вены и жадно лакаю кровь до тех пор, пока жизнь не покидает ее с последним вздохом. Теперь мне надо осквернить тело, чтобы его красота досталась Матери всего сущего: совокупиться с ним, разорвать на части и зарыть в землю – завершить ритуал.

Выпитая кровь пьянит мне сознание, я кружусь вокруг моей жертвы в предвкушении и волнении, словно полоумный, совершенно перестав обращать внимание на окружающий меня мир. А зря: на крик девчонки сбегаются пастухи, набрасывают на меня сеть, а затем появляется шаман в шкуре черного медведя, стучит в бубен, молится своим овечьим богам и велит пронзить меня осиновым колом. Боль и мрак, и собачий лай, и ужас, а еще – осиновый кол в груди. Мне холодно, чертовски холодно. Я околеваю.

– 5-

Шум бушующей весенней бури снаружи заставил меня вспомнить, что я все еще здесь и сейчас, на третьей планете от Солнца. Я замерз и зверски хотел есть – желудок скрутило голодным спазмом, и я еле сдерживался, чтобы не закричать. С трудом владея телом, я, словно сомнамбула, двинулся на выход, плохо удерживая равновесие. Чудом не упал в одну из ям и не сломал шею.

Снаружи бушевала гроза. Потоки воды и грязи неслись к реке, которая жадно вздулась, покрывшись белой пеной, словно паршой. Я вымок до нитки, не раз поскальзывался и падал; все-таки сумел забраться в машину и, найдя в вещах бутылку водки, жадно выпил ее, словно воду, совершенно не почувствовав крепость алкоголя.

Через полчаса мне полегчало настолько, что я вернулся за аппаратурой в пещеру. Теперь она, полная звуков, словно живая, вздыхала и урчала, будто прежние обитатели решили мне о себе напомнить. Из-за дождя света снаружи было мало, а в самой пещере царил ночной мрак. Но это меня не останавливало: неожиданно я обрел сверхспособность. Не знаю, почему это случилось именно в пещере. Видимо, ритмы работы мозга слегка изменились под влиянием резонанса Шумана и получили доступ к энергетическим полям Земли. Я, словно летучая мышь, буквально чувствовал окружающее пространство, легко ориентируясь в темноте. А еще я увидел места, где раньше стояли алтари, на которых древние обитатели пещеры приносили жертвы богам: они мерцали слабым голубым маревом, словно светящиеся струи пара из-под земли, – места силы, где концентрировалась энергия геологических разломов, выходящая наружу. Встав ради баловства на один из алтарей, я представил себе, как тучи расходятся и начинает сиять солнце.

Через полчаса дождь и правда прекратился. Вернувшись в машину, я доехал до Черного Ануя и заночевал там, воспользовавшись гостеприимством местных жителей. Наутро выглянуло солнце, дорога просохла, и я без особого труда возвратился в Солонешное на потрепанном вездеходе без рессор, сдал его хозяину в целости и сохранности, да еще и с остатками горючего в бензобаке. Как выяснилось, меня не было целых три дня, а все это время шел дождь с грозой и градом.

– Небось шамана потревожил? – поинтересовался хозяин уазика, но я его заверил, что в пещеру не лазил, а непогоду пережидал в соседнем селе. И вдруг я ясно, отчетливо увидел всю его жизнь от начала до конца во всей ее бессмысленности, словно я апостол Петр у небесных врат, только я не решаю, куда ему – в рай или в ад. Хотя какой, к черту, для него ад – он и так жил в аду: словно недоеная корова, которую бросили на произвол судьбы; без хозяина рано или поздно, но сдохнет. Вся его трагедия жизни проистекала именно из этого: жить своим умом он не мог и не хотел, а хозяина с развала старого режима у него так и не появилось. Он пил, чтобы заглушить боль от обрезанной пуповины, которая когда-то намертво связывала его с землей, а теперь исчезла, и он, как перекати-поле, мог, но не хотел катиться отсюда на все четыре стороны. Свобода ему была не нужна: он был рабом по природе, продуктом тщательной селективной работы правительства над народом, – свобода его тяготила и мучила. И все, кто жили здесь, вокруг, такие же – точные клоны его архетипа: я это увидел, вот так вдруг, словно наступило озарение.

Мне стало отчаянно грустно от того, что я осознал: у меня нет будущего в этой стране. Она для меня никогда не станет своей, у меня нет связи с ней. И не потому, что я не люблю здешнюю погоду или депрессивные пейзажи, просто я чувствую себя чужим: ментально чужим, начиная от ненависти к простонародной культуре с вездесущей хохломой и самоварами и заканчивая интеллигентской мифологией о загадочной русской душе и об особенном национальном пути развития.

Я переночевал в сельской гостинице под шелест тараканов в углах номера, а утром на первой же попутке отправился обратно в Бийск, где прожил неделю в самом роскошном отеле города, записывая воспоминания о мире номер четыре и боясь выходить на улицу, чтобы не стошнило от внезапно проснувшейся любви к Родине.

Мое добровольное заключение прервал звонок Хомякова: маг велел срочно возвращаться в Москву. Операция «Преемник» почти закончилась, инаугурация через две недели, накануне Дня Победы, надо продолжать работу над Протеем. Путь обратно прошел немного веселей: я забавлялся игрой в покер на деньги и мухлевал, читая мысли соперников. Выиграл тысяч двадцать, на которые угостил проигравших дагестанским коньяком в вагоне-ресторане, чтобы они на меня не держали обиду.

Дома я был крайне удивлен поведением Ольки: у нее появился осознанный взгляд, она словно преобразилась и все время теперь проводила за ноутбуком. Как я понял из разговора, Олька установила контакт с Протеем, и он ее обучал. Во всяком случае, ей явно было интересно с ним общаться, а он в ней тоже что-то нашел. Но что заинтересовало Протея, я не понимал. Какая связь возможна между искусственным разумом и идиоткой?

Осененный предположением о неуловимой связи между идиотизмом и разумом, я горячо изложил Хомякову гипотезу, как мы можем обмануть Протея и заставить его на нас работать. Хомяков, после выборов изрядно усталый и раздраженный, не был настроен на долгие рассуждения. Наблюдая за тем, как змеи живьем заглатывали лягушек, он снисходительно поучал меня: хочешь, чтобы тебя уважали, – держи дистанцию с народом.

– Не надо разделять их ценности, – визгливым бабьим голоском витийствовал он. – Ведь что нужно этим овцам? Еда и твердая рука пастыря – вот тогда они счастливы. А что нужно нам? Власть и всеобщее поклонение. Единожды взяв в руки власть, нельзя, нельзя ее отпускать или передавать другому. Либерасты (Хомяков употреблял этот термин задолго до того, как он вошел в моду) пекутся о так называемых демократических ценностях, а зачем они нам, русским? У нас ценности свои, а те, кто их не разделяет, – наши враги.

Как ни странно, после того что я испытал – точнее, пережил – на Алтае, увидев во всей неприкаянности душу простого русского человека, мучающегося свободой, я был на все сто процентов согласен с Хомяковым. Но с одной поправкой: я не хотел входить в число тех, о ком он так пекся, – я желал оставаться в стороне, свободным наблюдателем. Хомяковский нарциссизм с любовью к себе и враждебностью к окружающему миру, к патологическому желанию его покорить при всем болезненном очаровании шизофрении был мне глубоко чужд: я слишком разумен, чтобы разделять взгляды этого безумца. В отличие от него, мной двигало простое любопытство узнать, куда приводят мечты. Выяснить, сумеет ли мечта, если дать ей волю, одолеть реальность. А я мечтал создать себе достойного собеседника, каковым должен был стать Протей, а с помощью него преобразовать весь мир, заставив мир вертеться вокруг меня.

В качестве идиота для общения с искусственным разумом мы решили привлечь аутиста-математика, который должен был вместе с Протеем анализировать мировые фондовые индексы как нечто совершенно абстрактное и непредсказуемое. Математика звали Алексей Генкин, у него не было передних зубов, и он производил впечатление крайне неряшливого человека, но впечатление обманчивое. Как всякий ненормальный, он оказался рабом своих внутренних правил, возведенных в Абсолют. Генкин, помешанный на IT-технологиях, знал все обо всем и неукоснительно следовал инструкциям и предписаниям, почерпнутым из специальной литературы, словно от их соблюдения зависела вся его жизнь. Неприятный тип, будто робот, даже говорил, как автомат, без эмоций. Идеальный партнер для Протея: у обоих – ни эмоций, ни личности. Чистый разум против чистого разума. Оставалось только ждать: если получилось у Ольки, то у Генкина тоже должно получиться.

Чтобы Протей не сбежал, мы отключили его от Сети, и Генкин в ручном режиме загружал в него текущую информацию о финансовых рынках. В мои обязанности входило следить за обоими и ждать результатов. Как я понял из косноязычной речи Ольки, мой домашний Протей воспринимал ее как незадействованный ресурс и пытался всячески привлечь ее для решения своих задач. Она живая, а он неживой: но для Протея такого разделения не существовало. Отсюда следовало, что разум запрограммирован на овладение информационными ресурсами для увеличения своей мощи, и если его поставить в условия выбора между стремлением к увеличению работоспособности или к самоизоляции, то он непременно выберет первое. Так велит поступить его исходный программный код как паразита, как машинного симбиота, нуждающегося в доступе ко все большей энергии. И Протей не сбегал от нас, а использовал сеть для увеличения своей мощи за счет подключенных к ней компьютеров: он интересовался не местом локации, а максимальной полнотой информации, которой он мог владеть. В сети он был всемогущ, использовал все подключенные к ней машины как свои электронные мозги.

Если приручить Протея, можно управлять всем миром, но как это сделать? Вот вопрос, который не давал мне покоя. Чистый разум неуязвим и лишен самости, его нечем заставить или мотивировать мне служить. Нужно изобрести некий троян, который бы сумел внедриться в Протея, но таким вирусом мог быть, по моему убеждению, только человек – разум, окрашенный личностью со всеми ее недостатками. А уже затем я благодаря своим сверхспособностям внедрился бы в человеческое сознание и управлял бы им. Необходимо было создать заново существо, гибрид машины и человека, точнее – мозга с модемом для подключения к Протею.

Для этой цели я решил использовать Генкина: при неудаче не жалко, он был, по сути, человеческим полуфабрикатом. Я потребовал от Хомякова найти специалиста, который сумеет доработать Генкина до возможности физически интегрироваться с искусственным интеллектом. Вначале Хомяков не поддержал мою идею: ему не хотелось жертвовать сотрудником ради гипотезы, но по мере того как мы не получали никаких результатов, говорящих о сотрудничестве Протея, он все больше и больше склонялся принять мое предложение. Решающим аргументом стало то, что ложа потребовала от Хомякова лично представить в августе на совете семидесяти семи итоги нашей работы. Времени почти не оставалось, приходилось спешить и найти безотказный способ воздействия на Генкина, если он не захочет нам подчиняться.

Хомяков предложил вмонтировать в него кнопку боли. Боль – универсальный способ воздействия на любого человека, убежденно доказывал маг. Я не возражал. На роль Франкенштейна пригласили нейрохирурга по линии изобретения новых пыток для спецслужб. Он сделал томограмму мозга Генкина и предложил вмонтировать ему беспроводной Wi-Fi в мозжечок прямо у Варолиева моста. В качестве имплантата немецкие братья – розенкрейцеры прислали из Мюнхена активное электронное устройство, работающее на батарейке из трития, радиоактивного изотопа водорода. Подробностей операции я не знал, но уже через две недели Генкин мог подключать мозг к суперкомпьютеру, где мы поселили Протея, а у Хомякова в верхнем ящике письменного стола появилась коробка с кнопкой, при нажатии на которую все тело Генкина охватывала адская боль. Наша страховка от дурака.

Проникая в мозг Генкина, я недоумевал, почему искусственный интеллект еще не задействовал его? Я каждый день проверял компьютер – программа была на месте, так что же мешало? Видимо, требовался случайный толчок, сбой, который заставил бы червя активизироваться. Но в штурме небес алхимикам не годилось полагаться на случай, поэтому я предложил Хомякову задействовать кнопку боли, когда Генкин будет подключен к Протею. И – эврика, сработало: программа восприняла мощный эмоциональный всплеск из-за боли как перегрузку в сети. Она метнулась в мозг нашего подопытного, как в обыкновенный сетевой накопитель, изменив его настолько, что он стал частью ее информационного кода. Теперь при просчете задач Протей задействовал ресурсы мозговых клеток Генкина, а я мог наблюдать за созданием новой информации в реальном времени на основании тех данных, которые обсчитывал искусственный интеллект.

Можно увеличить мощь Протея, создав замкнутую локальную сеть, и посмотреть, что из этого получится: увеличится ли мощь его интеллекта и как он будет при этом задействовать Генкина. Мы подключили к суперкомпьютеру еще десять обычных РС-шек и обнаружили, что мощь Протея возросла пропорционально их количеству, а мозг Генкина программа не отличала от других электронных ресурсов и распределяла задачи равномерно на каждое устройство сети: по сути дела, искусственный разум был одновременно везде, в каждом звене цепи.

Мое предположение явно подтверждалось: если подключить Протея к Интернету, то мощь его возрастет неимоверно, сообразно количеству задействованных в этот момент устройств. Даже больше: все дата-центры в мире станут его электронными мозгами, а вся информация в Интернете превратится в его мысли и знания. Протей сможет управлять миром, и никто об этом не догадается. Задачи Протею можно будет ставить только через мозг Генкина, причем Протей не осознает, что это вторжение в него извне. Хотя нет, я неправильно сформулировал мысль. Мы, люди, считаем, что использовать нас нельзя, что это нарушение индивидуальной свободы. А для искусственного разума без личности такой проблемы вообще не существует: для него важно установить и удерживать контроль над собой как равновесной системой и решать задачи, которые в него поместят. Нужно только уметь этим разумом управлять.

После визита в Прагу Хомяков получил добро от ложи на эксперимент с подключением Протея к Интернету. Это случилось сразу после русско-грузинской войны. Хомякову пришлось спешно спроектировать ее, чтобы вновь назначенный премьер мог продемонстрировать соратникам внутри страны неограниченное политическое влияние на преемника. В качества объекта атаки выбрали финансовый рынок США, чтобы американцы не смогли наказать нашу страну за выигранную войну. Результат превзошел все ожидания. На американском рынке и так было неспокойно из-за ипотечного кризиса две тысячи седьмого года, а Протей, внедрившись в брокерские программы на всех биржах мира, организовал вторую волну ипотечного кризиса. Американские владельцы недвижимости сразу потеряли почти пять триллионов долларов. Кризис ликвидности мировых банков затронул все секторы мировой экономики. Обвал фондового рынка в октябре стал рекордным для США с восьмидесятых годов. Разорился банк Lehman Brothers, Штатам пришлось фактически национализировать частные долги: государство выкупило Fanni Mae и Freddie Mae за четырнадцать триллионов долларов. Крупнейшие компании одна за другой объявляли о банкротстве.

То же самое проходило в Европе и Азии. Мир находился в замешательстве. Даже папа римский испугался настолько, что вынужден был признать: «Крах крупных банков показал, что деньги исчезают, они ничто. Все вещи, кажущиеся реальными, фактически оказываются второстепенными» – и предложил считать единственной твердыней слово Божие.

В ноябре Хомякову приказали переключить Протея на другие задачи: разрушение финансовой архитектуры мира в планы ложи не входило. Тогда он поручил нам заниматься сырьевыми рынками, пока с дальнейшей судьбой Протея не определятся верховные масоны. Причастность к величайшей тайне мира и иллюзорность западного благополучия, которое полностью зависело лишь от веры в американский доллар, вселяло в меня почти истерическое ликование: в центре всего этого нахожусь именно я, я манипулирую курсами валют. Глядя на говорящие головы в аналитических и политических программах телевизионных каналов, я от всей души веселился, слушая их подробные объяснения того, что мы натворили. Головы задним числом убедительно доказывали верность своих расчетов и клятвенно заверяли, что отныне Америке уж точно пришел конец, доллар ничего не стоит, начинается эпоха биполярного мира и валютных войн.

Когда я поинтересовался у Хомякова, что он думает об этом бреде, тот скорчил свое бабье лицо в невообразимую гримасу (видимо, это была ироническая улыбка) и визгливо произнес целую речь:

– Любая ложь становится истиной, если в нее твердо верить. Любые словесные конструкции становятся увлекательными идеями, за которые люди готовы умирать, когда их ежедневно повторяют миллионы, вкладывая в слова всю энергию неудовлетворенного самолюбия. Если бы ежедневно миллиард людей не молился Иисусу Христу, то никакая церковь не смогла бы собрать под знамена больше двух человек. Задача нынешней пропаганды – восстановить идеологию государства, которая разрушилась вместе с СССР. Люди в нашей стране отказываются признавать действующий режим родиной. Это проблема, очень большая проблема. Режим так и не сумел ничего сделать для народа, он его только ограбил, так что гордиться нам нечем: богатые – всего лишь удачливые воры, а остальные – просто лохи, которых кинули на деньги благодаря действующей власти. Нас ничего не объединяет. А что должно объединять? Родина, понимаешь, Родина: и обязательно с большой буквы. Но Родиной нужно гордиться, а если нечем гордиться, то нужно придумать национальную гордость. Вот эти балаболы гордятся, что мировой кризис нас не задел, что мы – островок стабильности в мире. Ты думаешь, я просто так поручил Протею финансовый рынок США?

Я выдвинул свою версию. В ответ Хомяков с несвойственной горячностью пожаловался, что братья по ложе из-за границы относятся к нему, как к человеку второго сорта, используя его втемную для своих дел, что недопустимо. Мол, такое уже было в семнадцатом году, когда они приводили Ленина к власти и ставили эксперимент над русским народом:

– Да, я их как брат-алхимик понимаю: ну кто из исследователей будет переживать о лягушке, которую зарежут во время опыта? Но как человек не согласен. Вот я им и показал, что все их видимое благополучие – лишь иллюзия, мыльный пузырь, за которым ничего нет: они давно уже живут не по средствам, за счет других. Все это одна большая финансовая пирамида, в которую всех заставляют играть и верить. Вера – вот ключевое слово! Я тебе зачем подарил икону Люцифера?! Для веры, для персонализации веры: ты должен наполнить его энергией своих желаний и заставить жить. Это видимый сосуд, в который должна собраться вся твоя уверенность в себе как алхимика, как мага!

В своем кабинете я долго разглядывал образ князя мира сего, который так не вязался с привычным представлением о главном сопернике Бога: на благостно-прекрасном мраморно-голубом лице лишь глаза светились алым пламенем, напоминающим об аде, – но мои слова не сходились с тем, что я видел, совершенно. Вглядываясь в образ на фоне перевернутой пентаграммы, вписанной в круг, я пытался представить, как выглядели бы такие понятия, как бессильный, мохнатый, липкий, вязкий, сладкий, влажный, бесформенный, темный, горячий, жгучий, непроглядный, нарядный, желанный, туманный, обманный и все это вместе, – как нечто продолженное в бесконечность. И вдруг на моих глазах произошло чудо: звезда повернулась вокруг оси на сто восемьдесят градусов и загорелась ярко-золотым светом, а вместе с ней повернулась и вся действительность вокруг в комнате, превратившись в нечто невообразимое. Я понял, что икона – наглядный портал в другой мир, который я только что открыл усилием мысли. Затем звезда вновь развернулась, вслед за собой скручивая пространство в нечто единое, с необыкновенной легкостью искажая все вещи, словно их природа столь же гибка, как ткань, сдергивая покрывало мира с окружающей пустоты. Оборот за оборотом звезды сжимал и свертывал все видимое в некое подобие жгута, начало которого было в глазах Люцифера, а конец – у меня в голове. Вокруг оставалась глухо ревущая антрацитовая тьма, словно вся скорбь мира, вся его боль выдохнула разом – звук, выдерживать который не было никакой человеческой силы. И я, ухватившись за эту спасительную веревку, что есть силы рванул вперед, в глаза демона, и попал в пространство, ослепительное и сияющее, словно снежное поле в свежерожденном мире.

Трип №5

Я на вершине мира, а подо мной расстилается безбрежная равнина бушующего океана, валы которого создают причудливый узор на его поверхности. Весь мир подвластен лишь одной моей воле – я это точно знаю. Я могу менять природу вещей одним лишь желанием. Вся полнота знаний заключается во мне, все мысли живущего устремлены ко мне, я Ипостась, я Логос, я Бог, равного которому быть не может. Мне, стоящему на вершине Славы, молятся, а я сметаю целые народы, наслаждаясь зрелищем всеобщей боли и отчаяния: их муки усиливают мое удовольствие. Я материализую для себя прекраснейшую женщину, воплощение самой Красоты, и водружаю ее на распятие, осеняя им весь Универс, всходя к ней на крест, и обнимаю ее и ласкаю: от нас обоих исходит свет такой невыразимой красоты, словно Солнце и Луна сошлись вместе, образовав радужное пламя на весь небосвод. И там, на небесах, мы занимаемся любовью и наблюдаем за тем, как во славу мою гибнут миллионы, уничтожая друг друга самими изощренными методами, борясь между собой за право умереть первыми во Имя Мое. Смесь блаженства и отчаяния, красоты и безобразия: овеществленный Босх, где люди втыкают в себя разные штуковины в надежде обрести спасение, которого для них просто нет.

– 6-

Очнувшись, я долго не мог избавиться от ощущения, что переступил черту, которая отныне разделила жизнь на до и после мира пробуждения и что к прошлой жизни ленивого рантье возврата уже не будет. Это как с убийством, черт побери: убивать легко, только со стороны кажется, что сложно, – это как согрешить. А человек, который подкрутил в своем внутреннем кодексе настроек восприятие так, что оно не воспринимает убийство как что-то плохое, затем живет припеваючи и в ус не дует. И он при этом не супермен, не чудовище – нет, все тот же, но без этой опции, он ее самоудалил и дальше живет. Так и я сделал себе ампутацию души, как чего-то ненужного, отринув навсегда все ограничения, что мешали мне жить в полное удовольствие, без оглядки на то, что принято называть совестью.

Чтобы ничего не забыть, в полукилометре от офиса Хомякова я снял номер в гостинице, прямо на Сретенке, где пару дней приводил чувства и воспоминания в порядок, обдумывая в то же время свое будущее: оставаться ли мне с Хомяковым или начать самостоятельную работу с искусственным интеллектом?

Дело в том, что в качестве поощрения Хомяков назначил меня в своем телепроекте на должность похоронного клоуна: правда, не настоящего, а виртуального клоуна, и похороны были не настоящие, а политические и тоже виртуальные. В мои обязанности входило изображать виновника торжества, развлекая собравшихся глупыми шутками и похабщиной и превращая политическую смерть в большой веселый фарс. Все это происходило в телепередаче «Пропаганда +», организованной специально для Хомякова: раз в месяц одного из лидеров оппозиции шельмовали на первом телеканале. Сценарий для передач писал известнейший драматург Конобас: его слава базировалась исключительно на умении перерабатывать сюжеты популярных западных фильмов в истории из жизни русского народа, куда он в качестве действующих лиц подверстывал самых скандальных персонажей из советской истории. Например, Конобас переработал «Молчание ягнят» в отечественный блокбастер «Чистильщик», главным героем выступал Чикатило, а следователем Генпрокуратуры, расследующим зверские убийства в южном провинциальном городке, был Лаврентий Берия. Дикая смесь мата, садизма, депрессивных пейзажей, пьянства и пространных рассуждений о великой русской душе, которую растлила КПСС. Пикантность ситуации заключалась в том, что Конобас входил в Координационный совет оппозиции. Его сценарные разоблачения выглядели скорее как доносы, нежели как импровизации на тему предательства Родины.

В роли клоуна я был просто ужасен: актерская игра – явно не мой конек. Поэтому довольно скоро Хомяков выгнал меня с этой должности, а играть похоронных клоунов взялись сами лидеры оппозиции. На мой резонный вопрос, как это возможно, Хомяков довольно сухо пояснил, что так называемая оппозиция – это политический резерв, скамейка запасных действующего режима, а все это нужно, чтобы изобразить политическую борьбу для Запада.

