Весы Лингамены

Роман Александрович Орлов

Вот ты говоришь:

— Сучок!

А я говорю:

— Задоринка!

— Нет, сучок!

— Нет, задоринка!

Но если честно,

Ведь любой из нас с детства знает,

Что нет никаких

Ни сучков,

Ни задоринок

И уж тем более всякой там

Геометрии финслеровых пространств

И метрики Бервальда-Моора

В бескрайнем дворце Брахмы

На склонах застывшего вулкана

Дотошной геологической активности

Мезозойской эры

Не усмирённого ума

© Роман Александрович Орлов, 2019

ISBN 978-5-4493-2696-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Институт кармоведения и исследования проблем причинно-следственной связи

Глубокое майское небо, казалось, оцепенело; недвижно нависало оно над территорией Внутреннего Мира. Наланда знала, что в это время года по-другому здесь и не бывает. И что до сезона ветров и дождей ещё целых три месяца. Впрочем, какая разница, ведь делается всё это по нажатию одной кнопки. Там, на «большой земле».

Женщина встала и подошла к окну, и, облокотившись на раму, выглянула во двор. Там Кхарну, один из её сыновей, сноровисто и неторопливо, с удовольствием вырезал вручную наличники на окна. Большая их часть уже была готова и, будучи покрыта лаком, сохла на солнце. Мальчику оставалось сделать ещё пару штук. Кхарну очень хотел создать всё это своими руками и украсить дом, в котором все они жили — мама, его брат и сестра. Разумеется, он знал, как и любой здесь, с самого раннего детства знал, что достаточно одного прикосновения к машине желаний, и наличники будут сотканы из атомов и молекул по «образу и подобию». Но Кхарну так же хорошо знал, что запах у них совсем не тот, как у тех, что вышли из-под его стамески и лежат теперь во дворе. И на ощупь они совсем не такие — рука будто сама не рада соприкоснуться с этой имитацией дерева. Никто вокруг разницы не видит, а он, Кхарну, знает, что «машинные» наличники — ненастоящие. Ну нету за ними ничего, кроме того самого бесстыжего скопления материи «по образу и подобию», созданного щупальцами умной машины. Машина желаний создавала пустые, мёртвые предметы; она производила на свет лишь форму с наполнителем, являющуюся точной копией реально существующих вещей. А Кхарну хотел лепить эти вещи своими руками, вдыхать и выдыхать их, наполнять жизнью, а не суррогатной панацеей от человеческого несовершенства. Пусть даже для этого придётся загубить настоящее дерево. Что ж, когда-то и он, согласно закону воздаяния, возможно, заплатит свою цену…

— Странный он, — тихо промолвила Наланда со счастливой улыбкой. — Персефея и Ангарис совсем не такие. У них не возникает и мысли сделать что-то своими руками.

«А Кхарну почти семнадцать, — продолжала монолог Наланда уже про себя, — очень скоро он начнёт задавать вопросы, на которые придётся отвечать либо откровенной ложью, либо подменой понятий и замалчиванием истины, что, по сути, одно и то же. Он ведь спросит, почему за дальним полем ничего не видно, а если пройти за него дальше на восток, выходишь далеко на западе перед нашими домами. Обязательно спросит. А самим им узнать это негде. Книг и общей базы знаний у них нет. У них вообще ничего нет, кроме неизменной машины желаний».

Прекрасное лицо Наланды на несколько секунд омрачилось, вновь, как и в частые минуты терзаний, подёрнулось дымкой сомнения и слабости.

«Ведь я-то знаю, что на самом деле происходит, — продолжала размышлять женщина. — Я и пошла на всё это, чтобы попытаться принести пользу человечеству. Как хочется верить, что Наблюдатели там наверху не теряют времени даром».

Наланда ненароком взглянула наверх, хотя прекрасно знала, что Наблюдатели — там, вовне — находятся вовсе не «наверху», а уж, скорее тогда, «сбоку». Многотысячелетняя человеческая привычка указывать на небо как на обиталище неких высших существ не искоренилась и в 32-м веке.

«Но я даже связаться-то с ними не могу, ничего не знаю об их достижениях. Говорить ли детям правду или нет — вопрос сугубо личный, так мы оговаривали это ещё пятьдесят лет назад, перед заселением сюда. Сказать правду — означает поставить весь Эксперимент в опасное положение. Не сказать — означает поступить недостойно с одними во имя, казалось бы, многих других».

Наланде вспомнились мыши, с которыми проводили эксперименты учёные прошлого.

«Вот мы здесь и есть, в точности как мыши в мышеловке, но только я мышка-доброволец, а дети вообще не знают, что они мыши в невидимой мышеловке. Поначалу-то подразумевалось, что новое поколение растёт беззаботным, но взрослея и входя в пору зрелости, постепенно знакомится со своей настоящей миссией и наполняется радостью от возможности помочь в таком важном деле. Предполагалось также, что когда подрастающая генерация осознает себя частью общества и будет готова принести пользу, то с большой радостью узнает, что она — часть важного Эксперимента. Да, на бумаге подобные прожекты всегда хорошо выглядят, а вот в реальности… Как они вообще осознают себя частью какого-то там человечества, если под Колпаком живёт неполный десяток человек? Если они это человечество не увидят своими глазами, то как они смогут поверить, что приносят кому-то неведомому пользу? Для них всё это будет похоже на „бабушкины сказки“, как говорили в прошлые века».

Наланде вспомнилась вдруг история Будды Шакьямуни[1], который до 29-ти лет не выходил за пределы отцовского дворца и даже не знал о существовании болезней и смерти.

«Ужас, не такой же ли это искусственно-бессмысленный Колпак Неймара, как дворец Шуддходаны[2] для Будды?» — подумала она с содроганием.

На некоторое время Наланда отвлеклась от навязчивых мыслей и просто созерцала бездонную синеву над ней, но где-то рядом словно жужжала и не давала покоя одна докучливая мошка.

«Ну конечно, — возвратилась она к действительности, — на самом деле я могу связаться с Наблюдателями Второго Порядка, и они выпустят отсюда меня и всех остальных по первому же требованию. Но это будет означать конец Эксперимента и полный его провал. Если они найдут доказательства, то сами дадут нам знать, и мы вернёмся на „большую землю“ героями и победителями. И всё-таки, пока нет ни капли смысла возвращаться туда, откуда я ушла пятьдесят лет назад, надеясь обрести истину и помочь другим. Для меня — точно нет».

Да, практически ровно пятьдесят лет назад. Наивная радость и ощущение своего причастия к чему-то великому. Несколько добровольцев, отобранных и утверждённых Советом Земли. Наланда вновь пространно улыбалась, вспоминая те дни молодости (впрочем, она и сейчас всё ещё находилась в среднем возрасте, ведь в наши дни люди живут куда дольше людей прошлых эпох). И Ромагор — мужчина, с которым её связывали тёплые отношения ещё там, вовне. Они пришли сюда вместе, и здесь, внутри, появились на свет их дети; ещё одна семья; всякий разный скарб и оборудование, и, наконец, кошка Лина, к которой Наланда была сильно привязана. Августовский день 3070-го года, проход через туннель, последние инструкции, и вот все они здесь, в поле работ под колпаком одной безумной идеи, в неизменном поле Витольда Неймара…

Вокруг Наланды словно наслаивались, громоздились, топорщились непослушным ковром из-под ножки дивана округлые, пузатые даты: 3050-й год — год её рождения, куда уж «круглее»; её 20-летие — начало Эксперимента, что как раз пришлось на 3070-й год. Год, когда она всерьёз решила посвятить свою жизнь поиску ответов на главные вопросы. Вот и сейчас стояло лето такого обычного, такого привычно округлого 3120-го года. «Может, в 3130-м или хотя бы в 3150-м… — думала Наланда. — Ох, хватит об этом. Может, прогуляться на пляж? Впрочем, куда ни иди, всё одно будешь осязать невидимые прутья нашей клетки…»

Вытянутую чашу помещения наполнял мягкий, нерезкий свет, будто приглашающий к глубоким, неторопливым размышлениям. У большого круглого стола со встроенным в центре монитором расположились трое. Одного из собравшихся вы уже знаете — это ваш покорный слуга, Минжур, и вкратце я представился всем в прошлой главе, во время лекции[3]. Представим и других моих коллег по работе, так же сотрудников «Института кармоведения».

Вот стоит, немного согнувшись и опёршись на стол двумя руками, обладатель смешной шевелюры, выдающегося носа, проницательных и вместе с тем ироничных карих глаз. Это Гелугвий Буро, специалист по программированию вычислителей причинно-следственных связей в мире под Колпаком. Справа от меня — Штольм Штольц, он, как и я, инженер по конструированию и настройке вычислителей. Его выделяет обтянутый гладкой кожей череп с редкими островками растительности, хорошо очерченные контуры лица, прямой высокий лоб и очки, явно нацепленные им на манер доисторических профессорских. Я говорил ранее, что нынче нет людей с недостатками зрения; но очки с простыми стёклами до сих пор являются небольшим фетишом в традиционном учёном мире. Что ж, реминисценции прошлых веков, оказывается, приходятся ко двору и в наше время. Действительно, не каждый день, но вполне реально где-нибудь встретить человека в домотканной одежде; а иной раз нет-нет, да простучит копытцами по улице лошадь, ведомая под уздцы любителем верховой езды. Вот и толстые очки в роговой оправе на носу у Штольма — детская, неосознанная попытка выглядеть так же, как знаменитые учёные в эпоху великих переворотов и открытий в мире науки. Да и вообще, как далеко ни проникай мыслью в бездонные океаны прошлого, везде встретишь романтизацию людьми действительности, побег в сказочный, воспеваемый мир иллюзорного бытия. Даже люди каменного века, быть может, уже были способны не только бороться за собственное выживание. Кто знает, о чём они грезили, собравшись вместе у костра под звёздным небом! Какие сны о прекрасных плодородных землях они видели, устав постоянно бояться воя волков и набегов диких ночных леопардов…

Гелугвий, Штольм и я составляем одну команду, работающую, как я упоминал ранее, над доказательством главной теоремы нашего времени — незыблемостью причинно-следственной связи. А ещё у нас есть «советник по вопросам религии» — вот она, как всегда, на любимом месте у окошка. Это уже немного знакомый вам по прошлой главе персонаж — наша бессменная помощница Дарима, мой сердечный друг.

Взгляды наши сейчас были прикованы к экрану. Монитор в столешнице схематично вычерчивал фигурки людей, дома, деревья и прочие менее крупные объекты; всё это соединяли многочисленные стрелки с кружочками и прямоугольниками, мелькали цифры и формулы — так мы видели происходящее в экспериментальном мире, мире под колпаком поля Витольда Неймара. Да, там, за этим экраном, за постоянно прыгающими и ежесекундно сменяющими друг друга символами и протекает для нас вся жизнь Эксперимента, начавшегося вот уже пятьдесят лет назад. Там все наши мечты, надежды и разочарования. По эту сторону Колпака лишь сухой математический расчёт да оголённые нервы. Но вот бы узнать, как она там, наша Наланда и другие жители внутрянки? А то ромбики и стрелочки — это всё больше для машин; а нам бы, людям, знать, что они там не потеряли надежду, что всё ещё ждут от нас доброй весточки. Но даже просто сообщить, что про них не забыли, что всё не напрасно, что мы тут продолжаем целенаправленно работать — значило всё провалить. Ведь тут уж либо герольдам трубить о победе, либо висельникам вздёргивать прекрасную нарушительницу покоев общественного сознания по имени Идея… Любой контакт между Наблюдателями Первого и Второго порядков абсолютно исключён. Мы даже не можем знать, как, собственно, выглядят поселенцы Внутреннего Мира, не говоря уже о том, чтобы смотреть оттуда прямую видеотрансляцию. Малейший прокол подобного рода — и неминучая карма мгновенно вышмыгнет даже из-под надёжного как дольмен колпака Неймара, смешает свои потоки с общеземной причинностью, и остановятся в недоумении наши машины, и бесславно тогда закончится пятидесятилетний эксперимент, в который было вложено столько труда и надежд…

— Думаю, пора нам обсудить сложившуюся ситуацию, — сказал Штольм и неторопливо обвёл присутствующих взглядом.

— О, да, давно пора! Ибо имеем новые данные по просчёту последовательностей и получению нашего главного кармопроцента. Очень неутешительные данные, прямо вам скажу!.. До июня месяца мы высчитывали с точностью 55% плюс погрешности и небольшие ветви, а теперь…

Я с интересом взглянул на говорившего. Его карие глаза явно что-то искали в комнате. И, наконец, поймали слегка озорной взгляд Даримы, оторвавшейся сейчас от своего неизменного созерцания улицы за окном.

— А потом всё пошло вообще наперекосяк! — выложил, наконец, суть дела оратор и нервно забарабанил пальцами по столу.

Что ж, Гелугвий у нас, по правде сказать, не являет собой пример почётного хранителя олимпийского спокойствия.

— Гелугвий, давай по порядку, — попросил коллегу Штольм. — Все сюжетные линии внутреннего мира, казённо выражаясь, не несут в себе заряда нулевой вариативности, так? Мы просчитывали, что Наланда в это время года будет ходить загорать в поле. И за всю историю наблюдений в это время года именно так и происходило.

— А она что вместо этого делает? — задал я не адресованный никому конкретно, но явно интересующий всех без исключения вопрос.

— Делать там можно мало чего, выбор невелик. Но даже у этого выбора должна быть причина, — ответил Гелугвий.

Я посмотрел на Дариму. Губы её в этот момент немного поджались. Она уже не смотрела в окно, казалось, она внимательно слушала, опустив голову.

— Так что же она, ты не сказал? — повторил я свой вопрос.

— По последним данным уже несколько дней почти не отходит от окна в своём доме, — медленно ответил Гелугвий. — Вообще никуда не выходит, необычно мало двигается.

— Так, — задумчиво произнёс Штольц и почесал в затылке. Значит, вся заковырка в том, что сорок девять лет подряд в эти дни она ходила на местный пляж, а теперь только у окна торчит. А если ей просто надоело?

— Наланда ведь всё знает, — задумчиво проговорил Гелугвий. — Она не станет производить лишних, непонятных нам действий.

— Как не станет и специально для нас ходить на пляж, — аккуратно парировал коллегу Штольм. — Насколько я знаю, прошлая команда учёных перед заселением туда просила её вести себя внутри как можно естественно. Так же, как здесь. Но при этом не забывать, что она на важном задании.

— Какие же связи тогда неизменно оставляют её дома у окна вот уже второй месяц подряд? — задался вопросом Гелугвий.

— Может быть, сейчас ей хочется больше времени наблюдать за Кхарну, — измыслил вслух Штольм и вдруг, немного изменившись в лице, негромко добавил: — Или что-то ему сообщить…

— О, этого мы прочитать не можем! Но, ниточки, возможно, у нас всё-таки есть, — вставил я. — До Эксперимента Наланда, как излагают документы, любила проводить летнее время в Зеленом Поясе юга, но в последний год уже активно готовилась к Эксперименту: училась и тренировалась, предпочитая оставаться дома. Если протянуть Нить Непостоянства сквозь годы, то можно увидеть, что и на пляж она…

— Это у вас такие ниточки из прошлой жизни вне поля, что ли? — прервала меня Дарима, незаметно для всех подошедшая к столу. — Или это уже считается «прошлым воплощением», да?

— Не всё так плоско, Дари, — улыбнулся уже чуть успокоившийся Гелугвий. — Об её действительных прошлых жизнях мы ничего не знаем. При этом у людей внутри выбор весьма небогатый: ходить или не ходить. Что там ещё можно делать? Быть может, он обусловлен простыми причинами, быть может — и нет. Но нам предстоит это выяснить.

Дарима чуть вздёрнула недовольный носик:

— А что же вы, товарищи учёные, не взяли в расчёт тот простой вариант, при котором выбор она свой делает под влиянием внутренних причин, совсем не тех, что уже были сотканы в прочное полотно пять десятков лет тому назад здесь, вовне.

Мы все поначалу переглянулись. Это ещё надо было переварить.

— Ну да, — опомнился первым Штольц. — Так как просчитали мы всё всего лишь на известные 55%, остаётся ещё довольно-таки громадная вариативная дыра, из чего следует…

— Ох, ну ты скажешь тоже! — засмеялась Дарима. — Ну, хорошо, значит, если вы отводите на эту… дыру 45%, то чего удивительного, что она перестала ходить в поле, или куда там… а вместо этого остаётся у окна? Неужели это не вписывается в те 45%?

— Дело в том, Дари, — вкрадчиво, но твёрдо отвечал Гелугвий, — что этот процент описывает всю жизнь Наланды. За пятьдесят лет там, — и он указал пальцем на светящийся экран на столе, — под Колпаком Неймара, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Всё можно было просчитать даже без кармосчётных вычислительных машин, буде таковые у нас… ммм… эээ… — учёный запнулся и посмотрел по сторонам. День за окошком уже явно клонился к закату. Голубое небо потихоньку серело, сгущались сумерки. Гелугвий вернулся к мысли и продолжил:

— В течение всего этого времени боковые ветви алгоритмов неуклонно таяли в коридорах ньютоновской инерции, где, наконец, практически полностью утратив событийную насыщенность, показали негативную возможность возмущения нулевой активности.

— Ну просто поэтика романтизма! — Дарима от удовольствия даже захлопала в ладоши и закатила глаза к потолку. — Однако, Учение говорит нам о том, что у человека всегда есть выбор. Какой бы вы там негативный процент свободы воли ему ни насчитали.

— Учение также подразумевает, что у любого действия есть предопределяющая его причина, — дополнил Гелугвий и, наконец, улыбнулся. Уж этого собеседница никак не станет отрицать.

— Это вне всякого сомнения. Но я уже спрашивала: с чего вы все взяли, что причина эта обязательно снаружи?

Гелугвий растерянно уставился на Дариму. Затем глаза учёного беспокойно забегали по сторонам, будто пытаясь найти точку опоры и зацепиться за что-то, но ни на чём не могли остановиться; губы его беззвучно зашевелились; казалось, он хочет что-то сказать, но словно не может преодолеть некий невидимый барьер.

Дарима, не скрывая саркастической улыбки, смотрела на Гелугвия. Мы со Штольмом взвешивали происходящее каждый по-своему.

— А что у нас насчёт изменений внутри? — наконец, нашёлся я.

— Как я уже говорил, — собрался с мыслями Гелугвий, — внутри мы знаем каждое дуновение ветерка за прошедшие пятьдесят лет, поэтому…

— Вот если б ты ещё знал каждое дуновение красного[4] ветерка, — пошутила Дарима, смешливо скосившись на говорившего.

— Да, хм, так вот…

— Но внутри мы, действительно, считаем малейшие изменения, ты же это хорошо знаешь, Дари, — ответил я за товарища. — Кхарну там, конечно, не как все дети, из дерева наличники сам стал делать, может, он мастером каким был раньше. Но делает он их уже давно, а в поле Наланда перестала ходить только совсем недавно. Как это связано?

— Так поле или всё-таки пляж? — ехидно улыбнулась Дарима.

— Ну, у них пляж там в поле. На пруду, — ответил Штольм.

— Но вот насчёт Кхарну… — не закончил я фразу и пожал плечами.

Повисла тишина, все выговорились. Я приподнялся с рабочего места и прошёлся вдоль стены. Везде здесь чернели выключенными экранами кристалловизоры — мы никогда ими не пользовались. За все двадцать лет в институте я не помню ни одного случая их включения. Наша команда трудится над одной задачей, и все мы хорошо знаем друг друга. Что нам скрывать? Да и от кого? Посторонние, не связанные с нашей работой люди, не посещают стены данного заведения. Так что эти некогда революционные приборы в залах нашего института давно превратились в чистую формальность, если не сказать — в предмет мебели.

— Ну, хорошо, допустим, невидимые нам изменения произошли внутри, — обратился я к Дариме, вновь оказавшись у стола. — Но ведь любые действия объектов мгновенно записываются и поступают в программу просчёта причинности. Какие же это тогда изменения, по-твоему? Как ты себе это представляешь?

— Как обычно, — последовал несколько странный ответ.

Дарима встала и поманила всех за собой. Мы прошли автоматические двери, за которыми в приглушённом матовом свете прорисовывался длинный коридор. По стенам тут везде громоздились стенды с изображенными на них различными важными открытиями и их авторами. Теория Бульштадтского… поле Неймара… причинная решётка Кардано… вариативные вилки профессора Гейнома…

— Вот если бы они все хоть на шаг приблизились к истине, — вполголоса пробормотала Дарима, на ходу косясь на стены.

— Что, что, прости, не расслышал? — переспросил её Гелугвий.

— Нам сюда, — уже громко произнесла Дарима, сделав вид, что не слышала вопроса.

Перед нами раздвинулись давно знакомые всем двери Зала Макетов. Мерцание иллюминации, серебрившееся по стенам паукообразными тенями, выровнялось и усилилось, превратившись затем в ровное люминесцентное освещение.

— Мы все этот зал хорошо знаем, Дари… — неуверенно начал я.

Представительница традиционных верований очаровательно улыбнулась.

— Ага, не сомневаюсь. А скажите, — она сделала небольшую паузу и продолжила: — Вот эти фигурки, домики, трава, дорожки, это вы по ним…

Но тут молчавший некоторое время Штольм решил опередить вопрос и как можно более мягко сказал:

— Ну что ты, Дари! Ну, разумеется, не по ним! Мы…

— Я, конечно, не специалист по контролю над Внутренним Миром, — перебила в ответ Дарима, — но я всё ж понимаю, что последовательности вы строите не по этим фигуркам, хотя и видите тот мир только схематически изображенным на экране мониторов. Но я привела вас сюда лишь затем, чтобы наглядно показать, что вот эти оловянные и пластмассовые фигурки, — она показала рукой на расставленные макеты, — так же далеки от изображаемой ими реальности, как и ваши расчеты от истинного положения дел.

Краска бросилась говорившей в лицо, и она продолжала уже с жаром:

— Понимаете, по ромбикам и стрелочкам на экране вы никогда…

— Да-ри-ма, — вкрадчиво, трескуче, словно впиваясь клещами в каждый слог, наставительно произнёс Штольц. — Мы ценим твоё искреннее участие, но ты ведь всё же у нас советник по вопросам религии. У нас же немного другая работа, точнее, иная её плоскость, и…

Дарима с силой во взгляде устремила поток своего недосказанного негодования на говорившего, и он несколько стушевался. Снова наступила тишина, и лишь индикаторы задумчиво перемигивались красным и зеленым в дальнем конце зала.

— Советник по религиозным вопросам очень хочет помочь в нашем общем деле, — негромко промолвила, наконец, Дарима и смиренно сложила руки в молитвенном жесте. — Простите, я немного вспылила. Но, боюсь, любая система, — продолжала она уже ровным голосом, — любой замкнутый мир для изучения, какой бы мы только ни ухищрялись создавать и набивать самыми изощрёнными кармосчётными машинами, — любая подобная задумка обречена быть изначально кармически несамодостаточной системой. Сиречь иллюзорной.

Штольм поправил очки на носу и уныло окинул взглядом говорившую.

— Да, — раскручивала маховик наступления на ортодоксов науки «советник», — при создании таких систем всегда будет иметься некая нулевая карма, учесть которую у нас нет никакой возможности. Слишком много обнаруживается различных «до того», которые мы не в силах принять в расчёт все до единого. Вот откуда и всплывает тот самый горемычный кармопроцент ёмкостью в 55 целых и ноль сотых!

— Ох ты? — несколько обалдело произнёс Гелугвий.

— Дарима, да у нас и нет цели измерить саму карму или, тем более, поймать её в мешок. Но у нас есть математические методы и опыт, описывающие её работу, и однажды мы приблизимся к 90% и тогда… — вдохновенно проговорил Штольм, но Дарима словно и не слушала его. Она выдержала паузу и устало, уже без экспрессии, выдала:

— Есть только один единственный способ учесть все детали «нулевой» кармы. Это самому выйти из круга причин и следствий. Обрести просветление.

— При всём уважении, товарищ советник, — заулыбался я, — если ты достигнешь просветления, то вычислителям это вообще никак не поможет, ибо программы и машины созданы непросветленными.

— Нет, это, конечно, звучит, — заговорил Штольм, попеременно искривляя губы в то в одну, то в другую сторону, — но мы же, всё-таки, учёные, и действуем соответственно и сообразно современным научным достижениям и представлениям о карме. Объяснение всему должно быть, иначе мир не смог бы существовать.

— Быть может, мир, каким мы его осязаем, не больше чем иллюзия нашего загрязнённого ума, — негромко произнесла Дарима, и лицо её отобразило отрешённость.

— Многие века науки против долгих тысячелетий духовного опыта, — подытожил Штольм. — Увы, мы пока так и не смогли найти точки соприкосновения этих начал.

Я встретился взглядом со Штольмом и слегка кивнул ему в знак согласия. Дарима снова смотрела в имевшееся и в Зале Макетов окно. Все несколько утомились, и в опустившейся тиши уже ни о чём серьёзном не думалось; сейчас уже трудно было поверить, что только что в этой комнате состоялся такой тяжёлый, эмоциональный разговор. А вот Гелугвий за всё время пребывания в зале почти не вступал в общую беседу. Никто не знал, какие стрелки важнейших рельсов переключились в его голове этот момент, и какие семафоры на неизведанных путях нейронных сетей памяти переменили сигнал на противоположный. Если бы кто-то пристально наблюдал за ним в тот вечер, то, возможно, заметил бы, что учёный учащённо дышит, усиленно выделяя пот и без конца теребя свои непослушные кудри. Но все мы, продалбливая острозаточенной киркой самости дорогу к воображаемой истине, видимо, слишком углубились в свои умозрительные пещерки, чтобы заметить происходящее на поверхности земли.

— На сегодня, пожалуй, хватит. Все мы заметно утомились, — устало бросил Штольм. — Он поднялся, взял шляпу и, направляясь к выходу, добавил:

— Давайте завтра продолжим. До свидания.

— Да! — оживился, наконец, Гелугвий. Он хотел ещё что-то сказать, потоптался на месте, посмотрел по сторонам, щёлкнул пальцами, несколько раз поднял указательный перст к полотку и снова лишь утверждающе произнёс «да!», после чего кинул на нас извиняющийся взгляд и ретировался вслед за Штольцем.

В Макетном Зале остались только мы с Даримой. Безропотно и удивлённо взирали на нас изваяния поселенцев внутрянки, будто внезапно застывшие по взмаху чьей-то могущественной руки. Мягко лился свет люминесцентных ламп. Перемигивались цветные огоньки в конце зала. Тишь и благодать. Но я никак не мог прийти в себя, похоже, мне требовалось немного побыть одному. Дарима почувствовала моё замешательство и, дотронувшись своей рукой до моей, с мягкой улыбкой произнесла:

— Буду ждать тебя дома. Нащёлкаю на «машинке» что-нибудь очень необычное нам на ужин. Почему бы после вечера красноречия не устроить небольшой праздник чревоугодия?!

— Что, омлет из кармомодифицированных яиц, поданных под соусом просветления? — попытался я сострить и добавил:

— Или, может, яичница-глазунья бодхгайская «три лотоса на болоте»?

Но мои шутовские тирады лишь безответно сотрясли воздух. Дарима чуть качнула головой в сторону, ядовито прищурилась, подмигнула мне и вышла вслед за всеми. Теперь я остался в полном одиночестве.

«Удивительная женщина, — подумал я. — О, этот взгляд исконной дочери Востока! В нём безначальный поток струится лёгкостью и мудростью, кротостью и напором, чистотой и характером; в нём миллионы лет в степях под солнцем Азии. Вот и вся она — эта небольшая с виду Афина — умудряется одной фразой ставить нас, троих учёных, в тупик! И не то чтобы мы слышали от неё что-то совсем уж новое для нас, но Дарима явно осознаёт некоторые вещи на ином, отличном от нашего уровне. И как вовремя и убедительно звучит это из её уст! А она ведь не учёный, наш советник, она куда ближе к тем мудрецам прошлого, кто верил в Учение и следовал ему. Да, мне до этого никак не дотянуться, всё-таки я по-иному осязаю мир. Нужны доказательства главной теоремы, ох, как нужны!..»

Ещё пару минут я стоял, застыв на месте, словно поддавшись гипнотическому ритму палеогенных модификаторов[5], работающих в зале. Зелёный — верная последовательность, красный — неверная… Так они и перемигивались своими сериями: три красных, одна зеленая, две зеленые, одна красная. Результаты вычислений складывались в бездонных погребах наших машин. Были там рассчитанные модели мира без Гитлера, атомной бомбы, Интернета, Махатмы Ганди, Джона Леннона… И даже можно было, например, посмотреть, каким бы стал мир, если бы исторический Будда Шакьямуни не пришёл в него в шестом веке до нашей эры. Вот только к основной деятельности института всё это не имеет ни малейшего отношения; разве что некоторые используемые здесь алгоритмы близки к применяемым нами… Палеогеники создала команда учёных, работавшая над нашей главной задачей ранее. Но после их ухода этим просто некому стало заниматься. Я даже не знаю их истинных мотивов. Может, учёные просто развлекались, отдыхая так от работы, может, даже тестировали какие-то алгоритмы. Но мне, честно говоря, все эти сложные расчёты напоминают популярные в древности игры для вычислителей, где нужно было по определенным правилам строить свой мир и захватывать соседние царства. Хотя, вымышленное всегда привлекало человека возможностью временного бегства от реальности. За долгие годы модификаторы нагенерировали тут огромное множество апокрифических вариантов развития нашего мира: от «золотых веков человечества» до загубившей планету и самоё себя цивилизации. Палепричинология — та ещё наука.

— И какой толк от всех этих пасьянсов, история — дело уже свершившееся, и какая разница, что там могло, а чего… — пробормотал я, и внезапно замолк, не договорив.

В этот насыщенный вечер мне показалось вдруг очень важным прочитать слова Будды, крупно выведенные у нас в холле на первом этаже. Я, разумеется, помнил, что там было написано, и не потому, что каждый день там проходил. Эти слова я знал с детства. Но сейчас надо было именно увидеть эту надпись своими глазами. Я спустился в нижнюю залу; полутьма здесь уютно обволакивала предметы, и включать освещение мне показалось излишним. Впрочем, просачивающегося с улицы света вполне хватало, чтобы ни на что не наткнуться — вот, например, чтобы не удариться лбом об статую Будды, установленную у стены. Я уселся в кресло и обратил взор на фигуру Учителя. Будда стоял, воздев правую руку вверх, держа ладонь на уровне своего лица. Проникающее извне освещение становилось то интенсивнее, то чуть угасало, и бронзовый Учитель переливался, поочередно осветляя и затеняя разные стороны своего тела. А над статуей на стене была выведена искомая надпись, воспроизводившая, как считается, последние прижизненные слова Просветлённого: «И теперь не верьте всему, что я сказал, потому что я Будда, но проверяйте всё на собственном опыте. Будьте сами себе путеводным светом». Рассматривая в игре сияния каждую букву, я не спеша прочитал написанное и медленно склонил взор на Будду. В этом антураже гипнотический ритм светотени завораживал, и скоро я уже не мог оторвать невидящий взгляд от статуи, погрузившись в раздумья и воспоминания.

«Да-а, — размышлял я, — Будда завещал, а мы всё до сих пор проверяем. Ну, еще бы! Мы ведь „Институт кармоведения и исследования проблем причинно-следственной связи“. Даже табличка над входом соответствующая имеется. Красивая, монолитная такая, увесистая. Почти как слова самого Учителя. Если кому-нибудь из нас на голову вдруг упадёт, просветление гарантировано! Ну, или хотя бы „эврика!“, что нам, признаться, очень бы не помешало. А „Институт кармоведения“ — это, несомненно, звучит солидно. А уж „исследования проблем причинно-следственной связи“ вообще кого хочешь заставит поверить, что мы тут самыми что ни на есть серьёзными вещами занимаемся. Вот только Дарима верно подмечает, что у самой причинно-следственной связи-то явно никаких проблем быть не может, проблемы рождаются в головах у людей. Они есть у тех, кто никак не может эту связь доказать, то есть у нас! И надо же, за пять десятков лет углубленных изысканий в области изучения кармы никто так и не заметил казус, кроющийся уже в самом названии организации».

Я невесело улыбнулся старой шутке подруги и снова погрузился в себя. «Как я вообще пришёл ко всему этому? Нашёл ли я действительно своё дело? — спрашивал я себя. — Двадцать лет назад — давно ли это или не очень? Перед глазами встаёт молодой, спаянный верой в победу науки коллектив учёных. Вот полный идей, впечатлительный романтик Гелугвий — горящий взор, всегдашние кудряшки. С каким упоённым самоотречением он влился в работу! А степенный Штольц — просто рабочий безотказный механизм, одержимый идеей нахождения научного доказательства причинно-следственной связи. И я, горе-искатель; и примкнувшая затем Дарима… двадцать лет поисков… и тридцать лет Колпак существовал ещё до нашего прихода в Институт. — Я глубоко вздохнул и переключился на последние события. — А вот моя недавняя лекция в Зале Совета. Я ведь им не всё рассказал. Моя жизнь в контексте главной проблемы — это ведь только меня касается? Или нет? Увлёкся я на лекции и всё же обмолвился. Но как ни крути, это, по большому счёту, есть частный случай глобальных проблем человечества. Так как же у меня всё это началось, как я пришёл к тому, чем живу сейчас и кем являюсь?»

Моё тело, плотно влитое в сосуд кресла, будто распростёрлось перед статуей Будды; мысли же покинули его и витали где-то вдали, подчиняясь сигналам из мозга, плотно окутанного тенётами мерцания тела Учителя.

«Сколько себя помню, никогда не мог просто радоваться ощущению своего присутствия в мире, никогда! — продолжал я свой экскурс в собственное прошлое. — Уже с самого детства, а потом всё сильнее и сильнее тяготился я пресловутыми „главными вопросами“. А суть этих задач не меняется с течением тысячелетий, меняется лишь их форма. Хотя меня иногда и спрашивают: „отчего они у тебя вообще возникают? Ты же сам называешь себя кармиком, а раз так, то у тебя есть Учение“. Да, верно то, что я родился в семье кармиков и впитывал всё это с самого малого возраста; но при этом лишь я один в нашем семействе не мог воспринимать вещи такого порядка на веру, не мог поверить не проверив. А среди моей родни никто и в мыслях не подвергал сомнению законы причинности, никто не задавался такими вопросами. Родственникам вообще не нужно было никаких доказательств. Все они веровали традиционно, не вникая в глубины Учения. Отцу было достаточно взглянуть на статуэтку Будды и поклониться; дядя просто верил, что всё сделанное им в этой жизни обязательно найдёт свой отклик в следующей; мама посещала сохранившиеся дацаны и читала мантры. Но у меня-то, у меня-то, бедолаги, всё было не как у людей! Я хотел следовать за Учителем, но сначала взалкал найти научные доказательства того, что происходящее с людьми некогда предопределено ими же самими. Так я и оказался на тернистой дороге познания. Несколько десятилетий я определялся, примерял, пробовал, и потом, наконец, окончательно избрал дорогу учёного. Н-да, сколько я всего изучал… физика пространства, математика, астроэнергетика, программирование, да ещё с десяток дисциплин поскучнее. „Если я не могу поверить, то смогу измерить!“ — помнится, решил я, руководствуясь, причём, словами исторического Будды[6]. Да, теми самыми, что написаны у нас тут. Я надеялся научно разрешить для себя главные вопросы и помочь, таким образом, всему человечеству. А потом… двадцать лет пролетели так быстро. Чего же мы достигли? Крохи, истые крохи. Сколько же веков ещё нужно? А что, если права Дарима, и доказать мы ничего не сможем?»

Наконец, возмущение поля мыслеформ в сознании пошло по угасающей амплитуде; мысли, проще выражаясь, устали от своего беспокойного танца и, затухая, начали парковаться по ячейкам памяти. Твердеющим взором я нащупал холл нашего Института; расширенные зрачки постепенно сфокусировались на статуе Будды. И тут у меня непроизвольно, наверное, даже впервые в жизни, возникло горячее желание сложить руки в молитвенном жесте и прочитать какую-нибудь мантру несколько раз подряд. «Н-да, а религиозные позывы-то у людей обычно позднее приходят», — усмехнулся я про себя, а сам скорее вызвал по связи Дари и сказал что собираюсь домой. Голос у меня был прямо-таки сангвинический, и моя подруга это почувствовала. Мне нестерпимо захотелось её увидеть. Она знает. У неё это есть. Скорее, к ней!

Я набросил на плечи куртку и споро направился к выходу. Статуя Будды в холле безмолвно провожала меня. Она всё так же переливалась в проникающем извне свете — как во время моего пребывания перед ней, так и за двадцать, за тридцать и за все пятьдесят лет до того. Уличное освещение с переменной интенсивностью используется не потому что люди экономят энергию. Считается, что ритм светотени избывает тоску и создаёт ощущение пульсирующей жизни. Некоторым, говорят, помогает. Что ж… Я вышел на улицу и, ускоряя шаг, бодро направился в сторону дома. Вокруг кружили виманы, но лететь в этот вечер не было никакого желания. «Мантра называется „Мани“, — на ходу вспоминал я. — Мани». И повторил вслух: «Ом мани падме хум».

Теория кармоскачка

В воздухе мощными струями носились ароматы весны, распускались листья, жужжали пчёлы, земля повсюду одевалась в яркие зеленые одежды. Полуденное майское солнышко приятно припекало, будто приглашая сладко понежиться на травке под его ласковыми лучами, уже прогревающими дневную землю до вполне летней температуры. Но Наланда пришла сюда не загорать. В полном одиночестве лежала она в поле у небольшого озерца, обросшего по краям плакучими ивами. Тихо плескались его проточные воды, по которым то и дело пробегала золотая солнечная паутина, сотканная из мириад бликов. Вдали, на западе, виднелись крошечные отсюда домики — жилища поселенцев Внутреннего Мира.

Да, после нескольких недель добровольного заточения Наланда всё-таки добралась до этого безмятежного места, которое все они, местные, именуют «пляжем». Но не просто отдохнуть от домашней суеты пожаловала она сюда — женщина искала уединения. Сейчас её снова снедали сомнения; всё чаще в последнее время ощущала она себя под бременем неразрешимых моральных вопросов. Наланда перевернулась на другой бок и приподнялась на локоть. Заплетённая ажурная коса её русых волос свесилась с плеча. Рука женщины сама нащупала её кончик и стала бесцельно трепать, пропуская сквозь пальцы. Глаза невидяще буравили воду, лицо отражало сильное волнение.

Ну, хорошо, положим, все мы будем и дальше придерживаться заведённого однажды порядка. Дети станут взрослыми, и будут впоследствии продолжать спокойно жить тут, даже не подозревая, что они — часть огромной семьи по имени человечество. Имеют ли моральное право Наблюдатели отделять этих людей от особей своего вида, на всю жизнь обособлять их от основной стаи? Никто ведь не оговаривал сроки Эксперимента. Что называется, «до победного конца». Но мы — Наблюдатели Первого Порядка — пошли на это добровольно, а вот у наших детей уже никто не спрашивал. Их сделали — мы в том числе — болванчиками в умелых кукловодских руках кармосчётных вычислителей, над которыми там, наверно, день и ночь трудятся наши учёные… Но с другой стороны, сами дети, выросшие здесь — захотят ли они увидеть точную копию привычного для них дома, только сильно увеличенную в размерах? Ничего принципиально нового они для себя на «большой земле» не найдут. Ангарис, Персефея, Друалан, Геменея — совершенно обычные дети с соответствующими их возрасту запросами; по большому счёту, им всем что здесь, что там — одинаково. Но вот Кхарну… это не все, он не такой. Сердце, да и разум подсказывают, что он найдёт себе нужное, достойное дело — там, вне Колпака. Но, что если это лишь суть материнские фантазии любящего сердца?

Кроме того, если когда-нибудь дети и выйдут отсюда, то, осознав свою уникальность, будут ожидать особого, повышенного внимания к своим персонам со стороны всего мира. Но давайте начистоту: наверно, там, «на большой земле», не возникнет обширного интереса к кучке героев-колпачников, выбравшихся из внутрянки после пятидесяти лет заточения. В наше время не принято смотреть на чем-то отличающихся от тебя людей как на чудо в перьях из зоопарка редких видов. Да и так уж ли много ли людей в мире интересуется Экспериментом? Продолжается он уже давно, и, вызвав поначалу широкий общественный резонанс, теперь же представляет интерес только для отдельных групп энтузиастов. Большинству ведь подавай результат, а пока его нет, то и говорить не о чем.

Наланда оторвала взгляд от гипнотизирующих бликов на воде и посмотрела в сторону разделителя, туда, где проходит незримая линия перехода в восточную часть Внутреннего Мира. Отсюда ничего было не различить, лишь рисовались в дымке горизонта лёгкие перистые облака. Но Наланда знала, что если дойти туда, вдалеке на востоке станут видны их дома. А если потом оглянуться назад, то домов с западной стороны уже не увидишь, взору будут доступны лишь лес и поля. Семь километров до линии горизонта. Семь на семь — вот и всё, что позволяет им Колпак. Дети ведь даже не знают, что Земля на самом деле круглая, а поле Неймара лишь искривляет здесь часть пространства, в котором лежит Внутренний Мир.

…А ещё вполне возможен вариант, что знание о внешнем мире рано или поздно умрёт вместе со всеми его носителями. Уйдёт жизнерадостная пара Джотрог и Юлонна Велисы, покинет этот мир Ромагор… Выйду на своей конечной и я. А наши дети так и будут жить дальше, ничего не зная о том, что они — часть большого человечества. И будут существовать так до тех пор, пока учёные из института не объявятся, словно боги какие, — или, скорее, как снег на голову, — и не сообщат, что Эксперимент завершён. Как это расценивать: хорошо для одних, но плохо для других? Опять то же: ущербна ли жизнь детей по сравнению с жизнью на «большой земле»? Да и какие здесь вообще могут быть критерии оценки, с позиции кого или чего? Могли ли они найти себе лучшее применение, живя среди миллиардов своих земных собратьев? Ах, почему этот бесполезный вопрос постоянно грызёт меня? Ведь задача эта явно из области палепричинологии — новомодной игрушки для учёных кругов.

Сам по себе уровень жизни здесь никак и ничем не отличается от обычного земного. Но одной лишь благоустроенностью жизни большинство жителей планеты пробавлялось только до 24-го века, когда эпоха целенаправленного личностного благоденствия, как известно, пошла на убыль. У человека есть — обязано быть! — предназначение совсем иного порядка, но открыть его в себе не так легко, как приподнять крышку кастрюли с супом — пусть даже чугунную, и пусть даже одним мизинцем. Так будет ли разница между здешним населением и всем остальным человечеством? Ведь «колпачные» тоже рано или поздно разрастутся, размножатся, построят города и машины, а поле Неймара возьмёт и расширится по команде сверху, буде возникнет в том таковая потребность. Уж не знаю, правда, как поселенцы будущего это объяснят: пошёл в поле, а домов на востоке не видать. Шёл-шёл дальше, наконец, увидел дома. Всё, как и должно быть, только идти теперь нужно в два раза больше. Наверно, решат, что у мира есть хозяин, религию новую создадут. Будем надеяться, хотя бы воевать друг с другом не начнут за пространство. Для всего остального у них будут даденные свыше «машинки желаний». Н-да, в общем, с виду — то же самое человечество, что и вовне. — Наланда бросила взгляд в небо. — То же небо, и солнце то же, и облака. Только под Колпаком не увидишь снующих туда-сюда там виман. И птицы оттуда не залетят, и звуки не проникнут. Колпак Неймара создаёт полную имитацию закольцованного самого на себя островка мира…

Так что же, выходит, под Колпаком размножается то же самое человечество, поначалу отличающееся от внешнего числом, но более и ничем? Но нет, не то же самое это человечество! Будут тут искусные резные наличники Кхарну, и может быть, даже целые дома-терема, которые он со временем с любовью выстроит своими руками. Как будут также и горы нарядного тряпья, которые нафантазирует для машины желаний неугомонная девочка Геменея со своей подружкой Персефеей. И будет всё у них тут быстро, сытно, вкусно, много, тепло и комфортно. И будут все они жить в этом довольствии до глубокой старости, не задаваясь вопросами смысла, не заглядывая за грани дозволенного Колпаком, да и вообще не суя нос не в свои, казалось бы, дела. И чего бы они ни пожелали — всё у них возникнет по первому же требованию. Вот только не будет у них прекрасных древнегреческих скульптур; не будет картин Да Винчи и Эль Греко, Айвазовского и Гогена; не досчитаются они кантаты Баха и «Лунной сонаты» сонаты Бетховена, «Войны и Мира» Толстого и «Скотного Двора» Оруэлла, «Мерцающего Рыцаря» Унгтона[7]… как не будет у них и Учения Будды. Сколько тысячелетий нужно, чтобы всё это появилось из того, что тут есть? Кто скажет, какие бессчётные прорвы кальп[8] минули с тех пор, как первый разум осознал сам себя в казуальном нагромождении атомов в запасном кармашке вездесущей материи? Ущербна ли жизнь этого потерянного в океане безмолвия островка без всего вышеперечисленного? А если ущербна, то по сравнению с чем? Да и вообще, а судьи — кто?

По небу, тем временем, находясь в своей, не подчиняющейся даже Колпаку Неймара стране, бежали лёгкие облачка, свежий западный ветерок нёс их в Восточное Полушарие. Ну, точнее, это там; а тут он нёс их за поле, где они затем становились неразличимо рисованными и исчезали за краем горизонта.

Эх, а ведь все достижения нашей большой семьи можно дать детям мгновенно, стоит лишь выйти отсюда. А то они здесь как овощи на грядке — без истории, без многолетних корней; впитывают только то, что может дать им теплица-колпак. А меж тем жизнь той же Геменеи Велис или моей Персефеи может кардинально измениться, узри они только, к примеру, картины Рериха или Рембрандта. Их постоянные заботы о пополнении гардероба, кажущиеся им сейчас жизненно необходимыми, покажутся после этого, быть может, ничтожной мелочью, которой можно пренебречь. И кто скажет, кем бы они могли тогда стать! Может, превратились бы со временем в искусных мастеров, настоящих художников своего дела. Ведь это шанс, которого мы лишили наших детей!

Тут Наланду наполнило щемящее в груди соседство чего-то несравнимо большего, чем она сама, полностью захватывающего и растворяющего в себе без остатка. Глаза наполнились переизбытком чувств. Женщина сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться, затем молвила вслух:

— Вот только шанс, что зерно осознавания проклюнется в них, ничтожно мал. Хотя, успешное завершение Эксперимента, похоже, ещё менее вероятно. Но я же кармик! Раз цепочка событий привела именно к этой последовательности проявлений реальности, значит так нужно, и она единственно верная. Было бы по-иному, не сидеть бы нам пятьдесят лет под Колпаком Неймара. И не предаваться абстрактным рассуждениям… Хотя, это уже фатум какой-то выходит. Ведь человек — вовсе не раб этих бесконечных последовательностей; не раб, но творец их. И кто скажет, где именно нужно вставить новую веху на этом полотне бледнолицей страдалицы Вечности? — Наланда вдруг поднялась и уверенно посмотрела в сторону дома. — Всегда находится тысяча, плывущая по течению и не оставляющая следов. И всегда есть один, кто жаждет перемен, кто врывается в эту стоячую заводь инерции на колеснице Прометея, путая следы и обходя ловушки обыденности, цепляя багром причинности мутный ил зашоренности, оставляя за кормой своей лодки расходящееся цунами познания…

Так для чего же были все эти века развития науки и культуры, поднявшиеся над океанами пролитой сгоряча крови, и зачем учёные восходили на костры, а художники создавали свои бессмертные полотна, куда и почему вели они человечество? Уж не затем ли, чтобы в один прекрасный день засадить кучку восторженных неофитов под Колпак Неймара — высочайшее достижение человечества — и доказывать на живом примере существование кармы?

— В прошлый раз ты говорил нам, что кармопроцент в июне изменился в негативную для нас сторону, — говорил Штольц, обращаясь к Гелугвию на собрании в нашей рабочей комнате. — Затем вечер имел несколько сумбурное продолжение, и мы так и не узнали подробностей.

— Да, — отвечал Гелугвий с весьма постным выражением лица. — Вынужден сообщить, что было, как известно 55%, а стало вдруг 45%. Прямо вот второго июня утром это и узнал, как только сюда пришёл. При этом, как я вчера говорил, наши приборы не засекли никаких видимых изменений внутри.

— Но позвольте, — встрепенулась Дарима, — как же они тогда считают? Это парадокс какой-то: изменений нет, а процент скакнул аж на десять единиц!

— Ну, считают всё же машины, а приборы измеряют, — мягко поправил Штольм. — Давайте разбираться.

— Первого июня, говоришь, — негромко сказал я, — что ж, давайте найдем, что там есть на эту дату.

Штольм, не теряя времени уже запросил данные на этот странный день. Все мы с волнением уставились в монитор в круглом столе. На экране потекли вполне обычные блок-схемы, кружочки и стрелочки. Первое июня. 1 час ночи, 2 часа… 5 часов… 8 часов утра. Стоп. Экран почернел, схемы исчезли. 8—01, 8—05… 8—30… 8—45… 9—05. На экране отображается только время, больше ничего. Гелугвий вопросительно уставился на окружающих и тихо проговорил:

— Чтобы мы что-то пропустили — слишком маловероятно. Один человек ещё может ошибиться, но мы следим за этими данными втроём.

— Да, именно так. Как же это произошло? — озвучил я то, что было у всех на уме.

— А мы ничего и не пропускали, — откликнулся первым Штольц. — Нас просто здесь не было в это время. Некоторые, вероятно, любят поспать до полудня. Утренний сон — он сладкий самый! — Штольм подмигнул всем и продолжил крутить вперёд историю наблюдений.

9—10… 9—25… 9—30… чёрный доселе экран вдруг ожил.

— 9—36, — озвучил происходящее Гелугвий. — На первый взгляд появились обычные схемы…

— Процент скакнул! — выпалили мы со Штольмом почти одновременно.

На экране вместо завсегдашних пятидесяти пяти красовались довольно скромные для ИКИППСа пятьдесят два процента.

— Скажите, а мыслеизмерителей в вашем хозяйстве не водится? — спросила вдруг Дарима, и все удивлённо воззрились на неё. — То есть, я хотела уточнить: а измерители ваши ведь мысли читать не умеют, так? Или они видят намерения человека?

Не дожидаясь ответа, Дарима ответила сама себе:

— Не умеют, не могут они это, даже не говорите мне обратное. Ну и как же при тех же схемах, что и всегда, процент вдруг резко меняется, да еще не в «нашу» сторону?

— Погодите, — встрял я, — Гелугвий говорил про 45%, а тут ведь 52%!

— Вот именно! — невесело декламировал Гелугвий и поднял указательный палец вверх. — Смещаемся дальше.

Мы медленно прокручивали историю наблюдений. Словно подчиняясь неведомой, неотвратимой воле рока, процент неуклонно падал, изредка взлетая на пол-единицы, но потом опускаясь всё дальше. К концу отчёта за первое июня на экране уже красовалась цифра 49,5%.

— График изменения кармопроцента напоминает чью-то мучительную внутреннюю борьбу, — задумчиво проговорила Дарима и облокотилась на стол. — Словно маятник колеблется, каждый раз увеличивая амплитуду, раскачиваясь всё сильнее, будто решаясь на что-то… То вверх, то вниз. А монитор словно отображает нам данные не за тот день, всё тихо и спокойно. Как в Багдаде[9]!

Мы молча кивнули нашему советнику и снова продолжили напряжённо вглядываться в экран. Гелугвий медленно перематывал записи вперёд. 21—50, 22—00, 23—00. Наконец, началось второе июня. 3—45… 5—00… Медленно, как в переполненной, душной каморке текли секунды, переплавляя свою дешёвенькую сущность на чуть более весомые для людей, но всё столь же незаметные для вечности минуты. 8—00… 8—05. Стоп! Снова чёрный экран. Я невольно бросил взгляд на часы на стене комнаты — сегодня пятое июня, 11 утра.

— А вот и вторая дырка, — пробормотал Штольц. — Что там дальше?

Мы не очень удивились, увидев схожую с только что просмотренным днём картину. 9—45. Экран вспыхивает изображением с давно знакомыми очертаниями схем. Но четыре пары глаз одновременно устремляют взгляд в левый верхний угол монитора. Процент. Сейчас важен только он. Схемы подождут.

— Сорок пять процентов! — выпалил первым Гелугвий. — Невероятно!

Да, на экране увесисто красовалась цифра «45» со значком процента. Она жгла глаза и клеймом отпечатывалась в застенках сознания. Разум просто отказывался верить в то, что сообщал ему зрительный орган. Но это было реальностью.

— А схемы… — продолжил взволнованно комментировать Штольц, — схемы опять совершенно не изменились!

— Что-то очень серьёзное произошло там за этот час, — сказал я. — Но не могу понять, почему именно в это время отключались измерители?

— Наверно, нервы не выдержали, — пошутил Штольм.

— Да ещё два дня кряду, — добавил Гелугвий без улыбки.

Штольм встал, и, заложив руки за спину, неспешно проследовал к окну.

— Моя первая версия, — проговорил он оттуда, — это сбой аппаратной части.

— Но система управления измерителями не зафиксировала никаких внештатных ситуаций. Они просто не работали, — парировал Гелугвий.

— Ну да, как будто мы их сами выключили, — пробормотал я негромко.

Штольм лишь неопределённо взглянул на меня и продолжил:

— Да, они просто не работали, — повторил он слова коллеги. — На данном этапе этого пока достаточно. Причину мы выясним после. Сейчас же мне лично совершенно ясно, что даже если я сейчас отключу измерители на сутки, — и он покосился на кнопки на пульте управления, — то процент не изменится ни на йоту!

— А что это ты в этом так уверен?! — прокричал я взволнованно и неожиданно для самого себя вскочил. — Может, ты знаешь больше других? Тогда поведай же нам!

— Очень тебя прошу, — возбуждённо вскричал одновременно со мной Гелугвий, замахав руками. — Давай без подобных экспериментов! И так уже…

Штольм с полуулыбкой закивал, делая руками приглашающие к спокойствию жесты. На миг нам даже почудилось, что всё происходящее — чья-то нелепая шутка, и морок сейчас рассеется, вещи вернутся к своему обычному распорядку; и снова на экране запляшут весёлые схемы, а две знакомые пятёрки займут своё коронное место в левом верхнем углу монитора.

— Я просто думаю, — сказал спокойно Штольц, — что здесь вмешалась некая сила, природа которой пока остаётся для нас неизвестной. И я знаю, что я — совершенно точно не эта гипотетическая рука провидения. Поэтому, сколько я ни выключай машины, процент от этого ни капли не изменится. — Он, наконец, позволил себе улыбнуться и добавил:

— Всё просто!

Ни Гелугвий, ни я толком не знали, как на это реагировать и что бы это вообще могло означать. Что до меня, то я вообще никак не мог увязать последнюю фразу Штольма со всем происходящим: остановка измерителей, скачок главного процента, странная уверенность учёного в присутствии некой загадочной силы… А Штольм в очередной раз удивлённо внимал эмоциональности коллег, ведь, по его мнению, ничего сверхординарного или, по крайней мере, принципиально необъяснимого наукой ещё не произошло, — а значит, и незачем так нервничать. Он только собрался что-то ещё добавить, как внимательно слушавшая нас Дарима его немного опередила:

— А ведь Штольм прав. Даже если измерители дали временный сбой, это никак не могло повлиять на кармопроцент. Тем более, мгновенно.

— Это логический вывод из слов Штольма, их производная, если хотите, — влез я, — но сами слова его были несколько другими по значению…

— Понимаю, куда вы клоните, — проговорил Гелугвий. — Я абсолютно уверен в используемом программном обеспечении. Мы долго работали над ним сообща, и за прошедшие двадцать лет оно уже показало себя вполне надёжным и работоспособным. Конечно, иногда я вносил правки и улучшения, но все они создавались совместно с вами, — и он посмотрел на нас со Штольцем.

— Но процент-то изменился, Гелугвий, — сказал я ровным голосом, стараясь, по возможности, не нагнетать излишнее напряжение. — Мы ведь в состоянии посмотреть, какая именно информация попала в недра вычислителей в то утро первого июня? Реально ли поднять эти данные?

Гелугвий устало поднял брови:

— Разумеется, — вздохнул он, — но только там проходят такие объёмы, что это мы месяц будем выкапывать и дешифровать. Все эти вилки Гейнома, распределённые вычисления… ну да ты сам знаешь.

Тут Дарима протестующе замахала руками, воскликнув:

— Ой, Будды ради, подождите! Раз месяц — успеется ещё. Давайте хотя бы ненадолго отвлечёмся от решения этого вопроса. Я хочу понять, на чём основан подсчёт процента вычислителями? Объясните мне, товарищи учёные, как оно вообще всё работает? У нас же сейчас есть время? Или теперь уже есть…

Женщина бросила критический взгляд на схемы в экране и добавила:

— Измерители фиксируют активность внутри, передают это нашим вычислителям, да? Просветите, пожалуйста, как именно у нас возникает следующий логический шаг. Пятьдесят пять процентов что вообще включали?

На разговорившуюся Дариму в комнате смотрели по-разному. Кто просто бессмысленно буравя её взглядом и думая о чём-то своём, кто хмуро и растерянно, а кто и заинтересованно. Но собравшихся объединяло в эту минуту одно: пожалуй, верно было сказано, что не стоит рубить с плеча, сейчас необходимо немного отвлечься. Всё одно наскоком ведь ничего не удалось определить…

— Да, на выяснение причин кармоскачка потребуется какое-то время, — бодро отвечал Штольц. Он единственный из команды учёных не терял присутствия духа. — А по твоему вопросу, Дарима, в двух словах и не скажешь. Как ты, наверно, понимаешь, тут же годы составления алгоритмов, передовой край науки, лучшие умы научного сообщества, — и Штольм одарил мрачных коллег самой невинной улыбкой.

Коллеги, впрочем, не прореагировали.

— Кхе, кхе… — продолжил он после секундной паузы. — Да, вариативные цепочки выводятся на основе статистических данных, поступающих в вычислители непосредственно из измерителей, находящихся под Колпаком. Исходя из этой информации просчитывается великое множество вариантов, после чего цепочки взвешиваются на Весах Лингамены, все маловероятные отсекаются, затем из оставшихся на базе математического анализа выбирается единственный наиболее вероятный.

Рассказчик бросил быстрый взгляд на слушательницу, желая удостовериться, что та его ещё слушает, и, утвердившись в положительном ответе на свой вопрос, продолжил рассказ:

— Так за последние десять лет мы поднялись на десять единиц, то есть до тех самых пятидесяти пяти процентов. В глубины алгоритма я вникать не буду, здесь без специальной подготовки не разобраться, но скажу, что кармопроцент — это наша точность попадания. Мы старались минимизировать связь со временем, которое провели Наланда и другие поселенцы вне Колпака. Но вот за вторым поколением «колпачников» мы смотрим с самого рождения. И они — наша основная надежда на рост процента. Чем поступающих данных больше, тем выше процент удачного прогнозирования.

— Н-да, всё это звучит впечатляюще, — отозвалась Дарима. — Сколько лет рядом нахожусь, а в подробности вникаю впервые. Я ведь советник! Но вот после всего услышанного складывается устойчивое ощущение, что мы тут будущее предсказываем, а не ищем доказательства работы механизма кармы. Если всё же второе, то искать нужно только в совершившихся событиях, иначе это к гадалке не ходи — полное шарлатанство, прости Будда за сравнение!

— Что-то ты сегодня слишком часто вспоминаешь этого древнего Учителя, — между делом улыбнулся я Дариме.

— Нашего, Учителя, Минжурчик, нашего! — воскликнула Дарима, подойдя ко мне и положив свои ладони поверх лежащих на столе моих.

— Дарима, как бы это объяснить… — продолжал тем временем Штольм. Он поднялся, и, заложив руки за спину, заходил туда-сюда по комнате. — Мы, естественно, не можем заменить сам механизм кармы, мы можем — то есть пытаемся — его максимально точно сымитировать. Поэтому, как я говорил, мы рассматриваем только уже совершившиеся события, а на их основе выстраивается прогнозирование будущих элементов реальности. Затем предсказанное машинами сравнивается с тем, что происходит в реальности. И пока мы остановились на отметке в 55% совпадения. Точнее, на отметке, которая была у нас до первого июня.

— Да, я, кажется, понимаю. Реальные события подгоняются под просчитанную машинами карму, и… это же палепричинология наоборот!

— Но как же тогда вообще работать? — не обиделся Штольм на сравнение работы института с сомнительной ценности игрушкой. — В буддийских трактатах приводятся различные примеры работы кармы, но всё это частные случаи. Как нам получить общую правдоподобную картину? Ну как? Только на себе если всё измерять.

— Вот, золотые твои слова. На себе, — ответила Дарима.

— Мы бы уже давно в сказке жили, умей каждый её на себе измерять… — неуверенно проговорил Штольм.

— Сейчас Дарима тебе скажет, что каждый это не может, потому что заслуг недостаточное количество накоплено, — ехидно влез я, а Дарима, услышав мою реплику, притворно поджала губки.

— Но позвольте, — заговорил снова Штольц, — только на себе измерять — это же ненаучный подход. Частным случаем теорему не докажешь. Я вот чувствую, что всё так, как Учение говорит. Но доказать не могу.

— И у меня в точности так, — добавил я.

— Вспомните, как в древние века люди верить начинали, — вступил в разговор и молчавший Гелугвий. — Если с человеком, по его мнению, происходило что-то совершенно из ряда вон выходящее, то это тут же объяснялось «божественной» природой этого события, то есть «рукой Бога» и т. п. Кармики же, или по-старинному — буддисты, воспринимали подобное как эхо когда-то совершённых ими же поступков.

— Да, я много подобных историй слышала, — сказала Дарима. — В древности, в основном, так и начинали верить в высшее существо. Вот, к примеру, какая история. Случай задержал купца на дороге — к нему глубокий старец обратился с расспросами, как дойти до рынка. Купцу уж пять минут как надо в другом месте быть, но и с пожилым человеком он не может невежливо обойтись, поэтому старательно отвечает на всего его вопросы и лишь потом идёт дальше. А у того места, куда он спешил, пять минут назад упало большое дерево и придавило насмерть прохожего. Тут купца как молнией поражает мысль, что на месте этого несчастного, раздавленного деревом, вполне мог быть он сам, но что-то спасло его, и что это ни кто иной как сам господь Бог, накопленная положительная карма и т. д.

— Да, да, да! И я слышал подобные истории, — сказал Штольм. — Надеюсь, хоть поверхностно удовлетворил твой интерес касаемо вычислений процента. И, в свою очередь, хочу для себя уточнить у нашего дорогого советника один маленький момент касаемо кармы.

— Всё что смогу, — ответила Дарима и приготовилась внимательно слушать.

— Как мы знаем из Учения, — начал Штольм, — если я что-то у кого-то взял без спросу, а этот кто-то потом спохватился нужной вещи и расстроился в связи с её отсутствием, значит, у меня непременно будет то же самое?

— Будет что-то равнозначное.

— Так. И еще у восьми людей, ударивших кого-то, укравших что-то, причинивших боль животному и прочее подобное, — в общем, каждому будет возвращено тем же.

— Обычно да.

— У меня и ещё восьми. А вот десятый всю жизнь воровал и чинил насилие, и никакая кара или там «божественная десница» его не достигла, не постигла, не прободела и т. д. И он не только не получил по заслугам, но даже ни разу не слышал голос собственной совести. Единственный из десяти. Тогда что?

— Карма может сработать через произвольное время, например через несколько жизней, — ответила Дарима и немного задумалась. — Я понимаю это так, что другие ниточки, с которыми нить этого злодея состоит в одной связке, не дают ей проявляться какое-то продолжительное время, потому что эта ткань едина, и одна единственная ниточка может распустить всю кофточку.

— Да, все эти нити мы и пытаемся просчитать, Дари, — подал голос Гелугвий. — Но представьте, что мы докажем! Сможем доказать реальность кармы, — быстро заговорил вдруг учёный. — Только представьте. Но знаете, что я понял сейчас, слушая объяснения Даримы? Наше доказательство всё равно будет лишь околонаучным. Не потянет оно на глобальный переворот во всём. Потому как, даже доказав детерминированность вселенной, — при этих словах Дарима скривила рожицу, — или наличие кармы, — поспешил поправиться Гелугвий, — как мы объясним вышеозвученный механизм работы причинно-следственной связи?

Я непроизвольно подался вперёд и с волнением выговорил:

— Красный ветер?..

— Наука пока не располагает данными об этом явлении, — всё так же непоколебимо откликнулся Штольм. — Однако, у меня есть некоторые разработки в этой области, хоть они, надо признать, и находятся в зачаточной стадии.

— Так что же тогда заставляет двигаться по полю эти фишки? И кто создаёт этот ветер? — торжествующе спросил всех Гелугвий, подняв указательный перст кверху.

Но тут Дарима совершенно просто и счастливо просияла улыбкой, видимо, наконец, расслабившись, и ответила:

— Мы сами! Поступком мы придаём ветру начальную силу и направление. Он будет носить информацию, притягиваясь и отталкиваясь относительно других ветерков до тех пор, пока не создадутся благоприятные условия, чтобы содержащиеся в нём данные вновь трансформировались в поступок (дерево то же упавшее или выигрыш в лотерею). А вообще, — выдала она совершенно простецки, будто на лавке с подружками сплетничала, — доказывать существование кармы — это всё равно что пытаться доказать реальность человечества. Всё зависит от того, кто наблюдатель. Нужно разделить наблюдаемый объект и наблюдателя. С точки зрения Гелугвия мы все, несомненно, существуем, — и Дарима мимолётно улыбнулась учёному. — Таково же оно и для секунды, которая пробежала, пока я говорю; а вот с точки зрения кальпы или времени жизни Брахмы, мы с вами настолько малы, что нами можно и пренебречь. То есть мы — иллюзия.

— Дарима, да какого ещё Брахмы, чтоб мне под Колпак провалиться?! — не выдержал я и снова вскочил, второй раз за день проявив вовсе не приличествующее нашему интеллигентному веку поведение. — Ты ещё скажи, что ИКИППС не существует!

Я чувствовал, что снова был переполнен до краёв. Нужно было что-то менять.

— Простите, — буркнул я парой секунд позже. — Похоже, мне лучше пойти прогуляться в одиночестве, не хочу мешать беседе своими необдуманными выпадами.

Я вышел из нашей рабочей комнаты и отправился бесцельно бродить по коридорам. Проплыли мимо знакомые портреты учёных и Макетный Зал, Комната Третьего Слежения и Монитор Искусств, Зала Упокоения Алгоритмов, набитая неудавшимися проектами…

Так бродил я продолжительное время, и повсюду передо мной открывались двери, и включалось освещение, пустые залы один за другим заключали меня в свои кристально чистые объятия. Наконец, я очутился на нижнем уровне под землёй, в Машинном Зале. Посещая в основном только нашу рабочую комнату с парой пультов и монитором, как-то забываешь, что в институте задействованы огромные мощности, способные за пару секунд просчитать траектории и энергию всех частиц при рождении сверхновой.

Здесь меня встретили длинные ряды корпусов, соединённых проводами и светящихся зелёными индикаторами. И все эти гигантские соты одного электронного мозга выглядели столь удручающе ровными и одинаковыми, столь пугающе безжизненными, что к моему мрачному состоянию добавилось ещё и глубочайшее сомнение.

