Шимшон Бихлер

Йонатан Ницан

КАПИТАЛ КАК ВЛАСТЬ: К НОВОЙ КОСМОЛОГИИ КАПИТАЛИЗМА

Вступление

Общепринятые теории капитализма находятся в глубоком кризисе: после столетий споров они все ещё не могут сказать нам, что такое капитал. Либералы и марксисты считают капитал экономической сущностью, которую они считают в универсальных единицах «единицах полезности» (utils) и абстрактного труда, соответственно. Но эти единицы абсолютно воображаемые: их нельзя ни наблюдать, ни измерить. А поскольку либерализм и марксизм зависят от этих несуществующих единиц, то подвергаются сомнению. Они не могут объяснить самого главного — процесс накопления капитала.

Этот кризис теорий не является случайным. Мы утверждаем, что капитализм это не способ производства (mode of production), а режим власти (mode of power), а каждый режим власти (mode of power) развивается вместе со своими доминирующими теориями, догмами и идеологиями. При капитализме, эти теории и идеологии изначально принадлежали к изучению политической экономии — первой механистической науке об обществе. Но поскольку капиталистический режим власти продолжал меняться, а количественная революция делала его все более и более прозрачным, власть лежащая в основе капитала становилась все более заметной, а наука политическая экономия распалась. К концу девятнадцатого века, когда господствующий (dominant) капитал принял командование, политическая экономия разделилась на две отдельные сферы: экономику и политику. И в двадцатом веке, когда логика власти капитала уже проникла во все уголки общества, то, что осталось от политической экономии было далее раздроблено на взаимно отличные социальные науки. Капитал был полностью монополизирован экономистами, оставляя других учёных практически без права голоса в анализе капитала. И в наши дни, когда господство капитала практически универсально, учёные в других областях общественных наук обнаруживают, что у них нет твёрдой основы для его объяснения.

Теория капитала как власти предлагает единую альтернативу этому разрыву. В ней утверждается, что капитал — это не узкая экономическая сущность, а символическое количественное определение власти. Капитал не абсолютен, он относителен. Он имеет мало общего с «единицами полезности» (utils) или абстрактным трудом и выходит далеко за пределы машин и производственных линий. В более широком смысле он представляет собой организованную власть доминирующих групп капитала, для создания своего порядка в обществе или пересоздания общества (creorder of society).

Эта точка зрения приводит к другой космологии капитализма. Она предлагает новую теоретическую основу для капитала, основанную на двойственных понятиях доминирующего капитала и дифференциального накопления, новой концепции государства и новой истории капиталистического режима власти. Она также вводит новые эмпирические методы исследования — в том числе новые категории; новые способы мышления, связывания между собой и представления данных; новые оценки и измерения; и, наконец, начало неравновесного дезагрегированного учёта (a non-equilibrium disaggregate accounting), который выявляет конфликтную динамику общества.

Капиталистическая космология

Как заметили Маркс и Энгельс в «Немецкой Идеологии», капиталистический режим неразрывно связан со своими теориями и идеологиями. Эти теории и идеологии, впервые сформулированные классической политической экономией, представляют собой нечто большее, чем пассивная попытка объяснить, обосновать и критиковать так называемую экономическую систему. Вместо этого они составляют целую космологию — систему мышления, которая является одновременно активной и тотальной.

В древнегреческом, глагол «космео» имеет значение: «упорядочивать» и «организовывать» и политическая экономия именно это и делает. Она объясняет, оправдывает и критикует мир — но она также активно участвует в создании этого мира в первую очередь. Более того, политическая экономия относится не только к узкой экономике как таковой, но и ко всему общественному порядку, а также к естественной вселенной, в которую этот социальный порядок включён.

Цель этой статьи — обрисовать в общих чертах альтернативную космологию, которая предлагает начало совершенно иной основы для понимания капитализма.

Конечно, чтобы предложить альтернативу, нам сначала нужно знать, что мы оспариваем и пытаемся заменить. Чтобы заложить основу, мы начнём с изложения того, что мы считаем отличительными признаками современной капиталистической космологии. Вначале, мы перечислим причины, по которым за прошедшее столетие эта космология постепенно распалась — до невозможности осмыслить и воссоздать свой мир. А затем, в заключение, мы сформулируем некоторые ключевые темы нашей собственной теории — теории капитала как власти.

Основание I: Отделение экономики от политики

Политическая экономия, как либеральная, так и марксистская, опирается на три основные вещи: (I) разделение экономики и политики; (II) галилеевское / декартово / ньютоновское механистическое понимание экономики; и (III) теорию стоимости, которая разбивает экономику на две сферы — реальную и номинальную — и которая использует величины реальной сферы для объяснения номинальной. В этом и следующих двух разделах рассматриваются эти вещи, начиная с разделения между политикой и экономикой.

В течение тринадцатого и четырнадцатого веков в городах-государствах Италии и в странах Бенилюкс появилась альтернатива сельскому феодальному государству. Этой альтернативой был городской порядок капиталистического бурга (bourg). Правителями бурга были те, кто позже станет капиталистами. Они были владельцами денег, торговых домов и кораблей; Они были руководителями промышленности; они были предприимчивыми приверженцами новых социальных технологий, искателями инновационных методов производства.

Эти ранние капиталисты предложили совершенно новый способ организации общества. Вместо вертикального феодального порядка, в котором привилегии и доходы были получены силой и освящены религией, они создали единый гражданский порядок, в котором привилегии и доходы были получены в результате рациональной производительности. Вместо авторитарного коллективизма они предлагали индивидуальную независимость. Вместо замкнутого цикла перераспределения сельского хозяйства путём конфискации, они обещали неограниченный рост промышленности. Вместо невежества они принесли прогресс и знания. Вместо подчинения они предложили возможности[1]. Это был будущий режим капитала, явно «экономический» порядок, основанный на бесконечном цикле производства и потребления и постоянно растущем накоплении денег.

Первоначально бург (bourg) был подчинён феодальному порядку, в котором он возник, но этот статус постепенно изменился. Бурги стали требовать и получать libertates, то есть дифференцированные исключения из феодальных штрафов, налогов и сборов. Буржуазия признавала легитимность феодальной политики, особенно в вопросах религии и войны, но требовала, чтобы эта политика не затрагивала городскую экономику. На наш взгляд, эта ранняя классовая борьба, конфликт власти между увядающим дворянством и растущей буржуазией является источником того, что мы сейчас считаем за отделение экономики от политики[2].

Экономика считается производительным источником. Это сфера индивидуальной свободы, рациональности, бережливости и динамизма. Она создаёт продукцию, повышает потребление и продвигает общество вперёд. Напротив, политика воспринимается как что-то принудительно-коллективное. Она коррумпирована, расточительна и консервативна. Это паразитическая сфера, которая захватывает экономику, облагает её налогами и вмешивается в её деятельность.

В идеале экономику следует оставить в покое. Политика laissez faire дала бы оптимальный экономический результат. Но на практике, как нам говорят, этого никогда не происходит: политическое вмешательство постоянно искажает экономику, подрывает её эффективную работу и препятствует производству индивидуального благосостояния. Таким образом, либеральное уравнение очень просто: лучшее общество — это общество, в котором больше всего экономики и меньше всего политики.