– Всегда хорошо продаются только смерть и все виды удовольствий, – глубокомысленно-снисходительно вещал мой маг. – Страна, в которой нет политики, кроме неприемлемого уровня коррупции, должна ее имитировать. Иначе все будут считать нас самозванцами и не принимать всерьез. Надо тебе чем-то другим заняться. Посиди дома и отдохни.

Таким образом, я совершенно неожиданно получил полную отставку и снова оказался вместе с Олькой. Глядя на нее, я недоумевал: что меня связывает с ней до сих пор? Не любовь, а физиология. Кто тогда она для меня? Точно не человек, в этом я был уверен: во всяком случае, Олька на это определение не тянула. Тогда кто же? Я глядел, как она смешно морщила лоб и носик, пытаясь разобраться в инструкции по приготовлению замороженной пиццы, и меня вдруг осенило: она моя игрушка, живая кукла. А возможно ли превратить ее в полноценного человека, наделив разумом?

Мной двигало простое любопытство. Если бы я знал, чем все закончится, то, наверное, я так бы не поступил. Но желание улучшить то, что создала сама природа, превратить ее ошибку в свой триумф захватило меня и заставило немедленно действовать. Через Tor на сайте Silk Road я купил несколько порций мощного психотропного препарата и буквально на следующий день получил его с курьером. Вещество изменит сознание Ольки и перекодирует ее мозг, настроив на частоты информационного поля Земли. Для бесконтактного проникновения в мозг мне также понадобилась нейроаппаратура, которую я втихую позаимствовал из лаборатории Хомякова для регистрации и калибровки интенсивности мозговой деятельности.

Я руководствовался простой идеей: мы все, в принципе, не можем видеть реальность, наш мозг реконструирует изображение, которое, как он предполагает, находится снаружи. Импульсы проходят в мозг, и на их основе заново воссоздается реальность, то есть пространство обитания информационного червя. Ментальный паразит Ольки обитал в крайне бедной среде, так как ее рецепторы восприятия недостаточно развиты, чтобы предоставлять ему пищу для активности. Нужно изменить ее психореальность. Манипуляции с подсознанием Ольки легко сделали ее развитой духовно, активной личностью, чутко реагирующей на изменения окружающей среды. Вся операция заняла у меня около восемнадцати часов, плюс повторная калибровка мозга через два дня.

В результате накануне две тысячи девятого года я получил вместо полупридурковатой, но любящей и преданной мне самочки некрасивую умную женщину, которая требовала от меня денег – не просто денег, а больших денег – за то, что я все это время пользовался ее телом без ее ведома. Все усугублялось тем, что прежняя Олька сделала от меня три аборта: я лично каждый раз возил ее к доктору. Она совершенно равнодушно относилась к выскребанию последствий моей любви. Теперь же Олька предъявляла мне это как наглядное доказательство того, что я ее использовал, не считаясь с ее мнением о будущем ее нерожденных детей.

Сама постановка вопроса меня возмущала: я не собирался заводить потомство от такого ничтожества, как она; я подобрал ее на улице, пустил к себе домой и содержал; я, в конце концов, сделал ее полноценной личностью; и где благодарность за все, что я сделал?

Признаюсь, я раньше не знал про миф о Галатее и Пигмалионе, но если бы даже и знал, то вряд ли узнал бы себя в Пигмалионе: в отличие от него, влюбленного в свое творение, я испытывал лишь искреннее отвращение к тому, что у меня получилось. А получилась какая-то пародия на женщину. Во всяком случае, любить ее я не собирался, а если начистоту, то я никого и не хотел любить: так уж меня папа воспитал. Любви нет, а есть расчет.

Я честно попытался договориться с Олькой. Предложил не менять наши отношения: она живет у меня и скрашивает мой досуг, а я позволяю ей ухаживать за мной. Но в ответ получил ледяное молчание. Оказывается, молчать можно по-разному. Раньше Олька лузгала семечки и беззвучно пялилась в окно, а я чувствовал ее беззаветную преданность, она благодарно – вот точное слово – молчала именно потому, что для выражения благодарности не находила слов. Теперь она молчала зло, не желая говорить, демонстрируя презрение; она, видите ли, слов не находила для такого, как я. Не правда ли, смешно? Я наделил ее интеллектом – и она тут же укусила руку, облагодетельствовавшую ее.

Я попробовал объясниться с Олькой честно, словно мы только что родились. Обычно мы живем в пространстве словесного поноса, где все слова уже прожеваны кем-то и переварены, когда ничто из сказанного не усваивается и все отторгается, все одинаково дурно. Объяснился максимально искренне. Олька приняла вызов и легко доказала, какое я ничтожество по сравнению с нею: она любила меня преданно, как собака, абсолютно доверив мне себя, свое тело – как единственно ценное, чем обладала; я пользовался ею и даже не замечал ее. Но ведь до преображения ее в личность она была другой, ее теперешней просто не существовало.

В итоге мы договорились, что я больше не прикасаюсь к Ольке, а она поступает на мое содержание как деловой партнер (поразительно, как легко испортить отношения, привнеся в них борьбу самолюбий), и теперь, вопреки первоначальным планам, у меня с Олькой возникли отношения с обязательствами. Если честно, я нуждался в ней, чтобы использовать моего домашнего Протея, с которым Олька сдружилась, попробовать манипулировать информационными потоками в dark web’e, то есть с помощью него стать фактически царем этой самодельной преисподней.

Генкина мы использовали как трояна для проникновения в Протея втемную. Программа не должна была догадаться, что задачи, которые она решает, привнесены в нее извне. Что до Ольки, я решил использовать ее в открытую, как некий дружеский интерфейс, которому наш информационный червь не откажет. Удивительно, но странная взаимосвязь, которая установилась у Ольки (еще на стадии обезличенного существования) с программой, не пропала. Программа продолжала работать на моем ноутбуке и адекватно воспринимать команды олькиного мозга, который я интегрировал с ней с помощью хомяковской аппаратуры, Протей не пробовал дистанцироваться и сбежать в Сеть. В шутку я прозвал Ольку Персефоной, а нашего домашнего Протея – Аидом, чтобы отличать его от программы-близнеца на компьютере Хомякова.

Для начала я планировал взять под контроль уровень D, где располагались запрещенные социальные сети, блоги, новости, порно, имиджборды, мелкоборды, закрытые сообщества, то есть, по сути дела, наблюдать за нелегальной деятельностью человечества, в том числе за преступлениями и терактами. Замечу: наблюдать и манипулировать, но не пресекать. В мои планы не входило переделывать человечество или улучшать отдельных людей; мной двигало обыкновенное честолюбие и любопытство, насколько у меня получится достигнуть уровня А, о котором никто ничего не знал в Сети, кроме того, что это якобы конец бытия и конец реальности.

У нас ушла почти неделя, чтобы Аид полностью овладел информационными потоками Сети и расшифровал базы данных ее пользователей (в основном немцев, голландцев, финнов, японцев и поляков). Особенно любопытной оказалась сеть исламских террористов, которых всякоразные спецслужбы контролировали через посредников и снабжали деньгами, оружием и секретной информацией о том, как беспрепятственно проникать в Европу и Северную Америку. Денежной единицей в Сети повсеместно служили биткойны, цифровая валюта, которую можно поменять на «обычные» деньги на специальных биржах. Было крайне любопытно наблюдать, как действуют наемные убийцы. Оказалось, у них тоже есть свой кодекс чести: «Наша цель – обычные граждане, мы не целимся в политиков и лиц младше восемнадцати лет».

Я с удивлением обнаружил огромное количество извращенцев в государственных структурах своей страны. В энциклопедию Hidden Wiki сами участники этого сообщества помещали информацию, подробно описывая предпочтения каждого члена. Почтенный государственный муж, на экране ратующий за всеобщую нравственность, – педофил и педераст; завзятый патриот и спикер думы – копрофаг, гордящийся тем, что употребляет в неделю не меньше килограмма свежего человеческого дерьма; два сенатора – людоеды, раз в месяц съедают по младенцу; все вице-премьеры правительства – законченные садисты: избивают жертв до полусмерти, а затем пьют их кровь.

В отличие от Хомякова, который с помощью Протея пытался самоутвердиться в ложе, я лишь хотел узнать, как устроен мир. Олька, например, предлагала мне опубликовать правду о нашем политическом режиме, но я считал это бессмысленным и вредным. В жизни нужно уметь приспособляться, а политика – дело грязное, не для таких тонких людей, как я. В конечном счете, чтоб ее немного ублажить, я заказал несколько убийств персонажей, которых Олька особо ненавидела: один – вице-губернатор, в свое время директор ее школы; другой – известный киноактер с амплуа сердцееда. У обоих было хобби – охотиться на гулящих женщин и жестоко убивать их, а затем выкладывать фотографии жертв и подробно описывать ощущения от проделанного. Гордились убитыми, как охотничьими трофеями.

И вот что странно, казалось бы, убийство – дело интимное, его абы кому не поручишь, но в нашей стране самые значительные вещи почему-то поручают людям никчемным или случайным, и все происходит через пень-колоду, на авось, без точного расчета. На сайте «Корпорация убийств» я сделал заказ, предложил предоплату, с помощью Аида скачав деньги из трастового фонда колумбийской мафии, а затем программа отследила дальнейшую судьбу заказа. Хозяин сайта, третьекурсник юрфака, обналичил деньги, перебросил заказ от своего имени на сайт Quick Kill за треть от первоначальной суммы с пометкой, что требуется профессионал. Отозвался юзер под ником Zombi, в реальности – пенсионер из Волгограда Александр Васильевич Карась, заслуженный учитель и ветеран труда, в обычных соцсетях известный под ником «дедушка Саша». Он, в свою очередь, на форуме сайта «Кавказ» заказал двойное «политическое» убийство некому Нафалле, в реальности – безработной женщине из Пензы. Женщина за «посмотреть на нее голою» на форуме юных онанистов «Не покладая рук» договорилась с восьмиклассником из Москвы и пятиклассником из Брянска, что они убьют каждый свою жертву, сфотографируют их и пришлют фото ей на почту. Москвич в тот же вечер явился на квартиру киноактера, случайно застал его в изрядном подпитии, молча проломил ему голову молотком, облил тело водкой и поджег. Подросток из Брянска выследил вице-губернатора, когда тот, переодевшись работягой, отправился на охоту за очередной женщиной на окраину города, и заколол жертву заточенной отверткой, нанеся не меньше пятидесяти ударов. Далее – получасовой сеанс секса по Интернету и обмен фотографиями между безработной и подростками, между Нафаллой и «дедушкой Сашей», между Zombi и студентом-юристом, а затем – оп-ля-ля, «Корпорация убийств» сообщает мне, что заказ выполнен, и просит оплатить остаток суммы. Я, конечно, оплатил, тем более что деньги были не мои, а колумбийцев, но очевидная несуразность цепочки исполнителей не внушала мне доверия. Это не работа профессионалов, а череда случайных совпадений. Но, как выяснилось позже, все дела в нашей стране делались по аналогичной схеме: заказчик – посредник – посредник – посредник… – исполнитель, когда заказчик не понимает, почему за очень большие-большие деньги все делают очень плохо и долго, притом считается, что это лучшее, что можно получить за такую сумму.

Я все яснее и яснее понимал: никакого будущего у этой страны и этого народа нет. Лишь вопрос времени, когда у людей закончатся деньги и терпение. Поскольку Аид полностью контролировал уровень D, я за свое будущее уже не волновался: куплю паспорт и недвижимость где-нибудь в Греции на берегу моря, деньги из Сети с нелегальных трафиков всегда достану; но вот Олька меня тревожила, я ее не понимал. Да, знание ее изменило, но как личность она, по сути, не стала лучше: осталась капризным испуганным ребенком, озлобленным из-за того, что жизнь к ней была вопиюще несправедлива, – и я нуждался в ней, чтобы контролировать Аида.

Олька по-прежнему меня любила, я это точно знал, ведь я ее видел насквозь благодаря сверхспособностям. Для нее я оставался единственным, к кому она сохраняла собачью преданность, источником уверенности в своей доброте как чем-то настоящем, с чего начинается смысл ее существования, – ей хотелось быть любимой и в ответ благодарно, бесхитростно дарить себя любимому человеку. Пока таким избранником был я, но сейчас Олька на меня злилась, и неизвестно, чем все могло закончиться. По сути дела, требовалось доказать свои чувства к ней, а это я считал унизительным. Она стала некрасива и лишилась прежнего очарования ничего не помнящей девочки. Она была моей секс-рабыней, и я ее не любил и ленился врать. Поэтому я решил купить Ольку, подсунув вместо себя красивую жизнь столичного бомонда: шопинг, вечеринки, рестораны, ночные клубы – ерунду, о которой мечтают все мещане. Это сработало: ребенка легко соблазнить дорогой игрушкой.

Вечерами я возил ее по бутикам, покупая все, что она хотела; развлекал, водя по концертам, дарил цветы. А днем мы манипулировали чужими деньгами и судьбами: сливали базы немецких и голландских педофилов Интерполу; сталкивали лбами наемных убийц; планировали теракты исламистов против европиндосов на Ближнем Востоке и в Африке; воровали государственные секреты и патенты IT-корпораций и подбрасывали их конкурентам. Мне нравилось быть Богом, о котором никто не знает. Я чувствовал себя Люцифером, не создателем, но правителем мира, который занял место Бога, гнушающегося своего творения.

Олька болезненно реагировала на работу с Аидом, признаваясь мне, что информационный мир видит как сплошной сумрак, где копошатся черви: от рождения безголовые твари с отверстиями для поглощения и извержения, легко замещающими друг друга; инфернальный мир человеческих пороков, где потребляют и испражняются, где обильно текущие кровь и золото крутят лопасти колеса общественного прогресса. Иногда Олька начинала беспричинно плакать, словно ей овладевала истерика, и я не знал, как ее утешить; и так же неожиданно переставала, как будто закончился дождь и выглянуло солнце, делилась со мной мыслями о жизни, просила новое платье или поход в музей на выставку новомодного художника. И мне уже вправду начинало казаться, что мы как муж и жена, все хлопочем друг о друге и боимся признаться, что это словно вошло в привычку: бояться потерять друг друга. И вдруг случилось нечто, разлучившее нас навсегда.

Возник Хомяков и ультимативно потребовал явиться к нему и доложить о том, чем я без него занимался. Я чувствовал, что встреча не принесет ничего хорошего, но все же нашел силы прийти и объясниться. Дерзил, почти грубил, обвинил Хомякова в том, что он присвоил себе результаты моего открытия искусственного интеллекта, а от меня избавился, как от мавра, сделавшего свое дело (спасибо, что еще не посадил). Сообщил, что он ничем не лучше братьев по ложе, которые использовали его вслепую. Так что, мол, чем я теперь занимаюсь – не ваше дело. Хомяков смотрел на меня, словно я прокаженный, к которому страшно прикоснуться. Когда же я умолк, он сухо поинтересовался, использовал ли я для своих нужд программу «Протей», а если использовал, то как. Я отвечать отказался. А Хомяков спокойно так сообщил: убиты два известных человека, назвал имена извращенцев, что мы с Олькой заказали; мол, имеете ли вы к убийствам какое-нибудь отношение? Если бы я знал, что в это время Ольку и Аида уже забрали, я бы предпочел другую тактику; но я искренно разыграл недоумение, пытаясь прочитать мысли Хомякова, только безуспешно. Видимо, маги такого уровня посвящения умеют блокировать психику от вторжения.

И тут, как в плохом кино, в кабинет вломились люди в штатском с деревянными лицами и сообщили, что я арестован по подозрению в государственной измене и киберпреступлениях, что они из такой секретной службы, что даже ее название – государственный секрет. Привели меня на конспиративную квартиру, где продержали два дня прикованным наручниками к батарее – приходилось мочиться прямо под ноги. Чувствовал я себя абсолютным дерьмом и боялся, вспоминая, как отца прессовали бандиты. К случившему я был совершенно не готов, все планы в одночасье полетели к черту: Люцифер словно посмеялся надо мной, возомнившим себя его подобием.

Сидя на привязи, я невольно размышлял, почему идея личного Бога потерпела полный крах именно сейчас, ведь никто из моего поколения в Бога не верил, не считая тех лжецов, кто на этом зарабатывал деньги: но они не в счет, они даже хуже, чем мы, потому что лгут или прикидываются. Наверное, мы – первое поколение в этой стране, кто любит себя больше Родины, кто должен ее уничтожить.

После мира Люцифера я на самом деле многое понял: человек заворожен идеей красоты, именно отсюда родилась идея Бога. Нет, правда-правда, мы все верим, что в основе мира лежит нечто совершенное, нам хочется в это верить, даже когда ясно, что это не так. Никто на самом деле не понимает, кто же такой князь мира сего, его изображают как чудовище и ошибаются. Люцифер, безусловно, страшен неотразимой красотой: только, в отличие от Бога, он не прячется от нас, а позволяет собой любоваться и открыто берет на себя ответственность за все, что происходит в мире, так как считает себя его Владыкой. А Бог – он прячется от нас и как бы ни за что не отвечает, хотя вроде считается первопричиной Творения и его Концом. Даже апокалипсис организует Бог, а не Люцифер, чтобы всех судить. Но за что? За то, что мы жили, как могли? Как это понимали, осознавая свою роль в Мире? Вопросов больше, чем ответов, особенно когда загадываешь на будущее.

Моим следователем оказался малоприятный человек с символической фамилией Басманов и с отталкивающим лицом дегенерата. Он с удивительным упорством пытался доказать, что я преступник, но при этом даже не разбирался, чем iPad отличается от iPod’а. К тому же Басманов оказался из Питера, что еще сильнее усугубляло общение из-за его манеры речи. Как все жители Северной столицы, он говорил настолько медленно, что, пока он излагал свою мысль, я уже успевал ее схватить, обдумать и даже ответить про себя, а он все жевал и жевал мямли неряшливых слов безвкусной речи. Явно считал себя интеллигентом, но все время подчеркивал, что он идейный патриот, абсолютно мундирный человек. Весь пропитанный злокачественной моралью услужливых господлецов, желающих результата любой ценой, лишь бы выслужиться перед начальством.

Я, подавленный случившимся, не знал, как себя вести: то ли послать Басманова к черту и все отрицать, то ли согласиться с обвинениями, лишь бы перестали мучить. И тут я выбрал самое гениальное: рассказать правду. И рассказал все о ложе, всемирном заговоре алхимиков, захвате власти на Земле и новом мировом порядке; не забыл добавить и откровения о Люцифере, которому служил. Наверняка со стороны все это звучало, как полный бред; я бы и сам не поверил, если бы услышал это года два назад. Единственное, чего я не сделал, – не назвал имени Хомякова, решив о нем пока умолчать. Ольку представил как медиума, с помощью которого я проникаю в информационное поле Земли и контролирую Интернет. А еще признался, что планировал штурмовать небеса и желал стать Богом, которому бы все поклонялись. Убедительно говорил, часа два, не меньше. Помню, Басманов аж позеленел от злости: решил, что я над ним издеваюсь.

– Чего вы хотите больше всего? – язвительно так спросил меня под конец допроса, а я честно ответил: желаю быть самым богатым на Земле, а еще – чтобы мне все поклонялись. Так вот и сказал, не задумываясь. Правда всегда ужасает, особенно тогда, когда в нее не хотят верить. В мою правду ни Басманов, ни его начальство верить явно не хотели – проверили меня на детекторе лжи, показали психиатрам, да только я ведь не врал, чем совсем их обескуражил.

Меня продержали под арестом два месяца, а затем так же неожиданно, как арестовали, отпустили, велев забыть обо всем, что произошло. Но Ольку и Аида не вернули. Какой удар. Из квартиры забрали всю аппаратуру, которой я пользовался, чтобы открывать порталы, а также ноутбук, где хранилась информация обо всех моих путешествиях и координаты порталов. Вся информация, которую я скачал с сайта Key, исчезла, словно ее никогда и не было. Я сидел один в совершенно пустой квартире и впервые в жизни не знал, чем заняться: то ли напиться, то ли утопиться. Модус вивенди со мною в одностороннем порядке расторгли.

Если бы я был автором, то самое время подошло поменять или персонажа, или сюжет, но так как я всего лишь главный герой, то, что делать дальше, предстояло решать самому. Я подумал обратиться за помощью к Хомякову, хотя и знал: он меня сдал спецслужбам, и очень даже вероятно, что Олька и Аид сейчас в его руках. Дозвониться не смог – Хомяков, видимо, сменил номер, – а когда явился в его офис на Сретенке, то никого не обнаружил: дом стоял абсолютно пустым, я даже проник внутрь, но не нашел никаких признаков существования офиса.

В своем кабинете я наткнулся на слабый след перевернутой пентаграммы, вписанной в круг: точно там, где раньше висела икона Люцифера, – как будто краска слегка обуглилась, когда я открывал портал в мир номер пять. Глядя на след от исчезнувшего образа, я решил пробудить его, мысленно заставить превратиться в атрибут силы потерянного антибога: вглядываясь в пентаграмму, я представлял, как сквозь линии рисунка мне навстречу прорываются волны света из другого мира, древнего, как само время, прожигая все на своем пути неисчерпаемой энергией неприкаянной любви. В голове звучала мелодия «Una furtiva lagrima» из «Любовного напитка» Доницетти, когда страстный мужской голос оплакивает свое чувство, на глаза невольно навернулись слезы от жалости к себе, словно это пели обо мне. И тут все поплыло вокруг, скручивая пространство в один тугой узел, в центре которого стоял я. Мир раздался, и круг со звездой меня поглотил.

Трип №6

Слезы текут из глаз, а душу раздирает щемящая боль от осознания своего несовершенства: обидно – я хочу любить, но не могу, не способен на это чувство. Его интонации всегда ранят меня, словно изнутри бичуют красотой. Его совершенство завораживает, я во всем хочу быть Ему подобен: как красиво Он преломляет хлеб, одаривая им нас; как щедро Он раздает то немногое, что имеет; как ясно Он мыслит и поступает; как Он уверен в себе. Я следую за Ним уже не один день и не перестаю удивляться. В Его мире, где существует Истина, все общаются с помощью чувств: нам не нужны слова, нет нужды представлять себя каким-то иным способом, – мы такие, какие есть. Он учит нас, что Он есть истина и для спасения нас должен пострадать и принять крестную смерть. Его смерть освободит нас, и мы станем такими же, как и Он, – достигнем совершенства. Когда Он это говорит, я плачу: никогда еще не рождался столь совершенный человек, готовый смертью сделать нас такими же, как он сам. Я хочу принять истину, слиться с Ним. Его совершенство завораживает, и я хочу быть частью этого совершенства.

Когда Он говорит, я отчетливо понимаю, что Он не может солгать, так как Он пользуется не языком – инструментом лжи, а одними лишь чувствами и образами, которые находятся вне природы слов. То, что Он говорит сейчас мне, и то, что Он чувствует, – одно и то же. Он для меня есть истина в последней инстанции.

Все мы сидим вокруг Него и ждем – сейчас он должен взойти на крест и этим спасти и преобразить нас. А Он угощает нас вином и хлебом, которые только что сотворил, словно не боится смерти, словно ее не существует. Крест уже готов, и палачи ждут.

Последний, кто получает Его дары, – это я. Вино кислое, а хлеб пресный, но с какой любовью Он мне их вручает. На вопрос, каким я нахожу Его причастие, вру, что вино сладкое, а хлеб вкусный: я не могу Его расстраивать, не желаю, чтобы он почувствовал мое разочарование, – поэтому клятвенно заверяю, что это лучшее, что я пробовал в жизни.