«Как эта куча холодного металла и скачущих квантов может решить главный вопрос человечества? — пронеслось у меня в мозгу. — А что, если Дарима действительно права, и никогда не доказать реальность кармы ни машине, ни человеку, так как непросветлённый не может создать то, что убедительно продемонстрирует всем незыблемость Учения Будды?»

От этой мысли кровь бросилась мне в лицо, я отшатнулся от машин и схватился за поручень. «Дышать ровно, не поддаваться эмоциям», — лихорадочно убеждал я себя. Но вместо этого в мозгу явственно всплыли слова Даримы, брошенные как-то на собрании: «А вы никогда не знали, кто работал тут раньше? И почему все мы вдруг заместили целую команду, работавшую до нас добрых тридцать лет? Мне пока не очень понятно, почему никто из нашей группы их не знает. Либо не хочет вспоминать? Почему все они разом ушли тридцать лет назад?»

Я хотел справиться с собой, но праведный яд этих слов разливался по артериям моего существа всё дальше, и превозмочь его распространение было уже выше моих сил. Комната с портретами первопроходцев. Необходимо было увидеть их все, прямо сейчас. Выйдя из Машинного Зала, я лихорадочно вспоминал, где я мог лицезреть их. Всего однажды, очень давно. Должно быть, это где-то недалеко. Да, два поворота направо. Я толкнул дверь. Это здесь.

На стене размещалась целая галерея портретов. Некоторые были с подписями, другие по желанию запечатлённых на них людей остались безымянными. Затаив дыхание, я медленно двигался вдоль стены и молча созерцал их один за одним. Семь героев прошлого, семь пионеров кармоведения. Поразительные лица. Родоначальники института. Основатели первых кармоугодных алгоритмов. Ласло Толнар… Руди Пейзор… Торон Гарденик… Лингамена Эклектида.

Я остановился около фотографии женщины. Молодое лицо её, обрамлённое светлыми кудрями, смотрело с портрета проницательными, умными глазами, во взгляде лучилась безграничная преданность делу решения «задачи тысячелетия». Лингамена разработала Весы — важную часть главного алгоритма, названную позже её именем.

Я попятился к противоположной стене, меняя угол обзора картин. Но с этого ракурса в моём полувзвешенном состоянии вместо светил кармоведения я разглядел в портретах лишь лики обречённости, застывшие в скорбном забвении; волевые, убеждённые лица их нежданно обратились для меня зыбкими масками траура, будто оплакивающими потраченные впустую десятилетия.

Тут словно что-то очень тяжелое придавило меня сверху. Тридцать лет они работали и верили. Двадцать лет мы с ребятами шли к победе. Теперь всё это в одночасье рухнуло! «Где наши 55%, где они?» — беззвучно шевелил я губами, умоляюще заглядывая в каждый портрет на стене. Я уже будто слышал смутный гул ответов учёных, но его внезапно заглушил поднимающийся во мне вопль отчаяния. Он тащил на поверхность засевшие внутри расстройства, бередил раны, обнажал все неудачи последнего времени. Наконец, он вобрал в себя всю иллюзорную гамму шумовых эффектов, и мощное крещендо вылилось в мучительный укол — словно кто-то докричался до меня.

Стояла оглушительная тишина. «Наланда! Наланда!» — тяжело бухало в висках, дробясь стократным эхом в тёмных закоулках моего естества. Все мы любили Наланду и знали об её терзаниях. Мы даже не видели, как она выглядит, но заочно восхищались её самоотверженностью и желанием во что бы то ни стало разобраться с главными вопросами.

— Она же надеется на нас, — прошептал я. — Если бы всё шло как надо, лет через 15—20 мы бы вытащили их оттуда и… Довольно! — проговорил я не своим голосом и встал.

Сейчас мы покончим с этим раз и навсегда. И решим всё и сразу. Кнопка. И больше никто не будет страдать. Кнопка. Никто не обязан ждать ни пятнадцать, ни сто лет. Только Кнопка. Никаких других способов мгновенно закончить Эксперимент не существует. Это нельзя сделать с общего пульта управления. Оттуда можно отключить измерители, но машины будут продолжать считать. Но главное — лишь Кнопка даёт команду на отключение Колпака и оповещает поселенцев об окончании Эксперимента. О, да, её явно специально убрали подальше — с глаз долой. Но я-то знаю, где она. Все работники института знают.

Мною овладела почти полная отрешённость. Шаг за шагом я проходил длинными коридорами, спускался и поднимался по лестницам. Ощущение восприятия происходящего сместилось за пределы моей оболочки; изменить что-то уже не было никакой возможности; оставалось только терпеливо дожидаться окончания спектакля.

Запретная Комната. Фиолетовый сигнал мигает над входом. Прозрачная дверца углублена в приборную доску. За дверцей Кнопка. Та Самая Красная Кнопка. Она как Золотой Храм[10] притягивает и ужасает своим величием одновременно. Дверца открыта. Рука медленно тянется к Кнопке. Ещё секунда и Наланда услышит кодовый сигнал, а Колпак начнёт терять силу и становиться прозрачным, разгибая мембрану пространства в привычную нам сторону.

— Наланда, Эксперимент провален учёными института, — услышал я свой голос и, наконец, очнулся. — Какой ужас! — вскричал я.

Я вызвал Дариму. Мой голос дрожал и прерывался:

— Дари, Дари… я чуть не нажал её!.. она там, под стеклом, в глубине, такая манящая… одно касание — и не будет больше никакого кармопроцента, мы освободим всех поселенцев от ига Колпака!..

— Но так ты никого не освободишь от ига кармы. Не делай этого! От этого зависит слишком многое!

— Да. Нет. Не нажму… Даже не прикоснусь! Дари, мне нужен отдых. Я… я не могу работать в таком состоянии. Давай уедем на неделю в Зелёный Пояс.

— Конечно, Минжур! Лети скорее домой, я тебя встречу.

Возвращение мезозойского ящера

В первый день лета выдалась отличная погода: в воздухе разливалось тепло, а ясное утро уже битый час заигрывало, то и дело норовя пролезть солнечными лучами в щёлки занавесок и пощекотать ими лежащего. Какой уж тут сон! Ромагор потянулся и разлепил глаза: пора вставать. Нет, спешить было положительно некуда. Но человеку ведь свойственно двигаться — ну, хотя бы затем, чтобы совсем не прирасти к дивану. Он вышел на крыльцо и огляделся. У Велисов, дом которых виднелся метрах в ста к югу, уже вовсю кипела жизнь: дети с радостным гомоном делали гимнастику, родители совершали пробежку. И все они такие счастливые, пышущие жизнью. Что ж, когда-то и он…

Ромагор привычно погрузился в уютное кресло во дворе дома. Здесь он проводил большую часть своего времени — под сенью раскидистого дерева и живительными струями ионного охладителя. Приятно ведь просто отдохнуть со стаканчиком сока в руках. Хотя, отдыхают обычно от чего-то: от трудовых будней, от умственного или нервного напряжения; от безделья, наконец. Но, скажите мне, чем тут, в поселении, вообще можно заниматься? По большому счёту — всё тем же, чем и на «большой земле», только в меньшем масштабе. Вот и от одиночества тут имелось старое, проверенное средство — общение с себе подобными. Почти каждый день Ромагор захаживал в гости к этим радушным весельчакам Велисам, с готовностью окунаясь в невинное плутовство подростков и неиссякаемый оптимизм взрослых. Да, там ему всегда были рады. Эх, они-то — да, но вот если б Наланда…

Эта заноза в сердце не давала ему покоя уже много лет. Она была сродни стихийным бедствиям — наводнениям, ураганам, землетрясениям; приходила внезапно и пожирала без остатка. И если всеми природными явлениями человек научился управлять уже несколько веков назад, то распознавать происходящее в собственной душе пока что были способны весьма немногие сыны Земли. Сколько раз Ромагор пытался её забыть, выкинуть из головы — ведь столько лет прошло! Но если хочешь забыть — беги и не оглядывайся, старайся жить новым. А строить свой дом в прямой видимости обители своего минувшего счастья, годами тайно надеяться, что однажды она зайдёт и улыбнётся тебе как раньше… это самообман, ничего больше.

Как раньше… Вот она вся перед взором памяти — юное лицо, светло-русые локоны, задорная улыбка искрящихся глаз. Ромагор всегда читал в этих глазах что-то не предназначавшееся ему и потому так и оставшееся непонятным. Он принимал это за некую чудинку любимой женщины. Как и горячее желание Наланды участвовать в Эксперименте поначалу счёл за юношеские порывы чрезмерно романтичного сердца и обычное женское любопытство. Но это только поначалу, ибо быстро летели счастливые годы, и вот уж появились на свет Кхарну и Персефея, родился Ангарис. Наланда стала чураться людей, замыкаться, искать уединения. Он помнил её взгляд; помнил застывшее в нём сомнение и отрешённость. Но как мог он помочь ей, чем? Он никогда не проявлял интереса ни к идеям Наланды, ни ко всему Эксперименту в целом. Он и пошёл-то на всё это только из-за желания быть с любимой.

«Неужели ей так плохо жилось там? — сокрушённо вопрошал себя Ромагор. — Нам дан прекрасный мир без тяжёлого труда, голода и войн. Но почему некоторым нужно непременно копать там, где решительно ничего нет? Ох, ну зачем только было такие сложности выдумывать? Мы же обычные люди. Жили бы себе, растили детей. Хоть здесь, хоть там. Но главное — вместе. Вот как дружная семья Велисов. А заумными вопросами пусть в Совете Земли занимаются… Но теперь Наланда, наверно, разочаровалась в своих былых идеалах, и меня заодно оттолкнула, как будто я виноват в её неудачах».

Так, не имея никакой возможности познать внутренний космос друг друга, растаскиваемые центрифугой отчуждения, эти две звёздные системы разбегались всё дальше, и непонимание мёрзлой, неодолимой стеной тёмной материи воздвиглось между ними, поправ останки нежных чувств Наланды.

В этот день все мы, не сговариваясь, оказались в институте раньше обычного. Хотя и ясно было, что причину сбоя теперь искать долго, смутное предчувствие чего-то важного не давало покоя, поднимало с кровати, скорее гнало к рабочему месту. В институт, однако, сегодня я пришёл последним. Только приоткрыв дверь в наш «мозговой центр», я тут же словно споткнулся о поджидавший меня порог перемен, на котором я тут же и растянулся, нелепо взмахнув руками в намагниченном донельзя воздухе в поисках опоры. Нет, внешне-то всё выглядело достаточно буднично, но быстро осмотревшись, я понял, что чутьё меня не обманывает. В центре залы протирал глаза явно невыспавшийся Гелугвий; перед пультом управления усиленно кусал ногти Штольм; повернувшись к окну, буровила улицу отсутствующим взглядом Дарима; она то и дело приглаживала рукой волосы, хотя все они явно лежали ровно и давно не нуждались в улучшении своего положения.

Я молча уселся за стол и предался сосредоточенному созерцанию его идеально ровной поверхности. Все чего-то ждали, никто не решался начать. Наконец, Дарима бросила созерцание улицы и резко повернулась к нам:

— Так, значит, месяц, говорите? А я думаю, нам понадобится гораздо меньше времени!

Спокойным, уверенным шагом, обогнув наш рабочий стол, Дарима направилась к стене с экранами. Гелугвий, который всё ещё стоял посреди комнаты, наконец, оторвался от протирания своих красных глаз и в сильном волнении стал наблюдать за происходящим. Похоже, он единственный догадался, что произойдёт в ближайшие секунды.

— Дари, нет! Только не это! — услышали мы его крик.

Гелугвий, более тесно, чем мы со Штольмом, соприкасающийся с чувственным миром, первым ощутил, что сейчас произойдёт то, чего ещё не бывало со дня основания института; он будто видел, что грядёт глобальный переворот, в том числе или даже первую очередь — в его собственной жизни. А Дарима, тем временем, медленно, как во сне тянулась к экранам. В эту секунду предчувствие неотвратимой Руки плотно запеленало уже всех собравшихся в комнате.

У вас тоже случался столь беспросветный день, когда вдруг рушилось всё, во что вы верили и десятилетиями разрабатывали, кропотливо оттачивали бессонными ночами, лелеяли и любили как родное дитя?.. Двадцать лет мы приходили в эту комнату, в это «обиталище надежды человеческой»; двадцать лет следили за чёрточками на экране и закладывали программы в вычислители; двадцать лет, за которые мы так сроднились и стали ощущать себя настоящей командой. Но пока Дарима несколько метров шла к кристалловизорам, перед нашими глазами все эти годы промчались за несколько мгновений. «Сейчас всё изменится», — мелькнула мысль.

Девушка коснулась сенсоров, экраны кристалловизоров на стенах разом засветились, и мы узрели в них быстро растущую фигуру человека, идущую сквозь кармоанигилляционные «предколпачные» камеры, и двигавшуюся, казалось, прямо на нас. Дарима непроизвольно отпрянула от панелей, словно человек, изображённый там, мог столкнуться с ней.

— Кто это, Неймар меня побери? — глухо пророкотал Гелугвий. Доселе слипающиеся от бессонницы красные глаза учёного теперь были широко распахнуты. Он бессмысленно жал одну и ту же клавишу на пульте, как будто от этого можно было избавиться от невероятного видения на экранах.

Штольм медленно стянул очки с носа на лоб, хотя этот древний жест дальнозорких никак не мог помочь ему ещё лучше разглядеть странного пришельца.

— Неймар уж два века как по земле не ходит, — тихо донёс он до всех бессмысленную сейчас информацию. — Ни там, ни здесь.

Больше никто не проронил ни слова, и длинная, косая морщина тишины прорезала ровную гладь комнаты. Наверное, в такие моменты люди седеют или получают инфаркты — а от сильных ударов по нервам современный человек всё ещё никак не застрахован. Мы молчали, не зная, что делать дальше. Растерзанные, подавленные, мы лишь растерянно переводили взгляд друг на друга. Это был полный крах. Финал. Помпеи. Извержение Везувия…

Но вот изображение на экранах кристалловизоров сменилось, появились более привычные блок-схемы, перемежающиеся с картинками. Штольм дёрнулся к пульту управления и стал лихорадочно набирать команды. Первое оцепенение прошло, и тут, казалось, заговорили все разом.

— Ишь ты, каков соколик! Залётный, мезозойский! — присвистнул Штольм.

— Скорее уж тогда — птеродактиль! Ящер! — живо откликнулся Гелугвий.

— Да, — согласился Штольм с коллегой, — пусть будет Ящером. Такого варварства не видали на планете уж добрый миллион лет.

— Хм, ну, миллион — это много, — вставила реплику Дарима, — а вот лет пятьсот — вполне может быть.

Гелугвий лишь бегло взглянул на советника и снова вернулся к экранам. В спешке он не догадался, на что намекала моя подруга. Но я-то мгновенно понял. Сумеречный Варвар. И оставленное им зашифрованное послание, поле значений ключа которого наши машины вскоре должны полностью перебрать — только недавно это проверял. Какое-то странное совпадение, если это вообще можно так назвать. «А ведь таким же Варваром вчера мог стать я, — мелькнуло у меня уже без былого сожаления. — Хотя нет, таким же всё равно не мог — он уже сделал то, что я только собирался».

— Хотя кристалловизоры ведь всё записали, — продолжил я свои мысли вслух. Но никто, конечно, не мог знать о двойном смысле сказанного.

— Мы же не пользовались, как ты знаешь, — сказал Гелугвий. — Что нам скрывать…

Но он не закончил фразу, потому что как в раз в этот момент схемы исчезли, и мы что называется, переключились на «прямую трансляцию с места событий». Перед нами во всей красе возник Внутренний Мир, который до этого мы ещё никогда не видели вживую! Одновременно с появившимся изображением нас заставили вздрогнуть пятьдесят лет стоявшие в полном безмолвии динамики, явственно передавшие сейчас звук человеческих шагов по мягкой траве. Со смешанным чувством мы наблюдали, как мужчина средних лет уверенно двигается по полю к «пляжу», где летом обычно отдыхает Наланда. По углам экранов в это время фиксировались мельчайшие оттенки его настроения и желания. Но всё это мы проанализируем после… Пришелец подошёл к Наланде сзади, и мы услышали:

— Здравствуй, Наланда.

Датчики настроения тут же выплеснули на экраны целую гамму цветов. Женщина обернулась на голос, и мы увидели удивлённое лицо человека, явно не ожидавшего ничего подобного. На вид Наланда оказалась, как и многие современные люди, здоровым человеком средних лет, своего рода детищем комфорта и достатка; лишь затесавшаяся в расселине бровей складка говорила о том, что внутри ей, вероятно, не так хорошо, как могло показаться при первом на неё взгляде. Впрочем, кое-кто из нас, как позже выяснилось, разглядел в эту секунду куда больше остальных…

— Кто ты такой? — произнесла Наланда после недоумённой паузы. И не дожидаясь ответа, тут же иронично закивала головой сверху вниз, и глаза её сверкнули сталью. — А-а-а! Ну да, ну да, как же. Давненько не видели. Значит, это опять ты!

— Кто? — несколько опешил от такого радушного приёма пришелец.

— Сумеречный Варвар! Читал про такого?

Ящер немного помедлил и неохотно произнёс:

— Да, я слышал про него. Но я не собираюсь никому вредить. Я лишь хочу освободить вас от этих оков, — он обвёл рукой вокруг себя, словно мог осязать своим зрительным органом поле Колпака.

— Зачем ты всё рушишь? Тебе ведь нечего предложить нам взамен! Как и в тот раз!

— А почему ты так уверена, что это… я? — немного напрягся Ящер.

— Да потому что больше некому! За пятьсот лет только ты один здесь так хорошо отличился, что память о тебе не изгладилась до сих пор. Ты вернулся отбывать свою карму, но, похоже, опять решил встать на старые рельсы. Ты…

— Вы скрываете от детей правду! — перебил Ящер. — Вы используете их в своём изуверском эксперименте без их на то согласия!

На миг Наланда потупила взор — пришелец словно откуда-то прознал об её постоянных сомнениях и самокопании. Но идти на попятную она не намеревалась. Не для того она провела здесь добрых пять десятков лет.

— Ты не можешь жить в этом мире и сваливаешь вину на заблудившееся, по твоему мнению, в дебрях бессмысленного технического прогресса человечество. Или в этот раз ты что-то новое придумал?.. А мы вот не отрицаем всё без разбора. Мы ищем ответ!

— Но ваше пребывание здесь изначально лишено смысла. В институте ничего не добились в течение полувека, и не добьются никогда!

После таких заявлений на сосредоточенном лице Наланды, наконец, заиграла лёгкая улыбка. Это слишком походило на какой-то оголтелый юношеский максимализм.

— Ну, хорошо. А детей что, за ручку отсюда уведёшь через дырочку в заборе? Они воспитанные: не пойдут с чужим дядей… в другой мир!

— Самый развитый из них уже всё знает. И на сей раз ты ошибаешься — мне есть что предложить. Потому как именно с ним я буду строить новый мир.

Наланда с возрастающим беспокойством впилась взглядом в говорившего.

— Н-да, вот это дела! — проговорил я. — Если бы не прыгающая эмоциональная подсветка на мониторах, я бы, честное слово, подумал, что это Кхарну создал роботехнический организм и таким образом хочет что-то донести до мамы.

— А что, может, и правда — создал? — обернулся ко мне Гелугвий и вопросительно посмотрел. На мимически развитом лице учёного не сей раз невозможно было прочитать что-либо определённое. Непонятно было, шутил он, или серьёзно рассматривал такую возможность.

— Даже если так, — сказал Штольм, — то что же он, по-вашему, хотел донести до Наланды?

— Ребята, ну что вы как маленькие! — призывно взмахнула руками Дарима. — Ведь ясно же, что то, о чём говорит этот человек, Кхарну просто не знает. Или не знал.

— Значит, его «машинка» такого робота точно не создаст, — резюмировал Гелугвий.

— Разумеется, — подтвердила Дарима. — Кроме того, тут и без кармических зависимостей очевидно, что роботы могут выполнять лишь то, что закладывает в них создатель…

— А мы хорошо знаем, — добавил Штольм, — что вот уж пятьсот лет, как их создают только для выполнения простой работы. А чтобы роботехнический ящер эпохи кайнозоя… или как там… мезозоя… революционные идеи провозглашал… нет, это совершенно невозможно!

— Разгромили в пух и прах! — улыбнулась Дарима. — А кристалловизоры, меж тем говорят, что Ящер проходил сквозь Врата. Так что не Внутреннего Мира это рук дело.

— Да что мы тут обсуждаем, — нетерпеливо выпалил я, — Наланда с первого взгляда поняла кто это!

— Ну да. А мы — учёные, нам доказательства нужны, — белоснежно оскалился мне Гелугвий. — Забыл?

— Я как раз не забыл, — парировал я. — Просто ни на протяжении моей жизни, ни в последние несколько веков никаких подобных действий никем и нигде не совершалось. И поверить, что некий человек сознательно пошёл на такое… как? — Я перевёл дыхание. — Честно говоря, раз такие вещи стали твориться, то даже то, что мы видели его на экранах, и даже то, что он точно проходил через Врата, пока ни в чём еще не убедило меня.

Тут даже хладнокровный Штольм оторвался от пульта.

— Так что же ты полагаешь? У тебя своя версия произошедшего? — спросил он.

— Вы верите в какие-нибудь неизведанные силы? — спросил я сразу всех. — Их раньше «потусторонними» называли.

— Я верю в Учение Будды, — ответила тихо Дарима и подошла ко мне.

— А я верю, что всё можно объяснить, — твёрдо молвил Штольм.

— И я, — добавил Гелугвий.

— Но вот погодите! — воскликнул я с ноткой торжества. — Недавно я в единой базе ковырялся, факты кое-какие искал. Сейчас покажу. — Я пощёлкал клавишами вычислителя. — Ага, вот оно. Во втором тысячелетии до нашей эры в древнеегипетском храме материализовался трёхметровый атлант, рассказал жрецу о путешествии души в загробном мире, а через несколько дней просто растворился в воздухе. — Я посмотрел на слушающих.

— Ты это называешь фактами? — уныло проговорил Штольм. — Таких историй записано превеликое множество, а что там на самом деле было — кто знает…

— Но самое-то главное, — оживился тут и Гелугвий, — наш-то «атлант» в воздухе не растворился; и, наверное, вовсе не собирается исчезать.

— В любом случае — перед нами феномен, — сказал я.

— Давайте же немного глубже копнём, — предложил Гелугвий и что-то набрал на клавиатуре. Экраны кристалловизоров заполнились схемами и значками.

— Как видите, — прокомментировал оператор происходящее, — у этого голубка явно есть серьезная причина для таких действий. Он не принадлежит ни к каким религиозным сектам, не состоит ни в одном тайном братстве. И сам согласился на считывание данных из памяти. И даже больше — он сам и предложил нам прочитать себя.

— Как это? Ты что, с ним говорил? — не понял Штольц.

— С ним «говорили» кристалловизоры. Он же знал, что мимо не пройдёшь.

— Точно! Что-то я совсем забыл некоторые замечательные свойства этих приборов, — кисло улыбнулся Штольм. — Давно не приходилось пользоваться, знаете ли.

— Так у него и мотивация присутствует, — сказал я, глядя на экраны. — Правда, сложно разобраться в этой мешанине чувств и желаний. Эмоциональная расцветка неустойчива и прыгает туда-сюда.

— Но Наланде-то он прямо объявил цель своего визита, — Дарима, которой вечно не сиделось, встала и обошла вокруг стола. — И фон при этих словах был зелёный, то есть — правдивый.

— Мы ещё продолжим изучение Ящера, — сказал я. — Но давайте узнаем, о чём Кхарну говорил с Наландой. Ведь это второй выпавший кусок загадочной мозаики.

Экраны показали темноволосого, хорошо сложенного юношу с волевыми чертами лица. Выделялись заострённые скулы, в уверенном взгляде сквозила убеждённость. Мальчик подошёл к Наланде, сидящей на крыльце дома.

— Мама, я хочу рассказать тебе об очень важном событии! — начал он решительно. — У меня вчера был один разговор…

— У меня уже сегодня был подобный разговор, — натянуто улыбнулась Наланда сыну. — Наверно, ты об этом?

По какой-то невидимой глазу связующей ниточке, протянутой между матерью и сыном, Кхарну почувствовал, что мать не одобряет действий того, с кем он говорил, и выплеснул свои чувства наружу:

— Да! — вскричал юноша. — Он рассказал мне то, что ты не могла или не имела права открыть мне. Я хочу изменить мир! Или хотя бы найти себя там, на «большой земле». Хочу быть полезным, а не оставаться всю жизнь секундной стрелкой в гигантских часах кармического циферблата Сансары.

— Ой, какие громкие выражения! — вымученно улыбнулась Наланда. Ей моментально вспомнились собственные подобные взлёты пятидесятилетней давности. А, может, уже и шестидесятилетней. — Послушай, сынок…

— Там я смогу приносить пользу! — с силой проговорил Кхарну. — Какой здесь от нас толк, уже целых полвека продолжается эта бессмысленная вакханалия; да, и началась она задолго до моего рождения.

Наланде было очень нелегко, но сейчас следовало собрать в кулак все силы, чтобы не сказать лишнего. Малейшая небрежность в беседе с сыном могла оставить неизгладимый рубец в ещё нежной душе подростка. О том, что, возможно, теперь весь полувековой Эксперимент сорван, ей даже некогда было подумать.

— Чтобы приносить пользу в нашем мире, — аккуратно начала Наланда, — уже недостаточно одного лишь желания. Сейчас нет нуждающихся, нет голодных, как нет и тяжело больных. Да, во множестве есть люди, ищущие максимальной осмысленности бытия, жаждущие обрести дело жизни или просто веру, наконец. Ты уверен, что сможешь всем им помочь?

Кхарну опустил взгляд и, насупившись, молчал. Первоначальный порыв его прошёл, и теперь он уже не знал, как продолжать. Да и какие у него могли быть аргументы кроме искреннего, присущего его возрасту желания улучшить мир?

— Поверь мне, сынок, — ласково произнесла Наланда, взяв сына за плечо, — у меня тоже много вопросов. И всё далеко не так однозначно, как может показаться. Пришелец являлся и ко мне. Но какую же пользу он принёс людям своим визитом?

— Он сообщил мне правду.

Против этого тяжело было возражать, и всё же Наланда решилась.

— Кхарну, пойми, у нас был задуман эксперимент, на который мы пошли добровольно, чтобы попытаться помочь всему человечеству. А этот самозванец вновь явился на планету, чтобы разрушать. Он, наверно, не стал тебе рассказывать, что пятьсот лет назад на Земле был очень похожий по характеру действий варвар? Как и тот, этот, нынешний, ничего не создаёт — только рушит старое. Он рассказал тебе о каких-то своих идеях? Может, у него есть планы?

Наланда осторожно пыталась навести мосты. Ей хотелось выведать, что ещё может натворить странный пришелец. Но Кхарну молчал, отвернувшись в сторону.

— Ах, сынок, ничего ты ещё в жизни не прошёл, — произнесла женщина и обняла ребёнка. — Чтобы действительно помочь людям, нужно много работать в одном направлении, долго, целенаправленно учиться, и тогда, быть может…

— Лет через десять-пятнадцать стать Наблюдателем Второго Порядка? Чтобы целый день алгоритмы обсуждать, по которым, дескать, ветер гоняет песок на пляжах бессамостности?

Но Наланда не ответила на эти не в меру взрослые речи своего сына. Она лишь крепче прижала к себе ребёнка. «Грядут большие перемены», — подумала она.

— Признаться, — нарушил я тишину в комнате, — я и сам хотел вчера всё закончить. Я даже открывал Кнопку. И я мятусь теми же вопросами, что и Наланда. И…

— Но перемены уже произошли! — пламенно воскликнул Гелугвий, словно не замечая моей откровенности. — Друзья, я восхищаюсь Наландой; какая вера в Эксперимент, какой высокий полёт! Я просто влюблён! Всю жизнь мечтал я встретить такого человека. И почему-то сейчас совсем не стесняюсь сказать вам об этом!

— Да, в последнее время чем дальше, тем всё меньше стеснения у людей, — проворчал Штольм. — Вокруг нас реют чувственные вихри, и из-за этих завихрений, так сказать, одеяло нашей обыденности стало трещать по швам.

— Прохудилось в самом неожиданном месте, я бы сказал! — дополнил Гелугвий.

— Да, в последнее время чем дальше в лес… как это там говорилось?.. А давайте чаю попьём, — предложила Дарима. — Я сделаю.

«Машинка» выдала четыре чашки ароматного чая и свежие пирожные. Поставив всё это на стол, Дарима сказала:

— Теперь то ли плакать, то ли смеяться. Главный вопрос: что делать? И второстепенный вопрос: нужно ли что-то делать? Я применительно к ситуации.

— Вот именно! — поддержал Штольм. — С одной стороны, у нас есть Эксперимент, и он продолжается, несмотря на последние события. С другой…

— С другой, — подхватил Гелугвий, — нужно понимать, что по-старому уже ничего не будет. Поле Ящер, положим, не отключит, однако там, внутри, теперь всё с ног на голову. Кхарну взбунтуется и потребует выпустить его. — Учёный помолчал и неожиданно добавил:

— Кроме того, я увидел Наланду!

— И что, тоже взбунтуешься и потребуешь впустить тебя под Колпак? — не удержался я от шутки.

— Но-но, я этого не говорил… — чуть смутился Гелугвий.

— Товарищи, давайте попробуем разобраться, — попытался вернуть рабочую обстановку Штольм. — Посмотрим, что у нас есть. Мы теперь в точности знаем, отчего процент сильно колебался. Это раз. И два — Ящер решил внести свои «коррективы», и сколько десятков лет теперь достигать нам прежних показателей…

— Штольм, мне кажется, как-то я уже говорила об изначальной, или, точнее, «нулевой» карме, — начала Дарима, но изложить мысль полностью ей не дали.

— Да, точно! — отозвался Гелугвий за коллегу, прихлёбывая чай. — Вот если бы мы знали, кто кем был в прошлых рождениях, мы бы мигом все данные проанализировали и поняли, что движет нашей залётной рептилией.

— «Если бы», да, — усмехнулся Штольм. — Карма-то не знает сослагательного наклонения.

— Ну, ты ещё скажи, что эксперимент вообще бесполезен, потому как у нас на складе нет в наличии никакой «нулевой» кармы, не завалялась, видишь ли, и мы не в силах создать город «с чистого листа», — ответил Гелугвий и с вызовом воззрился на Штольма.

Тут у нас начался полный балаган, накопившееся напряжение, наконец, нашло выход, и наше поведение никак не напоминало учёных-выходцев из цивилизованного четвёртого тысячелетия. Скорее из какого-нибудь варварского 20-го века. Правда, мы в этот момент меньше всего об этом думали.

— «Нулевой» кармы нет, говоришь? — и Штольм как-то странно уставился на Гелугвия. Затем вдруг резко схватил «машинку» и добавил:

— Вот я сейчас тебе этим «венцом прогресса» по голове дам, тут-то и конец всему! Ну, то есть — начало. Глядишь, и «нулевая» карма сразу появится!

— Но!.. — у Гелугвия на секунду округлились глаза, но он быстро совладал с собой и продолжил более спокойно: — Но в мире вот уже пятьсот лет как не совершается никаких умышленных злодеяний. Стало быть, не сможешь ты меня этим увесистым «венцом прогресса» по голове огреть, товарищ учёный!

— А что, может, получить «венцом» — это не отработанная карма твоя, которую ты пятьсот один год назад породил? — не унимался Штольм. — Вот как раз накануне приземления прошлого чешуйчатокрылого друга учёных?

— И что, по-твоему, все пятьсот, ах, ну, то есть, простите, пятьсот один год, карма, значит, в кустиках сидела в засаде, ждала своего звёздного часа? А потом как выскочит, и как пойдут клочки по закоулочкам?! — съязвил Гелугвий.

Дарима уже отвернулась, прикрывая себе рот и пытаясь сдержаться, но её порывистое хихиканье раздавалось всё громче.

— Мужики[11], — не выдержал я, — но это же детсад[12] какой-то! По-моему, очевидно, что если пятьсот один год назад Гелугвий не посеял таких семян, чтоб они сейчас проросли падающими на голову «машинками желаний», значит, Штольм при всём своём желании ударить товарища не сможет.

— Да, — поддержал меня Штольц, несколько обмякнув. — Я и правда не могу. Хотя, может желания маловато, а? — и он ехидно взглянул на Гелугвия.

— Довольно, довольно, — примирительно сказал последний. — Давайте всё же поговорим о «нулевой» карме. Дарима, прости, что прервали. Так что ты можешь нам сказать по этому поводу?

Девушка к этому времени уже практически справилась с собой, мне лишь на миг показалось, что по её заострённому восточному лицу блуждает чуть заметная ехидная улыбка, которую выдавал мне блеск её родных карих глаз.

— Помните, я недавно вам уже говорила, что стопроцентно доказать существование причинно-следственной связи невозможно? Можно только просветлиться и тогда духовным зрением увидеть единую картину всего.

В ожидании новых откровений люди устремили взоры к говорившей.

— Под «нулевой» кармой вы понимаете некое изначальное состояние, которое вам хотелось бы запечатлеть в памяти вычислителей в надежде получить вожделенное доказательство. Хорошо. Но я вас спрошу: а как вы себе представляете это «нуль-состояние» всего?

— Честно говоря, вообще не представляем, — сказал Штольм. — Расскажи нам.

— Я могу только пересказать, что в сутрах написано.

Дарима вздохнула, закрыла глаза и произнесла нараспев:

«Время от времени, монахи, настаёт пора, когда по истечению длительного периода этот мир свёртывается. Когда свёртывается мир, то существа по большей части переходят в мир сияния. Там они находятся долгое, длительное время, состоя из разума, питаясь радостью, излучая собой сияние, двигаясь в пространстве, пребывая во славе.

Время от времени, монахи, настает пора, когда по истечению длительного периода этот мир развёртывается. Когда развёртывается мир, то появляется пустой дворец Брахмы. И тогда то или иное существо, оттого ли, что окончился его срок или окончилось действие заслуг, оставляет существование в сонме сияния и вновь рождается во дворце Брахмы»[13].

— Да, вот бы такая безоблачная ясность как в сутрах была у меня в мозгу! — восхитился я услышанным. — Но опять тут этот загадочный Брахма…

— Мне тоже нравится, — начал Гелугвий. — Но даже если мир свёртывается, информация о том, что было, всё равно должна быть где-то записана. Должна где-то обитать.

— Хм… — недоверчиво выпятил губу Штольм. — А можно тебя спросить: кому же она это должна?

Гелугвий посмотрел на собрата по занятиям и почувствовал, что от работы их речевых аппаратов сейчас снова может разразиться бесполезный воздушный шторм.

— Потому что вселенная вовсе не хаотична, — ответил Гелугвий как можно более спокойно.

Штольм тоже не хотел ругаться, но всё же не удержался от нескольких ехидных фраз.

— Так, так, так, — вкрадчиво протянул он. — Но ведь исходя из сутр, никакой «нулевой» кармы быть в принципе не может. Она всегда основывается на каких-то предыдущих действиях.

Цвет лица чувствительного учёного, к которому была обращена фраза, начал слегка меняться. Краска проступила на щёках, грудь заметно вздымалась. Гелугвий посмотрел на Дариму, затем на своего оппонента и промолвил через силу:

— Выходит, «нулевой» вообще никогда не было! Как и, собственно, самого начала. Я не замахиваюсь на всю информацию о мире, но за последние пятьсот лет ведь записан довольно большой объём происходившего на планете. В мельчайших подробностях.

— Ах, вот ты куда, — заулыбался Штольм. — Хорошо. Тогда попробуй, найди мне хотя бы это наше настоящее. Вот это, — он обвёл рукой всю комнату. — Да. Этот наш Буддой забытый институт, и вычислитель твой. Ты сможешь исходя из имеющихся в доступности данных всё это математически предсказать?

— Если данные есть, то и это, и явление Ящера предсказуемо. Не думаю, что для его появления нужна информация из начала времён…

— Но мы этого не знаем, Гелугвий! — Штольм положил другу руку на плечо. — Неужели ты за это возьмёшься? Ну, подумай: сколько там действительных ветвей Гейнома плюс нарастающая со временем экспоненциальная погрешность. Просеивание через причинную решётку Кардано уйму времени займёт. А уж взвешивание на Весах…

— Я уже решил кое-что и буду над этим работать. Нет, не над предсказанием прихода Ящера, — дополнил Гелугвий, видя недоумённые лица.

— Я же пойду другим путём, — ответил Штольм, показывая тем самым, что не поддерживает начинания коллеги. — У меня тоже есть наработки, которые не вчера родились.

— Погодите, — влез я, — ну а что же наш Эксперимент? Из всего вышесказанного, да и согласно простой логике, следует то, что Ящер этот — вовсе не случайный штришок в орнаменте бытия. По крайней мере, пятьсот лет назад был очень похожий по своим действиям и образу мышления человек.

— Какой у нас выбор? — ответил мне вопросом Гелугвий. — Машины уже приняли в расчёт все события последних дней. В результате чего мы, как недавно стало известно, получили значительное снижение процента попадания. Можно, конечно, попытаться загрузить информацию о Ящере и его прошлом воплощении, копнуть на пятьсот лет назад и вложить в вычислители новый океан информации. Но, боюсь, это задача для будущих веков.

— Да, наука говорит о том, — произнесла Дарима с неким ореолом загадочности, — что чем больше информации о текущем, тем точнее можно спрогнозировать будущее. Но представим, что через пару сотен или тысяч лет, уже после нас, когда процент снова будет подбираться к заветной точке, опять вдруг случится непредвиденное — новый Ящер, глобальное потепление или остывание солнечного диска — неважно, что именно. И в который раз учёные поймут, что вся беда в недостаточности начальной информации. И что тогда делать? Колпак под Колпаком сооружать? Или снова ждать энное количество лет, пока нужный кармопроцент не накрутится? Но это уже какой-то «ящеропроцент», честное слово, извините за прямоту! Всё время его точность от чего-то да будет зависеть. И это что-то мы никогда не будем иметь в полной мере. И кроме того: как вы предскажете выбор свободной воли человека? Это не то, что зависит от кармы, это то, что создаёт её.

— Печально, печально, Дарима! — воскликнул Гелугвий. — И всё же, пока что чисто гипотетически — ведь и о прошлых циклах должна быть информация. Больше информации — больше процент.

— На это есть один ответ, — невесело протянула советник, — который тебе, скорее всего, не очень понравится. Чем больше информации ты будешь загружать в вычислители, тем всё больше времени это будет занимать, и, теоретически, при объёмах, стремящихся к бесконечности, время загрузки данных тоже будет стремиться к бесконечности.

— Подумать только! — воскликнул тут Штольм, поражённый проницательностью Даримы. — И это только время загрузки данных! При бесконечности мировых циклов — если это, конечно, верная информация — выходит, бесполезно даже начинать просчёт, так как даже если предположить, что скорость загрузки информации в недра машины будет быстрее скорости её поступления извне, то начинать просчёт без полной детерминированности нет никакого смысла. А полной никак не достичь при наших технических возможностях…

— При безначальности мировых циклов идея просчитать полную картину мира является абсурдом при любых технических возможностях, — невесело констатировала Дарима.

— Но опять же, — никак не мог поверить я в услышанное, — ведь есть же какой-то определённый временной «коридор», в течение которого полностью вырабатывается карма. Например, пятьсот лет или пятьсот один год, про которые говорили. Карма всё-таки не может вечно «сидеть в кустиках». Не будет же она целый мировой цикл таиться? Тогда рано или поздно нам или нашим потомкам удастся доказать существование кармы хотя бы на замкнутой системе! — воодушевлённо произнёс я. — Мы ведь имели 55% до…

— Минжурчик, — прощебетала Дарима с лёгкой укоризной, — тебе всё ещё не кажется, что это бесполезное занятие?

Я сглотнул, и косо глянув на последнего оратора, перевёл взгляд на остальных участников «консилиума лучших умов». Гелугвий тёр лоб. Штольм морщился и чесал затылок.

— Дари, — начал я ровно, — ты предлагаешь нам всем бросить изыскания и уверовать в Учение? Мы тоже кармики, но мой и твой умы имеют различные рёбра жёсткости. Мой ум не настолько гибок. Или, может, у меня нет заслуг. Но когда-то я задался главными вопросами, и я хочу помочь себе и всему человечеству. Иначе моя жизнь не имеет смысла.

— И моя, — с пасмурным видом протянул Гелугвий.

Штольм с равными промежутками лишь молча кивал в знак согласия; он раскачивал головой туда-сюда словно маятник. Со стороны казалось, что у него в уме запущен фоновый процесс, работающий над какой-то секретной задачей.

— Что вы, дорогие друзья! — тут Дарима, видя наше удручённое состояние, подошла ко мне ближе и похлопала по плечу. — Я не пытаюсь сбить вас с пути исследований и мгновенно обратить в беспрекословных последователей Учения. Я работаю вместе с вами, и причины этого весьма схожи с вашими. И я очень хочу помочь. Просто в последнее время получается, что моя помощь в основном заключается в том, чтобы уберечь вас от пути… — она вздохнула и не договорила. Повисла тишина.

— Так те пресловутые 55%, — сказал я через некоторое время, — это что, значит, полная ерунда, профанация, дырка от бублика?..

— Ну что-о-о-о ты, — протянула Дарима с таким чрезвычайно важным и напыщенным видом, какой только смогла на себя напустить. — Это ведь половинчатая карма!

Все вдруг начали хихикать и смеяться, Гелугвий радостно стучал ладонью по столу, Штольм ухал, а мы с Даримой взявшись за руки, прыгали по комнате.

— Будем дальше работать! Будем искать решение! Но мне кажется, всем нам нужен хотя бы небольшой перерыв, — решила за всех главная радетельница науки, когда все чуть успокоились.

— Вам может показаться, что я много умного наговорила тут, — продолжала она. — Но всё это были вещи очевидные, многие из которых я почерпнула из сутр. На самом деле мне самой сейчас нелегко. Я чувствую, мне нужно обратиться за советом к своему учителю! Неужели мы настолько заблуждаемся в своих экспериментах, что нам уже выдали посланника… оттуда? То есть, он сам себя явил и сообщил внутренним. А мы как тюремщики, держащие в неволе своих подопечных и боящиеся занести сорняк в прекрасный огород.

Мы так утомились, что переваривали сказанное уже молча. Пора было отдыхать.

— Минжур, — обратилась Дарима уже ко мне одному, — мне сейчас надо уединиться в медитации на часок, поэтому я домой. — Она кивнула всем, беспомощно развела руками и вышла из зала.

Я встал, сделал три чашечки чая и поставил на стол. Мы тихонько пригубливали его, думая каждый о своём. Говорить больше не хотелось. Я посмотрел на ребят. Хоть в тексте я в основном и называю их «коллегами», все мы сильно сблизились за два десятилетия совместной работы. Мы были родственниками по духу, по общему, связавшему нас делу. И вот теперь наступил критический момент. Никто из нас не знал, как будет складываться далее деятельность нашего института. Всем лишь было ясно — причём, без всяких научных расчётов — что так как раньше уже точно не будет.

— Ну что же, — наконец, разбил я хрустальный сосуд тишины, выросший из ранних отражений сказанного сегодня, — оказывается, иногда и помолчать бывает полезно.

— Точно! — поддержал Штольм. — А мы всё: «карма то, карма сё». Так можно до того договориться, что покажется, что сидит себе некто и отвешивает сколько кому по штанам положено. Этому кулёк пряников, а этого и кнутиком можно немного по мягкому месту…

— У-у-у! — довольно прогудел Гелугвий. — Так это прямиком в институт Богоявления! К монархистам.

Мы со Штольмом засмеялись.

— Кстати, что-то они давно на связь не выходили, — заметил он.

— Последние события мимо них не пройдут, это уж не надейтесь! — провозгласил Гелугвий. — Опять мы вернулись к нашим баранам. У нас что ни разговор, всё об одном.

— Ну, так мы и работаем, чтобы постоянно к этому возвращаться, — сказал Штольм и подмигнул товарищу.

— К баранам? — хихикнул Гелугвий.

Я встал и протянул руку ребятам.

— Ох, — утомлённо промямлил я, — кто к баранам, а я, пожалуй, вернусь… к Дариме. Правда, она меня каждый день метафизически бьёт по голове сутрами. Но может, оно всё же лучше, чем «машинкой желаний»? — подмигнул я ребятам и направился к выходу. — Надеюсь, вы не поссоритесь тут без меня!

При моём появлении двери дома гостеприимно распахнулись. Впрочем, так же они поступают и при появлении любого другого человека. Гостям мы всегда рады.

Только я устало скинул обувь и собрался завалиться на мягкую лежанку, как в дальнем конце зала мои органы чувств уловили какое-то подозрительное копошение. Я пригляделся. Приглушённый свет выхватил из тьмы фигуру у моего письменного стола. Кто-то с хрустом и шелестом что-то ворошил там. Я потихоньку подкрался ближе. Ну, конечно, это не «кто-то». Это Дарима. Я осторожно заглянул ей через плечо.

— Научные достижения института изучаем на досуге? — издевательски процедил я. — Или это теперь называется «медитацией на часок»?

Я хищно оскалился, приготовившись. Застигнутая врасплох «мисс любознательность» резко обернулась: в глазах вспыхнул игривый огонь, казалось, в моей подруге проснулась дремавшая дикая кошка. Она схватила из разворошённой кипы бумаг несколько листов и, застыв, пару секунд вызывающе пронзала меня взглядом, словно призывая принять правила игры.

Я попытался изъять ценные бумаги — между прочим, научные расчёты! — из рук возлюбленной, но шустренькая Дари вырвалась и побежала по комнате, нараспев провозглашая строки из «ценнейшего манускрипта нашего времени»:

— Извлечение кубического корня из суммы карм трёх пересекающихся в астроплоскости индивидуумов!

— Отдай!.. — кричал я, пытаясь угнаться за «воровкой».

— Параметрическое скольжение причинной решётки Кардано в минимаксных подмножествах усечённых древ Бульштадтского!

— Стой!

— Интеграл последовательных шахматных полей бесконечного проращивания причины…

— Приращения вообще-то! — крикнул я и, споткнувшись об диван, отстал.

Но догонять больше и не потребовалось. Дарима не выдержала и, завалившись прямо на пол, начала неистово гоготать:

— Половинчатая карма, ха-а-а-а! О, Тара, спаси меня…

Тело девушки неистово сотрясалось. Несмотря на всю свою врождённую сдержанность, проказница Дашинимаева ещё ой как могла отчудить!

— А-ха-ха, непроявленная карма… — продолжала выкрикивать она тем временем. — Карма в квадрате!..

Я с деланно серьёзным лицом поспешил подобрать рассыпавшиеся по полу разработки новой кармосчётной машины.

Наконец, утечка мозгов в ненаучную астроплоскость с кубическими корнями из карм прекратилась, и разыгравшаяся шалунья была крепко взята мной за руку. По правилам игры пойманной негодяйке пора было отчитываться, и я ждал.

— Минжурчик, ты прости, я не специально, — аллегро затараторила Дарима с самым невинным видом, в то время как глазки её ещё неистово сверкали, — я тут стол твой протирала, а то, знаешь, запылился малость, пока ты там в институте за причинами всякими по коридорам подмножеств гоняешься, ха, задела стопку с бумагами, они тут посыпались, да все формулы прям мне под нос, я случайно прочитала и… ха-ха, корень из кармы… ха-ха-ха!

Я слушал, слушал, и от такого милого концерта моя наигранная досада стала куда-то быстро улетучиваться.

— Всё-то ты у нас знаешь, всё умеешь, и даже научными разработками искусно жонглировать можешь, как оказалось! Так, может, на все наши вопросы сразу и ответишь? — начал я игриво. — Ну, или хотя бы стукнешь там кое-кому по знакомству, — я ткнул пальцем в небо, и как всегда никуда, разумеется, не попал. — Может, подсказку нам кто оттуда спустит? А то пока только одни директивы вниз идут! — и я засмеялся, чувствуя, что меня совсем отпускает. Нелёгкий все-таки был денёк. Дарима уловила моё настроение и взяла мои ладони в свои.

— Всему своё время, не сдавайся, — сказала она, всё ещё задорно улыбаясь. — Просто путь у тебя такой.

— Простите, путь к кому? К Будде? — пошутил я.

— Ко мне! — ответила Дарима и обвила меня своими тоненькими ручонками за шею.

Когда возница этого чрезмерно насыщенного дня наконец раскатал шёлковый полог ночи над моей кроватью, спорые лапки густого сновидения цепко оплели мои переполненные мозговые полушария.

…мы бежали на ходу меняющими форму коридорами нашего института. Знакомые места перемежались с совершенно чужими и странными. Лёгким облачком маячила впереди Дарима, которую мне никак не удавалось догнать. Но это уже была не игра — я должен был узнать у неё что-то очень важное. Я хотел крикнуть, чтобы она подождала меня, но плотно сжатые губы мои склеились и не разжимались. Коридоры некоторое время петляли, но вскоре привели нас к двери с надписью «ЫЫЫ», створки которой сразу же приглашающе разъехались перед нами. Дарима в этот миг куда-то исчезла, и я ступил через порог в одиночестве. Дверь за мной закрылась.

Я осознал, что меня заманил в своё нутро бескрайний дворец Брахмы. Сколько мог охватить глаз, вдаль уходили сотни, тысячи веревочек: как толстых, так и средних, а также совсем малых, толщиной буквально с волосок. Одни были подписаны, другие нет; прочие перекручены несколько раз вокруг своей оси. Что же это за поле такое? Оно что-то мучительно напоминало, но правильный ответ никак не приходил. Тут, сжав пальцы, я ощутил в ладони свёрток бумаги и вспомнил, что его мне недавно дал на работе Штольм. Из маленького кусочка передо мной развернулся целый ватман размером с письменный стол. Он представлял собой чертёж, испещрённый стрелочками, блок-схемами и подписями. Так вот что напоминает поле передо мной — схему Штольма!

Я вгляделся в рисунок более внимательно. Он состоял из множества разнообразных линий, и поначалу я решил, что это разработка нового алгоритма поиска для наших вычислителей. Вскоре, однако, я заметил, что некоторые стрелочки на рисунке перечёркнуты, и рядом другим цветом обозначены обходные пути. На первый взгляд это была какая-то невообразимая мешанина, в которой причудливо пересекались и сплетались нити с подписями «ИКИППС», «вычислители», «Наланда», «Кхарну», «кармопроцент», «Ящер»…

— Ящер? — молвил я вслух, и луч прозрения тот час же наискось взрезал пыльный чердак моего неведения.

Ну, конечно! Штольм, разочаровавшись в работе из-за последних событий, вместо того, чтобы навсегда похоронить наши алгоритмы в глубинах палеогенных модификаторов, решил просто обрезать пару нитей на поле причинно-следственных связей! А свободные концы соединить с другими узелками этих гигантских сот, и, таким образом, избавиться от Ящера. Принудительно вернуть кармопроцент на уровень достигнутых за полвека 55-ти и продолжать с этого места как ни в чём не бывало! И для этого надо обрезать всего-то две ниточки!

Я снял со спины рюкзак и стал вытаскивать оттуда инструмент: молот кузнечный, гидравлические ножницы, плазменный резак, гоготальница пупсиковая[14], фотонное мачете, электромагнитная импульсная пушка… С этими штуками я справлюсь с чем угодно, а не только с парой каких-то там ниточек. А пока в руках у меня оказался обычный садовый секатор, и я принялся за работу. Я прошёл к ниточке с нарисованным Ящером. Она вела к нити, обозначенной «Колпак» и далее ветвилась на нити «Кхарну» и «Наланда». Я уверенно обрезал нить Ящера, ведущую к Колпаку. Но тут же со всех сторон послышался нарастающий гул, словно порыв ветра заколыхал рожь в поле. Шум приближался, и я увидел, как волнуется море верёвочек. Одна за другой крошились они вблизи меня, и нить Кхарну, ведущая к Колпаку, вдруг лопнула посередине, концы её свесились вниз.

— Неймар подери! — выругался я. — Во-о-о-н ту нить забыл обрезать. После второго узла налево, потом направо, два пролета прямо, и готово!

Я быстро проделал всё это, но нить Кхарну так и не появилась на своём месте. Пришлось свериться со схемой.

— Тьфу! — вон там ещё две неучтённые, — недовольно проворчал я.

Но подойдя к этим двум, я быстро увидел, что одну ниточку подрезать никак не удастся, так как в этом случае тупиковыми окажутся две другие ниточки, да вон тот прочный канатик, а также многие ниточки перед ними. Тогда я аккуратно соединил разрезанные концы нити Ящера и обмотал их изоляционной кармолентой. Верёвочное поле успокоилось и затихло. Ладно, значит, придётся зайти ещё немного назад, там я уж точно одним махом всё исправлю!

Так блуждал я час, другой, третий… Я вышел на начало моей жизни, затем нашёл нити, ведущие к появлению Ящера. А вот уже и Сумеречный Варвар всплывает из глубины веков. Наученный горьким опытом, я решил, что бесследно вырезать Варвара из свершившейся истории уже никак не получится. Как бы ни велик был соблазн. Оставалось одно — искать дорогу ко времени создания Дворца.

Не знаю, сколько ещё я блудил по верёвочной ниве, но, наконец, где-то вдали разлилось манящее сияние. Я приблизился. На золотом троне восседал Гуру Падмасамбхава[15], но я почему-то решил, что это — Брахма, создатель этой юдоли скорби, в которой бесчисленные кальпы вращаются живые существа. И вела к его трону всего одна толстая нить — махровая такая, с узелками.

Сейчас или никогда!

— Я отсеку этот корень страдания! — в отчаянии крикнул я и выхватил гидравлические ножницы. Я начал неистово резать, жечь и плавить эту последнюю цепь сансары, но она, словно заколдованная, не получала никаких видимых повреждений. С ростом моего отчаяния вокруг происходили всё большие разрушения: повсюду уже виднелись порванные нити, спутавшиеся концы которых, колышимые незримым красным ураганом кармы, кое-где образовывали целые лоскутные одеяла причудливых рисунков и образов, напоминавших картины Сальвадора Дали. Небо потемнело, трон треснул и покосился, его потускневшее золото наполнилось чернеющими провалами. Но бечева привязанности всё так же соединяла трон с остальным Дворцом. Наконец, исчерпав все возможности своего обширного инструментария, я в полном исступлении принялся грызть эту махровую узду неведения зубами. Но тут посреди царящего хаоса каменное лицо Учителя исказила страшная гримаса, раздались раскаты грома, превратившиеся в различимые слова:

— Трон — это зеркало! Обернись!

Медленно, сантиметр за сантиметром, начал я разворачивать голову назад. Повернувшись, я увидел, что вся верёвочная страна приняла свой первоначальный вид. Не было никаких разрушений, утих ветер, подписи веревок вернулись на свои места.

— Это зеркало твоего ума, — услышал я со спины.

Я быстро повернул голову обратно. Золотой трон вновь сиял, Учитель улыбался. Махровая верёвка всё также величаво покачивалась из стороны в сторону.

Я дёрнулся и открыл глаза, проснувшись. Дарима заботливо гладила меня по руке.

— Ты беспокойно шевелился во сне и разговаривал, — прошептала она. — Но ничего, утром мы уедем. А теперь пусть здоровый сон прогонит все твои тревоги.

Я заснул и спокойно почивал до утра.

Карусель времени

Весь день наша вимана, высоко паря над землёй, неспешно двигалась в южном направлении. Можно было, конечно, нажать пару кнопок и перенестись в другое полушарие за пару часов — для современного планетолёта это пустяк. Но к чему такая спешка? Мы летели от проблем, желая обрести глоток свежего воздуха. Не имея чёткого плана путешествия, мы решили позволить хаотичному с виду вселенскому водовороту событий самому подсказать нам, куда двигаться. Что будет, когда мы вернёмся, думать сейчас хотелось меньше всего.

А внизу, на расстоянии доброй сотни метров под нами, проплывали гигантские поля ветрогенераторов и солнечных батарей, ползли аккуратные склады материи для «машинок желаний», встречались и поселения — как мелкие, так и крупные; но чаще с борта можно было наблюдать разлившееся зелёное море лесов и блестящие на солнце голубые нитки рек.

Наконец, свечерело. Внизу потянулась река огоньков, пульсирующая разноцветными фонарями на улицах.

— Давай сбавим ход, — прервал я долгое молчание, и Дарима кивнула в ответ.

— Как будто целые россыпи светлячков, — заметила она, показывая вниз на дома. — Интересно, чем они все занимаются? Развлекаются, кто как может?

Я взглянул на свою попутчицу и понял, что уловил её интонацию верно.

— Да чем, — полувопросительно ответил я, — тем же, чем и мы: бегством от так называемой «реальности». Вот я сейчас смотрю на все эти сотни домиков, раскинувшихся по земле внизу, и думаю: правильно ты говорила, что никакие там даже 90 единиц кармопроцента не помогут сделать этих людей счастливыми…

Дарима едва заметно кивнула, и я продолжил.

— Не даст нам эта цифра ничего кроме сухого, непонятного людям расчёта. Те, у кого есть предпосылки быть счастливыми, уже ими будут. А несчастные, узнав про «победу науки», буде таковая и случится, лишь пожмут плечами. У них-то предпосылок быть счастливыми просто нет…

— Даже ещё проще, — заметила Дарима. — Счастливые счастливы уже и без всяких предпосылок.

— Как это? — удивился я. — Ты что же, закон причинности отвергаешь?

— Не отвергаю, — спокойно сказала Дарима. — Я говорю лишь о том, что им для счастья вообще не нужно знать закон причинности.

Довольные, мы уставились друг на друга. Как свежо это звучало в контексте исследовательских работ нашего института. Но как наивно.

— Ну, — решил я наконец развеять туман пустопорожних фантазий, окутавший важную аксиому дхармы, — это ведь счастье преходящее, дорогая. И ты это лучше меня понимаешь.

— О, да, мы это с тобой хорошо понимаем. У большинства людей оно подобно непредсказуемой игре света и тени. Пока солнце светит — людям хорошо, тепло, радостно. Но стоит лишь лучам увязнуть в маленьком облачке, и вот уже откуда-то возникает грусть и меланхолия.

— Удивительно, что большинство людей именно так представляют себе счастье и никак иначе. Верят во всякие чёрные и белые полосы в жизни… — тут я решил подшутить над подругой и добавил: — А дальше наверно надо сказать, что их ум не готов, не гибок, что у них ещё недостаточно заслуг…

— Да, да, да, — иронично закивала Дарима и вдруг встрепенулась: — А смотри, там внизу!

Среди сливающихся силуэтов домов и деревьев выплыла из наступающей темноты довольно крупная, с трёхэтажный дом, светящаяся эмблема «Института Счастья» — сидящий в позе лотоса человек с умиротворённым лицом. Над ним полукругом светилось звёздное небо, а нижнюю часть окружности замыкала земная поверхность.

— И по не земле ползает, и в небесях не парит! — заметил я.

— Ну так! Фирменный рецепт счастья от Карта, — съязвила Дарима.

— А, Карт! Сотрудник Института Счастья! — воскликнул я. — Помню, помню, давненько мы с ним не общались.

— Что ж, раз случай привёл нас сюда, давай завтра и зайдём в Институт, узнаем о достижениях «счастливой» науки.

— Науки? — я поглядел на подругу с известным прищуром. — Уж не от этой ли науки мы с тобой улетали?

— Ага… — отстранённо протянула девушка и, будто очнувшись, добавила: — А сегодня, может, остановимся на ночь в лесу, костёр разожжём?

Надо признаться, что за последние пару лет я видел лес лишь на экране монитора, и предложение Даримы оказалось весьма кстати. А то я уже начал было сожалеть, что день полёта закачивается и придётся заселяться на ночь в какой-нибудь местный дом для гостей. Ну или «слепить» на «машинке» типовую ночлежку, а назавтра её «разобрать»; для «властелина материи» это как пальцами щёлкнуть. Кстати, немного позже я подробно расскажу вам про эти «машинки», а то в суете последних дней всё недосуг было. Но сейчас, извините, некогда, руль надо держать, мы приземляемся обрести ночлег на уютной лесной полянке (про руль-то, я, понятно, пошутил, вмешательство человека в управление виманой не требуется, да и «руля» там никакого нет).

Я открыл верх, и хвойный аромат сразу проник во все потаённые уголки моего тела; казалось, он там поселился. И я вдыхал, ощущая свою забытую на время причастность ко всему живому на земле. А вокруг со всех сторон уже подступала темнота; казалось, что тени шевелятся и скрадывают гаснущие островки дневного света.

— Ну как, домик здесь поставим, или, может, ну его, в вимане потихоньку ночь скоротаем? — спросил я, оторвавшись, наконец, от своих пантеистических поползновений.

— Нет уж, хватит с нас на сегодня виманы! Давай поставим на ночь палатку! — твёрдо сказала Дарима и вылезла из кабины, ступив на мягкую землю, полную сосновых иголок.

— М-м-м… как делали кочевники, романтики, путешественники прошлого? — недоверчиво покосился я на подругу.

— Как делали наши предки! — прозвучало из темноты.

— Ладно, тогда надо наколдовать на «машинке» хотя бы палатку и… ну, как его, чем накрываться!

— Не надо, всё необходимое у нас уже есть, — ответила Дарима. — Вон там, в багажнике.

Из внушительного чехла я достал палки с кольями и странного вида свёрнутый материал, а за ним другой, напоминающий шерсть. Покрутив его в руках, я решил, что это, наверно, используется в качестве одеяла. Дарима с интересом наблюдала, как я рассматриваю незнакомые доселе предметы. Наконец почувствовав подвох, я буркнул:

— А чего это тент палатки какой-то странный? Ты когда его у «машинки» заказывала? Что-то протёрся он вот тут… и тут.

— А я и не заказывала вовсе! — выпалила Дарима задорно. — Это настоящие, сделанные ещё на фабрике в прошлые века. Я всё это в хранилище отходов нашла в соседнем городе. Ну, знаешь, они там копятся, потом в переработку идут вместе с основной материей для «машинок».

— Ну, ты даёшь, право! — присвистнул я. — У нас никто и не додумается нынче использовать столь древние вещи.

Дарима просияла сквозь сумрак.

— Может, всё-таки установим наше временное пристанище? — предложила она. — А то ещё хворост искать.

Мы собрали палатку — это оказалось делом совсем не сложным. Я нацепил налобный фонарь и отправился за ветками. Давненько же я не испытывал ничего подобного. После синтезированной жизни в городе здесь окунаешься в первобытный мир — таким, каким он был миллионы, многие миллионы лет до нашего пришествия. Каждый шаг в темноте таил неизведанное, а фонарь выхватывал лишь небольшой кусок леса передо мной. Я подобрал несколько валявшихся сосновых веток, и наломал сухих, торчащих в нижней части стволов. А ночь уже повсюду вступала в свои владения, неся с собой прохладу. Я поёжился и ускорил шаг — надо скорее разводить костёр. Сейчас вот ещё те веточки соберу и назад. Я направился к добротной толстой ветке, лежащей на земле, и тут наткнулся на что-то мягкое, разрушившееся от столкновения с моей ногой. Посмотрев вниз, я с сожалением увидел, как суетятся в разрушенном домике мелкие чёрные существа, и мне стало жаль их. Поспешив за веткой для нашего костра, я нечаянно разрушил домик лесных жителей, собиравшихся на покой. Несколько расстроенный, я вернулся к Дариме, которая уже разжигала собранный ею самой хворост.

— А, вот и ты, отлично. Давай, складывай сюда, для начала хватит.

— Я на муравейник случайно наступил, — протянул я невесело.

Дарима лишь бегло посмотрела на меня и тихо сказала куда-то в сторону:

— Это всё о том же… — проронила Дарима, и некоторое время мы молча взирали на разгорающийся костёр. Внешние звуки затихли, придвинулись шорохи ночного леса; в посвежевшем воздухе зареяли новые ароматы. Едва слышно трещали ветки в огне, да изредка доносился скрип верхушек сосен, раскачиваемых поднявшимся к ночи западным ветерком.

— Я вижу, ты несколько расстроен из-за муравейника, — осторожно заметила Дарима. — Хочу сказать тебе…

— Не беспокойся, — мягко перебил я и присел рядом с подругой. Её милые сердцу восточные черты лица выгодно оттенялись танцевавшим огоньком костра, а глаза блестели отсветом пламени, ожидая продолжения беседы.

— Не беспокойся, Дари, — повторил я и обнял девушку, мы плотнее уселись у огня. — Этот эпизод наглядно показал мне, что человек — вовсе не царь природы. Да, может быть, наша власть над материей и достигла известных пределов… Но мы сидим здесь сейчас как первобытные люди. Без тёплого дома, без машины желаний, без всякой защиты.

Казалось, Дарима тихо светится собственным светом.

— Я сейчас понял, — продолжил я, — что даже все достижения человечества не могут изменить роль человека на Земле. Мы всё равно остаёмся существами, приходящими на Землю в наших хрупких телах. Мы научились лечить все болезни и замедлять старение, но рано или поздно тело прекращает служить нам. Это — неизбежность. Это тот же муравейник. Кроме того, посмотри, — кивком головы я указал на рядом стоящее дерево, — оно запросто может свалиться на нас ночью.

— Конечно, родной мой! — негромко поддержала меня Дарима. — Как и все частички вселенной — малые и большие — мы приходим и уходим, каждый раз меняя форму. И когда настанет мой черёд покинуть этот мир — независимо от того, будет ли это ожидаемо или нет, — произойдёт это в порядке вещей. Всё сущее подчиняется здесь одному и тому же механизму — возникает в пространстве и растворяется в нём же. Нам только нужно не растратить на пустяки имеющийся у нас промежуток времени, который мы обитаем в наших телах в этом мире…

Многое было сказано в этих немногих словах, и для каждого из нас, быть может, гораздо больше, чем прозвучало вслух. И долго ещё после этого сидели мы в тишине, подбрасывая в костерок хворост, и кипятили в настоящем котелке чай, — два маленьких существа в огромном мире, две разумные точки в бескрайней вселенной. И чёрный, бездонный провал неба серебряной кистью расписывал над нами свои удивительные рисунки созвездий. А рядом стояли такие бесполезные сейчас достижения современного мира — машина желаний, гиперзвуковая вимана, бортовые вычислители курса, погоды, наклона земной оси, состава атмосферы и чего только не…

— Минжур, — услышал я своё имя и открыл глаза. Оказалось, я пригрелся у костра и задремал. Дарима всё так же сидела рядом, и головка её покоилась на моём плече. — Минжур, нам надо обязательно посетить нашу прародину, — прошептала она. — Бурятия. Она называлась Бурятия. А сейчас пойдём спать.

Из глубины длинного, петляющего коридора Института Счастья навстречу нам широко улыбаясь, радостно шагал Ритуб Карт. Широкое лицо его с выделяющимся на нём крупным носом окаймляла густая чёрная, под стать волосам, борода, а в уголках глаз залегло множество мелких морщинок, говорящих о том, что человек этот часто пребывает в хорошем настроении. Завершала картину яркая цветастая рубашка навыпуск, широкие, до колен, штаны и туфли на босу ногу. Что ж, вполне соответствующий духу заведения имидж!

Ещё не дойдя нескольких метров до нас, Карт уже раскрыл свои внушительные объятия, способные, казалось, вместить туда сразу троих.

— Минжур! Дарима! — «завсчастьем» весь сиял. При взгляде на него закрадывалась мысль, что это не институт, а фабрика непреходящего счастья, которая по первому же запросу выдаёт каждому желающему сколько ему угодно, просто заходи и бери!