Марксистский взгляд на это разделение отличается, но не совсем. Для Маркса либеральный проект отделения гражданского общества от государства является вводящим в заблуждение идеалом, если не полным самообманом[3]. Правовой акт отделения частной экономики от государственной политики отчуждает собственность; и именно это отчуждение, говорит он, служит для защиты частных интересов капиталистов от коллективного стремления к свободному обществу. С этой точки зрения кажущаяся независимой политико-правовая структура является не противоположной, а необходимой для материальной экономики: она позволяет органам и бюрократии государства узаконить капитал, придать накоплению универсальную форму и помочь сохранить капиталистическую систему в целом.

Другими словами, Маркс с готовностью принимает либеральную двойственность, но с большими изменениями. Там, где либералы видят несоответствие между экономическим благосостоянием и политической властью, Маркс видит две взаимодополняющие формы власти: материально-экономическую базу эксплуатации и поддерживающую правовую и государственную структуру угнетения.

Исторически, принудительные институты и органы государства развивались как необходимые дополнения к экономическому механизму извлечения излишков: все вместе они составляют тотальность, которую марксисты называют «способом производства». Но взаимосвязь между этими двумя аспектами не является симметричной: в любой конкретной исторической эпохе характер и степень вмешательства государства основываются на конкретных требованиях извлечения излишков. Например, в течение девятнадцатого века, эти требования диктовали невмешательство laissez faire; к середине двадцатого века они призывали к макроуправлению, кейнсианству; и в начале двадцать первого века они предписывают многогранные правила финансового неолиберализма.

Таким образом, в отличии от либеральной космологии, где общество состоит из людей, ищущих полезности (utility-seeking individuals), для которых государство в лучшем случае является специализированным поставщиком услуг, а в худшем — искажений, в марксистской космологии государство необходимо для самого существования капитализма. Но эта необходимость обусловлена тем, что государство отличается от императивов накопления и в конечном итоге подчиняется им.

Следуя по стопам своих классических предшественников, в частности Адама Смита и Дэвида Рикардо, Маркс также отдаёт предпочтение экономике над политикой. Увлечённый методами и триумфом буржуазной науки, он искал скрытые причины, основные механистические силы, которые лежат в основе социальных явлений и движут ими. И точно так же, как и его буржуазные коллеги, он тоже обнаружил местонахождение этих сил в «экономике»[4].

Он утверждал, что производственная сфера и особенно трудовой процесс являются двигателем общественного развития. Здесь создаётся потребительская стоимость, создается прибавочная стоимость, накапливается капитал. Производство — источник. Это конечный «источник», из которого другие сферы общества черпают свою энергию — энергию, которую они в свою очередь используют, чтобы помочь сформировать и поддержать сферу производства, от которой они так зависят. Итак, хотя для Маркса капиталистическая экономика и политика тесно переплетены, их взаимодействие — это взаимодействие двух концептуально различных и асимметричных образований[5].

Основание II: Галилеева / Декартова / Ньютоновская модель экономики

Новый капиталистический порядок возник вместе с политико-научной революцией — революцией, которая была отмечена механистическим мировоззрением Макиавелли, Кеплера, Галилея, Декарта, Гоббса, Локка, Юма, Лейбница, а самое главное, Ньютона[6].

Часто говорят, что политэкономисты заимствовали свои метафоры и методы из естественных наук. Но мы должны отметить, что в равной степени справедливо и обратное, если даже не больше: другими словами, мировоззрение учёных отражало состояние их общества.

Рассмотрим следующие примеры:

• Галилей и Ньютон были вдохновлены «Принцем» Макиавелли (1532). Принц неустанно преследует светскую власть ради светской власти. Его заботит не общее благо, а порядок и стабильность. И он достигает своих целей не с божественной помощью, а с помощью систематического применения сознательной рациональности.

• «Механистическое человеческое существо» Гоббса было смоделировано по примеру маятника Галилея, колеблющегося между стремлением к власти, с одной стороны, и страхом смерти с другой, — но тогда механистический космос Галилея сам был отражением общества, в которое все больше проникают машины.

• Ньютон мог создать мир независимых тел, потому что сам жил в обществе, которое начало критиковать иерархическую власть, восхвалять и прославлять индивидуализм. Он представлял себе либеральный мир, в котором каждое тело было бы одинокой душой в космосе, которое взаимодействует, но никогда не диктует свою волю другим телам. У Ньютона нет основной причины, только _взаимо_зависимость.

• Декарт мог подчеркнуть непосредственность причины и следствия — листья двигаются только в том случае, если их касается ветер, — потому что он жил в мире, который все больше оспаривал религиозные тайны и вызванные церковью чудеса, которые действовали на расстоянии.

• Лавуазье изобрёл свою формулу учёта (accounting identity), закон сохранения материи, при строительстве стены вокруг Парижа, пытаясь превратить город в запечатанный контейнер, чтобы собрать подоходный налог.

• Дарвинистский «естественный отбор» основывался на теории популяции Мальтуса. И так далее.

Эти сравнительно недавние примеры не должны нас удивлять. Люди имеют тенденцию навязывать космосу структуру власти, которая управляет их собственным обществом. Другими словами, они имеют тенденцию политизировать природу[7].

В архаичных обществах боги обычно многочисленны, относительно равны и едва ли всемогущи. Иерархические, этатистские общества склонны навязывать пантеон богов. А абсолютная власть имеет тенденцию настаивать на едином боге и монотеистической религии. В каждом случае, силы, составляющие природу, в свою очередь отражают силы, формирующие общество[8].

Капитализм не является исключением из этого исторического правила. Рассмотрим механистическое мировоззрение. Либеральный Бог — это не что иное, как абсолютная рациональность или естественный закон. Язык Бога математический, и поэтому структура вселенной численная. Созданная Богом вселенная плоская, наполнена многочисленными телами, которые не подчинены и зависимы, а свободны и взаимозависимы. Эти тела приводятся в движение не разными обязательствами, а универсальной силой тяжести. Их привлекает и отталкивает друг от друга не воля Всемогущего, а взаимодействие силы и её противодействия. И, наконец, они упорядочены не по указу, а по невидимой силе уравновешивающейся инерции.

Эта плоская вселенная отражает плоские идеалы либерального порядка. Либеральное общество состоит из одинаково мелких действующих лиц или частиц, ни одно из которых не настолько велико, чтобы оказывать существенное влияние на другие частицы / субъекты. Эти частицы / акторы заряжены не патриархальными обязанностями, а дефицитом — гравитационной силой социальной вселенной. Их привлекают и отталкивают друг от друга не феодальные обязательства, а универсально-утилитарные функции спроса и предложения. И они подчиняются не иерархическому правилу, а уравновешивающей силе невидимой руки совершенной конкуренции.

Основание III: Теория стоимости и двойственность реального и номинального

Капитализм представляет собой систему товаров и поэтому выражается в универсальных единицах цен. Чтобы понять его природу и динамику, нам нужно понять цены, и именно поэтому либеральная и марксистская политическая экономика основаны на теориях стоимости — теории полезности стоимости и трудовой теории стоимости соответственно.

Теории стоимости начинаются с разделения самой экономики на две параллельные количественные сферы: реальную и номинальную. Главной является реальная сфера. Это там происходит производство и потребление, там взаимодействуют спрос и предложение, там определяются полезность и производительность, оттуда происходит благополучие и эксплуатация, там генерируется прибавочная стоимость и прибыль.