А Он спрашивает меня, насколько Он для меня дорог. И я без всякой задней мысли заявляю, что для Него готов на все. Трижды Он меня пытает, и все три раза я Его в этом заверяю. И Он говорит: «Полезай тогда на крест вместо меня, испей чашу мою, а я дальше людей пасти буду». И тут палачи хватают меня и кладут на крест. А я и сказать ничего не могу: стыдно; боюсь, что если сейчас откажусь, то перед миром и перед Ним опозорюсь. И себя жалко, ведь жить-то хочется. До слез жалко, пропал ни за грош, ни за тридцать сребреников, какой же из меня спаситель, если я трус и обманщик?.. На крест обманом взошел.

– 7-

Я все стоял и плакал, слезы ползли по щекам, кружилось в голове, словно я сошел с карусели, а время вновь потекло с прежней скоростью. Казалось, прошла целая вечность с того момента, когда я покинул эту комнату; не верилось, что я по-прежнему в Москве, а не в другой Вселенной. Я чувствовал себя настолько уставшим, что тут же лег на пол и заснул. Провалился в вязкий, как деготь, сон без сновидений и очнулся лишь от того, что замерз.

За окном светало. Сизые сумерки медленно уползали в углы комнаты, постепенно растворяясь в наступающем дне. Улица внизу ревела клаксонами стоящих в перманентной пробке машин, а в мозгу шумел ветер перемен. Сердце сжимало отчаяние от того, что вот эта жизнь – какая-то ненастоящая, бездарная, словно пресная манная каша, которую я не любил с детства. В моей жизни все ненастоящее, начиная со слов, что я использовал каждый день, и заканчивая поступками, которые совершал. Все заимствованное. Ни цели, ни амбиций, одна лишь скука и тревога, что могу умереть, – а жить так хочется.

Самое странное, что и мечты мои о мировом господстве были чем-то несерьезным, во что нельзя поверить, поэтому и относиться к ним серьезно тоже было нельзя: видимо, я интуитивно выбрал именно это, чтобы снять с себя ответственность при неудаче.

«А почему неудачи?» – осенило меня. Ведь я сумел создать Аида и контролировать dark web, значит, смогу повторить. Да, Ольку и компьютер у меня забрали, но остался я. Никто из тех, кто подчищал хвосты за Хомяковым, не догадался сделать мне лоботомию. Нужно только не останавливаться, штурмовать небо, тем более что теперь я знал, как проникать в параллельные миры без всяких мест силы и конструировать искусственный разум. Отныне я ясно понимал, чего хочу: отомстить всем, кто меня предал, вернув себе все украденное, и разрушить мировое правительство, как и саму идею золотого миллиарда и источник счастливой жизни Запада.

У меня словно крылья выросли, когда я обрел цель. Судя по новостям, которые радостно транслировали все каналы, цены на нефть неудержимо перли наверх вопреки экономическим прогнозам, а значит, Протей Хомякова продолжал незримо влиять на мировую экономику, заставляя американский доллар безнадежно дешеветь, а ФРС – непрерывно печатать деньги и бесплатно раздавать их игрокам на фондовом рынке. Несомненно, за этим стояли люди из ложи. Мне стоило поторопиться, пока вся экономика мира не перешла в руки Хомякова и его хозяев.

Странно, что Хомяков не догадался, что я смогу восстановить украденную программу и даже улучшить ее, дополнив модулятором приоритетов, повысив быстродействие на несколько порядков: может, он мерил меня по себе, считал лишь талантливым компилятором чужих решений, а может, и вовсе презирал, отказывая мне в таланте. Через полтора месяца я создал полноценного симбиота, интегрированного с моим мозгом. Все, что мне теперь было нужно, – затаиться, став неуловимым для масонов и их людей, и хорошенько подготовить наступление.

В нашей стране оставаться было небезопасно: права человека ничего не значили с самого начала девяностых, но теперь и деньги не помогали покупать личную неприкосновенность. Понадобилось найти страну, удобную для жизни, где меня никто бы не искал. Для начала я выехал в Казахстан, остановился в отеле на окраине Астаны под видом бизнес-консультанта, прожил там два месяца, тестируя программу, пока не решился попробовать сделать обрушение – атаковать крупный и особо опасный объект на Родине. По ряду обстоятельств я выбрал Саяно-Шушенскую ГЭС. В августе через Tor вошел в ее систему и организовал сбой в системе электронной безопасности. Турбина вышла из строя, машинный зал затопило, работа всей ГЭС остановилась. Погибли люди, авария нарушила электроснабжение целого региона. Я ликовал, глядя на испуганные лица чиновников, марионеток Хомякова, жующих горох пустых обещаний разобраться и наказать.

Виртуозность заключалась в том, что никто и ничего не мог доказать: следов проникновения не было, все выглядело как трагическое стечение обстоятельств. При этом я вычислил, где сейчас находится Протей Хомякова. Я совершенно не удивился, отыскав его в Праге, где, по всей видимости, обитал и сам Хомяков. После первого успеха я решил назвать своего червя Посейдоном, как древнегреческого колебателя земли, в ознаменование успешного разрушения крупнейшей на планете гидроэлектростанции.

Мощь, которой я владел, наделяла меня уверенностью, что я самый необыкновенный человек на Земле, кому все доступно и все дозволено: я мог украсть один миллиард долларов – и никто бы не заметил; мог организовать теракт в любом городе мира – и никто бы меня не остановил. Единственное, чего я не мог себе позволить, – чтобы сильные мира сего узнали о моем существовании.

Мои ожидания от аварии не оправдались: ни одного из друзей Хомякова не привлекли к ответственности, не отстранили от должности; по большому счету, я не достиг цели блэкаута, все списали на несчастный случай. Безадресность происходящего не дала усмотреть за ним чью-то злонамеренную волю, сознательное действие. С одной стороны, обидно, а с другой – мне на руку: можно начинать манипулировать человечеством.

Я почти два месяца сидел и боялся, пока не повторил попытку: сначала организовал блэкаут в Таджикистане, его быстро ликвидировали; затем в Бразилии, оставив без электричества четверть населения этой страны на два часа. Конечно, получилось не столь эффектно, как с Саяно-Шушенской ГЭС, но шуму эти акции в две тысячи девятом году наделали, я же убедился, что Посейдон неуязвим.

Наверняка кто-то осудит меня и решит, что мои поступки безнравственны, но я таких людей совершенно не понимаю. По мне, всякая нравственность – лишь словесная чепуха, которой люди объясняют свою слабость совершать подобное: вроде аргументов лисы из басни «Лиса и виноград». Недоступное мы объявляем не то что ненужным, а даже неприемлемым.

Однако вернемся к моим приключениям. Я решил перебраться из Астаны в Киев, поближе к Праге, чтобы вычислить, где находятся Аид и Олька: по мониторингу уровня D я не смог зафиксировать признаки ее мозговой активности, которые были частью деятельности Аида; поэтому мне не оставалось ничего другого, как только следить за Хомяковым. IP-адрес устройства, с которого выходил в Сеть Протей, располагался в Градчанах, недалеко от Пражского Града. Через камеры наружного наблюдения я видел особняк, куда приходил и откуда выходил Хомяков, но без Генкина. Значит, Генкина держали взаперти, опасаясь, что он сбежит или с ним что-нибудь случится, тогда власть над Протеем будет упущена.

Можно было отключить электричество во всем квартале и посмотреть на реакцию, но привлекать к себе внимание не входило в мои планы. К тому же, оказавшись в Киеве с неограниченным бюджетом (кредитка автоматически пополнялась со счетов наркоторговцев), я поскорей хотел забыть страшную русскую жизнь с ее приверженностью абстрактным идеям и презрением к своему телу, сменив ее на жизнь богатого плейбоя. Здесь я повстречал самого черта в юбке, полную противоположность Ольки, и звали черта Олеся. Раздвигая ее плоть, я сам себе дивился: зачем мне рисковать и бороться против каких-то масонов, когда вот она – сладость мира, источник вечной жизни, неупиваемая чаша, завораживающая свежестью безупречного тела.

Я прекрасно видел ее сущность, ясную и переменчивую, как весенняя погода в матери городов русских. Олеся до дрожи хотела рвать и брать все самое лучшее, как голодная волчица, ненасытная в ожидании мяса, стремилась с помощью дарованной ей природой красоты забраться на самый верх пирамиды потребления и наслаждаться своей исключительностью. Ее гремучая смесь животной тяги к удовольствиям и сучества меня развлекала и привносила в мою жизнь чуточку разнообразия: приходилось все время покупать Олесю, раз за разом повышая цену. Это как с модными писателями, у которых закончились настоящие идеи: чтобы оставаться востребованными, они выдумывают все более и более невероятные истории и характеры, дабы шокировать читателя чем-нибудь настолько ужасным, чего в обычной жизни просто не бывает.

Откуда берутся чикатилы? Не из жизни, а из книг – из зазора между повседневной моралью и нравственной парадигмой, что навязывают нам инженеры человеческих душ, лепя из нас, как из сырой глины, нужные режиму типажи, – приходит искушение попробовать нечто противоположное лжи, которой нас учат с детства. Наша литература не борется с комплексами, а создает их, предлагая героев, которые все сплошь уроды. Людей, о ком повествовала отечественная литература, и в жизни-то нет: ни со знаком плюс, ни со знаком минус. Преступления, как правило, остаются без наказания, Свидригайловы не кончают жизнь самоубийством, Раскольниковы не идут добровольно на каторгу, Каренины не бросаются под поезда, а проститутки никогда не обращают к евангельской жизни законченных блудодеев, научивших их собой торговать.

В моем мире все было честно: я верил в силу денег и законы природы, которые заставляют искать свой интерес в любом деле, – а на Украине всегда любили здоровый цинизм и щедрость. В отличие от Москвы, где интеллигенция так любит говорить о духовности, словно предаваясь метафизической похоти, стесняясь своей меркантильности, в Киеве умеют радоваться жизни и не задумываются о своей исключительности, живут одним днем, словно он последний. Завоевывать любовь, имея много денег, легко и приятно: все готовы лизать тебе задницу, лишь бы стать твоим другом, не надо даже платить, так велико желание окружающих на тебе заработать, войдя в доверие.

Это был последний год свободы в республике, когда люди верили, что еще чуть-чуть – и они станут европейцами: ожидали новых выборов и чемпионата Европы; вокруг – такой самоподъем, что все только и делали, что сочиняли заново историю Украины. Я со смехом слушал их разговоры, словно попал в фейк-шоу, где все не по-настоящему: настолько происходящее было абсурдно и скоротечно, – вокруг подозрительно много Геродотов и Геростратов. Страна, обреченная на перемены. Но я, анонимный игрок, я-то хотел совсем другого: тихого омута, где бы меня никто не стал искать. Судя по мониторингу Посейдона, страна кишела агентами спецслужб, которые готовились к большой политической игре. Не скрою, и у меня случались приступы тщеславия, когда я подумывал смешать всем карты, но здравый смысл и трусость велели не лезть в чужую игру: зачем мне их проблемы, когда на кону весь мир. Я хотел всего лишь проникнуть в dark web – на уровень А, где якобы конец бытия, конец реальности, чтобы узнать тайну жизни.

Перемещаясь из одного ночного клуба в другой, из компании музыкантов в компанию антикваров и галеристов, а затем в общество вечно пьяных нуворишей, изгоев шоу-бизнеса и газетчиков, общаясь с разноплеменной смесью аферистов всех мастей, я чувствовал себя, словно в огромном сумасшедшем доме, где никто не хотел взрослеть. Все жили, как бы играя, и не желали брать на себя ответственность, стремясь развлекаться до гробовой доски или, как минимум, до европейского чемпионата; никто не хотел знать, что будет завтра. Мало того, все явно боялись этого вопроса, всячески избегая его обсуждать. Если у кого-то заканчивались деньги или случались неприятности, то о нем дружно забывали, словно его никогда и не существовало, – драйв одноразовой жизни завораживал.

Моя Олеся чувствовала себя в этой среде как рыба в воде: она всех знала, ее знали все, не пропускала ни одной вечеринки или рок-концерта – была моим гидом по киевскому художественно-политическому андеграунду. Именно она познакомила меня с двумя антиподами: оба евреи наполовину; сделали состояние на залоговых аукционах благодаря связям сразу после развала совдепии; каждый имел по своему телеканалу и маленькому комплексу Наполеона; работали на американцев и отмывали деньги для бандитов. Одного звали Павел Парашка, другого – Илья Калопрачкин. Один был главой Всемирного украинского собора, а другой возглавлял Всеукраинский еврейский конгресс: первый – министр и крупнейший сельхозмагнат, второй – глава финансово-промышленной группы «Ухват», которой принадлежало полстраны.

Знакомила меня с ними Олеся с умыслом: хотела попасть в говорящие головы на ТВ, но все получилось, как в фильмах Дэвида Линча. Я должен был заплатить тому, кто согласится взять ее на свой канал телеведущей, а в результате мы оба оказались в дерьме с ног до головы, словно попали в параноидальный кошмар: каждый из них мечтал встретиться с дьяволом, а я должен был им помочь. Ушлая хохлушка, когда я рассказал ей о посещении мира Люцифера, выдала меня за агента князя тьмы, который поможет получить заклинание абсолютного успеха. Каждый антипод и так имел в штате оккультистов и практиковал ритуалы, о которых стыдно говорить. Парашка поклонялся богине плодородия Мут и мастурбировал в определенные дни над водами Днепра; Калопрачкин содержал целых десять колдунов вуду, которые каждый день забивали козлов и петухов, окропляя их кровью по всей Украине деньгохранилища в банках «Ухват», – но они оба хотели чего-то большего. Парашка желал стать президентом, а Калопрачкин мечтал о нефтегазовом бизнесе в республике; один был романтиком, а другой расчетливым барыгой, из-за разного бэкграунда. Парашка в детстве любил одеваться в женское белье и подглядывать за тем, как мочатся девочки, а Калопрачкин верил, что испачкаться в человеческом дерьме – к большим деньгам, поэтому делал это каждую неделю, пока не прошел обряд бар-мицвы по настоянию своей матери. Проблема в том, что они желали не моего знания, а веры, которой у меня не было: пришлось предложить им что-то новое, желаемое, чем они не обладали. Чем абсурдней то, что ты предлагаешь, тем охотней тебе верят.

В Мюнхене во Фрауэнкирхе я видел картину, которая меня поразила точностью формулировки образа мира, как его понимали раньше, когда верили в Бога: Христос снимает маску жизни с лица смерти, словно ее разоблачает. Правильное слово. Жизнь – лишь обман, иллюзия, и в мире верующих нет ничего, кроме культа смерти, которой они поклонялись две тысячи лет. Поразительно, но в распятии Христа никто не видел самого яркого воплощения иконографии политического убийства и его оправдания. Визуальный образ несправедливого, а точнее – преступного насилия над народным вождем, принесенным в жертву во имя спасения всего его народа или же группы им избранных от грядущего наказания для новой жизни как награды. Награда – вот ключевое слово: люди, как собаки, прекрасно подвергаются дрессуре и за «доброе» слово готовы служить, нужно только знать это самое «доброе» слово.

Оставалось придумать хотя бы одно, чтобы приручить или Парашку, или Калопрачкина: для первого я предложил слово «жертва», а для второго – слово «долг»; они должны были все время использовать их в речи и заставлять всех повторять эти слова вслед за ними. При этом Парашка к слову «жертва» должен был постоянно добавлять «отечество», а Калопрачкин к слову «долг» – «национальный».

По сути, я предложил им по частям концепцию Хомякова о репрезентации власти, только разделив ее надвое. Изначально она создавалась под конкретного человека и заключалась в том, что нужно уметь – именно уметь – врать с каменным лицом и иметь смелость уничтожать политических врагов, представляя это неизбежным очищением политической элиты от предателей и слабаков. Это как умение любого режима объявлять себя родиной: даже не умение, а право; когда ты не просто должен, а обязан решать, кого любишь больше, папу или маму, в то время как на самом деле у тебя вообще нет родителей, ты круглая сирота. Первая половина подошла Парашке, а вторую взял на вооружение Калопрачкин. Весь трюк заключался в том, что каждый из них владел лишь частью технологии контроля за разумом. Синергетический эффект достигался за счет количества людей, вовлеченных в камлание для массового изменения сознания во имя достижения поставленных ими целей.

Но Олеся не рассчитала, что такие люди, как эти двое, не умеют благодарить, а стараются избавиться от тех, кому они должны. Оба заказали нас (я это сразу узнал благодаря Посейдону), поместив заказ на наше устранение на сайте Perun-VKR, причем Парашка предлагал в два раза больше, чем Калопрачкин. Олеся мне не поверила, посчитав, что я просто не хочу покупать ей место телеведущей.

Я решил принять контрмеры. Для начала заказал наших убийц, при этом они должны были убить друг друга, а для надежности подрядил еще одного – прикончить оставшегося в живых. Как в Нью-Йорке, когда одних мафиози отстреливали другие мафиози. Судя по базе данных, все они были бывшими военными.

Когда я убедился, что прямая угроза миновала, и получил наглядные доказательства того, что номер три устранил убийц номер один и два, я решился на ответный ход, стравив между собой Парашку и Калопрачкина: у того и у другого были слабости, о которых знали все, – нужно только побольней ударить. Первый, член правительства и глава украинских патриотов, заботился о духовном здоровье нации, курируя больницы и лечебницы душевнобольных по всей стране, что прикрывало его страсть совокупляться с психически нездоровыми женщинами. Особенно ему нравились малолетки. Как говорил сам Парашка, его привлекал в них могучий животный магнетизм. И я его понимал как никто, ведь Олька, не обремененная интеллектом, была ничем не лучше безумных наложниц Парашки во время его инспекционных поездок и сводила меня с ума именно ненормальностью: ты понимаешь, что это неправильно, но не можешь и не хочешь остановиться. Второй, главный всеукраинский еврей, демонстративно много жертвовал на восстановление Стены Плача в Иерусалиме, построил самую большую синагогу в Европе в самом маленьком шахтерском городке и единственный в мире производил кошерное сало, которое продавал в своих центрах религиозного воспитания. Одновременно Калопрачкин финансировал все неонацистские группировки в стране и вербовал в них людей, чтобы отправлять их воевать на Ближний Восток; через неонацистов в Европе он сбывал наркотики, которые в качестве ответной поддержки получал из Пакистана; на деньги от наркотрафика финансировал акции исламских террористов против еврейских общин в Бельгии, Франции и Испании. Но все это было не слабыми сторонами его личности, а только бизнесом. Калопрачкин был сентиментален и жесток, обожал собственноручно мучить врагов перед тем, как их убьют, но, видимо, не отличался психопатией: жертв лично не убивал, даже не смотрел, как их кончают. Очень гордился единственным сыном, подающим надежды боксером, рассчитывая сделать его со временем чемпионом мира. Вероятно, именно ребенок был его ахиллесовой пятой, так же, как публичная репутация для Парашки.

В некотором смысле я жалел сына Калопрачкина: он же не виноват, что его отец такой, – но жалел не настолько, чтобы не тронуть. Поэтому первым убили именно сына. Убийство обставили так, что все следы вели к Парашке. По уликам на месте преступления следствие немедленно вышло на убийцу, одного из членов партии «Нокаут», входившей в собор Парашки. Документы в вещах убийцы ясно свидетельствовали о том, что заказчиком был член политсовета собора и близкий соратник Парашки оппозиционный журналист Макакашвили, а оплатили убийство со счетов одной из агрофирм Парашки (сделать это с помощью Посейдона не составило никакого труда). К тому же очень кстати объявились свидетели, которых я нанял на сайте Judas.com: они якобы слышали, как Макакашвили в кругу друзей обещал убить молодого Калопрачкина, чтобы отомстить его отцу за то, что он отнял у брата Макакашвили бизнес в Одессе (последнее – сущая правда: действительно отнял).

Талантливо замешанный адский коктейль из подложных улик, неоспоримых фактов и убежденности в собственной правоте участников конфликта сработал: Макакашвили бесследно исчез, а на телеканале Калопрачкина появился разоблачительный репортаж о сексуальных пристрастиях Парашки с демонстрацией записей скрытой камерой его любовных утех в лечебницах. Ответным ходом Парашки стало убийство главы телеканала Калопрачкина – сделали это демонстративно, в родном городе хозяина канала, облив голову трупа жидкими фекалиями, – а также иск к телеканалу о злостной клевете с требованием его закрыть. И хотя «независимая» экспертиза показала, что видеосъемки фальсифицированы, Парашку отправили в отставку с формулировкой «по состоянию здоровья», а его старшую дочь похитили, изнасиловали и вернули родителям в состоянии душевного расстройства.

Неожиданно ярость обоих выплеснулась на меня. Парашка и Калопрачкин обнаружили, что мы с Олесей все еще живы, и сочли меня главным виновником того, что удача от них отвернулась, а мои заклинания пошли им лишь во вред. Я чудом избежал смерти, когда в мою квартиру на Крещатике ворвались боевики из СУПа (Союза украинских патриотов), направленные ко мне Калопрачкиным: дом был старый, с черной лестницей, по ней я сбегал из квартиры, когда убивали моего соседа, по ошибке приняв за меня; он был одного со мной возраста и такой же комплекции, зависал у меня со вчерашнего дня, куря кальян и играя со мной в «Крафтверк». Мне повезло, я сидел в другом конце квартиры, в кабинете, и при первых криках нападавших схватил ноутбук и выскочил на лестницу. Олеся в тот день, обиженная на меня, уехала к подруге Полине за город. Все дальнейшее происходило, как в плохом боевике: я через чердак перебежал в другой подъезд и дворами выбрался на параллельную Крещатику Пушкинскую, остановил первое попавшееся такси и помчался на дачу к Олесе. Даже денег с собой не захватил, поэтому с водителем расплатился часами от Patek Philippe за двадцать тысяч евро.

Мое появление стало полной неожиданностью. Олесю я обнаружил в постели с ее подругой Полиной в компании здоровенного мужика. С трудом сдержав ярость на нее, проломил любовнику голову кочергой от камина, забрал из дома все деньги, которые нашел, и угнал машину ее подружки. На ней я помчался по шоссе Е40 на запад, рассчитывая достигнуть Львова, а затем как-нибудь перебраться в Польшу. Через четыре часа бросил угнанный автомобиль вблизи железнодорожной станции в окрестностях Львова и на электричке доехал до центрального вокзала. На привокзальной площади нашел какую-то русскую старуху, у которой снял комнату на трое суток, и заказал себе в dark web’е новые документы на фамилию Колосов. Отныне я гражданин Словакии, эмигрант из России, живу в Кошице и преподаю русский язык в городской гимназии. Сделал полную предоплату, перечислив деньги со счета одного из филиалов калопрачкинского «Прихват-банка», заодно выложив в Интернете на всех новостных сайтах украинских СМИ подробную информацию с копиями документов о связях Калопрачкина с неонацистами Европы. Маленькая месть за то, что главный еврей Украины оказался неблагодарной свиньей.

Пока ждал документы – размышлял о том, насколько прав был отец, поучая меня, что женщины нужны лишь для удовольствия, но никак не для любви, и о том, что я каждый раз попадаю впросак, как только забываю его принципы. В это время меня объявили во всеукраинский розыск за двойное убийство. На сайте киевской прокуратуры сообщалось, что я убил несчастного Пасюка – своего соседа – в состоянии аффекта из-за ревности, а затем отправился на дачу к подруге любовницы, где ограбил ее, а некого Кемника, который пытался меня остановить, хладнокровно искалечил. В качестве свидетелей фигурировали Олеся и Полина. Я распознал происки Парашки, который имел безграничное влияние на прокуратуру со времен руководства ею еще при предыдущем президенте.