— Да, Ритуб, давненько, давненько не виделись! — приветствовала учёного Дарима, как только он разжал свои Геркулесовы объятия. — Ну, поведай-ка о ваших успехах, а то нам сейчас ох как не хватает хороших новостей.

— Да уж, слышал я про вашего Ящера, — откликнулся Ритуб, и лёгкое облачко пробежало по его лицу.

— Не будем сейчас об этом, друг! — провозгласил я. — Веди же нас в свой храм науки!

Давно мы тут не были. Этажи и лестницы, лабиринты залов и коридоров, комнаты, набитые всевозможными макетами и вычислителями, портреты учёных — обстановка знакомая, но здесь всё это пестрило яркими красками; мозаичные полотна украшали потолок, на стенах виднелось множество детских рисунков, а зеркала в полу преломляли свет всеми цветами радуги. Засмотревшись, я увяз в градациях гиацинта и переливах альмандина.

— Прошу сюда, — вернул меня к действительности Карт, приглашая в один из залов. — Да, собственно, рассказывать особенно нечего. В той или иной мере всё это вам должно быть знакомо по работе в ИКИППСе.

— Но в этом зале явно происходит что-то важное, раз ты привёл нас именно сюда, — высказала предположение Дарима, и уголки её губ чуть дёрнулись, готовые поползти вширь.

— Ну-у, — чуть помедлил Ритуб, словно что-то взвешивая про себя, — можно и так сказать. Это наш мозговой центр, здесь мы высчитываем Процент Счастья… Предвижу ваши улыбки, — добавил Карт после паузы.

Никто, однако, и не думал смеяться. У меня по привычке промелькнули в мозгу наши формулы расчёта кармопроцента, но я быстро опомнился. Дарима же с серьёзным видом приготовилась слушать разъяснения. Видя, что мы вполне готовы воспринимать информацию, заведующий Институтом Счастья продолжил рассказ:

— Наши многолетние исследования показывают, что наиболее вероятный путь обретения счастья для человека — во всём придерживаться «золотой середины». Не тонуть в эмоциях, ни к чему сильно не привязываться. Так, со временем можно обрести более-менее ровное состояние, при котором человек живёт на определённом уровне внутреннего комфорта… Если хотите знать, в настоящий момент Процент Счастья человечества насчитывает 70 единиц.

— Надо полагать, — заинтересованно проговорила Дарима, как только Карт закончил, — что непосредственно над воспитанием собственного сознания работает весьма небольшая часть человечества, для большинства счастье — категория преходящая и ещё продолжительное время будет таковой.

— Да, — согласился Карт, — без работы над собой человек быстро пресыщается, радость его проходит, и уже через несколько минут ему опять становится скучно и приходится искать новое развлечение или источник положительных эмоций.

— Скажи-ка, Ритуб, а что в этом проценте принимается за единицу счастья? — спросил я. — Ровное состояние вы берёте за абсолют, от которого можно отталкиваться и выстраивать систему «счастливых» координат? Или Процент Счастья — это просто процент счастливых на Земле?

— Да ну что ты, Минжур! — заулыбался Ритуб, — названное тобой — лишь некоторые составляющие счастьепроцента. Определение его весьма просто звучит, но довольно сложно подсчитывается. Вкратце, счастьепроцент — это степень удовлетворённости жизнью для человечества в целом.

— Значит, нельзя сказать, что на планете счастливы около 70 процентов людей? — спросил я.

— Если только приближённо, с большой погрешностью, — ответил Карт. — Вы же понимаете, мы не можем вот так в лоб задать этот вопрос каждому жителю земли!

— Но, тем не менее, ваш процент уж куда выше нашего, «кармического», — пошутила Дарима и закатила глаза. Затем добавила уже серьёзнее:

— И всё-таки я не понимаю: людей так много, а мерка счастья для всех одна. Люди все разные, и счастье у всех тогда будет разным. Если брать привычное его понимание.

— Люди-то разные, но счастливыми они хотят быть в одинаковой степени, то есть — абсолютно! — ответил Ритуб горячо. — Известно, что счастье для человеческого восприятия имеет явно выраженный синусоидальный график. Вверх — вниз. На контрастах и построено восприятие счастья, т.к. счастье является счастьем, когда его можно с чем-то сравнить. Например, с тем, что счастьем субъективно не является.

— Но это категория счастья, — возразила Дарима, — которую можно условно обозначить как преходящее. Оно приходит и уходит, как ты сам только что сказал. Наша же работа заключается в том, чтобы доказать всем, что поступки людей и их последствия, как и всё остальное в мире — неслучайны. Осознавая это как нерушимую истину, можно научиться быть счастливым…

— Да? А можно тебя спросить — ты сама-то можешь сказать о себе, что счастлива… ну хотя бы и синусоидально?

Дарима немного покраснела и замялась.

— Да, это не в бровь, а в глаз! — сказала она. — И от ответа не уйдёшь, и отвечать не очень хочется, так как вопрос слишком личный.

— Мы сейчас только как учёные говорим, — подмигнул Карт и широко, по-картовски осклабился.

— Я счастлива, — сказала Дарима после паузы. — Но моё счастье зависит от результатов нашей работы, от того, сможем ли мы принести что-нибудь человечеству или нет.

— И я счастлив, — добавил тут же Ритуб и вновь засиял. — Оттого, что занимаюсь делом, которое поможет осчастливить всё человечество. Да, пока результаты скромные. Но я верю!

Их глаза встретились в согласии, я же потупил взор, живо вспомнив свои извечные терзания. А уж недавний порыв нажать Кнопку… про собственное счастье я лучше промолчу, благо меня пока и не спрашивали.

— Вы знаете, — сказал Карт, — несмотря на то, что вектор поисков наших институтов однонаправленный, ваши изыскания больше принадлежат к области теоретической, эфемерной. — Карт поймал наши недоумённые взгляды и поспешил добавить: — Не обижайтесь, поймите меня правильно. Вы ведь изучаете одну замкнутую систему, надеясь доказать законы возникновения счастья, причинность которых может простираться чуть ли не к началу времён… Мы же в Институте Счастья, исходя из многовековых исследований различных аспектов человеческой жизни, пытаемся вывести универсальную формулу достижения счастья, работающую в этой жизни…

Тут Дарима обворожительно улыбнулась.

— В том и дело, дорогой Карт, что мы работаем над совершенно разными гранями одного и того же вопроса. У вас — много веков наблюдений за потребностями человека, у нас — законы причинности, выходящие за пределы одной жизни и работающие гораздо дольше нескольких веков. Кто знает, чей путь быстрее приведёт к цели?

— И приведёт ли по отдельности? — заметил Карт и развёл руками, подчёркивая, что на этот вопрос сейчас никто не сможет дать ответ.

Некоторое мы сосредоточенно взирали друг на друга.

— Давайте условно примем, — нарушил я молчаливую иллюзорность согласия, — что 70 процентов — это только обретшие «синусоидальное» счастье. Ну и есть процентов 10, вышедших на новый уровень сознания, открывших двери неизменного состояния покоя. Но вместе это только восемьдесят из ста…

— Да, верное наблюдение, — ответил Карт. — Так как есть ещё 10—20 процентов несчастных, ради которых мы все и работаем.

— Да не только ради них, хочу добавить, — сказала Дарима. — Наша работа будет закончена, когда каждый человек на земле будет абсолютно, непреходяще счастлив.

— В прошлые века бы эту незначительную долю обязательно списали со счетов, — проговорил я, — мотивируя тем, что большинство довольно, а всем не угодишь…

— Когда не будет этой доли, наши жизни станут бессмысленными, — парировал Карт. — Парадокс. Мы работаем, чтобы все поголовно были счастливы, но эта работа единственно и делает нас счастливыми.

— Эх, сплошная казуистика, друзья! Этим увлекались в 20-м веке, — грустно констатировала Дарима. — А нам нужно обязательно навестить «Механический город», увидеть те 20% процентов несчастных.

Ритуб Карт понимающе кивнул.

— Но не раньше, чем я как следует накормлю вас, коллеги! — сказал он. — У меня найдётся парочка таких рецептов для «машинки», каких, уверяю, вам не сыскать нигде!

Наконец, мы покинули гостеприимного сотрудника Института Счастья, готового, казалось, передавать своё хорошее настроение первому встречному!

— Что ж, не пора ли нам посмотреть на одно из главных развлечений современности — Карусель Времени? — спросил я, облокотившись на корпус виманы, ждавшей нас у входа в Институт Счастья.

— О-о-о! — театрально воскликнула Дарима. — Ты хочешь погоняться за мной под перманентно ускоряющийся бег веков? — в глазах подруги полыхнул огонёк, а личико подёрнулось озорством. — Это, уж наверно, чуть занимательнее, чем дома вокруг кровати друг за другом бегать!..

— Да не то что бы погоняться, — нарочито устало ответил я, и налёт игривости тут же избавил лицо моей спутницы от своего ненавязчивого присутствия. — Я двадцать лет в коридорах подмножеств гонялся за призраками, нигде не был и никуда не выезжал. За чем же я в итоге бегал, что искал, что доказывал? Я ничего не знаю о мире вне стен нашей крепости науки! Голая теория и скудный опыт соприкосновения с реальностью…

— О, — Дарима сочувственно оглядела меня и положила мне руку на плечо. — Я, наверное, видела ещё меньше твоего. Нам надо пропустить мир не через ветви алгоритмов, а через своё сердце. Так что в контексте нашей работы мы просто обязаны испытать на себе широту и глубину доступных человеку развлечений…

Издалека это выглядело как целый город куполообразных крыш: какие-то гордо выделялись размерами, поедая часть перспективы, другие терялись в бесконечных закругляющихся и убегающих к горизонту поверхностях. Приблизившись, мы увидели, что это не крыши, а сферические сооружения, сообщающиеся между собой. Сосчитать их было довольно затруднительно. С высоты птичьего полёта никто сразу не скажет, сколько в большом городе крыш.

— Целый город развлечений, — пробормотал я. — Ну что ж, давай посмотрим…

Мы приземлились у громадного купола, воспроизводящего мир позднего Средневековья.

Если бы историки прошлого узнали, что людям нашего века удастся создать полностью достоверные реконструкции многих исторических событий, да ещё с возможностью поучаствовать в любом из них, они бы все разом решили, что 32-й век — время, когда самые фантастические выдумки становятся реальностью благодаря достижениям науки. Они бы подумали, что человек будущего обуздал материю и время (материю, может, и обуздал, но вот время…) А мы попросту прочитали всё это в колониях кристаллов, которые, как известно, никогда ничего не забывают и хранят информацию практически вечно, в общем — пока стоит мир. Вот только понимание между кристаллами и людьми, как я говорил ранее, далеко не так хорошо налажено, как хотелось бы. С помощью специальных запросов мы научились довольно хорошо «читать» человека, находящегося рядом с кристаллами. Но события тысячелетней давности так просто из памяти этих ровесников Земли не выковырять — мы так и не освоили язык запросов. Поэтому, чтобы построить такие точные эмуляторы, пришлось возить по историческим местам кристалловизоры, подключать их к вычислителям, ловить и интерпретировать поступающую информацию. В общем, работа была проведена большая.

Вообще, человек издревле мечтал создать искусственную реальность, неотличимую от настоящей. Одной из таких попыток было создание специальных шлемов, надев которые, человек видел вокруг себя некую виртуальную реальность. Можно было контактировать с людьми и предметами, видимыми внутри реальности шлема, двигаться, принимать участие в сражениях — реальные движения человека сразу отражались внутри шлема. Но стоило его снять, и становилось ясно, что это не более чем розыгрыш. В «Карусели» же вы попадаете в настоящий эмулятор: предметы, которых можно коснуться — материальны. Этот мир создаётся с помощью машин желаний, роли людей и животных играют специально запрограммированные роботы, обладающие интеллектом и выполняющие каждый свою функцию.

И вот мы стояли посреди поля большой битвы. Две армии застыли в дикой сече; справа стенка на стенку бежали рыцари, чуть дальше конник с копьём наперевес вёл в атаку свой фланг на ощетинившийся пиками строй неприятеля. Сейчас всё это было остановлено, как картинка кинофильма на паузе. Нужно только дать команду, и битва вокруг вас разгорится с небывалым накалом.

— Ну да, что называется — полное ощущение присутствия, — протянул я уныло. — Но никто из них ведь не заденет тебя ни оружием, ни копытом, даже если ты очень постараешься подставиться под удар…

— Помнишь легенду? — оживилась Дарима. — В самом начале, когда только появились эти «Карусели», некоторым посетителям очень хотелось острых ощущений; настолько, что они занесли в управляющий вычислитель такой вирус, что роботы стали способны причинить вред человеку.

— Как это?! — вскинулся я. — Сознательно переписали в них первое правило роботехники?[16]

— Именно. Вот эти крестоносцы, говорят, рубили тебя мечами в полную силу!

Я оценивающе поглядел на стоящего передо мной рыцаря. Закованный в железные латы и шлем, замахивающийся большим мечом мужчина выглядел, конечно, весьма устрашающе — но только для тех, кто хотел бояться. Для тех, кто пришёл получить острые ощущения.

— Великое человеческое стремление оставить свой след граничит с великой же глупостью. Исход уже свершившейся исторической битвы всё равно не перепишешь, хоть ты всех уложи на этом аттракционе. Да и кому это под силу… Интересно, случались ли трагические прецеденты? — спросил я без особого интереса.

— Можно, конечно, узнать. Но ни к чему это. Это ведь было ещё на закате варварской эпохи, всего за пару десятилетий до прихода Сумеречного…

— Эпоха ушла, а развлечения её живут и поныне, — пробормотал я и попытался скрестить свой тяжёлый меч с клинком крестоносца. Пока всё было без движения, сделать это было не так уж сложно.

— Подожди, ты слишком суров к современникам! — воскликнула Дарима. — Не может быть, чтобы вся эта огромная игра была одним только полем брани. Пойдём в другие залы.

Уже собираясь уходить, я ещё раз задержал взгляд на рыцаре с белым крестом на доспехе. Смог бы я поднять на него свой меч, ударить его? Смог бы вонзить свой клинок в его мягкую плоть? Он ведь даже не может ответить мне. По-моему, это ещё хуже, чем врезать машиной желаний коллеге по голове! Там человек живой, и отделается небольшой шишкой; а тут робот, но с живым взглядом, внешне практически неотличимый от человека. Если я ударю его, прольётся кровь, послышится стон или крик, и тело «врага» упадёт к моим ногам. А вокруг, не замечая этого ничтожного эпизода, будет бурлить и выплёскиваться наружу котёл сражения. Я вдруг брезгливо отбросил меч в сторону и произнёс вслух:

— Вся эта бутафория безнадёжно устарела. В наше время и не сыщешь того, кто захотел бы участвовать во всём этом театре абсурда. Посмотрели и хватит. Честно говоря, вообще не понимаю, зачем человечеству так долго хранить такие подробные, но столь бесполезные, в общем-то, сведения обо всех этих войнушках. — Я с ноткой торжества посмотрел на Дариму и добавил:

— То ли дело постоять за спиной у Леонардо Да Винчи, Баха или Пушкина, не дыша понаблюдать, как они творили свои шедевры. Пойдём скорее отсюда!

Так мы побывали в средневековом городе, посетили его рынки, послушали, о чём толкуют горожане; постояли за спиной у великих художников и музыкантов прошлого, пока они творили свои произведения; посидели у костра и поучаствовали в охоте на мамонта с людьми каменного века; мы видели зарождение письменности и изобретение колеса; столпотворение у Вавилонских ворот и караваны в пустыне Сахара; мрак Средневековья и искры пробуждения в Эпохе Возрождения; колёсные пароходы и первые воздушные суда; мы плыли с Колумбом к берегам Америки и попадали в шторм с Генри Морганом, наблюдая как огромные валы захлёстывали борта и разбивали в щепы рангоут.

Наконец, мы сильно утомились. Обо всей мировой истории за день не прочитаешь, а уж поучаствовать и вовсе удастся лишь в немногом — слишком мал для этого человече. Я сидел около входа в город и смотрел вдаль. Красное солнце касалось края горизонта, испуская на прощанье свои пронзительно яркие лучи. Чаша моего восприятия на сегодня была переполнена, и в голове стояла невообразимая, гудящая смесь образов и впечатлений. Я находился в некоторой прострации, когда ощутил лёгкий толчок в бок.

— Ну как, Процент Счастья-то в тебе сегодня показал уверенный рост, а? — это, конечно, была Дарима. Вид у нее тоже был порядком измученный, но сквозь усталость просвечивало удовлетворение.

— Ага, — откликнулся я. — Стоит надоумить Карта изобрести карманный «счастьемер». Как поскачешь тут по векам галопом, так и процент сразу подпрыгнет!

— Ну а за мной погоняться уже не хочешь?

Я устало поднял взгляд на говорившую и лишь вымученно улыбнулся. Соревноваться на спортивных машинах прошлого, ловить друг друга на пыльных улочках средневековых городков, шнырять из века в век, каждый раз меняя средства передвижения на всё более современные… Возможности у Карусели практически безграничные, только бери да проявляй фантазию. Люди прошлого многое бы отдали, чтобы хоть раз попасть в эту Карусель. Но современный человек заходит сюда редко. Карусель Времени — это такая же обыденность для нас, как для древних поездка на лошади. И, быть может, одна из причин отсутствия большого интереса к этому историческому аттракциону не только в том, что человечество повзрослело, а скорее в том, что повзрослело оно в виду равной доступности любых развлечений каждому члену современного общества. И это наталкивает на мысль о том, что многое в прошлом нашей планеты попросту навязывалось одними людьми другим под личиной изысканных и дорогих развлечений, а на деле являлось не более чем полностью искусственным способом управления массовым сознанием.

— Минжур, давай завтра посетим склады материи и Пояса Пустот, — услышал я неожиданно голос Даримы, и это вывело меня из задумчивости. — Нет, я, конечно, видела заборчик издалека, а на нём предупреждающие знаки. Но мы же учёные, нам надо обязательно посмотреть вблизи что это такое. А то раньше всё как-то недосуг было.

— Да? Как скажешь, конечно. Но мне кажется, ни нам с тобой, ни Карту с его сотрудниками смотреть там совершенно нечего, по крайней мере, внешне. Этими проблемами специальный институт занимается, и мы с тобой будем там простыми зеваками.

Дарима ничего не ответила. Приняв самый невинный вид, на который оно только было способно, это милое существо стало испускать на меня тайные, невидимые лучи, проникавшие в самые закулисные закоулки, скрывавшие замурованные тайники со шкатулками, полными нерастраченной нежности и пробирающиеся даже в такие уголки моего сознания, о которых я и сам не подозревал.

И я быстро растаял — прямо как тогда, когда она невольно рассыпала мои бумаги дома. Да, это женское оружие работало безотказно в течение тысячелетий; да что там — тысячелетий! Наверно, в течение всего времени, как существует человек разумный, а может, и много раньше. Вот оно — молчаливое искусство убеждения во всей красе.

А теперь, пока мы летим, пора, наконец, более подробно рассказать вам, что же такое машины желаний, как они работают, что «едят» и какие проблемы доставляют. Ну что ж, появление этого «лучшего друга человека», или, как его окрестили, «венца прогресса», относится уже к позднему времени. Через пять десятков лет после прорыва с кристалловизорами произошёл новый скачок — мы приблизились к абсолютной власти над материей (но при этом наша собственная плоть всё так же остаётся подверженной старению и смерти). Как и в случае с этими «рупорами правды» — кристалловизорами, «машинки» стали возможны только тогда, когда человечество доросло до них морально. Это ведь ни шутку сказать, ни в сказке описать, извините за каламбур: построить из атомов любую неодушевлённую вещь! Лепить из материи словно из пластилина! Алхимия? Вовсе нет! Мы не получаем золото из ржавого железа. Не буду подробно останавливаться на этом процессе. Достаточно будет сказать, что с помощью редуцирующих флуктуляторных резонаторов мы научились лепить из атомов и молекул устойчивые связи, а в дальнейшем уже и предметы.

Итак, кристалловизоры сделали прозрачными любые попытки неблаговидного использования «машинок», а «машинки», в свою очередь, задвинули сами кристалловизоры и вовсе на задворки истории. Зачем проверять кого-то на честность, когда можно совершенно «за так» создать себе практически что угодно?!

«Что угодно», однако, появилось далеко не сразу. Первые модели «машинок» были стационарными, к ним прикреплялся большой контейнер с «рабочим материалом» — атомами веществ. Создавать можно было только из того, что хранилось в подсобном ящике. Но вскоре всепобеждающий прогресс решил и эту проблему: «стройматериал» теперь складировался не в ящик, прикреплённый к «машинке», а размещался на гигантских полях, и в случае надобности телепортировался из квантового состояния в запрашивающую атомы машину желаний. Звучит, да? Сколько было радости и разговоров о наступившей кульминации развития человеческой цивилизации! И стали даже поговаривать, что «машинки» избавили общество землян от разделения на богатых и бедных, так как теперь не стало ни тех, ни других!

Но, как известно, за всю историю человечества пока ещё так и не было изобретено ни искусственного «рога изобилия», не пресловутой «панацеи от всего». С машинами желаний быстро отпала потребность человека в труде, движении, а затем и в самом желании. К этой теме в этих записках мы постоянно возвращаемся с той или иной стороны, и будем говорить ещё долго. А вот вторая проблема оказалась более многослойной, и всплыла из-за неуёмного потребления материи «машинками», а точнее, их хозяевами. Контроля-то никакого не производилось. «Стройматериал» безудержно расхищался из земной коры, воздуха и воды. Не ровён час, и с других планет бы тянуть начали, Луну бы разобрали на атомы… Но у дошедшего до определённого уровня развития существа неуёмное потребление не может продолжаться вечно: наступает пресыщение. Настроив горы всяких дворцов и предметов обихода, человек осознал, что чем больше он создаёт, тем меньше на самом деле ему нужно из всего этого. Частично проблему переполненности ненужными вещами решили появившиеся тогда барионные квазираспылители. Они расщепляли всё созданное «машинками» обратно в атомы и телепортировали «на базу» — возвращали к источнику. Вот тут, при откусывании этого пирога, и открылся следующий, внутренний слой его начинки. И начинка эта была отнюдь не мёдом намазана: Земля не принимала возвращённую материю! Атомы металлов больше не соединялись в молекулы и узлы кристаллической решётки, перестали окисляться, потеряли ковкость, тепло- и электропроводность. Подобное происходило и со всеми остальными элементами, выходившими из фазотронных отбойников распылителей: все они, пройдя переработку, напрочь теряли свои свойства и становились просто кучами бесполезной пыли.

Следующее поколение барионных квазираспылителей сначала сканировало и записывало расположение каждого атома в природном веществе, и только потом расщепляло его на составляющие. Вот это уже можно было назвать победой над материей, так как с тех пор распылители стали складывать использованную материю так, что природа вроде бы и «не замечает» временного «воровства» её элементов. По крайней мере, у нас пока нет сигналов, говорящих об обратном.

И всё бы хорошо, и, казалось, лети наша песня радостной трясогузкой — но те горы материи, оставшиеся от квазираспылителей первого поколения (названные Пустотами), не просто лежат себе и греются на солнышке. Вступая в реакцию с элементами Мантии, они постепенно увеличиваются, разрастаются, вгрызаются вглубь земной коры и превращают её в серо-бурую вязкую кашицу. Как будто сама материя восстала против нашего «атомного пластилина»! Вы спросите: как это возможно, когда все химические элементы досконально изучены уже тысячу лет тому назад? Так ничто не вечно под луною: оказывается, со временем свойства элементов могут кардинально меняться.

Как только ни пытались бороться с этим: добавляли различные реагенты, ограждали эти «отходы производства» твёрдыми щитами и всякого рода саркофагами, но всё было тщетно. То, что происходит с «отходами», не описывается никакими известными нам законами взаимодействия химических элементов, и мы пока не в силах остановить этот процесс. Теоретически, он может привести к полному разрушению нашей планеты и гибели всех существ, но с текущими темпами распространения Пустот произойдёт это лишь в столь отдалённом будущем, что сильно беспокоиться сейчас не имеет смысла. Дело в том, что Пустоты расширяются со скоростью, лишь в несколько раз превышающей быстроту движения материков. Люди надеются, что имея столько времени в запасе, уж можно успеть найти нужное решение. Но есть и те, кто громко заявляет, что «все эти беды оттого, что люди решили поиграть в Создателя, и негоже человеку лезть в сотворцы мира, а „машинки“ нужно немедленно уничтожить все до одной». В учёных же кругах в меру сил и возможностей работают над этой проблемой, считая, что раз мы научились расщеплять и склеивать, то рано или поздно поймём, как остановить и избыть эти Пустоты.

И вот теперь усилиями Даримы нам предстояло посетить тот самый Пояс Пустот, о котором я только что рассказал так много хорошего. Ещё издали, не долетев два-три километра, различили мы начинающиеся вдалеке поля. Одно из них виделось как множество квадратиков самых разных цветов — это явно был склад материи. Рядом же простиралась до горизонта какая-то невзрачная смесь серого и бурого; крайне скудная цветовая палитра не образовывала никаких рисунков; и даже сам цвет этот словно бы и не существовал — какая-то зловещая тёмная хмарь да и только.

Я повернулся к Дариме. Лицо её было решительно, а взгляд прикован к прямоугольным сооружениям, видневшимся на земле. Я счёл излишним задавать сейчас вопросы и дал команду на снижение. Вскоре мы сели, вылезли из кабины и приблизились к ограждению Пояса Пустот. На нём виднелось крупными буквами выведенное предупреждение об опасности и традиционный череп с костями, который с незапамятных времён использовался в подобных табличках.

— Ну вот, тот самый заборчик, — сказал я негромко и вопросительно взглянул на подругу. — М-м-м-э… — хотел я ещё что-то добавить, но слова сами застыли у меня на губах. Ох, и неприятное же местечко. Но рано или поздно с этой проблемой придётся разбираться. Люди нашего времени чувствуют ответственность за содеянное с планетой.

А Дарима, между тем, неуверенно приблизилась к ограждающему знаку перед полем Пояса Пустот. Когда она обернулась, её трудно было узнать: лицо будто посерело и осунулось. Она вдруг заговорила часто и прерывисто:

— Я только гляну вблизи… я ненадолго… что же это за напасть такая… я… — она быстро пролезла под ограждающей проволокой и скрылась за забором. — Я только одним глазком, я… — донеслось оттуда, и на полминуты повисла какая-то зловещая тишина.

Мне смотреть на Пустоты вблизи совсем не хотелось, и я терпеливо ждал за оградой, откуда ничего не было видно.

— А-а-а-а-а! — внезапно разорвал безмолвный воздух резкий вопль ужаса, и я не помню, как очутился за ограждением. Но хорошо отпечаталось увиденное там. Дариму, провалившуюся по колено в серо-бурую вязкую массу, медленно, но неумолимо затягивало вниз. Страх сковал девушку, глаза её были полны ужаса, а из лёгких вырывалось только протяжное «а-а-а». Потом мне казалось, что длилось это целую вечность. Я словно во сне беспомощно наблюдал, как она погружается в засасывающую её пучину, разлагающую в себе всё живое. Казалось — ещё секунда, и я не успею дотянуться и вытащить её, и Пустоты поглотят частичку новой материи и превратят её в вездесущую серо-бурую массу. Но в эту же долю секунды, растянувшуюся для меня во стократ, кто-то сделал это за меня. Кто-то мгновенно преодолел разделяющие нас с Даримой три метра и сплёл наши руки в последний момент. И вот она уже вне опасности, моя Дарима, отряхивается, громко сопит и отдувается, уткнувшись мне носом в грудь.

— Человек с именем Тары[17] не может просто так погибнуть, — сказал я, чтобы как-то подбодрить мою горе-разведчицу.

— А человек с именем Минжур не может преодолеть три метра мгновенно. — Спасённая выразительно посмотрела на меня. — Равно как и человек с любым другим именем… Называться же именем Тары ещё не значит обладать хотя бы ничтожной частичкой её мудрости… Из-за своего легкомысленного любопытства я могла утонуть… в этих отходах человеческой жизнедеятельности. Умереть, так ничего и не сделав для нашего прекрасного мира.

На сей раз мы не сговариваясь поняли, куда нам теперь следует лететь.

Когда мы вышли на восточном берегу Байкала, день уже клонился к закату. Сухой тёплый ветер носил по степи ароматы тимьяна, ковыля и других трав. Вдалеке синела сквозь туман стена тайги, а из неё словно росла вверх горная цепь.

Мы направились к стоявшему в сосновой роще одинокому строению, крыша которого причудливо изгибалась по краям кверху. Постучавшись на пороге, мы вошли. За столом сидел наголо обритый пожилой мужчина в необычной красной накидке, переброшенной через левое плечо. Дарима, сложив ладони вместе, слегка склонилась перед ним и поздоровалась. Экзотичность происходящего заставила меня несколько секунд молча следить за событиями, но, опомнившись, я с опозданием поспешил поздороваться.

Старец приветливо смотрел на нас.

— Подойдите поближе, — сказал он. — Я рад гостям, которых привёл сюда не простой праздный интерес узреть живой анахронизм.

— Да, мы — потомки людей, живших на этой территории много веков назад, — медленно произнесла Дарима. — Приехали повидать свою прародину и набраться сил перед трудным делом… и, конечно, увидеть живого Учителя дхармы, — и учтивая гостья вновь склонилась перед человеком в красном одеянии.

Поначалу я испытывал известное стеснение и, в общем-то, не знал, что сказать. Дарима обсуждала с хозяином домика религиозные вопросы и уточняла для себя отдельные детали Учения. Казалось, собеседники совсем забыли о моём присутствии. И тут неожиданно я услышал адресованное мне:

— А вы, молодой человек, знаете, что такое дхарма?

Тут я невольно ожил, решив, что уж такой простой вопрос мне вполне по силам, в конце концов, мы же — ИКИППС! Я начал рассказывать о четырёх благородных истинах, о причинно-зависимом происхождении и карме. Я так разошёлся, что хотел было уже поведать Учителю о нашей деятельности в ИКИППСе, и какие большие успехи мы там делали до недавнего времени, и уж набрал было воздуху, чтоб начать, как увидел вдруг снисходительно-терпеливое выражение лица слушавшего меня и сам враз осёкся, протянув в конце лишь «м-м-м…»

Учитель выдержал вежливую паузу и, убедившись, что речевых потоков с моей стороны более не воспоследует, спокойно, но веско произнёс:

— Всё это так, но просветление — это, скорее всего, в следующей жизни. Дхарма же — свобода в этой.

После этих увесистых слов мы почувствовали, что уже слишком много времени занимаем Учителя своими делами, поблагодарили его за общение и вышли из домика. Я уже направился было к вимане, стоящей вдалеке, как Дарима потянула меня за рукав.

— Стой! — резко сказала она. — Вдыхай. Впитывай. Возьми его с собой.

Я только успел остановиться, как Дари неожиданно вскочила на пасшегося рядом коня и, поднимая пыль, понеслась описывать на нём большой круг по степи. Вернувшись, она лихо спрыгнула и чуть потрепала лошадь по мордашке. Я недоумённо взирал на новоявленную наездницу.

— Видишь ли, на самом деле, я с детства знакома с учителем, — невинно улыбнулась мне Дарима.

Мы стояли перед виманой и смотрели вдаль. Садилось красное солнце, и степной ветерок свежел. Душистый аромат ощупывал каждую клеточку моего лица и улетал прочь. Оказывается, вот она какая — родина.

— Ну, теперь мы готовы, — услышал я.

Механический город №227

Пора, наконец, рассказать вам о самой существенной проблеме нашего тысячелетия. Накануне я говорил вам о расползающихся и поглощающих материю Пустотах. Казалось бы — что может быть хуже, опаснее? В очень отдалённой перспективе, как говорилось ранее, так оно и есть. Но если будет разрастаться то, о чём я сейчас поведаю, у человечества, может статься, вообще не останется никакой перспективы; и тогда Пустоты могут оказаться опасными для всей планеты, но никак не для нашего человечества, потому что к тому времени его просто может не стать!

— Это что же вы там, голубчики, наворотили? — вполне резонно спросите вы.

К этой проблеме в своих записках я подходил с разных сторон. Деятельность ИКИППСа, Института Счастья, Совета Земли и многих других организаций, о которых я не рассказывал или не считаю нужным рассказывать, прямо или косвенно направлена на борьбу с этим современным мором. Удивительно в этом контексте полистать сейчас книги древних писателей-фантастов. По мнению большинства из них, самая страшная опасность для землян кроется во вторжении инопланетных захватчиков, причём не на надоевшую им всем Землю, а на её колонии где-то в мириадах световых лет от Солнца, где какая-нибудь очередная злобная цивилизация захватила полгалактики, и только земляне, мол, способны её остановить. Напыщенный лоск межгалактических пиф-пафов, противостояние внеземных рас, космические принцессы, захват новых планет, страшные вирусы и растения-убийцы… чего только ни создали в литературе люди с развитым воображением. Но на деле в этом самом будущем всё оказалось куда прозаичнее. Читая о нём, наши падкие до острых ощущений предки наверно бы померли со скуки. И всё же я попробую рассказать.

В прошлые века человеку для поддержания своего организма постоянно приходилось работать. И неважно, был ли это тяжкий труд рабочего или щёлканье по клавишам вычислителей. Это был труд вынужденный, приносивший взамен деньги и, таким образом, возможность пребывать в достатке и уюте. За всю долгую историю человечества основной мечтой подавляющего большинства землян было жить как можно комфортнее, а трудиться для этого как можно меньше. В наше же время, как вы знаете, необходимость в каком бы то ни было труде отпала, так как на сцену вышли машины желаний. Так, казалось бы, из ниоткуда во весь рост поднялась новая проблема: если не нужно работать, то чем тогда заниматься? Кто-то, подобно нам, испытывает потребность изучать различные дисциплины и становится учёным; другие находят призвание в присмотре за животным миром и природными ресурсами; третьи занимаются искусствами. Но большей части населения Земли просто нечего делать. Вынужденное безделье может оказаться гораздо хуже иного тяжёлого труда и привести к крайне серьёзным последствиям.

Можно, конечно, и дальше копать в глубину, выстраивать цепочки хитрых силлогизмов, задаваться вопросом что же такое человек и каково его предназначение… Но делать этого, по крайней мере, в этой главе, мы не станем. Нам сейчас важно то, что далеко не все смогли перестроиться, приспособиться к новому порядку вещей, который одним махом сделал из человека-труженика человека-нахлебника. Вот машинами желаний ныне пользуются все до единого, а перестроиться смогли не все, понимаете, о чём я? Думаю, вскоре всё разъяснится.

Вимана мягко села в назначенном месте, и мы поспешили скорее покинуть надоевшую за время перелёта кабину. Среди лугов петляла заметная тропинка, уходившая вдалеке к длинной гряде раскидистых дубов, за которой проглядывали сквозь листву низенькие строения Механического Города.

— Нам туда, — проронил я с интонацией, недвусмысленно указывающей на то, что говоривший сам не в восторге от сказанного.

— Угу.

Пройдя сквозь рощу, уже перед самыми домами мы обнаружили большой плакат «Осторожно! Пружинная Эпидемия». Ах, да, «пружины»… Мы не сговариваясь остановились. Я всё откладывал на потом знакомство читателя с этим термином, ни слова не сказал и в Зале Совета. Нет, мы не делаем вид, что проблема «пружин» не существует; но, согласитесь, перед молодой порослью (в большинстве иноземной) гораздо легче распевать о достижениях цивилизации, чем о некоторых её тёмных сторонах. «Пружинники» — это полностью разочаровавшиеся во всём люди, физически не способные двигаться без специального нейропсихотронного препарата, направляющего в мозг желания, и отвечающего за мышечную обработку поступающих оттуда нервных импульсов. Проще говоря, «пружинник» принимает таблетку, которая наполняет мозг желаниями. Апатичный ум возбуждается и начинает работать по обычной схеме: посылает нервные импульсы в мышцы, а введённый препарат помогает шевелить слабыми, частично атрофировавшимися конечностями, сгибая и разгибая их подобно пружине.

— Хорошо хоть забором их не обнесли, как хищных животных каких-нибудь, — заметила Дарима, глядя на плакат.

Я протянул руку девушке, и два взгляда, светившиеся угрюмой решимостью, встретились. Так, рука в руке мы ступили на территорию Механического Города. Стоял ясный летний полдень, но даже в это время тут было множество огней: из земли, фонарей и крыш домов, не переставая ни на минуту, били, скрещиваясь и рассыпаясь снопами искр разноцветные лучи; они то увеличивали интенсивность, то затихали. Жизнь тут, казалось, бурлила, но впечатление это было обманчивым. На первый взгляд здесь не происходило ничего сверхординарного. Прогуливались люди — хотя, если присмотреться, то как-то уж слишком неспешно. Ездили туда-сюда небольшие колёсные роботы — но что-то уж чересчур много. Мы прошли несколько улиц, и нигде картина сильно не разнилась с описанной. С виду всё это можно было принять за обычный современный город. Разве что не виднелось нигде ни одной виманы — привычного антуража современного мира. Да совсем не слышно было беззаботного смеха — женского, детского, взрослого — любого. Хотя и это ещё не показатель здорового общества: можно подумать, во всём остальном мире только и делают, что смеются на каждом шагу! В общем, люди как люди. Идут себе, гуляют. И вроде бы никакой этакой печати обречённости на лицах.

Пройдя ещё пару улиц, мы вышли на площадь, в центре которой возвышался большой экран. Приблизившись, мы увидели, что экран отображает некий текст, а в правом нижнем углу его горит заметный красный кружок.

— Это один из многочисленных информационных стендов города, я слышала о них, — пояснила Дарима негромко. — Давай прочитаем.

«…спорт был известен ещё древним грекам. Античные Олимпийские игры на Пелопоннесе и марафонские забеги. Рыцарские турниры Средневековья и силовое многоборье. Гонки на воздушных шарах и состязание на топливных болидах. Люди только и делали, что соревновались друг с другом на протяжении веков. Кто сильнее, быстрее, выше, дальше… Античный спорт развивался, протёк по первому тысячелетию нашей эры, пробежался по второму, и ураганом понёсся по третьему. Штанги и гантели, ядра и брусья, скачки на лошадях и гонки на яхтах, шахматы и го. Мир неумолимо менялся, но спорт оказался очень живуч. Сохранился он и до наших времён.

Я был спортсменом. Лучшим среди первых. Первым среди лучших. Побеждать стало моим единственным смыслом существования и движения вперёд. Так продолжалось многие десятилетия, пока не пришёл в мир человек, сумевший превзойти мои достижения. И с того момента моя жизнь потеряла всякий смысл. Я понял, что мне уже никогда не взять былых вершин, не блеснуть как прежде, и, тем более, не дотянуться до нового чемпиона. Это история моего взлёта, это сказ о моём падении. Я пал и оказался в Механическом Городе. Вот оно — истинное лицо спорта и вся его сущность. Я был лучшим среди первых. А стал в итоге равным среди последних. И даже если случится чудо, и я выздоровею, ни за что в жизни не стану я тренировать людей и вести их по моим стопам. Это всё равно что вести их на войну или на скотобойню. Вести к неминуемой внутренней гибели. Спорт не приносит ничего кроме глобального разочарования. Временные всплески и взлёты, победы — всё это имеет свою цену и свой конец. Я заплатил. И вот я стою у своей финальной черты. Но это не финишная прямая очередного марафонского забега. Это красная черта безумия, у которой заканчивается моё разумное человеческое существование и начинается… Там смерть, только смерть».

Прочитав, мы некоторое время молчали.

— А ведь раньше считалось, — негромко произнесла Дарима, — что спорт укрепляет здоровый дух соперничества, делает людей выносливее, способствует делу укрепления мира во всём мире.

— Считалось…

— Но выходит и это лишь внешняя видимость, так как при углублённом взгляде на предмет, мы видим, что спорт — вещь из мира желаний, которая неминуемо приводит к страданию… — Дарима развела руками.

— Да, это страшный наркотик, — сказал я, — распаляющий аппетиты превосходства одного индивида над другим, надувающий мыльный пузырь непомерного человеческого эго. Раз смочил губы вкусом победы — и ты уже не можешь жить без этого.

— Да. Тот, кто хочет быть лучше других в мире форм, обречён на страдание, — почти неслышно произнесла Дарима. — Увы, всё это хорошо прослеживается на истории жизни этого спортсмена.

— История довольно обыденная, не правда ли? — услышали мы сзади.

Оказывается, мы зачитались и не заметили, как к нам кто-то приблизился. Мы обернулись и удивлённо посмотрели на стройного мужчину в кепке.

— Здравствуйте, я — Крей Зоннер, координатор этого города, — сообщил человек. — Буду рад вам чем-нибудь помочь.

— Приветствуем вас! — лицо Даримы, секунду назад непроницаемое и сосредоточенное, уже лучилось благожелательностью. Ей бы в театре выступать.

— Простите, но как вы догадались, что мы не здешние? — мило осведомилась прирождённая артистка. — Тут ведь тысячи людей, невозможно всех запомнить.

— О, это не так сложно, как может показаться на первый взгляд, — ответил Крей. — Во-первых, поселенцы Механического Города практически никогда не ходят парами. А во-вторых… — координатор немного помедлил с ответом. — По вашему виду сразу заметно, что вы не отягощены страшным здешним недугом… всех жителей города сковывает одна и та же суровая немочь. За долгие годы работы приучаешься замечать её даже боковым зрением.

— Мы из Института Кармоведения, приехали… — начал я и замялся.

— Сейчас мы здесь не как учёные присутствуем, — продолжила за меня Дарима, — это наша частная поездка. Изучаем мир.

— Тогда, если у вас есть желание, я могу познакомить вас с некоторыми особенностями этого Механического Города.

Нам такая помощь была весьма кстати, и мы согласились.

— Надеюсь удовлетворить ваш интерес, — сказал Крей. — Знаете, нас, координаторов, тут всего десять человек, и нам редко выпадает возможность поговорить с кем-то из внешнего мира. Гости бывают тут раз в год по обещанию, и всё наше общение сводится к разговорам с другими координаторами и собиранию информации у роботов.

— А жители? — удивилась Дарима. — Неужели у них не возникает желания пообщаться с вами? Или между собой?

— Кгхм, — кашлянул Зоннер. — У наших жителей в прошлом уже возникало слишком много различных желаний, и теперь они, боюсь, расплачиваются почти полным их отсутствием.

— Сильно сказано, — чуть слышно промолвила Дарима.

— Но к этому мы ещё вернёмся, — продолжил рассказ Крей. — Итак, на весь город нас, координаторов, тут десять человек и этого вполне хватает. Нас редко зовут к себе… страдающие «пружинной эпидемией». Кстати, собраны больные тут не по принципу «психушки», а потому, что им легче, когда рядом много подобных. Горе легче переживать вместе. «Пружинников» у нас в городе насчитывается сейчас около восьми тысяч человек. А всего на планете триста подобных поселений. Так сделано для того, чтобы не держать в одном мегаполисе миллионы больных людей.

— Миллионы? — вырвалось у меня. Я вздрогнул. — Неужели таковы масштабы пассивной инерции?

— Смотрите, — тут же отозвался Крей. — Вот какие цифры мы имеем. Население земли насчитывает двадцать миллиардов. Со времени создания машин желаний, как вы знаете, эта цифра медленно, но неуклонно уменьшается. Около одной десятитысячной отсюда — больные «пружинной эпидемией». Таких миллиона два. Все они разбросаны по механическим городам, которых на планете около трёхсот. И население этих городов, надо отметить, прибывает.

«Значит, Процент Счастья неуклонно падает, — решил я про себя. — Об этом Карт нам не говорил. Но мы и не спрашивали».

— Страшная штука эти пружины, — продолжил рассказ координатор. — Как они действуют, вы, верно, уже поняли. Но ещё страшнее выходит, когда у больного кончается заряд, а он этого не ждёт. Особенно дико звучит словосочетание «останов пружины», означающее полную потерю мотивации человеком. «Останов» может произойти тогда, когда человек, больной «пружинной эпидемией», забывает вовремя принять «пружинку», то есть — таблетку или укол. Со стороны может показаться поразительным: в наше время лечится любая болезнь, и можно даже регенерировать некоторые органы. Но «пружинная эпидемия» пока непобедима. Ибо вгрызается в мозг и сознание гораздо глубже пустяковых болезней прошлого, таких как рак или вирус иммунодефицита.

— Скажите, Крей, а кто-нибудь вообще выходил отсюда? — спросила Дарима, и сама поправилась: — Точнее, излечивался ли кто-нибудь и покидал потом город, есть такие случаи у «пружинников»?

— Выходили. Случалось, — ответил координатор с ударением на первом слове. — И не только ногами вперёд. Но вряд ли вас заинтересуют эти прецеденты. И даже если кто-то вылечится, выйдя отсюда, ему вряд ли удастся найти настоящих друзей. У многих из нас глубоко внутри живёт боязнь «подхватить» эту неизлечимую эпидемию, этот бич современности, этот социальный червяк — «пружинную эпидемию». Хотя в этом городе достаточно желающих помочь больным, в мировом масштабе это капля в море. Сами подумайте: кто здесь будет работать? Лишь те, в ком сильна вера в то, что «пружинники» нуждаются в помощи и сострадании.

— Вера и сострадание, — задумчиво резюмировала Дарима. — Похоже, у нас только один способ полностью излечить этот страшный недуг человечества: разломать стены тюремной камеры сознания, чтобы лучи смысла и осознавания оживили и реанимировали меркнущий разум, заблудший в болотах психосоматики.

Зоннер искренне удивился словам Даримы:

— Ну-у! Этого пока ещё никому не удавалось. Ни спецам по психологии, ни ребятам из Института Счастья с их базовыми методами… Никому.

— А чем они вообще занимаются, все эти люди, живущие здесь? — спросила Дарима. — Может быть, это риторика, но ведь пока «пружина» работает, они ходят, общаются, вероятно, у них остались ещё какие-то интересы — науки, искусство, общение. Или хотя бы надежда выйти отсюда…

Пока девушка говорила, Крей Зоннер внимательно следил за ней, и лицо его всё больше вытягивалось.

— Вынужден вас огорчить. Практически все они дошли до высшей степени отчуждения. Они уже перешагнули порог, за которым обрывается последняя надежда. Они утратили способность чувствовать. Во всяком случае, их порывы мгновенно проходят, затрачивая слишком большой заряд опасных веществ, дающихся им в таблетках.

— Как же мы дошли до того, что целый человеческий город — и далеко не один! — описывает лишь сухой язык цифр? — спросил я вслух. — Словно речь не о людях идёт, а о количестве запасов биоматериала, воплощённого в определённую форму…

Зоннер пожал плечами. — Моё дело лечить и помогать, — скромно заметил он. — А ответ на эти вопросы вряд ли поможет этим несчастным… Кстати, — и Крей указал на стенд, перед которым мы все стояли, — видите красный кружок под рассказом спортсмена, справа внизу? Он означает, что автор послания хочет остаться анонимным.

— А есть и другие варианты? — поинтересовалась Дарима.

— Ещё есть зелёный кружок — это когда автор записки просит с ним связаться. И третий вариант — вообще без значка. В этом случае разместивший записку оставляет право выбора за читающим. Навещать ли его — решать только вам.

— Наверное, чаще встречаются красные кружки? — спросил я.

— Здесь у нас целый рассказ, но нередко можно встретить лишь крик «Помогите!» Но — с красным кружком! На красный кружок реагирует робот — чтобы приехать и сделать больному оживляющую инъекцию (ту же «пружинку», но только внутривенно, так как больной уже частично обездвижен и не может глотать). Отметки почти всегда красные — здесь собраны люди, утратившие последнюю надежду. Хотя и всё ещё нуждающиеся в общении, даром, что оно чаще всего принимает в таких сообщениях болезненные и безответные формы. Знаете, большинство рассказов на информационных стендах однотипные. Здесь это опустивший руки спортсмен; в других местах часто видны последствия желаний или сильных привязанностей — нередко к человеку противоположного пола. Такие сначала превозносят объект своего поклонения, потом начинают считать, что он им принадлежит и не имеет права на свою собственную жизнь; в результате они полностью изводят и себя и объект поклонения. Эта болезнь стара как мир, и тут обитает множество её жертв. Но знаете… — тут голос Крея потеплел и обрёл заговорщические интонации. — Есть одна история на стендах, которая будоражит меня куда больше других. И я не знаком с её автором. Он упорно не оставляет никаких знаков на своих посланиях — ни красных, ни зелёных. Вероятно, он не против знакомства, но отсутствие зелёного кружочка воспринимается мной как некий забор. Но, может, вы захотите с ним познакомиться? Идёмте, я отведу вас к стенду, чтобы вы всё увидели сами.

«Каждое утро я начинаю с завода этой пружины. Пружина — это жизнь. Нужно кушать — заводи мотор. Нужно спать — заводи. Нужно гулять, думать, ходить, хотеть — заводи. Без нашего дорогого моторчика у нас уже ничего не выходит. Но я видел тлен! Я называл мир живым трупом. Я отвергал соблазны и машины желаний. Я видел свет, но я был один. Я жаждал перемен, но у меня не было соратников. В своих мыслях я сотни раз перекраивал устройство мира, представляя его свободным от бремени страдания и фальши. В мечтах я строил города будущего, но в реальности был лишь инфантильным идеологом. Я оказался диванным революционером. Бессилие росло во мне день ото дня, а вера в мой мир иссякала, и я начал проваливаться в чёрную беспросветность. И выкарабкиваться с каждым разом становилось всё сложнее. Так, однажды я оказался жертвой собственных иллюзий, и, исчерпав последний запас духовной прочности, я вскоре будто заразился болезнью суетности всего сущего».

Дарима нажала на пустой кружочек, который тут же загорелся зелёным.

— Ну вот, — удовлетворённо отметила она, — теперь дело за малым!

Я лишь молча поразился смелости подруги. Оставивший сообщение теперь был оповещён о том, что его собираются навестить.

Мы вошли в светлую круглую комнату. Освещение, казалось, лилось равномерно и отовсюду, хотя видимого источника света нигде явно не наблюдалось. На стенах висели многочисленные рисунки животных, картины природы и виды каких-то поселений, своим бытом напоминавших уклад жизни 19-го века. В комнате ничего не было, кроме круглой кровати, на которой сейчас сидел светленький мальчик и с интересом рассматривал стоящих на пороге его дома людей. Картину завершал дежуривший у двери колёсный робот модели М-387, отличающийся симпатичной «мордашкой» и добродушным, шутливым «нравом». Он создавался специально для этого города.

— Здравствуй! — приветливо произнесла Дарима. — Мы гости в этом городе. Увидели твоё объявление, решили — почему бы не зайти? Меня зовут Дарима. А это — мой друг Минжур.

Я посмотрел на Дариму и удовлетворённо отметил, что, несмотря на несколько принуждённые интонации, выражение лица у неё было самое что ни на есть соответствующее данной ситуации, а не притворно-игривое, которое, казалось бы, следует составить в общении с больным пружинной эпидемией.

— Здравствуйте! А я — Текано!

Чистые, небесного цвета глаза мальчишки с неприкрытым любопытством изучали нас. Всё его прелестное, хотя и немного нескладное существо — светлые волосы, тонкие ручки, прямая линия плотно сжатых, ещё детских губ, — всё, казалось, вступало в мучительное, невообразимое противоречие с окружающей действительностью этого ужасного места. Казалось, мальчику бы жить да радоваться. Дарима поспешила заполнить возникшую паузу, хотя, странное дело, я не чувствовал ни малейшего напряжения. Всю дорогу сюда я только и думал с чего нам начать, но как только я увидел этого ангелочка, всё волнение куда-то улетучилось.

— Мы живём в северном полушарии и работаем в Институте Кармоведения, — начала моя спутница. Похоже, она интуитивно поняла то же, что и я: бессмысленно прикидываться случайными зеваками, заглянувшими в Механический город. Мы ездили по миру не чтобы развлечься, а в надежде ощутить свежее дуновение ветерка в своих застоявшихся представлениях.

— И, честно говоря, мы так давно никуда не выезжали, — добавил я, — что уже плохо стали представлять, что в мире творится. Совсем погрязли в своих расчётах.

— А чем занимается ваш институт? — удивлённо спросил Текано. — Что это за кармоведение такое? Оно имеет отношение к кармикам?

Мы вкратце объяснили Текано, чем занимаемся.

Тут лицо его впервые потеряло приветливое выражение, он нахмурился.

— Я знал одну семью кармиков в городе, где я жил, — сказал он. — Но мне всегда казалось, что они исповедуют что-то древнее и давно отжившее. А ваш институт, выходит, хочет придумать… ну, то есть дать людям такое подобие местных «пружин», только одну и на всю жизнь?

Вопрос, конечно, был поставлен в лоб и звучал из уст подростка, не достигшего ещё и 18-ти лет. Но отчего-то именно на такие вопросы отвечать всегда архисложно. Ведь в мире взрослых всё обтекаемо и само собой подразумевается, и, по большому счёту, можно ничего вслух не озвучивать, так как всем и так всё ясно: одна кучка поведенческих стереотипов уравновешивает другую равновеликую кучку, и вся эта шатко-валкая конструкция угловатых условностей и нелепых тождеств всех устраивает, находясь в неком скрупулёзном равновесии.

— О, — подняла голову Дарима, — сравнение просто поэтическое! И как-нибудь, если захочешь, я отвечу на все твои вопросы и расскажу о дхарме подробнее. Но пока поведай нам что-нибудь о себе и своей жизни здесь. Ты ведь хотел пообщаться, как мы поняли, и нам очень интересно выслушать тебя.

В глазах Текано мелькнула радость, он немного воспрянул.

— Я здесь уже несколько месяцев. Быть может, это не так много по сравнению с теми, кто торчит тут годами. Началось всё… Так что же, это всю жизнь надо рассказывать? — прервал он сам себя.

Я удобно устроился на полу и предложил ему говорить лишь то, что кажется ему важным. А мы будем вникать. Дарима примостилась рядом со мной, и мы приготовились слушать.

— Мне сейчас 17 лет, — начал рассказ юноша. — До 14-ти я рос обыкновенным мальчиком, играл со сверстниками, хотел стать космонавтом, исследовать дальние миры, — Текано невесело усмехнулся и продолжил:

— Но уже в 15 я начал постигать, что ничего не знаю о природе нашей реальности, не знаю, как она устроена и кем — я уж не говорю зачем. В то время как мои сверстники забавлялись с «машинками желаний», устраивая всякие соревнования, кто больше и быстрее выдумает и создаст на них всякой разнообразной бесполезной дребедени, я жаждал понять, что заставляет их делать это. Более того, я хотел осознать, в чём же смысл пребывания на планете, когда труд перестал быть главной действующей силой, толкающей колесницу жизни.

— Как рано ты задался такими вопросами, — удивлённо проронила Дарима. — Но прошу, продолжай.

— И тогда я впервые подумал — а какой смысл лететь к дальним мирам, когда я понятия не имею, зачем существует мой собственный, родной? Что мне искать в несусветной дали от родины, когда главные вопросы назрели ядовитым прыщом и грозят прорваться уже здесь, на земле!

Мы слушали, затаив дыхание. Просто не укладывалось, что всё это с такой ясностью могло существовать в уме 15-тилетнего подростка.

— С тех пор мечты о межзвёздных путешествиях покинули моё взрослеющее воображение, и всё моё существо заняли вопросы, о которых я сейчас вкратце говорил.

Так я равноудалился и от сверстников, и от былых поползновений к далёким туманностям. Сочтя вопрос «зачем» трудноразрешимым, хотя и главенствующим, я в первую очередь задался вопросом «как», то есть занялся мировым переустройством. Я знаю, на эту тему написано множество книг, и с некоторыми я был поверхностно знаком. Но все они были созданы давно и не могли отражать реалии нашего времени.

— А что ты хотел изменить? — аккуратно спросил я.

— Ну, меня совсем не устраивала роль человека в современном мире. Было такое ощущение, что человек разумный с тысячелетней историей войн, взлётов, падений, открытий и освоения космоса превратился вдруг в некое диванное существо, основной и почти единственной функцией жизнедеятельности которого является подача звуковых команд неизменно стоящей рядом машине желаний. Машина желаний плюс Человек Диванный — это звучит гордо!

Мы сочувственно смотрели на Текано. Сколько всего успел впитать и переварить этот юноша за столь малое время. Иным недюжинным умам для этого требовались многие десятилетия…

— Как будто мы от человека разумного, от первобытных костров и охоты на мамонтов совершили такую большую прогулку во времени — через первобытно-общинный строй, через рабовладельческий, феодальный, демократический, через стирание политических границ, — и пришли к Человеку Диванному, который по сравнению с людьми каменного века — бог, но при всей своей «божественности» только потребляет, но уже ничего не производит, да и попросту вообще ничего не делает. В уме я рисовал себе картины нового мира, где каждый будет трудиться — умственно или физически. Я прозревал города из камня и дерева, сложенные руками мастеров, я видел поля с пшеницей и картофелем, которые возделывали люди. Мой мир состоял из учёных, исследующих природу всего, из художников, рисующих, открывающих нам сакральные горизонты бытия. Мой мир был из поэтов и тружеников всех фронтов. Диванным тунеядцам там не было места!

— Скажи, Текано, а себе какое-то место ты отвёл в своём прекрасном мире? — осторожно поинтересовалась Дарима.

— Ты очень прозорлива. К 17-ти годам я уже несколько переболел моими прекрасными мечтаниями, и жаждал делать дело. Я начал рисовать. Я рисовал свой новый мир. Но как я ни старался, мои способности не позволяли мне изобразить всё таким, каким мне это виделось. Получалось лишь бледное подобие! — Текано недвусмысленно окинул взглядом стены с рисунками. — Эскизы, наброски вместо полотен!

— Вот уже и почти вся моя история, — проговорил Текано каким-то глухим, вмиг угасшим голосом. — С тех пор, как я осознал, что мне никогда не стать великим художником, никогда и близко не создать таких шедевров, как у бессмертных живописцев прошлого, все мои младенческие размалёвки нового миропорядка стали рушиться и осыпаться как карточный домик от сквозняка из форточки в мир реальный… Я быстро растаял как масляная фигурка на солнце, и за несколько месяцев от меня осталась только бесформенная лужица немощи и полного неверия. Я хотел ещё… я… ой, простите, слабею… — Текано утомлённо прикрыл веки. — Мне б немного отдохнуть…

— Текано!.. — вырвалось у испугавшейся за мальчика Даримы.

Стоявший наготове около двери М-387 мгновенно замигал красной лампочкой и быстро поехал к Текано. Обогнув нас, всё еще сидящих на полу, он подъехал к мальчику, и, выдвинув щупальца, аккуратно взял его неподвижную руку и сделал «пружинный» укол. Затем робот развернулся к нам.

— Текано хорошо бы отдохнуть до завтра, — сообщил он нам. — Он потратил слишком много сил на беседу, и сегодня я ввёл ему «пружинку» раньше обычного.

Мы поднялись.

— М-387, — сказал я, выходя из комнаты, — передай, пожалуйста, Текано, что мы навестим его завтра в это же время.

— Конечно. До свидания, — проговорил приятный голос, и М-387 три раза мигнул нам зелёной лампочкой на прощанье.

— Какой удивительный юноша! — воскликнул я, когда мы вышли. — Чистый и беспомощный. Как бы ему помочь?

— Я знаю как, — загадочно осветила меня улыбкой Дарима. — Но пока оставлю это при себе, я думаю, скоро у тебя представится возможность всё увидеть самому.

Меж тем на улице уже темнело, мы связались с Креем Зоннером и спросили, где можно остановиться. Общаться уже ни с кем не хотелось, и мы проследовали в указанный нам гостевой дом. Немного молча посидев друг с другом за чаем, мы начали готовиться ко сну.

— Дари, — тихо прошептал я, когда мы выключили свет. — У этого парня гигантский потенциал, надеюсь, нам удастся что-то сделать.

— Да. Просто он потерял себя, и в его богатом чернозёме нерастраченных возможностей так и не проклюнулось рациональное зерно созидания…

Я собрался уж было засыпать и перевернулся на другой бок, но тут в голове моей начали проступать очертания одной мысли. У меня всё не укладывалось в мозгу: такой сознательный, такой решительный, столь многое хотел сделать, но оказался в городе немощных инвалидов, за которыми ухаживают роботы. Наконец, я не выдержал:

— Дари, Дари, — позвал я, — ты не спишь?

— Да нет, мой друг, ещё нет…

— Ты не знаешь, а Пружинная Эпидемия хорошо изучена? — облёк я в слова долго вертевшееся в уме. — Что там по этому поводу говорил Крей?

— Он говорил только, что она неизлечима. Но самое главное сейчас не это. Самое главное, что Текано не болен!

— Как же это?! — я даже подскочил на кровати. — Мы же сами видели…

— Да, Крей говорил, что болезнь прогрызает человека до костей, но хоть я и видела других больных только издали и не могу в точности сравнивать, у меня возникла уверенность, что Текано можно вытащить. У него эта зараза ещё только на начальной стадии — он охотно пускает к себе чужих и рассказывает сокровенное первым встречным. Остальные здесь уже вообще не способны ни на какие контакты. Так что у нас ещё есть шанс помочь ему.

— Расскажи же! — попросил я ещё раз.

— Сейчас пора спать, — Дарима крепко сжала мою ладонь. — Завтра мы обязательно навестим его.

И вот мы снова в знакомой комнате.

— Здравствуйте, Минжур и Дарима! — радостно произнёс Текано и поднялся нам навстречу. А я уж думал, вы больше не заглянете после такого.

— Ну что ты, Текано! — Дарима подошла к мальчику и взяла его за руки.

— Я в прошлый раз слишком много говорил, а вы всё больше молчали… Расскажите мне, пожалуйста, о ваших экспериментах, — попросил вдруг юноша. — Вот если бы я знал о таком Институте как ваш, то, может, тоже выбрал бы себе путь учёного, и кто знает тогда, как бы сложилась моя жизнь.

— Наш институт лишь доказывает наличие причинности, но не разрабатывает и не выкапывает ничего принципиально нового, — объяснил я вкратце. — Да и ведь в прошлый раз ты говорил, что знал семью кармиков и ничего хорошего об этом сказать не можешь.

— Говорил, — согласился Текано. — Но всё это больше от собственного невежества, мне в то время всё это представлялось какими-то древними культами.

— А сейчас? — спросила Дарима.

— Хех, — выдохнул Текано, — поверьте, мне всё ещё много чего интересно, в том числе и это. Но заинтересованность моя длится теперь несколько минут, а затем всё куда-то утекает, растворяется, пропадает… Как мне страстно хочется заинтересоваться, захотеть так, чтобы уже не терять этого желания! Я перестал верить в ад и рай, потому что понял, что нигде не может быть хуже, чем здесь, в этом теле…

— О, малыш! Я могу показать тебе путь, который приведёт тебя к полному освобождению от страданий, — сказала Дарима проникновенно. — Хочешь, я расскажу тебе о нём? Но встанешь ли ты на него, зависит только от тебя самого.

— О, я жажду этого больше всего на свете! — воскликнул Текано и судорожно сжал ладонь Даримы, которая всё ещё держала его руки.

— И я заодно послушаю, — сказал я, — придвигаясь ближе к остальным.

— Примерно 3700 лет назад в одном из древнеиндийских княжеств в роду шакьев жил принц Сиддхартха, который по воле его отца, раджи Шуддходаны, до 29-ти лет не выходил за пределы родного дворца. Так любящий отец хотел оградить будущего короля от всего того, что неизменно делает несчастным любого. Он мечтал уберечь юношу от суровой правды жизни, давая взамен все привилегии царской власти — гарем из пятисот наложниц, любые богатства и развлечения, игры и состязания со сверстниками… Но однажды Сиддхартха, не ведающий о болезнях и смерти, случайно выбрался за пределы отцовского дворца. Там он встретил больного, увидел жалкого нищего, созерцал отсутствующий взгляд погружённого в себя отшельника, и, наконец, нашёл на дороге мёртвого человека. И когда он понял, в каком далёком от реальной жизни коконе находился все эти годы, то бросил беспечную жизнь во дворце и сделался скитальцем-искателем истины…

Долго ещё рассказывала Дарима об учении Дхармы и его основателе, а Текано внимательно слушал, изредка задавая вопросы. Видно было, что он очень заинтересовался. Никто из нас не обратил внимания, сколько прошло времени с начала рассказа, поэтому мы совсем забыли про то, что может случиться с мальчиком.

— Ой, — вдруг растерянно промолвил он. — Я хочу пойти по его следам, но… темнеет в глазах… я больше не хочу! — при этих словах мальчик отчаянно схватил нас за руки, в глазах его на миг отразилось столько муки, что я невольно дёрнулся.

Но вот тело мальчика обмякло, а руки свесились вниз. И снова заспешил на помощь бессменный М-387 и проделал обычную процедуру. Теперь Текано лежал неподвижно как каменная статуя.

Дарима осторожно выпустила ладонь мальчика. В уголках её расширившихся глаз набухли слезинки. Она поднялась и, отойдя на несколько шагов, стала, скрестив руки на груди.

— Посмотри, только посмотри на него, — запричитала она в слезах. — Он же словно воплощение всех страданий нашего мира. И если все достижения современной цивилизации в итоге ведут к этому, то грош им цена!

Я ещё не успел на это отреагировать, как лицо Даримы вновь изменилось. Было понятно, что сейчас она переживает сильнейший эмоциональный всплеск, и почти физически можно было наблюдать, как засветилось её лицо.

— Namo Ratna Trayaya…[18] — царапнули безмолвную поверхность мироздания древние как свет слова.

Тут даже М-387 прекратил возиться у кровати Текано и уставился на поющую женщину. Как бы он ни решил, что ей тоже требуется помощь! Я положил руку на голову робота и, приложив палец к губам, тихонько прошипел: «Тс-с-с!»

— Мы подождём его пробуждения здесь, — обратилась Дарима к роботу, когда дочитала до конца.

— Хорошо, — ответил М-387. — Разрешите поинтересоваться — что пела Дарима? Я перебрал в памяти все слова на всех существовавших языках, но не обнаружил ничего идентичного.

— Это из учения Дхармы, мой металлический друг, — сказал я, — мягко похлопав М-387 по плечу. — Не обижайся, но вот тебе это точно ни к чему. Роботы, по-моему, единственные существа на этой планете, которым дхарма совсем ни к чему[19].

Бежали дни, а мы всё никак не уезжали из Механического Города. Мы каждый день навещали Текано, и сами не заметили, как сильно привязались к нему. А юноша, тем временем, быстро шёл на поправку. Ещё пару дней приступы продолжались, затем они стали происходить всё реже, и вот, наконец, наш новый друг твёрдо встал на ноги и сказал:

— Ну вот, теперь я, кажется, полностью здоров и готов приступить к изучению дхармы по-настоящему!

И вот он весь стоял перед нами — нескладный мальчик с щуплыми руками, длинной шеей и большой головой с выделяющимися лобными долями. Он являл собой слишком явное превосходство интеллекта над инстинктами, которыми всё ещё жило большинство людей. Поэтому он и не смог жить как обычный человек и оказался в городе духовных инвалидов. Но сейчас надежда, подаренная Даримой, желание выздороветь и вылечить весь мир оказались в нём столь сильны, что Текано уже превозмог свой недуг.

Собственно, брать ли его с собой, мы с Даримой даже не обсуждали. Лишь в самом начале, когда приступы «пружинности» ещё повторялись, у нас состоялся небольшой разговор.

— Давай позовём его с собой, — предложила Дарима.