На первый взгляд, очень трудно, если не невозможно, количественно оценить реальную сферу: сущности этой сферы качественно отличаются, и это качественное различие делает их количественно несоизмеримыми.

Однако для экономистов эта проблема скорее кажущаяся, чем реальная. Физики и химики измеряют все используя пять основных величин: расстояние, время, масса, электрический заряд и тепло. Таким образом, скорость может быть определена как расстояние, делённое на время; ускорение — производная по времени от скорости; сила — это ускорение массы и т. д. Экономисты говорят нам, что способны сделать то же самое.

Экономика, говорят они, имеет свои фундаментальные величины: фундаментальная величина либеральной вселенной — это «единица полезности» (util), а фундаментальная величина марксистской вселенной — это социально необходимый абстрактный труд[9]. С этими фундаментальными величинами каждая реальная сущность — от конкретного труда, товаров, основного капитала (capital stock) — может быть сведена и выражена в этих самых единицах.

Параллельно реальной сфере находится номинальный мир денег и цен. Эта сфера представляет собой непосредственное проявление товарной системы. Но это всего лишь производная, внешний вид. Фактически, номинальная сфера — не что иное, как гигантское, символическое зеркало. Это параллельная область, чьи универсальные долларовые величины просто отражают — иногда точно, иногда нет, лежащие в основе реальную полезность (utils) потребления или количество абстрактного труда в производстве.

Итак, у нас есть количественное соответствие. Номинальная сфера цен отражает реальную сферу производства и потребления. И цель теории стоимости состоит в том, чтобы объяснить это отражение / соответствие.

Как теория стоимости разбирается с этим соответствием? В либеральной версии предполагается, что двухсторонняя экономика содержится в ньютоноподобном пространстве — контейнере, который поставляется в комплекте со своими невидимыми законами или функциями, роль которых заключается в уравновешивании количеств и цен. Марксистская версия очень отличается тем, что подчёркивает не равновесие и гармонию, а конфликтный / диалектический двигатель экономики. Однако и здесь есть чёткое разделение между реальным и номинальным, производительным и финансовым. И здесь, кроме того, существует предполагаемый набор правил, исторических законов движения, которые управляют долгосрочным взаимодействием двух сфер.

Поскольку эти принципы или законы неизменны, роль политического экономиста, так же как и роль естествоиспытателя, состоит в том, чтобы просто «открыть» их[10]. Способ открытия основывается на исследовательской парадигме Галилея, Декарта и Ньютона, с одной стороны, и на применение аналитической вероятности и эмпирической статистики с другой. В этом методе, открытие происходит путем слияния экспериментов и обобщения, метода, который либералы применяют посредством тестирования и предсказания (хотя в основном прошлых событий), а марксисты применяют этот метод через диалектику теории и практики.

Наконец, в отличие от экономики, политика не имеет присущих ей внутренних законов. Это отличие имеет два важных последствия. В либеральном случае понятие самооптимизирующейся экономики означает то, что, за исключением «внешних факторов», политическое вмешательство может привести только к не оптимальному исходу. В марксистском случае политика и государство неразрывно связаны с производством и экономикой. Однако, поскольку политика и государство не имеют своих собственных, присущих им законов, то они должны вывести свою логику из экономики — либо строго, как это предусмотрено структуралистами, либо слабо, как делают инструменталисты.

Таким образом, космология капитализма строится на трёх фундаментах. Первый — это разделение экономики и политики. Экономика регулируется собственными законами, тогда как политика либо вытекает из этих экономических законов, либо искажает их. Вторым основанием является механистический взгляд на саму экономику — взгляд, основанный на действии и реакции, плоских функциях и саморегулирующихся силах движения и равновесия, в котором роль политического экономиста состоит просто в обнаружении этих механистических законов. Третий базис — раздвоение самой экономики на две количественные сферы — реальную и номинальную. Реальная сфера измеряется в материальных единицах потребления и производства (единиц полезности (utils) или в общественно необходимом абстрактном труде), тогда как номинальная сфера учитывается в денежных ценах. Но две сферы параллельны: номинальные цены просто отражают реальные величины, и миссия теории стоимости состоит в том, чтобы объяснить их соответствие.

Усиление власти и упадок политической экономии

Эти основания капиталистической космологии начали распадаться во второй половине девятнадцатого века, и основной причиной была сама победа капитализма. Обратите внимание, политическая экономия отличалась от всех ранних космологий тем, что она была первой, которая заменила религиозную силу на светскую. Но, как и боги, эта светская сила все ещё считалась гетерономной; то есть она была объективной сущностью, внешней по отношению к обществу.

Победа капитализма изменила это восприятие. Когда феодальный порядок окончательно уступил место полноценному капиталистическому режиму, стало все более очевидным, что навязываемая сила находится внутри, а не снаружи . Вместо гетерономной силы возникла автономная власть, и этот сдвиг изменил все[11]. При автономной власти двойственность экономики / политики, разделение реального / номинального и механистическое мировоззрение экономики, все это было серьёзно подорвано. Когда эти категории были подорваны, предполагаемый автоматизм политической экономии больше не действовал. А с исчезновением автоматизма политическая экономия перестала быть объективной наукой.

Вторым событием стало появление новых явлений, неизвестных классическим политэкономам. К началу двадцатого века установились характерные черты современного капитализма, такие как тотальная война и, казалось бы, перманентная военная экономика. Это оказалось не менее важным, чем производство и потребление. Правительства начали активно участвовать в масштабной промышленной и макро-стабилизационной политике, которая полностью нарушает предполагаемый автоматизм так называемой экономической сферы. Все больше и больше капиталистов регистрируют свои предприятия как корпорации, и так как этот процесс становится практически всеобщим, результатом стало бюрократизирование и социализирование самого процесса частного накопления. Одиночный трудовой акт становится не простым и более однородным, но все более сложным, и многие работники больше не живут на прожиточном минимуме (subsistence level).

Возникла «рабочая аристократия», уровень жизни трудящихся в основных капиталистических странах вырос, а с ростом доходов, вопросы культуры стали играть более важную роль. Наконец, номинальные процессы инфляции и финансов обрели свою собственную жизнь, траектория которых больше казалось не отражала так называемый реальный сектор.

Третьим событием стало появление совершенно новых концепций. С ростом фашизма и нацизма главенство класса и производства было поставлено под вопрос. Стали больше обращать внимание на массы, власть, государство, бюрократию, элиты и системы.

В-четвёртых, объективная / механистическая космология первой политико-научной революции была подорвана неопределённостью, относительностью и взаимосвязью субъекта и объекта. Наука все чаще сталкивалась с антинаучным витализмом и постизмом.

Совокупным результатом стало растущее расхождение между универсальностью и разломом. С одной стороны, режим капитала стал самой универсальной системой, когда-либо существовавшей для организации общества: его правление распространилось по всему миру и включало в себя все больше и больше аспектов человеческой жизни. С другой стороны, политическая экономия – космология этого порядка – была фатально сломана: вместо того, что раньше было единой наукой об обществе, созданной по универсальным законам природы, возникла совокупность частичных, исключающих и часто несоизмеримых социальных дисциплин.

Мейнстрим либерального изучения общества был разделен на многочисленные общественные науки. Эти социальные науки – экономика, политология, социология, антропология, психология, а теперь и менеджмент, международные исследования, городское планирование и экология, культура, коммуникации, гендерные вопросы и другие подобные ответвления – каждая рассматривается как отдельная «дисциплина», закрытая система, охраняется собственным жаргоном, уникальными принципами и бюрократической академической иерархией.