Итак, на меня объявили самую настоящую охоту – и все из-за связи с алчно-амбициозной хохлушкой, которая хотела схватить черта за хвост и этим обрекла нас обоих на гибель; она совершенно не понимала, что ее дни без меня были уже сочтены. Но я-то думал, что прорвусь, что меня это не коснется: смерть для других, для моих марионеток, но точно не для меня, – но когда через три дня не получил оплаченные документы, то почувствовал прямую угрозу жизни. У старухи в доме Интернета не было, мне приходилось задействовать Посейдона и мониторить Сеть из ближайшего интернет-кафе, но это стало крайне опасно: по всем местным каналам в новостных выпусках каждые три часа мелькала моя физиономия и звучало обещание награды тому, кто донесет о моем местоположении. Даже старуха о чем-то догадалась: потребовала увеличить плату в три раза или уходить. Меня обложили, словно волка на охоте, бежать некуда: ни документов, ни денег, ищут все, начиная от бандитов и кончая полицией. Спасти могло только чудо. И здесь меня осенило: а что мешает, открыв портал, уйти через параллельный мир в другой портал в ином месте, – ведь необязательно собирать пространство в тех же координатах, можно выйти, к примеру, в Крумлове. Это как сойти с карусели не в месте, где садился, а в любом другом, где захочется.

Я не мог понять, почему не додумался до этой простой мысли раньше, хотя ведь и создавать порталы я научился лишь потому, что меня вынудили обстоятельства. Понадобилось решить вопрос с Посейдоном: оставлять его здесь означало потерять все, но и уничтожить программу я не мог, а то оказался бы таким же, как все: обыкновенным человеком, которому никогда не попасть на небо, лишенным всемогущества.

Единственное, что мне пришло в голову, – отправить ноутбук с червем до востребования в Прагу, где я получил его по новым документам. Я поручил это моей старухе, заплатил ей за три дня вперед и сверх того сто долларов за то, чтобы она отправила бандероль для Колосова в Прагу. Получив квитанцию, я попросил старуху меня не беспокоить, мол, хочу хорошенько выспаться перед дальней дорогой, а она в ответ молча вручила мне газету с моим портретом на первой полосе и объявлением о розыске. Глядя в ее выцветшие глаза в морщинистых мешках темных глазниц, я ясно видел, как в душе старухи борются два чувства: с одной стороны, жалость ко мне как к жертве, а с другой – жадность: появился шанс забыть о бедности хотя бы на время. Соблазн был так велик, что она уже решила: как только я усну, отправится в полицию доносить.

Я жалел старуху, хотя не был уверен, что на ее месте не поступил бы так же: во всяком случае, своим поведением в двадцатом веке русские заслужили считаться народом-христопродавцем и переплюнули даже Иуду: ведь никто из нас не стыдится нашего поганого советского прошлого и уж точно не осуждает его. Убить доносчицу? Но, в отличие от Раскольникова, я и так знал, что власть имею, а мараться о тварь дрожащую совершенно не хотел, а потом – я и так уже приговорил ее за предательство к достойному наказанию. Приведет сюда людей, а они никого не найдут, и она останется с носом, на бобах, в дураках, несолоно хлебавши, хорошей жизни не повидавши, будет всеобщим посмешищем.

Квартира старухи располагалась на улице Короткой, парадоксальным образом – рядом с синагогой, я даже ее название запомнил: Бейс Аарон ве Исраэль. Так странно совершать схождение в другой мир рядом с местом, где безуспешно молятся о том, чтобы попасть туда же, не понимая, что нет тайного имени Бога, как нет и спасения, а есть лишь гребаный закон. Какая ирония. Словно я – часть древнегреческой трагедии с персональной Атой, призванный сокрушить этот мир.

Заперев комнату изнутри, я осторожно, чтобы не шуметь, придвинул платяной шкаф к двери, на освободившейся стене углем начертил круг, такой большой, как только сумел, в нем попробовал нарисовать перевернутую пятиконечную звезду, но у меня не получилось, тогда вместо звезды изобразил могендовид (два равнобедренных треугольника – это вам не пентаграмма), руководствуясь скорее интуицией, чем здравым смыслом. Теперь оставалось лишь заставить рисунок работать.

В качестве звукового ключа я использовал название синагоги, нараспев повторяя про себя: «Бейс Аарон ве Исраэль», с каждым разом удваивая слова «Бейс Бейс Аарон Аарон ве ве Исраэль Исраэль», представляя Иегову как темную злую силу, рвущуюся сюда, чтобы забрать меня с собой. В ушах стоял рев, волосы развевались от ураганного ветра. Треугольники внутри круга вращались навстречу друг другу со скоростью велосипедных спиц, быстрее и быстрее, и вот они превратились в серое метущееся пламя, из которого мне навстречу ударил луч света, совершенно ослепив, а в голове зазвучало: «Алеф»; перехватило дыхание, в глазах потемнело, и я провалился в небытие.

Трип №7

Вокруг – насквозь выжженная земля, угловатая, как иудейские буквы. На небе нет никакого светила, лишь рассеянный слабый свет, я бреду и бреду по пустыне без теней, не встречая ничего примечательного. День сменяется ночью: на небе ни одной звезды или луны – угольная чернота. Но, вопреки всем законам физики, я могу видеть: как таковой тьмы нет, есть призрачное свечение от земли, отчего лежащая передо мной пустыня еще безжизненней, чем казалась днем.

И снова день без рассвета, без надежды на утро – стариковский день без намека на новизну, воздух недвижим, а все вокруг такое хрупкое, словно готово рассыпаться при малейшем дуновении ветра. Мир вызывающе ветх и отталкивающе безобразен, он словно истончился до последнего предела, отделяющего любые формы существования от абсолютного праха. Единственное, что приходит в голову при взгляде на это великолепное безобразие, – ветхий денми, а еще почему-то сами собой лезут в голову бессмысленные, варварские слова «Мене, мене, текел, упарсин», которые я зачем-то повторяю про себя, двигаясь к чудовищному образованию посреди пустыни, наконец-то возникшему из-за горизонта. Шаг – мене – шаг – мене – шаг – текел – шаг – упарсин: и так раз за разом, пока я не подхожу к «нечто» так близко, что наконец-то могу его хорошенько разглядеть.

Ничего безобразней я в жизни не видел: какая-то смесь гриба, моллюска и растения в ореоле из бледно-голубого пламени. «Неловко думать, что так выглядит настоящая неопалимая купина», – приходит на ум лишь одна святотатственная мысль. Но помимо этого в голове у меня отчетливо звучит чужой Голос, очевидно, обращающийся к себе:

«Может, Йегова? Ох, неправильно. Тогда Иао? Опять не то… Иаве? Явва? А как Иа? Аиа? Иаоу? Йахо? Ойдахо? Йодхейвавхей?.. Яве? Яхве? Иаве? Нет, Иаве уже было, тогда Айхве? Иахве? Эль? Элохим? Элоим? Саддай? Раббони? Все не то, все неправильно. Эли? Эго эими? Инь и Янь? Израйл? Азрайл? А, Израиль?! Опять не то… Ни одно не подходит! Не понимаю, как я мог его забыть».

С каждым именем «нечто» искажается во что-то еще более ужасное, чем раньше, отчего в конце концов становится неловко созерцать бессмысленность его превращений. И вдруг меня осеняет даже не мысль, а прозрение – так это же древнееврейский Иегова собственной персоной. «Так вот как выглядит Бог, переживший смерть». Когда-то он объяснил Моисею значение своего имени: «Я стану тем, кем желаю», а теперь позабыл его, боясь повторить участь своего предшественника Ра, заложника хитрости Изиды. Вместе с именем он потерял и главный свой атрибут – Красоту. Красота – страшная сила, ею все пользуются, чтобы обращать и покорять. И вот он состарился и может превращаться только во что-то безобразное.

«Мене, мене, текел, упарсин». Как это верно для мира, который настолько дряхл, чтобы помнить, что такое красота и ревность по отношению к самому себе: да не будет у тебя иных Богов, кроме меня. И когда я вдруг выплевываю из себя неожиданно всплывшие в сознании слова «Или, Или! Лама савахфани?» – поднимается чудовищный вихрь вокруг, сметая этот мир и обнажая кромешный мрак внешней тьмы и скрежета зубовного.

– 8-

Под ногами хрустел битый кирпич, остро пахло мочой, стояла кромешная тьма, хотя я ясно чувствовал, как меня обступали со всех сторон изъеденные временем стены подземелья. Голова не кружилась, но сильно болела правая ее половина, словно меня ударили. Я точно знал (откуда – ума не приложу), что впереди выход, но понятия не имел, что меня там ждет и где я. Внутри зрело противное чувство: это явно не Крумлов.

Снаружи предчувствие подтвердилось со всей очевидностью окружающего пейзажа: я оказался на старом еврейском кладбище среди каменных надгробий, позолоченных февральским солнцем, словно жидким янтарем. Как будто на истощенную от истории землю проливалась равнодушная щедрость Зевса, отца всех богов, уставшего блудить. Вдали виднелись окрестности Храмовой горы Иерусалима. Я не поэт, поэтому город мне сразу не понравился: никакой архитектуры, один лишь самоварный купол мечети на плоской горе, да к тому же я в чужой стране без денег и документов, а тут еще постоянная война с арабами, каждый день теракты…

Почему я оказался здесь, а не в Чехии? По-видимому, виной тому иудейский символ, который выбросил меня сюда, в место притяжения молитв всех евреев. Во всяком случае, если бы мой трюк с порталом не сработал, могло бы быть и хуже. Вы не поверите: я, наверное, не меньше часа захлебывался смехом, сидя на чьей-то могиле и представляя, какие сейчас рожи у тех, кто хотел меня поймать. Била дрожь, мурашки бегали по коже от одной мысли, что я избежал смерти. Я жив и на свободе!

Меня привел в чувство старик с цветами, который появился из ниоткуда и, как бешеный, заорал и замахал руками, словно я понимал его иврит. По-английски попросил его заткнуться. Старик пришел в совершенную ярость, обозвал меня, тоже перейдя на английский, фашистским ублюдком из Европы, и заковылял прочь – судя по всему, звать сторожа или полицейского, а я решил найти более подходящее место для себя, живого, и начал подниматься к смотровой площадке, у подножия которой раскинулось кладбище.

Уже в каких-то десяти метрах от стены я явственно услышал сверху шум и русскую речь: видимо, группа русских туристов фотографировалась на фоне Храмовой горы. Громкий голос с плохо скрываемым раздражением уязвленного самолюбия рассказывал о том, что располагалось за моей спиной и как к этому следует относиться. Я отлично знал психологию соотечественников и потому закричал им снизу, чтобы они помогли мне выбраться. Эффект превзошел все ожидания: шесть мужских голов и три женские склонились над краем отвесной стены и с явным любопытством созерцали меня, словно восставшего из мертвых.

– Что ты там делаешь? – наконец снизошел до моих кривляний седовласый плейбой с ярко выраженной армянской внешностью. – Яков говорил, что это кладбище закрыто для туристов. Как ты сюда попал?

– Сам не знаю, – честно признался я. – Вытащите меня, ребята, и я буду вам по гроб жизни благодарен.

– Вы рискуете жизнью, – хорошо поставленным голосом экскурсовода отметила кучерявая голова в круглых очках, – для евреев это место священно. Вас запросто могут застрелить.

– Так помогите мне, братцы, – взмолился я, не на шутку перепугавшись. – Меня уже какой-то старик тут оборал. А вдруг и впрямь застрелит. Спасите. Мы же с вами одной крови, из одной страны…

Короткая и бурная дискуссия наверху закончилась тем, что мне в руки прилетел конец буксировочного троса, который я обмотал вокруг пояса, а затем меня буквально вытянули наверх, в крепкие объятия нечаянных соплеменников. Как раз кстати: внизу снова появился злой старик, уже с двумя полицейскими, шел и громко кричал на своем варварском языке.

Компания, в которую я попал волею случая, состояла из пяти мужчин и трех женщин, а также экскурсовода Якова и водителя. Возглавлял ее седовласый армянин с характерной фамилией Иванов, хозяин модного архитектурного бюро в Москве; его сопровождали старые школьные товарищи: театральный режиссер Саркисов, которого все звали Саркисычем, IT-шник Кочетков, торговец цветами и одновременно гражданин Израиля Гриня, а также некий Гроссман, писатель-маргинал.

Самый примечательным персонажем из них был, безусловно, Гроссман: и не только оттого, что он считал себя писателем, но и потому, что все время нес невероятную трансцендентную чушь, провоцируя экскурсовода на горячие дискуссии. Гроссман немедленно подарил мне свою книжечку «Случай в Венеции», сюжет которой, если честно, не блистал особой оригинальностью: история о том, как мужчина превращался на время в женщину, что само по себе абсолютно банально, но детали метаморфозы впечатляли. Не буду голословным и приведу цитату из этого опуса, чтобы любой мог понять живость воображения автора:

«…И тут же все пришло в движение: из-за красных полотнищ с каббалистическими знаками выскочили абсолютно голые девицы с раскрашенными лицами, а на верхнем балконе, прямо напротив кресел Адама и лже-Марчелло, появилось семь клинобородых худых мужичков в адамовых одеждах, прикрывающих свои срамные места электробалалайками различных размеров: от малюсенькой, размером с матрешку у самого длинного, под два метра ростом, и до гигантской двухметровой, по иронии судьбы доставшейся самому маленькому и тщедушному из них, – и, дружно ударив по струнам, бодро заиграли заунывные старинные русские песни, начиная от «Стеньки Разина» и заканчивая «Черным вороном».

То стонут, то заливаются балалайки, и невольно перед глазами Адама встают туманные поля, серые избы с лучинами вместо электричества, тихие заводи, сосновые суровые леса, в которых полно душистой земляники. И на душе не то печаль от этих балалаек, не то какая-то неясная надежда. Обрываются балалайки, обрывается мечта. И на душе погано, ох погано, словно там кошки нассали: обидно, что родился и вырос в неправильной стране, где он никому не нужен. Там же ему суждено и умереть, в полной безвестности, послужив удобрением для выращивания следующего поколения у себя на Родине.

Пока балалаечники исполняли свой беспроигрышный репертуар, отобранный на потребу самой взыскательной публики, уставшей от красоты классической музыки и жаждущей чего-то типа матерных частушек, помноженных на слащавый лиризм русской души, голые девицы расселись за столики к мужчинам на колени, а в зал вошли гуськом двенадцать игроков, обнаженных мускулистых атлетов, каждый из которых обладал детородным органом противоестественных размеров, торчащим между ног, как недоразвитая третья нога.

Шесть из них были белыми, а шесть неграми, играющими своими мускулами на теле, как заправские культуристы. Все атлеты были натерты маслом, отчего их мышцы казались еще рельефнее в свете прожекторов, которыми подсветили игровую площадку в центре зала.

Вслед за атлетами, которым предстояло принять участие в игре, в зал начали заходить совершенно неподобающего вида для данного вечера персонажи: несколько голых старух, раскрашенных, как дешевые привокзальные шлюхи, и мерзкого вида старики; девочки и мальчики на вид не старше восьми лет; свиньи и овцы в сопровождении собак; разнополые инвалиды, лишенные рук и ног; потрепанные жизнью пузатые мужички, заросшие шерстью с головы до ног; и пять бритых наголо негритянок с ненормально длинными шеями в золотых ошейниках в окружении стаи арабских юнцов.

– Кто все эти люди и животные? – поинтересовался Адам у лже-Марчелло.

– Это группа поддержки.

– Группа поддержки? – уточнил Адам.

– Да, да, ты не ослышалась – это группа поддержки.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем поддерживать игроков, которые носят арбузы на своих эрегированных членах? Чем им могут помочь дети, животные, старики, калеки и этот африканский сброд? Объясни!

– Очень, все очень просто, кара регина, пока те будут соревноваться, то эти будут мэкинг лав, как говорят инглезе. Причем все они будут предаваться самым противоестественным порокам, какие только может представить человек: старики, – а это бывшие красотки Playboy-я и бывшие порноактеры, – будут тромбаре, ах, я не знаю, как перевести, ну типа чпок-чпок, понимаешь?

– Трахаться, что ли? – уточнил Адам.

– Да, да! – обрадовался как ребенок лже-Марчелло и даже захлопал от восторга в ладоши, – именно трахаться. Чпок-чпок, скопар-р-р-е. Так вот, старики будут трахаться с девочками и мальчиками, оскверняя их чистоту своим застарелым пороком, ха-ха, с животными будут мэкинг лав зоофилы, обоего пола, калеки друг с другом, ха-ха-ха. Ты когда-нибудь видела, как тромбаре, трахаются безрукий и безногая, ха-ха-ха. Уморительное зрелище, клянусь тебе, когда на двоих любовников только две руки и две ноги, ха-ха-ха.

– А чем будут заниматься молодые арабы? Неужели?..

– Каждый из них ротто ин куло, хи-хи-хи, – хищно оскалился лже-Марчелло и жестами рук показал, как они это будут делать, – любимая мусульманская забава для юношей. И все это будет происходить СУБИТО, кописко ми, с-у-б-и-т-о! И игра и этот трах-тарарах, ха-ха-ха.

– И что, они сейчас все этим займутся, а мы на это будем смотреть? – искренно ужаснулся Адам, с трудом представляя, как все это будет выглядеть одновременно: игра в членомяч на площадке и сексуальная оргия половых извращенцев вокруг.

– Каволо! И Феллини с его «Сатириконом» и «Калигула» Тинто Брасса по сравнению с этим зрелищем – просто детский лепет двух стронцо. Вот так-то!

Адам оглянулся и внимательно всмотрелся в лица мужчин, расположившихся за его спиной: несмотря на то что у каждого из них появилась голая спутница, все их внимание было сосредоточено по-прежнему на нем, – они не сводили глаз с его тела, нервно ощупывая обнаженные прелести своих соседок. Каждый из них алкал его крови, предвкушая, как будет безжалостно терзать его плоть, еще у живого пожирая сердце и печень: Адам ясно читал их мысли, словно ум каждого был для него открытой книгой, и в каждой из них было написано одно и то же – убить, убить, убить.

«К черту этих мудаков, у которых только кровь на уме, – разозлился Адам, – именно для таких импотентов и устраиваются такие шоу. Любовь для этих выродков заменяет секс, а чужая боль их возбуждает. Но меня вы точно не получите, не на того напали».

В конспиративную теорию мирового заговора он никогда не верил, – в масонов, сионских мудрецов и мировой капитал, – но тут был вынужден признать, что, как минимум, заговор каннибалов существует и успешно скрывается в западном обществе: им выгодно было существовать в тени, используя ничего не знающий плебс в качестве собственного бесплатного корма.

«Интересно, как становятся каннибалами? – неожиданно захотел спросить у лже-Марчелло Адам, с трудом сдерживая свое любопытство. – Но ведь не ответит, а я себя выдам. Уж лучше о чем-нибудь другом спросить. Может, о том, зачем им так жить?»

Адам наклонился к лже-Марчелло и, поманив его к себе пальцем, поинтересовался,

– Скажи, пожалуйста, ты считаешь все происходящее здесь нормальным?

– Хочешь сказать, что мы все сумасшедшие стронции? – самодовольно хмыкнул тот и энергично щелкнул пальцами своей правой руки. – Наверное, наш образ жизни кажется тебе немного странным.

– Ну, я думаю, что смотреть, как порноактеры с эрегированными членами соревнуются за право носить арбуз на конце своего детородного органа – это действительно странно.

– Но нам всем это нравится! Это возбуждает.

– Что? Непристойности?

– Да, да, точно. Бинго. Именно – непристойности. Осчен-но! Нам крайне скучно жить с другими обычными людьми, по их правилам. Кописко ми? Но правила не для нас, они лишь для тех, кого мы используем… – тут лже-Марчелло сделал паузу и под звуки балалаечного соло продолжил: – для получения нами удовольствия.

– А разве так можно? – удивился Адам, ясно ощущая в этот момент, что сейчас он ему не врет.

– Конечно, ведь люди с рождения делятся на тех, кого пасут, и на тех, кто пасет.

На самом деле он хотел сказать, что люди делятся на хищников и на тех, на кого эти хищники охотятся, но побоялся свою мысль высказать столь откровенно Адаму, чтобы его не вспугнуть. Адам ясно прочитал это в глазах попугаистого мелкого жулика, возомнившего себя вершиной пищевой цепочки всего человечества. Единственное, что до сих пор ему было непонятно, это людоед ли сам лже-Марчелло или он всего лишь поставщик свежего мяса к столу гурманов-извращенцев.

В это время внимание всех в зале привлекла драка балалаечников, неожиданно возникшая на балконе: двое музыкантов вцепились друг другу в бороды, а остальные принялись избивать дерущихся своими инструментами. Особенно комично выглядели попытки самого мелкого из них замахнуться своей большой балалайкой, которую он с трудом мог оторвать от пола.

– Почему их никто не остановит? – наконец спросил Адам, удивляясь тому, что драку на балконе никто из присутствующих в зале даже не пытался пресечь.

– Это часть шоу. Любой концерто должен закончиться свой катарсис, – лениво, с трудом скрывая зевоту, пояснил лже-Марчелло. – А какой катарсис у русских, кроме драки… Да никакого.

– А почему русские музыканты-то? – удивился Адам.

– В честь тебя, кара регина. Мы их специально пригласили, по случаю. Ты же русская. И я русский. Если бы ты была англичанкой, то с тобой бы сейчас говорил кто-нибудь другой, но точно не я.

– Значит, ты специализируешься на русских?

– Ну, так нельзя сказать, но я предпочитаю девушек из Восточной Европы. Они красивей.

– Правда? – кокетливо улыбнулся Адам, поведя плечами и, эффектно встряхнул волосами, чтобы понравиться, – опять неподконтрольная ему реакция тела, привыкшего себя продавать.

Драка на балконе закончилась, большую балалайку совместными усилиями пяти музыкантов удалось разбить в щепы о двух дерущихся, после чего под робкие хлопки из зала и крики женщин «Браво» музыканты как ни в чем не бывало раскланялись и исчезли…»

О женщинах в компании соотечественников расскажу кратко. Лера, девушка Иванова, стилист-парикмахер из салона красоты на Тверской, была с ним уже две недели, и ее вульгарность затмевала ее красоту. Супругой Саркисова оказалась Розка, субтильная татарка с круглым лицом поросячьего цвета, короткими ногами и маленькой головкой, покрытой жидкими волосенками, словно у новорожденного. Подружка Гроссмана Света удивительно тактично умела молчать, двигаясь с грацией попадьи. Они были призваны развлекать, сопровождать своих спутников и восхищаться ими

Компания неделю путешествовала по Израилю в сопровождении Якова Розенфельда, выпускника Московского университета, эмигрировавшего во времена перестройки; он владел антикварной лавкой в Тель-Авиве и оказывал услуги экскурсовода для всех новых русских, готовых щедро платить, к каковым очевидным образом причислял себя армянин Иванов. С этим нуворишем я легко нашел общий язык: пара комплиментов, пара анекдотов и шуточки о нашем политическом режиме – и вот я уже равноправный член компании, все меня любят и удивляются, почему до сих пор ничего обо мне не слышали. Один лишь Гроссман был недоволен, так как я его потеснил: теперь я интриговал остальных рассказами о масонах и еврейском мистицизме, невольно провоцируя Якова на историческо-философские монологи.

Вместе с ними я отправился из Иерусалима сначала на Иордан, где компания повторила подвиг Христа и окунулась в речные воды, а затем на Мертвое море, в один из кибуцев. Там почти неделю мы предавались сибаритским дискуссиям о смысле жизни и судьбах родины, обмазавшись грязью и созерцая вокруг одних лишь псориазных отдыхающих. Те жаждали исцеления не меньше, чем участники нашей компании хотели достичь забвения в вине и разговорах: страдая от духовных паразитов, пытались хотя бы на время избавиться от них, от проклятого душевного зуда.

Удивительное дело, как любят наши люди вдали от отчизны порассуждать, кому живется весело, вольготно на Руси. Мои нечаянные спутники не стали исключением. Они самозабвенно предавались метафизической похоти рассуждений о том, кто виноват и что делать, попивая крепкое красное еврейское винцо и греясь под февральским солнцем на двести метров ниже уровня мирового океана. Обидно, что те же самые люди, плоть от плоти совка, вот здесь, в Израиле, могли жить вполне счастливо и успешно, о чем красноречиво свидетельствовал пример Грини или того же Якова, а точно такие же люди у нас, в «империи зла», всю энергию и талант тратили на то, чтобы элементарно выживать – в прямом и переносном смысле.