— Мне тоже хотелось бы. Но это — ответственный шаг, — ответил я неуверенно. — Если болезнь вернётся, не станет ли ему ещё хуже?

— Все мы на одной и той же узкой дорожке. У нас с тобой тоже рано или поздно может возникнуть подобная болезнь, если… У всех нас только один путь — увидеть свет.

И вот, наконец, через полтора месяца после знакомства с Механическим Городом №227, мы втроём покидали сиё скопище смутного недоразумения.

— Я слышал, — сказал Текано, вглядываясь в иллюминаторы, — что где-то в тайге обитает счастливая коммуна людей, ушедших из городов и порвавших с цивилизацией. Живущих натуральным хозяйством и охотой — в точности как люди прошлых эпох. Они не развращены, не опустошены всем этим призрачным многообразием однотипного, оказавшимся на деле лишь великолепной бутафорией, трёхмерной пустышкой. Раньше я думал — как же они не понимают, что всё бесполезно? Что через несколько десятилетий их жизнь закончится и перед лицом вечности все их труды всё одно ничтожны? А теперь думаю — как хорошо было бы уединиться так и изучать дхарму.

— Я тоже слышала про это поселение, — улыбнулась Дарима. — И я даже знаю людей, которые отправлялись искать его. Но все они возвращались с пустыми руками, разочарованные. Так что большая вероятность, что этот город — просто легенда. Но ты можешь уехать в любую точку мира и изучать дхарму даже в гордом одиночестве.

— Ты моя учительница, — Текано прижался к Дариме и положил ей голову на плечо. — И Минжур мой друг. Куда же я без вас поеду?

Вимана продолжала набирать высоту. Очертания Механического города истончались, неспешно уплывая за пределы видимости. Беззаботное, полудетское личико Текано теперь было совершенно умиротворённо, он спал. И я подумал — это ведь несложная арифметика: если каждый 10000-й житель Земли найдёт путь увезти отсюда хотя бы одного человека, дать ему шанс на новую жизнь? Для этого нужен всего один из десяти тысяч, имеющий силы и способности сделать это. Так Механические города бы опустели. Но всё это, понятно, мечты. То, что удалось Дариме, видимо, исключение, лишь подтверждающее правило.

Но долго любоваться идиллической картиной и вынашивать текановские планы совершенствования мира мне не удалось. Тревожно запиликала связь, и взволнованный, хриплый голос Гелугвия наполнил рубку:

— Ящер! Он появился, — быстро проговорил он. — Давайте ходу, вы нужны тут!

Мезозойский Ящер расправляет перепонки

Когда мы вошли, он был уже там. Высокий темноволосый мужчина, которого мы мельком видели на экранах кристалловизоров в тот памятный день, когда всё изменилось. Ящер. Это был он, собственной персоной. Да, он сам явился в институт и сейчас находился прямо в нашей рабочей комнате, сидя на стуле в центре зала. Впрочем, мы были предупреждены.

На звук наших шагов Ящер обернулся, и я впервые встретился с ним взглядом.

— Вы, верно, Минжур и Дарима? — спросил он. — Здравствуйте.

Текано, который попросился с нами, Ящер едва заметил, слегка кивнув ему.

— Да, — ответили мы с Даримой одновременно.

— А ты, похоже, тот самый Ящер, — добавила Дарима, стараясь не сильно интонировать.

— Да, так меня прозвали в этих стенах… Мы вас ждали, чтобы начать.

Я вопросительно посмотрел на окружающих. Что тут ещё можно начинать? Штольм поспешил объясниться:

— Ящер сообщил, что собирается навестить нас, и мы поспешили позвать отсутствующих сотрудников, чтобы все были в сборе.

— Итак, — взял слово Гелугвий, — все уже поняли, что это Ящер. А Ящеру представили каждого из нас. Можем приступать к делу.

Все смотрели на незваного гостя. Лицо его с выдающимися скулами и чёрными усиками над упрямой складкой тонких губ сейчас являло собой выражение напряжённого ожидания.

— Меня зовут… — начал он и осёкся. — В прошлом у меня было имя, данное мне при рождении, но после известных событий оно потеряло всякое значение, и я хочу навсегда забыть о нём. Теперь меня зовут Ящер. И мне вполне нравится, как меня прозвали ваши корифеи, — тут Ящер слегка кивнул Штольму и Гелугвию, которые, впрочем, внешне никак не прореагировали на эти слова.

— Я даже не знаю толком, с чего бы начать. У нас ведь явно много вопросов друг к другу. Особенно, я думаю, у вас ко мне. Но объясниться нам необходимо. Давайте, сначала я выскажу свои соображения насчёт города и Эксперимента в целом, и в этом контексте постараюсь объяснить и свой поступок. А вы, уж конечно, изложите мне в процессе общения всё, что сочтёте нужным. А после этого пусть меня подробно допросят кристалловизоры.

При упоминании «допроса» мы несколько стушевались. Да, Ящер проник под Колпак, он фактически сорвал нам весь Эксперимент. Но допрашивать его с помощью «честных машинок», это уже, извините, та же «святая инквизиция», разве что сильно пропитанная гуманностью 32-го века, но сути своей от этого не растерявшая. Как я уже рассказывал, доискиваться правды с помощью кристалловизоров перестали уже вскоре после их изобретения…

— Я настаиваю, — твёрдо сказал Ящер, видя наше замешательство. — Это не оставит тёмных пятен в моей истории.

— Да мы, в общем-то, и не сомневаемся, что твои действия мотивированы высокими целями, иначе бы ты и не пришёл сегодня, — сказал Штольм. — Вот только способы достижения этих целей ты избрал… ммм… несколько странные. Ну да ладно, ждём твоего рассказа. А после, если желаешь, дадим слово и «честным машинкам».

Ящер медленно, одного за другим, осмотрел собравшихся. Было видно, что ему приготовились внимать умные, серьёзные люди. И он заговорил:

— Верно сказано про цели. Однако, разрушение — отнюдь не мой излюбленный способ их достижения, как может сперва показаться. Да, я знаю, что меня даже сравнивают в этом с прошлым подобным возмутителем спокойствия, пытавшимся вмешаться в судьбы мира. Но я не чувствую с ним никакой связи. Он только разрушал, ничего не предлагая взамен. Я же пришёл строить новый мир, мир мечты и процветания.

— Где-то я это уже слышала[20], — негромко проговорила Дарима.

Ящер пока не придал значения этому комментарию и продолжил:

— Помните, тот ведь тоже хотел улучшить мир? Он решил, что для этого нужно остановить прогресс и уничтожить всё, что, по его мнению, уводит человечество ещё дальше от «золотого века». И я хочу привнести в мир свежую струю, но зачем топтать не глядя? Да, я сорвал вам эксперимент, но взамен я обязуюсь организовать на месте нынешнего поселения город, который будет жить исключительно ручным трудом.

Лица слушавших в этот момент претерпели серию незначительных мимических движений, кто-то тяжко вздохнул. Но Ящер пока не останавливался.

— Я считаю, — убеждённо говорил он, — что даже в случае достижения вами 99 единиц кармопроцента что-то изменилось бы лишь в ваших собственных жизнях. И сказать вам, что? Вы бы просто стали искать себе новое занятие. Чтобы не помереть со скуки. Поверьте, ни один человек не станет жить, опираясь лишь на сухой расчёт и пусть даже неопровержимое доказательство существования причинно-следственной связи, — если только он не пришёл к этому доказательству исключительно на основе личного эмпирического опыта.

Чего вы ожидали в случае «победы науки»? Что половина человечества тут же бросится безудержно ликовать, или, паче чаяния, «пружинная эпидемия» мгновенно закончится? Вам не изменить человека одним лишь обоснованием того, что любое действие имеет как предопределяющую его причину, так и само является причиной, определяющей дальнейшие действия. Вдохните в него радость, дайте ему стоящее дело, покажите ему пути для развития и совершенствования! Вот тогда, может быть…

Ящер осёкся, шумно вздохнув. Пришла пора и нам вступить в разговор.

— Выходит, всё это ты сможешь предложить людям в новом городе? — подался вперёд Гелугвий. — Полагаешь, большая часть человечества при первой же возможности бросит «волшебные машинки», чтобы увязнуть в тяжелом рутинном труде, выращивая себе пропитание на огороде? И кто же кроме тебя будет трудиться на грядках?

— Я буду трудиться! — подал тут голос Текано, и Ящер впервые с удивлением отметил присутствие в комнате светленького мальчика, которого он раньше едва ли удостоил взглядом, полагая, что это ребенок одного из сотрудников, приглашённый на интересное представление.

Теперь Ящер, конечно, обратил самое пристальное внимание на юношу.

— Прости, а кто ты? — спросил он удивлённо. — Сын кого-то из присутствующих?

— Можно и так сказать, — ответил Текано, польщённый вниманием Ящера. — Минжур с Даримой нашли меня в Механическом Городе №227, оделили надеждой, и я возродился. Но, может, обо всём этом после?

— Да, обязательно поговорим, — продолжил Ящер, скрывая радость. — Ну вот, Гелугвий, за примером далеко ходить не надо. Мы наплодили Механических Городов, и численность их перманентно растёт. Ни для кого не секрет, что появляться они стали вскорости после свалившихся на наши головы «волшебных машинок». Так что же это, позвольте на минуточку, технический прогресс нашей цивилизации неуклонно ведёт к закату её жизнедеятельности и дальнейшему вымиранию человеческого вида?

— Ведут не сами «машинки», а неготовность человека развиваться и работать над собой, — отвлечённо бросила Дарима, привычно смотря в окно.

— О, да! — подхватил Ящер. — И, таким образом, безобидная поначалу «волшебная машинка» превращается из нашего помощника в нашего грозного властелина.

— Хм, как и предсказывал Сумеречный… — проговорил Штольм, и, поймав на себе недоумённые взгляды, поспешил добавить: — Но об этом чуть позже. А пока что скажи нам, пожалуйста, Ящер, вот что. Твои устремления улучшить мир нам понятны, да и вряд ли сейчас кто-то будет желать обратное. Но что ж ты начал с разрушения чужого, а не с создания своего, принципиально нового, альтернативного имеющемуся? Почему выбрал такие радикальные методы? Места что ли мало на земле? Можно же было построить город хоть рядом с нашим поселением, но вне Колпака. И никому бы не помешал…

— Всё так, и вы со своей стороны, понятное дело, правы, — ответил Ящер. — Но дело ещё в том, что под Колпаком собрались сознательные люди, готовые отдать жизни во имя преобразования мира. Вот только вы направили их, уж извините, на заранее тупиковый путь… и ничего не ведающих детей туда же затянули…

— Я согласен, — сказал я, — что не уведомить детей об истинном положении дел во имя Эксперимента — моральная задачка высшей категории сложности, попахивающая не очень свежо. Я и сам, чего теперь скрывать, недавно порывался немедленно прекратить Эксперимент… Но скажи-ка нам, Ящер, почему ты так уверен, что лучше всех знаешь, что делать? И даже как распорядиться имеющимися людскими ресурсами? Почему запросто позволяешь себе перечёркнуть труды пяти десятков лет?

— Да почему же сразу перечеркнуть? — попытался парировать Ящер. — Я обещаю взяться за создание нового города. К нам потянутся люди, задыхающиеся в духовной пустоте современного мира. Кстати, Эксперимент ведь можно продолжать и «без отрыва от производства». Представляете, сколько новой кармы там появится?!

Тут, несмотря на серьёзность ситуации, все кроме Текано засмеялись.

— А что вы смеётесь? — немного опешил Ящер. — Да, может, я не очень понимаю, что такое карма. Но я прочитал значение этого слова. Карма — это действие, это движение. Так что новый город ещё принесёт вам, учёным, много материала для изучения!

— Ну что вы, ну сами подумайте, — продолжил Ящер. — Я ведь организую для вас нечто гораздо более привлекательное, чем возможность проводить исследования в искусственной, замкнутой среде, куда даже птицы не залетают! Я усовершенствую идею мира под Колпаком Неймара! Это будет и новый экспериментальный город и новая площадка для изучения одновременно! Никто из поселян ведь, думаю, не откажется помочь учёным, тем более что тут всего-то требуется быть естественным…

— Быть естественным? — перебил Гелугвий. — Ты полагаешь, всё человечество в едином порыве возрадуется возможности просто так отбросить полторы-две тысячи лет собственного развития? А от электричества ты тоже намерен отказаться? И от колеса? И снова станешь рыть землянки как наши далёкие предки?

— Мировая история говорит, — добавил Штольм к словам коллеги, — что пути назад нет. Ты что же, хочешь отказом от «машинок желаний» снова загнать всех на деревья?

— Это как раз сами «машинки желаний» загоняют людей в Механические Города! — торжественно произнёс Ящер.

Гелугвий пожал плечами, а Штольм уныло уставился на собеседника.

— Ну а ты можешь хотя бы в общих чертах сказать, что там будет? — спросил последний. — Про ручной труд мы уже поняли.

— Это будет тот же город, только поле Колпака мы отключим, чтобы туда мог попасть любой желающий. И не через туннели, как я… А изучать карму на искусственном островке жизни — по-моему, это нелепость. У нас есть единый мир, и от каждой частицы зависят все остальные частицы. Поэтому даже далёкому от проблем кармоведения человеку ясно, что если изучать — то всё сразу.

Бывалого Штольма не так просто было пронять какими-либо словами.

— Ну, если хочешь, — протянул он, — могу тебе сообщить, что подобные планы, естественно, были. Но даже для расширения наших задач хотя бы на один небольшой город требуются небывалые мощности. И не то чтобы их нельзя было получить, но в таких масштабах на сомнительные задачи материю и энергию на земле ещё никто не тратил. А вот если бы мы получили те 90%, то, несомненно, смогли бы перейти на следующий уровень…

— Понимаю, — ответил Ящер. — Но этого уровня вы бы достигли лет через триста. А у нас есть шанс изменить мир прямо сегодня, подарить счастье хотя бы небольшой группе людей. Не уныло-гипотетическое, рассчитанное умными вычислителями, а вполне земное, человеческое, достижимое. У нас ведь с вами схожие цели, но разные методы. Пока люди в новом поселении будут осваивать забытые ремёсла и искусства, вы, тем временем, сможете просчитать всё заново, и Институту Счастья, может статься, перепадёт лакомый кусочек. Неужели вам не дадут новые мощности? Совет Земли это точно поддержит!

— Да мощности, в конце концов, можно увеличить хоть в десять раз, — пробурчал Штольм. — А вот новые алгоритмы для вычислителей создаются людьми, и вовсе не за пять минут.

Тут как в сказке раздвинулась входная дверь, и глубокий, приятный, немного суховатый с горчинкой женский голос произнёс:

— Совершенно верно, не за пять минут. Я уже тридцать лет над ними работаю!

Ящер, сидевший лицом к входу, первым увидел немолодую уже женщину в плотно облегающем строгом костюме и с пышной причёской. Затем обернулись и все остальные. Штольм тут же изменился в лице.

— Лингамена! — прокричал он таким голосом, будто сам не верил своим глазам.

— Моё почтение! Простите, не успела к началу заседания. Надеюсь, сильно вам не помешаю. Для тех, кто со мной не знаком: я — Лингамена Эклектида, работала тут раньше. И Штольм меня, похоже, помнит. Прошу вас, продолжайте.

Ящер не знал вновь прибывшую, и поздоровавшись, вскоре продолжил:

— Насколько я понял из слов Лингамены, ничего страшного для Института, в целом, и не случилось. Наоборот, появляется новое поле деятельности. А я, в свою очередь, никуда не исчезну и уж точно больше ничего не испорчу. Я влез во всё это, и даже не зная законов кармы, чувствую, что должен теперь до самого конца следовать своей цели. И, может даже, не только в этой жизни, хотя я до конца не понимаю, верю ли я в это или нет. Но я верю в то, что хоть чуть-чуть, но смогу изменить мир.

— Ну ладно, — резюмировал Штольм, — допустим. — Но ещё остаётся не очень приятная задачка сообщить поселенцам… новости.

— Найдётся ли герольд, что протрубит осады окончанье? — продекламировал я, быть может, не совсем уместно.

— Ну так наш герольд там уже бывал, — нашёлся Штольм, — и натрубил уже вполне себе, так что, вероятно, и остальным сообщить его не затруднит. Я лично вообще туда не пойду.

— А я пойду! — живо произнёс Гелугвий. — С помощью Ящера мы невольно заглянули вовнутрь, и теперь пути назад нет. Да и не велика потеря. Учёный сам должен участвовать в эксперименте и с той, и с другой стороны. И как подопытный кролик, и как кроликовод. Это будет по-честному.

— Ты что, родной? — округлил глаза Штольм. — Поселишься там, и будешь сюда на чаёк заскакивать, себя со стороны изучать? Это же крах всех основ кармоведения!

— Ну уж наверно не всех! — возразила Штольму Лингамена. — Я тоже не с пустыми руками сюда пожаловала, и в курсе всех последних событий.

Штольм потерянно воззрился на нежданно свалившуюся подмогу.

— Мы начнём всё сначала, — сказал Гелугвий уверенно. — Теперь уж иного не дано. Я не поддерживаю методы Ящера. Просто подхожу к случившемуся критически.

— Подождите, подождите, — сказал Штольм, устало протирая рукой глаза, — ну и денёк! Я ещё не сообщил вам про послание Сумеречного. Оно расшифровано!

В зале воцарилась тишина. И лишь Дарима прошептала одними губами:

— Это красный ветер…

Но никто не услышал её. Все мы разом повернулись к Штольму. Из присутствующих о послании не слышал, наверно, только Текано.

— Сейчас, думаю, пора прочитать его вслух для всех, — сказал Штольм. — И лучше всего это сделать Ящеру, как наиболее близкому по духу автору послания.

Ящер кивнул в знак согласия.

— Итак, сначала небольшой экскурс в историю, — продолжил Штольм. — В 2692-м году, во время активного строительства первых заводов кристалловизоров, в Совете Земли возник вдруг некто, отчаянно призывавший отказаться от этих «пагубных» экранов. Он провозглашал, что для человечества это шаг к обрыву. Его выступление в Совете вызвало лишь улыбки, и он, совершенно убитый горем, исчез из поля зрения. Через некоторое время мощными взрывами был полностью разрушен первый строящийся завод по производству «рупоров правды», а вскоре от попадания молнии погиб и сам скрывавшийся в джунглях Амазонки зачинщик сопротивления прогрессу. Его мотивы остались до конца не выясненными — а может, просто не понятыми людьми того времени. Бунтаря уже после его смерти прозвали Сумеречный Варвар — за его попытку оставить мир в первобытной тьме. — Штольм шумно потянул носом воздух и немного помолчал. — Так бы всё и забылось, но вскоре в одной из лабораторий Совета обнаружили записку Варвара и прилагающийся файл для вычислителей, который предлагалось расшифровать с помощью современных машин. Варвар писал о том, что оставил некое провидение того, что будет с человечеством через 450—500 лет, и, по его расчётам прочитать это люди смогут как раз примерно через указанное время. Что ж… расчёт его оказался довольно точным — с тех пор прошло 428 лет! Ящер! — позвал Штольм нашего «дорогого гостя», — ты готов зачитать для всех этот исторический документ?

— Готов!

— Проходи вон за ту машину, за стол. Текст на экране.

Ящер проследовал к столу и не спеша начал чтение.

Здравствуй, человек четвёртого тысячелетия! Так уж вышло, что я тебя знаю, а ты меня — нет. Для тебя я останусь безымянным проводником свободы совести из прошлой эпохи, о которой при желании ты можешь узнать всё в подробностях. А хочешь, я скажу тебе правду о твоём веке? Да, из 2692-го года я сообщу тебе то, что замалчивают в вашем 3092-м или даже 3192-м!

Скажи мне, друг, ведь в ваше время всё так же пускают и приглашают в свой дом любого? Всё так же улыбаются и оказывают посильную помощь первому встречному? Без сомнения, и ты при случае поступаешь так же — и это я ни в коем случае не хочу у вас отнять. Но не задумывался ли ты, чем на самом деле может современный человек помочь своему двуногому брату? Не потому ли так легко даются все эти широкие, красивые жесты, что от помогающего, по сути, ничего кроме улыбки и не требуется?! За тебя всё сделает очередной свежеиспечённый робот, а ты лишь соберёшь формальные благодарности. Кто-то заболел — робот! Хочется есть — робот! Нужно куда-то — зови виману! Человеческая функция во всех этих делах нивелирована до простого нажатия кнопки или подачи голосовой команды; ну, максимум, до открытия дверцы той же виманы перед гостем. Да что там мелочиться! Скоро вы обязательно изобретёте что-нибудь ещё более хитроумно-техническое — только бы ничего не делать самим, не напрягаться, не нести ответственность за что-либо. Ну а если от другого представителя вашего вида требуется простое общение — зовите его скорее, он с радостью окажет вам эту маленькую услугу! Зовите, но не ждите особых откровений — под дружелюбным забралом современности давно таится скупая личина равнодушия. Поболтать ни о чём — это всегда пожалуйста, ведь современному индивиду главное развлечься. Но если вы не понимаете, зачем вращаются вселенные, для чего зажигаются солнца и растёт трава, не вздумайте теребить этими вопросами вашего гостя: он непременно состроит кислое и недоумённое лицо, намекая на то, что вы переходите грани приличия. В конце концов, если вы прямо спросите гостя — «зачем жить?» — он всеми силами будут уклоняться от ответа, ведь участвовать в чужих делах своими советами считается крайне зазорным! Ну что, нетрудно узнать в этом описании себя и своих знакомых?..

А апофеозом всей этой натянутой улыбки благоденствия явились «мониторы правды». Вы окончательно превратились в общество бесчувственных позёров, обслуживаемое армией всемогущих роботов. Поначалу я пытался кричать. Затем я силился уничтожить ваши кристаллические концлагеря, раскалёнными клещами которых вы предполагали выпытывать правду. Запомните, давление на человека никогда не сделает его лучше! О, горе вам, дожившим и живущим в четвертом тысячелетии! Но что мог сделать я, ничтожный? Как мог в одиночку остановить я ваш раскрутившийся маховик рационализации всего сущего? Теперь провижу я, как захлёбывается и тонет иллюзорная радость вступления в «золотой век земли»! Как наяву встают передо мной железные колоссы технократических городов, в которых теряется уже не только сам человек, но рассыпается в прах даже самая его сущность. Я вижу миллионы несчастных лиц, обуреваемых жаждой жизни и веры. Я как перед собой наблюдаю людей, чьи движения и волю к жизни поддерживают машины, ибо многие в ваше время утратят способность к движению умственному, а с ним и физическому.

Куда, куда же идёшь ты, человечество? Зачем ищешь ты погибель свою в омертвелой отчуждённости умных машин? Прекрасный цветок, некогда поднявшийся из вселенской колыбели начал, увядает ныне в раскалённой, безводной пустыне куцего бытия. Вы сеяли процветание, а пожали забвение собственного предназначения! Но верую, верую я, что придёт Спаситель, который избавит мир от ереси заблуждений, и возродится моё человечество!

— Ну что, кармоведы? — оторвался, наконец, Ящер от текста. — Вы действительно думаете, что это я был? Слишком уж поэтичен этот Сумеречный Варвар. Чего тут вирши-то сочинять? К сожалению, на деле всё куда прозаичнее.

— Такое ощущение, — задумчиво сказал Гелугвий, — что автор заведомо однобоко описывает наше время, ему как будто специально хочется всё очернить. Как обиду большую на мир затаил…

— А я не верю Варвару этому, всё это ложь! — воскликнул Текано. — И в описаниях этих не узнаю я ни себя, ни тех, кого знаю. Не может быть, чтобы все люди были такими! Я сам бороздил неспокойные воды новых идей мироустройства, и в итоге эти мечты привели меня в Механический Город. И если бы не искреннее участие Даримы в моей судьбе, я прозябал бы там до самой смерти! И одной улыбкой меня было явно не спасти. Даже если это улыбка Даримы, — и Текано с благодарностью и некоторым смущением от своего красноречия посмотрел на свою учительницу.

— Верно, никому не хотелось бы узнать себя в этом описании, — задумчиво проговорила Лингамена. — Но, надо сказать, у этого парня был большой потенциал, правда, направил он его исключительно на разрушение. А занялся бы, к примеру, наукой, глядишь, и что-то ценное человечеству бы дал.

— Да, фальшь в мире присутствует, но не в таких количествах, как мерещилось этому социопату, с которым я после прочтения сего трактата тем более не чувствую никакой связи, — резюмировал Ящер. — Ну а теперь я готов добровольно отдать себя на рассмотрение… как это там… «мониторам правды из кристаллического концлагеря»!

Штольм поднялся с кресла.

— Ну что ж, — сказал он, — мы ни разу этого не делали здесь. Но раз уж решено… Давайте пройдём в другой зал, там удобнее.

Вскоре мы оказались в помещении с большим экраном в стене. На полу были навалены мягкие маты, и Штольм пригласил всех рассаживаться. Ящеру он предложил занять место близ экрана, а задавать наводящие вопросы машине попросил Дариму.

— Ответ кристалловизоров мы увидим на экране. Все готовы? Тогда начинаем.

На миг стало очень тихо, и сердца присутствующих беспокойно затыкались в виски. Затем послышался шорох клавиш. Пока Дарима просила кристалловизоры рассказать о жизни Ящера, меня посетила мысль, что на самом деле я никогда по-настоящему и не видел, как эти машины работают с человеком при живом контакте с наводящими вопросами. Когда я был маленьким, мне однажды это объясняли и показывали, но ситуация там была совсем другая. В моём присутствии мама попросила наш домашний кристалловизор подтвердить, что не прятала от меня мои любимые шоколадные конфетки. Она подошла к экранам и встала около них, театрально раскинув руки и закрыв глаза, а я превратился в напряжённое ожидание. Через секунду на мониторах появился текст в обрамлении зелёной рамки: «Мама не прячет от Минжура конфеты. Завтра их сотворит машина желаний». Так, чтобы не перекармливать меня сладким, маме приходилось хитрить, выдавая обычный автомат по производству всего за вычислитель, контролирующий количество конфет, отпускаемых им маленькому шалунишке! Помню, как впервые увидел на картинке первые модели машин желаний с большим ящиком сбоку и подумал, как было хорошо в те времена — ящик можно было взломать и достать оттуда целый мешок конфет, пока родители не видят. Откуда же брала конфеты наша «машинка», мне было неведомо… Воспоминания нахлынули, и, погрузившись в них, я не заметил, как на экране полился неспешный рассказ о жизни Ящера. Вот он в моём пересказе:

Уже по юным годам Ящера чётко прослеживалось влияние некой Силы, природу которой, не будучи способными заглянуть ещё дальше, преобразователи сигналов кристалловизоров определили как «врождённая». Эта Сила толкала его совершать поступки не совсем понятные с точки зрения большинства, гнала прочь от обыденности, тянула к извечным вопросам и самокопанию. Сначала она отвлекла Ящера от изучения начал роботехники, которыми тот, возмечтав стать специалистом в этой области, увлёкся было в 12 лет. Ящер, делавший успехи в изучении принципов машиностроения, в один прекрасный день заявил родителям, что перестал понимать, почему за людей вдруг всё стали делать роботы и машины желаний. «Люди что, все скопом потеряли способность обед себе готовить? У них что, руки и ноги перестали расти?» — спрашивал он старших. Но ничего вразумительнее «это прогресс, сынок!» он в ответ не услышал. В конце концов, отец предложил попытать счастья у историков роботостроения, но по прошествии всего пары месяцев Ящера такие частности уже мало занимали. Он жаждал глобального проникновения в суть разверзшихся перед ним вопросов. Сила направила его любознательность на доскональное изучение последней четверти второго тысячелетия, когда один исторический пласт с нарастающей скоростью сменял другой. И вот там-то, в дымных веках научно-технической революции, Ящер и усмотрел своим чутким внутренним взором главную опасность для человека, ставшую незримым спутником последнего на протяжении всей его дальнейшей истории. С той поры ни родители, ни кто-либо другой уже не были советчиками для быстроразвивающейся личности юноши. Ему 18, и с высоты глядит он на приевшуюся фантасмагорию техногенной цивилизации. Да, ему уже 18, и он, подававший надежды, так и не стал ни инженером роботехники, ни исследователем дальних миров. Казалось, теперь для дальнейшего движения вперёд ему чего-то здорово не хватало, и даже Сила на время перестала назойливо напоминать о своём постоянном присутствии. Ящер будто затаился перед своим первым дальним полётом. В эти годы он отчётливо начал чувствовать ответственность за весь мир — странная, не оформившаяся тень чувства, которой, однако, полностью были лишены многие его сверстники. Ящер осознавал лишь, что рождён, чтобы произвести некие действия, изменить привычный порядок — пусть даже лишь в своём окружении. Он был твёрдо убеждён, что жизнь его должна быть и будет посвящена делу изменения мира. Но как и с чего начинать, где найти точку для приложения своих сил — он понятия не имел. Вокруг царил безупречный, идеально отлаженный порядок поддерживаемого машинами мира людей.

И тут рукою ли Силы, вследствие ли каких-то других необъяснимых причин, но вскоре недостающие элементы мозаики окончательно сложились в своей грандиозной, уникальной последовательности, и на горизонте событий появился человек, указавший Ящеру дальнейший путь. Этот немолодой уже мыслитель по имени Яридомон в деталях видел новый рассвет человечества, он до мелочей продумал путь, который должен привести род людей к новому золотому веку. Долго трудился Яридомон над описанием своих идей, пытаясь составить из них связный литературный конспект. Познакомившись с Ящером, он стал часто делиться с ним своими идеями, всё больше времени посвящая восторженным рассказам о светлом будущем человечества, и всё меньше уделяя работе над книгой. Мыслитель был человеком вспыльчивым, восторженным, легко меняющим настроение. Заплутав в вечных сомнениях и душевной слабости, он так и не смог довести своё дело до конца и, тем более, увидеть воплощение своих помыслов в реальной жизни…

— А что с ним случилось? — прервал тишину Текано, уловивший в партитуре жизни Яридомона знакомые мотивы. — Неужели тоже угодил в Механический Город?

— Он умер, так и не завершив свой труд, — ответил Ящер тоже вслух. — И умер он не от старости, но прошу вас, не задавайте этот вопрос ни мне, ни машинам, к нашему делу это всё равно не имеет отношения… Если вы не против, дальше я расскажу всё своими словами, а экраны подтвердят. Так будет убедительнее.

К слову, во время проектирования первых кристалловизоров ещё не было доподлинно известно, оценивают ли кристаллы текущую через них информацию сквозь призму моральных установок их общества, или только механически различают фальшь. В связи с первостепенной важностью этого вопроса были поставлены интересные опыты в попытках запутать кристаллы в столкновении полярных морально-этических систем и воздействовать тем самым на чаши весов их оценочного блока, заставив кристалловизор сменить выдаваемый контрольный цвет на противоположный по значению. Тогда же было окончательно выявлено, что эти экраны не имеют «встроенной Фемиды», и что бы они через себя ни пропускали, оцениваться будет лишь степень искренности и правдивости исследуемого. Вот такие часовые у Дворца Правды.

— Внезапно я остался один, без своего наставника, — продолжал, тем временем, Ящер. — Незаконченные записки Яридомона мне достать не удалось — они ушли вместе с их создателем, который не показывал свой незаконченный труд ни мне, ни кому-либо другому. Но многое я впитал из его устных рассказов, из его восторженных описаний будущего земли. Будущего, в котором люди вернутся к ручному труду и познанию мира, и именно понимание своего места и роли во вселенной и будет в первую очередь делать их счастливыми…

Внезапный уход Яридомона был для меня тяжёлым ударом. Ведь он был мне не только учителем и товарищем, он фактически заменял мне отца. Я пережил несколько тяжёлых зимних месяцев, когда на душе было так серо, что в течение дня казалось, что солнце не поднимается из своей небесной обители и не обходит свои владения. За эти месяцы переживаний я здорово повзрослел и огрубел, протёрся своей нежной кожей о шероховатую реальность бытия, которую раньше таковой по наивности не воспринимал. Из этого испытания огнём я вышел намного сильнее, чем был, когда внимал красочным речам своего учителя. Но главное, что я вынес — мне больше не нужно ждать. Продолжать рисовать радужные картины и рассуждать можно до следующей жизни, а я решил действовать, решил рушить этот ужасающий Вавилон, в котором оказался! На примере учителя я понял: сейчас или… или я всю жизнь так и буду мусолить «вечные истины», выстраивать новые концепции, и всё это рано или поздно разрастётся в мой собственный город омертвелой инерции внутри меня…

— Рушить. Ну да, — негромко заметил Штольм. — Значит, отчаяние толкнуло тебя на этот шаг…

— Я иносказательно говорю. Рушить здесь — это прекращать болтать и приступать к делу. К этому меня, возможно, привела Сила, — продолжил Ящер. — Хотя учитель не одобрил бы мои методы, это точно. Он всё хотел для всех разжевать, по полочкам разложить, чтобы донести в максимально внятной и понятной форме до каждого жителя земли. Он всё думал, что его идеи будут потихоньку впитываться и разрастаться, расходиться концентрическими волнами как от брошенного в пруд камня и так находить отклик во всё большем количестве сердец. Он надеялся пробудить это погрязшее в тотальном потреблении общество с помощью книг и лекций. Но его главное отличие от меня в том, что он всю жизнь только хотел, думал, собирался, собирался собраться, но в итоге ничего не изменил, даже не завершил своё описание нового мира. Нет, я не отрицаю силу книги как таковой. Были книги, которые меняли мир. Но они, я считаю, приходили точно в своё время и в определённом месте, куда вела их, разумеется, та же Сила. Все эти книги человечество знает и любит до сих пор. Но кто скажет, сколько было других сильных, искренних, ничем не уступающих этим провозвестникам нового книг — но все они потонули в безвестности, как и их авторы? Выходит, без вмешательства Силы любая книга — это всего лишь большая куча букв?

Впрочем, это лирика, которую я на тот момент полностью отбросил в сторону. Человек, громыхающий повсюду революционными идеями, но сам при этом остающийся кабинетным учёным, не способным изменить даже свою собственную жизнь — обречён. Так, не имея, быть может, солидной теоретической базы, я пошёл напролом. И когда я узнал о вашем институте и эксперименте под Колпаком, я снова увидел свой неизменный дом в поле под восходящим солнцем. И полыхнуло — вот оно!

— Какой дом? — послышалось сразу несколько голосов.

— Дело в том, — отвечал Ящер, — что когда-то ещё до смерти учителя в важные и ответственные моменты у меня стал возникать перед глазами образ бревенчатого дома, стоящего в чистом поле. Не знаю, откуда это взялось. Но я его не выдумывал, не представлял — он просто появился. Я всегда отмечаю на нём резные ставни и околицу вокруг. И я знаю, что всё это не «машинное», а сделано с любовью руками мастеров, возродивших забытое искусство. И когда я отвлекался от выбранного пути, видение дома обязательно посещало меня и влекло обратно как свет, как символ девственной чистоты, к которой надо стремиться.

После этих слов Ящер с минуту молчал, и все ждали завершения рассказа.

— И когда я увидел дом там, под Колпаком, — наконец заговорил он, показывая на экран, — то понял, что не ошибся, что именно туда настойчиво вела меня Сила все эти годы.

Здесь стало ясно, что рассказ Ящера окончен, и на сей раз никто не стал ничего комментировать. Дарима поднялась, поблагодарила всех за участие и отключила экраны.

— Ну что же, — сказала она, — после многотрудных часов работы пора бы и честь знать. То есть, я хотела сказать — разъесть дружественный обед… Ящер, скажи нам на милость, ты «машинную» пищу-то ещё вкушаешь? А то без этого тут, чего доброго, с голоду ещё уморишься, мы, знаешь ли, свою петрушку в ИКИППСе пока не выращиваем!

Тут послышались смешки и одобрительные возгласы. Ящер понял, что над ним шутят по-доброму и решил принять предложение.

— Ребятки, кто помоложе! — послышался как бы между делом голос Лингамены, — не забудьте сходить в Запретную Комнату и нажать там эту страшную Кнопку. Завтра бы уже хорошо — если никто не против, конечно, — наведаться под Колпак. А сейчас пора мыть руки перед едой!

Кнопку тут же вызвался нажать я и тихо ретировался. О, нет, я не забыл её манящие очертания — она по-прежнему привлекала меня. Но как быстро, однако, всё изменилось. Если бы я нажал её в тот раз, то уподобился бы Ящеру и сорвал Эксперимент, а теперь мы нажимаем её попросту потому что другого уже не дано.

И вот она — Запретная Комната. Я снова на пороге под мерцающим фиолетовым сигналом, издали смотрю на Кнопку. Но на этот раз я почти спокоен — слишком уж много различных событий навалилось на нас за последнее время — а люди, говорят, даже к войне привыкали. И всё же, должен признаться, сердце моё всё равно постукивало сильнее обычного. Я направился к прозрачной дверце и быстро открыл её. Предо мной предстала прекрасная нагота нашей Красной Красавицы. Один импульс, и ладонь неспешно обтекла её выпуклые прелести. Никакой дрожи. Бум. Легендарная чаровница утопла в синем бархате приборной панели. Тройное протяжное «пи-пи-пи» огласило комнату. Знакомая нота. Наверно, «ля». Ну вот, теперь осталось сообщить поселенцам о завтрашнем визите, но на это уж нет моральных сил. Пусть «Эклида» скажет за меня всё необходимое. Эклида — наш электронный диктор. У неё лучше получится. Она-то со стыда не сгорит.

— Эклида, будь добра, — попросил я помощницу, — сообщи внутренним, что наша делегация пожалует к ним завтра после девяти утра. А поле будет отключено ровно в 10.

Я вышел даже не став слушать, как наша бессменная подруга выполняет моё поручение. Всё, теперь поселенцы в курсе происходящего.

Немого побыв на «официальном» ужине, мы с Даримой поспешили домой, чтобы успеть отдохнуть перед трудным днём. Дари почти сразу ушла спать, а я решил чуть-чуть побыть в одиночестве, чтобы спокойно переварить сегодняшние впечатления. Но ощущения, как и почти во все последние дни работы в институте, навалились все разом, и я совершенно потерял надежду разложить их по полочкам. Я бесцельно бродил из угла в угол, присаживался, снова вскакивал, бормотал обрывки фраз, сказанных Ящером. Затем я затих, вспоминая детали его жизни и странную, недосказанную историю про мыслителя Яридомона. Наконец, мне удалось отвлечься от этого нескончаемого дня, и я попытался представить себе завтрашний визит под Колпак. В голове лихо заворочались где-то подсмотренные сцены: торжественная встреча теплохода на берегу; люди машут прибывающему на вокзал дымящему поезду; а вот прилюдная посадка первого межзвёздного корабля, летавшего к Сириусу. Множество лиц, громкие возгласы, радость, смех, объятия…. Бред какой-то! Шаблонное мышление. Нам-то что говорить завтра? Как объяснить Наланде случившееся?

Проблуждав так ещё с час, я начал чувствовать себя как дрожащий на ветру лист. Но сна так не и было ни в одном глазу, в голове продолжали гудеть мысли и кишели образы. Сам не зная зачем, я взял с полки «Жизнеописания учителей Дхармы». Долго ли, коротко ли, но я увлёкся чтением и забыл даже про Ящера. Я читал, как учителя, превозмогая власть пространства и времени, выскальзывали из их цепких объятий и ходили по воде, летали по воздуху, оставляли отпечатки своих ступней в камне и всяким прочим образом проявляли совершеннейшее пренебрежение к «непреложным» законам физического мира. Было чёткое ощущение, что жили они где-то в ином измерении, где всё полно чистотой ума и сияет всепроникающей радостью. Но стоит только закрыть книгу, как вновь оказываешься в этой реальности, один на один с проваленным Экспериментом и горькими мыслями о том, что же завтра говорить поселенцам.

Я открыл «Жизнеописания» в том месте, где рассказывалось, как воды Белого озера расступились перед Хамбо Ламой Итигэловым, и он проскакал по дну на лошади, спеша в дацан, чтобы прекратить творящиеся там безобразия.

— Но этого не может быть! — обречённо прошептал я.

Тут сзади на мои плечи легли мягкие ладони Даримы, и родной голос мягко сказал:

— Ты всё очень буквально воспринимаешь. Конечно, этого нет в мире физики и машин желаний. Этого здесь и не может быть. Но пойми: на самом деле не существует никаких законов, они выдуманы, чтобы придать очертания человеческим заблуждениям и нарисовать хоть какой-то берег в безбрежном океане иллюзий, в котором все мы плаваем. Мастера, о которых ты читал, достигли определённого уровня реализации и жили в совершенно другой реальности. Но не в Туманности Андромеды или Кита, а здесь, — и Дарима постучала пальцем по моей голове. — Ответ здесь!

Задрав голову, я беспомощно смотрел на мою спасительницу. Веки мои слипались.

— Пойдём уже спать, — тихо позвала она. — Завтра трудный день.

Светало. Сотрудники ИКИППСа, едва спавшие в эту ночь, уже снова собрались в рабочем зале. Вид у них был такой, будто они и не ложились вовсе. Вот входит Штольм с красными, выпученными глазами, вращая ими подобно рыбе на песке. Вот Гелугвий, хмурый и не причёсанный, держит подмышкой какой-то свежеиспечённый конспект. Дарима, обычно свежая и приветливая, сейчас рассеянно смотрит в окошко. Про меня же лучше и вовсе не упоминать. Выглядели хорошо лишь Лингамена, только вчера влившаяся в работу после длительного перерыва, да быстро набирающий форму Текано, отличающийся теперь постоянной жаждой деятельности.

Мы уселись за стол и молча поглядывали друг на друга. Обсуждать уже ничего не хотелось. Решили только, что знакомиться с поселенцами пойдут все, кроме Штольма и Лингамены, которым ровно в 10 утра нужно будет отключить поле Неймара.

Время пролетело быстро. Девять. Пора. Мы спускаемся к Туннелю долгими коридорами, отодвигаем шлюзовую заслонку перехода. Замкнутое пространство заполняет ровный тусклый свет. Впервые ступая по этому проходу, я ощущаю, что всё здесь пропитывает незнакомый аромат — кисловатый, резкий. Похоже, даже поле Неймара чем-то пахнет. Ещё несколько долгих шагов, и мы один за другим вываливаемся в солнечный июльский день Внутреннего Мира. Да. Не было тут, конечно, никаких встречающих из моих ночных реминисценций. Всё тут шло своим чередом — росло и цвело, бегали вдалеке у домов ещё не заметившие нас дети. И тут меня снова кольнуло — не надуманной ли ерундой мы занимались все эти годы? Вот она — жизнь. В наших ли силах познать её законы, выстраивая некие искусственные границы?

Мы шли по полю в направлении домов. С каждым вздохом я набирал полную грудь лета и наслаждался — всё мне было радостно и интересно. Ящер, лучась счастьем и жадно охватывая взглядом окрестности, с горящим взором шёл впереди всех — видно было, какие большие надежды он питал и как рвался действовать. Гелугвий, ничего под ногами не замечая, постоянно выискивал что-то взглядом. Бойко шагал рядом с Даримой Текано, и в голове у него крутилось множество светлых мыслей.

Так продвигались мы по заповедной, запретной когда-то земле нашего скрытого города. Сейчас уже, думаю, большинство из нас приняло всё произошедшее как есть. Дороги назад не было. От будущего нас отделяло всего несколько десятков шагов. И всё же…

— Не думали первые сотрудники института, что спустя 50 лет вернутся в этот город с пустыми руками, — пробормотал я, пробуя на прочность своё настроение.

— Отнюдь не с пустыми! — громко возразил Ящер. — Наоборот, мы идём освободить поселенцев от бремени пустоты, в которой они пребывали целых 50 лет. Всё только начинается!

При нашем приближении Юлонна Велис вышла из дома и, ничуть не стесняясь, стала спрашивать у нас: «Ну как там, на большой земле?» За ней подтянулись и все остальные поселенцы.

— Заходите уже на чай, чего стоять! — позвала всех Юлонна.

— Настоящий? — пошутил Ящер.

— Машинный! — с укоризной произнесла Наланда. — Но чего переживать: ты же нам вырастишь самый что ни на есть настоящий! — добавила она чуть ядовито.

Вскоре общение стало разваливаться на кучки. Мы с Гелугвием остались в самой многочисленной группе, Текано говорил с Кхарну, Дарима с детьми осматривала дом, а Ящер отозвал в сторону Наланду. Он пересказывал ей краткую историю своей жизни, говорил о планах строительства нового города.

— А этот дом звал меня так долго, — не скрывая восторга, говорил Ящер, показывая Наланде на её собственное жилище, в котором она 50 лет обитала в поселении. — Я столько раз видел его в мечтах. Настоящий, деревянный. Теперь всё здесь будет сделано руками людей. Все «машинки» мы отправим подальше или вовсе развоплотим. Несколько тысячелетий наши предки растили, строили и были счастливы. А теперь вдруг по мановению волшебной машинки всё стало мёртворожденным.

— А ты сам-то хоть что-нибудь можешь своими руками создать? — спросила Наланда. — Дом, например, не пробовал построить?

— Не пробовал, но я…

— А кто тогда за тебя будет строить? — перебила Наланда. — Неужели ты думаешь, что за тобой сюда потянется много людей? Пока что ты разве что приобрёл себе сомнительную славу разрушителя. — Женщина вдруг немного сникла. — Хотя, что ж теперь… как тебя зовут на самом деле?

— Моё имя осталось в прошлом. Я теперь Мезозойский Ящер. Это имя накрепко связано с моей судьбой и делами.

— Ладно, Ящер. Я уже не могу плохо к тебе относиться, в конце концов, ты разрешил наши морально-этические проблемы, над которыми долго мучилась и я, и сотрудники института. Мы ведь с самого начала понимали, что вовлекать в эксперимент новое поколение людей — сомнительная жертва во имя науки. Но что ж мне так не везёт? — она вымученно улыбнулась собеседнику. — Сначала 50 лет тут проторчала, собирая цветочки, потом оказалось, что это вообще зря. Что теперь прикажешь делать?

— Ну что ты, Наланда! Совсем даже не зря. Ты участвовала в важном эксперименте. Пусть даже в моих глазах это бесполезная попытка доказать что-то на искусственном закрытом островке. В любом случае, ты потратила десятилетия жизни на служение человечеству. А вот я почти 40 лет подряд бездействовал. И, кроме того, в глазах других выгляжу только разрушителем. — Ящер прошёл несколько шагов по поляне и внезапно добавил: — Оставайся в новом городе! Или твёрдо решила уехать?

— Я отсюда ни за что не уеду, — к своему удивлению услышал Ящер. — Я взялась за это дело и буду делать его до последнего. Я уж полжизни своей прожила, мне 70. Я 50 лет ждала результата, и теперь, что, просто так оставить всё это? В ручном труде, я думаю, есть смысл, хотя «машинка» сама по себе вещь неплохая. Однако из опыта последних столетий явствует, что человечеству ещё нужно научиться сосуществовать с этим всемогущим гегемоном.

— А дети? — спросил Ящер.

— А детям я не очень нужна. Кхарну, вероятно, останется, а Персифея и Ангарис будут рады открыть для себя большой мир. Они еще не знают, что с «машинками желаний» мир стал ужасно одинаковым, а, следовательно, сильно уменьшился в размерах. Ведь можно не выходя из дома слепить у себя на дворе целую вселенную…

— Ладно, пойду пока что ко всем, ещё пообщаемся! — сказал Ящер и очень довольный поспешил к остальным. Для него это был большой успех.

Когда Ящер отошёл, Наланда заметила неподалёку высокого кудрявого мужчину, неуверенно топчащегося в одиночестве близ её дома. Это, конечно, был Гелугвий. Он заметил, что Наланда осталась одна и решился подойти.

— О, здравствуй, Наланда! — начал учёный. — Я так долго ждал этой встречи… Я… Ты так много для нас сделала, это такая самоотверженность.

Выговорив заготовленные слова, учёный сконфузился, и взор его поник. Он совершенно не представлял себе, что такое отношения мужчины и женщины. Внутри него клокотало прекрасное новое чувство, но Гелугвий, привыкший всю жизнь иметь дело только с вычислительными машинами, и понятия не имел о том, как у людей возникает взаимность; не ведал он, что ждать её порой приходится очень долго.

Мы не знаем доподлинно, что в эти секунды промелькнуло в сердце Наланды, но она сказала:

— Здравствуй, Гелугвий. А что же мы такого сделали? И уж тем более, лично я. Баклуши мы били 50 лет кряду. А вот вы там действительно трудились денно и нощно!

Гелугвию почудилась в этих словах страшная правда, которой все мы, работники ИКИППСа, в последнее время были заражены. Он решил, что Наланда в своих лукавых речах выражает ему всё накопившееся за долгие годы презрение, уличая его одного в их общей, икиппсовской беспомощности. На учёного было страшно смотреть. Обычно выделяющийся среди всех своим значительным ростом, сейчас Гелугвий стоял перед Наландой будто съёжившись; маленький и сморщенный, непропорционально сложенный, он замер, нелепо свесив голову, и кудри его торчали в разные стороны.

Наланда ухмыльнулась про себя: «Так вот, оказывается, какие они, эти учёные дядьки, ходившие в наших надсмотрщиках столько лет! А какой он забавный и непосредственный!»

— А вы для нас как инопланетяне! Мы людей-то 50 лет не видели! — добавила Наланда, издав предательский смешок, вырвавшийся из её уст как спонтанный жест одобрения.

Но Гелугвий, на его беду, не имея практически никакого опыта общения с противоположным полом, воспринял этот жест как пощёчину. И, как мы узнаем в дальнейшем, это чуть не изменило ход всей нашей повести.

А меж тем до отключения Колпака оставались считанные минуты. Штольм с Лингаменой расположились в Запретной Комнате у кнопок управления.

— А что, Лингамена, — подмигнул старшему товарищу Штольм, — может, другую кнопочку нажмём? И запрём их там во имя науки? Зато как кармопроцент-то, глядишь, подскочит!

— Ужас, — притворно строго сказала Лингамена. — Где ты этого набрался, Штольмик?

— Ну что ты! О таком можно прочитать лишь в жутких хрониках тёмных веков…

— Сдаётся мне, — как бы между делом заметила Лингамена, — на каждый век найдётся свой хвостатый Ящер, вот и наш не исключение… Когда я уходила, ты, помню, начинал тут ещё молоденьким, чуть старше Гелугвия. И у тебя, кажется, были такие смешные усики. А теперь ты такой матёрый учёный. И ни тебе усиков, ни волос. Как время-то бежит.

Последовал обмен понимающими улыбками: покровительственная Лингамены осветила благодарную Штольма. Затем учёные вернулись к датчикам. 9:59. Потекла последняя минута пятидесятилетнего эксперимента. Пяти десятков лет веры и научных экзерсисов крепкого засола.

— О чём ты думаешь? — спросила женщина.

— Да так. О чём может думать «матёрый ученый»? О том, как он будет воплощать свою идею в изменившихся условиях. 20 лет учился, 40 лет мечтал, — ответил Штольм, привычным жестом поднимая очки на лоб.

— Ту же идею в новых условиях?.. Я смотрю, ты всё так же забавляешься с этими стёклышками на носу, я помню…

Но она не договорила. Запищал обратный отсчёт времени, и рука Штольма потянулась к кнопке отключения поля.

— Ты ещё можешь успеть остановить меня, — быстро бросил Штольм коллеге.

Женщина лишь весело хмыкнула. С последним сигналом Кнопка Кнопок вдавилась в приборную панель, и на мониторах возникла картинка поселения. В динамиках запели птицы, и зашумел ветер в поле.

— Ну-с, давайте посмотрим на них! — громко выдохнула Лингамена. — Надеюсь, там наши ещё в грязь лицом не ударили? Или Ящер там один за всех говорит?

Они прильнули к экрану. Всё было как на ладони. Монитор на мгновение выхватил и будто специально приблизил задумчивое лицо Наланды.

— Наланда! — с волнением ахнула Лингамена. Эклектида единственная из нынешних работников ИКИППСа присутствовала при «закладке» города и проходе поселенцев через туннель. И сейчас в голосе старой учёной вместо обычных ноток сарказма слышалась лишь светлая грусть ностальгических воспоминаний. — Она была ещё совсем девочкой, когда решилась на Эксперимент во имя науки!

Штольм участливо смотрел на коллегу.

— Да. Понимаю, о чём ты, — негромко сказал он. — Мы не имеем права отступать.

Институт Богоявления и истерия Второго Пришествия

С момента открытия внутреннего города потекли уже вторые сутки, и захлестнувшая нас волна напряжения теперь неуловимо уходила в длительный отлив. Невидимые своды Колпака Неймара, скручивавшие пространство в бараний рог и замыкавшие его вокруг крохотного островка земли, сейчас были убраны, а кармосчётные машины ИКИППСа впервые за последние полвека стояли без дела. Долгий эксперимент был наконец завершён.

После нашего визита под Колпак полный энергии Ящер так и остался в поселении, и никакими пирогами его оттуда уже было не выманить. Мы же — работники института — испытывали смешанные чувства, но понимали, что нашей вины в незапланированном прекращении Эксперимента нет, поэтому недавние переживания начали понемногу отпускать нас. Сейчас мы в кои-то веки просто собрались попить чайку в нашей рабочей комнате. Я и Дарима, Штольм, Лингамена — все мы выглядели посвежевшими, румяными, освободившимися от долгой ответственности. А Текано и вовсе нынче скакал молодым здоровеньким зайчиком — он попросился помогать Ящеру в городе, и только его и видели. Вот разве что Гелугвию сейчас по известным причинам было весьма не по себе, но и он, тем не менее, рассчитывал заслуженно отдохнуть вместе со всеми. Но не тут-то было.

Упомянутый инженер-программист вбежал в комнату и остановился на пороге такой взволнованный, что я сразу почуял — явно не вчерашние романтические неудачи довели его до такого состояния.

— Тоссирх из Института Богоявления на связи! — чуть отдышавшись выпалил он.

— И что такого срочного, позволь поинтересоваться? — улыбнулся Штольм. — Никак, они там Бога нашли?

— Да нет, всё ровно наоборот, — всё ещё учащённо дыша, просипел в ответ наш милый гигант. — Они считают, что это мы нашли!

Когда тебе приписывают подобное, то даже несмотря на недавние эпохальные события начинаешь шаг за шагом перебирать в уме рабочие моменты минувших дней, мучительно пытаясь вычленить из их бесцветной череды хоть какие-то расчёты, отдалённо могущие напоминать только что озвученное коллегой утверждение.

— Кроме Ящера в туннеле мы больше ничего интересного не обнаружили! — высказал я первое, пришедшее на ум.

— Да, да, вот именно — Ящер! Он! — добавил Гелугвий со странным, почти зловещим выражением лица. — Но это ещё цветочки. Главное — они идут. Все они идут сюда. Пешком!

Надо сказать, что далеко не одним Ящером единым полнился мир во время нашего с Даримой отсутствия в городе. Оказалось, мы многое упустили, пока катались на Карусели и ездили вызволять из беды Текано. Вернёмся же пока на полтора месяца назад — в тот день, когда мы уезжали путешествовать — и узнаем, какая лавина событий накрыла Институт Богоявления, с деятельностью и сотрудниками которого, как мне кажется, пришло время познакомиться чуть ближе.

Стоял тёплый тихий вечер первого дня лета. В то время как другие сотрудники уже давно разошлись по домам, Тоссирх, келейный руководитель ИБ, в этот день засиделся на работе дольше обычного. Одним глазом он смотрел в открытое окно, наблюдая заволакивающие двор сумерки и слушая немногочисленные звуки улицы, состоявшие по большей части из пения птиц, рассевшихся на садовых деревьях. Другой глаз предводителя ИБ был прикрыт, но не полностью; боковым зрением оного Тоссирх привычно улавливал сводку новостей, поступавшую в это время в базу из различных научных центров, в том числе и из ИКИППСа. Точнее сказать, улавливал он всё-таки не сами новости — нет, сидя к ним вполоборота человек 32-го века этому пока не научился. Им воспринимался, скорее, лишь спокойный зелёный фон вокруг блока новостей, сделанный, видимо, «по моде» кристалловизоров. Так как ничего интересного, по обыкновению, не происходило, достаточно было краем глаза фиксировать этот приятный «летний» цвет, чтобы знать, что к экрану можно не присматриваться. И долго лилась так эта дремотная закатная нега, и Тоссирх уж привычно подумал, что ещё пять минут — и домой, но тут намётанный глаз старого ибэшника уловил на экране какое-то нездоровое мельтешение. Птицы и шумы улицы в момент перестали занимать этого закоренелого апологета монархизма, и он весь подался к экранам. Выяснилось, что ИКИППС сообщал о загадочным образом выпавшем из записи часе наблюдений и небольшом скачке кармопроцента. Тоссирх кисло улыбнулся. Радоваться этому или огорчаться? «Что для нас есть успехи коллег из противоположного лагеря? И что есть для нас их неудачи? За собратьев по научной деятельности в случае их успеха мы можем порадоваться. Но не будет ли означать достижение ими ста единиц кармопроцента отсутствие Создателя?» Тоссирх даже покривился от такой мысли. «Полагаю всё же, что работа наших институтов не носит взаимоисключающий характер. Успех ИКИППСа будет означать лишь, что на всё воля Его, а пути к постижению — неисповедимы. Только доказательств у нас, как обычно, нет». Учёный отвлёкся от новости и задумался. «У них же совсем другие методы. Их алгоритмы, вычислители и незримые нити, которыми они затянули всё поле внутреннего города… нам всё это не подходит. Этими инструментами — да и никакими другими — нам не доказать существование Создателя. Полный агностицизм!»

«Хорошо, а что же мы вообще имеем? — продолжал размышлять Тоссирх. — Несколько веков наблюдений, откровений и записей очевидцев. Один видел Богоматерь, другой — апостолов, третьему явился бородатый дядька с икон, которого любой верующий в данной ситуации сразу бы, ясное дело, принял за Сына Создателя. А ещё больше у нас историй о чудесном спасении или исцелении людей. Все они неравномерно рассыпаны по тучному нагромождению эпох человеческой цивилизации. Но достаточно ли мы знаем о вселенной, чтобы принимать эти свидетельства за некие „божественные откровения“? Почему Создатель не является сразу всем и не объявляет о себе как положено Ему по „рангу“? Да, в последние несколько веков живых очевидцев проверяли на „честных машинках“ — выяснялось, что они действительно видели и слышали то, о чём рассказывали. С течением времени их становится всё меньше и меньше — человечество, что ли, стареет? Кроме того, как подобные свидетельства вообще можно принимать за научное доказательство? Нужно, чтобы эти откровения услышал каждый человек на земле! Но даже и тогда… Да и что мы знаем о космосе? — повторил про себя Тоссирх. — Да, наши корабли достигли Сириуса и вернулись. Мы установили контакт с цивилизацией Волос Вероники, находящейся на сходном с нами уровне технического развития. Мы досконально изучили материю вселенной. Мы можем хоть всю её пропустить через машины желаний и вылепить другую, искусственную; и что-то не похоже, чтобы мы за это схлопотали увесистый папин подзатыльник. Правда, ума хватает не браться за подобные экзерсисы. Но что за всем этим стоит? Где божественность? Изучив из чего всё состоит, мы не нашли стоящей за этим высшей Силы, и не увидели как просыпается золотое зерно сквозь ситцевое решето пространства. ИБ и ИКИППС тут оказались пока бессильны, причём каждый по-своему».

Тоссирх, подустав от бесплодных рассуждений, оставил сообщение, что придёт с утра позже обычного, а вечером следующего дня хотел бы снова подежурить в одиночестве. На следующий вечер, однако, скучать уже не пришлось: сообщение о сбое в институте Кармоведения повторилось. Это настораживало. Немного поразмыслив, руководитель ИБ решил пока не беспокоить попусту коллег-кармоведов. Надо будет — пришлют более подробные сведения. И он не прогадал, дождавшись к третьему вечеру, как Дарима щёлкнула запылившимся тумблером кристалловизора и отсекла всеобщее неведение.

В тот памятный вечер 3 июня 3120 года на экранах всех научных центров появилась картинка Ящера, идущего через туннель ИКИППСа. И кучка растерянных кармоведов, таращащихся на мониторы. Реакция на это событие была разной. Большинство учёных посчитало, что это внутреннее дело Института Кармоведения, и за разъяснениями к ним сейчас лезть не самое лучшее время. Но совсем иначе всё обстояло в ИБ и вокруг него. Уже после второго сбоя проницательный Тоссирх сразу решил, что когда «что-то не то» повторяется дважды, его можно смело помещать в кандидаты на перевод из разряда случайностей в эшелон закономерностей. Но когда на третьи сутки одиноких дежурств Тоссирха в новостях появился Ящер, бредущий по туннелю в закрытый город, учёный мгновенно ощутил целую гамму давно забытых чувств. Тоссирх не раз бывал в ИКИППСе и знал, как там всё устроено; он хорошо помнил, что невозможно пройти под Колпак и выйти обратно незамеченным, тем более дважды… Но вопреки всякой логике Ящер на фоне туннеля красовался на стоп-кадре прямо перед ним. «Ну и кому же это под силу? — спросил себя учёный. — А что, если это… это… ОН?»

Эта мысль мгновенно привела главу ИБ в совершеннейший восторг, и он даже не дочитал икиппсовское сообщение до конца. Что там какие-то приписки, когда он только что своими глазами увидел Его! Если бы Тоссирх не поддался внезапному порыву немедленно поделиться новостью с другими формально связанными с ним одной конфессией людьми, он бы, скорее всего, остыл и повременил бы с распространением этой сенсации — он ведь всё-таки был учёным-архивистом. Но острое религиозное чувство ненадолго взяло верх над его разумом, и из ответственного работника Института Богоявления он волею судеб превратился, как ему показалось, в свидетеля Второго Пришествия Мессии. Недолго думая, Тоссирх взял видеозапись и разослал её по всем монархистским центрам со словами: «Он идёт, братья! Он пришёл!» От ощущения грандиозности происходящего у учёного начали подрагивать руки, и, отправив весть, он поспешил выбраться на улицу глотнуть немного свежего воздуха и унять тремор. За пять минут, в течение которых Тоссирх приходил в себя, вбирая мягкий вечерний аромат цветущих садов, новость о приходе Мессии уже успела облететь весь монархистский мир.

На Юге и на Севере, в Поясе Лесов и на океанических станциях многократно прокручивали видеозапись того, как Ящер идёт по коридору к шлюзам. Трактовки на первых порах возникали ещё самые разные, но шумиха поднялась невероятная. А Тоссирх в это время, стоя на пороге ИБ, поднял свой взор к ночному небу. Внутри него разливалось и плескалось чувство бескрайней благодарности, ему хотелось плакать и молиться от счастья; хотелось благодарить это небо за то что оно ниспослало им, наконец, своего Сына.

Но только Тоссирх вернулся в рабочий зал умиротворённым и притихшим, как на него обрушилось новое потрясение — прямо противоположное предыдущему по воздействию. Он вдруг узрел в сообщении из ИКИППСа то, чем ранее пренебрёг: текст, сопровождающий видеоролик гласил, что Ящер вовсе не проходил незаметным, он просто выключал следящую аппаратуру! И ходил так два дня, пока на третий советник по религиозным вопросам ИКИППСа Дарима Дашинимаева не включила кристалловизоры. «О, нет, нет!» — схватился за голову Тоссирх. Резкая боль тут же сдавила его лоб и запульсировала в висках. «Ох, надо было повременить с этим сообщением! Это что же теперь начнётся! Как теперь быть? — лихорадочно соображал Тоссирх. — Сейчас же сообщить, что проглядел важную деталь этой новости? Но это уже комедия идиотизма какая-то выходит. Братья и сёстры, свершилось чудо! Мессия невидимым для всей современной техники прошёл под Колпак и открыл людям правду! О, нет, постойте, братья и сёстры, оказалось, он перед этим просто отключил все следящие приборы, поэтому чудо отменяется!»

Можно порой взять назад слова, брошенные сгоряча одному человеку, и тот поймёт и простит тебя. Но новость такого масштаба, мгновенно потрясшую весьма многочисленный и разнообразный монархистский мир, так просто не отменишь. Тоссирха тут же заклеймят как лжепророка, а ИБ потеряет всякий авторитет и останется в изоляции. От обиды учёному хотелось рвать на себе волосы. С большим трудом он сосредоточился и срочно вызвал на работу двух коллег. И пока в ИБ всю ночь продолжался тяжёлый совет, в религиозной общине «Моя вера», до этой поры никак себя не проявлявшей, семя, брошенное с лёгкой руки Тоссирха, уже дало первые всходы. Те, кто подспудно ждали своего часа, наконец, дождались.

— Спаситель, Спаситель! Он пришёл! — прыгая по комнате, вопил Криадат Фалесский, молодой координатор «Моей Веры».

Несмотря на поздний час, он объявил общий сбор, и вскоре откликнувшиеся на зов «моеверцы»[21] стали слетаться в большой зал для собраний общины. Поднятые ночным звонком координатора, шумные и радостные, желающие немедленно увидеть всё собственными глазами, они, братаясь, толпились перед экранами. Верующих становилось всё больше, и Криадат не уставал пересказывать чудесную весть новоприбывшим, каждый раз приправляя её красочными подробностями, отсутствовавшими в оригинальном сообщении ИБ, но дорисованными его распалённым воображением. Сила его слепой веры в божественность Ящера за полчаса, прошедших с момента публикации новости, выросла до таких размеров, что он уже не задумываясь приписывал Мессии любые возможности и способности.

— Братья и сёстры! — горячо провозглашал он, взобравшись на стул посреди комнаты. — Спаситель умышленно проник под Колпак и прошёл все заслоны, чтобы показать нам истинную природу свою, а неверующих и кармиков убедить, что Создатель для всех един!

— Да, да! Един! Един! — кричали из всех концов большого зала.

— Он не только прошёл невидимым и сотворил этим Первое Чудо, но и заставил молчать даже их величество кристалловизоры, лишь на третий день разрешив им рассказать о Нём миру, — торжествовал Криадат, приплясывая на стуле.

— Это Второе Чудо Мессии! — кричали уже сразу отовсюду.

— Да что там кристалловизоры! Он даже поле Неймара раздвинул своими руками!

Религиозная истерия нарастала. Некий седовласый старец с горящими очами, только что протиснувшийся в зал, влез на стол и бойко принялся увещевать, постоянно тыкая указательным пальцем в потолок:

— Слышите ли вы меня, единоверцы? Имя моё раб божий Амвротий! Я уловил суть Первого Чуда, ибо не демонстрацией божественных возможностей было оно, о нет! Спаситель зовёт нас, призывает он паству свою отказаться от главного греха роботехнического века богопротивного, призывает нас, о, братья и сёстры, отринуть диавольские кристалловизоры и машины желаний!

Теперь уже одни громко вещали и прорицали, другие падали ниц и молились, а третьи просто бесновались, прыгая по комнате. Тут даже уважаемому в общине Криадату уже не удавалось навести порядок. В тысячеголосом гуле то и дело слышалось:

— Не это ли было предначертано в древних трактатах?

— Точно! Спаситель сказал это!

— Вернуться к жизни на природе и спастись!

— Так будем же ждать, когда призовёт Он паству свою!

— Отныне жить будем в духовной чистоте, механический век отринем сейчас же!

В зале собраний «Моей Веры» грозило разразиться самое настоящее религиозное беснование, и Криадат решил подключиться к экранам и громкоговорителям, иначе его бы уже просто не услышали.