Но этот продолжающийся разлом не спас неоклассическую политическую экономию (теперь известную как «экономикс»). Хотя большинство экономистов отказываются это признать, и лишь немногие действительно признают это, появление власти разрушило их базовые величины. Стало ясно, что и «единицы полезности» и абстрактный труд были логически невозможны и эмпирически непостижимы. И, конечно же, ни один либеральный экономист никогда не мог измерить «полезность» товаров, и ни один марксист никогда не мог рассчитать количество абстрактного труда в товарах – потому что ни то, ни другое невозможно. Эта неспособность является экзистенциальной: без фундаментальных величин теория стоимости становится невозможной, а без теории стоимости экономика распадается[12].

Неоклассический Голем

Неоклассики попытались защитить свои «единицы полезности» от разрушительного прикосновения власти. Во-первых, они создали сильно субсидируемый фэнтезийный мир под названием «Общее равновесие» (General Equilibrium), где, подкрепленнoe целым рядом жёстких ограничений, всё по прежнему работает (почти) как надо[13]. Однако для достижения этой цели оказалось, что почти ничего не осталось, что можно бы было исследовать. Они исключили из экономики почти каждое значимое явление власти — и сделали это настолько тщательно, что их совершенно конкурентоспособная модель теперь совершенно ничего не объясняет.

Второй шаг состоял в том, чтобы обозначить исключённые явления как «девиантные», а затем передать их коллегам из двух вновь созданных дисциплин: микро «искажения» и «несовершенства» были отданы тем, кто занимается теорией игр, в то время как правительственные «вмешательства» и «шоки» были переданы макроэкономистам. Эти изменения были узаконены Великой депрессией и ускорены последующим развитием государства всеобщего благосостояния. Проблема в том, что за последние полвека теория игр и макроэкономика превратились в теоретического Голема. Они значительно расширились, как бюрократически, так и академически, и это расширение вместо поддержки либеральной космологии серьёзно подорвало её.

Хотя теоретики игр и макроэкономисты редко об этом говорят, и многие удобно это игнорируют, их модели, хорошие или плохие, все затронуты и во многих случаях исключительно связаны со понятием власти. Это очень важный факт, потому что, как только власть включается в картину, все цены, потоки доходов и запасы активов становятся «загрязненными». А когда цены и распределение заражены властью, теория полезности становится неактуальной.

До 1950-х и 1960-х годов, неоклассики все ещё могли делать вид, что внеэкономические «искажения» и «шоки» были локальными или, по крайней мере, временными, и, следовательно, не нужными для более грандиозной цели анализа стоимости. Но в настоящее время, когда теория игр все в большей степени берет на себя микроанализ распределения, а правительства напрямую определяют 20–40 процентов экономической активности и ценообразования и косвенно участвуют в большей части остального, власть, похоже, повсюду. И если власть сейчас является правилом, а не исключением, что же тогда остаётся от основ полезности-производительности в либеральной теории стоимости?

Нео-марксистский разлом

В отличие от неоклассиков, марксисты предпочли не уклоняться и не скрывать власть, а постараться решить проблему — хотя конечный результат был почти таким же. Признать власть означало отказаться от трудовой теории стоимости. А поскольку марксисты никогда не выдвигали другую теорию стоимости, их мировоззрение утратило свою главную объединяющую силу. Вместо первоначальной марксистской тотальности возник неомарксистский разлом.

Сегодня марксизм состоит из трёх поддисциплин, каждая из которых имеет свои категории, логику и бюрократическую границу. Первая поддисциплина — это неомарксистская экономика, основанная на смеси монопольного капитала и постоянного государственного вмешательства. Вторая поддисциплина включает неомарксистскую критику капиталистической культуры. И третья поддисциплина состоит из неомарксистских теорий государства.

Стоит подчеркнуть, что Маркса и неомарксисты могут рассказать много важного и интересного об этом мире. В том числе их всеобъемлющий взгляд на историю человечества, подход, который отрицает и заменяет историю, продиктованную элитами; представление о том, что идеи диалектически встроены в конкретную материальную историю; слияние теории и практики; взгляд на капитализм как тотальный политико-властный режим; универсализирующие глобализирующие тенденции этого режима; диалектика классовой борьбы; борьба с эксплуатацией, угнетением и имперским правлением; и акцент на автономию и свободу как движущую силу человеческого развития.

Эти идеи незаменимы. И что более важно, развитие этих идей глубоко укоренилось, если использовать термин Дэвида Бома, в самой истории капиталистического режима, и в этом смысле их нельзя отбросить как ошибочные[14].

Но все же ключевой вопрос не решён. В отсутствие объединяющей теории стоимости не существует логически связного и эмпирически значимого способа объяснить так называемую экономическую сущность капитала, не говоря уже о том, как культура и государство предположительно влияют на него. Другими словами, у нас нет объяснения самого важного из всех процессов — накопления капитала.

Капитализм, тем не менее, остаётся универсализирующей системой, а универсализирующая система требует универсальной теории. Так что, возможно, пришло время остановить разлом. Нам не нужны все более тонкие нюансы. Нам не нужно, чтобы новые дисциплины связанные междисциплинарными связи. И нам не нужны дефекты и искажения для оправдания неработающих теорий.

Нам нужен радикальный Ctrl-Alt-Del. Как говорит Декарт, быть радикальным означает смотреть в корень, а корень капитализма — это накопление капитала. Это должно стать нашей новой отправной точкой.

Капиталистический режим власти

В оставшейся части статьи мы кратко опишем некоторые ключевые элементы нашего собственного подхода к капиталу. Мы начинаем с власти. Мы утверждаем, что капитал — это не средство производства, это не способность производить гедонистическое удовольствие и не квант мёртвого производительного труда. Скорее, капитал — это власть, и только власть.

В более широком смысле, мы предполагаем рассматривать капитализм не как способ производства или потребления, а как способ власти. Машины, производство и потребление, конечно, являются частью капитализма, и они, безусловно, играют важную роль в накоплении. Но роль этих объектов в процессе накопления, какой бы она ни была, важна прежде всего постольку, поскольку они влияют на власть.

Для объяснения нашего аргумента, мы начнём с двух взаимосвязанных сущностей: цены и капитализации. Капитализм, как мы уже отмечали и как правильно признают и либералы, и марксисты, организован как товарная система, выраженная в ценах. Капитализм особенно способствует численной организации, потому что он основан на частной собственности, и все, что может быть в частной собственности, может быть оценено. Такая ситуация означает, что, поскольку частная собственность распространяется во всем обществе, цена становится универсальной числовой единицей, на основе которой организован капиталистический порядок.

Сама структура этого порядка создаётся через капитализацию. Капитализация, перефразируя физика Дэвида Бома (Бом и Торф, 1987), порождает режим капитализма. Она — гибкий и всеобъемлющий алгоритм, который непрерывно формирует или создаёт порядок капитализма.