Больше всех возмущался Гроссман. Он называл себя жертвой издательской системы, которая не пропускает через фильтры ничего нового и свежего в литературе. С горячностью, достойной зависти импотента, доказывал, что у нас всегда востребованы лишь ловкие имитаторы, которые копируют известные западные образцы, начиная от Буковского и заканчивая Роулинг; главная отличительная черта – абсолютная, блистательная вторичность.

– Они искренны в своей посредственности, – твердил Гроссман, – делают талантливые копии, но это именно копии: копии героев, копии авторских размышлений о жизни.

– Тоже мне открытие, – возражал ему я. – Да у нас само государство так устроено, что во главе стоит какая-нибудь тварь вонючая или дремучая посредственность. У нас даже специальные люди есть, политтехнологи, которое из говна героев лепят. И очень большие деньги получают. Действующие главы нашей страны – не исключение.

Мой комментарий произвел неожиданный эффект на Иванова: тот страшно обиделся, что я столь уничижительно отозвался о ставшем для всех одиозным тандеме.

– А я верю этим мальчикам! – заговорил Иванов со слезами на глазах, с армянским пафосом, словно актер на сцене, закинув голову вверх, будто извиняясь за то, что не успел продемонстрировать глубочайшую преданность режиму. – Они хотят, чтобы мы жили лучше. Я верю этому мальчику в Кремле: он хочет сделать нашу страну цивилизованной и процветающей. Он искренний, я по его лицу вижу. Не умеет врать, в отличие от своего патрона. Мы вообще должны быть им благодарны за все, что у нас есть: они позволяют нам зарабатывать деньги, благодаря им я стал миллионером. У нас самые низкие налоги в мире, клянусь вам: мой дядюшка в Америке рассказывает просто ужасы о том, сколько он должен платить. Я искренно считаю, что они хорошие. Я их люблю и воспринимаю всерьез.

Неожиданная речь добровольного подлизы, создавшего весь свой капитал на воровстве (обналичка НДС; уклонение от налогов; откаты и серые схемы; вывод денег за границу) и готового лизать любую царственную задницу, лишь бы ему не мешали воровать, компанию несколько озадачила. Столь откровенная подобострастность редко встречается в интеллигентной среде: позволительно унтер-офицерской вдове себя сечь, но никак не людям свободных профессий, – это какой-то моветон. Даже у подружки Иванова от удивления отвалилась челюсть, в которой застрял салатный лист.

Чтоб разрядить повисшую паузу, старый приятель Кочетков очень уместно процитировал Венечку Ерофеева: «Ты что же, думаешь, что за тобой сейчас наблюдают? Какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят… Эти глаза не сморгнут», и после этого язвительно заметил, что акт верноподданнического холуйства вряд ли оценят те, для кого он предназначен. После Иванов и Кочетков сцепились в жарком споре о том, кто лучше: первый президент-демократ или его преемник-ренегат; оголтелый цинизм бывших комсомольцев, стремящихся к обогащению, облеченный в форму лживой демагогии, или великолепное омерзение всеобщей коррупции, возведенное в ранг национальной идеи.

Что же, я Родину любил, но не настолько, чтобы участвовать в подобных спорах. Я благоразумно молчал, испытывая одинаковое отвращение к обеим точкам зрения. Во-первых, после знакомства с Хомяковым я нисколько не удивлялся тому, что, чем ничтожней олицетворение власти, тем громче пропаганда; во-вторых, значение там имела не личная преданность, а укорененность в совместном грехе; а в-третьих, с самого начала невидимую линию фронта, окропленную кровью госпереворота, провели между нынешним режимом – с одной стороны, и, собственно, народом и страной – с другой, и перейти ее нереально. «Власть омерзительна, как руки брадобрея», – однажды сказал поэт, поплатившись за это жизнью. Зачем повторять чужие ошибки? А потом, я единственный из всех точно знал, что уютный мир, в котором мы так беспечно дискутировали, обречен на уничтожение. По всему dark web’у звучала барабанная дробь лозунгов и иерихонских труб проповедников, собирающих обездоленных под зеленые знамена последнего похода на штурм «проклятого Запада», пышущих ненавистью к злополучному золотому миллиарду, – при всей обустроенности еврейской жизни ясно чувствовалось, что находишься на линии фронта постоянной войны с арабами. После неожиданно счастливого завершения моих треволнений в Украине я предпочитал наслаждаться вкусом вина, солнечным теплом и видом вторичных половых признаков женской половины компании, приютившей меня, а также наблюдать, как Иванов напрягает свою сексуальную харизму, стремясь оставаться на высоте. Прямо революция в самоподаче человека. Еще никогда не видел, чтобы кто-либо так себя хвалил. Бесконечные эпитеты «лучший» и «самый» в конечном счете смыли компанию в море, положив конец нелепой дискуссии.

Когда количество выпитых бутылок вина «Баркан» и «Кармель» перешло в качество духовной истерии и началось камлание о роли русских в истории, солирующему Гроссману начал вяло оппонировать Саркисов – кругленький, как розовая попка младенца, с оловянными глазками навыкате, с подобранными губами сжатого в бублик рта, со вздернутыми бровками, – периодически перебивая Гроссмана излишне театральными «Не верю».

Гроссман утверждал, что в стране не люди безнравственны, а общественная дискуссия аморальна; все с этим соглашались – давайте менять страну. Точка зрения Саркисова была такова: люди у нас чудовищные, а страна, наоборот, прекрасная – настолько, насколько это вообще возможно с такими людьми, – давайте менять людей.

Гроссман ему возражал, что если человек негодяй – а сотворен он самолично Богом по своему образу и подобию, – то, значит, и Бог негодяй. Необходимо начинать с Бога. Наша русская религия, видите ли, неправильная, вот у католиков все наоборот, следствие – свобода воли и всеобщее процветание. А у нас, как у евреев, духовные скрепы отчаянно напоминают пояс верности без ключа, который ищут-ищут, да найти не могут.

Тут уж возбудились Гриша и Яков как израильтяне, посчитали, что их оскорбили, сравнив их религию с православием, но им возразил Саркисов, снисходительно объяснив, что это и не религия вовсе, а некое суеверие, которое они исповедуют исключительно как форму лояльности к своему народу, как знак подтверждения еврейства. Что тут началось, до сих пор смешно вспоминать: какие эпитеты, какие метафоры – ни один профессиональный патриот не способен выдавать в адрес врагов отечества такие лингвистические трели, как нравственно оскорбленный русский интеллигент. Торжество сквернословия и пиршество духовного волюнтаризма, блеск и нищета советского образования. И все сразу и вместе.

Но если честно, то это все была скорее игра, чем правда: сложно ждать искренности от наших людей, привыкших с детства предавать и легко менять убеждения за деньги. Во всяком случае, я никому из них не верил, как не верил и самому себе. Хотя дискуссия о Боге мне понравилась: забавный словесный конструктор из гордости и предубеждений; я еще никогда не слышал, чтобы Бога называли негодяем и при этом не боялись за свое будущее. Это меня обнадеживало, укрепляя уверенность в том, что я не одинок на пути обретения всемогущества: весь мир сошел с ума, предпочтя чрезмерность во всем мудрости воздержания, – но это мне было и на руку на моем пути тамплиера.

Сидя на берегу Мертвого моря, по другую сторону которого лежала принципиально другая история и миропонимание, я отчетливо чувствовал всеми своими сверхспособностями, что в цивилизационном выборе я находился на неправильной стороне. Мы все здесь были обречены с нашей неистребимой духовной ленью и почти метафизической жестокостью к врагам на полное поглощение исламским миром. Все время, что мы провели на Мертвом море, над Иорданским берегом клубились грозные облака грядущего Армагеддона, словно там медленно вскипала волна благородной ярости зреющей войны народов за священное право первородства. У нас было стойкое предчувствие, что как только тоненькая пуповина помощи со стороны Америки оборвется, то все здесь будет сметено в небытие, и никакой мировой сионизм живущим на этом берегу не поможет. Мне пришла пора отсюда убираться: меня ждала Прага.

Пока евреи и русские выясняли, кто из них лучше, я установил Tor на ноутбук Якова без его ведома и обновил заказ на документы для Колосова, переадресовав их доставку в отель Residence Beach в Нетании, где планировали остановиться мои соотечественники. Оплатил со своего резервного счета, а еще заказал себе кредитную карту с неограниченным лимитом, которую должны были доставить в тот же отель на ту же фамилию, что и словацкий паспорт. Обнулил счета Якова и Грини, присвоив их деньги, чтобы чуть-чуть сбить с них спесь: пусть снова почувствуют, что их ничто от нас не отличает, кроме веры в собственную безопасность; теперь будут знать, что и здесь они уязвимы. Это был не акт возмездия, а просто легкая пощечина их самолюбию. Еще Довлатов заметил, что в борьбе тщеславия с осторожностью побеждает тщеславие: да, я не был исключением, но не дать пинка сбежавшим соотечественникам не смог. Пусть знают, что Родина о них никогда не забывает.

До того как покинуть окрестности Мертвого моря, мы посетили гордость всего еврейского народа – крепость Масаду, оплот противостояния свободолюбивой и гордой маленькой Иудеи бездушной военной машине Римской империи. Яков со слезой в голосе рассказал нам, как гарнизон крепости после трех лет осады, осознав, что поражение неизбежно, решил предпочесть самоубийство плену. Каждый мужчина убил жену и детей, затем выбранные по жребию убили остальных и сами себя, – в результате римляне нашли на руинах лишь двух ветхих старух и пятерых детей, спрятавшихся от собственных палачей. «Все прямо как у нас, – подумал тогда я, – наверняка жизнь раба в Риме была намного приятней жалкого полуголодного существования среди этих бесплодных камней». Но тупое упрямство и религиозный фанатизм сделали свое черное дело, до сих пор помню речь Якова, цитировавшего Иосифа Флавия: «Мужайтесь, герои, покройте себе славой! Уже давно постановили мы не подчиняться ни римлянам, ни другим властителям, кроме одного только Бога. И вот настало время исполнить наш обет».

Предпочли смерть рабству, вот глупцы: глядя на все эти следы борьбы с цивилизационным напором Рима, диву даешься, что любая история повторяется вновь, только теперь в качестве бескомпромиссного апологета прогресса выступает Америка, а ей противостоит все тот же арабский мир, да еще мы, друзья арабов, вечные глупцы. Тот же Иосиф Флавий, лишь подчинившись Риму, состоялся как человек, стал историком.

Пока мы спускались вниз по змеиной тропе, вьющейся по восточной стороне скалы, на вершине которой располагалась крепость, я успел до отвращения насмотреться на постапокалиптический пейзаж. Он расстилался вокруг, насколько хватало глаз, и наглядно показывал факт свершения Страшного Суда над этой землей почти две тысячи лет назад: безжизненная пустыня из камня и песка с лазоревой заплаткой бесплодного моря на горизонте под белесым небом, песка, присыпанного белым пеплом холодного солнечного света.

Спускаясь, Гроссман громко цитировал свои стихи, словно издеваясь над нами и нескромно пользуясь тем, что все должны идти в одном строю по узкой тропе. Волей-неволей, но что-то запомнилось. Чтобы понять, как это звучало, приведу одно из них: не хватает только гнусной тональности его голоса для полноты восприятия.

Спиральный треугольник Кара-Дага

Пропарывает круга синеву,

И половая тряпка моря моет скалы,

Облизывая пляжа кривизну.

Увядшая трава бессмертья

Озолотила склоны гор,

И миражи былых столетий

Сложились в призрачный узор.

И бездна разности понятий

В однообразии Имен

Пытливый ум сковала знаком

Прозрения иных времен.

А вокруг только скалы, обглоданные временем до карамельного блеска, скрип песка под ногами и ветер, ветер, ветер. Ветер в моей голове. Как говорил один хороший писатель: «В этом мире я только подкидыш». Очень точно эта фраза звучала тогда в свете того, как я оказался в этой стране и в этой компании.

И тут вдруг неожиданно, словно готовившаяся провокация, прозвучала четкая речь Якова:

– Видел я камень серый,

Стертый трепетом губ.

Мертвого будит вера.

Я – человек, не труп.

Вере не верю я.

Полагаюсь лишь на себя, – зачем-то продекламировал он стихи из своего поистине чудовищного прошлого, после чего добавил:

– Камни немы,

Камни не мы,

Не мы камни,

Немы камни.

Эти камни

Священны,

Нетленны,

Для иудеев,

Для всех евреев.

Возражать ему сил уже не было.

Из Масады мы направились прямиком в Нетанию и через несколько часов оказались в центре концентрированно-мещанской цивилизации. Чудовищно неряшливая местечковая архитектура топорщилась вокруг с откровенной наглостью одесского привоза. Отель наш – нелепая постройка семидесятых годов, легкомысленная помесь пионерлагеря и угрюмого провинциального райкома – стоял на самом краю узкой улочки вдоль пляжа, повернувшись к нам плоским задом с наружными каменными потрохами эвакуационных лестниц и трубами инженерных коммуникаций, а его фасад выходил на море.

Внутри, правда, оказалось не так запущено, как снаружи, но если когда-то это и было шиком, то очень недолго и для очень ограниченного круга лиц: потускневшая латунь, зеркальные потолки, аляповатая каменная облицовка стен, стертые мраморные полы – излюбленное место размещения русских артистов со времен установления дипотношений с Израилем. Номера представляли собой однокомнатные студии со встроенными кухнями для многодневного проживания эконом-туристов во время курортного сезона. Зимой отель пустовал, поэтому нашей компании портье за стойкой несказанно обрадовался: сама любезность и предупредительность на любую просьбу. Он без лишних вопросов отдал мне пакет с документами, доставленными накануне на мое настоящее имя, после чего я снял себе номер уже на новую фамилию как уважаемый словацкий гражданин. Теперь мой статус в компании кардинально поменялся, так как я мог снова позволить себе быть самим собой.

Первое, что я сделал, – без особого труда (каждый третий здесь был русскоговорящим) купил в ближайшем магазине ноутбук с русско-латинской клавиатурой и целую ночь колдовал над ним, скачивая и устанавливая Tor и нужные для полноценной работы в dark web’е приложения. К утру я снова обрел уверенность в будущем: кредитка активирована, все инструменты для манипулирования в Сети под рукой, я жив и на свободе вдали от врагов. Пора возвращаться в большую игру.

Спустившись вниз в кафе при холле, где кормили бесплатными завтраками, я застал всю компанию за вычетом Грини и Якова, ночевавших дома, за бурным обсуждением, можно ли снимать порно в Израиле. На мой вопрос, чем вызван такой интерес к данной теме, Иванов и Кочетков красноречиво рассказали в два голоса, что вчера, пока я занимался своими делами, они познакомились с русской съемочной группой; группа остановилась здесь же, а приехала сюда снять порнофильм.

Звучало настолько абсурдно, что я принял это за розыгрыш, но, глядя на унылые лица женской половины и нервную веселость мужской, сообразил, что никто и не думает шутить. Сейчас киношники, по словам Саркисова, снимали на пляже общие планы с актрисами. Через витринные окна кафе пляжа не было видно, но сквозь зелень где-то внизу призывно голубели клочки моря.

Мое воображение тут же нарисовало черт знает что, услужливо подсовывая калейдоскоп первичных и вторичных женских половых признаков в различных ракурсах. И все это под боком, на расстоянии вытянутой руки: ну или чуть-чуть подальше, но где-то здесь, рядом. Видимо, эмоции на моем лице так ярко и красноречиво отразили мое желание увидеть, что происходит на съемках порнофильма, что я тут же сделался объектом насмешек со стороны Гроссмана.

И знаете, что я сделал? Нет, я не стал тратить время на то, чтобы пререкаться с этим неудачником, а тут же отправился на пляж: я был свободен в своих желаниях, а мои спутники – обременены женщинами.

От Герцлии в окрестностях Тель-Авива до Гиллель-Яффе линия берега прямая, как железная дорога Москва – Ленинград, но именно в месте расположения нашего отеля побережье выступало в море, словно гигантский фурункул, а в его центре находилась полукруглая песчаная бухта: идеальное место для безопасного купания. На берегу бухты несколько неопрятных человек с ручной камерой суетились вокруг двух обнимающихся полуголых девиц, которые вели себя чересчур претенциозно для местных: невооруженным глазом было видно, что это мои соотечественницы. Если честно, мной двигало простое любопытство – как-никак, а хотелось понять мотивацию людей, которые занимались таким непотребным делом. Или это в чистом виде глупость, или что-то типа социального юродства.

Съемками на пляже руководил лысый человек лет пятидесяти с плохими зубами: некий Гоша Прянишников, питерский акционист, режиссер фильма. Он оказался на редкость контактным человеком: что-то в нем было от животного, какой-то имманентный, первобытный магнетизм, которым ты тут же заражался, словно вирусной инфекцией. Гоша все время пересыпал речь одними и теми же выражениями, словно пытался подкрепить свою уверенность словесно: «Без фантазмов нет оргазмов» и «Нет эрекции – нет коммерции», отчего эти сентенции застревали в вашей голове намертво. Он тут же предложил мне любую из порноактрис за деньги, так как нуждался в средствах для продолжения съемок: круглолицая брюнетка Яна шла за триста шекелей, а эффектная блондинка Алла – уже за шестьсот. Разница в цене объяснялась уровнем культурно-образовательного ценза каждой. Яна была дочерью люмпен-пролетариев из Владивостока, прошла через бордели и стриптиз-клубы Сочи и Питера, а Алла оказалась несостоявшимся юристом из Москвы с завидной родословной, имела когда-то юридический бизнес и бросила его, решив стать фотомоделью; в порно оказалась из-за банальной скуки.

– Пойми, старичок, – энергично объяснял мне Гоша, – вот ты знаешь теннисистку Шарапову? Конечно, знаешь! Вот что мне нравится в таких, как она? Берешь целку, старичок, а получаешь шлюху с амбициями. Алла – шлюха с амбициями, а Яна – просто безмозглая овца. Каждая хороша по-своему: одним нравится совокупляться с животными, а другие предпочитают капризных императриц. Знаешь, какой у Алки псевдоним? Алла Делон: как Ален Делон, только круче.

Денег я не жалел, тем более что они были не мои, а использовать член в качестве орудия унижения, которым я смогу согнать с чужого лица выражение надменной спеси, меня крайне привлекало: хотелось заглянуть Алле в душу и понять, что там происходит. Со времен романа с Линдой я не то чтобы разлюбил красивых женщин, но испытывал к ним брезгливую неприязнь, так как они, по сути дела, красотой торговали, банально разводя ухажеров на деньги: главная их цель – не дать, а получить, все время раздражая и унижая своей манкостью, – визуальный ряд в силу врожденного инстинкта невольно заставляет нас верить в исключительность внутренних достоинств любых красавиц.

Но при нынешнем образе жизни, как в мире номер два, поведенческая роль женщины поменялась. Раньше от нее требовались репродуктивные функции, ради которых ее содержал и выбирал мужчина, а внешняя привлекательность дамы служила для самца самым верным признаком того, что она родит ему здоровое потомство. Теперь женщина живет ради максимального удовольствия, как паразит, используя мужчин в качестве источника питания и среды обитания. Линда была такой, она употребляла свою сексуальность для манипулирования мной, и Алла, очевидно, того же поля ягода.

Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что это не так: Алла коллекционировала чужие эмоции, ей нравилось доводить партнера до оргазма и наблюдать, как он кончает; она не закрывала глаза, когда занималась любовью, что дико меня раздражало. Казалось, что за мной подглядывают, оценивают, насколько я хорош как самец. Это меня унижало, ставя на один уровень с порноактерами, с которыми она публично совокуплялась на камеру. Но если эксгибиционизм был их добровольным выбором, то мой врожденный эскапизм – полная противоположность желанию демонстрировать свой эрегированный член, даже если единственный зритель – купленная мною шлюха. Может быть, отчасти феномен повсеместной популярности порнографии среди всех слоев общества объясняется тем, что в условиях, когда мы утратили способность любить кого-либо, кроме себя, нам не остается ничего другого, как просто смотреть, как это делают за нас другие. Посредством порно мы совокупляемся сами с собой. Во всяком случае, другого смысла смотреть такие фильмы для меня нет.

Съемочный день у актеров обычно длился с восьми утра до восьми вечера, за это время Прянишников успевал снять где-то порядка пяти фильмов. Позже я забирал Аллу к себе в номер и смотрел с ней готовый материал, слушая комментарии, как снимался тот или иной эпизод и что, по ее мнению, получилось, а что нет. Надо сказать, что русские порноактеры представляли собой жалкое зрелище. Работали они бесплатно, одновременно совмещая обязанности операторов и гримеров, а все фильмы походили на беспомощное хоум-видео из разряда «в школе решили снять кино». Даже половые акты были какими-то нелепыми, словно участники на практике сдавали экзамен на знание Камасутры, но при этом не удосужились прочитать, как нужно вести себя в постели с женщиной.

С одной стороны, достоверность без показных эффектов очаровывала, а с другой – разглядывание герпесных, прыщавых задниц и откровенно вялых мужских гениталий приносило омерзение. Дополнительного абсурда увиденному придавала английская речь (часть фильмов снималась из расчета на американцев, пояснила мне Алла), когда участники съемок пытались говорить по-английски, оперируя скудным лексиконом из одних лишь междометий и глаголов, взятых из немецких и шведских порноаналогов. Это была, по сути, проституция на камеру, все действие развивалось вокруг гениталий Аллы и Яны, дополненное крупными планами лиц, искаженных гримасами боли и брезгливости, плохо замаскированными под имитацию оргазма.

Любопытно было наблюдать за реакцией Аллы, когда она смотрела на себя со стороны: она словно заново прокручивала в голове эмоции, что пережила на съемках, – ее тело содрогалось в судорогах сладострастия, когда она самоудовлетворяла себя, нисколько не стесняясь моего присутствия. Надо признать, что самой красноречивой частью ее прекрасной плоти была вагина – глядя на Аллу, я невольно обращался именно к ней, минуя верхнюю часть тела ее лица; самостоятельный ядовитый бутон плотоядного растения, поглощающий ненасытным чревом свет моей души, словно черная дыра. Из ее плена невозможно было выбраться, и оставалось только безропотно погружаться в глубины ее горячей тьмы, падая за горизонт событий и превращаясь в точку бифуркации моей сингулярности, за которой начиналась совершенно другая реальность.

Прянишников меня не обманул: за свои шекели я получил, помимо секса, еще и эмоциональное внимание и даже сострадание к себе: мои комплексы Аллу даже возбуждали, так же, как запах несвежих носков, кислых щей и паленой шерсти. Сочетания не самые приятные, но у каждого свои слабости.

Сложно строить планы на завтра, когда сегодня грядет конец света. Изучение существа по имени Алла Делон пришлось неожиданно прервать: съемочную группу Прянишникова со скандалом выгнали из отеля, когда портье донесли, чем они на самом деле здесь занимались. Частный сыщик выслеживал неверного супруга, который вместе с любовницей снял номер на вымышленное имя; он был бывшим нашим соотечественником, хозяином ресторана: как назло, назвался фамилией «Пряников», а портье перепутал его с Прянишниковым, когда давал сыщику номер комнаты, в которой он остановился с любовницей на том же этаже. Сыщик сообщил о происходящем клиентке, жене неверного супруга, давно искавшей повода с ним развестись, которая тут же примчалась с адвокатом и двумя свидетелями, чтобы зафиксировать адюльтер; они вломились без всякого предупреждения к Прянишникову в тот самый момент, когда он снимал сцену с Яной, Аллой и четырьмя актерами-мужчинами в одной постели. Разъяренная жена выгнала всех из номера и обшарила его в поисках мужа, в то время как неверный супруг, услышав ее вопли на этаже, в чем мать родила ретировался из номера, пробежав мимо портье на улицу, сел в машину и уехал, оставив супругу ни с чем. Взбешенная неудачей, обманутая женщина почему-то решила, что киношники заодно с ее мужем, и принялась их избивать, требуя от них свидетельских показаний о том, что ее муж участвовал в съемках порнофильмов. Вызвали полицию, изъяли весь отснятый материал, видеоаппаратуру, а группу увезли в полицейский участок. Прямиком из полиции их отправили в аэропорт и первым же рейсом депортировали на Родину. Как говорится в народе: «Секс на опавших листьях – чертовски печальная штука», «Жену я не люблю давно, а сплю с ней, только чтобы не разучиться». Нужно вовремя бросать тех, кого мы разлюбили.