— Братья, братья! Сёстры! — разнёсся громовой голос координатора под сводами зала. — Возвратим себе человеческий облик! Спасителю не нужна суетная свора визгливых псов! Он хочет верующих в него, деятельных людей, готовых строить Его Царство на Земле! И мы не станем ждать больше, ибо слышал я глас Его: Он ждёт от нас преданности. Ждёт порядка. Он хочет, чтобы мы пошли за Словом Его. Так станем же Словом его!.. И пойдём мы к нему на поклон пешком, как ходили люди древности, откажемся уже от виман и прочей ереси! Двинемся к Нему утром с восходом солнца!

Так, ценой небольшой оплошности руководителя института Богоявления Ящер для многих верующих за считанные минуты превратился из разрушителя Эксперимента в Мессию, пришедшего освободить мир от невежества. Но сам Тоссирх и другие работники ИБ, не зная о происходящем в «Моей Вере», упорно силились найти выход из создавшейся ситуации. Фриазон Гумм и Бессаланх Дионисийский в ту ночь долго искали решение вместе со своим руководителем. Но в первую очередь ещё не видевшие новости помощники руководителя надолго остановили свои взгляды на изображении Ящера.

— Тебя явно посетило религиозное откровение, брат! — полушутя сказал Тоссирху Бессаланх Дионисийский.

— Наверное, это с каждым из нас могло быть, — задумчиво процедил Фриазон. — Беда в том, что мы тут погрязли в инерции и отсутствии всякого движения. Вот и читаем новости вполглаза.

— Я бы сказал, что это сам современный мир давно погряз в отсутствии новостей, — невесело перефразировал Тоссирх слова товарища. — Наш институт куда старше ИКИППСа, но много веков наши предшественники не видели ничего интересного… Но давайте уже разбираться. Вся связь стоит на автоответчиках, и до утра нам никто не помешает. У нас ещё шесть часов.

— Чтобы придумать, как безболезненно убедить весь мир в том, что Мессия ненастоящий? — ухмыльнулся Бессаланх. — Ладно, простите. Давайте с самого начала. Что мы имеем?

— Независимо от того, является ли Ящер Спасителем или нет, — ровным голосом проговорил Тоссирх, — никакую следящую аппаратуру он одним божественным своим присутствием работоспособности не лишал. Это я узнал, так сказать, постфактум. Как вы видели, об этом написано в самом послании учёных ИКИППСа. Но узнали они об этом только на третий день, включив экраны «мониторов правды».

— Значит, и объявить нам об этом тоже придётся постфактум? — спросил Фриазон.

— Давайте вместе прикинем, что произойдёт, — предложил Тоссирх. — Зная тёплую компанию Криадата, можно с большой уверенностью сказать, что у них там, скорее всего, уже творится полный бедлам. И вот мы им утречком сообщим, что, дескать, извините, братья по вере, ошибочка вышла, Спаситель-то ненастоящий, стало быть, да-с!

— Так, — подхватил Фриазон, — а разве у нас есть другие варианты?

— Если сообщим правду, — подытожил Бессаланх Дионисийский, — то к мнению ИБ, может статься, вообще перестанут прислушиваться. Кто же простит такие ошибки? Мы же ИБ, истина в предпоследней инстанции! А энтузиасты из «Моей Веры» нас и вовсе в порошок сотрут, потребовав закрытия института.

— Да уж, — покорно произнёс Гумм. — Но так мы останемся чисты и не возьмём греха на душу.

— Наделав дел, надо уже не только о собственной душе беспокоиться! — воскликнул Тоссирх. — Ну да, то есть, это я наделал. Вы-то не виноваты, — добавил он.

— Так-так, — вкрадчиво произнёс Бессаланх, — ты, кажется, предлагаешь нам не что иное, как ложь во благо!

На миг повисла звонкая тишина. Казалось, сейчас разразится. Фриазон старательно смотрел в пол, подчёркивая, что желает услышать мнение Тоссирха, а потом только выскажет своё. Бессаланх, не таясь, вопросительно глядел на руководителя.

— Скажите мне честно, друзья, — спокойно проговорил Тоссирх. — Вы сами верите, что этот Ящер — Мессия?

— Да! — воскликнул Фриазон. — Я это понял, как только увидел его вон на той картинке. — Он указал пальцем на монитор, всё ещё высвечивающий стоп-кадр с Ящером.

— А я так быстро не могу поверить, — холодно ответил Бессаланх. — В Создателя — верю, но вот что это — и он тоже указал рукой на Ящера — посланник Его… доказательства нужны. Но как это относится к делу?

— Итак, двое верят, один нет… — тихо проговорил Тоссирх. — Друзья, меня сейчас посетила мысль, что нам уже ничего не изменить. Давайте скажем правду — и останемся чистыми пред Создателем. Если это настоящий Мессия, то ему уже ничто не повредит. И закрытие ИБ в том числе.

— Так же, как ничто уже, видимо, не остановит ребят из «Моей Веры», — сказал Фриазон. — Но весь остальной монархистский мир лишится только что обретённого чуда. А для большинства верующих это первый повод усомниться в Его божественной природе!

— Так что же, — резюмировал Бессаланх, — весь вопрос в том, сохранить ли психическое здоровье верующих или сказать им правду, сохранив их моральный облик?

— Некоторым так, по-моему, уже и сохранять нечего, — пробурчал Тоссирх. — Люди Криадата относятся к редкой породе самых твердолобых на Земле существ. И, хотя координатор их — человек всё-таки адекватный, большинство из них — это динозавры вида гомо сапиенс, существовавшие как 3000 лет назад, так небольшой популяцией сохранившиеся и до наших дней. До сих пор умственно пребывают в Каменном Веке, отрицают научно доказанные факты, и их слепая вера не нуждается в сторонних доказательствах своей истинности. ИБ им нужен лишь для того, чтобы доказать всему мировому сообществу аутентичность и исключительность их веры. Им же самим никакие доказательства не нужны вообще. Слепо верующие — это люди, которые последними из всех землян будут признавать очевидное. Земля у них официально стала круглой лишь в 20-м веке. Это единственный феномен древности, реликт, доживший до дней неслыханной власти над материей, но всё ещё слабого понимания человеком самого себя.

— Ну ты даёшь, брат! — весело присвистнул Фриазон. — Если Криадат с его тёплой компанией узнают, какие здесь еретики работают…

— Я вовсе не еретик! — ответил Тоссирх серьёзно. — Я верую, но ищу доказательств, я хочу, чтобы моя вера подтверждалась неоспоримыми фактами присутствия божественного в мировом начале.

— Да все мы верим, я согласен с вами, — сказал Бессаланх. — Но вот что касается него, — и он снова указал на картинку с Ящером, — то неплохо бы и доказательства заиметь. Он сам-то себя, кстати, никем ещё не объявил?

— Пока этой информации нет, — ответил Тоссирх. — Но, может, в ИКИППСе выйдут с ним на связь, тогда и узнаем.

— Итого, — промолвил Тоссирх и встал. — Я верю в Ящера. Он Тот, кто не нуждается во лжи, но Тот, кто пришёл освободить мир от неё.

— И я думаю так же, — согласился с руководителем Фриазон.

— А я думаю, — деловито сказал Бессаланх, — что если Мессия настоящий, то и чудеса никакие не нужны для его конфирмации. Очень скоро он сам себя явит всему миру.

— Ну, тогда решено. — Тоссирх, спокойный и собранный, встал. — Благодарю вас за участие, друзья. Рассылаем правдивое сообщение и расходимся отдыхать. Завтра, похоже, начнётся светопреставление.

На следующий день Свидетели Ящеровы, как их потом начали называть, поднялись ни свет, ни заря и организованно двинулись в сторону ИБ. Они видели ночную поправку, выпущенную институтом, но, как и предсказывал Тоссирх, она уже не произвела на них никакого впечатления. Около трёх сотен верующих шли посмотреть на то место, откуда впервые транслировали в мир Благую Весть о Втором Пришествии. После этого они планировали так же пешком двинуться в ИКИППС, хотя дорога до него могла занять добрых полтора месяца.

В Институте Богоявления тоже едва ли прикорнули на пару часов — домой никто даже не уходил. Бессаланх, вставший чуть раньше других, обнаружил, что связь выключена, а на автоответчиках полно поступивших запросов. Но с этим справиться было ещё не трудно. Гораздо хуже ему стало, когда он выглянул в окно и увидел в конце улицы шествие колонны Свидетелей Ящеровых. Хотя расстояние их разделяло ещё приличное, не возникало ни малейшего сомнения кто это, куда и с какой целью двигается.

— Подъём! — закричал Бессаланх остальным. — Свидетели Ящеровы идут!

Спавшие в одной комнате Тоссирх и Фриазон вскочили, протирая глаза.

— Даже пару часов вздремнуть не дали, — пробурчал Тоссирх.

— И нас ещё начнут звать с собой, — вторил руководителю Фриазон. — А у нас тут дела, не можем мы с ними пойти.

— Главное, чтобы не начали тебя спрашивать, что за дела у тебя могут быть важнее встречи со Спасителем! — съязвил Бессаланх.

— Да ну тебя! — отмахнулся Фриазон. — Отворяем ворота.

Через некоторое время через двери ИБ потянулась длинная лента людей, и первым шёл, конечно, координатор «Моей Веры» Криадат Фалесский.

— Здравствуйте, братья! — приветствовал он учёных с порога. — Вы принесли миру благую весть, Спаситель не забудет этой заслуги! Разрешите нам всем поклониться тому месту, где Он явил себя вчера.

— Он явил себя… — начал Тоссирх и осёкся. Не стоит им перечить. Они и сами знают, что в ИКИППСе. — Да, конечно. Идёмте. Проходите за мной, пожалуйста.

Тоссирх открыл перед Свидетелями дверь, и они один за другим молча входили в зал, до земли кланялись изображению Ящера из вчерашней новости, осеняли себя крестным знамением и проходили на выход.

Это длилось так долго, что работникам ИБ стало казаться, что они попали в ад за свою ложную весть о приходе Спасителя, и теперь расплачиваются, терпя этот нескончаемый проходной двор. Кого тут только не было! Старые и молодые, женщины и мужчины, дети. Кто в пёстрой одежде, кто во всём черном; иные вообще почти нагишом, прикрытые лишь повязками на бедре и при трости; третьи с цепями под грубыми рубахами из мешковины. Всех не описать! Но объединяло их непрестанное произношение молитв и горящие взоры, выдававшие крайнее нервное возбуждение; все они выполняли одни и те же процедуры перед картинкой Ящера, и все хоть словом благодарили сотрудников ИБ за «благую весть». Наконец, последний Свидетель вышел из комнаты, и работники ИБ смогли хоть немного перевести дух. На прощанье Криадат сказал им:

— Мы идём к месту явления Ящера Спасителя Человечества. У нас нет с собой ни «машинок», ни роботов, останавливаться рассчитываем в гостевых домах. Когда закончите работу, присоединяйтесь к нам, единоверцы! Будем жить по закону Создателя, и не нужны тогда станут научные институты, ибо нечего больше будет изучать. Идёмте же, братья! — обратился он уже ко всем Свидетелям.

И началось так полуторамесячное шествие Свидетелей Ящеровых. Они вставали с солнцем и шли до сумерек, медленно продвигаясь к цели. Лились религиозные песнопения из уст их, и с интересом распахивались перед ними многие двери; и дивились тогда люди, услышав, что отказываются верующие от «машинок» и роботов, и предлагали им пищу свою и кров. Всех и каждого звали шествующие присоединиться к ним, чтобы заявить верность свою Спасителю, но мало кто действительно был готов примкнуть к великому походу. Часто люди повторяли: нам, конечно, очень хочется увидеть Мессию, мы верим в Создателя; но вы уж сходите, пожалуйста, за нас, а как и вправду убедитесь, что он — это Он, так весь мир придёт к Нему сам!

Тяготы многотрудного похода порой возмещала сильная вера; среди идущих были и такие, что слегли и потеряли возможность двигаться дальше. Но даже они не помышляли о возвращении, желая продолжать движение хотя бы ползком. Для таких сооружали носилки и несли их по очереди, благо, что здоровых в отряде хватало. Нашлось, однако же, среди трёх сотен Свидетелей Ящеровых и несколько человек, которые по пути остыли и передумали, решив, что подождут подтверждения божественности Спасителя и дома. Они были с позором изгнаны из рядов моеверцев, и следы их в дальнейшем теряются.

Свидетели не прошли ещё и половины пути, а скорость их передвижения, казалось, падает с каждым днём. И вышел тогда вперёд Криадат Фалесский, встал перед всеми и сказал так:

— Вижу я, что группа наша растянулась уже на километры. И головные не могут долго ждать идущих в арьергарде. Но не беда! Все мы увидим нашего Спасителя! Сила веры приведёт нас туда.

И так шли они месяц и ещё три дня. До ИКИППСа оставалось уже дней десять пути, а Ящер так нигде и не проявил себя снова. Почувствовав растущее уныние в отряде, бессменный Криадат Фалесский снова вышел вперёд и держал перед всеми такую речь:

— Верующие истинно, вы ли это? Наша цель как никогда близка, но кажется мне, что это только тормозит вас! — На эти слова толпа ответила неясным рокотом. — Что же это? Да, в наше время человек разумный разучился ходить, и если вера наша ослабнет, то скоро разучимся и думать! Братья, соберём же оставшиеся силы, ибо Спаситель ждёт нас!

По прошествии ещё трёх дней железный Криадат снова поддерживал свой отряд:

— Если сегодня не можете вы просто идти налегке, как же будете вы завтра жить ручным трудом? Неужели так слаба вера ваша, братья и сёстры? Готовы ли вы начать праведную жизнь? На седьмой день мы уже подойдём к месту явления Спасителя нашего!

И поднимались тогда с колен измождённые верующие, и сами латали они дыры на кафтанах своих, и сами перевязывали кровоточащие ноги. Ибо отказались они от помощи машин желаний и отвергли роботов, и не имели более возможности пользоваться всеми благами современности.

Наконец, настал предпоследний день пути, и великая радость постигла шедших к Спасителю, и обрели они чудесное утроение сил своих: Спаситель, наконец, услышал их мольбы и явил себя миру! Об этом братии поведали единоверцы, жившие в одном дневном переходе от места явления Спасителя. Эти трое сообщивших новость мужчин присоединились к шествию. Они рассказали, что Спаситель вновь посетил ИКИППС, и силой Его Слова варварский Эксперимент был прекращён, а на месте закрытого поселения теперь вырастет новый город, где Мессия будет жить с паствой своей согласно заповедям Создателя.

Так, долготерпение верующих в конце концов снискало свою высшую награду. В великой радости продвигались они теперь вперёд, и ликовали, и распевали песни. И хотя сами они не видели новостной передачи из ИКИППСа, где почти полностью была показана встреча с Ящером, им об этом в подробностях поведали присоединившиеся единоверцы. Но так уж издревле повелось, что любит человек домысливать и приукрашивать, и новостная сводка из ИКИППСа в устах «сказителей» быстро обросла их фантазиями и наделила её главного героя совершенно фантастическими возможностями. После этого в отряде Свидетелей ещё более чем когда-либо укрепились в вере своей. Одни радовались, что Спаситель не называет себя прямо, и считали, что это первый признак его истинности; другие повторяли слова Ящера про новый город и ручной труд; но больше всего в этот день вспоминали фразу Сумеречного Варвара — пророка, оставившего зашифрованное послание потомкам:

— Ибо предрёк пророк: «придёт, придёт Спаситель!» — звучало повсюду.

Многие даже заучили наизусть всё послание Сумеречного Варвара и то и дело делились цитатами с окружающими:

— Братья! Сёстры! И спросил Он нас: открывали ли мы двери перед нуждающимися?

— Открывали! Открывали!

— Но помогали ли от всего сердца?

Толпа на миг замолкала, затем по ней словно прокатывалась волна, и тогда тихие, одиночные «да» тонули в массе стыдливых «нет».

— Заглянем в себя! Были ли мы искренни в делах своих?

— Мы открывали и помогали, но не искренне! — кричал самый смелый, и толпа тут же подхватывала этот клич и разносила вдаль.

Со всех сторон слышалось уже знакомое:

— Машины делали всё за нас. Отринем роботов!

— Избавимся от этих позорных «рупоров правды», ибо Спаситель — наша правда!

— Очистимся от скверны богомерзкой жизни в мире машин!

Долго ли, коротко ли, но завершился радостный день произнесения благой вести и пришёл последний день пути — день встречи верующих со своим Спасителем.

Вышло так, что в ИКИППСе об этом узнали последними — новость нам сообщили буквально за час до того, как Свидетели подошли к дверям института. И вот растерянный Гелугвий, стоя в дверном проёме, передавал товарищам, что ему рассказали по связи из ИБ.

— Они будут здесь уже через час, — добавил он.

В этой новости, если вдуматься, не было ничего особенно страшного, но все мы, не сговариваясь, устремили взоры на Ящера, который пока что был вместе с нами. Но тот лишь молча скрестил на груди руки и отвернулся к окну.

— Да-а, — протянул я, посмотрев Ящеру в спину. — Вовремя же ты появился. А то они, не обнаружив Спасителя, тут камня на камне не оставили бы!

— Мы ещё не знаем, что они сделают, обнаружив его, — обернувшись, мрачно заметил Ящер. — Мне сейчас ох как нелегко. Я рад всем этим людям, но хочу убедить их пойти за собой как за простым человеком, а не за «сыном неба». То есть, за тем, кем я и являюсь на самом деле.

— О, да, сделают… — с тоской воскликнул Гелугвий. — Слышал я об этом Криадате Фалесском. От его компании можно чего угодно ожидать, это ж Каменный век! Религиозные фанаты. Но хорошо ещё, что все они направляются не прямо сюда, а в город.

Гелугвию не хотелось в этом признаваться, но он немного лукавил перед товарищами. Ведь в городе оставалась Наланда, и он страстно желал быть рядом с ней, но не смел больше показываться ей на глаза, считая себя отвергнутым. А кто знает, чем повернётся встреча с армией Свидетелей, если Спаситель не покажется им настоящим?

— О, ты слишком наивен, друг мой! — воскликнул Ящер и как-то нехорошо рассмеялся. — Сперва они, скорее всего, направятся на поклон к месту явления миру своего Спасителя.

— Кроме того, — добавил я, — они ведь наверняка все захотят пройти через туннель. Чтобы попасть в город тем же путём, что прошёл их герой. Практика следовать путями святых крепко засела в различных религиозных традициях землян.

Гелугвий невесело смотрел на нас, не зная что сказать.

— Только поле Неймара ради них мы снова включать не будем, — сказал Штольм. — Всё, Эксперимент завершён.

— Ну что ты, Штольм, — подмигнул товарищу повеселевший враз Гелугвий, — запустим их всех в город и захлопнем Колпак! Представь только, сколько новой кармы для изучения у нас появится! Процент сразу скакнёт до 99!

— Ага, — ответил в той же манере Штольм. — Ты только им об этом лучше не говори.

Вскоре мы увидели, как улица стала заполняться странного, диковатого вида людьми. Многие были в поношенной, видавшей виды одежде — кто в грязных мешковатых саванах, подтянутых кушаками, кто в заплатанных штанах и рубахах.

Ящер отбыл встречать их в посёлок, и мы принимали всю делегацию без него. Вновь, как и в институте Богоявления, верующие шли, кланяясь всем экранам, где показывался Ящер и не забывая при этом сообщать нам, что мы удостоились великой чести стать местом явления Спасителя на Землю. В целом, однако, всё прошло гладко и вовсе не так растянулось, как мы изначально предполагали. И даже старательно наделяемый сомнительной репутацией Криадат Фалесский был подчёркнуто вежлив, совсем не возмущался по поводу нашей принадлежности к другой религии — хотя бы только и формальной — и не пытался немедленно обратить нас в свою веру. Гелугвий даже нашёл Свидетелей весьма милыми ребятами, и вовсе не такими уж страшными, как мы представляли себе по иным рассказам. Когда вся процессия скрылась в туннеле, Штольм как всегда не без доброй иронии обратился к Гелугвию:

— А ты сходи, сходи вместе с ними! Посмотришь вживую, как там наш Ящер справляется.

— Обязательно схожу, — ответил Гелугвий, думая о своём. — Но несколько позже.

Посреди цветущих лугов одиноко стоял Ящер. Он ждал Свидетелей на том самом месте, где проходила ранее линия поля Колпака — на выходе из туннеля во внутренний мир. За последние 50 лет эту черту пересёк лишь один человек. И теперь он врыл здесь большой памятный кол. Здесь будут врата его города. Отсюда будет начинаться новый мир, который они построят все вместе. Ящер прикрыл глаза. Идут.

Завидев Ящера, выходящие из туннеля, отчаянно крестясь, тут же падали ниц и начинали беспрестанно молиться. Ящер наблюдал за этим через полуприкрытые веки. Он находился в большом смятении и с трудом заставил себя открыто взглянуть на Свидетелей. Но отступать было некуда, и он решился.

— Внемлите слову моему! — возгласил он громко. — Поднимитесь с колен и слушайте меня. Я не могу вам сказать, что я Сын Неба. Но могу сказать вам, что я — посланник правды. Я хочу, чтобы вы принимали меня за человека, который будет жить вместе с вами и строить новый мир.

Он видел робость и нерешительность на многих лицах. «Ну, по крайней мере, не выдал себя за… другого!» — подумал он с некоторым облегчением.

Чувствуя непонятный прилив, Ящер решил действовать по наитию. Первым делом он подошёл к стоящему на коленях Криадату. Тот беспрестанно повторял одну молитву и боялся даже взглянуть на своего Спасителя.

— Прошу тебя, встань! — сказал Ящер и поднял молящегося юношу на ноги. — Встань же, достойный Криадат Фалесский! Встань, брат мой. Я хочу сказать тебе несколько слов. И все вы — слушайте тоже.

Верующие, заметив, как прост в общении их Спаситель, невольно преобразились, а долго сковывавший их религиозный экстаз наконец ослабил свою хватку, вернув их лицам хотя бы толику человеческого.

— Сила, которой я не хочу давать названия, подвигла меня на всё это, — начал Ящер. — Многие годы таился я, не предпринимая никаких попыток вытолкнуть наружу дремавшее во мне, долгие годы выжидал нужного дня. И вот мой час пробил, и выбор окончательно сделан. Пришло ко мне, что предназначение моё в том, чтобы изменить мир хотя бы вокруг себя. И нет для меня никакой иной жизни и её смысла, неволен я жить как-то иначе. Ответьте мне, братья, — возвысил голос Ящер, — пойдёте ли вы за мной, готовы ли вы пребывать в мире с природой, не уничтожая её бессовестными «машинками», а создавая вместе с ней? Сможете ли жить трудом своим и добывать себе пищу и кров? Хватит ли веры вашей, чтобы преодолевать все лишения?

— Да, да, Спаситель! — послышались во множестве крики.

— Прошу, зовите меня братом. Я пока не спас никого из вас.

— Спас, спас! Брат, брат!

— Мы будем пользоваться предметами обихода, — продолжал Ящер речь, — какие были в ходу у наших предков долгие века. Мы прекратим это ужасающее гниение заживо, в которое превратился современный мир. И тогда придёт к нам Любовь и Вера, и Механические Города канут в лету. И воскреснет человечество.

Так Ящер вещал какое-то время — и вещал искренне; одновременно с этим он всё больше убеждался, что какие бы сомнительные идеи он ни провозглашал, все они единодушно принимались слушателями за абсолютную истину. Казалось, все эти люди, собравшиеся перед ним, лучше него самого знают, кто он и зачем пришёл. Он мог, наконец, надолго замолчать, и толпа расценила бы это как проверку их веры в него.

Через час Ящер уже сам точно не знал, переигрывает ли он или действительно готов вести за собой всех этих людей. Лавина событий увлекла его на самую стремнину бурного потока истории, и времени на размышления уже не оставалось. Это было именно то, что он так долго искал. Он нашёл единомышленников, вместе с которыми преступал сейчас порог новой жизни. Учитель даже не мечтал о таком!

— Кто готов, братья, следуйте за мной! — позвал всех Ящер и, широко расставив руки, словно силясь обнять его новый мир, медленно побрёл в сторону домов поселенцев.

Так пришли Свидетели Ящеровы в бывший запретный город, существовавший ранее только как Эксперимент института Кармоведения, и начали там новую жизнь. Они быстро нашли общий язык с оставшимися поселенцами, и никаких трений между ними на религиозной почве не возникало. День вступления Свидетелей в город единодушно назначили последним днём использования «машинок» в городе, и те, кто не желали расставаться с этим суррогатным заменителем жизни, поспешили прочь.

Как и предполагала Наланда, двое её детей — Ангарис и Персефея — решили уйти. Они уже были достаточно взрослыми для самостоятельной жизни, и большой мир манил их. Уходил и Ромагор — с тяжёлым сердцем покидал он ставший родным город. Ради Наланды он бы выдержал даже переход на ручной труд и прочие тяготы, — хотя и не разделял веры Свидетелей и не был кармиком, — но видел, что Наланда окончательно удалилась от него, увлёкшись новыми идеями «жизни на земле». А вот семейство Велисов оставалось в полном составе. Старшие были только рады открыть для себя новые стороны жизни. Они по-житейски мудро рассудили, что занятия спортом им частично заменит труд на огороде. И даже Геменея Велис, до этого активно «игравшая» с машиной желаний вместе со своей наперсницей Персефеей, резонно решила хотя бы попробовать жить по-новому. В момент выбора в ней взяли верх лучшие качества её семьи — жизнелюбие и сильная воля. И она приняла вызов и не отступила перед трудностями. Что же до брата её Друалана, то он не хотел уступать сестре и выглядеть перебежчиком, поэтому тоже решил остаться. К тому же, уехать можно всегда успеть.

— Персефея! — позвала дочь Наланда. — Подойди, пожалуйста.

— Да, мама, я тут! — откликнулась девушка. — Собираюсь.

— Возьми-ка, дорогая, мою «машинку» с собой. Нам они тут больше не нужны.

Наланда в смешанных чувствах последний раз окинула взглядом этот островок современности, столь долго связывавший её с большой землёй и человеческой цивилизацией вообще.

— Ты сохрани её, — попросила она дочь, безвозмездно протягивая ей на правой ладони 500 лет развития человеческой цивилизации. — Кто знает, может быть, когда-то мне суждено снова с ней встретиться.

Повсюду кипела работа. В этот последний день старой жизни активно запасались продовольствием и прочими вещами первой необходимости. Новые поселенцы понимали, что пройдёт ещё много времени, прежде чем уродятся их посадки и дадут им собственноручно выращенную пищу. Активнее всех себя проявляли Кхарну, Ящер, Текано и Криадат. Они успевали, казалось, везде, и всё им было отрадно. Они брались за любой труд и работали без устали. Да и все остальные новоприбывшие тоже нашли себе применение. Одни завозили древесину для постройки домов, другие уже занялись огородами, высаживая садовые культуры, третьи копали ямки под будущую лесопосадку.

Что ж, несмотря на опасения скептиков, началось всё как нельзя лучше, и пока сложно было даже представить, что будет, если со временем религиозная эйфория Свидетелей пойдёт на убыль. Ведь даже если бы Ящер на самом деле был «сыном неба», окружающие его люди рано или поздно свыклись бы и с этим. От постоянного нахождения «божественного» в прямой человеческой досягаемости, от отсутствия необходимости верить в нечто абстрактное, сама вера в это «божественное» вполне может трансформироваться в простую человеческую форму привязанности. Любая невиданная поначалу вещь, на которую раньше без дрожи и взглянуть не получалось, при частом с ней контакте в глазах человека неизменно тускнет и теряет часть своего очарования… Что в этом случае может ждать город? Опустеет ли он? Бросят ли Свидетели своего Спасителя? Об этом, я думаю, мы узнаем ближе к концу этой повести, а пока предоставим Городу Радости нестись по своей волне — тем более, что этого новорожденного дитятю нынче и без нас семь нянек стерегут, — и вернёмся в рабочий зал Института Кармоведения.

Пять минут мира

— Ну что, братья, — высокопарно возглашал Штольм, старательно подражая интонациям моеверцев, — откажемся ли мы от машин желаний и кристалловизоров? Покажем ли, как сильны в вере своей?

Радуясь, что, вопреки ожиданиям, не пришлось долго мучиться с людьми Криадата, учёный пребывал в добром расположении духа и даже позволил себе небольшой импровизированный концерт, что, надо заметить, всё-таки не каждый день с ним происходило. Не все, однако, были склонны шутить. Наше хихиканье и сопенье прервал отдающий плохо завуалированным сарказмом голос Даримы:

— Я лучше один раз от дальнейших перерождений откажусь, чем в каждой новой жизни прогресс буду отрицать!

— Ну да, поёрничали — и хватит, — заметил Штольм, тут же сдёрнув свою лицедейскую маску, которая ему, прямо скажем, не очень-то и шла.

— Итак, — продолжил учёный уже серьёзно, — что изменилось с прошлого нашего собрания? Мы тогда, помнится, предполагали, что все потрясения уже позади.

— Да, а тут Свидетели нагрянули, — вставил я, — заселили весь город.

— Непонятно было, чего от них ждать, — сказал Гелугвий и, разведя руками, добавил: — Но нашей работе, по правде-то говоря, они уже никак не помешали.

— Да-да, в том и дело, что нет, — согласился Штольм. — Для нас всё встало с ног на голову в тот день, когда Ящер у внутренних побывал. А то, что там теперь ещё несколько сотен поселилось, уже не сильно меняет…

— Кармопроцент? — подхватил Гелугвий.

— Да, и процент и…

— Но постойте, коллеги! — мягко вмешалась Лингамена. — Вы же не бросите начатое дело? Мне хотелось бы внедрить новые алгоритмы. Они умеют адаптироваться к быстро меняющейся среде.

— Я с радостью вольюсь в этот проект! — воскликнул Штольм. — Мы ведь снова будем считать наш… новый город? Хотелось бы только узнать детали.

— Сегодня же расскажу, — пообещала Лингамена и с надеждой оглядела остальных. — Ну а вы? Будете участвовать? — спросила она меня, Гелугвия и Дариму.

— Я вас понимаю, — растягивая слова, начал Гелугвий. — И я… хотел бы… Но… как я, кажется, говорил ранее, у меня созрел собственный план работ по просчёту… там не совсем новый город, нет… Но можно я введу всех в курс дела немного позже? Хочу занять для своих целей пустующий зал номер пять — если никто не нуждаётся в нём, конечно. Совет уже разрешил использовать дополнительные мощности — как и предполагал Ящер, кстати.

— Когда ты только всё это успел, голубчик? — со странной интонацией промолвил несколько опешивший от услышанного Штольм.

Взгляды двух учёных встретились. Нотки удивления, немой укор, отблески грусти — и ещё многое, невидимое со стороны, скрестилось в них. Эти люди давно работали бок о бок, поддерживая друг друга во всех начинаниях и заменяя один другого, когда это требовалось. Но сейчас оба они хорошо понимали, что пути их — временно или навеки — разошлись, и перед каждым из них лежало своё собственное, непаханое поле возможностей.

— Месяц, Штольм! — не выдержал, наконец, мягкосердый Гелугвий. — Мне нужен всего месяц. Я должен это попробовать.

Укоризна тут же оставила взгляд Штольма, и тот молча кивнул коллеге.

— Ну а ты чем собираешься заняться, Минжур? — спросила Лингамена, когда немая дуэль двух давних коллег, наконец, завершилась. — Неужели тоже уйдёшь в стан собственных разработок?

— С новыми идеями у меня пока не так богато, как у коллег, — усмехнулся я, живо припомнив пачку разработок нового вычислителя, которой мы с Даримой игрались в тот памятный вечер перед нашим путешествием. — Так как мы только что узнали, что Гелугвий пока решил действовать один, скорее всего, буду помогать вам со Штольмом, если моя помощь ещё востребована.

— Конечно, востребована! — произнесли в один голос Штольм с Лингаменой, а мне, не скрою, стало очень приятно.

— А ты, Дарима, — улыбнулась девушке Лингамена, — ведь не оставишь нас?

— О, я буду везде, где требуется советник по религиозным вопросам! — с чувством произнесла Дарима. — К тому же, ИКИППС мне давно уж как дом родной.

Так собрание икиппсовцев подошло к своему логическому завершению. Последние события заставили нас разойтись по своим выдуманным углам, а мне, не имея даже своего, пришлось притулиться туда, где намечалось хоть что-то интересное. «Но это не так уж и плохо, — решил я. — Ведь наступает новая эпоха».

Из всех сотрудников ИКИППСа за последнее время изменения заметнее всего коснулись жития Гелугвия Буро, и именно о нём рассказывается в этой главе. С того памятного дня, как все мы ненароком заглянули под Колпак, жизнь каждого икиппсовца тем или иным образом трансформировалась, но больше всего это отразилось на жизни нашего чувствительного учёного. Как читателю уже хорошо известно, он потерял покой, впервые в жизни испытав сердечную привязанность к женщине. Бессонными ночами он всё думал и размышлял, пытаясь найти решение этой проблемы. И если с нахождением нужных для работы алгоритмов учёный обычно справлялся, то с чувствами к Наланде он вдруг оказался в совершенно незнакомой ситуации и толком не представлял, что нужно делать. Единственное, что пришло в его светлую голову — это решить проблему привычным, то есть научным путём.

Дерзкая идея просчёта текущей кармы на малом отрезке пришла ему ещё накануне обнаружения Ящера. То были дни скачков кармопроцента, и учёный измыслил нечто, до поры хранившееся глубоко внутри его заповедных пространств. А дальнейшие события и знакомство с Наландой только подстегнули его твёрдое намерение реализовать задуманное. Гелугвий усмотрел в этом единственную возможность разобраться в своих чувствах и нащупать нити, которые через века — а в этом у него не было никакого сомнения — вели его к Наланде. А уж на фоне явного провала пятидесятилетнего эксперимента новая задумка выглядела вдвойне привлекательной. При этом Гелугвий, будучи прирождённым романтиком и даже глашатаем мира чувств, оставался серьёзным учёным. Смелые мечты об успехе его нового детища не затмевали ему действительность: он прекрасно понимал, что, раз уж даже в закрытом городе они достигли лишь тех пресловутых 55%, то нет никакого смысла браться за просчёт постоянно меняющегося мира. Но вся соль нового проекта была в том, что просчитываемые цепочки событий не уходили вглубь веков, а ветвились в обозримом будущем. Гелугвий решил найти все одношаговые ниточки в течение всего нескольких минут, вырванных из реальности. Да, он понимал, что без связи с более отдалёнными по времени событиями картина предстанет неполной или даже ложной, но зато появится шанс выявить предсказуемость событий на коротком участке времени — примерно как конвейерных в микропроцессорах вычислителей древности.

Так, оставив на месяц общие задачи института, учёный полностью погрузился в свой собственный проект и практически ни с кем не контактировал. Мама, к которой Гелугвий был крепко привязан с самого детства, сейчас уехала в загородный дом, и ухаживать за беспомощным в быту человеком стало совершенно некому. Беспомощным Гелугвий был не потому, что физически не мог ничего делать, а потому, что постоянно витал в каких-то своих фантазиях, то научных, то романтических. Вот и сейчас бродил он по полу, на котором тут и там виднелись разработки алгоритмов и чертежи его новой машины для распараллеленных вычислений кармопроцента. Повсюду валялись листочки бумаги с нацарапанными на них в спешке формулами, а одежда и всяческий домашний скарб являли собой образцовый беспорядок, и вкупе грозились дорасти до воплощения совершеннейшего хаоса. Да-а! Если бы Гелугвий Буро жил в прошлые века, его жилище бы давно заросло грязью, и как говаривала его замечательная бабушка, которую он едва помнил, превратилось бы в «рассадник крыс и крокодилов». Но на счастье, людям 32-го века ни о чём подобном заботиться уже не приходится: в любом доме есть один-два робота, которые убирают и следят за всем остальным. Даже если вы забыли приготовить еду, робот услужливо предложит вам обед — именно в то время, когда вы обычно принимаете пищу. Беда только в том, что Гелугвий совершенно не замечал, что после уезда мамы он постоянно ест одно и то же: утром яичница с растительным беконом и стакан молока, а вечером чай с большой горкой шоколадных конфет. На этом ассортимент «здорового питания» учёного и заканчивался, и немудрено — он сам, недолго думая, когда-то вбил эту программу в робота, и тот и «мысли не допускал» предложить хозяину что-то иное!

Н-да, будь здесь Тринальдена — мама Гелугвия, она бы обеспечила сыну изысканное трёхразовое питание и вещи бы по своим полочкам разложила. Но Тринальдена наполняла свою жизнь вовсе не за счёт навязчивой заботы о сыне: она не зацикливалась только на том, чтобы присматривать за великовозрастным дитятей и наводить в доме порядок. Куда больше ей нравилось заниматься почти забытым нынче садоводством: на небольшом участке земли женщина выращивала многие овощи и фрукты, яблоневые и вишнёвые деревья. К слову, Тринальдена очень заинтересовалась, когда узнала, что в Городе Радости собираются жить исключительно своим трудом. И даже такая радикальная мера как отказ от машин желаний не очень пугала её как человека, лишь в малой степени избалованного чудесами прогресса и привыкшего «жить на земле» — так, как жили все её отдалённые предки. То, что основным населением города были религиозные фанаты, тоже не сильно смущало решительную женщину: она была убеждена, что тот, кто в наше время способен прокормить себя ручным трудом, не может являться недостойным или опасным человеком. Ничто, казалось, не могло помешать Тринальдене переехать в появившийся Город Радости, и только сильная привязанность к сыну удерживала её от этого. Кто-то ему без неё еду разнообразную приготовит? Кто настоящей зелени с грядки принесёт? Так Тринальдена, не делавшая, к слову, особых религиозных предпочтений, воздерживалась от переселения в Город Радости, предпочитая хотя бы раз в три дня наведываться к любимому отпрыску и наводить дома порядок. А ведь она могла бы многому научить начинающих садоводов-любителей из Города Радости!

Так, от раза к разу навещаемый мамой, проводил Гелугвий свой одинокий месяц: бессонными ночами он то бродил по дому из угла в угол, то сидел, буравя невидящим взором картину над кроватью. Каждое утро учёный появлялся в ИКИППСе и до вечера работал в зале номер пять — его эксперимент разворачивался и набирал силу. Мы же, едва успевая обмолвиться с Гелугвием парой незначительных фраз, брошенных при встрече в коридоре, до поры до времени вообще не имели ни малейшего представления, чем занят наш коллега. По одному внешнему виду учёного нельзя было судить об успешности задуманного им проекта, и нам оставалось только ждать его завершения. Но вот время пришло, и как-то поутру Гелугвий сам заглянул к нам рабочую комнату. Вид у него был, конечно, взволнованный, но вовсе не обречённый, как непременно представлялось Штольму до этой встречи. Последнему упорно казалось, что если они сообща за 30 лет лишь немного продвинулись к цели, то искать что-то на ниве кармопроцента в одиночку, тем более всего за месяц, — и вовсе имеет совсем мало смысла. Штольму, тем не менее, вскоре предстояло признать, что он слишком погряз в традиционном видении проблемы и незаслуженно отсекал сомнительные с виду варианты…

— Пойдёмте все со мной, — позвал нас Гелугвий и обернулся, показывая рукой назад. — Туда, в зал номер пять.

Штольм, проходя мимо товарища, стоявшего у двери и ждавшего, пока все пройдут, по-доброму усмехнулся и похлопал того по плечу.

— Что ж, веди нас, друг, — сказал он походя, — мы жаждем открытий!

В зале номер пять большую часть места занимали машины — они громоздились одна на одной и уходили под потолок, а центр помещения занимал стол с мониторами и манипуляторами. Все стены были увешаны совершенно диковинными для стороннего наблюдателя чертежами и расчётами. Стрелки, кружки, ромбики, множество математических формул и ветвящихся линий, схематически изображения людей и животных — чего тут только не было!

— Хм, — подал голос Штольм. — С первого взгляда тут, конечно, ничего не понять. Но, помнится мне, ты, Гелугвий, хотел просчитать всю карму. Всю что ни на есть!

— Не говорил я тебе такого! — возмутился Гелугвий. — Я просто хотел…

— Ты часто был не в себе, — мягко ответил Штольм, — не обижайся, прошу.

— Наверное… Но всю, разумеется, вот так просто за месяц не просчитаешь. Однако, удостойте своим вниманием вон те уравнения, — указал нам Гелугвий на листы на стене, испещрённые мелкими надписями. — Вывалив в машины большие объёмы информации, записываемые каждый день, я поначалу хотел доказать существование кармы на малом отрезке — ну, не больше пяти минут.

— Но это же частный случай, а не доказательство? — промолвил я и вопросительно посмотрел на Гелугвия.

— Разумеется. Я всего лишь искал одноранговые цепочки, имеющие лишь прошлую и настоящую точки связи. Наш мир и состоит из множества подобных точек, при интегральном исчислении которых предшествующие им цепочки становятся всё менее значимыми.

— Ты что-то перемудрил, дорогой, — с сомнением заметила Лингамена. — Может, ты хочешь сказать, что и закон кармы — не значимый?

— Вовсе нет! — воскликнул Гелугвий. — Всё и делается для того, чтобы его доказать. Высчитывая эти условные пять минут мира, я обнаружил, что древа Бульштадтского содержат три подмножества взаимозаменяемых элементов, которые в нашем прошлом алгоритме не отсеивала анизотропная решётка Кардано, потому как наша реализация её на двойственных связях, по всей видимости, ещё хромает. А теперь же, используя прецедент значимости, мы имеем возможность находить соседствующие события из кривой Эзнера, пропущенной через гибролот Акта.

— О, друзья, — воодушевлённо произнесла Лингамена, — чувствую я, наш затворник не зря поработал. Эту находку мы можем использовать для усовершенствования моих новых Весов, и это, я думаю, повысит скорость работы наших алгоритмов.

— Поздравляю, — сказал Штольм товарищу. — А я, честно говоря, думал, ты время теряешь зря.

Как бы там ни было, но радость Гелугвия от небольшой удачи была недолгой. Его находка никак не приблизила к нему Наланду, а за прошедший месяц он хорошо уяснил, что жить одними лишь научными разработками он уже не может — без той светлокудрой жительницы внутреннего города ему становилось всё тоскливее. Организм учёного, однако, имел на все треволнения последнего времени свою субъективную точку зрения, и заключалась она единственно в том, что пора уже было ему как следует выспаться! Поэтому после встречи с нами, на которой Гелугвий рассказал нам о результатах своего месячного отшельничества, учёный пришёл и домой и погрузился в такой богатырский, здоровый сон, что проспал весь вечер уходящего и добрую половину дня следующего!

Но эти 14—16 часов оказались для Гелугвия едва ли не более значимыми, чем весь прошедший месяц с его находками на ниве исследований. Учёный отправился в волнительное мистическое путешествие, не отпускавшее его до самого пробуждения. Он долго блуждал петляющими тропинками, разгребая руками клочья сероватого, зыбкого тумана, оскальзывался на глине, в ужасе повисая на одной руке над пропастью, — но скрепя сердце пробирался всё дальше и дальше. Он должен был во что бы то ни стало дойти до конца этой неверной тропы. И упорство вознаградило искателя — постепенно дорожка выровнялась, а погода стала улучшаться. Туман редел и рассеивался в воздухе, проглянула режущая глаза небесная синь, и лучи солнца осветили всё вокруг. Впереди прояснилась абсолютно бездвижная поверхность океана. А сверху волнами лилось тепло, пронизывавшее всё тело. Но то было не солнце. Когда Гелугвий поднял голову, то обомлел: сквозь колышущуюся водную пелену смотрело на него такое родное лицо; столь родное и близкое, что он даже позабыл имя этого хорошо знакомого ему человека. Оно, казалось, было словно частью его самого, поэтому и не могло обладать каким-то отдельным именем. Гелугвий забеспокоился, стал прыгать, пытаясь проникнуть сквозь водную завесу, и, хотя иной раз ему удавалось разбежаться и сигануть довольно высоко, он лишь доставал кончиками пальцев до водной преграды. А лицо, как показалось Гелугвию, опечалилось, и, потеряв улыбку, осунулось, став менее привлекательным. Но это было всё то же родное лицо — лицо Наланды! Как только Гелугвий осознал, кто перед ним, водная пелена спала, и учёный явственно узрел, как в уголке левого глаза Наланды набухает крупная слеза. В этот момент всё вокруг замерло и отдалилось; светилось теперь лишь одно лицо в небе. Гелугвий беззвучно наблюдал, как медленно, миллиметр за миллиметром, скатывается по щеке женщины слеза, и как набухает затем на подбородке капелька и под тяжестью собственного веса покидает его, устремляясь вниз. И светоносное лицо в этот момент начинает быстро растворяться в воздухе, теряя очертания. И вот уже нет ничего кроме несущейся вниз капли и бескрайней водной глади, занимающей уже всю землю от края до края. Ни неба, ни земли под ногами. Гелугвий видел лишь абсолютно недвижимую, как мысль до начала времён, водную поверхность, похожую на застывшее молоко.

Но вот — плюх! — и слеза достигла поверхности безначального океана, и впервые недра его познали возмущение, а кристальное зеркало изумрудных вод изогнулось под разбегающимися водными валами. И велика была сила волн в инертной среде океана, и, обогнув землю, столкнулись они, взыграв к небу столбами воды и пены; и заштормило, и закачался тогда небосвод, и на месте водного буйства стали дыбиться горы и равнины, и трескалась земля, выпуская наружу прародителей растительности, и прорывались сквозь земную твердь первые вестники рождения мира.

Гелугвий резко разлепил глаза, и на секунду его объяло чувство, что знает он гораздо больше, чем видел во сне, только не в силах описать это. Видения начала времён начали отступать и туманиться, и лишь тот самый лик из сна ещё некоторое время явственно ощущался где-то рядом. Вскоре сон полностью выветрился, отступая, ретируясь по тайным лазейкам памяти и плотно прикрывая за собой двери, но с Гелугвием теперь осталось самое для него главное — он понял, что вся дальнейшая дорога его жизни — будь то научная деятельность, быт, мечты или прочие составляющие — лежит через сердце этой женщины — Наланды. Ведь, вне всякого сомнения, это была она.

Проснувшийся приподнялся на локте и огляделся. Небольшой ночничок всё ещё освещал комнату, хотя за окнами уже разгорался новый ясный день. Ох, и ощущеньице после такого необычного сновидения! Чувствуешь себя дном ушедшего когда-то Аральского моря: сон улетучился, а все обнажённые и зудящие чувства и воспоминания остались на поверхности. Дабы скорее сбросить оцепенение, Гелугвий быстро замотал головой из стороны в сторону, и наконец, взгляд его упал на картину, висящую над кроватью. Никогда доселе он особенно не придавал значения тому, что там изображено. Если бы Гелугвия где-нибудь вне дома спросили, что на ней, он едва бы вспомнил запечатлённое на холсте ромашковое поле и затейливую коричневую рамку, обрамляющую пейзаж. Картины были данью прошлым эпохам, и люди до сих пор держали их в домах подобно тому, как в век электронный почти в каждом доме красовались на стене старые механические часы или бумажные книги.

И Гелугвий словно растворился в этой ромашковой ниве; он смотрел на неё так, будто видел первый раз. А в голове сама заиграла песня с затейливым мотивом, и зазвучал чарующий голос:

Иду я в солнцеликие поля

Ухожу я навсегда в ромашковые дали[22]

Это были слова из полузабытой песенки, которую в детстве напевала Гелугвию мама. Быть может, там были не совсем такие слова, вероятно даже, что в песне воспевались вовсе не ромашки, но главное — Гелугвий внезапно осознал, что ему непременно надо туда. В место, подобное этому. Ведь, может, у природы он найдёт ответы на свои вопросы? С помощью виманы найти такое место не составляет никакого труда, и Гелугвий в чём был, вышел из дому и отправился искать свою поляну.

Вскоре он уже брёл по желто-белому морю цветов, знакомых ему до этого только по картинке над кроватью. Приметив уютное местечко, Гелугвий удобно расположился на траве и сорвал цветок. Немного повертев его в руках, он собрался уж отбросить его в сторону, как всплыло в памяти: «любит — не любит, плюнет — поцелует». И тут он вспомнил, что это были начальные слова гадания на цветке ромашки. Когда Гелугвий был маленький, мама рассказывала ему, что в далёком прошлом в народе так гадали о чувствах своего избранного: произносишь «любит» — отрываешь лепесток, произносишь «не любит» — отрываешь другой; и так пока не закончатся все лепестки, количество которых у ромашки всегда разное.

Гелугвий оторвал лепесток и рассеянно улыбнулся. «Любит, хм. Так вот что меня сюда манило!» После он и сам не мог вспомнить, как забылся этой детской игрой. Но когда он очнулся, вокруг него уже были разбросаны десятки потухших солнц, навсегда отбросивших свои лучики. Гелугвий нахмурился и приподнялся на локте, осматриваясь: ему вдруг почудилось, что все оборванные ромашки беспомощно взирают на него, и в этих божественных волокнах, в растительных тканях их зреет немой вопрос: «за что?»

Гелугвий поднялся, и, озирая скорбную полянку, прошептал: «простите». «Уж хватит разрушения, — решил он. — Я докопаюсь до корней своего чувства научными методами. Но сначала надо посоветоваться с Даримой. Куда же я без нашего главного кармоведа!»

Вернувшись в город, он сразу взялся за дело. Связавшись с Даримой, Гелугвий попросил её о встрече в институте и, получив согласие, немедленно направился туда.

— Ты знаешь, Дарима, — начал учёный, когда они встретились, — я тебе как женщине скажу…

Это было весьма присуще импульсивному учёному — откровенно и с чувством начать разговор, но спустя пару секунд залиться краской и прийти в замешательство от такой своей искренности, которая может быть неверно истолкована другими. Но наша чуткая советница, мгновенно всё учуяв, состроила самое невинное выражение лица, и хлопая ресницами, пролепетала:

— Ну что ты, Гелугвий! Помогу тебе, чем смогу. Нам ли — давним коллегам — стесняться друг друга? Так что говори смело — я слушаю.

Гелугвий несколько успокоился, но сердце его всё равно учащённо билось.

— Дело в том, что я уже давно… я… я люблю её! — выговорил, наконец, учёный.

— Кого? — на секунду удивилась Дарима и тут же продолжила:

— Хотя, постой! Зачем так нервничать, ты ведь нам всем об этом сразу же и доложил. Как только её увидел.

Да! Различные формы привязанностей в наш век — как сердечные, так и все прочие — не только никуда не исчезли, они всё так же, как и раньше, являются предметом стороннего интереса и обсуждения, хотя, заметим, и не такого интенсивного, как раньше.

— Ах, тогда… — тоже вспомнил Гелугвий. — Ну так это никакому сравнению не подлежит с тем, что сейчас происходит. Я весь измучился. Дари, помоги найти к ней дорогу, прошу тебя! Ты ведь можешь что-то подсказать. А я совсем не знаю как…

— Понимаю, — как можно мягче произнесла Дарима. — Но слушать надо не постороннего в этих делах человека, а своё сердце. Что оно тебе говорит?

— Ну, хорошо, — уже спокойнее проговорил Гелугвий. — Расскажу тебе обо всём по порядку.

И учёный поведал чуткой собеседнице о своём знакомстве с Наландой, не забыв упомянуть, как, по его мнению, прекрасная жительница внутреннего города откровенно посмеялась над ним.

— О, да ну тебя, право! — недоверчиво хмыкнула Дарима. — По крайней мере, смеяться над тобой она бы точно не стала, вы ведь полвека проработали бок о бок, хотя бы и не зная друг друга лично.

— В тот момент мне так показалось. Но послушай ещё… сегодня мне приснился очень странный сон, а после я проснулся и увидел ромашки.

— Ромашки?

— Да. У меня картина на стене. Мне мама рассказывала про гадание на ромашках. Ну, я и отправился в поле.

— Ты меня всё больше удивляешь! — воскликнула Дарима. — Чтобы ты и ромашки?..

— Ой, да мы всю жизнь гадаем на наших вычислителях. Знаешь, много общего…

— Но судя по твоему виду, результат этих древних ритуалов остался для тебя неутешительным?

— Да ты уж не подумай обо мне лишнего: я и не собирался серьёзно ромашки обрывать, просто как-то само вышло. Я же ведь понимаю, что все эти гадания — самообман. Жаждущий ответных чувств человек будет обдирать всё новые цветы до тех пор, пока не получит удовлетворяющий его результат.

Гелугвий встал и зашагал по комнате, в нём явно проснулся учёный.

— И даже если один какой-то цветок во всём огромном поле и связан с тобой причинно-следственными связями, — продолжал он, — то сначала ещё нужно его найти. А если не ведать об этом судьбоносном соцветии и задаться целью просто перебрать все живые растения этого вида, то сначала нужно вычислить точное количество ромашек в мире, и затем провести обряд гадания на каждой из них. Но это только касаемо существующих в мире цветов. А если подходить серьёзно, то необходимо учитывать, что каждый год нарождается новое поколение, и нужно ещё как-то просчитать все цепочки, ведущие именно к такому варианту, и чтоб лепестков у отдельно взятого цветка было именно столько, сколько у него есть, и чтоб каждый год результат один и тот же был, понимаешь?

— Иначе что — не любит? — задорно подмигнула Дарима учёному.

— По крайней мере, от бедных ромашек это вряд ли зависит, — промычал Гелугвий.

— Надеюсь хоть, — добавила Дарима уже серьезнее, — ты не собираешься уничтожить все цветы мира только для того, чтобы выяснить, любит ли тебя она?

— Нет, конечно! — снова оживился учёный. — Ведь это можно высчитать виртуально, — сказал Гелугвий, кивая на вычислители, стоящие у стен. — Причём, как я слышал, действие сиё не будет относиться к действиям речи, тела и ума, а значит, его можно смело совершать!

— О, не за этим ли ты звал меня сегодня, друг мой? Действие сиё, да будет тебе известно, как раз таки напрямую относится к одному из названных тобой элементов — уму — и показывает, как неспокоен он у совершающего его.

— Ох, истинно говорят, — подытожила Дарима после паузы, — все влюблённые — как дети малые.

— Ладно, оставим эти цветики в покое, — буркнул Гелугвий. — Не буду я их трогать, разумеется. И так неприятно было, что три десятка их угробил из-за собственной глупости. Я, конечно, не за тем тебя звал, чтобы рассказывать о подобных наполеоновских планах. Я понимаю — теоретически — что надо делать. Это идти туда и признаться во всём. Как ты и говоришь — поступать согласно велению сердца. Но я не умею! И, кроме того, сомневаюсь!

— О, непостижимые двуногие существа! В чём же ещё тут можно сомневаться, ведь сердце одно умеет распознать настоящее чувство? — удивилась Дарима.

— А у меня сердце научного типа, — пошутил Гелугвий. — Ну там, мышца Перикопа с проходящей сквозь неё кривой Эзнера… — учёный отвлечённо улыбнулся. — Дарима, я хочу последний эксперимент провести, прежде чем решусь навестить Наланду. Самый последний. И если я найду ответ — тогда уж точно пойду в город.

— Ты расскажешь мне про него?

— О, нет, — ответил Гелугвий, — не хочу я пока про это говорить. — Я тебе лучше свой сегодняшний сон опишу.

И учёный извлёк на поверхность врезавшиеся в память подробности ночного видения о рождении мира. Рассказав всё в подробностях, он добавил:

— И надо всем этим новорождённым миром парило Лицо. Оно было юно и прекрасно, но казалось, что грубые мазки печали словно застыли в его чертах.

— Неужели, ты и правда видел, как из слезы этой женщины возникает целый мир? — удивлённо и тихо произнесла Дарима.

— Да, я это отчётливо видел. А что такого?

— Это… О, я тоже сейчас не имею сил об этом говорить. Но я обязательно расскажу тебе после.

Они не сговариваясь поднялись. Обоим было ясно, что беседа закончена.

— Я обязательно сообщу всем, как только получу результаты, — произнёс на прощание Гелугвий. — Думаю, очень долго ждать не придётся.

— Надеюсь, это всё ж чуток меньше обычных пятидесяти лет? — весело обронила Дарима и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу.

Итак, впервые за всю свою деятельность в ИКИППСе, а это, надо заметить, ни много, ни мало, добрых три десятка лет, отданных науке, Гелугвий решил заложить в вычислительные машины алгоритм, который будет работать не на основную задачу института, а для его личных нужд. Сейчас учёный чувствовал, что для дальнейшего продвижения (ну или карабканья) по дереву жизни эта мера необходима; без неё он не сможет не только служить выбранному делу жизни, но даже само бытиё его превратится в скалярную маску тождественности.

Но с чего же начать? Имея привычку подходить ко всему комплексно и действовать, не выходя за рамки принятых институтом норм, Гелугвий поначалу столкнулся с незнакомой ситуацией. Отойти от привычных формул, отслеживающих текущие причинно-следственные связи мирового масштаба и удариться в частности! Более того: вся система расчётов, уравнений и формул, используемая в институте, может оказаться попросту непригодной для решения новых задач.

«Да, от научного подхода тут не остаётся ровным счётом ничего! — размышлял про себя Гелугвий. — Придётся мне смириться, что при моей жизни не возникнет перед нами величественное покрывало из всей мировой кармы, чтобы сияла и переливалась его золотая вышивка как спелая росистая ягодка на ладони, и любой элемент его можно было бы взять и понять, отчего через тысячу лет травинка выросла у дома Наланды. Да! — Гелугвий привычно почесал в затылке, невидящим взором уставившись в одну точку. — Да, в эту сокровищницу заглянут лишь наши потомки, но я до конца буду вносить свой вклад в дело скорейшего её нахождения! А пока что необходимо найти нити, ведущие непосредственно из наших прошлых с Наландой воплощений, и искать придётся вручную. У вычислителей здесь будет только весьма скромная сравнительная функция. Те же урезанные фильтры Лингамены возьмём. И пектограмму Бротта. Хотя, к Неймару этого Бротта! Используем Весы Лингамены, предварительно адаптировав их для частных случаев, и будем перебирать все варианты. Другого не дано».

Очертив таким образом круг задач, учёный, не откладывая принялся за дело. В первую очередь он установил, что подробные записи обо всём, происходившем на планете, начинаются как раз с начала нужной ему эпохи кристалловизоров. Но просчитывать связующие нити для всего населения Земли было делом ещё куда более безнадёжным, чем прошлый Эксперимент, хоть там и учитывалось всё плоть до дуновения ветерка и колебания травы в поле. Взаимоотношения миллиардов людей имеют слишком большое число вариантов, увеличивающееся стократ за каждым новым поступком. Здесь внимательный читатель вправе поинтересоваться: так вы ж говорили, что за одну секунду современный вычислитель способен просчитать все траектории частиц при большом ядерном взрыве? Да, мы и не отказываемся от этих слов. Но карма затрагивает не только движение частиц, а всё, что есть в мире — а это почти безграничный океан вариаций, понимаете? Точнее говоря, границы-то должны существовать, но они находятся далеко за пределами всего, что человек или машина могут себе представить.

Так Гелугвий, быстро осознав, что полный просчёт последних четырёхсот лет есть путь тупиковый, решил рискнуть и действовать по наитию. Шанс, конечно, был небольшой, но в этот раз всё в первую очередь опиралось на человеческую интуицию и логику и только потом уже на машинный расчёт, каким бы быстрым он ни был. В любом случае, кто не рискует, тот не идёт продолжать знакомство с Наландой в Городе Радости…

Учёный начал с того, что стал просматривать записи о людях, работавших в научных учреждениях во времена Сумеречного Варвара; искал всё, связанное с кристалловизорами и Советом Земли. В нём громоздилась странная уверенность, что именно в этих местах в то время явно присутствовал один из двух искомых людей — его предыдущее воплощение или прошлая инкарнация Наланды. Или оба этих человека сразу.

Но даже только через перечисленные учреждения прошло довольно много людей, и чтобы хотя бы бегло ознакомиться с их биографиями, требовались месяцы. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, но провидение, похоже, неумолимо тянуло за собой, указывая самый краткий путь к истине. Гелугвий был свидетелем проникновения Ящера под Колпак, а само это действие с точки зрения морали, как упоминалось нами ранее — случай за последние полтысячи лет уникальный. И ученый, почти не сомневаясь, решил сузить круг поиска до времени появления Сумеречного Варвара. Гелугвий непостижимым образом был уверен, он чем угодно мог поклясться — хотя это и не приличествует учёному мужу, — что Ящер явно не просто так появился в его судьбе. Уж, по крайней мере, далеко не один он считал, что у Ящера был предшественник, который и предопределил его судьбу и убеждения. Однако даже во время краткого прихода Сумеречного в вышеозначенных заведениях работало и участвовало до сотни человек — мужчин и женщин самого разного возраста и «семейного положения», как тогда ещё говорили.

Несколько дней подряд Гелугвий только и делал, что выуживал из баз данных биографии тех людей, искал зацепки и характерные странности, которые он мог хотя бы с натяжкой приписать себе или Наланде. Но ничего выделяющегося или сразу бросающегося в глаза не находилось — сердце было спокойно. Инженеры, учёные, участники Совета Земли и рабочие, вызвавшиеся строить первый завод кристалловизоров. Множество людей, занимавшихся одним делом — поди разбери тут, что к чему! «Ну, с сотней человек вычислители справятся, — предполагал Гелугвий. — Мы же не будем просить их вычислить 100 единиц кармопроцента для всех этих индивидуумов. Мы только найдем вероятностные ниточки, которые худо-бедно приведут от нас тех к нам теперешним. Ну что же делать, раз карма в нашем институте исстари с трудом поддаётся расчёту! А правильный ответ пусть подскажет сердце; ведь как говорит Дарима, зорко лишь оно одно!»

Наконец, все нужные записи были отобраны и загружены в вычислители. Проект стартовал! Имея столь неполные данные, рассчитывать на успех почти не приходилось. Но не отступать же теперь в самом деле!

Гелугвий знал, что собранного материала, как уже говорилось, было слишком мало, и машинам приходилось многократно взвешивать имеющиеся мелочи и целыми днями пробовать их различные комбинации. Всё время с момента запуска вычислителей Гелугвий не покидал стен института: по его прикидкам просчёт не должен был продлиться дольше трёх дней, и учёный словно боялся упустить какую-нибудь мелочь. На третьи сутки под утро в машинном зале номер пять — том самом, где проводился предыдущий эксперимент, Гелугвий проснулся от мягких звуковых коллажей, рисуемых вычислителем. Машина сигналила об окончании эксперимента!

Учёный ринулся к экрану. Удивительное дело! Трое суток упорного бурения одних и тех же уравнений и переваривания мегатонн электронов и квантов, пробегающих и скачущих в едином информационном потоке, привели к появлению целых трёх вариантов, в то время как разум подсказывал, что вряд ли может появиться хотя бы один! Ведь с точки зрения кармической науки, шанс на выявление закономерностей был ничтожно мал ввиду явной недостаточности изначальных данных. Но любящее человеческое сердце в этот раз оказалось прозорливее разума и проверенных временем алгоритмов.

Но что же выдала машина?! Первые два варианта слабо отсвечивали фиолетовым, что означало, что они едва перешагнули порог значимости, и только поэтому были представлены. Гелугвий быстро пробежал их глазами и остался безучастным. Переплетения судеб этих мужчин и женщин, живших во времена Сумеречного Варвара, никак не затронули его. Оставался только один, последний вариант, найденный вычислителями. Вероятностный индикатор горел здесь несколько ярче, чем в первых двух вариантах, но это ещё ничего не значило. Гелугвий на миг оторвался от экрана и закрыл глаза. Тридцать лет работы. Тридцать лет жизни отдано благородной задаче подгонки человеческого счастья под общий кармический знаменатель. Тридцать лет он пытался улучшить мир, в котором жил. Но сейчас остался один, последний шанс изменить свою собственную жизнь. Ну что ж…

Махагайя с любовью наблюдала за своим избранником. Нет, она и не надеялась, что он подойдёт поцеловать её перед своим уходом. Или хотя бы скажет ей два-три ласковых слова на прощанье. И, хотя женское сердце всегда было склонно к преувеличениям, Махагайя не ждала чудес и просто принимала его вот таким — всепоглощающе и бесповоротно. Сейчас женщина наблюдала, как Сарнах в своей манере несколько суетливо собирался на работу — там его уже ждали, а он, как обычно опаздывал. Зацепившись краем рубашки за угол шкафа, он уронил расчёску и, не заметив этого, стал шарить рукой на полке в её поисках. Махагайя была рада хоть что-то сделать для любимого, и, тем более, приблизиться к нему как бы невзначай. Расчёска была быстро возвращена неуклюжему торопыжке, и женщина была вознаграждена мимолётной улыбкой возлюбленного.

Здесь Гелугвия впервые кольнуло: а ведь это он тридцать лет ничего вокруг не замечал, кроме своих алгоритмов. И едва ли хоть раз поблагодарил маму за её постоянную, бесконечную заботу о нём! Не потому ли он и достоин своего мучительно осязаемого, с некоторых пор, одиночества?

…если Махагайя не была занята в Совете Земли, где её знали как хорошего аналитика, то обычно ждала Сарнаха долгими, тягучими вечерами. Нескончаемые минуты перетекали одна в другую, складываясь в безучастные часы. Но вдруг открывалась дверь, и возбуждённый Сарнах, едва обняв подругу, на ходу начинал рассказывать о последних шагах в разработке кристалловизоров. Совсем немного оставалось уже до появления первой экспериментальной модели, которую проектировали инженеры Всемирного КБ, где работал Сарнах. И все последние месяцы он без удержу говорил об этом дома: рассказывал технические подробности с набитым ртом во время ужина; плескаясь в ванной и перекрикивая шум воды, вещал о будущем человечества; засыпая с блаженной улыбкой рядом с Махагайей, устало бормотал о скором неслыханном скачке в развитии человеческой цивилизации. Затем Сарнах, обессиленный, отключался, и Махагайя, тихонько положив голову к нему на плечо, слушала дыхание любимого. Она искренне восхищалась им: пусть ей почти и не доставалось его внимания, но ведь он жил во имя будущего человечества! Ещё чуть-чуть, и кристалловизоры навсегда изменят мир, наступит золотой век Земли!

С каждой новой строчкой рассказа в событиях далёкого 27-го века Гелугвий всё больше узнавал себя и Наланду, и книга его жизни постепенно раскрывала перед ним неизвестные ранее страницы; но вот все части мозаики легли на свои места, и белеющая вспышка осознавания озарила сознание учёного и мурашками пробежала по всему телу. Теперь Гелугвий уже знал, что написано дальше. Он не особенно удивился, когда прочитал, что именно Махагайя на Совете Земли резко высказалась против идей Сумеречного Варвара, приписав тому желание ввергнуть человечество во мрак Средневековья. А Сумеречный, потеряв всякую надежду, взорвал завод кристалловизоров, который строило и разрабатывало Всемирное КБ, где трудился Сарнах. Гелугвий поднялся и выключил экран.

— Ну, всё, наконец-то! — воскликнул он вслух. — Остальное нам ясно и без вычислителей. Прошло четыреста лет, и Сумеречный-Ящер вернулся отдать мне должок за уничтоженные труды по проектированию завода и, сам того не подозревая, познакомил меня с Наландой. Но и за мной тоже водится должок! Отныне я буду учиться посвящать свою жизнь конкретному человеку, а не только эфемерному спасению человечества посредством вычисления кармопроцента, что само по себе пока что счастья ни одному живому организму не принесло! И даже если Наланда не примет меня как мужчину, я просто уйду в Город Радости и буду там для неё печь топить и готовить! Вот там от меня точно будет больше толку, чем здесь!