Капитализация власти

И что же такое капитализация? Капитализация является символической финансовой сущностью, ритуалом, который капиталисты используют для дисконтирования к текущей стоимости будущих прибылей с поправкой на риск. Этот ритуал имеет очень долгую историю. Впервые он был изобретён в капиталистических бургах (bourg) Европы в четырнадцатом веке, если не раньше. В семнадцатом веке он преодолел религиозную оппозицию ростовщичеству, став обычной практикой среди банкиров. Его математические формулы были впервые сформулированы немецкими лесниками в середине XIX века. Его идеологические и теоретические основы были заложены на рубеже двадцатого века. Он начал появляться в учебниках примерно в 1950-х годах, что привело к процессу, который современные эксперты называют «финансиализацией». И к началу двадцать первого века он превратился в самую могущественную веру из всех, с большим количеством последователей, чем все мировые религии вместе взятые.

Как утверждает Ульф Мартин (2010), капитализация является операционно-вычислительным символом. В отличие от онтологических символов, капитализация не является пассивным представлением мира. Это активное синтетическое вычисление. Это символ, который люди создают и навязывают миру — и при этом они формируют мир по образу своего символа.

Капиталисты, как и все остальные, приучены думать о капитале как о капитализации, и только как капитализации. Главный вопрос здесь — не конкретная сущность, которой владеет капиталист, а универсальная ценность этой сущности, определяемая как капитализированный актив.

Неоклассики и марксисты признают это символическое существо — но, учитывая то, что они считают, что капитал является (так называемой) реальной экономической сущностью, они не совсем знают, что делать с его символическим внешним представлением. Неоклассики обходят тупик, утверждая, что в принципе капитализация — это просто образ реального капитала, хотя на практике этот образ искажается из-за неудачных несовершенств рынка. Марксисты подходят к проблеме с противоположной стороны. Они начинают с предположения, что капитализация является полностью фиктивной и, следовательно, не связана с фактическим или реальным капиталом. Но затем, чтобы поддержать свою трудовую теорию стоимости, они также настаивают на том, что иногда эта фикция должна рухнуть и сравняться с реальным капиталом.

На наш взгляд, все эти попытки привести капитализацию в соответствие с реальным капиталом — бесполезное занятие. Как мы уже видели, реальному капиталу не только не хватает объективных единиц измерения, но само разделение экономики и политики, которое и делает такую объективность возможной, перестало существовать. И действительно, капитализация вряд ли ограничивается так называемой экономической сферой.

В принципе, каждый поток ожидаемого дохода является кандидатом на капитализацию. А поскольку потоки доходов генерируются социальными субъектами, процессами, организациями и институтами, мы получаем капитализацию, которая учитывает не так называемую сферу экономики, а потенциально каждый аспект общества.

Человеческая жизнь, включая её социальные привычки и её генетический код, регулярно капитализируется. Институты — от образования и развлечений до религии и закона — обычно капитализируются. Добровольные социальные сети, насилие в городах, гражданские войны и международные конфликты постоянно капитализируются. Даже экологическое будущее человечества капитализировано. Ничто не ускользает от глаз дискаунтеров. Если это генерирует ожидаемый будущий доход, то это может быть капитализировано, а все, что может быть капитализировано, рано или поздно капитализируется.

Всеохватывающий характер капитализации требует всеобъемлющей теории, и мы утверждаем, что объединяющей основой такой теории является власть. Примат власти встроен прямо в определение частной собственности. Обратите внимание, английское слово «private» происходит от латинского privatus, что означает «ограниченный». В этом смысле частная собственность всецело и полностью является институтом исключения (других), а институциональное исключение является делом организованной власти.

Конечно, исключение не всегда необходимо. Здесь важны право на исключение и способность точного определения денежной компенсации за неиспользование этого права Это право и способность являются основой накопления.

Таким образом, капитал — это не что иное, как организованная власть. Эта власть имеет две стороны: качественную и количественную. Качественная сторона включает в себя институты, процессы и конфликты, посредством которых капиталисты постоянно формируют общество, формируя и ограничивая его траекторию, чтобы извлекать свою дань. Количественная сторона — это процесс, который объединяет, приводит и дистилирует эти многочисленные качественные процессы до универсальной величины капитализации.

Промышленность и бизнес

Что же является объектом капиталистической власти? Как она создаёт и упорядочивает общество? Ответ надо начать с концептуального различия между творческим / производительным потенциалом общества – сферой, которую Торстейн Веблен (1904; 1923) назвал промышленностью, — и сферой власти, которая в эпоху капитализма принимает форму бизнеса.

Используя в качестве метафоры концепцию физика Дениса Габора, мы можем представить социальный процесс как гигантскую голограмму, как пространство, заполненное случайными волнами. Каждое социальное действие – будь то действие промышленности или действие бизнеса – это событие, которое генерирует вибрации во всем социальном пространстве. Но есть фундаментальная разница между вибрациями промышленности и вибрациями бизнеса. Промышленность, понимаемая как коллективные знания и творческие усилия человечества, по своей сути является кооперативной, интегрированной и синхронизированной. Лучше всего это работает тогда, когда ее различные действия резонируют друг с другом. А бизнес, наоборот, не коллективный, он частный. Его цели достигаются за счёт угрозы и осуществления системного предотвращения и ограничения, то есть за счёт стратегического саботажа. Ключевым объектом этого саботажа являются резонирующие импульсы промышленности – резонанс, который бизнес постоянно расстраивает через встроенный диссонанс.

Давайте на простом примере проиллюстрируем это взаимодействие бизнеса и промышленности. Политэкономы, как мейнстримные, так и марксистские, постулируют позитивную связь между производством и прибылью. Капиталисты, утверждают они, извлекают выгоду из промышленной деятельности – и, следовательно, чем более полно используются их оборудование и рабочие, тем выше их прибыль. Но если мы думаем о капитале как о власти, осуществляемой посредством стратегического саботажа промышленности со стороны бизнеса, отношения становятся нелинейными – позитивными в определённых обстоятельствах, негативными в других[15].

Это последнее соотношение гипотетически проиллюстрировано на График 1. График показывает использование производственных мощностей (горизонтальная ось) по сравнению с капиталистической долей доходов (вертикальная ось). До определённой точки, оба движутся вместе. А потом отношение становятся отрицательными. Причину этой инверсии легко объяснить, взглянув на края горизонтальной оси. Если отрасль полностью остановится, то есть будет в левом нижнем углу графика, капиталистические доходы будут равны нулю. Но капиталистические доходы также были бы равны нулю, если бы промышленность всегда и везде работала на полную мощность, то есть находилась бы в правом нижнем углу графика. При первом сценарии первостепенное значение имеют производственные соображения, а не бизнес решения, тогда производство больше не будет нуждаться в согласии владельцев, и эти владельцы не смогут извлекать свою дань. Таким образом, для владельцев капитала идеальное положение, обозначенное верхним сегментом дуги, находится где-то посередине: с высокой капиталистической прибылью, получаемой в обмен на то, чтобы позволить промышленности работать – хотя и не с полным потенциалом.

График 1.

Бизнес и промышленность.

Теперь, изложив теорию, давайте посмотрим на факты. На Графике 2 показана эта взаимосвязь для Соединенных Штатов с 1930-х годов. Горизонтальная ось аппроксимирует степень саботажа, используя инвертированный официальный уровень безработицы (обратите внимание, что безработица начинается с нуля справа, что указывает на отсутствие саботажа, и что при увеличении влево, саботаж увеличивается) Вертикальная ось, как и прежде, показывает долю национального дохода, полученную капиталистами.

График 2.

Бизнес и промышленность в США.

Примечание: ряды показаны как 5-летние скользящие средние.