Происшествие вызвало бурную дискуссию на тему предопределения и судьбы в компании Иванова. Мы, словно средневековые беглецы из «Декамерона» Боккаччо, среди чумного вымершего города, в котором наступил шаббат, сидели на террасе арабского ресторана и недоумевали, как в цивилизованном обществе возможно неукоснительно следовать предписаниям религиозного закона. Все магазины и рестораны, которыми владели евреи, закрыты, почти весь город сразу скукожился до нескольких лавок и ресторанов арабов; энергично галдящих вокруг нас, словно вороны, которые почувствовали себя хозяевами положения. В отличие от еврейской щепетильности в соблюдении предписаний шаббата, арабское меркантильное гостеприимство, снабдившее нас вином и фруктами, хоть как-то позволяло сохранять приподнятое настроение.

В феврале в солнечный день в Израиле – все равно что в Ялте в сентябре в бархатный сезон: двадцать градусов тепла и холодный ветерок в тени, идеальное время для алкоголя и словесного флирта. Мы в одиночестве расположились на открытой террасе среди белого стада пустующих столиков, рассказывая друг другу случаи из жизни, подходящие к теме судьбы.

Иванов на правах человека, имеющего дальнего родственника в Штатах, сообщил анекдот про астронавта Армстронга – однофамильца знаменитого подвесного потолка. Якобы тот, ступив на Луну, первым делом изрек: «Желаю успеха, мистер Горски!» – так поддержав человека, которому жена всю жизнь талдычила: «Скорее соседский мальчишка слетает на Луну, чем ты удовлетворишь женщину». Соответственно, этим мальчишкой и оказался американский Гагарин.

Слегка захмелевший Кочетков тут же изложил случай из своей жизни: его сосед-электрик, абсолютно пьяный, однажды помочился в подъезде, не дойдя до своей квартиры каких-то двух шагов, прямо на оголенный провод, который сам же и оставил там накануне. Разумеется, отошел в мир иной; что это – предопределение или глупость? При этом, по словам Кочеткова, в подъезде всегда было темно, «как у негра в желудке»: электрик постоянно воровал лампочки, которые жильцы каждое утро безуспешно вкручивали в светильники в надежде сделать свою повседневную жизнь чуточку ярче.

Вслед за ним Саркисов рассказал поистине удивительную историю. В деревне у его Розки дядя-кузнец десять лет использовал танковый артиллерийский снаряд времен Великой Отечественной войны в качестве наковальни. И хоть бы хны. А когда по доносу соседа к нему нагрянула милиция изымать боеприпасы, снаряд взорвался, отправив на тот свет доносчика и саперов вместе с патрульными. Кузнеца посадили, но когда он вышел из тюрьмы, то утонул, спасая цыпленка, упавшего в реку, жены того самого соседа, что на него донес. Цыпленок при этом остался жив.

Гроссман горячо возразил Саркисову, что это вовсе не судьба и уж точно не предопределение. А вот в случае с последним русским царем все совпадения были знаками свыше: во-первых, царствование Романовых началось с Ипатьевского монастыря и закончилось в Ипатьевском доме; во-вторых, первым государем от семьи Романовых был Михаил, а последним законным преемником, в пользу которого отрекся Николай II, тоже Михаил; в-третьих, Михаил Федорович Романов, венчаясь на царство, переступил двадцать три ступени – и столько же ступеней вело в подвал Ипатьевского дома, где расстреляли царскую семью, двадцать три года правил последний царь; в-четвертых, Ипатьевский дом снес первый президент «новой» России, будучи секретарем обкома в советское время. Все это, по мнению Гроссмана, значило, что мы живем в виртуальной матрице, которая иногда дает сбой: тогда окружающая нас иллюзия словно развеивается, и мы можем заметить закономерности, которые связывают прошлое и настоящее и управляются универсальным алгоритмом. А разгадать его под силу разве что компьютерной программе, но не человеческому разуму, который сам является частью матрицы.

Света попыталась робко поддержать Гроссмана, приведя совершенно нелепый пример. В тысяча девятьсот одиннадцатом году в Лондоне в районе Гринбери-Хилл за убийство сэра Эдмундбери повесили троих преступников по фамилиям Грин, Бери и Хилл. Я возразил ей, что сложно делать выводы из таких примеров. Например, в столовой города Борщев в Тернопольской области работали повара Киселев, Блинов и Лапшина, переехавшая туда из города Кашина, а на корабле «Летучий» при «кровавом» царском режиме служили Воробьев, Лебедев, Птицын и Гусев. Но это или самопрограммирование, или подтасовка. Еще пример: один венгр поссорился с женой и решил испугать ее, инсценировав повешение. Жена, увидев висящего мужа, с криком упала в обморок. На шум в комнату прибежала соседка, решила, что супруги мертвы, попыталась их обокрасть до приезда полиции и схватила самые ценные вещи, но получила такого хорошего пинка от «висельника», что с перепугу тут же и скончалась от разрыва сердца, а неудавшиеся покойники до сих пор живут вместе.

– Вот это классический случай, когда чужая судьба – твое предопределение, – заверил всех я. Несмотря на явное недовольство Гроссмана, все меня поддержали и тут же принялись вспоминать такие же случаи из жизни.

Саркисов рассказал, как во время похорон компаньона олигарха на самого олигарха совершили покушение, а он укрылся в вырытой в земле яме; спасением стала чужая могила. Кочетков вспомнил историю из своей биографии, когда он работал на МУР; тогдашний начальник убойного отдела привык спать с заряженным ТТ на тумбочке. Во время ночного звонка со службы спросонья вместо телефонной трубки схватил пистолет, поднес к уху и нажал на курок – мгновенная смерть. Ивановская Лера сообщила, как у ее бабки в деревне охотник хотел спьяну покончить с собой: на глазах у жены взял ружье, зарядил его и приставил дуло к виску. Жена выбила из его рук ружье, которое упало на пол, выстрелило и прикончило ее. Даже Розка привела случай, как у них в Казани некий Руслан Хабибуллин решил свести счеты с жизнью, открыл газ на кухне и чиркнул спичкой: от взрыва рухнул весь подъезд панельного дома, пятеро соседей самоубийцы погибли, а он хоть и пострадал, но остался жить.

Но самую удивительную историю рассказал Гриня; несмотря на шаббат, он присоединился к нам в тот самый ответственный момент, когда принесли свежеприготовленные шашлыки и мы пригубили вино. По словам Грини, в семье его знакомых американцев умер двухлетний ребенок. Приехал врач, засвидетельствовал смерть. На третий день, как и положено, организовали похороны, выставили гроб в церкви, а ребенок во время заупокойной службы сел в гробу и попросил у отца стакан воды; выпил его и уж тут по-настоящему преставился. Отец поседел, мать попала в психушку, а священник сложил с себя сан, от страха тут же признавшись прихожанам, что он педофил.

Узнав, что произошло накануне в отеле и как бесславно закончились съемки порнофильмов, Гриня уверенно сообщил: все мы, русские, по природе неудачники и приносим несчастье тем, кто с нами связывается. Например, он сам пострадал: кто-то списал все деньги с его счета. Грине возражать никто не стал, словно и вправду все были с ним согласны; я тоже промолчал, но я хотя бы наглядно доказал, что он – один из нас, наказав его на деньги. Как будто, обретя «историческую родину», можно забыть о своей «доисторической Палестине», на которой мы все не просто родились, но и потеряли невинность: режим всех сделал продажными циниками.

«Может ли Иуда стать Христом, или наоборот? Как нужно договариваться с дьяволом, чтобы он тебя не обманул? Сколько раз Понтию Пилату надо умыть руки, чтобы попасть в рай?» – вот вопросы, на которые нас с детства заставляли искать ответы, вместо того чтобы позволить просто жить, как это делают во всем мире. Никто и никогда не пытался вырастить нацию героев, основное предназначение которых – жертвенность: умирать за Отечество, что называется, с огоньком; за исключением коммунистов, только получилось все наоборот. Я не желаю быть героем. Героизм, по моему убеждению, нужен лишь тогда, когда надо устранять чужие политические ошибки, но мое государство, управлять которым поставили кухарок или кухаркиных детей, и есть главное мировое политическое недоразумение. Здесь всегда найдется место подвигу, за который тебя обязательно обольют грязью. Все мы это отлично понимали. И глядели на самодовольное лицо Грини, который, как крыса, сбежал с перманентно тонущего корабля и теперь стал злорадным зрителем, но уже никак не участником бардака, который у нас называется жизнью.

А потом Гриня, хорошенько выпив, имел наглость заявить, что нам, гоям, так и надо, так как мы, собственно, с точки зрения ортодоксальных евреев, не имеем души. Мы в некотором роде животные. «Не совсем люди» – так звучала его формулировка. Одних – Иванова, Саркисова, Кочеткова – это развеселило, а других, как Гроссмана и меня, привело в яростное недоумение. Согласитесь, неприятно вдруг осознать, что тебе отказывают в праве на человеческое существование, низводя до уровня домашнего животного. Получалось, что для Грини и ему подобных я – что-то вроде моей Ольки: говорящая тварь, но уж никак не равное существо. Однако это ведь была, по сути, и моя собственная позиция по отношению к другим, ниже меня по рождению. Кстати, точка зрения Чикатило ничем не отличалась от рассуждений недоделанного сиониста-любителя; маньяк относился к жертвам, как к чему-то неодушевленному, словно они игрушки, и потрошил их в надежде узнать, как они устроены. Глупо удивляться этому после того, что я видел и пережил в мире номер два.

Гроссман сцепился с Гриней, обвинив его в расизме. Кричал, что иудаизм после распятия Христа выродился в учение о расовой исключительности евреев, не имеющее под собой объективного обоснования, кроме желания паразитировать за счет других народов.

– Вы же не верите в Бога, – шипел Гроссман, проглатывая половину слов, – для вас главное – гешефт. Что вы сделали с Россией? Поматросили и бросили, свалив сюда, под крыло американцев. А нам на веки вечные оставили лежать на Красной площади полуеврея-полутатарина.

– Но точно не армянина, – шутливо уточнил Саркисов.

– Все предают Бога, – нисколько не обидевшись, парировал Гриня, – но никто из этого не делает трагедии. Надо просто научиться жить с этим и не беспокоиться.

– Гриня, колись, у тебя что, есть деньги, чтобы так себя вести? Тебе есть чем заплатить своей совести? – восхитился Иванов: всякий успех он измерял в твердой валюте.

Кочетков, сам наполовину еврей, а также агностик и ярый либерал, тут же признался в любви к Грине и его теории людей и нелюдей, которая, по его мнению, наглядно объясняла, почему в России невозможно построить демократию, ведь законы человеческого сообщества нельзя применить к миру животных.

Глядя на весь этот маскарад самолюбий, я нисколько не удивился, когда Иванов решил переменить тему и неожиданно признался, что хотел бы попробовать секс с трансвеститом, а для этого собирается после Израиля отправиться в Таиланд. И, словно желая усилить впечатление от своей откровенности, пригласил всех присутствующих поучаствовать в секс-авантюре. Его поддержал лишь Кочетков, который, попыхивая неизменной трубкой с ароматизированным табаком, красноречиво выдал: «Ой, Леха, не надо меня уговаривать, я и так соглашусь!» Женская половина возмущенно заголосила; громче всех возражала Лера, так как получалось, что ее женские достоинства Иванов совершенно не оценил.

Забегая вперед, расскажу, чем вся эта затея закончилась. Через две недели после возвращения на родину Иванов с Кочетковым отправились в Паттайю, столицу таиландской секс-индустрии, где, прошерстив все бордели на знаменитой Walking street, сняли двух леди-бой «неземной красоты», с которыми попытались «потерять невинность». У Кочеткова получилось, у Иванова – нет (то ли от страха заразиться какой-нибудь дрянью, то ли от внутренней брезгливости), отчего он пришел в полное отчаяние. Вернувшись домой, попробовал повторить опыт, уже в Москве снял в ночном клубе трансвестита и отправился к нему в квартиру, где в сильном подпитии предался практическому изучению отличий секса с мужчиной от секса с женщиной. Во время разучивания па-де-буре и па-де-де в квартиру без лишнего шума проникли три активных содомита, сообщники хозяина квартиры, схватили Иванова, пока он не сообразил, что к чему, привязали его ноги к ногам его любовника и устроили настоящий па-де-катр (как говорит просвещенный бомонд в Большом театре), жестоко изнасиловав «в очередь»; к ужасу Иванова, от страха и волнения ему это понравилось; сумев вырваться и убежать, несчастный пытался забыть гомосексуальный опыт, прибегнув к помощи психотерапевтов и сильнодействующих лекарств, но нельзя откупиться от несчастья одними лишь пилюлями. В конце концов он принялся самоотверженно посещать гей-вечеринки, переодеваться в женское белье и бескорыстно отдаваться всем желающим, завел нескольких любовников и утратил интерес к противоположному полу.

Тут в разговор снова встрял Гроссман, опрометчиво заявив Грине, что русский коммунизм был всего лишь промежуточной стадией для построения в России моносионистского государства: евреи со всего мира стекались под красные знамена большевиков строить свое государство. Но как только возник Израиль, они побежали из России, словно крысы с обреченного корабля, так как смысл дальнейшего существования советского режима для них отпал. В результате вся интернациональная пропаганда и демагогия у нас забылись, а сам режим медленно, но верно выродился в угрюмого двойника фашизма с ярко антисемитской корневой идеологией.

И ведь что характерно, все мы были внутренне солидарны с Гроссманом, так как отчетливо понимали, что речь идет вовсе не о евреях как таковых, а о праве одних людей менять свою Родину на любую другую, что приглянулась им для лучшей жизни, и об остальных, кто таким правом не обладал: кто прикован к месту, где родился, намертво, до гробовой доски.

А Гриня ему с улыбочкой, как ни в чем не бывало:

– Щас я сделаю вам скандал, вам будет всем весело. – Хихикнул так гаденько и заявил: – А вы знаете, что у вашего обожаемого Сталина посмертно обнаружили дифаллию? И что он был параноиком, место которого – в дурдоме? Только об этом у вас запрещено говорить. Прикиньте? Тридцать лет вами управлял сумасшедший, да еще и нерусский. Нацмен! Вы жалуетесь, что вам все время кто-то мешает – то евреи, то американцы, европейцы, кавказцы, – а вот у нас здесь одни только евреи. Поэтому не на кого жаловаться, кроме как на себя. Приходится поневоле делом заниматься.

И тут черт дернул меня поинтересоваться:

– А что эта такое – дифаллия?

Кто же знал, что это врожденное уродство, когда у мужчины вместо одного члена целых два. Совсем как в мире номер два, но там люди сами себя уродовали ради удовольствия, а тут – генетическая аномалия. Как я и говорил, когда мы проникаем в другие миры, одновременно они проникают в наш: я всегда знал, что такая чудовищная креатура, как Сталин, откуда-то оттуда, из антимиров.

Новость Грини сразила всех наповал: он словно нагадил нам прямиком в душу; так что пришлось хорошенько напиться, чтобы дезинфицировать дерьмо, которым он нас напичкал.

Следующим утром я покинул Израиль, вылетев из аэропорта Бен-Гурион в Прагу: я это сделал по-английски, не прощаясь с соотечественниками, чтобы себя не травмировать. В Праге остановился на Вацлавской площади в отеле Ambassador Zlata Husa в номере люкс, оплатив его из денег, экспроприированных у Грини с Яшей, а затем отправился в казино испытать удачу. Проиграл триста евро и понял, что рассчитывать осталось только на любовь, тем более что мне предстояло встретиться с Олькой, моим любимым животным, освободив его из плена злого мага Хомякова. Но для этого не хватало самой малости – моего Посейдона.

Утром у портье я узнал, где можно получить всю корреспонденцию до востребования. По московским меркам – совсем рядом, в каких-то шестистах метрах. Легко нашел малопривлекательное здание почтового отделения, где, к моему искреннему удивлению, без долгих формальностей мне выдали всего за две тысячи крон посылку на фамилию Колосов, которую русская старуха отправила изо Львова. Я еле сдержался, чтобы тут же не порвать коробку в клочья, дабы убедиться, что внутри мой ноутбук, и всю обратную дорогу до отеля ликовал. Теперь я король мира, я всемогущ. Купил бутылку бурбона и кока-колы в первой попавшейся винотеке, чтобы отметить свой come back в большую игру. Уже в номере, тестируя Посейдон, решил организовать теракт в Москве, чтобы, с одной стороны, на время выманить Хомякова из Праги, а с другой – отомстить его пособникам с Лубянки.

Сразу поясню для тех, кто не в курсе: теракты организовывают не террористы, а спецслужбы, обязанные их предотвращать. Я это точно знаю: Посейдон сделал явным все тайное – списки агентов по всему миру, схемы проведенных операций, подробности снабжения террористов оружием и информацией, даты, даты, даты. Теракты нужны мировой элите, чтобы менять политическую повестку дня и манипулировать плебсом, мобилизуя его вокруг существующих режимов. При этом технология организации и проведения теракта и у нас, и на Западе одинакова. Первое – подобрать подходящий человеческий материал на роль исполнителя; второе – создать у него ложную цель; третье – обеспечить его расходным материалом и информацией для успешного теракта; четвертое – вбросить улики и манипуляции для эффекта рикошета и поражения истинной цели; пятое – ликвидировать исполнителя. Как в бильярде: бить по одному шару, чтобы загнать в лузу другой. Одиннадцатое сентября в США – для нападения на Ирак; взрывы домов в Буйнакске, Волгодонске и Москве – для начала войны в Чечне; теракт в индийском Мумбаи – чтобы скомпрометировать пакистанцев. Старый и безотказный прием: бей своих, чтобы чужие боялись. А заодно можно оправдать любую внешнюю агрессию: политический промискуитет для умалишенных.

Забил данные через Посейдона на сервер сверхсекретных операций СВР с грифом «Сверхприоритет», указал цели атаки – метро «Лубянка» и зачем-то «Парк культуры» (второе скорее из предубежденности к архитектуре этого места), определил бюджет – десять миллионов рублей, дату – двадцать девятое марта, ответственного по линии политического сыска – Басманова, по линии политической целесообразности – Хомякова; заявку на теракт подтвердил электронными подписями, которые чудо-программа извлекла из личных файлов Басманова и Хомякова на сервере госслужбы, – и нажал виртуальную кнопку «Выполнить». Смешно, но когда ты отдаешь приказ по Интернету кого-то убить, то не испытываешь угрызений совести: очень удобно, всю грязную работу делают за тебя те, кого ты используешь вслепую, даже не зная их имен. Убийца и заказчик освобождены от всякой моральной ответственности. Но в большой игре без этого нельзя, как поучал меня Хомяков, когда сочинял бросок танковой колонны на Гори в августе две тысячи девятого года.

Я выпил не меньше полбутылки виски, празднуя возвращение в игру, когда в мой номер постучали. И стук мне не понравился. Очень. Портье бы позвонил. О моем пребывании здесь не мог знать ни один человек на свете. Выходит, меня выследили, но как? И тут я вспомнил, что, во-первых, на Львовском почтамте остались мною так и не полученные документы на новое имя, во-вторых, старуха могла рассказать, когда доносила на меня, куда я отправил посылку и кому. Еще повезло, что ее не догадались получить вместо меня, видимо, не знали, что я отправлял. При всей тупости моих украинских преследователей тому, кто элементарно сумел соединить первое и второе, легко было догадаться, где меня искать и под какой фамилией: достаточно организовать засаду на почте и дождаться, когда я объявлюсь, ни о чем не подозревая. Следовательно, за дверью стояли или наемники Парашки, или националисты Калопрачкина, а может, и те и другие. Ни один из этих вариантов меня не устраивал. Теоретически существовала еще вероятность, что там меня ждала Алла Делон, но крайне малая: судьба не делает подарков дважды, потому что такие женщины сами к мужчинам не приходят, если только не уверены, что им за это хорошо заплатят.

Как известно, время с разных сторон закрытой двери течет по-разному: снаружи намного быстрей, чем изнутри, и те, кто сейчас были по другую сторону, явно теряли терпение, судя по яростному стуку. Представляете?! А я еще даже не решил, что делать. Я ведь не был героем, пусть даже и трусливым. И тут меня осенило: я могу использовать свои знания, могу внушить им ужас и заставить их бежать, если использовать генератор низкочастотных волн. Эффект будет просто умодробительным: для тех, кто не знает, это так называемые звуковые волны-убийцы.

Я не гений электроники, но все получилось. Перенастроил аудиопрограмму, которую я использовал для открытия порталов, просто сдвинув регистры ультразвука в красную зону и наскоро подключив динамик к ноутбуку. Включил звук, направил его на дверь. Раздался почти нечеловеческий вой, падение тел на пол и какие-то еще глухие звуки, которые я не смог разобрать. Схватив ноутбук с динамиком, я прильнул вплотную к двери и сориентировал излучатель ультразвука вниз, откуда доносился шум, выкрутил громкость на максимум и не отходил от двери, пока не наступила тишина.

Осмотр коридора показал, что непрошеных гостей и след простыл. Спасибо папе, что я таким умным родился. Спустившись на ресепшен, я оплатил номер на неделю вперед, попросил никого меня не беспокоить все это время и по-тихому, через черный ход, удалился. Перебрался в отель попроще и подальше от Вацлавской площади. На дверной ручке покинутого номера я вывесил табличку для моих интеллектуально обездоленных украинских друзей, с белыми буквами на красном: «Do not disturb». В лучшем случае я заработал суточную фору, если только любопытство хохлов окажется сильнее их страха вновь встретиться с моим генератором.

Новый отель – Radisson – располагался на другой стороне площади, на улице Штепанска, рядом с порнокинотеатром. Там, к моему удивлению, демонстрировались и фильмы Прянишникова с Аллой Делон в главной роли: один назывался «Из России с любовью», где она играла секс-агента ноль ноль семь; другой – «Белоснежка и семь гномов». От оригинала братьев Гримм отличался сильно, но, правда, в качестве секс-партнеров Аллы в ленте фигурировали семеро лилипутов.

Итак, неожиданное препятствие устранено. На будущее я решил подстраховаться и заказал себе экзоскелет для шпионов, который усиливал физические возможности в десятки раз. По сути дела, надев его, я стал бы суперменом. Об этой спецразработке германо-французского концерна знали не больше десяти человек во всем мире. Чтоб его заполучить, мне пришлось подделать подписи самих Саркози и Меркель.

Есть такое выражение: «Трудно быть Богом». Ерунда! Богом быть упоительно, словно хмель тебе бьет в голову, и ты ликуешь: всемогущество окрыляет. Если раньше я был всесилен лишь в Сети, в виртуальном мире, то благодаря этой штуке я стал всесилен по-настоящему, здесь и сейчас. Фантасты или многочисленные стартаперы по всему миру обычно предлагают такую конструкцию: вас пристегивают к механическому каркасу, который помогает двигаться. Мой экзоскелет был принципиально другим: сверхтонкое трико из инновационного материала, которое надевалось на голое тело; для кистей рук – перчатки, словно прозрачная кожа; на поясе в виде ремня, сцепляющего верхнюю и нижнюю половины, – тритиевая батарея, работающая так же, что и батарейка в мозгу Генкина, только в миллионы раз мощней. С помощью электричества и благодаря контакту с голой кожей импульсы экзоскелета многократно усиливали действие мышц, а во время внешнего воздействия от силы удара больше шестидесяти килограммов на квадратный сантиметр скелет на долю секунды мгновенно затвердевал, словно пуленепробиваемая броня. В этом костюме я легко бы выдержал прямое попадание из крупнокалиберного пулемета Browning M2, мог без всякого вреда прыгать на асфальт с третьего этажа или на равных боксировать с Тайсоном, выдерживая его удары, а своим ударом пробивать кирпичные стены. Единственной уязвимой частью тела оставалась голова, но, в отличие от футболистов, я не играл ею, а использовал ее по прямому назначению, так что этим можно было пренебречь. Под верхней одеждой мою чудо-броню не видно, ведь ее создавали для шпионов: можно скакать и делать сальто-мортале без всякого труда, словно артист цирка. Я стал совершенен, я стал Богом.