Так Гелугвий, за все тридцать лет работы в ИКИППСе не сумевший научно доказать существование кармы, обрёл веру в Учение о взаимозависимости и убедился, что этот закон каждый открывает для себя сам.

Утром следующего дня учёный, хорошо выспавшись, направился из института кармоведения прямо в Город Радости. Ничто не поколебало и не развеяло за ночь его уверенность, и сомнения отныне перестали кружить над ним своим зудящим сонмом. А пока учёный приближается к дому Наланды, скажем по секрету, что не только он один вспоминал ту первую встречу под сенью последних минут жизни Колпака Неймара. Нередко, а со временем — всё чаще и Наланда вызывала в памяти того высокого смешного мужчину с кудрями, приходившего знакомиться, когда Эксперимент решили прекратить. Женщине запомнились его орлиный нос и несколько робкий, но глубокий взгляд. За всей этой нескладной внешностью угадывался обладатель большого сердца, способного любить искренне и без оглядки.

И вот спустя полтора месяца они снова стояли на том же месте и с любопытством оглядывали друг на друга. Для жаждущих увидеться полтора месяца — срок долгий. Но лето было ещё в самом разгаре, и встретившиеся не сговариваясь опустились на мягкую траву. Всё, казалось, располагало к долгому разговору.

— Здравствуй, Наланда, — сказал Гелугвий без былого ёрзанья и дрожи в голосе, — я хочу поведать тебе одну историю.

Учёный столь спокойно и умиротворённо смотрел на свою собеседницу, что у той поначалу даже шевельнулась мысль — не слишком ли глубоко она в последнее время погрузилась в мечты? Не нафантазировала ли лишнего под грузом неизбывного одиночества?

А Гелугвий, не торопясь, стал рассказывать о своих переживаниях и экспериментах, об удивительном сне и встрече с ромашками. Он всё говорил и говорил, а Наланда слушала это с всевозрастающим вниманием. Но когда учёный дошёл до описания, выданного ему машиной, обычно сдержанная женщина чуть ли не впервые в жизни ощутимо занервничала, грудь её стала часто вздыматься, а глаза беспокойно забегали. К окончанию рассказа Наланда уже знала, что это — судьба. Но требовалось ведь как-то объясниться: Гелугвий ни разу не назвал имени той, ради которой всё это затеял.

— О, Гелугвий! И ты столько времени вычислял всё это лишь для того, чтобы узнать, что она — это твоя судьба? — еле сдерживая волнение, тихо проговорила Наланда.

— Ну да, а как же ещё? — искренне удивился учёный. — У нас в ИКИППСе по-другому и не бывает.

И сказав это, Гелугвий просто протянул руку Наланде, которая, наконец, прочитала в его глазах то, что хотела. Весь остаток того замечательного дня они счастливо бродили по полю вдвоём, и шум Города Радости, близ которого они гуляли, совершенно не мешал им вершить свою судьбу.

— Ну, так вот, — смеялся вскоре Гелугвий уже совсем непринуждённо, — меня вдруг проняло понимание, а такого, прошу заметить, без формул раньше у меня не бывало! — что тот — это я, а она — это ты. Это мы, Наланда!

Наланда стиснула ладонь великана и воскликнула:

— У учёных всегда такой долгий путь к сердцу другого человека, или это ты один такой особенный?

— Ох, не знаю я, как у других учёных, но мой поиск закончен!

— О! — воскликнула Наланда с наигранной печалью. — Но мы ведь с тобой живём в разных городах, а твоя работа в институте едва ли позволит нам видеться чаще одного раза… в полтора месяца!

Гелугвий уловил намёк и беспечно ответил:

— Ну, так что с того? Буду каждый день летать в ИКИППС и обратно!

— Того, что виманы тут запрещены, и, кроме того, мы начинаем жить натуральным хозяйством! Это тебя не пугает, друг мой?

Наланда, прищурившись, испытующе посмотрела на своего избранника.

— А, ну, конечно же! — похлопал себя по голове учёный. — Не я ли недавно провозглашал в стенах института, что настоящий учёный должен участвовать в своём эксперименте со всех сторон — побыть и испытателем, и испытуемым? Вот и появился шанс это проверить! Подумаешь — три километра пешком к тебе, и три обратно в институт. Сколько я исходил, не зная тебя, Наланда!..

Совет Века

Город незаметно поглощали мягкие летние сумерки, а перед зданием Совета Земли, причудливо рвущимся в небо в форме птицы с расправленными крыльями, одна за другой опускались виманы. Сегодня намечалось большое собрание Совета, инициатором которого выступил ИКИППС, поэтому все мы — Штольм, Гелугвий, Лингамена, Дарима и я приехали раньше других и теперь безмолвно наблюдали через огромные круглые окна Зала Совета за прибытием остальных участников.

Вот спрыгнул на землю из разноцветной виманы, здороваясь и расточая улыбки, «самый счастливый научный работник» Ритуб Карт; вот шагает к входу молчаливая делегация из Института Богоявления; пешком, откуда-то издали подтягиваются наши старые знакомые, постоянные участники Совета — Аргоний Легес и Вербис Тацито. А виманы всё продолжают садиться одна за другой, и вот уже значительная часть площади перед зданием Совета оказывается запруженной ими.

— Ящера и его аналогов на этом Совете, похоже, не ожидается, — проронил Штольм вполголоса, когда все заявленные участники уже собрались в Зале.

Все в сборе — значит, пора начинать. Лингамена весело подмигнула коллеге и направилась на возвышение к установленной там трибуне. Плотную фигуру женщины обтягивало сегодня строгое неброское платье, а русые, немного вьющиеся волосы её были аккуратно уложены сзади. Заняв место у трибуны, Лингамена окинула взглядом Зал. В помещении почти не наблюдалось свободных мест — что ж, значит, около двухсот человек пришли в этот час обсудить будущий проект, заявленный недавно ИКИППСом. Кроме наших давних знакомых из других институтов, здесь присутствовали работники заповедников для животных, координаторы Механических Городов, смотрители Акваторий Южного Пояса, представители различных служб, занимающихся наблюдением за состоянием роботехники и коммуникаций; пришли даже люди из Комиссии по Космосу.

— Рада приветствовать вас здесь, друзья! — начала Лингамена громко. — Отрадно мне видеть множество знакомых лиц; но вижу и тех, кого ещё не имею честь знать лично, поэтому спешу представиться: меня зовут Лингамена Эклектида. Пятьдесят лет назад я стояла у истоков эксперимента с городом под Колпаком Неймара. Вышло так, что больше никто из той команды проектировщиков-зачинателей этого долгого исследования по разным причинам сегодня здесь не присутствует, да и сама я, надо сказать, последние тридцать лет провела в добровольном затворничестве. Но наша молодая смена, — последовал кивок в сторону расположившихся группкой остальных икиппсовцев, — единодушно выбрала меня, чтобы держать слово перед Советом.

Послышались приветственные аплодисменты, которые, плавно перетекая из века в век, прочно закрепились и в нашем времени, обозначая то же что и раньше — одобрение и восторг. Лингамена, впрочем, поспешила остановить их поднятой вверх ладонью.

— Спасибо, спасибо, и я рада всем вам, — сказала она чуть растроганно, — но давайте уже перейдём к теме сегодняшнего собрания. Как вы знаете, наш пятидесятилетний эксперимент был прерван внезапным проникновением под Колпак постороннего человека. Я думаю, все здесь присутствующие хорошо осведомлены о деталях произошедшего, и потому вдаваться в подробности, считаю, не имеет смысла. Обсуждать моральный аспект проблемы, полагаю, тоже не стоит. В конце концов, Пришелец показал нам, что никакая система в известных пределах не может быть полностью замкнутой, а значит, искать решения в подобных искусственных конструкциях больше не имеет смысла.

Собравшиеся, конечно, знали, что ИКИППС предлагает новый глобальный проект — собственно, затем всех и позвали, — но даже в контексте этого заявление почтенной учёной звучало слишком безаппеляционно.

— Но позволь, Лингамена, — поднялся с места советник Аргоний Легес. — Неужели ты хочешь сказать, что все пятьдесят лет потрачены зря? И люди, добровольно пошедшие на этот эксперимент…

— Ну что ты, Аргоний! — тут же откликнулась выступающая. — Где же я сказала, что «зря»? Наоборот — всё идёт своим чередом. Разрешите мне закончить эту мысль, чтобы перейти дальше.

Советник Легес удовлетворённо кивнул и занял своё место, находящееся недалеко от трибуны.

— Придётся нам ещё немного поговорить об эксперименте, — сказала Лингамена. — Я думаю, очевидно, что все участники его хорошо осознавали, на что они идут — будь то работники Института Кармоведения или жители внутреннего города, чью прекрасную представительницу я тут, кстати, наблюдаю…

Присутствующая в Зале Наланда поднялась и с благодарностью кивнула Лингамене. Она помнила эту статную женщину. Помнила её уверенный и бесстрашный взгляд в тот беспокойный день, когда все они проходили через туннель туда. Всех и каждого напутствовала тогда учёная и обнимала на прощанье как родных детей. «Мне так жаль было расставаться с моей кошкой, — вспомнила вдруг Наланда, — но ей как-то удалось утешить меня. Она так мало изменилась!»

— Этот эксперимент обогатил нас незаменимым опытом, — продолжала тем временем выступающая, — и продвинул изучение взаимозависимости — не побоюсь соврать — на добрую сотню лет вперёд! Имея такую солидную практически-теоретическую базу, самое время начать теперь давно задуманный, но казавшийся полвека назад фантастикой глобальный проект. Да, реализовать подобное обсуждаемому было в наших планах ещё в самом начале. И хоть я в два раза старше нашего прошлого эксперимента, надежда успеть начать всеобщий просчёт никогда не покидала меня! Спасибо Пришельцу!

Тут в Зале поднялся одобрительный гомон, и советник Вербис Тацито, призвав всех к тишине, попросил оратора более подробно описать планируемый эксперимент. Лингамена с радостью отметила в лицах присутствующих разгорающийся интерес.

«Детали, значит, да, — подумала учёная. — Будут вам детали, только не падайте в обморок, ибо всё только начинается!»

— Да, советник Вербис, — ответила на просьбу Лингамена. — Я к этому и веду, надо только ещё сказать пару слов о базе, на которой всё это будет строиться.

Должна рассказать собранию, что организаторы эксперимента с Закрытым Городом с самого начала подразумевали себе тот проект как временный и тренировочный. На тот момент — пятьдесят лет назад — не было ни технической, ни теоретической базы для осуществления эксперимента мирового масштаба. Теперь же, спустя полвека, помимо уже оговоренного мной опыта в нашем активе есть недавнее открытие нашего коллеги Гелугвия Буро (при этих словах упомянутый учёный встал и кивнул всем) и мои собственные разработки, которые я вела в течение тридцати лет, не появляясь в ИКИППСе, но пристально следя за происходящим там. Хотелось дать молодым учёным возможность проявить себя, что они, надо сказать, и не преминули сделать. Теперь же мы готовы выстроить на базе всего имеющегося в наличии научного арсенала рабочие алгоритмы и уже к осени этого года запустить проект.

Послышались возгласы удивления, наиболее впечатлительные снова начали вставать со своих мест.

— Лингамена! — воскликнул наш старый знакомый Ритуб Карт из Института Счастья. — Теперь ты говоришь слишком кратко. Похоже, ты превратно истолковала просьбу советников, — пошутил он. — Но разрешите вопрос! С всеобщего позволения, — Карт повертел головой в разные стороны Зала, словно собирая молчаливое согласие участников Совета. — Может, я проявляю излишнюю поспешность, но думаю, этот вопрос волнует многих: найдётся ли работа для добровольцев, желающих помочь проекту?

— Это проект мирового масштаба, — ответила Лингамена. — И, хотя здесь не понадобится подвиг тех храбрецов, кто уходил в полную безвестность на необитаемый остров замкнутого пространства, на первых порах нужно будет много координаторов, инженеров-роботехников и обслуживающего кристалловизоры персонала.

Снова послышался нестройный гул — люди радовались возможности помочь и поучаствовать в великом эксперименте.

— О, я вижу, что эта часть подготовки проекта не доставит больших хлопот! Желающих, полагаю, наберётся много — как в этом Зале, так и далеко за его пределами. Но вот самое время сказать, что кроме ресурсов человеческих нам понадобятся и ресурсы вычислительные и измерительные.

Лингамена вздохнула и вопросительно взглянула на советников. Те внимательно слушали и пока что хранили молчание.

— По самым грубым прикидкам энергетические затраты на создание нужного нам инструментария могут доходить до 10% от общей доли потребляемого Землёй, — на одном дыхании выдала Лингамена и замолчала.

Аргоний с озабоченным видом тут же поднялся:

— Мы понимаем всю важность затеваемого Институтом Кармоведения, — начал он, — хотя ты ещё и не обрисовала собранию все перспективы. 10% — это много, но, в конце концов, не так чувствительно для Земли… Однако, кроме энергии, как я понимаю, вам понадобится ещё и внушительная доля материи для создания всей технической базы. И я надеюсь, это не… — запнулся советник и, собравшись с духом, продолжил с заметным волнением: — это не 10% от массы Земли?

— Ах, вот ты куда, — с облегчением проговорила Лингамена. — Не стоит волноваться по этому поводу. Хотя, понимаю ход ваших мыслей: такое значительное количество энергии могут тратить только очень многочисленные вычислители и другие приборы, а их ведь ещё нужно из чего-то создать! Но спешу успокоить. В планетарном масштабе на создание техники не уйдёт сколько-нибудь заметного или критического количества полезных ископаемых. Более того, через несколько лет почти вся эта материя, взятая взаймы, будет возвращена на склады.

— Но ты же не хочешь сказать, что проект рассчитан лишь на несколько лет? — удивился Аргоний. — Ведь даже прошлый эксперимент небольшого масштаба длился добрых полвека.

— Что-то мы всё вокруг да около, — улыбнулась учёная. — Наверно, самое время рассказать непосредственно о готовящемся эксперименте. — Итак, думаю, все присутствующие знают, чем занимается ИКИППС, и всё же вкратце повторю: цель нашего эксперимента — доказать существование кармического закона, управляющего всеми событиями, происходящими и возникающими в пространстве. И, замечу, не в последнюю очередь доказать самим себе!

Тут Лингамена что-то шепнула Дариме, поправила причёску и продолжила:

— Для выполнения этой грандиозной задачи, к которой мы подбирались и подкапывались с разных сторон все прошедшие пять десятков лет, нам необходимо просчитать все причинно-следственные связи, вершащиеся в этом мире. Разумеется, я сейчас говорю только о карме в пределах одной нашей планеты, внешний космос мы оставим потомкам.

Лингамена намеренно остановилась, ожидая реакции. Но Зал Совета на сей раз безмолвствовал. «Ну, значит, ждут ещё больших откровений», — решила выступающая.

— Вот здесь нам впервые понадобятся запрашиваемые мной мощности, — продолжила она. — По самым скромным подсчётам, для функционирования ядра проекта необходимы вычислительные силы, в 25 раз превышающие имеющиеся сейчас в Институте Кармоведения.

— А по нескромным? — поинтересовался Тацито.

— Не те ли это страшные 10%, Лингамена? — добавил Аргоний Легес.

— Десять процентов материи от земной массы, — терпеливо отвечала докладчица, — это ваши фантазии. Хотя реальная цифра тоже не маленькая. Больше всего вещества потребуется на стадии подготовки проекта — создание роботов для работы с кристалловизорами, установка стационарных глобоизмерителей, массивы для записи и сортировки данных, наконец, множество добровольцев…

В Зале поднялся светловолосый молодой человек с кудряшками, работник одной из акваторий Южного Пояса.

— Из Южного Пояса будет много добровольцев, — сказал он, — и нас пока искусственно создавать не нужно! Вот, может, в Северном с этим дела не очень обстоят?

В Зале раздались смешки, но советники тут же призвали всех быть серьёзнее.

— Да, заговорилась, простите, — поправилась Лингамена. — Людей создавать, конечно же, не нужно, и надеюсь, человечество никогда до этого не дойдёт… Вот на всё вышеописанное — исключая, понятно, добровольцев, — усмехнулась Лингамена, — и могут потребоваться те самые пугающие 10% материи. Но сразу уточню, что эти 10% считаются не от всей Земли, а от того, что уже создано и находится в нашем пользовании.

Аргоний поднялся и взмахом руки попросил выступающую сделать паузу. Видно было, как взволнован советник. Полминуты он собирался с мыслями, решаясь что-то сказать. Он видел настроение Зала и хорошо понимал, что собравшиеся в большинстве своём жаждут перемен любой ценой, они верят в будущее человечества и готовы ввериться романтическим ореолам, рисуемым этой без сомнения талантливой учёной, но…

— О, юность человечества! — вырвалось у Аргония. — Как быстро и безоглядно вы готовы подписаться под тем, чтобы вырвать у родной планеты ещё частичку её истерзанных недр. Скажите мне — смотрители Акваторий, Механических Городов, Лесов… вы бы отдали часть вверенной вам материи — в образе домов, лесов, водных ресурсов? Легко отдавать то, что не коснётся вас или то, что лежит вне зоны вашей ответственности. Но я как советник по Земле отвечаю за всю планету и не могу позволить разобрать её на части во имя высоких идей, могущих, между прочим, принести человечеству одно лишь разочарование, не сравнимое по своим масштабам ни с чем!

— Товарищи! — вскочил с места тот же парень из Акваторий, что недавно шутил. Сейчас в его внешности не было уже ни капли игривости. — В словах советника, несомненно, проявляется забота о нашей Земле. Но я вижу выход: чтобы помочь эксперименту, я готов отказаться от своего личного робота и отдать его для нужд проекта. А если это потребуется для дела, то я даже готов распрощаться с «машинкой желаний» и переселиться с Город Радости!

Взор юноши пылал. Умудрённый сединами Аргоний понял, что спор уже проигран: противопоставить было нечего. Сжигающая мосты молодость отвергает устои бережливой и осторожной старости, пусть даже подпиливая под собой сук. Сколько раз это случалось в истории планеты!

Присутствующие увидели, что настал момент истины. Ряды участников Совета заколыхались, у многих проявились слёзы восхищения. Подхваченные порывом благородной жертвенности, присущей землянам в трудные минуты, люди вставали с мест. Повсюду слышалось:

— Откажемся, по крайней мере, от вторых и третьих роботов!

— Человеку нужна лишь одна комната и несколько предметов!

— Бросим же остальное в горнило аннигиляторов материи и переплавим бесстыдство роскоши в мудрость познания!

Советники, видя расходящееся кругами волнение, в очередной раз воззвали к спокойствию.

— Как тебя зовут, юноша? — спросила Лингамена, когда шум немного утих.

— Редилий из Акваторий, — ответил молодой человек.

— Ты внёс очень ценное предложение, Редилий. Нам действительно незачем лишний раз трогать недра нашей кормилицы.

А теперь продолжу, если никто не против. Итак, я обрисовала вам подготовительную часть проекта. Если в масштабах планеты мощности окажутся достаточными, основной блок данных мы загрузим и подготовим к работе за три года.

Лингамена выдержала паузу, но Зал уже не волновался как раньше. Люди выплеснули эмоции и теперь тихо слушали. Что ж, значит, самое время «обрадовать» их тем, что эксперимент этот… ох, не хочется даже самоё себе признаваться! Продолжим.

— Но есть и положительный момент: ждать три года мы не будем и запустим первоначальный просчёт уже после первых трёх-четырёх месяцев подготовки, когда-то ближе к Новому Году. Но, надеюсь, даже не специалисту понятно, что с таким малым количеством данных на громадный успех поначалу рассчитывать не стоит…

Лингамена взяла стакан с водой, чтобы смочить губы. В это время советник Аргоний снова поднялся и заговорил:

— Надеюсь, у собрания не сложится впечатление, что я постоянно перебиваю докладчика… Но поведай нам, пожалуйста, Лингамена, о том, как прогнозируется институтом дальнейшее развитие проекта. Ведь скоро все здесь собравшиеся будут методом голосования решать его судьбу: на повестке вопрос о выделении вам запрашиваемых на эксперимент ресурсов. Техническую сторону мы более-менее уяснили. Но всем нам очень важно знать, когда ждать хоть каких-то результатов?

Поставленный в лоб вопрос несколько смутил Лингамену. Одними красивыми рассказами и общими словами проницательного советника трудно было склонить на свою сторону. Однако пора было отвечать, и учёная призвала на помощь всю свою выдержку.

— Ну что ж, каков вопрос… — спокойно произнесла выступающая, стараясь не менять выбранной модели поведения и, тем самым, не проявлять излишнего волнения.

— Конечных результатов, очень может статься, никто из присутствующих не увидит. Проект Института Кармоведения весьма долгосрочный, а уж как будет себя вести Кармопроцент в годы загрузки информации, сказать и вовсе не представляется возможным. Ясно только, что как бы он ни скакал, никаких далекоидущих выводов из этого делать не следует. Но кое-что видно уже и отсюда, из первой четверти 32-го века. При соблюдении некоторых тождеств и при равномерно поступающих объёмах информации, Кармопроцент в среднем может увеличиваться на десять единиц за каждые сто лет…

— Но это же тысяча лет! — вырвалось у кого-то из зала.

— Да-а! — немного едко подтвердила Лингамена. — Но даже это ещё не значит, что наши потомки через десять веков будут осчастливлены абсолютным доказательством незыблемости кармического закона. — Сказав так, Лингамена на миг отвлеклась, бросив несколько слов стоящей неподалёку молодой женщине, чья внешность недвусмысленно указывала на то, что предки её явно жили на территориях Восточной Сибири и, скорее всего, исповедовали дхарму испокон веков.

— Кое-какие детали вам озвучит наш советник по вопросам религии при ИКИППСе Дарима Дашинимаева, — сказала Лингамена, уступая место на трибуне. — Прошу, Дарима!

Я заметил полыхнувший в глазах подруги огонёк. Ну, сейчас начнётся!

— Приветствую собрание! — начала Дарима. — Мне очень непривычно выступать перед такой большой аудиторией, но я должна поведать вам об одном нюансе. Дхармическое учение говорит нам о том, что мир не имеет начала. То есть, всё происходящее продолжается уже неисчислимое количество времени. Применительно к нашему проекту это означает следующее. Мы предполагаем, что в течение продолжительного промежутка времени Кармопроцент будет расти, изредка заметно откатываясь назад. Так будет являть себя природа безначальности, напоминая о себе кармическими всплесками того, что не приходило в мир уже длительное время, и стрелка кармометра тогда будет дрожать под неистовым напором красного ветра. После же того, как вычислители обнаружат причинные цепочки, связывающие эти неожиданные импульсы со всеми остальными событиями, процент снова поползёт вверх. И теперь самое главное. Напомню только, что я не являюсь инженером ИКИППСа, а говорю сейчас лишь о том, какие выводы можно сделать на основе упомянутого Учения.

Итак, чем больше будет проходить времени, тем выше у нас будет становиться Кармопроцент, и всё реже будут проявляться всплески, толкающие его вниз. Здесь мы с вами выходим далеко за пределы одного лишь расчётного тысячелетия. Спустя очень долгое время, сопоставимое, допустим, со временем существования Земли или, например, с одной кальпой[23], Кармопроцент теоретически станет равным 99, (9) %, а паузы между всплесками увеличатся до значений, равных времени существования человеческого рода. И весь парадокс просчёта заключается в том, что при таком раскладе, даже если учесть, что человечество будет существовать ещё долгие космические эпохи, линия Кармопроцента на графике станет параллельной оси координат, отсчитывающей летоисчисление.

После этих слов в Зале воцарилась гробовая тишина. Потрясённые величием услышанного, люди молча осознавали грандиозность задуманного ИКИППСом.

Наконец, из зала прозвучал неуверенный, но едкий голос:

— Это кто же может в течение жизни целой планеты отсиживаться в кустиках?

Мы узнали Бессаланха Дионисийского, работника Института Богоявления.

— Те, у кого много заслуг, — с готовностью ответила Дарима, — и те, например, кто заслуженно пребывает в нирване.

— Ладно, вопрос снимается, — молвил Бессаланх. — Хотя нам и непонятно, как один человек может так сильно качнуть кармометр, что процент…

— Но подождите, — поднялся тут Тоссирх, — глава ИБ. — С нашей точки зрения достижение ста процентов будет означать наличие единого Творца, а вовсе не то, что якобы хаотично происходящие события имеют на самом деле строгую, но никак не объясняемую наукой закономерность!

— Дорогой Тоссирх, — молвил с улыбкой Вербис Тацито, — разреши-ка тебе напомнить, что это всё-таки эксперимент Института Кармоведения. Кроме того, как говорили в древности, какой смысл сейчас делить шкуру неубитого медведя?

— Это верно, — согласился Тоссирх. — ИБ поддерживает проект ИКИППСа, но оставляет за собой право трактовать его будущие результаты в соответствии с монархическими убеждениями.

— Ваше право, — улыбнулся Тацито. — Есть ли ещё вопросы у Совета?

Тут в Зале поднялся не вступавший ещё в разговор советник по имени Петроний Галашет, опоздавший к началу заседания и всё это время вынужденный напряжённо вслушиваться, чтобы наверстать пропущенное.

— Скажи, Дарима, — прозвучал в зале его неприятный, холодный голос, — насколько я понял из всего сегодняшнего обсуждения, хоть я и пропустил, к сожалению, его начало, с точки зрения науки есть шанс получить только те 99% с долями. Но я хочу спросить тебя как советника по религии: а есть ли шанс, что чаша этих «вечных весов» склонится в нашу сторону благодаря обстоятельствам, не описанным в научных трудах инженеров ИКИППСа?

— Это произойдёт только в одном случае, — ответила Дарима уверенно, — когда Будда Майтрейя[24] придёт на Землю. Точнее, мы не знаем, как в этом случае поведёт себя процент. Просто он станет бесполезным, и его дальнейший расчёт потеряет всякий смысл.

— У-у-у, да вы совсем замучили нашу Дариму! — прозвучал тут ироничный, тёплый голос Лингамены, и крепкие руки учёной мягко отстранили советника по религии от трибуны: — Позволь-ка, дорогая…

Я просила её рассказать лишь одну определённую вещь, поэтому прошу задавать все вопросы мне. Так вот, если Майтрейя придёт, — молвила Лингамена будто между делом, — то всем нам: икиппсовцам или любым другим кармикам останется лишь развести руками, ибо наука на этом и закончится. Весь наш институт со всеми его проектами можно будет смело закрывать!

— О, да вы тут прямо как наместники САМОГО… кгхм… — послышался всё тот же скрипучий голос, который Лингамене начинал уже порядком надоедать. — Хотя, надо признаться, и непривычно слышать о возможном бессилии науки от знаменитой Эклектиды! Так значит, если не пожалует ваш спаситель человечества, то считать мы будем до следующего мирового цикла… А вы, часом, не прикидывали, какое колоссальное количество энергии ежесекундно должна выкидывать Земля на ваш проект?

— Советник Петроний, — отозвалась Лингамена, — поведай нам, по каким причинам ты так антагонистично настроен по отношению к проекту Института Кармоведения?

— Нет, Лингамена, это ты, пожалуйста, скажи, почему я должен ему радоваться? — ярился Петроний. — Мне всё это представляется крайне сомнительной затеей, пусть большинство меня и не поддержит… вот объясни мне, да… и не надо снова закрываться вашей молоденькой лаборанточкой… какую конкретную пользу принесёт ваш просчёт? Что такое эти ваши 100%? Полная победа науки? А 99% что — поражение? Какой именно процент будет считаться удовлетворительным результатом?

Лингамена поняла, что хорошим ходом сейчас будет привести в пример то, что может касаться лично каждого, и Петроний тут — не исключение.

— Да как тебе сказать, вот представь: у тебя есть 1% вероятности, что проживёшь ты недолго и несчастливо. И 99% — что наоборот, долго и счастливо. И что ещё важнее, тебе откроется вся подоплёка происходящего. Это знание, понимаешь?

Петроний молчал.

— Каждый человек с самого рождения будет знать, какие важные моменты ждут его в жизни. И для этого совсем не обязательно будет обращаться к оракулам, как делали в древности. Это даст нам большое преимущество на дороге к полному освобождению. В то время как такое знание, как говорит наш советник Дарима, даётся обычно только тем, у кого много заслуг духовного плана…

— Но это уж слишком! — прорвало тут Петрония. — А ну как сейчас ещё ИБ задумает Бога искать, и им 10% имеющейся энергии подавай, потом ещё под шумок ребята Карта и Акватории начнут требовать каждая по 10% Земной коры, а Институт Земли и вовсе решит пешеходный мост на Луну строить! Этак мы планету разорим и оставим без тепла. А то ещё Пустоты, упаси Неймар, опять пойдут… Подумайте, Лингамена, то, что вы просите, невозможно на данном этапе развития. Мне кажется, когда мы брали по чуть-чуть — природа ещё терпела, но если так замахиваться, то нам несдобровать.

— Но советник Петроний, — возразила Лингамена, — энергии и материала всё равно много больше, чем нужно. Неужели вы не видите, что на данный момент в мире нет ничего более важного, на что это можно было бы потратить?

Тут Вербис Тацито решил, что общение стало принимать неконструктивные формы и счёл нужным объявить всеобщее голосование по проекту ИКИППСа.

— Голосуем, пришло время голосовать! — провозгласил он громко.

— Вы, значит, саму науку ставите выше предмета её изучения… — пробормотал недовольный Петроний Галашет. — Ладно, вижу, что большинство ваш проект поддерживает, — добавил он, глядя на результаты, — но только не говорите потом, что советник Петроний вас не предупреждал…

Так, после соблюдения ещё некоторых формальностей, беспрецедентный проект Института Кармоведения был единогласно одобрен Советом Земли, и даже въедливый советник Петроний, немного поколебавшись, проголосовал «за».

— Ну хорошо, проект утверждён! — громко объявил советник Аргоний. — Теперь давайте всё-таки обсудим некоторые моменты. У Института Земли есть несколько вопросов, насколько я понимаю.

Совет Земли и Институт Земли функционировали в одном здании и имели несколько общих сотрудников. Но если первый только принимал решения мирового масштаба, то второй подробно изучал все происходящие на планете процессы.

— У меня вопрос, Лингамена, — сказал поднявшийся мужчина по имени Адиль Мет. Он был не молод, а проницательный взгляд его говорил о принадлежности к пантеону служителей науки. — А нет ли шанса, что в случае открытия ммм… полной детерминированности вселенной, ваш эксперимент поможет побороть нашу единственную, но встающую во весь свой гигантский рост проблему — проблему Пустот?

— Уточню, что это единственная проблема мира физического, — заметила Лингамена, — но есть ещё моральные, прошу заметить… Что ж, давай попробуем прикинуть, Адиль Мет. Скажи для начала, верно ли то, что многолетний анализ на вычислителях так и не выдал рецепт, как справиться с серо-бурым веществом, великое множество коего лежит себе на полях Пояса Пустот?

— Это верно, — уныло проговорил Адиль. — Нам не удаётся получить химическое соединение, которое могло бы воздействовать на серое вещество Пустот.

— Прошу прощения, не специализируюсь на химии веществ… но насколько я понимаю, в природе не существует ничего абсолютного, нерушимого, что, кстати, и доказывают наши машины желаний. Всё ведь подвержено этому круговороту — любая материя, любые соединения?

— В теории это так. Наука считает, что любые соединения можно разложить на составляющие или получить из них другие вещества. Но Пустоты, возникшие относительно недавно, пока не поддаются никакому воздействию и захватывают всё больше и больше места, превращая в свою безжизненную массу всю окружающую их материю. Но, видите ли, наука — это наука, и она продолжает считать, что проблему Пустот вполне можно со временем решить. Главное только, чтобы случилось это несколько ранее окончания текущего мирового цикла.

Уста Адиля тронула бледная улыбка, и Лингамена почувствовала, что нужно сказать что-то обнадёживающее.

— Я понимаю, что ты хочешь от меня услышать, — сказала она задумчиво. — Наш эксперимент призван доказать существование чёткой причинно-следственной связи на уровне событий и человеческих поступков. Сюда не входят химические реакции, распад, полураспад и многие другие природные явления. По крайней мере, пока. Но вот что мне непонятно. За триста лет вычислений машины так и не подобрали нам формулу вещества, способного рассеять, аннигилировать Пустоты, так ведь?

— Так, — угрюмо согласился Адиль Мет.

— Эта суперстойкая двухцветная вязь, — начала Лингамена убеждённо, — не более чем химическое соединение, которое, тем не менее, не поддаётся машинному анализу, теоретически способному перебрать все комбинации составляющих вселенную частиц! Не означает ли это, что кроме определённой совокупности атомов в Пустотах может быть примешано что-то такое, к чему наша драгоценная наука ещё даже не притрагивалась?

Тут Лингамена с надеждой посмотрела на Дариму.

— Скажи нам, дорогая, а что об этом говорит Учение? Кармический закон распространяется только на живые мыслящие существа? Попадают ли в эту категорию неодушевлённые предметы (или то, что под ними подразумевает современная наука)?

— Непосредственно об этом в сутрах не говорится, — ответила Дарима, немного подумав. — Но чётко даётся понять, что кармический закон един для всего. Простите, я понимаю, что для поднятого вопроса эта формулировка слишком обобщающе звучит. Я попробую посоветоваться со своим учителем, когда навещу его.

— Я тоже поддерживаю проект ИКИППСа, поэтому и пришёл сюда сегодня, — начал Адиль. — И считаю, что раз Учение говорит нам о том, что всё едино и подчиняется одному и тому же закону, то это значит… что мы просто ещё не в силах ни открыть его, ни, тем более, доказать.

— Вспомните легенду о душах камней, — продолжил учёный после паузы. — Если они живы, то и они подчиняются тому же единому закону.

— Можно даже не привлекать на помощь мифы и сказания древней Земли, — вырвалось вдруг у меня. — Нас же окружают кристалловизоры. Мне кажется, они и есть ярчайший тому пример.

Тут все в Зале обратили на меня внимание, и я несколько смутился.

— Простите, это у меня само вырвалось, — пробормотал я, — не хотел прерывать…

— О, что ты, Минжур! — воскликнул Адиль Мет. — Ты указал нам на очевидный факт, который мы почему-то упустили в своих рассуждениях. Итак…

— Материя бывает разумной, — сказала за Адиля Лингамена. — Что об этом может сказать представитель Института Земли?

— К сожалению, — молвил с плохо скрываемым раздражением Адиль Мет, — Институт Земли не имеет никакой информации об этом. Это ведь передовой край науки, Лингамена, и вы хорошо это знаете.

— Да упаси вас Неймар! — воскликнула учёная, видя реакцию собеседника. — Я, разумеется, далека от какой-либо иронии, ты как-то превратно истолковал мой вопрос. Нам просто было необходимо, чтобы ты, Адиль, подтвердил либо опровергнул эту теоретическую выкладку.

— Хорошо. Я как представитель Института Земли, — заговорил нарочито скучным голосом Адиль, — не могу ни подтвердить, ни опровергнуть того, что материя разумна. По крайней мере, применительно ко всей земной материи. Кристалловизоры, к примеру, как тут было правильно замечено, разумны безотносительно к тому, считаем ли мы их таковыми или нет.

Тут Дарима, стоящая рядом с Лингаменой, подмигнула мне и попросила слово.

— Я только что говорила, — начала девушка, — что закон причинности может быть применён абсолютно ко всему, что нас окружает. И хотя детали этого, как было сказано, желательно ещё уточнить у моего учителя, но уже сейчас возникает непонятная ситуация. Не хочу искусственно нагнетать обстановку и лишний раз будоражить умы собравшихся… но вот касаемо Пустот… Вы уж простите моё дилетантство, но из всего, прозвучавшего сегодня, мне кажется, можно сделать лишь один верный вывод: возникавшая в результате работы первых поколений квазираспылителей серая масса является не просто кучкой слипшихся под воздействием законов химии атомов. Отчасти, это доказывает тот факт, что за продолжительное время ни мощнейшие вычислители, ни кристалловизоры, ни современные машины желаний так и не смогли подобрать к ней ключ. Я думаю, мы столкнулись с неизвестной формой жизни, порождённой, быть может, нашими неосторожными манипуляциями с материей.

— Дарима, — удивлённо воскликнул Адиль Мет, — неужели ты действительно считаешь, что манипуляции с неживой материей, пусть и не самого рядового порядка, способны породить какой бы то ни было разум? Теория вероятностей говорит нам, что без направленных усилий со стороны одного разума, шанс возникновения другого разума из любого казуального скопления материи практически равен нулю.

— Ты уж прости меня, Адиль, за прямоту, но наука много чего считает, — сказала Дарима с чувством. — А Пустоты до сих пор расползаются. Первые владельцы машин желаний теряли голову от радости и готовы были вылепить целые вселенные себе подобных существ, при этом совершенно не представляя, кем же они сами являются.

Быть может, — вернулась Дарима к теме, — серое вещество — это совершенно иная, отличная от нашей, ещё неизвестная нам форма существования сознания. В любом случае, если обсуждаемый сегодня проект… — тут Дарима запнулась, но быстро исправилась: — когда обсуждаемый сегодня проект выйдет, что называется, на расчётную мощность, мы получим ответы на многие вопросы!

В Зале послышались аплодисменты, и Дарима снова уступила трибуну Лингамене.

— А можно ли спросить уважаемую Лингамену Эклектиду и Адиля Мета насчёт Поясов Животных, — чистым, звонким голосом прожурчала лесным родничком девчушка с задорным выражением глаз и чуть вздёрнутым кверху носиком. — Я — Анталиша, смотритель Пояса Животных.

— Конечно можно, Анталиша, — приветливо ответила Лингамена юному охранителю мировой фауны. — Но ты же не озвучила сам вопрос.

Анталиша на секунду растерялась, но тут же справилась с собой. Молодости и в наше время свойственно думать, что вопросы, её волнующие, должны так же сильно беспокоить и всех остальных, и можно даже не озвучивать их вслух, так как всё должно быть понятно и без лишних слов.

— Ну как же!.. — горячо воскликнула Анталиша. — Одни виды животных до сих пор поедают другие виды, а люди всё ещё не решили, правильно ли это. Если это происходит, значит, имеются серьёзные причины? Проект разрешит нам этот вопрос?

— Видишь ли, Анталиша, — протянула Лингамена и на миг задумалась, отведя глаза в сторону. — Со временем проект должен ответить практически на все вопросы человечества, иначе и затевать его не стоит, но…

— Но я думаю, — подхватил Адиль Мет, извиняющимся взором глядя на перебитого им докладчика, — что вот это как раз по силам решить Институту Земли совместно с Советом. Правда, нужно учитывать, что подобные решения могут иметь столь далеко идущие последствия, что доступными методами их и рассчитать пока нет никакой возможности.

— Я вас поняла, Адиль, спасибо, — с благодарностью откликнулась девушка. — Что ж, будем ждать, когда этими проблемами займётся Институт Земли. Если что — я в вашем полном распоряжении, готова работать круглые сутки!

— Конечно, Анталиша, — сказал советник Аргоний. — Ну что же, если ни у кого больше нечего добавить, можно считать наш Совет…

— Постойте! — вскочила опять бойкая работница Пояса Животных. — У меня появилась одна мысль. Давайте сейчас создадим бумагу — в точности такую же по составу, какой пользовались люди начала третьего тысячелетия. На ней мы вкратце опишем запускаемый проект и надежды человечества. И пусть каждый присутствующий в Зале приложит свою ладонь к этому листу в знак согласия с написанным. Мы сделаем это «на глазах» у кристалловизоров, — торжественно проговорила Анталиша, воздев руки вверх. — Дабы память о нашем проекте не изгладилась даже тогда, когда сама бумага эта истлеет от беспощадных укусов времени, или сам мир полностью преобразится на пути к новому циклу. Пусть потомки знают, что наши надежды на успех невелики, но мы верим в будущее подобно тому, как верили первые люди, поднимавшиеся в воздух на деревянных крыльях…

Собрание поддержало мысль восторженного попечителя фауны. Лингамена с советниками создали лист бумаги и нанесли на него основные идеи проекта. Поставив дату и подписи, бумагу стали передавать по рядам до тех пор, пока каждый желающий не прикоснулся к ней ладонью. Так завершился этот Совет Земли, который остался в людской памяти как Совет, на котором было принято решение запустить небывалого размаха проект, хотя бы даже это и стоило человечеству ощутимых временных и энергетических затрат. Настало время сдёрнуть покрывало, хранящее загадку самой важной тайны мироздания!

Икиппсовцы собрались в кружок и обнялись за плечи. Что ж, это была победа, в которой, впрочем, никто из сотрудников нашего института и не сомневался. Ведь человечеству давно пора искать место для новых шагов вперёд. А нам, зачинателям большого проекта, теперь предстояли месяцы и месяцы подготовки. Не все, впрочем, сияли радостными улыбками в тот вечер. Кое-кто из нас с горечью осознал, что не увидит результатов работы проекта в текущей жизни и потому решился на отчаянный шаг. Но об этом наш следующий рассказ.

За миллион лет до Майтрейи

Наверное, единственным человеком помимо советника Петрония Галашета, у кого после Совета остался неприятный осадок, был давно знакомый нам Штольм Штольц. И если Петроний, прилюдно высказав свои опасения, в итоге скрепя сердце согласился с большинством и поддержал «проект тысячелетия», то именитый икиппсовец в результате оказался в куда более тяжёлой ситуации. Думы и сомнения следовали за ним по пятам и не отпускали его ни на миг. Учёный, подобно своему коллеге по цеху, в недалёком прошлом так же испытавшему нешуточные страдания и отчуждение, лишился сна и проводил теперь дни в затворничестве; многое в тот момент смешалось в жизни Штольма, только причина этой кратковременной фрустрации у него лежала далеко вне поля романтических привязанностей и даже, как ни странно, едва ли имела общие точки с успешно реализованным проектом Гелугвия. Точнее сказать — имела, причём много, но только точки эти лежали совсем в другой плоскости. Чтобы не путать долее сим эзоповым языком историков, интересующихся вехами 32-го века, летописец приглашает оных проследовать вместе с ним в дом описываемого учёного и самим удостовериться, что с ним происходило в эти дни.

Штольм Штольц жил в полном одиночестве и вёл довольно аскетичную и размеренную жизнь пунктуального труженика науки. Не сказать, однако, что он был полностью замкнутым человеком; он любил встретиться с друзьями за чаем и обсудить какие-нибудь интересные ему проекты — но только без всякой спонтанности, в редкие, заранее оговоренные дни (хотя, кроме рабочего коллектива у него был только один друг — сотрудник Института Земли Гараклий Домоон). Всё же остальное время он старательно придерживался выверенного годами графика, ибо был твёрдо уверен, что именно такое использование времени приводит к наилучшим результатам в выбранном деле жизни. Но как же часто мы оказываемся жертвами собственной недальновидности, опутавших мозг иллюзий, невежества! К Штольму — видному учёному — эти «лестные» эпитеты, конечно, вряд ли могут быть применены, однако, синдром его недомогания имеет непосредственное отношение к той самой общей детерминированности, которую рано или поздно надеется доказать ИКИППС своим проектом.

— Ну так ни у кого нет абсолютного знания всех вещей и цепочек процессов, происходящих в мире! — справедливо воскликнет читатель. — Не за тем ли Институт Кармоведения затеял свой грандиозный проект?

Всё это верно, и до последнего Совета Земли Штольм Штольц только и жил надеждой, что ИКИППС получит необходимые мощности, и тогда уже ничто не сможет помешать им претворить в жизнь, возможно, самый важный проект человечества за последнюю тысячу лет. Но единодушное одобрение проекта участниками Совета принесло Штольму лишь кратковременную радость: как чёрная туча нависли над ним слова Даримы о нужной для просчёта тысяче лет. А весть о запараллеливании в бесконечности кривой Кармопроцента и оси времени и вовсе чуть не довела его до умопомрачения.

— Не знаю, что там предполагала в своих вычислениях Лингамена… — бормотал он, устало смежив веки и откинувшись на спинку дивана, — но что-то непохоже, чтобы кто-то из наших расстроился, услышав о времени вычислений. Минжур, наверно, всё это знал и раньше от Даримы, Гелугвий нынче счастлив и катается как сыр в масле — его проект удался, романтические притязания на сердце женщины оправдались…

Штольм покрутил в руках свои очки, покусал душку и отложил эту полюбившуюся ему бутафорию на стол. Да, он знал, что проект подразумевался как долгосрочный; знал, что, скорее всего, никто из присутствовавших на последнем Совете не увидит при своей жизни результатов эксперимента. Но всё равно оставалась какая-то ребяческая надежда.

— Почему Дарима так уверена в том, что график будет себя вести подобным образом… то есть, что некто будет приходить в мир через столь долгие промежутки времени и отбрасывать процент в минус? С другой стороны — кого же ещё слушать, как не нашего бессменного советника?!

Штольм встал и заходил по комнате. Давно пора было ложиться спать, но учёный чувствовал, что большой кусок прежней жизни безвозвратно уходит в прошлое. И какой смысл теперь ложиться или вставать завтра, если он никогда не увидит результатов эксперимента?

Штольм ощущал в себе две яростно борющиеся половинки. Одна из них — представлявшая в нём традиционного учёного — спокойно анализировала и вполне принимала то, что научный сотрудник Штольм Штольц, работник ИКИППСа, никогда в этой жизни не увидит результатов грандиозного проекта, этих заветных ста единиц Кармопроцента. Как не увидит, впрочем, ни девяноста, ни восьмидесяти… ни даже, скорее всего, десяти. Главное, что проект запущен на благо потомкам — говорил этот учёный. Другая же часть его существа являла собой неудовлетворённые амбиции серьёзного учёного первой части, и, возможно, дремавшее до поры, но теперь пробудившееся тщеславие. И вторая половина, покуда у её владельца не доставало сил заткнуть её, грызла его всё сильнее, она как малый ребёнок кричала и плакала, требуя любыми средствами достать ей любимую игрушку! И «ребёнок» этот растормошил, извлёк, наконец, на поверхность то, что сам учёный старательно прятал в серых закоулках своих мозговых клеток, запирал за кулисами выхолощенной научной деятельности и долго таил в чуланах неспешного, размеренного бытия. Мигом перенёсся он во времена пришествия Ящера и провала эксперимента с Закрытым Городом. Ещё тогда, услышав от Даримы про красный ветер, у него появилась идея собрать специальную машину и досконально изучить это явление. Но даже сама мысль эта тогда показалась Штольму настолько крамольной, что он скрыл её не только от коллег, но и сам постарался запрятать оную в самые потайные чуланы сознания. Никто, однако, не предполагал, что последующие события будут развиваться столь стремительно, что иные представления и ценности за это время успеют претерпеть значительные изменения, если не сказать — смениться на прямо противоположные по значению. С тех памятных событий не прошло ещё и трёх месяцев — а казалось, уже десять лет пролетело.

Штольм подошёл к шкафу и достал из дальнего угла аккуратненькую папку. С минуту он оценивающе разглядывал её под разными углами, затем открыл свой труд и бегло просмотрел записи. Да, разработки тензорного дельта-излучателя для исследования «вещества кармы». В подражании великим учёным прошлого, которых Штольм очень ценил, всё было выполнено им на бумаге.

— Вот эти несколько листочков против всего научного багажа Института Кармоведения, — негромко рассуждал вслух учёный. — Шансов, конечно, мизер. Но много ли смысла в большом проекте, затеянном внезапно вернувшейся Лингаменой? «Единственная надежда человечества», «проект тысячелетия», да. Я тоже так считал, но можно же пойти другим путём — более кратким — и не ждать исторические отрезки, сопоставимые по времени с геологическими эпохами образования Земли! Никто ведь не может дать чёткого ответа, что такое этот мифический красный ветер кармы. Может, это только красивый оборот речи! Сколько подобного было у сынов Эллады или римских ораторов… И где они теперь? Их давно нет, а проблема осталась. Всё в этом мире должно иметь материальную природу. Разум тоже материален, хотя к этой области мы ещё только начинаем подходить в своих исследованиях. — Штольм привычно почесал в затылке и встал, отложив папки в сторону. — Я убеждён, что раз есть причинно-следственная связь, то должен быть и… ИКИППС! — неожиданно для себя самого рассмеялся учёный, но тут же вновь посерьёзнел.

«Есть связь — есть и информация, которая как-то передаётся из жизни в жизнь, — размышлял Штольм уже про себя. — Мы являемся кармиками и отрицаем существование единой руководящей субстанции, следовательно, зримо или незримо, но в мире должен присутствовать механизм, передающий эту информацию, либо сам являющийся передаточным звеном в цепи её доставки из одного условного места в другое. И, может быть, я даже видел эти цепочки».

Штольмовские рассуждения строились не на пустом месте. Годы наблюдений за пространством вокруг города под Колпаком Неймара давали некоторую пищу для размышлений. Несколько раз следящая аппаратура засекала длинные, сверхтонкие волоски, хаотически кружащиеся у границ Поля. Штольм неоднократно анализировал засечённые аномалии и пришёл совсем к иному выводу, нежели остальные сотрудники института, как один утверждавшие, что это издержки работы Поля Неймара, сильно искажающего пространство и создающего, мол, всякие возмущения и завихрения. Штольц же чувствовал, что именно в этих волосках кроется что-то очень важное, и нужно только найти способ подобраться к ним. «Проявляют себя как хотят и когда хотят, и не сказать, что привязаны к каким-то важным событиям, происходящим вокруг. Судя даже по характеру их движения, они кружатся постоянно, ни на миг не прерываясь и не останавливаясь отдохнуть. А значит — они везде, только невидимы. А невидимы они потому, что пространство совсем не таково, каким кажется нам на ощупь. Отчасти, это доказал Неймар, создав своё Поле. Может, это сильные электромагнитные волны Поля иногда выталкивают волоски в нашу плоскость пространства? Надо взять дельта-излучение, открытое Неймаром, и собрать машину, с помощью которой можно будет попробовать на прочность эти чудо-макаронины!»

Решив так, Штольм несколько успокоился, ощутив вдруг ужасную сонливость. Трое суток, проведённых между сном и явью, уже постоянно напоминали организму, что хорошо бы и немного отдохнуть. Учёный улёгся под одеяло и засыпая, успел подумать: «Так и сделаю, решено. Дельта-машина. Но только сначала сообщу о своём решении нашим».

Для Штольма настал, наконец, период, когда требовалось разобраться с его кричащим и постоянно требующим внимания ребёнком — либо досыта накормить его, либо отказаться от него (то есть, отдать на воспитание в ИКИППС!) И учёный решил действовать так, как ему было привычно — не отрываясь от коллектива. Во всяком случае, он должен с ними хотя бы посоветоваться, это ведь очень важное дело, очень…

Когда Штольм разлепил глаза, звенело ясное утро, и солнце взобралось по своей служебной лестнице уже довольно высоко. Чтобы застать коллег в институте, следовало поспешить — работы нынче много, и после утренней встречи икиппсовцы разбегутся по делам нового проекта — поди, поймай их потом. Штольм схватил свою папку с бумагами, и на ходу преодолев слабое сопротивление домашнего помощника М-387, засигналившего было о том, что хозяину, де, неплохо было бы и подкрепиться перед рабочим днём, выбежал на улицу.

Давно он так не спешил. Когда он влетел в рабочую комнату, я, Дарима и Гелугвий уже собирались уходить, а Лингамена и вовсе с самого утра отсутствовала по делам проекта.

— Привет! Я, кажется, опоздал, — отдуваясь, проговорил Штольм, став на пороге.

— Ничего, во временном масштабе проекта эти полчаса уж наверно не так страшны! — решила поддержать учёного Дарима.

— Да, вот в том и дело, что не страшны. То есть…

Штольм запнулся, и я внимательнее вгляделся в лицо коллеги — обычно бесстрастное, сейчас оно явно хранило чёткие следы каких-то переживаний и было осунувшимся, а темнеющие провалы под красными глазами лишь усиливали это впечатление. Штольм поймал мой взгляд и, скосив глаза вниз, проговорил:

— Вижу, вы догадываетесь… ну я и не собирался ничего скрывать. Уделите мне полчаса, хорошо? Пусть бесконечно большое подождёт ради ничтожно малого, но кто заранее скажет, что принесёт больше пользы?!

— Ты сегодня нерешителен, словно поселенцы Закрытого Города в первые минуты после воздвижения над их несчастными головушками Колпака! — улыбнулся Гелугвий.

— А ты сегодня очень добр, друг! — попытался отшутиться Штольм. — Да и вообще, откуда ты это… ах, ну да! — догадался он внезапно. — Из первых уст узнал!

— Чувствую я, что-то ты задумал! — с иронией заметил Гелугвий. — И провалиться мне под Колпак, если это не так!

— Оставь ты уже этот Колпак, Гелугвий, — ответил Штольм. — Но ты прав: задумал.

И Штольм, немного волнуясь, рассказал коллегам о том, что мучило его всё последнее время.

— Я вас, разумеется, не прошу переключать своё внимание на мои выкладки — ни полностью, ни частично, — добавил Штольм в конце. — Я лишь прошу — как просил недавно Гелугвий — дать мне немного времени на мой проект. После этого я снова вольюсь в текущий проект ИКИППСа и буду посвящать ему всего себя — как и обычно.

— Я не против, коллега, — тут же заявил Гелугвий. — Действительно, меня ведь отпускали, хотя и не без боя.

— А что скажут остальные? — спросил Штольм, поворачиваясь к нам с Даримой.

— И я не буду препятствовать твоему начинанию, — сказал я. — Но то, о чём ты говоришь — совсем некопаная область знаний. Хорошо бы сначала запустить наш основной проект, потом времени на сторонние эксперименты будет значительно больше.

— Но поймите меня правильно, — с волнением воскликнул Штольм, — оговариваемые проекты сейчас для меня полностью поменяли приоритеты! На недавнем Совете прозвучали слова — кстати, твои, Дарима — что в бесконечности линия Кармопроцента станет параллельной оси отсчёта времени, иными словами, процент никогда не достигнет ста единиц. Как можно запускать такой проект? Сколько ещё веков человечество будет обманываться пустыми мечтаниями?

— В данном случае я выступала только как советник по религиозным вопросам при нашем институте, — спокойно ответила Дарима. — Но так как проект, возможно, пробудит у большого количества людей интерес к дхарме, я безоговорочно поддерживаю его. По этой же причине я по мере моих скромных сил и возможностей участвовала и во всех прочих начинаниях института.

— Хорошо, — согласился Штольм. — Мы не станем сейчас воспроизводить тут Совет в миниатюре и снова обсуждать все плюсы и минусы нового проекта. Но я удивлён тому, что никто из вас не заинтересовался моим небольшим экспериментом. Ведь в случае его удачного исхода главный эксперимент последнего тысячелетия может стать совершенно ненужным.

Последние слова учёного выдали его подспудную убеждённость в том, в чём он въяве ещё и сам боялся себе признаться. Но вот утверждать это перед коллегами было шагом опрометчивым. Теперь уже и его оппоненты начинали заводиться. Слово взяла Дарима.

— Нельзя ли с этого момента, как говорится, чуть подробнее? — едко спросила девушка, и её и без того узкие глазки на миг, казалось, превратились в пламенеющие щёлки. — Сегодня ты поведал нам, что задумал изловить красный ветер и попытаться воздействовать на него рядом комбинированных излучений. Но как это, прости, заменит текущий проект ИКИППСа, обсуждавшийся на последнем Совете?

Штольм на мгновение оробел и сжался. Он пришёл сегодня в институт искать поддержки коллег, а выходило одно непонимание, уже начавшее перерастать в противостояние взглядов. Положение учёного становилось сомнительным — вступать в религиозные споры с Даримой Дашинимаевой было делом заведомо безнадёжным; но и возвышать свой проект над «последней надеждой современности», имея за душой одну лишь горстку параноидальной убеждённости в своей правоте было и вовсе смешным и нелепым. И учёный решился высказать самые свои сокровенные надежды и помыслы. В конце концов, он ведь хотел поделиться своими замыслами с коллегами. Или уже нет?

— Понимаешь, Дарима, — начал Штольм терпеливо, — моя убеждённость строится лишь на том, что нет, и не может быть в материальном мире вещей, принципиально необъяснимых. Исходя из этого, в настоящее время мы либо имеем недостаточный для такого объяснения уровень научного развития, либо просто ложное его направление, что, честно говоря, в создавшейся непростой ситуации представляется мне наиболее… кгхм!

Я заметил, что некие слова чуть не слетели с губ Даримы, но она сдержалась. Левая рука её потянулась к правой и непроизвольно начала сжимать там суставы.

— А новый большой эксперимент, — продолжал Штольм, ощущая некий подъём, — не поможет нам в этой нашей жизни открыть самую большую тайну мироздания. Да и достижение даже ста процентов потомками всё равно не объяснит им истинную природу кармы.

— Ох ты, божественную сущность, поди, отметаешь! — ввернул тут Гелугвий.

— А ты, друг, — парировал Штольм, — как я погляжу, не зря провёл столько времени бок о бок с небезызвестным Криадатом Фалесским! Тебя, часом, ещё в ИБ не завербовали?

Учёные немного посверлили друг друга взглядами и успокоились. В подобных неотёсанных шутках, как мы уже видели, зачастую выражалось их давнишнее взаимопонимание и здоровая конкуренция.

— Но Штольм, — заговорила наконец Дарима, расцепив свои беспокойные руки, — я снова слышу одни лишь теоретические выкладки! Из твоих слов мы уяснили, что ты задумал поймать и изучить «вещество кармы», чтобы решить одним махом многие насущные вопросы нашего времени. Однако, выставляя свой эксперимент более важным, чем даже «проект тысячелетия», над которым все мы трудимся, ты даже ещё не обмолвился о том, как именно ты собираешься проникнуть в сокровенную суть означенных тобой вещей и явлений.

— Да, прошу прощения, — сказал Штольм. — Мы отвлеклись. Итак, моя задача — изловить светящиеся волоски, многократно появлявшиеся близ Закрытого Города и устроить им «перекрёстный допрос».

— А если волоски больше не появятся? — спросил я. — Последний раз, если я правильно помню, они были замечены ещё до прихода Ящера.

— На этот случай я планирую изготовить специальный прибор, которым можно будет «черпать» их прямо из воздуха. Не удивляйтесь услышанному, — добавил Штольм, видя нашу реакцию, — если эти световые проявления и есть носители того, что я ищу, то они кишат повсюду невидимые для нас, а их подсвечивание — это, возможно, свойство пространства, связанное с работавшим там Полем Неймара.

— Знаешь, Штольм, — в изумлении произнесла Дарима, — в наше время совсем перестали создавать фантастическую литературу: всё-то мы знаем, всё-то мы видели. А у тебя тут идея, на которой можно выстроить добрый цикл романов! Я… — Дарима обернулась к нам с Гелугвием и поправилась: — мы постараемся осмыслить всё, что ты описал. Но вот скажи, даже если тебе удастся «допросить» эти волоски и что-то с них считать, то как это может помочь с решением основной задачи Института Кармоведения? Как информация с этих субстанций докажет нам нерушимое присутствие причинно-следственной связи в мире сущего?

— А оно и не докажет, — сказал Штольм как-то уж слишком простецки и распрямился на стуле. — Мы сами запишем на эти носители то, что нам нужно. Да! И не надо на меня так смотреть, я не опровергаю кармический закон, я, возможно, просто открываю неизвестные его стороны. Ибо покуда существует этот всеобъемлющий абсолют, он вполне может вместить в себя всё: в том числе и попытки своего взлома и переписывания, которые всё одно не изменят его сути. Кажущийся парадокс!

— Слушай, друг, — произнёс Гелугвий после пяти секунд оглушающей тишины, — мне или кажется, или ты действительно перегрелся. Может, тебе стоит отдохнуть месяцок от всех этих идей? Или найти подругу жизни… Кстати, среди поселянок Города Радости есть прехорошенькие, знаешь ли! Нет, на самом деле, переезжал бы к нам! Будем с тобой на пару коров пасти или свиней разводить. А там — глядишь, в процессе освоения забытой профессии фермера и интерес к основному «проекту тысячелетия» возродится.

— Ой, уж лучше свиней пасти, или как это там!.. — беззлобно огрызнулся Штольм. — И я пока что разговариваю с нашим советником, новоявленный свинопас ты наш при дворе короля Криадата… Нам главное оседлать этот вездесущий ветер, заарканить эти невидимые корпускулы, знающие всё обо всём! И тогда…

— И будешь тогда такими брикетиками как мороженое выпускать! — не удержался опять Гелугвий и, начав возить стул по полу, заговорил нараспев: — И катил горемыка тележку свою, и толкал на ней пред собою весь багаж свой научный как Сизиф тот проклятый камень на Гору Знания.

Тут и Дарима дала волю скопившимся эмоциям — в конце концов, это же не собрание Совета!

— Только сегодня, только у нас! — размахивая руками, звучно заголосила девушка на манер уличного зазывалы прошлого. — Для тех, кто не боится изменить свою жизнь прямо сейчас: карма фасованная, в брикетах, и карма на развес по 20 грамм, срок хранения всего один день, спешите! Чистый натурпродукт от производителя! Один брикетик — и ты властелин своей судьбы! Но, внимание, граждане соискатели лучшей жизни, читаем внимательно инструкцию по применению: во избежание побочных эффектов крайне не рекомендуется принимать вместе с другими кармомодифицированными продуктами. В этом случае возможен откат вашей кармы на 10 жизней назад с потерей всех накопленных заслуг!

Тут все, и даже сам инициатор собрания, покатились со смеху, и Дарима, видя, что это уже чересчур, примирительно подняла руки и призвала всех успокоиться.

— Прости, Штольм, — сказала она сочувственно, — переизбыток чувств нашёл свой внезапный выход!

— Да что там! — ответил чуть покрасневший, но довольный Штольм. — Картину ты нарисовала прелестную!

— Но посмеялись и хватит, — заметила Дарима. — Если серьёзно, я хотела тебя спросить, что же ты решил исправить в нашем мире с помощью этой записывающей машины, если таковая всё-таки состоится? Ведь люди больше не совершают столь дурных поступков, как в тёмные века: не вредят друг другу, не губят природу. Но сможет ли твой дельта-облучатель уничтожить главный бич нашего времени — Механические Города? Сможет ли вернуть к жизни миллионы томящихся в этих застенках? Сумеет ли освободить от земного страдания всех живых существ?

— О! — восторженно произнёс Штольм. — Я думаю, возможности такой машины безграничны — дело только за тем, чтобы досконально разобраться в тот самом механизме, название которого гордо красуется в имени нашего института. Вот тогда мы сможем переписать хоть дату прихода Майтрейи. А уж когда он придёт — даже Лингамена согласна, что…

— Для его прихода на Землю должны сложиться определённые условия, — твёрдо сказала Дарима. — Неужели ты и правда думаешь, что человек может запросто играться величинами такого порядка? Нет, Штольм, никто не может переписывать историю мира! Это равносильно тому, что вся муравьиная семья стала бы перестраивать свой огромный дворец из-за одного муравья, который бы вдруг решил, что ему втихомолку удалось изменить на генплане место строительства!

— Хм, ладно, — сказал Штольм. — Но у меня такое ощущение, Дарима, будто тебе очень хочется, чтобы на всём этом вечно оставался необъяснимый налёт таинственности и непостижимости. Словно это светящийся неприступностью оттиск «божественной печати», а не явление, которое просто нужно хорошенько изучить.

— Ну, Штольм! Сейчас ты и меня в шпионы ИБ запишешь!

— Не, у нас тут уже есть такой, — ухмыльнулся учёный. — Но я вот всё думаю, отчего за 3500 лет существования Учения люди всё никак не могут подобраться к ответу, как именно передаётся из жизни в жизнь то, что мы называем кармой? Может, это первый Учитель так решил, что достаточно описать своим современникам механизм причинности без физической его основы, то есть не раскрывая «вещества кармы»? Но почему бы, наконец, именно сейчас — за неизвестное время до обнуления Кармопроцента, за одну кальпу до нового цикла, за миллион лет Майтрейи — не совершить это важное открытие?

— Мы не будем тебе мешать, Штольм, — ответила Дарима. — Если считаешь нужным — работай, конечно, над своей машиной. Мы постараемся пока справиться с текущим проектом и без тебя. Твоя дерзкая мысль, конечно, имеет право на существование, и кто-то, вероятно, должен попытаться воплотить её в жизнь. Но… мы просто не хотели бы, чтобы для нашего товарища это закончилось как-то не очень радостно.

— Я вижу, — утомлённо проговорил Штольм. — Вы все не верите. Не верите, что это вообще возможно. И не ты ли, Дарима, сама говорила на Совете, что материя живая?

— Да, было такое предположение. Но знаешь, Штольм, эти вещи никак не помогут обрести истину. Эти гипотезы, как и твои последние идеи, напоминают мне то, что первый Учитель называл бесполезными вопросами: бесконечна ли вселенная, есть ли у неё создатель? Бесполезными они являются потому, что, даже зная ответы на оные, никак не приблизишься к цели, изложенной в учении дхармы.

— Да, я слышал об этом, — тихо сказал Штольм.

— Мы уж тут засиделись, дела ждут, — вздохнула Дарима и потянулась. — Но разрешите всё же рассказать одну древнюю притчу. Мне кажется, она хорошо отражает ситуацию, сложившуюся вокруг предмета сегодняшнего обсуждения.

Однажды Учитель сидел на берегу реки с учениками и ждал лодочника, чтобы переправиться на другую сторону. Пока лодочника не было, появился йог, который на виду у всех присутствующих перешёл реку по воде и обратился к учителю со словами:

— А ты так можешь, Просветлённый?

Учитель ответил вопросом:

— Скажи, йог, сколько времени ты потратил, дабы обрести такое умение?

— О, — отвечал йог, — почти всю жизнь я провёл в аскезах и упражнялся.

В это время появился лодочник, и Учитель спросил его:

— Скажи, лодочник, сколько стоит переправа на тот берег?

— Три гроша, — сказал лодочник.

Учитель повернулся к йогу и сказал ему:

— Ты слышал? Вот сколько стоит твоя жизнь.

— Ну что ж, надеюсь, результаты моего эксперимента не будут куплены такой ценой, — сказал Штольм, поднимаясь.

— Как бы то ни было, нам пора по делам, — сказал Гелугвий. — Если что — мы рядом.

Стоял уже полдень, а Штольм только вернулся домой с затянувшейся беседы в институте. Нельзя сказать, что после этой встречи учёный пребывал в угнетённом расположении духа, но всё же он надеялся хоть на какое-то понимание со стороны коллег — а его не было. И разговор по большей части опять происходил лишь с Даримой, остальные участвовали как-то вяло и всяко односложно. Да ещё Гелугвий со своими шуточками…

Штольм взял папку с чертежами и уселся на диван. Недавний разговор с коллегами в основном крутился вокруг морально-этических составляющих его идеи, и никто из них даже не выразил желания ознакомиться с технической стороной проекта.

— Они считают его заведомо провальным только потому, что никто ещё не подбирался так близко к этой тайне, — вполголоса произнёс Штольм. — А между тем…

Учёный выудил из папки те самые три листочка, описывающие его проект, и пробежал их глазами.

— Всё безупречно! — снова вырвалось у учёного. — Вот здесь только нужно ещё приделать трансформер гиперактивности света, а вот тут усилить излучение тройными уровнями Гирвальда-Нуора.

Наконец, получив из «машинки желаний» в точности то, что было задумано, Штольм оторвался от работы и посмотрел в окно. День уже угасал, скрадываясь мягкими летними сумерками. Именно то, что надо.