Источник: Министерство торговли США через Global Insight (коды серий: INTNETAMISC для процента; ZBECON для прибыли; YN для национального дохода; RUC для уровня безработицы).

И вот, то, что мы видим, очень близко к теоретическим утверждениям, представленным на Графике 1. Лучшее всего для капиталистов не тогда, когда промышленность полностью занята, а когда уровень безработицы составляет около 7 процентов. Другими словами, так называемый «естественный уровень безработицы» и «бизнес как обычно» являются двумя сторонами одного и того же властного процесса: процесса, в котором бизнес накапливает капитал за счет стратегического саботажа промышленности.

Дифференциальное накопление

Неоклассические «единицы полезности» и марксистская единицы общественно необходимого абстрактного труда абсолютны. Напротив, власть никогда не бывает абсолютной; она всегда относительна. По этой причине как количественные, так и качественные аспекты накопления капитала должны оцениваться дифференциально, то есть относительно других капиталов. Вопреки стандартной политической экономии, как либеральной, так и марксистской, капиталисты стремятся не максимизировать прибыль, а «превзойти среднюю» и «превысить нормальную норму прибыли». Все их существование обусловлено необходимостью превзойти, необходимостью достичь не абсолютного накопления, а дифференциального накопления. И это имеет смысл. Обыграть среднее означает накопить быстрее, чем другие; и поскольку капитал — это власть, капиталисты, которые накапливают дифференциально, увеличивают свою власть.

Давайте проиллюстрируем этот процесс на другом примере, взятом из нашей работы по Ближнему Востоку[16]. На Графике 3 показаны различия в показателях шести ведущих частных нефтяных компаний мира по сравнению с Fortune 500. Каждый столбец на диаграмме показывает степень, в которой доходность нефтяных компаний на капитал превышала или не достигала среднего показателя Fortune 500. Серые столбцы показывают положительное дифференциальное накопление – то есть процент, на который нефтяные компании превысили средний показатель Fortune 500. Чёрные полосы показывают отрицательное дифференциальное накопление; то есть процент, на который нефтяные компании отставали от среднего. Наконец, маленькие звёздочки (знаки взрыва) на диаграмме показывают случаи «энергетических конфликтов», то есть региональных войн.

График 3.

Дифференциальное накопление ведущих нефтяных компаний и энергетические конфликты на Ближнем Востоке.

* Доход на капитал — это отношение чистой прибыли к капиталу. Дифференциальный доход на капитал — это разница между доходом на капитал у крупных нефтяных компаний и Fortune 500, выраженная как процент от дохода на капитал Fortune 500. Для 1992-1993 данные компаний Fortune 500 приводятся без особых сборов SFAS 106.

Примечание. В список крупных нефтяных компаний входят British Petroleum (BP-Amoco с 1998 г.), Chevron (с Texaco с 2001 г.), Exxon (ExxonMobil с 1999 г.), Mobil (до 1998 г.), Royal-Dutch/Shell и Texaco (до 2000 г.). Изменения в компаниях вызваны слияниями. Энергетические конфликты: Арабо-израильская война 1967 г., арабо-израильская война 1973 г., Иранская революция 1979 г., первое израильское вторжение в Ливан в 1979 г., ввод войск СССР в Афганистан 1979 г., ирано-иракская война 1980 г., второе израильское вторжение в Ливан 1982 г., первая война в Заливе 1990-1991 гг., вторая палестинская интифида 2000 г., вторжение США в Афганистан 2001-2002 гг. и начало «Войны с террором», вторая война в Заливе 2002-2003 гг.

Источник: Fortune; Standard & Poor’s Compustat.

Обратите внимание, традиционная экономика не интересуется дифференциальной прибылью нефтяных компаний, и ей совершенно нечего сказать о связи между этой дифференциальной прибылью и региональными войнами. Дифференциальная прибыль возможно представляет определённый интерес для финансовых аналитиков. Войны на Ближнем Востоке — дело экспертов в области международных отношений и безопасности. И поскольку каждое из этих явлений принадлежит к совершенно отдельной сфере общества, никто никогда не думал о том, чтобы связать их[17].

И все же, как выясняется, эти явления не просто связаны. Фактически, их можно рассматривать как две стороны одного и того же процесса, а именно — глобального накопления капитала как власти.

Мы начали изучать этот предмет ещё в конце 1980-х годов, когда ещё были аспирантами, и с тех пор мы немало об этом опубликовали. Это исследование открыло нам глаза, во-первых, на всеобъемлющую природу капитала, а во-вторых, привело к пониманию, которое можно получить, анализируя накопление капитала как процесс накопления власти.

Обратите внимание на три удивительных соотношения, изображённых на графике.

• Во-первых, каждому энергетическому конфликту предшествовали то, что крупные нефтяные компании, отставали от среднего уровня накопления. Другими словами, чтобы разразился энергетический конфликт, нефтяным компаниям сначала пришлось дифференциально не накопить, а наоборот (decumulate differentially), а это очень необычная предпосылка с точки зрения любой социальной науки.

• Во-вторых, после каждого энергетического конфликта нефтяные компании превосходили среднюю норму прибыли. Другими словами, войны и конфликты в регионе, которые социологи обычно обвиняют в «искажении» экономики, служили дифференциальным интересам некоторых ключевых фирм за счёт других ключевых фирм.

• И в-третьих, за единственным исключением, в 1996-1997 гг. нефтяным компаниям так и не удалось превзойти средние показатели, если не происходило энергетического конфликта в регионе. Другими словами, отличительные показатели нефтяных компаний зависели не от добычи, а от самой крайней формы саботажа: войны.

Излишне говорить, что эти взаимосвязи и выводы, к которым они приводят, довольно удивительные. Во-первых, вероятность того, что все три соотношения являются следствием статистической случайности, ничтожна. Другими словами, должно быть что-то очень существенное за связью между войнами на Ближнем Востоке и глобальных дифференциальных прибылях.

Во-вторых, эти взаимоотношения органично соединяют качество и количество. В нашем исследовании по этой теме мы показываем, как качественные аспекты международных отношений, конфронтации сверхдержав, региональных конфликтов и деятельности нефтяных компаний, с одной стороны, могут объяснить, а с другой быть объяснёнными количественным глобальным процессом накопления капитала.

В-третьих, все три взаимоотношения оставались стабильными в течение полувека, что позволило нам в письменной форме и до событий предсказать как первую, так и вторую войны в Персидском заливе[18]. Эта стабильность говорит о том, что паттерны капитала как власти, хотя и подвержены историческим изменениям внутри общества, не являются случайными.

К новой космологии капитализма

Этот тип исследований постепенно привел нас к выводу, что политическую экономию нужно начать заново. Примерно в то же время, в 1991 году, Пол Суизи, один из величайших американских марксистов, написал статью, в которой произвёл переоценку своей заслуженно известной книге «Монополистический капитал» (1966), которую он написал вместе с Полом Бараном двадцать пять лет назад. В своей статье Суизи признал, что в марксистских и неоклассических конструкциях чего-то очень не хватает, а именно связной теории накопления капитала. Его наблюдения заслуживают того, чтобы процитировать их достаточно подробно, потому что они показывают как проблему, так и то, почему экономика не может её решить.