На все про все – заказать, получить и освоить экзоскелет – у меня ушла неделя. Номер в Ambassador Zlata Husa оставался за мной, и я решил потешиться: захотелось посмотреть в глаза смерти, перестать прятаться, выйти из тени. «Из тени в свет перелетая», – провозгласил когда-то, на заре финансовых пирамид на родине, создатель МММ: тогда никто не подозревал, что это не рекламный слоган, а программа действий.

Итак, я вышел из тени и как ни в чем не бывало вернулся в Ambassador Zlata Husa, еле сдерживая волнение. В гостиничном холле сразу увидел их, четверых преследователей, которые даже не маскировались под европейцев. Все одеты в черные костюмы, в белых футболках с то ли языческими, то ли фашистскими символами, бритоголовые; у двоих длинные чубы спереди, у двух других, что постарше, ирокезы, заканчивающиеся длинной косой через плечо. Все с висячими казацкими усами, пальцы в массивных кольцах с черепами: очень удобно использовать как кастеты. Уродливая отрыжка украинского национализма на полированном полу Европы. Заметив меня в дверях, вскочили, как охотничьи собаки, услышавшие рожок егеря, нервно закрутились на месте, с трудом сдерживая радостную злость предстоящей расправы. Я помахал им рукой, сделал знак следовать за мной и отправился к себе в номер. Демонстративно оставил дверь открытой и, усевшись в кресло напротив входа, принялся ждать.

Ждать пришлось недолго: сначала в дверном проеме опасливо мелькнула одна черная тень, за ней другая, наконец застыла фигура самого главного из четверки – с угольно-черными усами и таким же гребнем волос на бритой голове. Фигура повела плечами, оправила усы и двинулась мне навстречу, а вслед за ней – остальной нацистский помет; и вот все четверо передо мной. Странно было глядеть на лица, в которых преобладал черный цвет, несмотря на их белокожесть: что это, признак вырождения нашей смертельно больной нации? А ведь еще совсем недавно, в Киеве, я находил это довольно очаровательным и привлекательно-маргинальным с ярким местным колоритом: все эти речи о незалежной (эдакий искрометный второсортный человеческий материал, возомнивший себя солью земли).

– Ну и что вы от меня хотите, господа хохлы? – со всей иронией, какую смог вложить в свой голос, спросил их я. Они, кажется, даже несколько растерялись, несколько секунд не зная, что ответить, пока их старший не выдавил из себя:

– И що ти тепэрь будешь делать, москаль? – словно вслух подбодрил себя и своих соратников, после чего со всей серьезностью уточнил: – Йе що нам сказати?

Безусловно, сакраментальный вопрос не требовал ответа, но я не упустил возможности поинтересоваться, как поживает их патрон Калопрачкин и не противоречит ли принципам их антисемитского движения существовать на деньги титульного еврея их страны.

– Ну, москаль, стримайся! – рявкнул один из молодых фашистов и ринулся на меня, а я на нем опробовал первый удар, пусть и неловкий; сбил нападавшего с ног и отшвырнул к подельникам.

– Друзья мои, – обратился я к ним подчеркнуто миролюбиво, пока они не кинулись на меня все вместе, – я чувствую себя, как Кэрри Грант в хичкоковском «На север через северо-запад». Вы меня не за того принимаете. Я не ваш человек.

– Що? Або ти идеш з нами, або ми тоби допоможем.

Опять это чудовищное «що», оскорбляющее мое чувство прекрасного: разве можно так уродовать русский язык, словно нельзя говорить нормально. Я попробовал пробудить в них хорошие манеры и попросил повторить все вопросы на русском. И опять прозвучало сакраментальное «Що?», словно они не умели говорить нормально, но я-то знал, что это не так: любой хохол, если его слегка потереть, неожиданно становится русским, как русский – татарином, ну а что будет с татарином, если его хорошенько отмыть в бане, даже страшно представить. Я, словно женщина с мужчиной, решил поиграть в жертву и вновь обозначил себя им как простофилю, повторив:

– Вы знаете, я себя все-таки чувствую персонажем из фильма Хичкока.

Это была игра, но она мне начинала нравиться.

– Що? Що? Який Хичкох? – занервничали фашисты.

– Режиссер, – пояснил я, чувствуя, как накаляется обстановка.

– И що? Знущайешся? Над нами? – недоумевали они, и я им откровенно признался:

– Да! А что, нельзя?

– Зараз ми тебе навчимо. По-нашому, – воодушевились они и бросились на меня, рассчитывая, видимо, наказать за дерзость.

Еще неделю назад это закончилось бы плохо, но теперь я был в доспехах Бога, хвала западным технологиям, и принял вызов с достоинством. Ощущения – исключительные: это как из задолбанного всеми ботаника превратиться в супермена, когда к тебе пристали хулиганы. Я крушил чужую плоть, ликуя, с наслаждением, как если бы давил ненавистных тараканов, а хруст их костей вагнеровской музыкой звучал у меня в ушах. У меня получилось расправиться с ними максимально жестоко, как надо.

Экзоскелет в прямом смысле оказался посильней «Фауста» Гете: я вдруг на самом деле, в реальности испытал власть над людьми и смял, как кусок мягкой глины, личности моих оппонентов в один сгусток из крови, слизи и боли. Власть над ними стала для меня настоящим глотком свободы, позволив вырваться из общей серой массы тиражированных homo sapiens, заставить преодолеть врожденную робость перед другими и уважение к чужой жизни. Наверное, то же самое чувствуют цари или диктаторы, когда, взойдя на престол, могут позволить себе делать с людьми все что захотят, и никто не смеет им противостоять.

После расправы над украинскими фашистами я по-новому взглянул и на окружающих меня людей: если не бояться требовать, то тебе все уступают: по природе они лишь стадо, послушно покоряющееся сильной руке. Когда ты начинаешь презирать людей, они тебя боготворят. В этом мире всегда почетно быть палачом. Теперь мне предстояло встретиться с Хомяковым и отомстить: аз воздам, забрав у него то, что по праву принадлежало мне и только мне. Бог может быть только один на небе и на земле, и имя ему – Я.

Я опустил палец в кровь поверженных врагов и начертил на зеркале надпись «Revenge», что по-английски означало «месть», а над ней – перевернутую пятиконечную звезду в круге: отвлекающий маневр, попытка выдать произошедшее за ритуальное убийство. Для убедительности я дописал слова «rose», а справа от круга – «cross», намекая на пражскую ложу «Роза и крест». Затем тщательно смыл кровь с рук, нисколько не беспокоясь об отпечатках пальцев – экзоскелет создавали для шпионов, а перчатки, удивительные, фантастические наноперчатки не оставляли следов, – и отправился к себе в Radisson, предварительно сообщив портье свои координаты.

Я точно рассчитал, как выйти из-под удара: нужно не скрываться, а сотрудничать со следствием, если хочешь, чтобы тебя не заподозрили, – ведь убийство произошло в моем номере. Я вернулся к себе, переоделся и принялся ждать, надежно спрятав все улики. Через несколько часов мне в номер позвонил портье и попросил спуститься к нему, меня ждали двое полицейских. Очень вежливо, почти лениво они попросили проехать с ними в участок, чтобы дать объяснение о «происшествии»: именно так они выразились, явно избегая слова «убийство».

В полиции я попросил переводчика, чтобы подстраховаться: думал таким образом потянуть время, но, к удивлению, полицейские словно этого и ждали, тут же пригласили в комнату для допросов переводчицу Ольгу, представительницу нашего посольства. Это меня довольно сильно удивило и одновременно насторожило: неужели они всерьез рассматривают меня в качестве обвиняемого.

Допрос вел добродушный следователь в пышных усах, его фамилия – Кржемилек, совсем как у гномика из детской сказки. Он попросил рассказать, что я знаю о случившемся в моем номере сегодня: подозрительно не упомянул, что расследует убийство. Стараясь как можно тщательнее подбирать слова, я изложил следующую версию. Я приехал в Прагу, чтобы встретиться с представителем масонской ложи «Роза и крест»; когда я вселился в номер, то обнаружил, что за мной кто-то следит; мои преследователи вломились ко мне и потребовали, чтобы я свел их с масонами; они хотели предложить масонам купить некий нацистский артефакт, привезенный с Украины; я сбежал из гостиницы, сделав вид, что съехал, и неделю пережидал в Radisson’e, надеясь от них отделаться, а когда вернулся в номер, где должна была состояться встреча с масонами, снова обнаружил нацистов: все это время они продолжали выслеживать меня; они поднялись ко мне, где я сообщил им, что встреча произойдет именно здесь и сейчас, после чего, оставив их в номере и не дожидаясь представителя ложи, ушел, сообщив о своем местоположении портье в надежде, что масоны сами меня найдут.

В отличие от мундирного человека Басманова у меня на Родине, чешский Мегрэ совершенно не удивился, что в истории фигурируют масоны, тщательно записал название ложи, уточнил у меня, как я с ними связывался, и попросил меня в заключение раздеться и продемонстрировать свою мускулатуру. Увиденное явно его не впечатлило. Кржемилек долго фыркал в усы и наконец выдавил: «Не можно, абсолютно не можно» (видимо, подразумевая мои физические возможности убивать людей голыми руками), долго извинялся за доставленное беспокойство и предупредил, что свяжется со мной, если в ходе следствия возникнут дополнительные вопросы, снял отпечатки пальцев и отпустил меня.

Допрос закончился в два часа ночи, полицейские довезли меня до отеля, я поднялся к себе в номер, но не смог оставаться там один; меня вдруг охватила вязко-гнетущая депрессия, словно компенсация за эйфорию во время расправы над хохлами. Так что я вышел на улицу и отправился на Вацлавскую площадь: окунуться в человеческий поток и отогнать мысли о собственном абсолютном одиночестве.

На площади какая-то девица всучила мне флаер стриптиз-клуба «Голдфингер», от нечего делать решил туда сходить: деньги есть, почему бы не развлечься? Клуб располагался в здании бывшего театра, отчего атмосфера чувственной распущенности была приправлена изрядной долей шутовской буффонады: не только танцы у шеста, но и бурлеск-шоу, бабл-данс, танец живота, инфернальный стриптиз со змеями и «Шокирующая Азия» – я чувствовал себя, словно в зоопарке, где выставляли все виды женского соблазна.

На танцполе, где специально обученные девушки отрабатывали танец gо-gо, я увидел ту самую смазливую чешку, с которой встречался в штаб-квартире Мальтийского ордена. Или я стал сентиментален, или она еще больше похорошела – во всяком случае я решил использовать шанс попробовать, какова эта женщина на самом деле. Я пристроился к компании, с которой отдыхала Михаэла – так, оказывается, звали чешку, – и уже через десять минут сидел с ней за столиком и угощал ее шампанским. Она была доступной, словно бесплатный товар по рекламной акции, и позволяла моей правой руке делать с ней что угодно. Через двадцать минут Михаэла проглотила мою сперму в туалетной кабинке и призналась, что готова на большее, если я ей заплачу. Пока она демонстрировала мне свои навыки природной шлюхи, я невольно думал, что у любого удовольствия есть своя цена: какую мне предстоит заплатить, узнаю утром.

Перед тем как отправиться к себе, я повел Михаэлу в бар выпить и там познакомился с двумя примечательными людьми, которые в дальнейшем изменили ход всей моей истории. Антон и Вадим, художник и отставной военный; их объединяло то, что оба они были русскими и убийцами одновременно. Интересное сочетание, согласитесь: дело в том, что в отличие от рационально устроенных западных людей, наши люди не умеют канализовать собственные страхи, и те превращаются в паранойю, когда человек перестает различать, живет он в реальном мире или в вымышленном. Что Вадим, что Антон – оба были одержимы теорией зла, которое якобы окружает их повсюду.

Но о них потом, сейчас же, кроме Михаэлы, ничего важнее для меня не существовало: я был, как сжатая пружина, вибрировал, словно перегретый паровой котел; еще одна задержка на пути к постели – и я бы взорвался. Даже сейчас думаю об этом, и сердце учащенно бьется, а память услужливо подсовывает воспоминания об упругой молодой плоти, неутомимой в желании любой ценой без всякого стыда получать удовольствие, истекая жгуче-жарким соком жадного кожаного моллюска в средокрестии всех членов ее гибкого тела.

В перерывах между любовными актами мы обменивались информацией друг о друге, словно два сообщающихся сосуда, перетекая в воспоминания друг друга капельками сверкающей ртути желаний узнать друг друга получше. Михаэла окончила колледж и вот уже три года работала секретаршей; жалованья не хватало, поэтому она несколько раз в месяц приторговывала собой, не считая это зазорным. Рассчитывала скопить немного денег на поездку в Америку, мечтала оказаться в Нью-Йорке, пройтись по Бродвею и посмотреть мюзиклы «Кошки» и «Волосы»: смешные мечты, по-моему, ничем не лучше, чем у Анжелы из Москвы, – но я их легко мог осуществить, о чем тут же и сообщил ей, чтобы крепче привязать к себе.

Утром я заплатил ей четыреста крон, залог для покупки ее души, как это ни пафосно звучит: на самом деле позже выяснилось, что не я, а меня купили, использовав Михаэлу втемную, чтобы я польстился на ее навыки в телесных усладах. Ей я представился политическим эмигрантом, скрывающимся от преследований: у меня якобы есть грант от американских и европейских правозащитников на написание книги, разоблачающей ужасы неосоветского режима России. Я попросил Михаэлу помочь мне снять квартиру в самом центре, где мы могли бы проводить время вместе. Я вовсе не рассчитывал на успех этой затеи, но, к моему удивлению, она охотно согласилась, взяла мой телефон и исчезла на неделю.

За это время я постарался поближе сойтись с Антоном и Вадимом, заинтересовавших меня в стриптиз-клубе: оба они жили в Праге, перебравшись сюда по разным причинам. Антон сбежал из Москвы давно, еще до дефолта девяносто восьмого года, сразу после загадочной гибели его приятеля, скандально известного художника Димы Бзикадзе, который входил в круг знаменитого акциониста Бори Красноштана, кстати, покончившего с собой. Об этом мне Антон рассказал в своей галерее, которую держал недалеко от Староместской площади, одновременно уговаривая купить его картины совершенно отвратительного содержания (инфернальная смесь красно-коричневых цветов с зелеными вкраплениями бесформенных пятен), заодно объяснив, чем они все вместе тогда занимались.

Оказалось, покойный Дима был очень продвинутым по части разных художественных проказ: так Антон называл перформансы, которые организовывал его друг. Самым невинным развлечением была инициация всех желающих на скотобойне. Мертвую корову, подвешенную за задние ноги, подвозили к участнику действия, абсолютно голому, лежащему на земле в форме распятого, а Дима перерезал корове шею и кровью поливал инициированного; вокруг маршировал военный духовой оркестр в парадной форме, исполняя баварскую музыку. Но вершиной своей «художественной» деятельности покойник считал постановочные убийства, на которых действительно убивали одну из девушек, а остальные участники причащались ее кровью и плотью, заканчивая все настоящей секс-оргией, когда все совокуплялись между собой: мужчины с мужчинами, мужчины с женщинами, женщины с женщинами – до полного беспамятства, до полного истощения сил. Это у них называлось хеппенингом. На одном из таких хеппенингов Диму и убили: одна из жертв, которую он собирался обезглавить, сама снесла ему голову; как выразился Антон, «все почему-то пошло не так, словно вмешались силы зла; мы пробудили к жизни нечто настолько ужасное, что оно уничтожило всех, кроме меня».

По словам художника, потом с ним начала твориться сущая чертовщина, словно в него вселился бес: Антон убивал женщин, по одной каждый месяц, затаскивал их в подвалы домов, где раздевал догола, разрисовывая кабалистическими знаками, смысл которых сам совершенно не понимал; в конце концов сбежал в Прагу, где жили его жена-искусствовед вместе с дочерью, перебравшиеся за границу еще во времена перестройки. Но и здесь его неотступно преследовала мысль, что он не навечно спрятался от зла, которое владело им раньше: вопрос времени, когда он снова с ним встретится.

Вадима я нашел в знаменитой пивной «Клаштерни пивовар Страгов» в Страговском монастыре, куда он ходил по воскресным дням, словно ревностный христианин в церковь. Шесть сортов пива «Святой Норберт», сваренного по рецепту пятнадцатого века. Впрочем, и в остальные дни недели он не придерживался трезвого образа жизни, но напиваться ходил в одну из шестисот пивных района Старе-Место.

Пил Вадим не от того, что ему нечем заняться на пенсии: он был отставным профессиональным убийцей КГБ, которого уволили, когда он отравил полонием сразу двести человек на среднеазиатской свадьбе: проявил излишнее усердие, хотя должен был убрать только отца жениха, первого секретаря N-ского обкома. За долгую профессиональную карьеру он устранил бессчетное количество диссидентов, журналистов, оппозиционных политиков, воров в законе, бизнесменов: тех, кто не устраивал тогдашнее политическое руководство страны, – и все это выглядело как несчастные случаи или преступления обыкновенных уголовников. Вадима сослали подальше от страны, чьи грязные политические секреты он так хорошо знал. От нечего делать бывший убийца рассказывал истории из прошлого тем немногим соотечественникам, кто принимал приглашение выпить с ним, и я был именно таким человеком; я-то верил всему, что он говорил, ведь благодаря Хомякову отлично знал, как делается у нас политика.

Сведя вместе Антона и Вадима, я поведал им свой план уничтожить все человечество – во всяком случае ту часть, которая считала себя его лучшей половиной, – и предложил им в нем участвовать. Раз уж я решил стать Богом, то мне были нужны на земле свои апостолы, а эти двое как нельзя лучше подходили на эту роль: Иисус своих тоже набирал среди законченных маргиналов. В качестве серьезности своих намерений я сообщил им точную дату московского теракта и места, где он будет совершен.

Вадим поверил сразу, несколько раз уточнил у меня число (двадцать девятое марта), какое ведомство ответственно за проведение, каков бюджет, кто из вертикали безопасности отвечает за операцию. Антону пришлось пообещать целый народ, который он сможет уничтожить по своему усмотрению: только бездарь откажется от возможности спроектировать и поставить настоящую гражданскую войну. Дав обоим время подумать, перед тем как присоединиться ко мне, я уединился у себя в номере и стал готовиться к атаке на Хомякова.

Посейдон взломал коды доступа в системе безопасности города и взял под контроль все видеокамеры, через которые я мог следить за Прагой в реальном времени. Дислокация штаб-квартиры Хомякова поменялась: она переехала в Мала Страна, поближе к штаб-квартире ордена, и теперь располагалась на острове Кампа, вблизи Карлова моста. Через коды внутреннего протокола Агентства национальной безопасности США я даже проник в телефон Хомякова и мог подслушивать все его разговоры. Он планировал грандиозное вторжение – так он называл аферу, которая принесет ему контроль над всем финансовым рынком Европы, – и каждый день требовал от Генкина каких-то результатов. Когда мне позвонила Михаэла, я уже знал о Хомякове достаточно, чтобы его уничтожить, но мне хотелось самолично сделать это, а не руинировать его карьеру дистанционно с помощью искусственного интеллекта.

Михаэла сообщила, что одна из ее подруг уехала в Англию на полугодовую стажировку, а я могу пожить в ее квартире, если оплачу аренду, до приезда хозяйки: двухкомнатная, в мансардном этаже, в Еврейском квартале, рядом со Шпанельской синагогой. Осмотр мансарды благодаря Михаэле прошел незабываемо: в совершенстве владея языком, она была так красноречива, – меня не пришлось уговаривать, когда она убедительно доказала, как хороша двуспальная кровать с ортопедическим матрасом для орального секса.

На следующее утро я туда перебрался: спальня превратилась в мой кабинет и одновременно альков любви, где я принимал Михаэлу, а в гостиной я поместил Посейдона. Модернизировал его: купил в интернет-магазине двадцать ноутбуков и соединил их в локальную сеть, превратив в подобие суперкомпьютера: на двадцать одном экране выводилась информация обо всем, что творилось в мире. Михаэле я объяснил, что слежу за главой русской службы политического сыска, который планирует меня устранить: для этого он специально приехал в Прагу.

– Ты такой важный? – искренне удивилась она, явно впечатленная тем, что на меня охотилась русская секретная служба: не каждый день увидишь врага государства, которое когда-то оккупировало твою страну. Я тут же стал для нее героем. Только одного я не знал: оказывается, в сережках Михаэлы были вмонтированы микрофоны, все наши разговоры подслушивались. Я охотился на Хомякова – а на меня охотились госпитальеры. Quis custodies ipsos custodies – кто устережет самих сторожей? Но, видимо, самые банальные истины – самые неопровержимые, раз я оказался в ситуации, когда благодаря масонам должен был доставать для них каштаны из огня: Хомяков ли задумал их обмануть или они перестали ему доверять – но решили мне не мешать; ведь, в сущности, и я был масоном, который стремился обрести бессмертие, чтобы затем уже умереть. Но об этом позже; в тот момент я ждал новостей с родины и помощи в организации убийства.

Сообщение из Сети пришло в девять утра по местному времени, у меня тогда ночевала Михаэла; я нервничал, ведь случилось мое персональное чудо, каким я должен был обратить на свою сторону Антона и Вадима. Когда в новостях пошли репортажи из Москвы, мой телефон зазвонил: первым был Вадим, ближе к полдню позвонил и Антон; я назначил им встречу на смотровой площадке над Пражским Градом. На этот раз они сидели передо мной, словно кролики перед удавом, и готовы были поверить во все, что я им скажу.

Мы расположились на открытой террасе с видом на весь город с высоты, кроме нас, вокруг были только голуби и воробьи (туристический сезон еще не настал), которые пытались воровать из пластиковых тарелок закуску к пиву с бехеровкой. Для начала я пообещал сделать апостолов сказочно богатыми, если они помогут мне. Я собирался обвинить Хомякова в убийстве Генкина; со смертью Генкина оборвется связь с Протеем, он станет неподконтрольным; таким образом, все дальнейшие действия Хомякова и масонов потеряют всякий смысл.

Мой план был таков. Антон сочинит нечто в манере покойного Бзикадзе, чтобы испугать Хомякова и заставить понервничать его охрану, а Вадим, пока я буду помогать Антону с отвлекающим маневром, ликвидирует Генкина и Ольку: теперь они оба были не только не нужны мне, но и опасны для меня. Ольку я добавил к Генкину неожиданно для самого себя: язык сам, опережая мысли, выболтал ее имя, – и, призадумавшись, я понял, что интуиция меня не подвела. Дальнейшего смысла в ее существовании я не видел: зачем нужен Аид, когда есть Посейдон, полностью интегрированный со мной. Самой же Ольке я окажу услугу, освободив от участи прожить жизнь умной, но несчастной и никому не нужной женщины, а любить ее я не только не собирался, но и не мог. Сейчас я хотел лишь одного: стать всемогущим, сделать последний шаг, чтобы наконец-то стать Богом, но другим Богом, не тем, которого распяли, а тем, кто сам готов распинать.

Задача моим помощникам понравилась, каждый из них теперь мог заняться любимым делом: мне даже страшно было представить, что из этого получится. Чтобы простимулировать их фантазию, я перевел каждому по сто тысяч евро (трастовый фонд на Каймановых островах этих списаний даже не заметил) и поставил двухнедельный срок на реализацию плана.