Добираться до Города Радости пришлось пешком — все знали, что горожане, добровольно отказавшиеся от виман и машин желаний, справедливо рассчитывают, что в радиусе двух километров от них никто не станет беспокоить их этими достижениями цивилизации. Можно было, конечно, немного срезать — долететь до ИКИППСа, который находится всего в километре от поселения, но Штольму уж очень не хотелось там «светиться» после сегодняшнего «совещания» (в ИКИППС сотрудники, конечно, не добирались пешком, но летали туда низко и одной дорогой, так что за зданиями института из Города Радости не было видно никаких летающих объектов).

Меж тем смеркалось. Вдали показались сереющие в полутьме строения нового города. Штольм переложил свой тяжёлый агрегат на другое плечо.

«Ещё немного, ещё чуть ближе, — в волнении размышлял он. — Нет, показываться им на глаза и привлекать к себе внимание мы никак не будем, ни к чему нам это. Они все, должно быть, ещё на своих посевных, а поля у них с другой стороны города — авось, не приметят».

Пройдя ещё пару сотен метров, Штольм совсем замедлил шаг и стал пробираться крадущейся походкой, как будто это могло укрыть его лучше уже совсем сгустившейся темноты. Ещё пятьдесят метров. Отчаянно стучало сердце. Каждая мышца лица, казалось, чувствовала прикосновение свежего ночного ветерка. Вот уже совсем близко проглянули огоньки в окнах окраинных домов. Ночной разведчик на миг почувствовал себя в непривычной роли воришки — скрываться и делать что-то исподтишка совсем не пристало людям нашей эпохи. «Да мы и не крадём ничего, — решил тут же путник, — мы лишь возьмём взаймы немного воздуха — и, если повезёт, вместе с теми самыми волосками. А потом обязательно вернём назад. Эх, на что не пойдёшь ради науки!» Штольм остановился и перевёл дух. Сейчас! Уверенно сняв с плеча свою «мотыгу», он размахнулся и нажал на кнопку в рукояти топорища.

Когда следующим утром мы оказались в рабочем зале ИКИППСа, нас ждал сюрприз. Вероятно, Штольм забыл здесь какой-то инструмент или игрушку. Во всяком случае, первое, что мне пришло в голову при виде невероятного штольмовского агрегата — это булава, виденная мной во время последнего посещения «Карусели Времени». И действительно, на длинную, добротную деревянную основу был наживлён прозрачный корпус полуметровой длины, наполненный пирамидальными фигурами, причудливо расположенными внутри. Ящик имел входные дверцы, выполненные в виде раскрывающихся челюстей, «украшенных» большими клыками.

— Кто бы ещё сказал, что это такое! — произнёс Гелугвий, взяв в руки эту странного вида штуковину, лежавшую на нашем рабочем столе.

М-388 по кличке «Кармовед», штатный робот ИКИППСа, умеющий работать с вычислителями и заменяющий, в сущности, рядового работника института в рутинном труде, тут же замигал иллюминацией и бодро направился к нам.

— С вашего позволения, — замурлыкал он, — это Сачок для ловли красного ветра, электромагнитный, охотничий, артикул: «38-2-266».

Мы в недоумении воззрились на М-388.

— Откуда ты знаешь? Помогал Штольму в разработке? — наконец спросил я.

— Нет, сотрудник Штольм Штольц вчера рассказывал об этом советнику Гараклию Домоону по связи.

— И что тот отвечал?

— Гараклий охал и смеялся, намекал, что кому-то надо что-то подлатать или подлечить — к сожалению, не расслышал кому и что.

— Подлечить, да… — попытался я скрыть улыбку. — Слушай, Кармовед, а больше тебе ничего не удалось узнать об этом проекте?

— Нет, только это.

— Спасибо, М-388! Будь уверен, железный друг, — сказал я, по-отечески кладя руку на плечо робота, — ты никого не выдал, просто нам необходимо понять, отчего наш товарищ отбился от коллектива в это напряжённое время становления глобального проекта.

— Я не железный, я из карбида вольфрама и пластика, — ответил М-388 ровным голосом. — Спасибо за доверие.

— Ну а самого Штольма ты давно не видел? — спросил Гелугвий.

— Недавно видел. Он в Зале 151 на 3-ей Радиальной, обосновал там лабораторию.

— Далеко забрался. Может, он хочет уединиться?

— Он такого не говорил, — сказал робот уверенно.

Как буквально они всё понимают…

Ещё на подходе к 151-й мы услышали раздающиеся оттуда вопли.

— Стой!.. Ага, попалась! Так тебя. У-у, Неймар, опять ушла!..

Я первым заглянул в Залу. Посередине её возвышался неизвестного типа большой прозрачный, напоминающий аквариум контейнер, освещённый со всех сторон. На него были направлены различные излучатели и прочие приборы, назначение которых сразу не угадывалось. Обнаружился и наш пропавший учёный: он лихорадочно жал какие-то кнопки на пульте и отчаянно пытался попасть манипулятором в движущиеся на экране предметы.

Гелугвий кашлянул и сказал как можно приветливее:

— Доброе утро, коллега!

Штольм даже не сразу заметил вошедших.

— А, это вы! Заходите! — откликнулся он вскоре. — Мои исследования в полном разгаре.

— Это мы видим, — сказал я. — Очень любопытно, кого это можно ловить, сопровождая охоту такими громкими возгласами? Я, было, подумал, что у тебя тут Мини-карусель Времени и Каменный Век с охотой на мамонтов.

— Ну, до такого я ещё не дошёл! — искренне рассмеялся Штольм. — А громко кричал — значит, слишком увлёкся. Я, знаете ли, победные тактики отрабатываю. Перед вами симулякр волосковых пространств!

— Это ты там ловишь тех, на кого вот с этим агрегатом в реальности ходишь? — спросила Дарима, показывая Штольму на принесённый нами Сачок. — Или уже поймал чего-нибудь? — невинно улыбнулась девушка.

— Нет, пока безрезультатно.

— А это что там виднеется? — спросила Дарима, с интересом склонившись к прозрачному контейнеру Сачка, в одном месте которого из пирамидки торчал еле приметный миллиметровый кусочек чего-то цветного.

— А что там? — удивился Штольм. — Вроде ничего не должно оставаться, всё проверял… погодите, сейчас ещё раз посмотрим.

Штольм нажал кнопку на рукоятке Сачка, и из раскрывшихся челюстей посыпалась на пол цветочная пыльца, а следом выпало что-то пёстрое.

— О, да это бабочка! — первой догадалась Дарима. — Ну ты даёшь, Штольм, — произнесла девушка с притворной укоризной, — весь наш пятидесятилетний эксперимент и то обошёлся без жертв, а ты тут всего за день умудрился загубить целого одного представителя отряда чешуекрылых насекомых!

— Но… — Штольм и сам не понимал, как в Сачок попала бабочка, но ещё больше недоумевал, почему она не перекачалась вместе с остальным содержимым Сачка в контейнер для изучения — там ведь мощный компрессор…

— Ладно, не будем больше мешать, пойдёмте, друзья, — позвал всех Гелугвий.

— Мы зайдём завтра узнать как дела, — сказал я выходя.

Мы оставили Штольма в размышлениях над конструкторскими недочётами Сачка и потихоньку ретировались.

Однако, ни завтра, ни ещё через пару дней Штольм на связь так и не вышел. Как мы узнали позже, всё это время он усиленно пытался получить хоть сколько-нибудь удовлетворительные результаты в своём «сачкомашестве». Каждую ночь пробираясь в сумерках к Городу, он черпал и черпал воздух своим Сачком, тщетно надеясь отловить вожделенные волоски. Возвращаясь обратно, он каждый раз успокаивал себя тем, что в этот раз уж точно наловил полные пирамидки невидимого порошка кармы, из которого и состоит всё вокруг. Он мечтал о том, что вот сейчас он дойдёт до ИКИППСа, свернёт в 151-й Зал, а там… Ночь за ночью ходил Штольм одной и той же дорогой, и вскоре примятую на этой тропинке траву уже мог бы приметить посторонний, буде таковой нашёлся бы в этих не посещаемых никем местах. После пятой ночи, проведённой в поле близ Города Радости, Штольм, обескураженный отсутствием результатов и ужасной усталостью, решил, что если и этот воздух, который он сейчас нёс в институт в своей «заплечной котомке», окажется «пустым», то он просто выкачает всё из своего институтского аквариума и снесёт обратно к городу. Обещал же вернуть — и вернёт.

Весь следующий день учёный облучал и изучал новый воздух, подвергал допросу кристалловизорами, внедрял и разные другие средства — всё было тщетно. «Это или не живая материя, или просто не та, и большего пока не достичь», — решил он. Той же ночью Штольм перекачал весь «взятый взаймы» воздух в Сачок и выпустил близ Города Радости в том месте, где и набирал его все последние дни.

Сильно измотанный учёный добрался домой только под утро, и почти сразу же провалился в долгий сон, плывя в объятиях которого, он проводил новый эксперимент. Всё происходящее выглядело очень реальным, только было смещено в прошлое и развивалось по альтернативному сценарию. Ящеру, проникшему под Колпак, удалось убедить не только Кхарну, но и всех без исключения поселенцев, что Эксперимент изжил себя, и икиппсовцы держат их там исключительно из собственного самодурства и упрямого желания не выглядеть проигравшими. Наланда в негодовании нажимает тайную кнопку, и оглушительно и необратимо воет на весь ИКИПСС впивающийся в самый мозг сигнал о том, что поселенцы требуют выпустить их из Закрытого Города. В ужасе носятся по коридору икиппсовцы, натыкаясь на роботов и падая, а роботы спешат в разные стороны, и объезжая лежащих, пытаются сообразить, что делать в нештатной ситуации. Но вот двери шлюзовой камеры в Зале Неймара открываются и оттуда начинают ползти цепочкой поселенцы — бывшие герои-экспериментаторы; лица их размыты, и их гораздо больше, чем было под Колпаком; и все они очень хотят что-то сказать, но сотрудники института не смеют поднять на них глаза, и экс-поселенцы спешат навсегда покинуть стены института, чтобы никогда больше не вспомнить о нём. Ещё несколько минут и Поле Неймара отключат навсегда. Штольм издаёт душераздирающий крик «не-е-е-е-е-е-ет!» и, схватив со стола институтскую машину желаний с расширенным набором функций, бросается в открытую дверь шлюза. Теперь он один знает, что надо делать. Выскочив из туннеля в поле близ опустевшего Города, он быстро создаёт на «машинке» нужную аппаратуру и переключает управление Полем на себя.

— Теперь они так просто его не отключат, о нет! — кричит Штольм.

Создав для Поля Города первичную защиту изнутри, он просит по связи Гелугвия не беспокоить его и не отключать Поле. Не отключать во имя науки, потому что он задумал важный эксперимент. И даже если он потом сам будет просить — всё равно не выпускать его. ИКИППС отвечает молчанием на странную просьбу, и учёный продолжает выполнять задуманное. Быстро выходят из машины готовые автоматические сачки-контейнеры для ловли красного ветра. Штольм уверен, что ни одна молекула «нажитого» тут за 50 лет «вещества кармы» не улетучилось за Колпак, и дело уже за малым. И вот, наконец, зафыркали, застучали гигантские жернова и захлопали воздухозаборники автоматов по ловле ветра, а Штольм стоял рядом и радовался. Но проходил день за днём, а результата всё не было. Молчали кристалловизоры, а облучённый воздух намагничивался, но оставался самым обычным воздухом, никак не тянущим на живую, мыслящую материю. И тогда Штольм прозрел, увидев вдруг всю силу своих заблуждений. Он не раздумывая нажимает кнопку отключения Поля, но ничего не происходит, потому что он сам просил Гелугвия оставить его здесь навечно «ради науки» и не реагировать на его возможные просьбы. Учёный пытается связаться с Институтом по связи, но приборы молчат. В отчаянии Штольм начинает толкать и дёргать ускользающий всё дальше и дальше Рычаг Отключения Всего, но слабые пальцы никак не могут сжать гладкую металлическую ручку и съезжают, а та выскальзывает из ладони и растворяется в тумане…

— Не-е-е-е-е-т, выпустите меня! Гелугви-и-и-и-и-й! Я больше никогда не буду издеваться над тобой! — кричит Штольм в полный голос и просыпается от грохота. Выскользнувшим во сне Рычагом Отключения Всего в реальности оказалось топорище Сачка, за которое Штольм тщетно пытался уцепиться во сне, пока не столкнул Сачок с кровати. Когда последний упал с толстым, тугим звуком и раскрыл свою клыкастую пасть, Штольму на миг показалось, как из неё вылетело и уплыло через окно на улицу несколько еле заметных белесых волосков.

— Нет, ну это уж слишком! — в сердцах сказал Штольм и сел на кровати. Сердце его билось словно после спринтерской пробежки вокруг многочисленных корпусов родного института. — Гелугвий прав. Не время ещё для всего этого. К Неймару все эти идеи, возвращаюсь к нашему проекту!.. если Колпак ещё можно открыть!

В тот же день Штольм появился в ИКИППСе и признался нам, что его разработки, наверно, и впрямь были слишком радикальны для своего времени. Вот в будущем, когда наука перешагнёт в своём бесконечном развитии «этот заклятый Рубикон», можно будет выстроить большие автоматизированные Сачки для ловли и обработки красного ветра — и совсем не обязательно близ Города Радости.

— Но нет-нет, это не сейчас, это когда-то… после, — быстро поправляется учёный.

Что ж, инженер Штольм Штольц вернулся к глобальному проекту ИКИППСа и занимается им с обычными для него прилежанием и педантичностью. Странный, так никем и не понятый эксперимент учёного начали уж забывать, но вот среди поселенцев Города Радости пустила корни весьма живучая и постоянно меняющая очертания легенда: периодически возникает в тёмное время то тут, то там Сумасброд с Сачком. В описаниях очевидцев (готовых голову прозакладывать, что они это собственными глазами видели) он появляется то вблизи окраинных домов на западе, то ближе к полям в противоположном конце города; то он ползком подбирается с юга, то блуждает в высоких травах на севере, и лишь страшный Сачок колышется над ним как коса. Рассказы эти сильно разнятся, но все сходятся на том, что ходит Сумасброд всегда только за околицей и на чай заглянуть не норовит. Иные горячие языки даже утверждали, что сами видели, как он им там непонятными процедурами «воздух портит», а вторили им те, кто уверял, что в том направлении, где стоит ИКИППС, иногда появляется ночью свечение, и в этой голографической картинке метрах в десяти за околицей можно разглядеть мужчину, какой-то аквариум и кучу приборов рядом. Впрочем, где выдумка, а где быль — гадать можно долго, ибо в этих душещипательных историях дело каждый раз происходит в сумерках или глубокой ночью, и были ли там действительно какие-то световые перфомансы, или же только чья-то тень кралась с Сачком в замахе — сказать, по правде говоря, не представляется возможным. А, может, там и вовсе простое сплетение света и тени так причудливо складывалось, что иные не слишком усердно молящиеся на ночь моеверцы могли узреть в этом рогатого или тётку с косой? Да и вообще, кто знает, не виной ли всему чересчур развитая фантазия некоторых обитателей Города Радости, которая, не имея никакого иного приложения, обретает вдруг такие странные, вычурные формы?..

Город Радости

Увлёкшись наблюдением за внештатными экспериментами ИКИППСа и ведя репортаж с последнего Совета Земли, мы, тем самым, совершенно потеряли из виду жизнь Города Радости и населивших его обитателей. В этой части повествования мы решили исправить это несомненное упущение, подробно рассказав об этом новом поселении. Итак, как было сказано ранее, в монархистской общине «Моя Вера», ведомой Криадатом Фалесским, сразу же поверили сообщению об обнаружении Мессии, слишком поспешно пущенному в народ с лёгкой руки Тоссирха, руководителя Института Богоявления. Три сотни моеверцев совершили полуторамесячный пеший ход до бывшего Закрытого Города и основали там новый город, выбрав эту территорию как место явления миру Ящера, которого все они приняли за вернувшегося на Землю Спасителя. Однако маленькая, радикально настроенная община «Моя Вера» — ещё не показатель реакции на Ящера всего остального многомиллиардного мира. Подавляющее большинство людей, верующих в Спасителя и ждущих его возвращения на Землю, не разделяли фанатичных чувств Тоссирха и Криадата Фалесского, восприняв известие из ИБ довольно спокойно. Они здраво рассудили, что Ящер нигде и ни разу не именовал себя Мессией и не обещал спасти всех, кто последует за ним. И на чём тогда основано утверждение ИБ?

— Да, разрушение полувекового эксперимента ИКИППСа Ящером — несомненно, феномен нашего времени, — говорили одни. — Феномен, достойный внимательного изучения; но вот сразу принимать этого жаждущего перемен человека за Второе Пришествие — с чего бы это?

— Мы лучше просто подождём, посмотрим, что будет дальше, — говорили другие, и таких было абсолютное большинство.

Подобной позиции придерживалась и значительная часть землян, причём, не только из тех, кто относил себя к монархистам. Но кроме тех, кто верил или не верил в божественность Ящера, были ещё и те, кто воспринял его появление не как событие религиозное, а как сигнал к личному наступлению, как выстрел стартового пистолета на спортивных соревнованиях древности. Это были те немногие, кто долго, затаившись, ждал случая изменить свою жизнь; те, кто лелеял неосуществимые до поры мечты о новом мире без заменивших человека машин. Пара сотен таких энергичных, отчаянных людей, прозванных «мечтателями»[25], вскоре присоединилась к неполным трём сотням поселенцев, состоявших до этого практически полностью из общины «Моя Вера».

Так, около пятисот человек, возжелавших «истинной» жизни, пришли на выбранное Ящером место и воздвигли палаточный городок, где в первые дни царили шум и неразбериха. Новоявленные поселенцы знакомились со старожилами-участниками эксперимента, бродили где придётся и намечали места под будущие дома. Текано и Ящер пытались наладить какое-никакое руководство над городом, Кхарну увлечённо выискивал среди разношёрстной толпы плотников и каменщиков, а Криадат Фалесский прилагал все усилия, чтобы его община сохраняла вид более-менее организованного сообщества. В эти три дня на закате лета среди населения города постоянно происходили перетасовки (они и вызывали большую часть шума): одни люди приходили, другие решались покинуть Город Радости. Уходили в первую очередь те монархисты, в чьих головах не укладывался контраст между их ожиданиями и тем, какими в реальности оказались Город и его основатель. Так, одна группа моеверцев в количестве пятидесяти человек, до знакомства с Ящером ежедневно воспевавшая ему хвалу по пути в новый город, увидев его в реальности, не смогла поверить, что он — посланник Неба. Они так и не услышали от него страстно ожидаемых ими слов — Ящер ни разу не назвал себя Сыном Создателя, и не сказал, что спасёт всех, кто последует за ним, из чего они заключили, что грозит им тут лишь одно бесконечное пропалывание грядок, а спасением души и вовсе не пахнет. Тут даже весомая и безупречная в вопросах веры фигура Криадата Фалесского не смогла сыграть свою роль, и от трёхсот прибывших в Город Радости моеверцев на второй день откололось около пятидесяти человек. Но тут нашла своё подтверждение старая как мир истина: категорически неприемлемое для одних может оказаться весьма полезным для других.

Оставшиеся моеверцы говорили:

— Пусть уходят. А для нас недосказанность Ящера только подтверждает его аутентичность! Вспомните, Писание предупреждает — придут лжепророки и будут прельщать! А наш брат, ведущий нас за собой, ни разу и не провозглашал себя ни пророком, ни Спасителем.

Тогда выступил вперёд сам Ящер и сказал:

— Люди Города Радости, братья! Благодарю вас за доверие. Я не могу назвать себя тем, кем бы многие хотели меня видеть. Не спрашивайте, пожалуйста, почему. Но я скажу: кто хочет истинной жизни, такой, какой жили многие века наши предки — оставайтесь в Городе, и мы построим эту жизнь вместе! И пусть город наш станет пристанищем для людей любой веры. Мы будем жить и работать как единая семья, и труд на родной земле сделает нашу жизнь наполненной и счастливой.

— Верно, брат! — отвечали наиболее смелые. — В Писании ведь говорится, что Создатель трудился над созданием Земли, и потом радовался результатам трудов своих. Вот и наш труд будет подобен труду Его, и в этом найдём мы утешение и радость!

— И верно то, — кричали из толпы, — что нужно с радостью принимать здесь людей любой веры — ведь Создатель един для всех, разнится лишь восприятие его человеком!

Но в те начальные дни становления Города Радости люди покидали его не только из-за недостатка веры в его основателя. Среди тех двухсот мечтателей, горевших желанием изменить свою жизнь и под воздействием разнообразных слухов стёкшихся к новому поселению из разных мест, нашлись и достаточно легкомысленные личности, вообразившие себе, что стоит лишь попасть в этот мифический Город Радости, в эту современную Шамбалу, и счастье само свалится тебе на голову, и мгновенно избавит тебя от скуки и серости обычной цивилизованной жизни.

— А, ручной труд!.. — ворчали они, узнав, что к чему. — Как это мы сразу не догадались?! Ну и какой смысл постоянно работать на износ, чтобы себя обеспечивать? В этом смысла не больше, чем в обыденной жизни там, в «большом мире», где можно вообще с дивана не вставать, только на кнопочки жать и получать всё что угодно. И там ноль смысла, и тут тот же ноль, да ещё без палочки!..

Люди эти не испытали на себе целительных свойств труда и вернулись в мир, чтобы снова целыми днями лежать на диване и задаваться вопросами вроде «зачем оно всё?»

Ещё часть пришедших в Город — среди них было больше женщин и пожилых людей — испугались трудностей, связанных с бытовыми вопросами — питанием, гигиеной, отоплением домов. Когда спустя три дня вавилонское столпотворение в новоявленном Городе пошло на убыль, подсчитали, что количество оставшихся составляет немногим более четырёхсот человек. Таким образом, те, кто хотел уйти — ушли, а все остальные получили уникальный шанс испытать на себе жизнь и быт первобытных людей. Оставшиеся люди были настроены решительно, и их неподготовленность к «жизни на земле» компенсировалась горячим желанием добиться своего. Вот только мотивы у оставшихся групп несколько различались. Моеверцы и все остальные монархисты вовсе не искали спасения от тлена вездесущего современного мира; они пришли в Город Радости, потому что уверовали в Спасителя в лице Ящера и готовы были следовать за ним куда угодно. Они вняли его словам о том, что такая жизнь — правильная.

Не всё так однозначно было у мечтателей, осевших в Городе. Неужели все они пожаловали сюда, чтобы найти на свою голову небывалые трудности и через это стать счастливыми? Пожалуй, ближе к истине было то, что всех их просто объединяло полное разочарование в современной жизни и возможностях, которые она предоставляет человеку для достижения счастья. Выходит, прогресс лишь способствует всё более быстрому удовлетворению потребностей человека, но не может обеспечить ему то, чему ещё даже нет чёткого определения в нашей земной юдоли?.. Вспомним: тысячелетиями люди грезили о полном достатке, но стоило только ему, долгожданному, наконец, появиться, как пресыщенность тут же стала давать обратный эффект — люди начали терять мотивацию, мучиться в долгих поисках себя и в итоге попадать в Механические Города. Так что же тебе нужно, человече, где та золотая середина, что будоражит из века в век умы учёных и простых людей? Быть может, эта истина разнится от индивида к индивиду?

Мечтатели сознательно бежали от омертвелого достатка современной жизни, они были похожи на первопроходцев, на тех, кто пешком покрывал в древние века огромные пространства земного шара, на тех, кто рискуя, спускался на лодках по бурным рекам или пересекал на них моря. И остаться в Городе Радости смогли только те из них, кто уже побывал на самом дне отчаяния; те, кто понимал, что пути назад нет.

Итак, с наступлением осени численность населения Города Радости стабилизировалась, а бессистемное шатоброжение людское сменилось более осмысленной и упорядоченной деятельностью — все постепенно нашли себе дело. А уж тем, кто взял на себя роль лидеров, скучать и вовсе не приходилось.

Криадат Фалесский, доходивший порой в своём поклонении новоявленному «мессии» до крайнего фанатизма, во всём остальном вовсе не был недалёким твердолобым фанатиком, способным лишь слепо верить и преклонять колена перед объектом своего почитания. Он обладал прекрасными организаторскими качествами; его отличала яркая внешность и харизма, умение внимательно слушать и логически мыслить. В частности, именно благодаря ему отринутые как богомерзкие ещё на памятном собрании моеверцев машины желаний и кристалловизоры не потянули за собой фанатичные отказы от огня, колеса и призывы к ношению вериг. Он напомнил некоторым радикально настроенным участникам общины, что целью «Моей Веры» было всё-таки нахождение истинной веры и спасение душ прихожан, но никак не умерщвление их плоти голодом, холодом и отказом от всяко мирского. Вот если бы сам Ящер призывал к такому отказу… но, как говорится, оставим такие варианты палеогеникам!

Пока все вокруг ещё бродили и искали себе место, Криадат одним из первых стал задумываться о том, что лето уже на исходе, и пора бы подумать о тёплой зимовке. К обычным печам, которыми собирались оборудовать новые дома, он предложил присовокупить обогревательные батареи.

— В этом случае одно будет удачно дополнять или заменять другое, — говорил он на всеобщем собрании. — Отопительные печи — это хорошо, это как раньше, но мало кто нынче владеет забытым искусством запасания дров и складывания их в поленницы! И лес от нас далеко, как мы будем ходить туда, когда все дороги занесёт снегом? Извините, виман тут нет, в такси[26] не садят!

— Но на чём же тогда будут работать эти батареи, можно ли узнать? — раздался ехидный старческий голос вездесущего Амвротия.

— Известно на чём, Амвротий, — отвечал Криадат. — На днях тут появятся солнечные батареи и ветрогенераторы.

— Это грех! — тут же возвысил голос Амвротий и многозначительно поднял указательный перст к небу. — Как же мы спасёмся, если будем использовать диавольские машины сии? Зачем же мы…

— Ох, подождите! — с улыбкой сказал Ящер, примирительно подняв руку. — Генераторы и батареи у нас будут машинные. А как же ты хотел, Амвротий? При свечах жить? Но у нас и свечей-то нет. Мы начинаем новую жизнь с нуля, но это не значит, что мы возвращаемся назад в Каменный Век и отказываемся сразу от всех достижений цивилизации! Наша задача на данный момент — найти радость в совместном труде.

— Я услышал тебя, о… брат! — вымолвил Амвротий и склонился перед Ящером, сложив ладони лодочкой.

Услышать-то он услышал, но ничего, конечно, не понял; но раз уж сам Спаситель ему сказал, значит, это то, что не подлежит ни малейшему сомнению.

Криадат поблагодарил Ящера за поддержку и добавил, обращаясь в первую очередь к моеверцам:

— Поймите, мы с вами собрались тут не для того, чтобы устраивать своеобразное ралли по выживанию. Научиться трудиться себе и другим на благо, чтобы стать счастливыми и показать всем, что это возможно в принципе — вот наша ближайшая цель. Поэтому на первых порах мы прибегнем к помощи машин желаний — но лишь в некоторых вещах. Ничего кощунственного в этом нет — ведь раньше использовали различные технические приспособления — автомобили, краны. Для постройки жилища нужны фундаменты, и, в конце концов, мы не затем здесь собрались, чтобы из близлежащего леса, который в пяти километрах находится, на себе брёвна таскать. Много ли таких энтузиастов среди вас найдётся?

— Я готов на всё, если это ведёт к спасению души, и если это скажет нам наш брат! — выступил вперёд один из наиболее консервативных моеверцев по имени Проскурион.

Не все моеверцы поддерживали такие настроения, и среди собравшихся даже раздались смешки.

— Ну да, — притворно всхлипнул Ящер, — понимаю. В 20-м веке считалось, что Египетские пирамиды рабы вручную строили… не думаю, однако, что они от этого стали шибко счастливыми. Братья! — возвысил он голос. — Труд — это освобождение. Но я призываю вас к труду разумному, а не к такому, от которого костьми лечь можно. Уж наверно Создателю нужны не еле живые строители Его Царства на земле?

Для неверующего в высшие силы Ящера вести такие речи перед группой наиболее фанатично настроенных монархистов, почитающих его за сына божьего, было несколько рискованно. Однако в словах его было достаточно много здравого смысла, и, хотя религиозные фанаты зачастую лишь в последнюю очередь могут быть отнесены к категории здравомыслящих существ, большинство присутствующих моеверцев были с ним согласны, а те, что считали иначе, тут же убедили себя, что раз так говорит Спаситель, значит, нужно немедленно сделать это и своей точкой зрения.

После таких разъяснений подобные вопросы больше на всеобщее обсуждение уже не выносили; и если они и возникали в мозгу у иных поселенцев, то те держали их втуне. В Городе начались дни активного строительства домов, и Кхарну, остававшийся до этого в тени и избегавший участия в организационных вопросах, теперь радовался наступившей возможности воплотить давно задуманное. Здесь он проявил максимум своего юношеского усердия, и руководство застройкой посёлка как-то негласно перешло к нему. В считанные дни прочитал он принесённые ему книги о том, как строили дома в прошлые века; и всё это так легко укладывалось в его светлой голове, что можно было решить, будто он только этим и занимался во всех прошлых жизнях — впрочем, кто знает?

Среди моеверцев и мечтателей тоже обнаружилось десятка два людей, давно интересующихся забытыми ремёслами, и такие инструменты как топор и пила оказались для них вовсе не в диковинку. Брёвна заготовили в ближайшем городке и привезли материал в Город Радости. Фундаменты заливали вручную, делая каменную кладку всем скопом. Работа спорилась, и те, кто поначалу понятия не имел, как и что нужно делать, глядя на своих собратьев, быстро заражались их энтузиазмом и успешно вливались в процесс. А между моеверцами и мечтателями укреплялись дружеские связи. Зачастую за обтёсыванием одного бревна можно было услышать такой диалог:

— У-у! А топором ты орудуешь, оказывается, так же недурно, как читаешь молитвы! — улыбался какой-нибудь плотник из мечтателей.

— О, брат, а ты, вижу, тоже не только мечтать на диване способен! — отвечал моеверец.

Так, вскоре вокруг старого дома Кхарну уже выросло несколько деревянных домов, и строители никак не могли налюбоваться на них: статные бревенчатые великаны вышли один краше другого!

Не в последнюю очередь примкнула к возведению новых жилищ и неунывающая семья Велисов, и снова всё им было радостно и интересно; с утра до вечера без устали работали они вместе с моеверцами и мечтателями, а те дивились на них. Как мы рассказывали ранее, Велисы — родители Джотрог и Юлонна и их дети Друалан и Геменея — не исповедовали никаких религий, не придерживались разных радикальных учений, и не были поклонниками речей Ящера; но любая активная деятельность или хотя бы физические упражнения несказанно радовали их. Они не понимали, какой толк уезжать в большой мир, если тут они прижились, а теперь открывается уникальная возможность пожить так, как жили их предки. Среди разнообразных искателей истины в посёлке это были, пожалуй, самые безыдейные люди, не задававшиеся вопросами о смысле бытия или месте человека во вселенной, но при этом обладавшие врождённым знанием, что жизнь без труда равносильна разложению. Они обрели эти постулаты не через тернии духовного опыта (как большинство их односельчан), они просто жили так, как герои фантастического произведения, рукою автора вырванные из контекста какого-нибудь 18-го века и сознательно перенесенные в век 32-й.

Итак, работа спорилась, и к наступлению ноябрьских холодов все нужные дома в Городе были построены и утеплены. Работали каждый день с утра до сумерек, после чего собирались в специально расчищенном под собрания месте, и долго жгли там костры, ведя беседы за чаем и обозревая звёздные скопления. Так постепенно завязывались дружба и знакомства, и через месяц-другой все обитатели Города Радости уже были знакомы друг с другом хотя бы шапочно.

В один из таких умиротворённых вечеров после целого дня таскания брёвен Текано впервые заметил у костра удивительную девушку с приподнятым кверху носиком, которая звонким голоском, журчащим сквозь стрёкот цикад, читала свои стихи. Её здесь не знали ни моеверцы, ни мечтатели; никто понятия не имел, откуда она пришла и кто она. А девушка эта, меж тем, нам с вами уже мельком знакома. Это была Анталиша, участвовавшая в недавнем Совете Века как смотритель Пояса Животных. Прослышав про новый город, который будет жить своим хозяйством и использовать исключительно ручной труд, она загорелась желанием пожить там хотя бы какое-то время. Анталишу необъяснимо тянуло в Город Радости, и именно с ним она стала связывать осуществление своих давнишних мечтаний о настоящей жизни на лоне природы.

Сейчас девушка стояла, освещаемая всполохами пламени и читала свои стихи.

Простите, но не понимаю вас

О, вы, забывшие души стремленье

Безудержный прогресс науки ваш

Достоин разве ж сожаленья

Мне мир нашёптывал не раз:

«Напрасны, друг, пустые опасенья

Закрой глаза, встань среди нас

И отпадут бесплодные сомненья»

Но грянет день, наступит час

И полыхнёт великое прозренье

Откроет вечность каждому из нас

Где путь лежит к всеобщему спасенью

Текано было потом очень стыдно. Как он впоследствии рассказывал своей учительнице, совестно было не за вспыхнувшее в нём внезапное чувство к этой незнакомке, стоящей у костра, а за то, что в тот момент он даже позабыл об Учении.

Но это было чуть позже, а тогда, едва девушка дочитала, Текано вышел к ней на свет, и впервые в жизни необъяснимо робея, промолвил:

— Как и многие другие люди, я провёл всю жизнь вдали от естества. Но теперь я горю желанием как можно глубже познать наш прекрасный мир. Может, у тебя есть и о природе строки?

Анталиша чуть смутилась под пылким взором юноши. Пару секунд она вспоминала, затем кивнула, заметив:

— Ой, но только они, наверно, ещё детские совсем… вот:

На нас с небес осенних

Уж солнце не глядит

Лугами заливными

Природа не манит

Желтеет лес дубовый

Берёзки красит в ряд

А вдумчивые клёны

Уж красные стоят

Долго ещё в тот вечер сидели они у большого огня, делились историями и упоённо слушали, с удивлением узнавая себя в рассказах собеседника. Но предоставим пока двух молодых людей с их сердечными порывами друг другу и оглянемся вокруг: поселенцы готовили в большом котле похлёбку и разливали по чашкам чай. Моеверцы, мечтатели, люди самых разных взглядов и убеждений собрались в эту осеннюю ночь, чтобы ощутить то единение душ, которого всем им так не хватало в «большом мире». Атмосфера царила весьма живая и непринуждённая, и никто никому не навязывал свои мысли как единственно возможные в данной реальности. Напротив, люди откровенничали, рассказывали о былых заблуждениях. Так рассказ одного немолодого моеверца по имени Миранишик вызвал в рядах собравшихся заметное оживление.

— Я рос в небольшом селении Южного Полушария, — говорил Миранишик. — И до шестнадцати годков никуда не выезжал, общаясь практически только с одними родителями. Мать моя была глубоко верующей в возвращение Спасителя, и я слышал от неё много историй из Писания, пока ещё был совсем мал. А отец… — пожилой мужчина на миг запнулся, будто вспоминая что-то и собираясь с духом, — отца больше всего на свете заботила экономия.

Послышались удивлённые возгласы, и Миранишик поднял руку, прося не перебивать:

— Да, времена тотального потребления давно минули в прошлое… Но отец считал, что одну вещь нужно использовать максимально долго, до тех пор, пока она совсем не рассыплется в прах. И то же он считал не только касаемо предметов обихода, но и насчёт всего остального — жилища, виманы, одежды… и даже еды!

— Как это? — ещё больше удивились люди у костра и стали плотнее рассаживаться вокруг рассказчика, освобождая место для новых желающих послушать.

— Он что же, лихоимец, жалел лишний кусок булки для родного сына и выдавал лишь строго дозированный паёк? — спросил уже известный нам Проскурион.

— Ну, не до такой степени, — ответил Миранишик. — Он, знаете, всё говорил, что мы губим Землю, лишь берём от неё, ничего не отдаём, и рано или поздно нас всех ждёт коллапс.

— Такие голоса и сейчас не смолкают, — заметил кто-то из группы мечтателей.

— Но я ещё не озвучил самое главное, — продолжал между тем Миранишик. — Так вот, подогреваемый постоянными разговорами матери о том, что мир наш убог и греховен, и отцовскими лекциями о вредном существе вида гомо сапиенс, ничего хорошего не делающем, а лишь разрушающем данное нам, я постепенно потерял всякое желание выходить на улицу и открывать для себя большой мир — тем более что все необходимые вещи и еду мне приносили в мою комнату. Я стал бояться этого мира за порогом, да что там, я даже знать не знал, что есть солнце и луна и откуда берётся вся эта приносимая пища; я и не предполагал, что за стенкой в соседней комнате работает «средоточие греха» — ну или по-мирски машина желаний.

— Да-а! — невесело ответил он на раздавшиеся возгласы удивления. — Мне тогда только исполнилось шестнадцать, и мать тайком от отца открыла мне, что вещи падают вовсе не с неба, а «из пасти машины диавольской», из чёрных недр маленькой и такой приятной на ощупь игрушки. «Так если это — средоточие греха, — возопил я, в ужасе отстраняясь от страшной машины, — то как же мы можем этим пользоваться? Неужели этого хочет наш Создатель?» «Наш мир погряз в грехе, сын мой, — отвечала мама тихо, — и нам самим уже не выбраться из него, наша единственная надежда — возвращение Спасителя!»

Эту историю Миранишик почти никому не рассказывал, и как только возникла пауза, сразу со всех сторон зазвенели удивлённые голоса:

— Ничего себе, друг, так у тебя никакого выбора, стало быть, не оставалось, либо в Механический Город, либо в моеверцы? И ты, конечно, выбрал меньшее из зол?

— Да-а, жить в мире, ведомом машинами желаний и не знать об их существовании, это всё равно что быть Маугли!

— А что, наш мир разве машины желаний ведут?

— Это что же деется на земле-то грешной, прости Спаситель!

— Верно, верно, один грех кругом! — вскричал Амвротий, не упускавший ни единого случая выразить своё полное согласие с тем, что всё вокруг сочится грехом, мир скоро сгорит за свои богомерзкие деяния в «окияне очищающем» и т. п.

— Что ж, — продолжил Миранишик, когда гомон немного смолк, — узнав про машины желаний, я осознал, что экономить так, как учил меня отец, не имело никакого смысла — по крайней мере, в масштабах планеты. А открывшаяся передо мной в тот же день дверь нашего дома, выводящая в большой мир греха и всяческих развлечений, могла, увы, предложить мне ещё меньше, чем у меня было! — Миранишик вздохнул. — Да, верно замечено — как Маугли. Человеческий детёныш, возросший среди животных. Он так и не смог обрести себя среди своих сородичей, и навеки остался чужаком и там и там.

— Ну, это ты перегибаешь, брат, — улыбнулся Проскурион, кладя руку на плечо товарищу. — Здесь-то ты как раз среди своих!

— Насчёт Маугли — позвольте не согласиться, — возразили сразу несколько моеверцев. — Быть может, исторгнув его из общества людей, Создатель сознательно уберёг его от греха мирской жизни и сделал своего рода блаженным… может, таково было его предназначение!

Обсуждение Маугли и домашнего заточения Миранишика подтолкнуло к откровенности и других, и разговоры не утихали почти до рассвета. Той памятной ночью мы с Даримой в числе других приглашённых икиппсовцев тоже пили чай у большого костра, но почти ни с кем не общались, а только слушали — я не хотел вмешиваться в жизнь поселян, а Дарима сидела с отсутствующим видом, вникая в эту незнакомую для нас жизнь, и лишь отсветы пламени играли на её задумчивом, неподвижном лице. Присутствовали тут и Гелугвий с Наландой, но они больше были заняты друг другом, нежели поддержанием общей беседы. А ставший в Городе фольклорным персонажем Штольм Штольц, немного покрутившись у костра и ловя на себе нездоровые взгляды, счёл за лучшее поскорее ретироваться. Идти домой, правда, пришлось ночным заснеженным полем, но ведь ему — любителю сельской глубинки — было не привыкать!

Поселенцы полюбили ночные бдения у огня, и всякий вечер являлись на площадь Спасения без какой-либо предварительной договорённости. В этом непритязательном общении у костра люди находили свободу от многих условностей жизни «большого мира», а естественная темнота скрывала различия между людьми и эпохами; она одинаково хорошо прятала за своей непроницаемой ширмой бревенчатые дома и огороды, виманы и кристалловизоры. Всё растворяла она в своём бездонном нутре, делая похожим и неосязаемым. И люди вновь, как и тысячи лет назад, оказывались в мистических объятиях той же самой первобытной ночи, распростёршейся однажды над миром.

В этом маленьком уголке на краю мира было так тепло и уютно, что, казалось, там тебя никто не найдёт. Но вот как-то вечером, потребовав себе местечко у костра, заглянула на огонёк осень, и людям пришлось подвинуться — сложно было не считаться с мнением этой авторитетной дамы. Так, вечера становились всё холоднее, земля покрывалась паутинками тоненького льда, и посиделки у большого костра уже не затягивались далеко за полночь. Однако с окончанием полевых и строительных работ у поселян стало значительно больше свободного времени, и Текано предложил людям заняться активным отдыхом — ведь что за радость безвылазно сидеть до весны в своих избах? Ящеру и Криадату эта идея очень понравилась, и сообща они вытащили из памяти всё, что когда-либо читали на эту тему. Так, совершенно забытые в наше время игра в снежки и постройка ледяных крепостей, лапта, перетягивание каната и хороводы быстро завоевали сердца обитателей Города Радости. Эти незатейливые игры поддерживали боевой настрой, согревали и были видом того же самого общения, но главное — они стирали невидимые границы между жителями города, сближали их.

— Надеюсь, Криадат, ты не предложишь своим людям проводить кулачные бои с неверными? — шутливо произнёс Текано, глядя, как увлечённо горожане перекидываются снежками.

— А что это за бои такие? — опасливо спросил Криадат. — Я не слышал, чтобы так обращали в… истинную веру.

— Да нет! — засмеялся Текано. — Это было частью народных забав, иной раз заканчивавшихся телесными повреждениями. Ну, знаешь, в древности то на копьях любили подраться, то на мечах, то на кулаках. Но мы-то используем только лучшее из наследия тех тёмных веков.

— Да уж! — облегчённо сказал Криадат. — Столь долгим был путь к мирной жизни…

Так пролетела и осень, и в эти тихие предзимние дни в Город добралась весть о том, что в «большом мире» появилось много желающих осмотреть необычное поселение. Такого в неписаных правилах Города оговорено не было, поэтому в тот же день разожгли костры и устроили совет. Мнения насчёт «туристов» разделились. «Против» в основном высказывались моеверцы, мотивируя примерно так:

— Нечего этому чужеродному разлагающему элементу тут шастать! Тоже мне «чудо света» нашли! Мы с таким трудом вырвались из ихней клоаки, мы столько ждали нашего Спасителя, и что, всё для того, чтобы тут пришли какие-то зеваки, да попрали наши святыни?!

— Правильно! — вскричал Амвротий. — Ибо сказано: не пускайте свиней в огород, ибо придут и морковку затопчут.

— Ох, это ты передёргиваешь, уважаемый Амвротий! — засмеялся Криадат. — Сказано так: не мечите бисер перед свиньями и не бросайте святыни псам, чтобы не попрали его ногами своими.

— Ну да, брат, запамятовал, — согласился Амвротий. — Но смысл как раз тот: свинью в огород никак нельзя! И псов нам тоже не надо!

Ящер с Текано считали иначе, и первый сказал:

— Но сами подумайте, братья. Пусть приходят, пусть дивятся — что с того? Никакие святыни мы им на осмеяние не дадим. Я думаю, это нам впору смеяться над их отсутствием в большом мире! А самое главное, что живём мы с вами весело и счастливо — именно так, как и мечтали. И мне кажется, это зацепит многие сердца пришедших, и обратит их к нам, и бросят они тогда жизнь свою неправедную!

Не успел Ящер подивиться, что сам заговорил языком моеверцев, как те поспешили высказать ему своё одобрение.

— О, да! — послышалось со всех сторон. — Об этом мы не подумали. Ведь наш пример будет способствовать распространению истинной веры!

— В таком случае пусть приходят и болтаются тут хоть целый день, — заметил Проскурион.

— Но главное, абы вилы мои не трогати, и лопати не попрати! — дёрнувшись, воскликнул Амвротий, и седая борода его покачнулась.

— А ещё надо сказать им, — нашёлся кто-то, — пусть оставляют дома все свои причиндалы греховные, чтоб не заронилось тут от них злонамеренное семя порока!

— Точно! — поддержал тут развеселившийся от такого концерта Текано. — А на воротах повесим табличку: «оставь все причиндалы в поле, всяк сюда входящий!»

— Причиндалы пусть несут, главное, чтоб не машинно-греховные, — послышалось из толпы. — А плюшки к чаю самопечные — это мы с радостью, это мы будь здоров!..

В таком духе собрание продолжалось ещё битый час, после чего решили, что раз в три месяца вполне можно пускать сюда всех желающих, главное только, чтоб соблюдали простые правила посещения.

Таких охотников поглазеть на «город чудаков» было предостаточно, но в виду утраченных навыков пешкохождения, пробираться пару километров через заснеженное поле хотели далеко не все. И всё же в назначенный «день открытых ворот» Город Радости посетили несколько сотен человек из «большого мира», и информация об этом пошла гулять по просторам планеты. Всё прошло удачно. Ящер и Текано ждали к весне увеличения интереса к Городу и пополнения рядов поселенцев, Криадат во всём поддерживал «брата» Ящера, и даже Амвротий в итоге остался доволен: подобрев после принесённых туристами булочек ручной лепки, он вынес им свои садовые инструменты и снизошёл даже до того, что разрешил «вилы и лопати днесь трогати, занеже Спаситель исповедати»[27]. И хотя самому хозяину садового инвентаря ещё ни разу не довелось использовать его по прямому назначению, он, позабыв на время даже свои постоянные напоминания всем про «вездесущее грехопадение рода человеческия», со знанием дела объяснял:

— Вот это, сынки, настоящие вилы, мы сами их сделали. С их помощью картошку копают, и сено в стог перебрасывают!

Всё это было чистейшей правдой, кроме, разве что, того, что участие правоверного Амвротия в изготовлении сельхоз инструментария сего сводилось лишь к его доблестному стоянию «над душой» у кузнеца и периодическому провозглашению истин вроде «почто мир-то большой во грехе первородном погряз» или «не знают, боже, окаянные, со своею техникой диавольскою, как предки-то их на земле жити».

Где-то посреди всего этого великолепия жизни Города Радости притаились не очень заметные в данной части повествования Гелугвий с Наландой. Точнее, они, конечно, не таились, но и отнюдь и не стремились быть у всех на виду. Являясь на все собрания поселенцев, они, тем не менее, больше всего любили проводить время вдвоём; в этом была схожесть их характеров — каждый из них всегда предпочитал большой шумной компании одного, близкого человека. Надеюсь, они, однако, не станут сильно возражать, если я ненадолго загляну к ним в дом и поделюсь с вами маленькой зарисовкой их идиллического быта.

С тех пор, как Гелугвий поселился у Наланды в Городе Радости, жизнь его потекла по хорошо выверенному руслу — степенно и без былых метаний. Можно, конечно, вспомнить, что изменения в нём произошли ещё в тот момент, когда он открыл для себя историю Сарнаха и Махагайи, но окончательно всё встало на свои места именно здесь, в союзе с Наландой. В основе этой пришедшей в равновесие системы лежало знание, что сейчас он рядом именно с тем человеком, к которому всю жизнь стремилось его сердце.

— Подумать только, — счастливо говорил учёный Наланде, когда они как-то вечером собрались на кухне за ужином, — мы целых пятьдесят лет находились рядом, всего в каком-то километре друг от друга, и ничего об этом не знали! Ну, то есть, мы знали и любили тебя, Наланда, но заочно, не представляя даже, как ты выглядишь…

— Да, — промолвила Наланда с грустинкой, отложив ложку на стол, — и почти всё это время я не могла понять, чего мне не хватает. Ну да, участие в важном эксперименте, потаённая радость от того, что ты внесёшь свою скромную лепту в общее дело… А потом неудачный союз с Ромагором, дети и почти пятьдесят лет одиночества. Но знаешь, что мне стало понятно теперь, когда я встретила тебя?

Гелугвий благодарно смотрел на собеседницу, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить тоненькие незримые мостики, протянувшиеся между ними в этот момент. Наланда поймала его взгляд и сказала:

— Я поняла, что всему своё время! Я не могла встретить тебя раньше, потому что дети должны были появиться именно тогда. Я пошла на эксперимент, а ты начинал заниматься наукой — мы не смогли бы ничего построить вдвоём. Погляди, теперь Кхарну вырос, и под его руководством мы быстро воздвигли новый Город. Значит, и ему уготовано определённое место во всей этой истории.

Наланда встала из-за стола и подошла к Гелугвию. Тот тоже поднялся и наклонился к женщине. Кудряшки его тотчас же смешно свесились вниз.

— Но в одном ты слукавил, дружочек! — произнесла Наланда чуть слышно.

От такого поворота Гелугвий немного опешил, и чуть было не начал проявлять беспокойство различными способами, характерными для него в недавнем прошлом. Но Наланда опередила его:

— Ты был рядом всего двадцать лет, а не все пятьдесят! — воскликнула она притворно обиженным голосом. — Вечно мужчины добавляют себе заслуг, а ты и вовсе накрутил тут целых три десятилетия виртуальных ухаживаний и ещё столько же научного стажа заодно!

Когда учёный понял, что над ним ласково подтрунивают, то рассмеялся и заметил:

— Да, совершенно верно… как это ты… я пришёл в ИКИППС после Штольма, который ещё помнит Лингамену, а я-то её не застал в наших рядах. Значит, я пришёл… какой там год-то был, дай Неймар памяти… Впрочем, какая разница! — одёрнул сам себя Гелугвий. — Давай я молочка нам вскипячу, а? Тут вчера принесли — настоящее, говорят! Я ещё даже не пробовал такое!

Наланда кивнула, и Гелугвий с радостью занял незнакомое ему доселе место повара у плиты. Подбросив в топку дровишек, он водрузил на печь кастрюльку молока и, повернувшись к Наланде, начал рассказывать:

— А, знаешь, я тут вспомнил, мне недавно в Комиссии по Космосу рассказывали. Им прислали из системы Кассиопеи очень занимательные расчёты. Оказывается, они там высчитывают совокупность всех происходящих явлений — механических, внутриатомных, колебательных и всех прочих, чтобы…

— Дай-ка я догадаюсь! — задорно перебила Наланда. — Чтобы затеять такой же грандиозный проект, как у вас в ИКИППСе?

— О! Даже превосходящий наш по масштабу, если вкратце, то там…

Пока Гелугвий увлечённо излагал детали, Наланда не таясь любовалась своим избранником. «Это ведь особый дар, — подумала она, — быть настолько оторванным от повседневности».

— …таким образом, — продолжал между тем свежеиспечённый «повар», — по расчётам кассиопейцев, попадание фотона света в такой атом и вероятность возникновения из этого новой вселенной неизмеримо меньше, чем отношение одной песчинки ко всем залежам диоксида кремния на планете…

Не успел рассказчик договорить это, как позади него что-то резко зашипело и в комнате пахнуло горелым. Гелугвий обернулся и в ужасе отпрянул от места готовки.

— О, ну да! — смеясь, прощебетала Наланда, глядя на пригоревшее к печке молоко. А вероятность вот этого чему равна, а? Такого тебе, верно, нигде во вселенной не скажут, какая уж там Комиссия по Космосу!

— Ничего, — терпеливо добавила она, старательно оттирая от печи пригар, — раз уж на ваши алгоритмы управа находится, то уж наверно и на сбежавшее молоко есть старый проверенный метод!

Гелугвий с виноватым видом ухал, разливая по чашкам оставшееся молоко.

— Да, вот как всё, оказывается, трудоёмко и сложно без современной автоматики! — заметил он.

Учёному вдруг представилось, что сейчас бы Дарима в два счёта все вероятности объяснила — будь то убегание молока или возникновение вселенных, да ещё всю Кассиопею, не ровён час, в дураках бы оставила! С трудом подавив прорывающуюся улыбку, Гелугвий решил скрыть эту мысль от своей возлюбленной. «Ну, хватит нам высоких материй на сегодня!» — решил он.

Впрочем, в этот самый момент времени к Дариме Дашинимаевой устремился за советом другой человек, причём, вовсе не мысленно.

У непоседливого Текано в последние дни сердце было не на месте: он разрывался между неослабевающей тягой к Анталише и желанием сначала выслушать мудрый совет своей учительницы. Недолго думая, он, вооружившись лишь лопатой, проделал путь от Города Радости до ИКИППСа, и там разыскал Дариму. Она обрадовалась юноше, хотя и несколько удивилась его внеплановому визиту.

— Скажи, учитель, как мне быть? — горячо начал Текано. — Мне так нравится Анталиша, о, всем она хороша, и статью, и характером, и особенно неугомонной энергией своей, направленной на добрые дела. Но вот беда: о Дхарме ничего она не ведает… Не лучше ли мне забыть её?

— Ну, что ты, юный защитник веры! — ответила Дарима с некоторым удивлением. — Не стоит уподобляться моеверцам и видеть всё в одном цвете. Если тебя влечёт к этому сострадательному сердцу, то к чему сомнения? Для того чтобы вместе идти по жизни и делать мир вокруг чуточку лучше, вовсе не обязательно иметь абсолютно идентичные духовные ориентиры. Быть может, со временем Анталиша сама заинтересуется Учением.

— Спасибо, учитель! — воскликнул юноша.

В глазах Текано мелькнула такая детская радость, что Дарима невольно вспомнила и свои юные годы. Тогда всё, что касалось учения дхармы, было способно привести её в подобный восторг.

— Знаешь, Текано, — сказала Дарима, — твой вопрос напомнил мне, что мы всё ещё не имеем знания о будущем — ни полного, ни частичного, и можем лишь предполагать, как дальше будет развиваться история нашего мира. Всё в нём имеет циклическую природу, всё возвращается на круги своя, меняя лишь форму. И кто знает, может, при современном состоянии мира Города Радости несут в себе некое рациональное зерно? В таком случае количество их со временем будет расти. Но я вижу в них много иллюзорного и надуманного. Хотя поначалу и правда, сообщества эти могут показаться спасительным оазисом в пустыне реальности; но, что если спустя какое-то время те, кто искал в них настоящую жизнь, заметят, что радость обновлённого бытия уходит, и недуг их возвращается? Оценившие целебную силу труда рано или поздно пресытятся этой погоней за романтикой ушедших веков и вернутся домой, потому как они — дети иного века с иными культурными установками; места уставших займут новые искатели — восторженные и молодые. Так через какое-то время и в наш институт придёт новая смена, которая будет гореть свежими идеями и алгоритмами. Но увы, и это всё явления временного порядка. Всё когда-нибудь рассыпается в прах.

— Это что же, — чуть насупился Текано, — раз всё рассыпается в прах, любить Анталишу тоже бесполезно? И пора бросать наш замечательный Город?

— Похоже, сегодня я способна только сбивать с толку подрастающее поколение! — воскликнула Дарима и потрепала парня по волосам. — Ты уже нашёл свою дорогу и уверенно идёшь по ней. И я не говорю, что Города Радости бесполезны, просто я бы поостереглась рассматривать их как всеобщую панацею. Одно лишь наше Учение указывает нам путь к непреходящему счастью. Но даже само это знание со временем может совершенно исчезнуть с лица земли, — да, не удивляйся Текано! — и тогда нам останется лишь ждать возвращения великого бодхисаттвы, который возродит его, и всё начнётся сначала.

Весы Лингамены

Ввиду постоянной занятости в институте я и не заметил, как на пороге появился последний месяц 3120-го года — время, на которое был предварительно назначен запуск нашего проекта, получившего название «Весы Лингамены». За несколько месяцев, прошедших с памятного Совета Века, нам с Даримой редко когда удавалось попасть домой — вся наша команда без устали разъезжала по планете, устанавливая и настраивая оборудование для готовящегося Эксперимента. Нашими временными пристанищами становились гостевые дома в шумном Южном Поясе, бревенчатые избы у Акваторий, бунгало у водных артерий экватора и даже войлочные юрты в степях и пустынях востока. Практически все они, конечно, были машинного производства, но, несомненно, являли собой эхо прокатившейся по планете волны подражания Городу Радости. Как ребёнок, желающий, чтобы его игрушки были максимально похожи на вещи взрослых, новоявленные модники, наслушавшись рассказов отважных туристов, побывавших в гостях у современных отшельников, стали заказывать у машин желаний и даже мастерить вручную всевозможные предметы, напоминающие о быте и образе жизни жителей Города Радости. Чего мы только не встречали во время наших рабочих путешествий! Избы из искусственного дерева, пропитанные запахом настоящей древесины; прислонённые к ним машинные «вилы» и бочки для воды; сколоченная вручную телега с искусственной картошкой и прикреплённый внизу неё моторчик на солнечных батареях; вимана, замаскированная под стог сена; и даже человек в белых дырявых одеждах, перебросивший через шею верёвку, по обоим сторонам которой болтались где-то найденные им старинные увесистые подшипники — мы даже не решились спросить его, означало ли сиё ношение вериг или в его представлениях максимально соответствовало «жизни на земле»? И что бы только сказал Амвротий, увидев всё это?

Не все, конечно, подверглись этой новой проказе, но в основном это были активные молодые люди, усмотревшие для себя в этом поветрии глоток свежего воздуха. Многие из них отдали своих роботов на обслуживание измерительной и вычислительной техники проекта — вторых, третьих, а то и единственных. Так идея Редилия из Акваторий нашла живой отклик в сердцах сочувствующих проекту. Хотя нам, честно говоря, некогда было беседовать с каждым из них и разбираться в их истинных мотивах. Мы трудились, не покладая рук, постоянно переезжая с место на место, и с помощью многих энтузиастов покрыли нашим оборудованием около 70% территории земли — можно было начинать!

На этом подготовительный этап завершился, и теперь мы целыми днями пропадали в гигантских сотах ИКИППСа — да, к нашим и без того немалым зданиям пристроили с десяток корпусов, наполненных вычислителями. Запечатлеть в памяти весь этот лабиринт коридоров и проводов, мониторов, блоков, дверей и пультов управления было совершенно невозможно, и наши незаменимые роботы М-388 постоянно услужливо кружили вокруг нас, не давая потеряться в этой будущей кладовке всей мировой кармы.

Практически весь декабрь месяц ушёл у нас на настройку и доводку оборудования института, и только в последние дни перед Новым Годом наконец появилось свободное окошко. Дарима, навестившая своего учителя, одиноко живущего в сторожке у берегов древнего озера, была полна сил и идей.

— Слушай, Минжур, — сказала она за ужином дома, — а что ты на лекции для юношества говорил про какой-то фантастический мешок?

Я нахмурил брови. Я саму лекцию-то уже успел подзабыть. Столько тут всего уже произошло после этого… Дарима, видя мои затруднения, поняла, что быстрее будет просмотреть запись. Пока омлет её бесцеремонно остывал, она немного постучала клавишами вычислителя, и вскоре провозгласила:

— О, вот оно! Скажи-ка мне, что это был за «самомодифицирующийся алгоритмический мешок о семи берестовых тесьмах»?!

— Ах, это, — произнёс я с некоторым разочарованием. — Ну, просто образ такой родился, это ж про Институт Богоявления было. Подшутить над ними хотел.

— Так мы и подшутим! У меня такая мысль тут! — вскрикнула Дарима и, подбежав, затрясла меня за плечи. Глаза её сияли. — Я им сошью такой мешочек, подарим на Новый Год!

— Кому? — никак не мог понять я.

— Да Тоссирху с ребятами!

— Ты что? — вскипел я. — Они же обидятся! Да и для чего это, не пойму? Ящера что ли туда под Новый Год засунуть как Деда Мороза?

— Да какого Ящера, родной! Ох, и рассмешил, ха-ха! — заливалась Дарима. — Накануне старта нашего эксперимента мы им таким образом выразим свою товарищескую поддержку. И не ты ли на лекции говорил, что если один институт что обнаружит, то и другому может перепасть.

— У-у, — протянул я. — Ну так это всё были устаревшие ныне представления, витавшие в наших умах ещё до явления Ящера и прекращения прошлого эксперимента…

— Ой, ну какие вы все иной раз скучные, товарищи учёные! — заметила Дарима. — Ладно, позову подругу, и мы к утру управимся. — А ты лучше спать иди, вид у тебя слишком замученный.

Я кивнул. Усталость накопилась, и мне очень хотелось выспаться. К тому же я не придал особого значения идее Даримы, так как был уверен, что она шутит, просто пытаясь немного меня растормошить.

На следующий день я и вовсе позабыл о вечернем разговоре, погрузившись в последние приготовления. Стояло 30 декабря, и мы сообща решили, что запустим «Весы Лингамены» в аккурат 31-го декабря, в последний день года, принёсшего нам столько перемен.

Войдя в институт 31-го утром, я поначалу подумал, что вечная затейница Дарима решила устроить нам небольшую праздничную иллюминацию по случаю Нового Года и торжественного запуска нашего проекта заодно. Но заметив озадаченный вид Штольма и Гелугвия, рассматривавших эту, с позволения сказать, новогоднюю гирлянду, я вгляделся внимательнее. Везде на стенах, проходя через приборы освещения и вычислители, цепляясь за приветственный экран и стойку с инструментарием, — везде змеилась эта неимоверно длинная цепочка бутафорских сосисок из какого-то лёгкого материала. Проследив взглядом за вереницей провианта, я с негодованием увидел, что сосиски намотаны даже вокруг шеи Будды на статуе в прихожей! Приглядевшись, я заметил на одном поролоновом «подарочке судьбы» какие-то мелкие таблички и заинтересовался.

— Тэкс, — бросил я, — ну-ка, ребята, давайте откроем, что там гласит сия клинопись!

На нескольких плюшевых изделиях машинного общепита, обмотанных вокруг головы Будды, действительно виднелись таблички. Первая гласила: «я — причина следующей сосиски», следующая говорила: «я — следствие предыдущей съеденной сосиски». Я только потянул за цепочку и стал подтягивать к себе самую дальнюю от Будды сосиску, на которой болталась ещё одна табличка, как сзади нас раскрылась входная дверь и послышался весёлый возглас Даримы:

— Ох, ничего себе! Да это же совершенная визуализация причинно-следственной связи!

Мы уставились на вошедшую в ожидании объяснений. Дарима подошла ко мне, и, заметив табличку, которую все мы хотели достать, стала аккуратно разматывать сосиски с шеи Будды, то на миг приближаясь к нему лицом, то тут же почтительно отстраняясь. Наконец, послание оказалось у нас в руках, и мы с удивлением прочитали: «все сосиски ваши, друзья, но мы надеемся, что и нам перепадёт хотя бы одна маленькая и сочная. Подпись: Т.Б.Ф.»

— Во дают! — первой опомнилась Дарима. — Моё почтение!

— Кто? — вскричали мы втроём со Штольмом и Гелугвием.

— Тоссирх, Бессаланх и Фриазон, — улыбнувшись, ответила Дарима. — Я их вчера тоже поздравила.

Так мы постигли тайну явления новогодних гирлянд в холле института и в приподнятом настроении направились прямо в нашу любимую комнату на втором этаже, где по-прежнему находился центр управления Экспериментом.

— Что-то вы задерживаетесь, молодёжь! — подмигнула нам Лингамена, как только мы вошли. — Подарки судьбы потом обсудим, а сейчас — вперёд!

Так, без всяких помпезных речей Лингамена Эклектида потянула на себя символический рубильник и запустила «вечный» эксперимент ИКИППСа. И хотя за этим не последовало никаких внешний проявлений, долженствующих, казалось бы, во всех подобных случаях непременно сопровождать события такого порядка, холодок пробежал у меня по спине — началось! Словно наяву я увидел, как застучали не ведающие усталости детали тысяч машин, перегоняя и просчитывая первые блоки принятого от измерителей потока информации. На миг я будто сросся с этой неимоверной мощью и представил, как приходят и уходят под мерный стук железных сердец целые поколения землян, а Эксперимент всё тянет свои вековечные нити в бесконечность, и на одной чаше весов его гордо восседает время, а на другой робко, с оглядочкой приютились деяния всего человечества. Может статься, через тысячу лет и людей-то не останется, а вычислители, подпитываемые энергией из космоса, всё будут доказывать наличие нерушимой причинно-следственной связи…

Вскоре, однако, это наваждение покинуло меня, и я, как и все наши сотрудники, влился в процесс пассивного слежения за Экспериментом. После завершения подготовительной части проекта все мы превратились из активных участников в наблюдателей. Правда, оставалось ещё оплести измерительным оборудованием не охваченные ранее участки планеты — но это можно было делать уже не особенно торопясь, ведь в обозримом будущем никто не ждал от проекта хоть сколько-нибудь заметных результатов. Но он всё-таки умудрился преподнести нам своего рода сюрприз: график Кармопроцента, предсказуемо находясь вблизи нулевых значений, неожиданно начал выкидывать нам номера. В сущности, я бы не и не стал упоминать здесь об этих микроскопических колебаниях в пределах тысячной доли процента, если бы они не потянули за собой события совсем иного порядка.

Первым забеспокоился Штольм. Он заметил, что при увеличении масштаба графика его кривая перестаёт быть похожей на беспорядочно двигающиеся точки, характерные для нынешнего Кармопроцента. И хотя никто из нас толком не знал, как будет вести себя этот график дальше, всем было ясно, что сейчас, в период неравномерного поступления в ИКИППС информации со всего земного шара, никакого адекватного поведения от кривой Кармопроцента ждать никак не приходится. Так что же демонстрировал нам график? Сначала в хаотично скачущей кривой Штольм на глаз уловил некие похожие символы, повторяющиеся через некоторое время. Наспех проведя машинный анализ, мы не добились никаких результатов. Вскоре уже я и Гелугвий, ежедневно вглядываясь в график, смогли обнаружить ещё несколько идентичных мест. А вот Лингамена по этому поводу вообще не беспокоилась. По её расчётам в ближайшие сто лет график должен неспешно расти, и не стоит слишком напрягаться из-за петелек и завитушек, которые суть прямой результат просчёта всей мировой кармы на данный момент. Но настолько ли это слепая сила?

Постепенно и Штольм, не видя больше никаких разумных объяснений, начал склоняться к мнению Лингамены и понемногу успокоился. Но мы же с Гелугвием упорно видели в графике присутствие явно одинаковых участков, и готовы были поклясться Неймаром, что здесь во сто крат вероятнее присутствие разумной составляющей, нежели «слепой» руки суммы мировой кармы. В конце концов, я рассказал всё Дариме, которая сразу заинтересовалась происходящим и тут же пришла посмотреть на график. При виде этих весёлых линий лицо девушки на миг вспыхнуло, но затем будто спряталось под вуаль: несколько дней она с непроницаемым лицом всё ходила и часами рассматривала кривую Кармопроцента. Наконец, когда Гелугвий уже подумывал о том, чтобы привлечь дополнительные мощности для анализа происходящего, Дарима оторвалась от экрана и сказала:

— Не нужно нового анализа. Я видела эти символы в Гималаях.

— Какие? — с удивлением спросил Гелугвий.

Дарима показала на несколько затейливых значков, образуемых графиком.

— И я бы никогда не догадалась, в чём тут дело, — добавила девушка, — если бы не события последних месяцев. Тут несколько раз повторяются три санскритских слова. Вот этот символ означает «не ждать», а эти два повторяющихся — «начинать немедленно».