«Почему «Монопольный капитал» не смог предвидеть изменения, которые произошли за последние двадцать пять лет в структуре и функционировании системы? По сути, я думаю, что ответ заключается в том, что в этой книге концепция процесса накопления капитала являлась односторонней и неполной. Следуя устоявшейся традиции как неоклассической, так и марксистской экономики, мы рассматривали накопление капитала как просто вопрос увеличения запасов существующих средств производства. Но на самом деле это только один из аспектов процесса. Накопление также является вопросом пополнения запаса финансовых активов. Эти два аспекта, конечно, взаимосвязаны, но характер этой взаимосвязи, по меньшей мере, проблематичен. Традиционный способ решения этой проблемы заключается в том, чтобы устранить её: например, предполагается, что покупка акций и облигаций (две из наиболее простых форм финансовых активов) является просто косвенным способом покупки реальных товаров. А это практически никогда не так, и может полностью ввести в заблуждение. Здесь мы не можем указать путь к более удовлетворительной концепции процесса накопления капитала. В лучшем случае это чрезвычайно сложная и трудная проблема, и, честно говоря, я не знаю, как её решить. Но я могу с некоторой уверенностью сказать, что достижение лучшего понимания современного монополистического капиталистического общества будет возможно только на основе более адекватной теории накопления капитала, с особым упором на взаимодействие его реального и финансового аспектов, чем то, что есть у нас сегодня.» (Суизи, 1991, выделение наше)

Камень преткновения находится в конце абзаца: «взаимодействие между реальным и финансовым аспектами». Суизи осознал, что проблема касается самой концепции капитала, но он не смог решить проблему именно потому, что продолжал раздваивать капитал на «реальный» и «финансовый». И это не должно нас удивлять. Суизи и его группа «Monthly Review» продвигали границы марксистских исследований на протяжении большей части послевоенного периода, но, будучи детьми своего времени, они не могли перепрыгнуть через Родос. К 1990-м годам их боеприпасы закончились. Они признавали вездесущую реальность финансов, но их раздвоенный мир не мог должным образом приспособиться к этому.

Как более молодые учёные мы выросли в другом мире, у нас не было того же теоретического багажа. Не связанные этим, мы применили декартовый Ctrl-Alt-Del и начали с предположения, что не существует раздвоения между реальным и финансовым. Любой капитал финансовый и только финансовый. Он является финансовым, потому что накопление представляет собой не материальное соединение полезности или труда, а непрерывное создание и упорядочение власти.

Бросить вызов капитализму — значит изменить и, в конечном итоге, отменить способ, которым он создаёт власть. Но для того, чтобы сделать это эффективно, нам нужно точно понять, чему мы бросаем вызов. Мы утверждаем, что власть не является внешним фактором, который искажает или поддерживает материальный процесс накопления; напротив, это внутренняя движущая сила, средства и цели капиталистического развития в целом. С этой точки зрения капитализм лучше всего понимать и вести с ним борьбу не как со способом потребления и производства, а как способом власти. Возможно, что такое понимание нашего общества, могло бы помочь нам сделать его таким, каким мы хотим его видеть.

Библиография

Agassi, Joseph. 1990. An Introduction to Philosophy. The Siblinghood of Humanity. Delmar, N.Y.: Caravan Books.

Baran, Paul. A., and Paul M. Sweezy. 1966. Monopoly Capital. An Essay on the American Economic and Social Order. New York: Modern Reader Paperbacks.

Bechler, Zev. 1991. Newton's Physics and the Conceptual Structure of the Scientific Revolution. Dordrecht and Boston: Kluwer Academic Publishers.

Bichler, Shimshon, and Jonathan Nitzan. 1996. Putting the State In Its Place: US Foreign Policy and Differential Accumulation in Middle-East "Energy Conflicts". Review of International Political Economy 3 (4): 608-661.

Bichler, Shimshon, and Jonathan Nitzan. 2004. Dominant Capital and the New Wars. Journal of World-Systems Research 10 (2, August): 255-327.

Bichler, Shimshon, Robin Rowley, and Jonathan Nitzan. 1989. The Armadollar-Petrodollar Coalition: Demise or New Order? Working Paper 11/89, Department of Economics, McGill University, Montreal, pp. 1-63.

Bohm, David. 1980. Wholeness and the Implicate Order. London: Routledge & Kegan Paul Ltd.

Bohm, David, and David F. Peat. 1987. Science, Order, and Creativity. London: Bantham Books.

Castoriadis, Cornelius. 1991. Philosophy, Politics, Autonomy. Essays in Political Philosophy. Series Edited by D. A. Curtis. New York and Oxford: Oxford University Press.

Fisher, Irving. 1892. [1965]. Mathematical Investigations in the Theory of Value and Price. Appreciation and Interest, 1896. New York: A.M. Kelley.

Frankfort, Henri, H. A. Groenewegen-Frankfort, John Albert Wilson, Thorkild Jacobsen, and William Andrew Irwin. 1946. The Intellectual Adventure of Ancient Man. An Essay on Speculative Thought in the Ancient Near East. Chicago: The University of Chicago press.

Gerstenberger, Heide. 2005. [2009]. Impersonal Power. History and Theory of the Bourgeois State. Translated by David Fernbach. Chicago: Haymarket Books.

Грейвс, Роберт 1944. Золотое руно (Перевод с английского Т. Усовой и Г. Усовой. 1998)

Грейвс, Роберт 1957. Мифы Древней Греции (Пер. С английского 1992)

Harcourt, Geoffrey C. 1969. Some Cambridge Controversies in the Theory of Capital. Journal of Economic Literature 7 (2): 369-405.

Harcourt, Geoffrey C. 1972. Some Cambridge Controversies in the Theory of Capital. Cambridge: Cambridge University Press.

Hodgson, Geoffrey. 1997. The Fate of the Cambridge Capital Controversy. In Capital Controversy, Post-Keynesian Economics and the History of Economic Thought. Essays in the Honour of Geoff Harcourt, Vol. 1, edited by P. Arestis, G. Palma and M. Sawyer. London and New York: Routledge.

Hoffman, Paul. 1998. The Man who Loved Only Numbers. The Story of Paul Erdös and the Search for Mathematical Truth. 1st ed. New York: Hyperion.

Hunt, E. K. 2002. History of Economic Thought: A Critical Perspective. 2nd, updated ed. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe.

Jammer, Max. 1957. Concepts of Force. A Study in the Foundations of Dynamics. Cambridge: Harvard University Press.

Артур Кестлер 1959. Лунатики (перевод с английского Владимира Борисовича Марченко)

Lefebvre, Henri. 2003. The Urban Revolution. Translated by Robert Bononno. Foreword by Neil Smith. Minneapolis: University of Minnesota Press (originally published in French in 1970).

Lopez, Robert Sabatino. 1967. The Birth of Europe. London: Phoenix House.

Макиавелли, Никколо 1532. Государь.

Martin, Ulf. 2010. Rational Control and the Magma of Reality. Paper read at Eastern Economic Association Annual Conference, February 26-28, at Philadelphia.

Маркс, Карл 1859. К критике политической экономии.

Маркс, Карл 1843. К еврейскому вопросу.

Маркс, Карл. Классовая борьба во Франции: 1840 по 1850.

Маркс, Карл. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта.

Маркс, Карл и Энгельс, Фридрих. Немецкая идеология. Часть Первая.