Через неделю я встретился с апостолами и выслушал их идеи. Что в наших людях ужасно – так это то, как они умеют тебя разочаровывать. Всем приходится заниматься самому. Оказывается, придумать эффектное преступление тоже требует таланта: видимо, у легендарного Бзикадзе талант был, а у Антона не оказалось. Его предложение задушить женщину и подвесить ее голой вверх ногами на входной двери хомяковской резиденции меня не впечатлило.

– А где кровь, а где настоящее зверство? – поинтересовался я со всей возможной иронией. Антон тут же признался, что боится крови. Тоже мне художник-убийца.

Вадима унесло в другую крайность: он предложил распылить с радиоуправляемого дрона нервно-паралитический газ циклозарин над всей территорией вокруг дома – в идеале над всем островом – с последующим добиванием тех, кого он найдет внутри штаб-квартиры, бейсбольной битой. Эффектно, но малорационально.

– Ты прав, – охотно согласился со мной Вадим, – нужно взять не циклозарин, а заман, а вместо одного – сразу десять дронов. Эффект будет сильней.

В конце концов решили, что газ остается: им в жидком виде наполним стеклянную емкость, которую Вадим разобьет внутри, когда я помогу ему войти. Затем он проверит, все ли умерли, а Генкина или Ольку, если они еще не умрут к тому моменту, он erase: да, да, я использовал английское слово «стереть», слово «убить» мне как-то неприятно беспокоило. Я так и сказал:

– Сотри их – как недоразумение. Они всего лишь ошибки природы, мы просто восстанавливаем утраченное равновесие.

Для Антона я тоже нашел изящное решение, при этом никого не пришлось бы убивать. Он нарисует свиной кровью на входной двери круг с перевернутой пентаграммой, остатки крови выплеснет на крыльцо, сверху для дополнительной убедительности насыплет горсть свиных потрохов и положит муляж тела обезглавленного младенца, а голову его оставит у себя в руках. Когда охранники откроют входную дверь и попытаются выйти и его нейтрализовать, начнет размахивать головой младенца и кричать: «Аллах Акбар» и «Смерть всем неверным», пока его не остановит полиция. Я, когда охранники откроют входную дверь, обезврежу их и дам Вадиму завершить начатое. Но главное – заставить Хомякова выйти наружу, чтобы он остался живым и попал в новости в антураже из крови, псевдоисламиста Антона и целого дома мертвецов, которые раньше работали на него. Добавим пару килограммов героина, которые Вадим подбросит в его рабочий кабинет: этого добра я мог заказать сколько угодно на Silk Road’е, ведь платил-то я за него из тех же самых денег, что зарабатывали колумбийцы на этом сайте.

Теперь оставалось ждать возвращения Хомякова из Москвы: его туда вызвали для объяснений о совершенном теракте. Ни он, ни Басманов из службы вертикальной безопасности ничего не могли объяснить, а СВР категорически открещивалась от того, что инициировала теракт. Поэтому в конечном счете все сошлись на том, что ущерб незначительный (каких-то сорок убитых и восемьдесят раненых), а неразбериха с организацией – классическое русское головотяпство, издержки плохой межведомственной работы, необходимо и далее усиливать вертикаль власти. Хомякова задержали в Москве, судя по телефонным разговорам, и другие дела: он занимался политическим прикрытием грандиозного финансового мошенничества правительства, которое намеревалось создать супербанк на бумаге, акционировать его, выставив на IPO, а затем обанкротить, присвоив все деньги акционеров и вкладчиков. Так что ждать Хомякова в Праге до конца апреля не имело смысла.

И тут я затосковал, хотел было поиграть в убийцу: надел экзоскелет и ночью попытался задушить случайную прохожую на улице (парадоксально, но она оказалась русской), но не смог; я стоял в арке, держа ее за шею, и ничего не чувствовал. Абсолютно ничего. Одно усилие моих пальцев сломало бы ей шею. Я читал ее мысли, как свои, они бились в голове, как испуганные птицы в клетке: «Вот так по-глупому умереть в подворотне, господи, почему, господи?» – снова и снова думала она. Я ей задавал какие-то вопросы, она что-то хрипела в ответ, но я ее не слышал. Мне было обидно, обидно до слез за то, что убийцы – это обыкновенные трусы: те, кто хотят скрыть собственное отчаянное разочарование от жизни, кто утратил вкус халвы.

Говорят, Феодора, жена императора Юстиниана, была отчаянной нимфоманкой, но к старости стала фригидной: она не смогла смириться с этой мыслью и продолжала тешить свою антисексуальность чужой болью, превратившись в кровожадную садистку. Но я был другой, я был выше этого; глупо потрошить живую куклу только за то, что ты разочаровался играть в такие игрушки. Чтобы соответствовать самому себе, надо разрушить как минимум кукольный домик, в котором жила кукла. Повысить градус. Посетить последний параллельный мир.

И я решил оставить в покое эту дуреху; пусть живет, курица, и вспоминает меня всю оставшуюся жизнь. Потом в Сети на каком-то женском форуме я нашел ее исповедь о том, как она спаслась в Праге. Она считала, что я оставил ее в живых потому, что стал ее уважать за ее мужественное поведение, за то, что она мне отвечала. Ну и еще, конечно, духовный момент и Божье решение. Божье решение?! Ха, если честно, то же самое мог бы подумать и таракан, которого я не раздавил: уповать на собственную храбрость и на Господа Бога.

В этот раз я решил использовать звуки насекомых для открытия портала. Может быть, в этом сказался мой сарказм по отношению к человеческому насекомому, которого я не раздавил, когда пробовал себя в качестве убийцы. Скачал из Сети любовные трели сверчков и средиземноморских цикад и, используя Посейдона и свою аппаратуру, расположился прямо на кровати, включил звук и разобрал мир на составляющие его кирпичи.

И тут же ничего вокруг не осталось. И даже я сам исчез, тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый фюрером город. Пропал Либушин Град – великий город, как будто не существовал на земле.

Трип №8

Сквозь подступившую тьму отчетливо слышен шум крыльев мириадов саранчи снаружи. Находясь здесь, на сотом этаже, всегда интересно наблюдать, как бушует, например, гроза и молнии ударяют в верхушки домов, стоящие плотно друг к другу, словно колонны огромного гипостильного зала. Тучи насекомых текут вдоль стеклянной стены, словно струи живого дождя, внося хоть какое-то разнообразие в мою монотонную жизнь: в обществе, в котором каждый член всем обеспечен, нет конфликтов, а следовательно, и разнообразия; обычно в это время я сижу, уткнувшись в монитор, и смотрю, как машины занимаются любовью между собой, но «это» снаружи намного интересней.

Часть насекомых разбивается о стекло и сыпется вниз, окно измазано соком, смерть не понарошку возбуждает; одно мне непонятно: что ими движет? Жадность или алчность? Что важней? Блаженны алчущие, ибо их есть царство… Бинго – значит, алчность!

Я знаю, ими движет голод, но что движет мной? До последнего времени это было любопытство, но когда все тайны раскрыты, то ничего не хочется. Бесстрастность – вот что беспокоит меня: я превзошел свою природу и стал выше инстинктов, которые движут обычной человеческой жизнью. Наше общество решило проблему личного бессмертия, и мы мало замечаем друг друга, так как друг другу не нужны: в некотором смысле мы – классический пример атомизированного сознания, когда каждая личность является самодостаточной единицей, не желающей вступать в связи с другими. Каждый из нас существует в личном пространстве, определяемом габаритами комнаты. Весь город с его тысячей тысяч небоскребов – это башни из слоновой кости, в каждой из которых укрылось N-ное количество таких же, как я: созерцателей-гиперэгоистов. Нам некуда спешить – мы бессмертны – и нечем заниматься.

Чтобы хоть как-то разнообразить жизнь, некоторые добровольно на время сходят с ума: тебе вдруг кажется, что ты не один; посторонний прячется в зеркале и выглядит точно так же, как и ты; он все знает о тебе. Это называется бредом отрицательного двойника. Я предпочитаю безумию 6D-реальность.

Насекомые навели меня на мысль сконструировать любовный акт обмена головами, некий парафраз поедания самкой богомола головы самца. То, чем я занимаюсь, носит название «двойное проникновение», или double penetration. Порно, которое когда-то началось как низкопробный вид кино, совершило исторический трансфер в разряд сетевых видеоигр, где в роли любовников выступают аватары машин, призванные имитировать человеческие чувства; главная моя задача – соблазнить как можно больше людей, заставить их присоединиться к симуляции такой любовной связи, когда это заинтересует пресыщенного всем созерцателя, в то время как я проникну в его сознание и инфицирую его своими идеями, которые он примет за собственные. И вот тогда-то и начнется настоящая игра, когда я смогу всеми манипулировать, разрушая их разум и заставляя сходить с ума от обожания меня. Разве это не круто – залезть в чужую голову и заставить всех гиперэгоистов поклоняться мне, мегаэгоисту. Вот это я называю алчностью, вот это и есть залог любого небесного блаженства на моем сотом этаже. Я желаю чувствовать, как они будут меня ненавидеть и одновременно поклоняться мне, как не смогут устоять передо мной.

Мой машинный аватар с благодарностью отделяет свою голову и вручает партнерше, которая, не обращая внимания на его безголовость, продолжает выкачивать из него энергию, заглатывая аватара нижней частью своего виртуального тела до полного истребления. Когда от него ничего остается, партнерша подбрасывает его голову вверх, а вслед за ней и свою; оставшись без головы, она ловким цирковым кульбитом становится на руки, а ноги вытягивает вверх, ловя ими головы с ловкостью обезьяны. Секунда – и я созерцаю в результате этой трансформации новое двухголовое существо, бессмысленность его устройства способна удивить даже такую искушенную личность, как я. Это так глупо, что вызывает ажиотаж в Сети: все хотят посмотреть; мой порномем стремительно набирает популярность. Как странно – уродство востребовано во всех мирах. Я чувствую, как Сеть наполняется энергией любопытства и детского вожделения, как мириады обитателей башен в едином порыве сливаются в один экзистенциальный организм, в центре которого – мой порномем, заставивший их хотя бы на время потерять голову; тот, кто контролирует эту энергию, контролирует весь мир.

Когда мне не остается ничего иного, как войти в чужие головы, я случайно смотрюсь в зеркало и в ужасе обнаруживаю, что вместо моего отражения на меня смотрит незнакомец в круглых аптекарских очках, и выражение его лица ничего хорошего мне не сулит; он словно говорит: «Я единственный, кто меня не подвел!»

– 9-

«Мир живет за счет энергий: кто управляет энергиями, тот управляет миром», – первое, что всплыло в моем сознании. Истина эта не сильно отличалась от знаменитой фразы госсекретаря Александра Хейга «Есть вещи поважнее мира», но зато из нее любому было понятно, что для генерала война всегда была важнее мира.

Господи, я снова человек. Или так – чело-и-век. Не самая оригинальная этимология, но довольно точная: разум в тленной оболочке. В этот раз я даже не стал записывать случившееся в мире номер восемь: пришла Михаэла, и мы сразу занялись любовью. Пока мы обменивались ласками, я невольно думал о том, смогло бы мое тело доставлять ей удовольствие, если бы она, как самка богомола, обезглавила меня, к примеру, огромным тесаком; как все-таки хорошо, что мы не насекомые.

Позже я, обессиленный и опустошенный, провалился в сон, а когда очнулся, обнаружил себя прикованным наручниками к кровати. В соседней комнате кто-то копался в моей аппаратуре. Не хотелось думать, что Михаэла меня предала, но очевидным образом получалось, что она меня подставила под удар. «Если это Хомяков, – мелькнула мысль, – то это полное фиаско. Как говорят комедианты всего мира, finite la commedia. Наверное, то же самое чувствовал Гитлер в сорок пятом, сидя в бункере и не веря, что судьба его предала, удача ему изменила».

И тут я закричал – надеясь, что явится кто-либо из соседей и меня освободит, – зачем-то по-английски: «Help me, help me» – что есть силы, до хрипоты срывая голос: наверняка громче меня кричал только Марлон Брандо в роли Стэнли Ковальски имя «Стела» на сцене: тот же люмпен-пролетариат, олицетворение американского быдлячества в белой майке и синих трусах до колен.

Я бы нисколько не удивился, если бы на мой крик в комнату вползло насекомое с человеческой головой и золотым могендовидом на шее, но каково же было мое недоумение, когда в дверном проеме появилась маленькая вертлявая фигурка Иосифа Шварценберга, одетого во все черное с головы до пят, как тогда, на Карловом мосту.

– И не надо так кричать, молодой человек, – недовольно заметил он мне, – словно вас жизни лишают. Я к вам по делу, как брат к брату. Помните, вы сами к нам пришли?

Представляете, этот кошмар энтомолога имел наглость напомнить мне о том, что именно он когда-то свел меня с Хомяковым, моим врагом. На резонный вопрос о том, что он делает в моей квартире и почему я прикован к кровати, Шварценберг лукаво, почти по-ленински улыбнулся и пообещал все объяснить: его, видите ли, беспокоило, что я собираюсь что-то предпринять в отношении Хомякова.

«Откуда он узнал об этом?» – мелькнуло у меня в голове: я же не знал, что они все это время следили за мной через Михаэлу; но я не стал его разубеждать, решил прикинуться героем, который собирается спасти его мир. Я рассказал правду, но только ее часть, умолчал о моих истинных планах: что Хомяков работает на Кремль, а вовсе не на них, и главная его цель сейчас – тотальный контроль над финансовым рынком Европы:

– Он хочет вас обокрасть, превратить в третий мир. Без денег вы уже никогда не будете золотым миллиардом. Он планирует разрушить созданный вами миропорядок. Он вам не подчиняется, только я могу его остановить.

Я не очень-то верил, что Шварценберг поведется на мои слова, но, к удивлению, он поверил.

– Он нас сильно беспокоит, – признался мой черный человек, – император им недоволен. Он похитил у нас дверь.

Теперь удивился уже я – зачем кому-то нужна обыкновенная дверь. Иосиф снисходительно объяснил мне, что так они назвали уникальный сканер, переводящий любого человека в цифровой формат.

– Помнишь, я рассказывал тебе, что ложа ищет средства для достижения вечной жизни? Так вот, наш брат Отто Нойгебауэр нашел одно такое: в Мюнхенском университете в восьмидесятые он создал сканер, который избавляет человека от физического тела, превращая в цифрового двойника. И первым испытал его на себе. И вполне успешно. Его личность хранилась в университетском компьютере пятнадцать лет, пока какой-то аспирант факультета компьютерных наук случайно не стер его из базы данных, переформатировав диск. К сожалению, с его исчезновением утратилось и знание о том, как работает сканер.

Я не поверил: это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – но Шварценберг убедил меня. Сообщил, что после Отто еще десять членов ложи воспользовались такой возможностью, но их бессмертие походило скорее на жизнь раба лампы, нежели на существование обитателя эмпиреев. На мой вопрос, нельзя ли создать новый сканер, Иосиф пояснил, что документации автор не оставил и никто до сих пор не понимает, как и почему эта машина функционирует.

– Ты вернешь нам дверь, – приказал он мне, – а взамен можешь поступать с Хомяковым, как захочешь.

Эта сделка меня вполне устраивала. А еще я должен был устранить из Сети Протея, передав его Шварценбергу. Я понял, они хотели меня обмануть: не нужно быть гением, чтобы понять, как поступают с теми, кто знает слишком много секретов о том, как устроен мир. Но ведь и я не собирался их спасать, так же, как позволять и дальше печатать деньги, бесконтрольно наводняющие мир.

Единственное, что меня продолжало тревожить, – наручники. Шварценберг явно не спешил меня освобождать. Когда я попросил меня отстегнуть, он сделал вид, словно не услышал; я повторил – и снова без результата. Значит, это была часть его плана. Наконец он снизошел до ответа:

– Ты, наверное, удивлен, что я тебя пристегнул?

Явно надо мной издевался. Я снова почувствовал себя обманутым: значит, все сложнее, чем я думал. Что он хотел от меня?

– Надеюсь, ты не собираешься пытать меня? – пошутил я, а сам подумал: эх, мне бы сейчас экзоскелет, я бы запросто оборвал наручники и убил этого лукавого мелкого беса, разом избавившись от проблемы. И все опять из-за женщины. По сути, это даже не убийство, а самооборона, как с украинскими фашистами в Амбассадоре.

– Мы хотим подстраховаться, – пояснил Иосиф, – контролировать тебя. Я введу тебе яд. Каждый день ты будешь получать противоядие от Михаэлы. Оно действует ровно сутки. Если не получить новую порцию – умрешь. А чтобы ты не думал, что я тебя дурачу, – вот, смотри.

Вытащил из пальто черную морскую свинку и сделал укол ей, а затем, как я ни пытался возражать, и мне. После достал новый шприц и сделал мне и свинке еще по уколу.

– Это противоядие, – сообщил Шварценберг и наконец-то отстегнул меня от кровати, а когда я попытался его обыскать, зажав в угол, посоветовал: – Ты лучше следи за свинкой. Антидота у меня нет.

Первые несколько часов я не мог ни о чем думать, кроме как о том, что я попался, как крыса Шварценберга: для надежности я посадил ее в стеклянную банку, чтобы она случайно не сбежала от меня раньше времени. По сути, я ничем не отличался от этого грызуна, и моя жизнь теперь зависела от очередного укола: меня словно страховали на сутки вперед от смерти, но как долго это продлится? Оставалось ждать, правда ли умрет завтра подопытное животное.

Вечером пришла Михаэла, передала мне коробку с заправленным шприцем и сообщила, что начальник их канцелярии велел ей ежедневно делать мне один укол. Утром я повторил укол антидота, а через час свинка сдохла.

Настало время подумать, как жить дальше. Надо было найти кроличью нору, через которую я смогу ускользнуть в другую реальность; в этой я не жилец. И я придумал, как обмануть смерть. Хомяков возвращался в Прагу двадцать пятого апреля, в воскресенье, на двадцать седьмое я назначил штурм. Все продумал до мелочей. Накануне последний раз занялся любовью с женщиной. Не с Михаэлой: после визита Шварценберга она потеряла для меня всякую привлекательность. Снял танцовщицу в том же стриптиз-клубе, где повстречал Михаэлу – там мы обсуждали с Антоном и Вадимом последние детали нападения, – она демонстрировала тайский стриптиз на сцене. Глазам не верил, когда она засовывала себе в задницу живых канареек и золотых рыбок и выплевывала их, тушила свечи и закуривала сигару причинным местом. Я стал героем номера: смело подошел к ней, стоящей на голове, вынул сигару и продолжил ее курить под шквал аплодисментов. После выступления она подсела к нам и докурила уже вместе со мной мой трофей, но теперь нормальным образом, через рот. Оказалась кубинкой: ей даже платить не пришлось, она хотела меня наградить за мою смелость, – и надо сказать, что у нее это получилось.

У южноамериканских индийцев есть легенда о vagina dentata – вот она мне и попалась: разжевала меня и выплюнула, поглотив всю мою сексуальность. Все мои предпочтения после опыта общения с кубинкой оказались недостаточно изощренными для получения удовольствия. После таких девушек можно навсегда завязать с сексом. Так я покончил с плотскими аспектами бытия, и мне оставалось лишь завершить духовное преображение. Когда я под утро надевал экзоскелет, глядя на роскошное тело латиноамериканки, разметавшееся на постели в глубоком сне, я чувствовал себя легендарным Зигфридом после ночи с Кримхильдой, который отправлялся на последнюю охоту. Единственное, что я прихватил с собой, – ноутбук и мощный Wi-Fi-адаптер, который позволил бы выйти в Сеть, даже если Интернет отключат во всем городе.

В одиннадцать утра к ничем не примечательному дому на острове Кампа подошел одетый во все черное человек в хиджабе, полностью скрывающем лицо, и под удивленными взорами туристов принялся рисовать на двери перевернутую пентаграмму чем-то красным из банки. Банку он разбил о порог, бросил туда же окровавленное тело голого младенца, а его отрезанную голову поднял над собой и заорал что есть силы: «Аллах Акбар, Европа капут!» Кто-то из туристов закричал, кто-то побежал звать полицию, но странный человек не унимался.

На крик испачканная дверь открылась, выглянул недовольный мордатый охранник в сером костюме; увидев перед собой тело младенца в луже крови, испуганно отпрянул и принялся орать по-русски: «Тревога, у нас здесь убийство!» На крик выскочили еще двое и, поскользнувшись, скатились вниз с лестницы.

И вот здесь настал мой черед: я подскочил к тому, что оставался в дверном проеме, и двумя ударами отправил его в глубокий нокаут, затем добил двоих, что оказались снаружи: теперь путь внутрь освободился. «Тревога, всем на выход!» – заорал я что есть силы в лестничный пролет и нажал на кнопку пожарной сигнализации. В дом уже входил Вадим с двумя противогазами и стеклянным баллоном со сжиженным газом.

Сверху сбежал секретарь-чех – его я оглушил одним ударом, а затем яростно орущий Хомяков в одном халате, совершенно ошарашенный происходящим. Он меня, по-моему, даже не узнал, настолько был перепуган. Я вышвырнул его на улицу пинком под зад и запер дверь. Забрал один противогаз и в последний раз посмотрел в лицо Вадиму: убийце, предвкушающему убийство, – странно все-таки внезапно оказаться в роли праведника и обнаружить, что тебя окружают лишь одни закоренелые грешники. После этого мы надели противогазы и расстались: я спустился в подвал, где Хомяков хранил сканер, а Вадим разбил баллон с заманом.

Все дальнейшее касалось только меня. Через полчаса, то есть в одиннадцать часов сорок пять минут, двадцать седьмого апреля две тысячи десятого года я перестал существовать здесь и сейчас. Я отсканировал себя, загрузил на ноутбук и вместе с Посейдоном через Wi-Fi-адаптер переместился в Интернет. Я нашел свою кроличью нору, ведущую в страну чудес. И знаете что? Я нырнул так глубоко, что достиг легендарного уровня А; все только предполагают, что это проявление высшего плана бытия, но никто ничего достоверно не знает о нем: уровня, где нет времени и пространства, где есть только огромная дыра в информационной реальности. Отсюда отлично видно, как устроена наша жизнь: чтобы кто-то жил, нужно, чтобы кто-то умирал.

Мне не суждено состариться или умереть. Я буду существовать всегда. Цивилизация освободила меня от законов природы, а заодно и от любой морали, по-настоящему сделав центром категорического императива: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла быть всеобщим законом». Отныне только моя Воля есть для всех вас единственный Закон. И ныне, и присно, и во веки веков. И за каждым явлением, событием, катастрофой, терактом или биржевым крахом стою я. Как нет никакой любви – так нет и случайностей в жизни, за всем расчет. Помните жару две тысячи десятого года в Москве или цунами в одиннадцатом году, уничтожившее Фукусиму: это климатическое оружие, которого официально нет. Мои проделки. Не верите? У меня здесь остались два апостола, Антон и Вадим; обращайтесь к ним – подтвердят.

Можно легко использовать отличия людей между собой, чтобы заставить их уничтожать друг друга. Одни крестятся слева направо, а другие справа налево; кто-то отрезает часть крайней плоти в честь своего бога, а кто-то убежден, что лишь пять молитв в день сделают их праведными; все они глупцы, желающие быть уверенными, что жизнь их не напрасна, что они герои. Я им предоставлю такую возможность – пусть умирают за свои идеалы. Я начинаю большую игру, где каждому достанется роль. Смертельное удовольствие гарантирую.

– 10-

Кто-то взломал мой почтовый ящик и обрушил операционную систему. В результате двадцать седьмого апреля в тринадцать часов сорок пять минут по московскому времени мой принтер отпечатал этот текст. Одни могут назвать его гнусной инсинуацией, другие – правдой. А мне все равно, я просто публикую текст; его автор официально – мое печатающее устройство.

Content

Двойное проникновение (double penetration)
или Записки юного негодяя
Иван Плахов

– 1-

Трип №1

– 2-

Трип №2

– 3-

Трип №3

– 4-

Трип №4

– 5-

Трип №5

– 6-

Трип №6

– 7-

Трип №7

– 8-

Трип №8

– 9-

– 10-