— Ничего себе! — воскликнул Штольм с иронией. — А я-то думал, по хорошо прижившейся традиции расшифровывать это теперь придётся лет пятьсот кряду! У нас ведь всё растягивается то на 50, то на 400, а то и на все 1000 лет!

Никто, однако, не засмеялся. Меня больше интересовало, что это за события последних месяцев, о которых упомянула Дарима. Наспех перебрав в уме нагромождение всякой всячины, выпавшей на нашу долю в течение последнего полугодия, я так и не смог выделить ничего такого, что могло иметь хотя бы отдалённое отношение к этим странным символам. Но в одном я был уверен — уж на этот раз это точно не работа Ящера!

— Не утруждай себя, ты и не сможешь догадаться, — сказала Дарима тихо, видя моё замешательство, — об этом я просто здесь ещё никому не говорила.

То, что мы услышали далее, было, с одной стороны вполне логичным, а с другой вызывало неоднозначную реакцию. Случай с вызволением Текано из Механического Города, как оказалось, был уникальным. Ещё ни одному пациенту этих учреждений не удавалось выйти оттуда в добром здравии (и уж тем более руководить впоследствии городом). И, хоть я и присутствовал при описываемых событиях, но больше просто радовался выздоровлению полюбившегося нам парня, чем делал далекоидущие выводы. Вскоре пучина событий поглотила нас, и я и думать забыл о нерадостном прошлом нашего мальчика. Но в мировом масштабе это выздоровление вовсе не прошло незамеченным. Где бы Текано ни ездил, он везде восхвалял свою учительницу и охотно делился со всеми историей своего чудесного исцеления. И вскоре это принесло первые плоды: Дариму начали закидывать мольбами о помощи. Началось это уже после старта большого Эксперимента. Сначала дал о себе знать ещё один юноша из того же Города №227, откуда мы вытащили Текано. Затем посыпались просьбы из многих других Механических Городов, и одна пришла даже от живущего вне их мрачных стен.

Рассказав нам всё это, Дарима отвлеклась какой-то своей мыслью и отстранённо посмотрела поверх мониторов. В этот момент я решил, что она слишком многое притягивает за хвост, и только попусту беспокоится.

— Да, я ездил с тобой и видел всё это собственными глазами, — сказал я. — Но разве Учение не объясняет это так, что Текано уже был готов к освобождению? Случай, конечно, для этих безрадостных мест из ряда вон выходящий, но не кажется ли тебе, что с тобой или без тебя он всё равно бы вышел оттуда?

— Знаешь, — едко заметила Дарима, — если во всём только на это полагаться, то, чего бы нам не решить, что и добрые дела сами по себе должны делаться? Без чьего-либо участия?

Возразить мне было нечего, и я угрюмо молчал.

— Ладно! — примирительно подняла руки Дарима. — Я просто хотела… Да, поначалу и я не отнеслась к этой идее серьёзно. Ну какой из рядового советника по религии может выйти целитель душ? У Ящера вон это куда лучше получается… Дней десять назад я получила первую просьбу о помощи и поделилась этим с Текано. Теперь он мне покоя не даёт, приходит из своего Города Радости почти каждый день и всё время уговаривает попробовать спасти написавшего первым мальчика из того Механического Города, где был сам. Я уже не знала, как мне быть, и всё думала, как сказать Текано, что всё вышло случайно, и что больше я не способна на подобные «чудеса». Но тут вдруг всплывают эти кармокрючки на графике, от которого, казалось бы, ещё добрых 1000 лет ждать нечего… Ох, не знаю, кого я вообще могу спасти, но что до чёрточек этих — я уверена на все 100 процентов: они являют собой вовсе не случайную рябь на поверхности кармического океана. В этом океане вообще ничего случайного не бывает — это и должен доказать наш проект, так ведь?

Штольм лишь пожал плечами. Никто не возражал. Девушка улыбнулась и встала.

— Пожалуй, мне нужен хороший совет, — сказала она. — Навещу учителя.

Поставив виману чуть в стороне от дома учителя, Дарима неспешно пробиралась дальше пешком по знакомой тропинке. «Опять придётся докучать ему своими глупыми вопросами, — думала она, — как будто у него нет дел более важных. Даже не знаю, с чего и начать». Но в этот раз старец сам встречал свою гостью, сидя на пороге дома, и ей не пришлось гадать, нарушит ли она его покой.

— Здравствуй, Дарима! — сказал пожилой отшельник, протягивая руки навстречу идущей. — Вижу, ты чем-то озабочена.

— Здравствуй, мудрейший! — ответила девушка взволнованно. — Ты верно заметил, мне очень нужен твой совет!

Присев на бревно рядом с учителем, Дарима рассказала ему обо всех перипетиях последнего времени, особенно заострив внимание на том, как Текано уговаривает её хотя бы раз попробовать кого-нибудь спасти.

Старец медленно поднялся, и, сделав несколько шагов в сторону, остановился. Со стороны могло показаться, что им овладели сомнения. Дарима, замерев, следила за каждым движением учителя; в висках её громко стучало.

— У Текано доброе сердце… — негромко произнёс старик, стоя спиной к своей ученице. И после паузы добавил: — И большой потенциал, как я чувствую.

Затем старый отшельник с неожиданным для него проворством обернулся и, заглянув прямо в глаза Дариме, быстро спросил:

— И что же ты решила? Последуешь его совету?

Ошеломлённая Дарима тут же вскочила и несколько секунд удивлённо смотрела на своего учителя.

— Его совету?.. — наконец вымолвила она. — Но я же приехала просить твоего совета!

— О, доченька, — кряхтя, пробурчал лесной затворник, старательно пряча глаза, — да что тебе может посоветовать старый больной человек?.. И мудрости во мне, может статься, не так много.

— К чему ты клонишь? — не выдержав, резко бросила Дарима.

— Ты действительно хочешь знать моё мнение? — спросил учитель. — И, не дожидаясь ответа, с силой в голосе произнёс:

— Нельзя терять ни минуты! Начинай сегодня же! Ваш эксперимент и через тысячу лет будет актуален — такова уж его природа, — еле заметно усмехнулся старец. — А если ты долго будешь решаться на выбранное дело, возможно, уже завтра появятся те, кому ты не сможешь помочь даже при всём желании.

— Но учитель! — воскликнула Дарима, — во мне или слишком мало веры или недостаточно понимания дхармы. Я боюсь, что не сумею… Кроме того, я не верю, что Текано обрёл вторую жизнь от одного лишь моего обращения к великому Авалокитешваре.

— Я уверен, — многозначительно произнёс учитель, — что Текано пробудила сила твоего сострадания, которое как молния озарило тебя в тот момент.

— Да, во мне что-то открылось в тот миг… — медленно проговорила Дарима, вспоминая. — Но ведь это было краткое, преходящее состояние, и как я смогу снова вызывать при виде каждого страдающего существа в этих ужасных Городах? Как же мне быть?

— Осознай всю важность выбранного тобой пути, — ответил учитель. — Подумай о том, что в твоих руках, Дарима, сейчас находятся жизни и душевное здоровье многих и многих людей. Если ты не попробуешь — хуже этим людям уже не станет. Вокруг них всё так же будут сновать роботы и услужливо вкалывать им «пружинки». Только завтра они могут уже навсегда потерять шанс вырваться оттуда и обрести своё право на счастье. Но если ты хоть раз попытаешься спасти хотя бы одного из этих миллионов — подумай, какие далекоидущие последствия это может возыметь.

Дарима набрала воздуху, чтобы ответить учителю, но от волнения слова застыли у неё где-то глубоко внутри, не найдя выхода. Ей очень хотелось сказать, что она не выбирала никакого пути, и что Текано она спасла случайно, по наитию; и что она — простая верующая, и её задача — всего лишь помогать Институту Кармоведения в теоретических вопросах… ей много ещё чего хотелось сказать своему наставнику, но она боялась его разочаровать. Поэтому приехавшая за советом лишь поблагодарила учителя за участие и направилась к своему летательному аппарату. Она попробует, чего там. Вдруг и правда получится.

Уже на следующий день Дарима вместе с крайне воодушевлённым её решением Текано отправилась в тот же самый «родной» для последнего Механический Город №227. «Пациентом» оказался ранее незнакомый Текано парень, который каким-то образом прослышал о его чудесном исцелении.

Когда прибывшие зашли в комнату, взору их предстал чем-то неуловимо напоминающий Текано юноша. Те же полудетские черты и тот же надлом в манерах и голосе. У Текано чуть не вырвался возглас удивления.

— Здравствуйте! — произнёс юноша и привстал с кровати. — Меня зовут Армадилл. Это я направил вам запрос, как только узнал о… — он посмотрел на Текано и не закончил фразы. — В общем, у меня тоже загорелась надежда!

Пока Армадилл вкратце излагал свою историю, Дарима, сдвинув брови, сосредоточенно рассматривала его. Текано, заметив мельком посерьёзневшее и насупившееся лицо учительницы, решил поначалу, что она уже начала работу с этим мальчиком и потому сидел не шелохнувшись. Он не мог знать, что в эти мучительные для неё минуты Дарима, заглядывая в самые потаённые свои уголки, отчаянно искала внутри искорку той жалости, что вспыхнула в ней когда-то при виде её будущего воспитанника. Да, этот робкий мальчик тоже был худ и бледен, и так же казался свечой на ветру. Но не было в нём той небесной отрешённости от будничного, которая сразу бросилась в глаза у Текано. Дарима, конечно, сочувствовала бедному мальчику, но не скребло и не сжимало нутро то всепожирающее чувство жалости, нахлынувшее на неё при встрече с Текано и помогшее освободить его. И всё же она должна попробовать помочь и этому человеку…

Через силу поднявшись и закрыв глаза, Дарима начала читать ту же мантру, которую она использовала и для воздействия на Текано. Но, не проникшись до глубины души участью Армадилла, девушка направила всю свою энергию лишь на слова мантры, надеясь, что хотя бы молитва её будет услышана. Каждый слог у неё выходил с трудом и будто отзывался стоном, и вскоре Дарима почувствовала, что всё идёт совсем не так, как должно. На середине этой длинной тирады силы внезапно оставили девушку, и, оборвав себя на полуслове, она пошатнулась.

Тут с одной стороны к ней ринулся Текано, а с другой — бессменно дежуривший у двери М-387. Текано успел подхватить свою падающую учительницу и осторожно опустил её бесчувственное тело в кресло. Глаза девушки были закрыты, одна рука безвольно свесилась с подлокотника. Текано участливо смотрел в измождённое лицо своей наставницы и не решался тормошить её. Этим и воспользовался подъехавший робот, который тут же посчитал, что требуется его помощь и ловко прицелился «пружинкой» в руку пострадавшей.

Увидев это, Текано в отчаянии схватил подвернувшуюся под руку машину желаний и замахнулся ей на М-387.

— Ты что, железная башка, обезумел? — заорал юноша что было мочи. — Мы приехали сюда спасать всех, а ты её за больную принимаешь!

Робот тут же остановился и, вопросительно глядя на Текано, убрал шприц.

— Честное слово, если б ты не прекратил, — сказал юноша уже спокойнее, — я бы врезал вот этой «машинкой» по твоей железобетонной голове — глядишь, ты бы поумнел! Правда, одной «машинкой» или головой робота стало бы меньше.

М-387 пару секунд оценивал ситуацию, затем выдал уже знакомое:

— Голова у меня не железобетонная, она из карбида вольфрама и пластика. Моя обязанность — присматривать за больными, и я хотел как лучше. Инструкция №1Б предписывает мне в таких случаях…

После этой небольшой стычки, когда делегация «врачевателей ран душевных» уже покидала Механический Город по его искрящимся и переливающимся яркими цветами улочкам, Текано наконец почувствовал облегчение. И хотя юный ученик Даримы уже успел подзабыть эти мрачные застенки и вовсе не опасался попасть сюда снова, посещение Армадилла далось ему не так легко, как он это себе заранее представлял. Правда, понервничать ему пришлось в основном из-за обморока учительницы и нелепого поведения робота М-387, но сейчас-то всё это было уже позади! С каждым шагом юное сердце всё больше охватывали мысли о доме, а всплывшее в памяти милое и наивное личико Анталиши тут же вызвало сладостный зуд в грудной клетке. Текано крепко сжал руку учительницы.

— О, как мне захотелось домой, — тихо признался он вслух. — Туда, где мы плечом к плечу поём наши песни у костра, и где нет этих ужасных роботов и машин желаний. Туда, где Анталиша…

Дарима лишь вымученно улыбнулась. Она ещё чувствовала недомогание и тоже стремилась туда, где её всегда ждут и где не надо разыгрывать из себя героя-спасителя человечества. Необходимо было хоть немного отдохнуть.

Вскоре вимана с двумя усталыми добродеями опустилась недалеко от ИКИППСа.

— Мы будем ещё пробовать? — с надеждой спросил Текано.

— Мне надо к учителю, — ответила Дарима. — В этот раз всё решится окончательно.

Больше ничего сказано не было, и беззвёздная ночь поглотила следы разошедшихся в разные стороны людей. Но не прошло, казалось, и часу, как засеребрилось росой ясное утро, и лесная тропинка, встретив Дариму нападавшими за ночь шишками и немного попетляв между деревьев, привела её к старому учителю, сидящему на пороге своей хижины.

— Учитель! — с горечью начала Дарима. — Я не смогла спасти страждущего. Но я приехала к тебе сегодня за окончательным ответом — пытаться ли мне дальше или бросить всё и остаться тем, кто я есть. Прошу, помоги мне найти решение!

Дарима не знала, в каком виде придёт ответ: будет ли это краткое напутствие учителя, или же только туманный намёк на то, где следует искать. Она знала только, что на этот раз она не покинет это место в сомнениях. Принять нелёгкую судьбу подвижника или остаться советником по вопросам религии, не перекраивая более полотно мироустройства?

— Остаться тем, кто ты есть… — повторил старец и нахмурился. — Если ты знаешь, кто ты есть, то какие тогда у тебя могут возникать вопросы по выбору пути? Просто следуй уже выбранному. Если же твоё знание себя не истинно, и ты не знаешь, кто ты есть, то, может быть, ты — не советник по вопросам религии? И что же, в таком случае, ты советовала в институте все эти годы?

Видя, что расстроил ученицу своими словами, старик немного смягчился.

— Ну-ну, будет тебе… Ты думаешь, я знаю, кем являюсь? Хотя, есть у меня одно подозрение на этот счёт: я всего лишь бесполезный, заплесневелый склад дхармических знаний, — с этими словами учитель постучал ладошкой по своей лысой голове, и в глазах его мелькнул уголёк. — Хех! И ты приходишь ко мне за мудростью, которую собирал я по крупицам всю жизнь. Но какой прок от той мудрости, что ещё никому не принесла добра?

— Но я ведь столь многому у тебя научилась! — попыталась возразить Дарима.

Но старик, казалось, пропустил это мимо ушей.

— Вместо того чтобы сбросить облепившую нас шелуху иллюзорности и заняться подлинно важным, мы все ждём, что кто-то другой ответит на наши вопросы и укажет, как нам жить и во что верить. Но сказано же: не ждите Майтрейю, будьте сами себе путеводным светом!

— Пойдём, — поманил старец застывшую на месте Дариму, — ответ ты найдёшь сама.

Они вышли из домика и прошли тропинкой туда, где открывались взору дальняя дымка синих гор и неохватные лазурные просторы великого озера.

— Вглядись в эту немолчную стихию, Дарима, — сказал старец, показывая на пенные барашки, бьющиеся о каменистый берег. — Имя ей — Байкал! Стань отрешённой от мирского, и пусть твой незамутнённый ум будет так же чист и прозрачен, как эти воды. Тогда они укажут тебе путь к истинному состраданию, лежащему в каждом из нас так же глубоко, как дно этого священного моря у подножия суши.

И долго ещё после этого в молчании стояла Дарима у берега, сосредоточенно внимая шумящим потокам Байкала; и час за часом лицо её всё больше светлело, пока, наконец, не засияло осознаванием. Последний кусок мозаики встал на своё место.

Увидев эти перемены, наблюдавший за воспитанницей учитель подошёл и устало изрёк:

— Ты получила ответ, дитя моё, теперь иди, иди! И да пребудут с тобой будды и бодхисаттвы всех циклов. Пришло твоё время.

В этот момент Дарима впервые в жизни увидела, как учитель счастливо улыбается.

После краткого домашнего затвора, из которого Дарима вышла собранной и одухотворённой, началась их с Текано длительная одиссея по Механическим Городам. Юноша неотступно следовал за своей наставницей и был свидетелем многих её успехов. В первую очередь Дарима разрушила темницу духа Армадилла, за несколько приездов сумев открыть ему суть учения дхармы. Вскоре, узнав про невероятное исцеление своих бывших соседей, ещё несколько человек из Механического Города №227 прислали свои запросы о помощи. За следующие полгода Дариме и Текано удалось вызволить оттуда ещё 24 человека. При этом нескольких из обратившихся к ним спасти так и не удалось: эти горемыки не смогли вникнуть в суть Учения, упорно ожидая лишь проявления сверхъестественной силы зачитываемой им мантры.

А желающих излечиться меж тем становилось всё больше и больше, и слава об Исцеляющей Дариме вскоре просочилась далеко за пределы одного Механического Города №227. К лету 3121-го года призывов о помощи набралось уже около тысячи, и Дарима, спокойно до этого выполнявшая все взятые на себя обязательства, впервые в сильном волнении подумала, что одному человеку не под силу излечить миллионы. И тогда она, сложив ладони лодочкой, обратилась к изображению Цонгкапы[28] с вопросом:

— Не слишком ли это много для Дашинимаевой — отдалённого потомка пастухов и охотников Восточной Сибири? О, разве способен обычный человек на столь великие дела?

Текано, оказавшийся свидетелем этой сцены, поспешил поддержать наставницу.

— О, я знаю, ты и есть великая бодхисаттва Майтрейя! — воскликнул он, низко склонившись перед Даримой.

Побледневшие губы девушки тронула еле заметная улыбка. Обернувшись к Текано, стоявшему позади неё, она промолвила:

— В последнее время объявилось что-то слишком много кандидатов на роль спасителя человечества. И всё сплошь среди твоих хороших знакомых, не находишь?

Но Текано молча стоял согнувшись и не смел поднять взгляд на учительницу.

— Даже великие будды и бодхисаттвы никогда не говорят о своих заслугах, — с лёгкой укоризной заметила Дарима. — Так чего же нам, обычным людям, поступать так? Нам главное не забывать, что мы пришли на эту планету, чтобы сделать мир капельку лучше, и при этом совершенно неважно, кем мы являемся, и как нас называют. И довольно слов! Идём, — бодро позвала юношу Дарима, подавая ему руку, — нас ждёт следующий Механический Город.

Так ясноглазый юноша Текано, взгляд которого с некоторых пор стал огненным от движений его неукротимого духа, начал понемногу осознавать и свою роль в начатом Даримой деле. Он хотел помогать и в Городе Радости, и ездить по Механическим Городам, и вообще быть сразу во всех местах, где требуется деятельное участие человека. Так и они и ездили по миру — денно и нощно трудясь не покладая рук, и тяжким был труд тот, и далеко не всегда приносил он видимые результаты. Никто не знал, кто же пришёл на Землю в образе миловидной девушки с восточными корнями, но с каждой поездкой Текано всё яснее чувствовал, как поворачивается со скрипом некая громоздкая конструкция, как трещат и подаются сросшиеся без движения части блоков, и заводят нехотя свою заунывную песню связующие механизм лебёдки. То начало свой поворот великое колесо, и никому не под силу было сказать, обернётся ли оно вокруг оси раньше, чем закончится проект «Весы Лингамены», или ему нужно будет много больше времени…

Что ж, мне остаётся рассказать вам уже совсем немного, потому как после всех описанных здесь встрясок и перипетий, произошедших в мире за последний год, история, как это часто случается, вновь перешла на поступательный характер движения и перестала пестрить различными потрясениями. Читатель, знакомый с литературой древности, вправе ожидать тут от книги счастливого конца или особенной, запоминающейся развязки. «Ну а где же полёты к дальним туманностям и межгалактический контакт? — спросит он. — Где игрища с пространством и переход через Чёрные Дыры?» Ответим, что описания всех этих вещей можно без труда найти в любой базе данных или послать соответствующий запрос в Институт Земли; в этой же книге нам было куда важнее и интереснее показать, как человек четвёртого тысячелетия отвечает на извечные вопросы, которые на поверку оказались гораздо древнее самого человеческого рода. И вопросы эти, как, надеюсь, хорошо видно из наших записок, никуда не делись — напротив, несмотря на невероятную техническую мощь землян, они только поднялись во весь свой гигантский рост — и, кстати, не только у нас. Да, Пружинная Эпидемия — бич многих развитых цивилизаций, и если вас интересует эта тема, вы вполне можете обратиться к первоисточникам.

Добавлю ещё несколько слов о дальнейшей судьбе основных героев этого повествования.

Ящер, в отличие от прошлого своего воплощения, на этот раз никуда не исчез — напротив, он, к его чести, сдержал обещание, яро и истово продолжая начатое дело. Кхарну без устали оттачивает навыки своего строительного мастерства; в его планах — расширение границ поселения и создание деревянных сооружений необычной архитектуры. Текано сияет счастьем — он чувствует, что нужен сразу везде, и без устали мечется между своим новым домом и поездками с учительницей; кроме того, он снова начал рисовать и делает большие успехи. Криадат Фалесский, Анталиша, Амвротий и прочие менее известные жители Города Радости ощущают, что находятся на своих местах и с удовольствием трудятся на общее благо. Тоссирх и его коллеги из Института Богоявления приезжали в вотчину отшельников засвидетельствовать Ящеру-Спасителю своё почтение, но от переезда туда отказались, мотивируя тем, что ИБ должен существовать, и за ним нужно кому-то присматривать. В деятельности некоторых других упоминавшихся нами ранее организаций, таких как Институт Счастья и Совет Земли, никаких особых изменений не произошло: Карт сотоварищи всё так же выводят единую формулу счастья; в Совете Земли как обычно решаются общемировые вопросы. А мои коллеги по Институту Кармоведения продолжают свой нескончаемый научный труд — без перерыва наблюдают за Экспериментом Лингамена, Штольм и Гелугвий. При этом у последнего хватает сил уделять часть себя и дому, куда, кстати сказать, перебралась из внешнего мира и его мать Тринальдена, которая теперь с радостью делится со всеми селянами своими обширными познаниями в садоводстве. Наланда уверовала в рассказ о Сарнахе и Махагайе и шаг за шагом не торопясь изучает дхарму с нуля, и в этом ей с готовностью помогает Текано. Всё так же весело и непринуждённо продолжает жить удивительная семья Велисов. Как были они рождёнными в естестве, так и продолжают пребывать. Во всём они находят радость и желание жить дальше, и всё им одинаково хорошо: и ручной труд, и отсутствие машин желаний, и утренние пробежки. Что же до самого Города Радости, то хочется надеяться, он не превратится в чисто фольклорный элемент и не станет очередным развлекательным аттракционом вроде Карусели Времени.

Над нами пламенеет ясный рассвет четвёртого тысячелетия, и в этот полдень середины 3121-го года мы с Даримой в кои-то веки выбрались на свою прародину. И здесь, в сибирской степи, как и миллион лет назад, ветер носит терпкие запахи разных трав, а мы лежим под необъятным небом и внимаем голосам земли, шепчущим о бренности всего сущего. Дарима погружена в созерцание природы и размышления, глаза её плотно прикрыты. Я же думаю о том, что во всей этой истории, записанной мной для вас, мне, по большей части, выпала скромная роль летописца. Я не совершил никаких значимых научных открытий, и, несмотря на постоянное присутствие Даримы, так и не стал настоящим учеником Дхармы; я метался между наукой и учением, но, не обладая внутренней силой Ящера или верой Текано, так ни в чём и не добился заметных результатов. Но я уверен в одном: именно она привела меня к Дариме и бережно провела через гущу всех этих событий — моя путеводная нить. Иной раз она еле виднелась как леска в траве, и тогда я на ощупь полз вдоль неё, обдирая колени и руки; иногда она вдруг проступала толстым корабельным канатом, и тогда я браво маршировал рядом, обхватив её двумя руками. И пусть даже спустя лишь океаны жизней она выведет меня к следующей ступени в постижении самого главного — я уже не потеряю её. А значит — всё было не зря!

2016 — 2018, Москва

Приложения

Общеобразовательная лекция в Зале Совета Земли

Здравствуйте, представители внеземных цивилизаций, туманностей, галактик, республик, краёв, областей и уездов нашей необъятной вселенной! Шлём привет из начала 32-го века и нашим далёким потомкам, а может, и людям из прошлого, буде таковые появятся в будущем, когда технологии разовьются до возможности прыжков в это самое прошлое, в котором, как известно, земные космические корабли бороздят…

М-м-м… я, кажется, забыл представиться! Меня зовут Минжур, я сотрудник Института Кармоведения. Мои далёкие предки, вероятно, происходили из бурят, которые заселяли в то время территории Восточной Сибири. Имя моё означает в переводе с тибетского «неизменный». И хоть это всего лишь имя, данное мне при рождении, зачастую это его значение пугает меня как учёного: неужели само провидение говорит о том, что мне никогда не продвинуться вперёд в своих изысканиях, то есть, так и не найти ответа на главные вопросы нашего времени? С другой же стороны, и это несколько обнадёживает, «неизменность» может означать в прямом смысле «бесповоротное» следование выбранным путём, упорство в достижении цели. Но что такое провидение и есть ли оно вообще? Или, быть может, мир полон невидимыми для обычного глаза цепочками причин и следствий, ведущими к другим подобным цепочкам и их далёким производным, и все они суть плод исключительно человеческой деятельности, а не некой сакральной «воли свыше»? Вот это и есть, без долгих присказок, те самые «главные вопросы нашего времени».

В свете вышесказанного в этом драматическом, а в чём-то и весьма комическом повествовании я поведаю вам о современном мне мире как с позиции учёного-исследователя, так и с точки зрения большинства наших современников, не сильно углубляющихся в науки. Но позвольте предварительно сделать пару небольших оговорок. Во-первых, хоть наша земная цивилизация технически и ушла далеко вперед по сравнению с тем, что было тысячу лет назад, не стоит удивляться, что нас всё ещё интересуют такие «детские» вопросы. И второе, вытекающее из первого: техника — это производная человеческой мысли, но какая техника в состоянии измерить человеческую душу и сердечные порывы, самостоятельно ответить, например, на упомянутые вопросы? Некоторым слушателям даже может показаться, что человечество, совершив за тысячу лет гигантский технический прыжок, не слишком-то продвинулось вперёд в вопросах возникновения причинностной связи между отдалёнными во времени событиями, или, попросту говоря, так ничуть и не поумнело.

(Что, уже смешно? Так! Вот ты, очкарик с первой парты! Да, ты! Как это очки не носите с 23-го века? Что ты говоришь, это не очки, а «гаджет»? Так, мне без разницы, хватит ломать комедию из своего идиотизма, тут тебе не 20-й век! Ну-ка, быстро к доске и объясни-ка нам природу причинно-следственной связи, если думаешь, что ты умнее учителя!)

Прежде всего, дабы придерживаться хотя бы известной доли историзма, следует протянуть тысячелетнюю ниточку между двадцатым столетием, временем доселе небывалой научно-технической революции, и нынешним 32-м веком. Ниточку, я сказал, но не бикфордов шнур! О, да, люди прошлого на последнее были горазды — в течение всего двадцатого и первую половину двадцать первого века человечество всё ещё массово играло в войнушки, в ходу была борьба за территории, власть, деньги, ресурсы. Весь мир тогда делился на страны, возникшие в незапамятной древности преимущественно по расово-национальному и географическому признакам (тут свой, за речкой — не свой, с белым цветом кожи — свой, а с чёрным — не свой, ты в мой огород не ходи, и я в твой не ходок). После этого были тысячи лет завоеваний и набегов, великие империи рождались и умирали, и даже самые могущественные из них рано или поздно оказывались бесследно погребёнными под толстым слоем песка или вулканического пепла. К концу двадцатого века большинство территориальных войн закончилось, но в некоторых очагах тление и дымок продолжались ещё длительное время. Странами правили избираемые народом правители, причём, зачастую это была лишь внешняя видимость выбора, и к власти приходили либо тираны, либо одержимые фанатики, успевавшие затем уничтожить миллионы. В эпоху ядерного оружия достаточно было нажатия одной «красной кнопки», и никакого будущего бы уже не настало. Впрочем, тем, что там могло быть, а чего нет и в помине, теперь у нас занимается специальная наука — палепричинология.

Итак, в 20—21 веках человечество всё ещё продолжало пробавляться «игрой в солдатиков» и, надо сказать, чуть не погубило само себя в междоусобицах. И всё же, прошедшее тысячелетие доказало, что убивать себе подобных не является неотъемлемым свойством человеческой природы. Постепенно люди научились терпению, уважению и искреннему интересу ко всему чужеродному, непонятному, тому, что лежало за забором и пределами их понимания. К началу 23-го века неутихающие ранее конфликты — делёж сфер влияния, природных ресурсов, рынков сбыта — наконец подошли к своему логическому завершению. Сейчас, в 32-м веке, отрадно видеть, что люди той эпохи развивались не только технически, но и духовно.

(Так, эй, долговязый с последней парты, чего тебе смешно? Слово незнакомое услышал? Ду-хов-ность, повтори за мной по слогам. И перестань уже бесконечно заглядываться на ножки Галсан, постоянно подбирая с пола свою «случайно» рассыпающуюся причёску!)

Да, 23-й век оказался временем, когда человек сделал первый серьёзный шаг к долгожданной моральной зрелости. Тогда люди стали относиться более осмысленно к своему существованию, прекратили, наконец, умирать за цели, выгодные небольшой кучке нечистых на руку, дорвавшихся до власти. Войны прекратились! Нравственное взросление человечества привело к постепенному отмиранию и самих аппаратов власти (кое-где, правда, болезненному), а в период 25—27 веков страны медленно, но неумолимо прекращали своё раздельное существование и сливались в одно единое целое — дружную человеческую семью без условностей и деления по какому то ни было признаку. И вот уже более четырёх веков живём мы единым народом, большой мирной общиной, и «политическая» карта мира больше не состоит из различных цветных лоскутков, которые можно теперь наблюдать только в учебниках истории. Больше нет ни политиков, ни политических карт!

Но всё это общеизвестная история нашего мира, её можно прочитать в любой современной базе данных или учебнике. Я же хочу остановиться на некоторых других исторических аспектах, непосредственно затрагивающих тему нашего повествования.

Что же было основным движителем человечества на пути к зрелости?

Наверное, начиная с самого первого гомо сапиенс главным, путеводным маяком человека было естественное желание жить лучше — в тепле, безопасности, сытости, без болезней. Но никогда и нигде ещё в раскинувшихся по ленте времени человеческих цивилизациях — от пращуров до наших современников — не было мгновенного скачка от хаоса к совершенному порядку; от мрака средневекового феодализма и инквизиции к веку просвещения; наконец, от страшных войн 20—21 веков к обществу мира и любви нашего 32-го века. Исторический процесс характеризуется поступательным движением, сменяющимся время от времени на краткий скачкообразный ритм. Многое в древнем мире решалось сменой правителей, а зачастую вместе с этим — и государственного строя. Но, как было только что сказано, в третьем тысячелетии человечество избавилось от правителей и деления на страны. И в этом — заслуга уже не только отдельных, пусть и сильных личностей, а всего человечества. Заслуга каждого жителя Земли! Капля по капле культурный, нравственный уровень землян повышался, конфликты как на бытовом, так и мировом уровне стали забываться и уходить в прошлое. Происходило великое осознание того, что в исконном желании жить лучше начинать нужно не с переделывания нравов и порядков своих соседей, а с выметания мусора из своей собственной головы!

Сыграли свою немаловажную роль тут и древние религии. Как только люди перестали враждовать на религиозной основе, в полной мере проявилась объединяющая, нравственная и освобождающая сила этих учений, испокон веков исповедуемых человечеством. Последовала трансформация традиционных верований, и, так как это напрямую касается нашей основой темы, расскажем об этом немного подробнее.

Все религии, занимавшие доминирующее положение в мире, заметно изменились с течением времени. Это, конечно, произошло не за несколько лет — потребовались века. В наше время такие названия как «христианство», «буддизм» и «ислам» стали анахронизмами. Это, однако, вовсе не означает, что не осталось более этих религий и людей, их исповедующих. Все монотеистические религии, то есть основанные на вере в единого, изначального создателя всего, объединились в одну. Неофициально приверженцев такой религии называют «монархистами», в честь древних монархов прошлого, которые зачастую считались наместниками Бога[29] на земле и имели неограниченную власть и возможности. Другая группа религий (буддизм, джайнизм, индуизм) преобразовалась в почитающих закон кармы за основной закон мироздания. Эту новую формацию стали называть «кармиками». В полноводном течении третьего тысячелетия понятия «Бог» и «карма» смешали свои бурные струи, и стали восприниматься во многом тождественно, хотя, конечно, подобно древним «староверам», долгое время оставались верующие традиционно, истово и не принимавшие никаких перемен. Сейчас сложно сказать, какая из двух описанных групп имеет численный перевес «в общем зачёте», но известно, что упомянутых «староверов» совсем немного. Важнее отметить связующую мысль, протянувшуюся между, казалось бы, диаметрально противоположными учениями: если за тысячи лет столь неспокойной человеческой истории наша цивилизация умудрилась не погибнуть и продолжает развиваться, значит, есть какой-то определённый мировой порядок или воля свыше. Имеется в виду порядок, не создаваемый людьми, но ими же познаваемый, и существующий уже неисчислимое количество времени.

Приверженцы монотеистических религий, конечно, считали и посейчас считают, что это Всевышний не дал всем погибнуть. Последователи дхармических[30] учений, понятное дело, принимали и принимают любые события исключительно как следствия собственных, совершённых когда-то в прошлом деяний (да, и познаваемый миропорядок тоже). И вот тут-то и вступаем в игру мы, учёные современного мира. Наша цель — ответить на вопрос кто или что организует этот пресловутый порядок, по правилам которого существует наш мир, и каковы эти правила. За подобные вопросы в наш век уже никто не упрекнёт меня в ереси, как это было в тёмные века Земли. И, хотя большинством во всём мире негласно признаётся незыблемость причинно-следственной связи (или постоянного вмешательства провидения в дела людей), нам, ученым, нужны факты и доказательства, эксперименты, подтверждающие данную теорему. Но я немного забегаю вперёд, поэтому пока что вернёмся к текущей теме рассказа.

Итак, как я уже отметил, религии в том виде, в каком они существовали тысячи лет, остались лишь на страницах истории. Что же изменилось, как это произошло?

Вера в то или иное сейчас — это внутреннее состояние человека, почитающееся всеми за дело сугубо личное. Почти никто не посещает у нас специальные религиозные заведения прошлого — церкви, дацаны, скиты, монастыри. Хотя они, конечно, остались как памятники архитектуры и истории. Люди, верящие в единого Создателя, носят свои храмы в себе, в сердце, и им больше не нужны посредники для разговора с Богом. Также канула в лету различная религиозная атрибутика и одежда священнослужителей, ранее выделявшая их среди других людей. При этом надо сказать, что те, кого раньше называли священнослужителями, то есть отправителями религиозных обрядов, всё ещё в небольшом количестве существуют. Но ведут они уединённый образ жизни, проживая, в большинстве своём, вне крупных городов. Связаться с ними не так просто. Да и «простые верующие» не горят желанием бежать на исповедь к лесным отшельникам; большинство предпочитает сейчас «говорить с Богом» дома, «с глазу на глаз», нежели ходить куда-то. Люди нашего времени дружелюбны, открыты и очень миролюбивы, всегда рады оказать посильную помощь или хотя бы дать полезный совет. Однако в делах, касающихся пресловутых «главных вопросов», советчиков нынче найти крайне трудно. Все понимают, что тонкая материя, пока неподвластная даже людям нашего фантастически развитого века, она, извините за тавтологию, весьма тонкая, и с ломом на неё ходить бесполезно. Советы здесь неуместны, и в нашем обществе негласно считается, что к постижению вещей такого порядка можно прийти только самому. Кроме того, никто не хочет задеть или случайно обидеть другого. Так что посредников в религиозных вопросах сегодня уже не сыскать, исчезли и проповедники, в прошлые эпохи любившие провозглашать на каждом углу, что их бог — самый божественный и всем богам бог и т. д. Говорят, однако, что где-то в глуши и уединении живут ещё учителя, готовые принять к себе учеников. При этом последователи дхармических религий считают, что нет смысла усиленно искать учителя, нужно просто накопить достаточное количество заслуг, чтобы в твоей жизни появился тот, кто укажет дальнейший путь. Если время пришло, жизненная дорога сама выведет тебя куда нужно; если же ещё рано, то упорные поиски учителя всё одно ни к чему не приведут. А что касается меня лично, простите за отступление, то вот бы всю эту обширную теоретическую базу ещё под венец[31] научного доказательства подвести! Вот тогда бы и я…

А мы, тем временем, продолжим рассказ об общем устройстве мира и последних направлениях науки. Нынче мы живем в практически полностью автоматизированном мире, мире достатка, где у каждого есть всё, что нужно для жизни. Наши источники энергии — солнце, ветер, вода, безвредные химические реакции. Ручной труд полностью заменён машинным, а человек без остатка предоставлен самому себе, он обеспечен всем необходимым. Нет никаких должностей, работ и оплаты труда, деньги вообще перестали использоваться уже четыреста лет назад. У каждого человека есть всё что нужно для жизни, поэтому практически исчезла зависть — это огромный шаг для человечества. Теперь никому и в голову не придёт строить себе дворцы на гектарах земли и демонстрировать всем свои дорогие вещи или одежду — а меж тем в прошлые века желание обладать «лучшей долей» двигало целыми народами и странами. И вот, глядите, осуществилась светлая мечта всех идеалистов прошлого — человечество, наконец, выросло, возвысилось, сбросило бремя собственного невежества. Но при этом, словно при поднятии на вершину горы, открываются взору не только прекрасные дали будущего человеческой цивилизации, но также унылые, безжизненные пустоши настоящего, туманные, затемнённые ложбины человеческого сознания и непроходимые чащобы иррационального бытия.

Так как жизнь в её физической форме стала очень лёгкой, без надобности добывать себе кров, пищу и прочее необходимое, акценты постепенно начали смещаться от поиска доступных удовольствий к поиску максимально осмысленного существования. Но если в прошлом нашей планеты всегда можно было найти себе дело, сострадая и помогая тем, кто в этом нуждается, то нынче и сострадать стало почти некому. Ну вот если только мучающимся от безделья! А что, все болезни давно были побеждены, продолжительность жизни увеличилась вдвое. Остаётся, правда, ещё животный мир, в который мы тоже внесли некоторые изменения, попытавшись хотя бы уменьшить безудержное пожирание одних видов другими. В этом вопросе единого мнения всё ещё нет. Часть общества считает правильным, что некоторые пищевые цепочки в мире фауны прервались, и многие виды исчезли; люди нашего века не понимают прихотей людей прошлых эпох — сохранять популяции страшных лесных хищников, только потому что их малочисленные группы находятся на грани вымирания. Другое же, более традиционное мнение, заключается в том, что оградив одних животных от крепких клыков и когтей других, мы обрекаем вторых на голодание и неестественную синтезированную еду, подкладываемую людьми в специальные кормушки. Оставить ли всё как есть в дикой природе? Но человек сам является частью природы, и он уже изменил себя и мир вокруг, так и всё остальное так же не может оставаться вне поля его деятельности. Пусть вопрос с животным миром пока не решён до конца, но ясно, что люди будут искать ответ исходя из соображений высшей гуманности. В наше время процент осязающих единую, пронизывающую всё ткань мироздания заметно увеличился, а вот процент действительно счастливых…

Внимательный и вдумчивый слушатель в этом месте вполне может задать мне один справедливый вопрос: «Всё-то у тебя, дескать, описывается обтекаемыми словами вроде „постепенный“, „капля по капле“, „заслуга всего человечества“, „нравственный подъём“, „осязающие единую ткань“… А вот у нас в созвездии Гончих Псов тоже всё это было пару тысячелетий назад. Как выяснилось на практике, „постепенный“ переход от общества насилия к обществу процветания, мира и любви может длиться и миллион лет. Когда на планете слишком много разумных существ, очевидно, что умственный и культурный уровень их может сильно разниться. На сто или даже тысячу высоконравственных, культурных индивидуумов всегда находился один, который во имя своих мелких, корыстных целей мешал или вредил другим, и масштабы таких явлений зачастую были совсем не бытовыми. Неужели у вас на Земле всё действительно свершилось, как „заслуга всего человечества“, „нравственный подъём“ которого в едином порыве всего-то за четыреста-пятьсот лет неузнаваемо изменил мир, и вы не применяли никаких сдерживающих средств против отдельных варваров? Или они к тому времени, действительно, совсем исчезли с лица земли?»

Да, не стану излишне идеализировать прошлое: действительно, переход от старых формаций к современным произошёл не только потому что всё человечество разом повзрослело или осязало божественную выкройку на завязках своего детского слюнявчика. Монархисты, и отныне мы будем писать это слово без кавычек, по-прежнему, как и тысячи лет назад, веруют, что нужно спасать свою душу, прожить праведную жизнь, и, придя к Создателю, обрести вечную радость. Кармики же, — и от сего момента мы тоже будем упоминать эту группу без взятия в кавычки — как и во времена исторического Будды верят, что вершителями людских судеб являются сами люди, и нет никакой воли «свыше». Оставшаяся же, большая половина человечества пришла к новому миру «своими силами», живя, что называется, «по совести», опираясь лишь на собственные нравственные императивы (я вовсе не хочу этим сказать, что у монархистов и кармиков совести нет, ха-ха!) Картина выходит, конечно, складная, и мне хотелось бы думать, что так оно всё и было, но не хватает в этом эпическом полотне одного немаловажного штришка. Суть в том, что в ту эпоху появился гарант, некое чудодейственное средство, послужившее порукой тому, что установится такой новый мировой порядок, при котором поворот к старому, отчасти ещё варварскому мироустройству, будет абсолютно невозможен.

И сейчас я поведаю вам об этом удивительном открытии наших учёных. Началось это тогда, когда все страны слились в единое целое, ушли в прошлое губернаторы, министры, парламенты и президенты. При этом жители Земли понимали, что какое-то мировое руководство всё равно необходимо — кто-то ведь должен принимать решения, касающиеся сразу большого количества людей и территорий: озеленение, мелиорация, дренаж болот, строительство ГЭС, прокладка новых дорог, полёты в космос и многое другое. Ведь даже при высоком культурном уровне людей того века человек, разбирающийся, к примеру, в искусстве, но совершенно не знакомый со строительными нормативами, мог по не знанию выстроить себе дом где-нибудь в опасном месте или прямо на воздушных транспортных развязках, что было чревато уже не только для него одного. Итак, было ясно, что за столь разнящейся, многоликой человеческой семьёй пока ещё необходимо осуществлять хотя бы минимальное наблюдение, и кому-то нужно взять на себя общее руководство. Хм, тут у многих, наверное, сразу возникнет вопрос: опять за старое? Не это ли из огня да в полымя? Избавились от аппаратов управления, чтобы создать новые, по-иному только называющиеся, а на деле прямиком ведущие обратно к старой модели мира?

Нет! Был создан управляющий орган, который нарекли Советом Земли. Он собирается по мере надобности, и один раз в год — по установленному графику. В Совет может прийти любой человек, нет никакой выборной системы. Вот тут у тех, кто изучал историю молодых цивилизаций, сразу же возникнет главный вопрос — если так легко проникнуть в управляющий всей планетой орган, то большая вероятность, что туда может просочиться и человек с корыстными или недобросовестными намерениями? В старом, тысячелетней давности мире, зачастую так и случалось. Но, во-первых, место в Совете в наш век не даёт абсолютно никаких преимуществ; напротив, управлять миром — величайшая ответственность. Ну а второе, если слушатель ещё не забыл, появился тот самый «гарант» — изобретение, о котором наконец пришло время рассказать без обширных лирических отступлений.

Время создания Совета Земли совпало (или, скорее, пришло) с открытием учёными кристалловизоров — мониторов, показывающих настоящие мотивы, мысли и чувства человека, как бы он ни пытался скрыть их. Нет, этот прибор не читает мысли, как часто мечтали фантасты второго тысячелетия в своих книгах. Колонии кристаллов, как оказалось, являются живыми и мыслящими формами жизни. С помощью направленных излучений людям удалось выйти с ними на непрямой контакт. Было экспериментально установлено, что кристаллы считывают и записывают на себе информацию обо всём, происходящем в непосредственной близости от них. Их физическая природа такова, что окружающее колонию пространство в точности отпечатывается в ячейках памяти кристалла. Но самое удивительное, что они способны считывать информацию и с живых существ, находящихся рядом с ними. Наша наука пока не в силах объяснить механизм этого необычного явления, мы лишь научились получать и анализировать «кристаллическую» информацию. Итак, в колонии кристаллов содержится информация обо всём, происходящем вокруг. С помощью направленных излучений мы научились читать эту информацию. Она передаётся непосредственно в аналитический блок наших вычислительных машин, где происходит сортировка и анализ полученных данных. На выходе мы имеем не просто бессвязные картинки происходившего в мозгу человека, а стрелки и блок-схемы событий, целые поля причинно-следственных связей с подписями, прямо-таки кармоимитатор в миниатюре! Да, понимаю, для наших предков это звучало бы фантастично, никто бы не поверил, что такое возможно в принципе! Мы пока и сами не во всём разобрались. Направленное излучение было лишь опытом, который вдруг дал неожиданный результат. Мы не ведаем принципа записи информации на самих кристаллах; мы не вышли с ними на прямой двусторонний контакт; они лишь зеркально отображают нам то, что происходит вокруг и внутри нас, а мы с помощью вычислителей лишь приводим эту информацию к максимально удобоваримому для человека виду. Но при этом опытным путём был выявлен совершенно поразительный факт: если уничтожить колонию кристаллов, записавшую на себе информацию о происходившем вокруг, данные никуда не пропадают, и их запросто можно считать в любой другой кристаллической колонии, хоть на противоположном конце земного шара! Вот и думай после этого: неужели кристаллы — это не более чем природные образования, «случайно» умеющие проникать в человеческое нутро и писать данные в свои потаённые ячейки памяти? Ой ли?!

Вот таким образом и завершился финальный скачок человечества на новую ступень моральной зрелости. Ложь, обман, любые злонамеренные действия сразу стали бесполезными. Все залы важных учреждений оборудованы кристалловизорами, и, уж конечно, зал Совета Земли. Правда, нужно отметить, что за этими экранами, работающими в фоновом режиме и никому не мешающими, уже давно никто не следит. В современном мире сама возможность обмана отпала так давно, что о ней уж и позабыли (как древнее ядерное оружие, выступившее в своё время, как ни странно, гарантом мировой безопасности). Но как выяснится из нашей истории — позабыли преждевременно. К слову, мне, конечно, очень хотелось бы сказать нашим иноземным собратьям, что человечество пришло к нынешней степени моральной зрелости без всяческих рукотворных всевидящих приборов, но увы, история человечества — это совсем не земляничная поляна в пору спелости.

Несмотря на вышесказанное, я прошу всё же не считать, что именно кристалловизоры явились тем самым «движителем», о котором я говорил в начале лекции. Различные наказательно-исправительные меры применялись к людям во все века, но человека изменило совсем не это. В эпоху кристалловизоров поступки человека стали прозрачными, и совершение заведомо неблагих деяний потеряло всякий смысл. Но при этом кристалловизоры появились именно тогда, когда человечество было к ним готово.

С временем появления кристалловизоров связан, кстати говоря, последний известный на планете варвар, которого называли Сумеречным. Может быть, и не стоит называть его «варваром», он ведь, скорее, идейный экстремист; но только вот методы у него куда больше годятся для ещё варварского 21-го века, нежели переходного 27-го…

А вот как было дело. В 2692-м году, то есть уже более четырёхсот лет назад, когда были обнародованы планы по строительству заводов и началу массового производства кристалловизоров, наш мир познал последний в истории мощный всплеск осознанного сопротивления становлению современного общества мира и любви. В конце 27-го века, как я уже упоминал, государства прекращали своё раздельное существование, уходили в прошлое товарно-денежные отношения, упразднялись за ненадобностью любые оплачиваемые должности, покрывалось пылью последнее оставшееся на земле оружие, — словом, мир в тот момент подходил к той точке, где сложные процессы смены формаций заметно ускоряются. Посреди всей этой радости возник вдруг, словно чужеродный организм в замкнутой среде, один ярый противник перемен, которого не устраивало, как окончательно уходит в прошлое старый мир неравенства. Его основной целью было не допустить переход мира к новому, свободному существованию без границ и стран, запретов, законов и предписаний. Сумеречный хотел во что бы то ни стало не позволить землянам переступить порог нового, сияющего дня; он жаждал навсегда оставить человечество в вечной ночи, в которой оно и так прозябало многие тысячелетия. Вот, к слову, за желание оставить мир в первобытной тьме этого человека и прозвали Сумеречным Варваром.

Сумеречный, однако, вовсе не был каким-то тёмным фанатиком-сектантом. Напротив, он был детищем своего века, вот только мыслил он диаметрально противоположно всем остальным. Он не оставил после себя обширных трудов или собраний сочинений. Деятельность его была совсем недолгой; она оказалась подобна вспышке сверхновой, а может, камню, брошенному в стоячий пруд — камень давно утонул, а вот концентрические круги всё ещё продолжают расходиться по поверхности, беспокоят берега и тихие заводи. Сумеречный вполне осознанно бунтовал против установления совершенно нового мирового порядка. Он появился в только на тот момент образованном Совете Земли, где предупреждал о том, что «появление кристалловизоров — опаснейший шаг человечества на пути к тотальному коллапсу», предрекал обществу «погибель от совершенства», страстно провозглашал, что «человек — это не робот», призывал не забывать, что «познание умножает скорбь»[32]. В залах Совета уже стояли экспериментальные модели кристалловизоров, и все присутствующие могли видеть, что Сумеречный выражает свои искренние чувства и не преследует никаких своекорыстных целей. При этом всерьёз его речи не воспринимали. Всем тогда было очевидно, что это момент, когда человечеством совершается шаг в Золотую Эру Земли, где гарантированно (благодаря кристалловизорам) не будет войн, насилия, обмана.

Сумеречный, поняв, что словами делу не поможешь, и что его голос — «глас вопиющего в пустыне»[33], на некоторое время ушёл в тень, перестав появляться в Зале Совета. Его убеждения, а может, уже и паранойя, были столь неистовы, что их носитель решился на последний отчаянный шаг. По древним книгам он из хозяйственных удобрений собрал мощное взрывное устройство и подорвал им накануне начавший работу завод кристалловизоров. Завод был полностью разрушен, с ним погибли и несколько колоний кристаллов. Оправившись от шока (такого не случалось на Земле уже несколько столетий), люди с изумлением заметили, что информация о произошедшем никуда не пропала, её смогли считать в найденной на дне Мирового океана неизвестной до этого семье кристаллов.

А Сумеречный пропал из виду, затаился. Но очень скоро пришла печальная весть: он погиб от попавшей в него молнии, когда скрывался от всех в джунглях Амазонки. Весть эта была печальной, потому что в нашем мире давным-давно никто не желает никому смерти, мы просто забыли что это такое. Да и останься Варвар жив, никакому преследованию он бы не подвергся: уже несколько веков, как никто на Земле не совершал серьёзных преступлений, и не было больше ни судов, ни исправительных учреждений.

Спустя некоторое время после смерти Сумеречного, когда завод восстановили и началось долгожданное производство новой панацеи от старого мира, обнаружилась записка, которую Варвар сознательно оставил. Она предназначалась всем. Часть её, введение или вступление, гласила: «О, люди, не понимаете вы, что делаете. Сеете вы весну, а пожнёте в итоге вечный ноябрь». Туманное предостережение можно было истолковывать слишком многими способами, хотя намёк на «не очень светлое будущее» был очевиден. Гадать, впрочем, не пришлось. Вскоре обнаружили и оставленное Сумеречным зашифрованное послание, к которому даже прилагалось указание, что это за шифр и каким методом его раскрывать: «Вашим мозгам и обожаемым машинам всё равно нужно занятие, так что, думаю, многим будет интересно, что я хочу всем сказать. На расшифровку методов прямого перебора вам понадобится около 450 лет (как я рассчитал, достаточное время для современных вычислителей, учитывая также их развитие). Быть может, даже через это не столь продолжительное время вы уже сможете удостовериться в моей правоте».

Вскоре после ухода Сумеречного из мира единодушное шествие к новым горизонтам продолжилось, и таких всплесков впредь более не наблюдалось. Но случившийся парадокс до сих пор будоражит умы учёных. Кто это был? Как, откуда, почему? На конец 27-го века минуло уже несколько столетий с последних таких случаев. Монархисты, конечно, заявили, что оказавшаяся смертельной для Сумеречного молния — ни что иное, как карающая божественная десница, моментально наказавшая того, кто взбунтовался против порядков Создателя. И что вот вам, неверующим, прямое доказательство существования Бога! А вот в мире кармиков произошёл настоящий переполох! Покопались в сутрах, обратились к специалистам и простым верующим, почесали в затылках. Но как? Такие разрушительные действия не могли родиться на пустом месте, должна была быть веская причина не только для них, но и для появления самого Сумеречного Варвара в этом мире. При этом многие справедливо полагали, что подобная карма уже давно должна была быть отработана; то есть проявилась бы гораздо ранее, в прошлые века. Но раз она обозначилась именно в конце 27-го века, значит на то были веские причины. В среде кармиков никто бы и не помыслил как-то иначе. Однако, цивилизация развивалась, шли годы, а ответ всё не находился. Тогда в первой половине 31-го столетия Советом Земли было принято решение по созданию специального Института, занимающегося проблематикой причинно-следственной связи.

С того времени все мельчайшие события записывались и вносились в базы данных наших вычислителей. В Институте развернули небывалый по размаху проект, с помощью которого планировалось доказать существование кармы на примере нескольких поколений (об этом в следующие наши встречи и пойдёт речь)! Монархисты, глядя на нас, тоже создали свой институт, где решили, ни много, ни мало, доказать существование создателя вселенной, или по старинке, Бога! Не найдётся такой вычислительной машины или человека, которые с точностью определят, у какой стороны тут больше шансов. Периодически сотрудники Институтов встречаются, обсуждают дела, обмениваются опытом.

Нужно заметить, что все люди посещают эти заведения абсолютно добровольно, как я уже упоминал, в нашем мире больше нет понятия «должности», «работы» и тем более «зарплаты». Найти себе интересное дело по душе — это большая удача. Частично это зависит и от образования, которое в наше время стало принципиально иным по сравнению с прошлыми веками. Больше никто не учится, чтобы «хорошо устроиться в жизни»[34], подобно людям древности. Чтобы жить в достатке, достаточно просто родиться в наше время, а образованием нынче занимаются лишь те, кто имеет к этому призвание. Учатся те, кто хочет быть полезным, кто жаждет внести свою скромную лепту в дело улучшения нашего прекрасного мира любви и процветания. При этом серьёзно изучают лишь ту дисциплину, с которой далее собираются иметь дело; никто не учит кучу бесполезных предметов в придачу, и никто не сдаёт никому никаких экзаменов. Наш век — это век интеллекта и совести. Человек принимается за работу лишь тогда, когда понимает, что действительно является специалистом в своей области и своим трудом и знаниями может приносить реальную пользу обществу.

Да, понимаю, для жителей, к примеру, начала третьего тысячелетия это звучало бы слишком неправдоподобно. Но чтобы разобраться в мотивации людей 32-го века, необходимо понять, что за прошедшие с указанной эпохи 11 веков развивалась не только техника. От поколения к поколению, от отцов к сыновьям, интеллектуальные способности среднего индивидуума неуклонно повышались. Появлялось всё больше людей, обладающих, как раньше бы выразились, «многогранными талантами». Значительный процент землян занимается сейчас различными науками, принося этим пользу обществу и находя в этом большое удовлетворение для себя. Другие находят себя в музыке, литературе, поэзии, художественном искусстве. Ведь мы живем в мире, где можно заниматься лишь искусствами, вообще не заботясь о жилище и о «хлебе насущном»! Мечта всех свободомыслящих людей прошлых эпох!

При этом спешу, очень спешу разрушить возможно создающуюся у слушателя чрезмерно идиллическую картину нашего мира. Столь привлекательно описанный «золотой век искусства» есть лишь надводная часть айсберга, весьма небольшая. Нижние же, подводные, невидимые глазу ледяные слои говорят нам о том, что в век благоденствия и умственного развития на первый план выходит непонятный для стороннего наблюдателя вопрос вопросов: зачем? Что ж, ответ содержали в себе ещё древние религии; не исчез он, разумеется, и из современных учений (иначе какой вообще от них толк?) Но даже если предположить, что ответы эти являются истиной в известном смысле слова, всегда есть непостижимая умом разница между тем, чтобы просто прочитать эти истины в «священных книгах» и тем, чтобы самостоятельно прийти к ним эмпирическим путём. Кармики, как и тысячи лет назад, надеются избавиться от последующих перерождений. Монархисты веруют, что нужно спасти свою душу и надеются на райские кущи. Но вот больше половины человечества пытается найти себя исходя из возможностей современной жизни, мечтая заниматься любимым делом и быть полезными. А удаётся это далеко не всем — но совсем не в силу низких умственных способностей. Вопросы… Те самые вопросы, о которых я говорил в начале лекции, и которые я только что упоминал. Очень хочется надеяться, что мы, учёные, посвящаем свои жизни вовсе не такой уж бессмысленной задаче. Ведь если нам удастся доказать существование незыблемой причинно-следственной связи, работающей на протяжении хотя бы одной человеческой жизни, то мы сможем помочь всем (и себе в том числе) обрести понимание истинной сути вещей — и тогда, когда всё в нашем сознании уляжется на свои законные полочки, мы будем твёрдо знать куда двигаться и зачем. Я сейчас говорю не только о нашем Институте, но и о коллегах из лагеря монархистов. Эх, нам бы только суметь доказать, уж мы поделимся с ними нашими наработанными методами, авось, и они там Бога своего исчислят, заловят в какой-нибудь самомодифицирующийся алгоритмический мешок о семи берестовых тесьмах… Ну а если выйдет так, что первыми изловят истину наши коллеги, то и с нами, наверное, уж поделятся тем, как силки ставить и на крупную дичь ходить, а мы-то уж у себя в Институте разберёмся, где Бог, а где карма, затем мы и…

Кгхм, н-да… Но что-то я размечтался, а вопросов у нас пока много больше, чем ответов. Вот как может сделать кого-то счастливым человек, который сам не понимает даже природу истинного счастья? А стало быть, который и сам несчастлив? А если и счастлив, то не истинно, а иллюзорно, преходяще?

Но я не теряю надежду. Вот моя подруга Дарима, к моей вящей радости — одна из немногих, кто умеет быть по-настоящему счастливым. Она выполняет древние дхармические практики и упорно двигается к освобождению сознания. Дарима происходит из бурят, живших в Восточной Сибири и, в отличие от меня, сохранила родовую фамилию — Дашинимаева (как и её племянница Галсан, присутствующая в Зале). И к слову, вот ещё немного об устройстве нашего общества.

Формальные отношения давно ушли в прошлое — семьи, браки и сложная иерархия соответствовавших всему этому обязанностей. Всё это было нужно, чтобы составлять всяческие документы, регулирующие права имущественного наследования, имевшие большое значение для людей прошлых эпох. А показатели родственной близости, вероятно, не давали человеку спутать, кого из родственников полагается любить чуть сильнее как более близкого по крови. Люди нашего века любят любого другого человека Земли так же, как и своих собственных сыновей и матерей, отцов и бабушек, братьев, сестёр и любых прочих родственников — как дальних, так и близких. Степени родства ныне вообще утратили свой многотысячелетний смысл. Сейчас воспитывать чужого ребёнка может любой человек, как, например, и ухаживать за пожилыми людьми, приглашать жить их в свой дом или проживать у них. Для этого больше не требуется никаких официальных документов. В нашем мире их просто нет! А собственнические чувства тоже остались далеко в минувшем. Так трансформировалась и сердечная привязанность между мужчинами и женщинами: никто больше не считает другого своей собственностью и предоставляет партнёру полную свободу; никто более не расписывает на бумаге с печатями «права и обязанности сторон»; всё происходит исключительно по велению сердец, и никакие «документы» не принуждают более выполнять неведомый современному человеку «супружеский долг».

(Смейтесь, смейтесь! Можно подумать, у вас в Змееносце его не было!)

В эпоху кристалловизоров люди вообще перестали использовать какие-либо документы, в частности, исчезли т.н. «паспорта», бывшие когда-то главными удостоверениями личности. Человек более не привязан не только к популярным в древности личным номерам — медицинским, пенсионным, налоговым, военным. Люди больше не связывают себя и с постоянным местом жительства. В любой момент можно уехать хоть на другой край земли и создать себе дом или занять свободный — места хватает на всех. Селиться можно практически везде кроме специальных заповедных зон — царств флоры и фауны, ныне заботливо опекаемых человеком. Города — большие и малые — всё ещё существуют, но не играют той роли, что тысячи лет назад. Просто кто-то любит быть в гуще событий, среди многочисленных собратьев, а кто-то желает уединиться и строит дом в отдалении, например, близ Пояса Лесов. При этом за тысячу лет так и не изменилась тяга людей общаться с себе подобными — обмениваться мыслями, делиться радостью, а зачастую и печалью, ведь, как уже упоминалось, далеко не все в нашем мире смогли обрести счастье, многих беспокоит пустотность сытого существования, отсутствие наполненности и осмысленности бытия.

Что ж, для первого раза я достаточно рассказал вам об устройстве нашего мира, научных достижениях и дальнейших путях развития человеческой цивилизации, не забыв описать и наиболее значимые проблемы.

Сообщаю вам всё это в надежде, что в случае попадания материала этой лекции к молодой цивилизации, не достигшей ещё уровня развития земной, полученные отсюда знания не принесут ей преждевременного разочарования. Вы совсем не обязательно пойдёте по земному пути развития. Быть может, подобно пятой части землян, вы будете испытывать полное удовлетворение при достижении нашего уровня, и ваш сытый век не станет земным веком пресыщения…

Произношу это, но в голове, будто мощной поступью по полированной брусчатке современности неистовым набатом громыхают смятенные сапоги обречённости, увесисто чеканящие, выбивающие из-под железных подошв строки, которые часто повторял Сумеречный Варвар: «познание умножает скорбь».

Всё, собратья-гуманоиды, на этом скучная теоретическая часть нашего повествования и заканчивается, все на перемену!

Список имён и ударений

Адиль Мет

Амвротий

Ангарис

Анталиша

Аргоний Легес

Армадилл

Бессаланх Дионисийский

Вербис Тацито

Витольд Неймар

Галсан Дашинимаева

Гараклий Домоон

Гелугвий Буро

Геменея Велис

Дарима Дишинимаева

Джотрог Велис

Друалан Велис

Крей Зоннер

Криадат Фалесский

Кхарну

Ласло Толнар

Лингамена Эклектида

Махагайя

Мезозойский Ящер

Минжур

Миранишик

Наланда

Персефея

Петроний Галашет

Проскурион

Ритуб Карт

Ромагор

Руди Пейзор

Сарнах

Сумеречный Варвар

Текано

Торон Гарденик

Тоссирх

Тринальдена

Учитель Даримы

Фриазон Гумм

Штольм Штольц

Юлонна Велис

Яридомон

Автор ищет издателя для этой книги. По всем вопросам обращаться по почте:

avtonomer.net@gmail.com

Вступайте в литературную группу писателя Романа Орлова:

https://vk.com/romanorlovwriter

Личный сайт Романа Орлова:

http://www.roman-orlov.ru/

Примечания

1

Легендарный основатель буддизма.

2

Отец исторического Будды (Шакьямуни), раджа одного из северо-индийских княжеств.

3

Здесь и далее: лекция, прочитанная автором этих записок в Зале Совета Земли. Содержит общие сведения о современном мире и рекомендуется к прочтению перед знакомством со всем остальным материалом книги. В виду, однако, некоторой своей книжно-червивой занудности, а также учитывая желание молодого поколения читателей как можно быстрее проскочить «скучную» теорию, ничтоже сумняшеся, вынесена автором в конец этой книги, в раздел Приложений.

4

Имеется в виду т.н. красный ветер кармы.

5

В палепричинологии — вычислители событийной вероятности с внешней индикацией.

6

И теперь не верьте всему, что я сказал, потому что я Будда, но проверяйте всё на собственном опыте. Будьте сами себе путеводным светом (Будда Шакьямуни).

7

«Мерцающий Рыцарь» Р. Унгтона — роман, страстный призыв к объединению человечества, 23 в.

8

Большой временной интервал, в индуизме измеряется как 4,32 млрд. лет.

9

Древний ближневосточный город. История происхождения этой фразы ныне утеряна.

10

Имеется в виду «Золотой Храм», роман Ю. Мисимы.

11

Мужик — просторечное слово, которым зачастую называли друг друга мужчины вплоть до середины 25 в.

12

детсад — в далёком прошлом детосодержательная мозговправительная очковтирательная организация для социализации детей. Детсады признаны зловредными в 2724 г., упразднены.

13

см. Брахмаджала сутра, Палийский канон.

14

Оружие, пришедшее из созвездия Волосы Вероники. Смешит противника до такой степени, что он становится совершенно недееспособным.

15

Гуру Ринпоче — знаменитый индийский учитель VIII века. В некоторых традициях — второй Будда.

16

Робот не может причинить вред человеку (по произведениям А. Азимова).

17

Дари — на санскрите «освободительница». Имя Белой Тары, великой буддийской бодхисаттвы.

18

Начало мантры Авалокитешвары, являющегося воплощением сострадания всех будд.

19

Минжур, разумеется, подшутил над роботом, т.к. последнего никак нельзя отнести к «существам».

20

Дарима тонко намекает, что у каждого оратора нынче — новый цветущий мир, как на лекции у Минжура.

21

Для лучшего восприятия текста далее мы упоминаем «моеверцев» без кавычек.

22

Вполне возможно, что в оригинале это была песня про земляничные поля, теперь уж это не установить.

23

Единица измерения времени в восточных религиях, равная 4,3 млрд. лет.

24

Будда будущего, который, согласно буддийским представлениям, появится в конце текущей кальпы.

25

Для лучшего восприятия текста далее мы упоминаем «мечтателей» без кавычек.

26

В древности — вид общественного транспорта

27

Вилы и лопаты сегодня трогать, ибо Спаситель так сказал.

28

Средневековый реформатор дхармического учения.

29

В древности — название гипотетического создателя Вселенной.

30

Дхарма — учение Будды.

31

В древнем мире выражение «идти под венец» означало сочетаться браком.

32

«Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» — книга Экклезиаста, часть священной для христианских религий древности ветхозаветной Библии.

33

Снова ветхозаветное выражение.

34

Главный принцип существования у конформистской, подавляющей части населения древнего мира, прибл. до 23—24 вв.

Content

Весы Лингамены
Роман Александрович Орлов

Институт кармоведения и исследования проблем причинно-следственной связи

Теория кармоскачка

Возвращение мезозойского ящера

Карусель времени

Механический город №227

Мезозойский Ящер расправляет перепонки

Институт Богоявления и истерия Второго Пришествия

Пять минут мира

Совет Века

За миллион лет до Майтрейи

Город Радости

Весы Лингамены

Приложения

Общеобразовательная лекция в Зале Совета Земли

Список имён и ударений

Примечания