Nitzan, Jonathan, and Shimshon Bichler. 1995. Bringing Capital Accumulation Back In: The Weapondollar-Petrodollar Coalition -- Military Contractors, Oil Companies and Middle-East "Energy Conflicts". Review of International Political Economy 2 (3): 446-515.

Nitzan, Jonathan, and Shimshon Bichler. 2002. The Global Political Economy of Israel. London: Pluto Press.

Nitzan, Jonathan, and Shimshon Bichler. 2005. The Scientist and the Church, Monograph. Montreal and Jerusalem (July), pp. 1-48.

Nitzan, Jonathan, and Shimshon Bichler. 2006. New Imperialism or New Capitalism? Review XXIX (1, April): 1-86.

Nitzan, Jonathan, and Shimshon Bichler. 2009. Capital as Power. A Study of Order and Creorder. RIPE Series in Global Political Economy. New York and London: Routledge.

Robinson, Joan. 1953-54. The Production Function and the Theory of Capital. Review of Economic Studies 21 (2): 81-106.

Rowley, Robin, Shimshon Bichler, and Jonathan Nitzan. 1989. The Armadollar-Petrodollar Coalition and the Middle East. Working Paper 10/89, Department of Economics, McGill University, Montreal, pp. 1-54.

Сраффа, Пьеро 1960. Производство товаров посредством товаров: прелюдия к критике экономической теории. Пер. с анг. под ред. И. И. Елисеевой. Издательство: Юнити-Дана, 1999.

Sweezy, Paul M. 1991. Monopoly Capital After Twenty-Five Years. Monthly Review 43 (7): 52-57.

Tilly, Charles. 1992. Coercion, Capital, and European States, AD 990-1992. Revised paperback ed, Studies in Social Discontinuity. Cambridge, MA: Blackwell.

Veblen, Thorstein. 1904. [1975]. The Theory of Business Enterprise. Clifton, New Jersey: Augustus M. Kelley, Reprints of Economics Classics.

Veblen, Thorstein. 1923. [1967]. Absentee Ownership and Business Enterprise in Recent Times. The Case of America. With an introduction by Robert Leckachman. Boston: Beacon Press.

1

История трений и противоречий между гражданским городским пространством экономики и капитала и принудительным, насильственным пространством политики изучается с разных точек зрения в Lopez (1967) и Lefevre (2003).

2

Подробнее об этой трансформации и связанных с ней дискуссиях см. Gerstenberger (2005).

3

Маркс и Энгельс «Немецкая идеология».

4

В знаменитом отрывке в «К критике политической экономии» Маркс пишет: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определённые, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определённой ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. He сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание».

5

Это разделение преследует даже самых передовых марксистов. Генри Лефевр (Lefebvre (2003)) например, ввёл понятие городского общества как способ преодоления базиса-надстройки индустриального общества Маркса, а в результате пришёл лишь к тому, что описал это новое общество в терминах … экономики и политики.

6

Увлекательная эволюция и новаторские герои механического мировоззрения описаны в беспрецедентной истории космологии Кестлера (1959). Философские основы научного революции, особенно в физике, рассматриваются в Bechler (1991).

7

О ранней истории такой политизации, см. Frankfort et al. (1946).

8

История понятия силы, от древней мысли до современной физики, рассказана в Jammer (1957). Социальные мифы богов рассказаны и изучены в Грейвс (1944; 1957).

9

Понятие абстрактного труда было впервые сформулировано Марксом (1859). Термин «единица полезности» (util) был придуман Фишером (Fisher 1892).

10

О платоническом представлении, о существовании внешней рациональности, которую людям всего лишь надо открыть, иронично говорил математик Пол Эрдёш. Венгерскому еврею, Эрдёшу, бог не нравился. Он его называл ВФ (всевышний фашист). Но бог, нравится он или нет, предопределил всё. В математике, бог предопределил не только теоремы, но высшие, окончательные доказательства этим теоремам. Эти доказательства написаны, так сказать, в «Книге», а задача математика расшифровать её страницы (Hoffman 1998). Большинство великих учёных-философов, от Кеплера и Декарта до Ньютона и Эйнштейна, разделяли этот взгляд. Они все предполагали, что те принципы, которые они ищут, будь то «законы природы» или «язык Бога», существовали изначальными, и что их задача состояла в том, чтобы просто «найти» их. (Agassi 1990).

11

Различие между гетерономией и автономией развивается в социальных и философских трудах Корнелия Касториадиса. (см. например Castoriadis, Cornelius 1991).

12

Неспособность экономистов измерить свои фундаментальные величины всплыла, по крайней мере частично, в так называемой «кембриджской полемике» о природе капитала. После этих дебатов, которые бушевали в 1950-х и 1960-х годах, даже известные неоклассики признали, что капитал не существует как независимый «физический квант» и что его величина не может быть измерена независимо от цен и распределения. Учитывая, что все здание современной экономической теории опирается на капитал, обнародование такого вывода было бы самоубийственно. Было гораздо безопаснее замести всю полемику под ковёр, в результате чего большинство современных экономистов находятся в блаженном неведении о её существовании. Смотрите, например, Robinson (1953-54), Сраффа (1960), Harcourt (1969; 1972), Hodgson (1997) и доступное сжатое изложение в Hunt (2002: Ch. 16).

13

Мы говорим «почти», так как проблема на самом деле не решена. Высшие академические авторитеты по этому вопросу все ещё спорят, во-первых, можно ли показать, что даже в самых жёстких (читай, социально невозможных) условиях существует единственное общее равновесие (по крайней мере, на бумаге); и, во-вторых, если такое равновесие существует, может ли оно сохраняться в течение более чем мимолётного момента.

14

Понятие раскрытия или вложения различных уровней теории, сознания и порядка разработан в Bohm (1980) и Bohm and Peat (1987).

15

Обратите внимание, что эти соображения относятся только к количественному аспекту производственной деятельности; они не имеют дело с качественным характером продукции или условиями, при которых производится продукция. Очевидно, что эти последние аспекты в равной степени важны, и здесь также саботаж бизнеса часто ограничивает человеческий потенциал, заставляя социальную активность идти по траекториям, которые столь же вредны, сколь и прибыльны.

16

См, например, Nitzan and Bichler (2002: Ch. 5), Bichler and Nitzan (2004) и Nitzan and Bichler (2006).

17

Для детальной критики существующих исследований по этим предметам см. Bichler, Rowley and Nitzan (1989), Rowley, Bichler and Nitzan (1989), Nitzan and Bichler (1995), Bichler and Nitzan (1996) and Nitzan and Bichler (2005).

18

Первая война в Персидском заливе (1990-91) была предсказана в Bichler, Rowley and Nitzan (1989: Section 2.3). Вторая война в Персидском заливе (2002-2003) была предсказана в Bichler and Nitzan (1996: Section 8: Toward a New Energy Conflict?).

Content

Шимшон Бихлер
Йонатан Ницан
КАПИТАЛ КАК ВЛАСТЬ: К НОВОЙ КОСМОЛОГИИ КАПИТАЛИЗМА

Вступление

Капиталистическая космология

Основание I: Отделение экономики от политики

Основание II: Галилеева / Декартова / Ньютоновская модель экономики

Основание III: Теория стоимости и двойственность реального и номинального

Усиление власти и упадок политической экономии

Неоклассический Голем

Нео-марксистский разлом

Капиталистический режим власти

Капитализация власти

Промышленность и бизнес

Дифференциальное накопление

К новой космологии капитализма

1